Лада Лузина

Я — ведьма!

Маша и Море

Я сидела на крышке унитаза и, с мученическим выражением лица, выдергивала пинцетом для бровей волосы на ногах. Зла была, словно сто чертей, впрочем, как и любая другая женщина, занимайся она столь идиотским делом.

— Маша, ну скоро ты?! — поторопил нетерпеливый мужчина за дверью.

От неожиданности моя рука дрогнула и пребольно ущипнула ногу.

— Да пошли вы!.. — рассерженно огрызнулась я, но тут же опомнилась. — …шли бы вы на пляж без меня. Я догоню.

Так всегда — собираясь в отпуск, я вечно что-нибудь забываю. То расческу, то зубную пасту, то крем. Но такой жизненно важной штуки, как станок для бритья, не упускала из виду еще никогда. И главное — одолжить не у кого. Линда у нас леди, загодя сделала себе эпиляцию во всех местах. И не преминула заявить мне, что бритье для женщины — это вульгарно.

— Мы без тебя никуда не пойдем, — просюсюкал парень. — Ты сама с горы не спустишься. Или тебя, такую красивенькую, по дороге украдут.

Вот привязался. Ему-то какое дело, он вообще жених Линды!

— Маша, — прервал его рассудительный голос невесты, — не торопись. Догонишь нас с Шуриком по дороге. Мы пойдем на наше обычное место…

Нет, дурное дело отдыхать втроем с подругой и ее женихом. Отдых без мужчин имеет свой кайф — можно ходить зачуханной, облезлой, обросшей и вполне счастливой. Ехать на курорт со своим персональным воздыхателем — тоже занятие увлекательное. Роман — это постоянная интрига, смена образов, нарядов, развлечений и настроений. А тут: ни то ни се. И мужика у тебя нет, и все равно в руках себя держать надо. Соответствовать. Первый день я кое-как с обрастающими ногами проходила (если не гладить, а гладить мои ноги было совершенно некому, то ничего, незаметно). А сегодня конечности ощетинились неопрятными черными волосками. И я бы сдохла от комплекса неполноценности, если бы пошла такими ногами на пляж. Тем паче, Линдин Шурик что-то уж слишком тщательно их разглядывает…

— Э-у-а!!! — помахала я им рукой с горы.

Хотя, если честно, этот крик восторга адресовался вовсе не моим дачным сожителям, а Морю. Искристо-синему, огромному, сразу же нахлынувшему на меня сияющим золотым счастьем, Море, любовь моя! Ни горы, ни лес, ни какое иное явление природы никогда не вызывали у меня столь мгновенного бравурного восторга. Такого нестерпимого желания кинуться в объятия. Такого адреналина в крови.

Говорят, раньше церковнослужители строили храмы, а правители возводили дворцы, чтобы человек чувствовал себя в сравнении с ними маленьким и убогим. Я никогда не понимала этой теории. Именно три вещи в мире — храмы, дворцы и море — порождали во мне ощущение своей огромности и бесконечности. Заходя в них, я чувствовала себя храмом, дворцом… Морем.

— Э-э-э-эй! — закричала я снова, приветствуя его, свое второе «Я», уже будучи им, волной, водой, стихией, готовой кинуться кубарем с горы — домой, в нестерпимо яркую, теплую синьку.

Неожиданно, оставив Линду посреди горы, Шурик ринулся мне навстречу. Я оторопело смотрела на него, приближающегося. Линда спокойно глядела ему вслед, опираясь на ручку большого синего зонтика, без которого она никогда не ходила на пляж. Белоснежка — она сгорала от первого луча солнца.

Даже не запыхавшись, Шурик подбежал ко мне и протянул руку:

— Давай помогу, а то упадешь…

Я неуверенно отдала ему свою ладонь. Конечно, бежать со всех ног к барышне, чтобы помочь ей спуститься с горки, — поступок джентльменский. Но вот по-джентльменски ли бросать ради этого святого дела свою невесту?

В подобных тонкостях я не разбиралась и оттого нахмурилась и скисла. Может, Линда сама послала его, она-то у нас кисейная барышня, свято блюдущая все тонкости этикета. В день нашего приезда, когда ее жених не удосужился подать мне руку, чтобы помочь спрыгнуть со ступенек поезда, она отчихвостила его по полной программе. Хотя, как по мне, совсем не стоило делать этого в моем присутствии.

— Осторожнее, осторожнее, ставь сюда лапку… — ласково приговаривал Шурик, — а то еще ножку сломаешь. Жалко, такие ножки…

Вместо того чтобы смотреть под ноги, я постоянно косилась на Линду и спотыкалась. Она была воплощенное спокойствие. Спокойные, почти равнодушные глаза. Спокойные, гладко зачесанные волосы. Статуя. Лишь светлое платье развевается на ветру. Но мне казалось, даже он, хулиганистый ветер с моря, делает это осторожно и вежливо, зная, что имеет дело с настоящей дамой, не допускающей моветона.

— Ай! — оступилась я.

— Ну что ж ты такая неосторожная, — пропел Шурик и, легко подхватив меня на руки, донес до места.

— Вот и мы, — кивнул он невесте, сгружая меня к ее ногам, словно чемодан.

— Хорошо, — произнесла она без улыбки. — Пошли.

— Машенька, давай ручку, — засуетился Шурик. — И ты, Линда, тоже…

Ох, не нравится мне все это!

* * *

Линда позвонила неожиданно. Я как раз благополучно похоронила свой последний роман, в компании которого намеревалась нежиться на морском побережье. И уже успела смириться с мыслью, что ни любовь, ни отдых, ни море нынешним летом мне не светят. Вместе с любимым испарилось и финансовое благополучие. Сама я Золотой берег, увы, не тянула. И изнывала в киевской квартире злая, несчастная, отравленная городской жарой, а на зубах моих скрипела пыль и разбитые вдребезги надежды.

— Какие проблемы? — с несвойственным ей азартом откликнулась Линда. — Через три дня мы с женихом едем отдыхать под Севастополь. У его дяди дача на Феоленте. Давай с нами. Там всем места хватит…

— Как-то неудобно, — искренне заколебалась я. — Жених, море… Я же буду вам мешать.

— Даже в голову не бери, — отрезала она. — Втроем веселее. Я все равно собиралась ехать с Таней. Но она не смогла. Так что у нас уже и билет на третьего человека куплен.

— Ну, если так…

В моей душе грянуло победное «УРА!!!!!!!». Зазвучали все марши сразу. Радость прорвала коросту будничной городской безнадежности, и море, еще далекое, но уже близкое, хлынуло в мои объятия освежающим душем. И я затянула разговор до неприличия, выспрашивая, что и как, сбивчиво благодаря и пичкая Линду комплиментами, ибо в ее голосе для меня уже слышался шум волн, и я счастливо вжимала ухо в трубку, как ребенок в заветную раковину, в глубине которой звучит вечный прибой.

С избранником Линды я познакомилась лишь на вокзале. Он поразил меня сразу, причем по трем пунктам. Прежде всего своим размером. Столь массивных мужчин я не видела еще никогда. Именно таких, как он, хилые герои комедий бьют в потасовке бутылкой по голове пять раз подряд, а те знай себе флегматично ковыряются зубочисткой в челюстях да почесывают в затылке. Небрежно собрав в пригоршню ручки наших раскормленных нарядами чемоданов, он расфасовал их по полкам с такой удивительной легкостью, с какой я могла бы перемещать только воздушные шары.

Когда же, тронувшись с места, поезд тихо пополз на юг и мы начали обуючивать оккупированное купе, парень убил меня наповал второй раз — своей нескрываемой влюбленностью в Линду. Впервые в жизни я поняла: сдувать пылинки — не фигура речи. Он носился с ней как дурень с писаной торбой. Подсаживая на вторую полку, умудрялся походя поцеловать ее то в коленку, то в локоток. Заботливо поправлял ей подушки и простынки. Непрерывно бегал исполнять ее поручения: за чаем, за водой, за едой в вагон-ресторан. И кажется, попроси ненаглядная персик или мандаринку, понесся бы за ними пешком в Крым, обгоняя паровоз.

Но прибегать к столь крайним доказательствам любви нужды не возникало, фрукты кучковались по купе в неприличном изобилии — Шурик закупал их на остановках ведрами. И, от нечего делать, я обжиралась витаминами, вяло наблюдая чужое сладкое счастье. Романтично вздыхая про себя, я нисколько им не завидовала. Не потому, что я святая, — нет. Из-за отсутствия искушения.

Странная закономерность: все мои подруги, выбирая себе мужей, умудрялись находить типажи, не вызывающие у меня ничего, кроме физического неприятия. И Шурик имел все основания оказаться во главе этого черного списка. Будь он не Линдиным, а моим кавалером, высек бы из меня лишь одно желание — бежать от него со всех ног. Его крепкая шея, мускулистые руки, дебелые плечи, массивные крепкие ноги в обтягивающих джинсовых шортах казались мне откровенно страшными. Он не был толстым — просто ужасающе большим и сильным. И даже я, девушка далеко не мелких размеров, понимала: роман с таким Геркулесом изначально не предполагает равноправия. Слишком уж не равны силы. Приятно, конечно, когда жених носит тебя на руках, словно пушинку… Но ведь так же легко он может сломать тебе шею, не так ли? И рано или поздно, когда коса найдет на камень, вечный инстинкт мужчины побеждать вырвется из него и он просто стукнет кулаком по столу, а ты автоматически примешь свою вторую роль.

Но сейчас Шура до смешного напоминал укрощенного, прирученного мамонта, радостно внимающего приказаниям своей маленькой победительницы. Чем больше третировала его Линда, тем с большим восторгом он на нее взирал. И на ее невозмутимом лице было написано чувство глубокого удовлетворения. Это, собственно, и стало моим удивлением номер три.

Зная Линду пять лет, я бы ни в жизнь не предсказала, что она выберет себе в женихи подобного Илью Муромца.

Линда вообще была чуднОй. Дочь вышедшей на пенсию балерины и богатенького папочки, заработавшего денежки еще при советской власти и исхитрившегося не только сохранить капиталы на сломе эпох, но и приумножить их за десять лет существования «самостiйної» Украины. Единственное дите, вскормленное с детства с серебряной ложки, которое невесть почему наотрез отказалось идти по стопам своей мамы, занимающейся нынче исключительно растратой мужниных средств. И, вместо того чтобы шляться в свое удовольствие по магазинам и ночным клубам, делало все возможное, чтобы стать старой девой.

Она была ужасающе правильной! Правильно питалась, правильно пережевывала пищу, правильно себя вела и вела правильный образ жизни. Выучилась на историка, писала какую-то жутко заумную диссертацию, носила юбки до пят и рассуждала про идеальную любовь. Точнее, Линда называла ее «абсолютной». Имелась в виду любовь без всяких «но» — измен, обид, недопонимания и так далее. «Нельзя прощать, — говорила она мне. — Ты простишь его раз, потом еще десять раз — и чего добьешься в результате? Прирастешь кожей к человеку, тебе не подходящему, регулярно совершающему поступки, тобой не уважаемые. Нет, мой избранник должен подходить мне, как ключ к замку».

И кто бы мог подумать, что она отыщет себе столь громоздкий ключик! Да обойди я весь белый свет, не нашла бы человека более не подходящего ей, чем этот мамонт. В ее женихе бушевали бури, Линда же, сколько я ее помню, пыталась вычертить свое счастье с помощью линейки и карандаша. Она напоминала тонкостенный антикварный бокал, он — танк последней модели.

И самый отчаянный фантазер в мире не смог бы измыслить ситуации, при которой два эти предмета были бы уместны рядом.

— А как вы познакомились? — поинтересовалась я, раздираемая любопытством.

— Он отбил меня у хулиганов, — горделиво просветила меня Линда.

Бедные хулиганы, от них, видимо, мокрого места не осталось!

— Он настоящий герой, победитель — Александр Македонский.

— Шурик Македонский, — хихикнул «герой».

— А Маша работает на телевидении, — вежливо презентовала меня Линда.

Информация не вызвала у жениха ни малейшего интереса.

— Интересно, наверное, — с сомнением произнес парень. — Хотя я вообще-то телевизор не смотрю. Только кино по видику. Телевизор — для пенсионеров. В жизни столько всего классного. Глупо глядеть, как кто-то другой делает это на экране, если можно все попробовать самому!

— А где ты работаешь, Шурик?

— В спецподразделении «Альфа».

— И много вас там таких?

— Там все такие.

Даже отвечая на мои вопросы, парень не удосужился повернуться ко мне лицом, продолжая раздевать взглядом свою драгоценную невесту.

— Нет, — возразила Линда тоном директора школы. — Ты — единственный.

— Это ты у меня единственная, самая-самая, красивая, умная, необыкновенная… Дай поцелую.

Линда небрежно оттолкнула ладонью его любвеобильные губы. Уж кто-кто, а она умела держать себя Снежной Королевой. То ли дело я, стоит влюбиться — сразу теку, расплескиваюсь, штормлю. А мужчинам нравится недоступность. Вот и Шурик поплыл, словно тонна растаявшего мороженого. Еще бы, Линда такая правильная! Такая правильная, что в ее правильности уже есть какая-то патология.

* * *

— Как ты мог не подать руку Маше?! Это хамство!

— Я же подал тебе…

— Настоящий джентльмен — это тот, кто даже с кухаркой ведет себя как джентльмен. — Линда очередной раз блеснула эрудицией, перефразировав Бернарда Шоу.

— Послушай, Линдочкин…

— И слушать ничего не хочу!

— Но…

— Никаких «но»!

В результате на дачу мы все ехали насупленные. Линда дулась для профилактики. Шурик обдумывал ее суровое назидание. Я — ассоциацию с кухаркой. Случайно она прошмыгнула или Линда действительно считает меня лишь удочеренной плебейкой?

— Ну вот и прикатили, — робко улыбнулся Шурик.

— Приехали, — поправила Линда.

Дядина дача оказалась воплощенной мечтой всей моей неудавшейся жизни. Двухэтажный каменный домик, спальни с развевающимися белыми занавесками, ванна с новеньким кафелем и огромная терраса с видом на море.

Впрочем, террасу я разглядела уже потом. Мы зашли через вход с улицы, и Линдин Ромео, демонстративно замаливая грехи, задал дурацкий вопрос:

— Маша, ты любишь море?

Люблю ли я море? Он бы еще спросил, люблю ли я любовь! Если существует хоть одна метафора, способная всеобъемлюще передать слово «любовь», то это оно — Море, — ласковое, уютное, бушующее, равнодушное, страстное, убивающее. Так же как и в любви, у него есть тысячи тысяч прямо противоположных качеств, объединенных одним понятием — МОРЕ. Оно может кормить тебя и изнурять жаждой, разбить твое тело о камни и нежно покачивать его на волнах. С ним сражаются, его воспевают, в нем тонут. Сколько человеческих тайн, трагедий, смертей таится на его дне, а его все равно обожают, боготворят, рвутся к нему всеми фибрами души — хоть увидеть, хоть окунуться, хоть омочить ноги! — словно бы любовь к морю заложена в нас, человеках, как один из непреодолимых инстинктов. И купание в нем — секс с ним, мирное плавание или борьба стихий, но так или иначе вхождение одного тела в другое, поглощение одного другим — единение!

— Да, люблю, — сдержанно кивнула я.

— Тогда берем купальники и сразу на пляж. Линда, ты как, за?

Линда почему-то серьезно изучила циферблат своих часов (неужто ей придет в голову устанавливать распорядок дня? — испугалась я), смерила оценивающим взглядом нас обоих и произнесла загадочно:

— Идем. Сейчас самое время.

— Только уговор, — оживился Шурик. — Закрываете глаза и открываете их только тогда, когда я дам команду.

— Саша, ты же знаешь: я не люблю такие игры…

— А ты, Маша?

Я покорно согласилась, боясь показаться невежливой.

Мы переоделись по-солдатски быстро. Я нетерпеливо вытряхнула на кровать содержимое чемодана, скинула с себя надоевшую городскую шкурку и втиснулась в шорты и футболку. Линда вышла из спальни в простеньком белом платье стоимостью баксов в пятьсот. На Шурике не было ничего, кроме разноцветных хлопчатобумажных трусов и разношенных сандалий.

— Ты должна зажмуриться, — приказал он.

И я отдалась в полное его распоряжение.

— Шаг, еще шаг… Ступенька, — начал осуществлять руководство «Македонский».

Слепая, я спустилась по невидимой лестнице. Сухая колючая травинка больно хлестнула меня по ноге. Что ж, первая царапина обеспечена…

— Еще два шага.

В огромных тисках его ладоней, плавно подталкивающих мое тело вперед, я чувствовала себя странно скованной. Они раздражали меня, лишали собственной воли. Чего он, собственно, добивается?

— Аккуратно. Еще полшажка…

В лицо ударил резкий порыв ветра.

— Еще четверть. Открывай!

Вот это да!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Я стояла на самом краю обрыва, нависшего над ослепительно бирюзовой водой и каменистым берегом, в изумрудно-желтой оправе скал. И сразу же, в один острый пронзительный миг, почувствовала себя парящей между землей и небом. Не было страха — был восторг. В такие яркие минуты человек способен поверить, что умеет летать, и, кинувшись с кручи, радостно расставив руки, умереть счастливым.

— Смотри, это Феолент, — любовно представил Шурик. — Видишь, скала уходит в море? Ее называют Скала-кольцо. В ней — огромная арка, сквозь которую можно проплыть. А на ее вершине, по легенде, стояло когда-то каменное изваяние богини любви.

— Венера? Афродита? — насмешливо уточнила Линда.

— Нет, старше… Огромная каменная баба… Не знаю, правда ли это…

— Неправда, — опустила его на землю невеста. — Говорю вам как историк, ничего подобного здесь быть не могло.

Но веселый золотой бриз уже ударил мне в голову. Мертвое цивилизованное тело ожило, я почувствовала свою грудь, ноги, плечи, живот, проснувшуюся в них жадную энергию жизни. И мне казалось, я почти вижу ее, фигуру женщины, так же, как и я, стоящую над обрывом, на самой вершине счастья. Богиню любви, рожденную морем и пеной. Похожую на крылатую летящую Нику Самофракийскую, только с головой и руками, разведенными в полете. Ее длинные волосы и складки каменного платья бились на ветру…

— Хочешь сказать, нам нужно спускаться на пляж с этой скалы? — раздался неодобрительный голос Линды.

— Это только в первый раз трудно, — начал оправдываться Шурик. — Нужно держаться за веревку. Я вам помогу.

— Ребята, вы спускайтесь, а я туда… — обалдело отмахнулась я от них.

— Куда? — не поняла Линда.

— Туда, — ткнула я пальцем в пик скалы с моей незримой, сверкающей богиней и завороженно двинулась вслед за своим пальцем.

— Вот шебутная у тебя подружка… — послышался за спиной удивленный бас Шурика. Линда не сказала ничего.

Я лезла с горы, потом опять на гору, цепляясь за острые выступы камней, передвигаясь большей частью на четвереньках, ведомая, влекомая, счастливая, совершенно сумасшедшая. А добравшись до вожделенного пьедестала богини, выскочила из шортов, тапочек, майки и, не задумываясь, кинулась вниз, расставив руки. Пробивая воздух, словно пуля, я летела в бездну. Безумный коктейль ужаса и восторга рвал грудь. Вода больно ударила ступни, и море потянуло меня вглубь, в черноту. В никуда.

А-х-х…

Колеся ногами, отбиваясь руками от ледяной темноты, я поплавком всплыла на поверхность — новая, отрезанная своим невероятным рывком от прошлой жизни, как Иванушка, искупавшийся в трех котлах Конька-Горбунка. На миг показалось: сил больше нет, тело парализовал запоздалый, настигнувший меня страх. И тут я увидела, как великолепным кролем ко мне несется Шурик.

— Цепляйся за мою шею… — решительно крикнул он.

В ответ я лишь злобно стиснула зубы и попыталась молча обогнуть его своим лягушачьим брассом. До чего лишним, до чего некстати он был! Видим, то же самое испытывают собаки, когда хозяин, отпустивший их побегать, подходит к ним с поводком…

— Ты че, не тонешь? — удивился спасатель.

Я упрямо двигала конечностями, стараясь не торопиться, не убегать, а наслаждаться плаванием. Получалось плохо. Я ощущала себя под конвоем. Боясь оставить меня, Шурик описывал круги вокруг, безуспешно пытаясь приноровить свой темп первоклассной моторной лодки к моему неспешному ходу.

Мы подплыли к берегу. Линда сидела под зонтиком на плоском камне. Она казалась нонсенсом на этом диком пляже — белая леди с выпрямленной спиной, в белом купальнике, обтягивающем ее стройную фигурку «без миллиграмма лишних калорий». И я вдруг застеснялась своих слишком крепко сбитых телес, своего глупого поступка, самой себя. Косолапо передвигаясь по острым камням, я двигалась к ней. Подоспевший Шурик быстро протянул мне руку. Я по-детски спрятала ладони за спиной. Обидно, черт возьми, когда парень ведет себя с тобой вежливо лишь для того, чтобы заслужить одобрение своей невесты!

— Зачем ты это сделала? — сурово спросила Линда.

Я не знала, что ответить. Знала лишь одно: если бы я хоть на минуту задумалась, стоит ли это делать, — не сделала бы никогда.

Приняв полотенце из ее рук, я опустила голову и начала с преувеличенным энтузиазмом просушивать волосы. Из-за вопроса Линды мир снова стал убийственно реальным. Я больше не чувствовала радости.

— Ну ты безбашенная, подруга!

Сквозь мокрую чадру слипшихся черных прядей я увидела опешившее лицо Шурика с восторженными фонарями глаз.

— Не каждый мужчина рискнул бы сигануть оттуда. Там же скалы подводные, ты чудом не разбилась. Ну ты герой!

— Не герой, а глупая импульсивная девчонка, — раздраженно срезала его Линда. — Ты не представляешь, как мы испугались! Что бы мы делали, если бы ты не выплыла? Что бы я сказала твоей маме? Ты о ней подумала?

— Дай посмотрю, не поцарапалась ли где?.. — гнул свое Шурик.

Диссонанс между ними, ее неодобрение и его признание, был столь очевиден, что теперь я уже боялась стать невольной причиной их ссоры. Отобрав полотенце, Шурик начал облапывать меня со всех сторон в поисках предполагаемых ран. И в свои далеко не шестнадцать лет я вдруг с удивлением поняла: царапины — только повод пощупать…

«Вот подлое мужицкое создание — на фиг тебе барышня не нужна, а все равно не упустит случай за сиську подержаться!» — разозлилась я. Хотелось закричать, послать его, надавать оплеух. Но я лишь изо всех сил делала вид, что ничего непристойного не происходит.

Линда наблюдала за нами со свойственным ей пытливым выражением лица. Никогда я не видела на нем никаких ярких чувств — ни возмущения, ни восторга, ни любопытства — только этот бесстрастный интерес историка, препарирующего людские нравы.

Она снова взглянула на часы, элегантно пожала плечами и произнесла все ту же, неясную мне фразу:

— Да, уже пора.

* * *

На следующее утро мы пили кофе на террасе. Я сидела на ступеньках, разомлевшая, уже одетая в купальник, любуясь самым синим в мире Черным морем. Обросшие ноги я стыдливо прикрыла полотенцем и на время безмятежно забыла о них. Горько-сладкая влага нежила нёбо. После городского смога я чувствовала себя отравленной пьянящим кислородом, после схематично-легитимного существования — обезумевшей от необузданности природы. Море, небо, скалы — какая банальность и какая красота! Я зажмуривалась, а затем, резко открывая веки, — открывала для себя вновь и вновь этот великолепный «блистающий мир». За сутки я научилась отстраняться от Линды, Шурика, их любви, целиком сосредоточиваясь на своей — Море. Находиться tête-a-tête только с ним. И снова ощущала себя бездумно счастливой…

Скрупулезная Линда готовила на кухне завтрак из трех блюд. (Еще бы, ведь Шурик ест не хуже, чем Робин-Бобин Барабек!) Ее притихший жених сидел в плетеном кресле за моей спиной, пытаясь настроить растрескавшуюся дядину гитару.

Надоело говорить и спорить,

И любить усталые глаза…

В флибустьерском синем-синем море

Бригантина подымает паруса…[1]—

запел он вдруг.

Я замерла. И в ту же минуту простила его «шаловливые ручки». (Надо признать, моя грудь третьего размера всегда вызывала у мужчин самую неадекватную, точнее, самую что ни на есть природную реакцию.)

Я могла простить ему все на свете за то, что он знает слова моей любимой «Бригантины»!

Капитан, обветренный, как скалы,

Вышел в море, не дождавшись нас…

На прощанье подымай бокалы

Золотого терпкого вина.

Капитан…

Да, прав был Грин, который жил и умер тут, в Крыму. Глядя на море, невозможно не выдумать Ассоль и «Бегущую по волнам». Живя у моря, невозможно не ждать алые паруса. И лишь тот, кто посвятил свою жизнь морю, мог, не задумываясь, подарить их своей любимой. Ибо море, мгновенно смывая с нас ложь цивилизации, делает всех беззаветными романтиками!

Только вот где он? Мой личный капитан Грэй…

Пьем за яростных, за непохожих,

За презревших Грошевой уют.

Вьется по ветру Веселый Роджер,

Люди Флинта песенку поют.

Впрочем, я была бы согласна и на пирата…

Так прощаемся мы с серебристою,

Самою заветною мечтой,

Флибустьеры и авантюристы

По крови, упругой и густой!

Песня оборвалась.

— Слушай, Маша, а чего ты решила вчера прыгнуть со скалы? — неожиданно пробасил Шурик.

— Я не решала. Мне просто вдруг страшно захотелось сделать это, — объяснила я машинально, продолжая купаться в своих голубых фантазиях.

— Знаешь, я тебя понимаю, — задумчиво протянул он. — Я сам прыгал с нее не раз. Знал, что нельзя, опасно, и прыгал все равно. Феолент — такое удивительное языческое место. Тут все «нельзя», «не стоит», «неправильно», «неудобно» становятся хлипкими и глупыми. А правила приличия вообще кажутся абсурдом.

— Правила приличия, — усмехнулась я, — это наука о том, как максимально облегчить жизнь окружающим, тем самым испоганив ее себе. А главное, они находятся в коренном противоречии со всеми природными инстинктами. Правила приличия отличают нас от животных, но еще никем не доказано, что это отличие в лучшую сторону.

— Вот это да! — обрадовался Шурик. — Классно сказала. А ты любишь море?

Неизвестно отчего, но сегодня этот вопрос совсем не показался мне дурацким.

— Когда я смотрю на него, — искренне призналась я, — то постоянно вспоминаю, что когда-то вода покрывала весь земной шар и наши далекие прапрапредки вышли на землю из моря. А как иначе объяснить, что все мы влюблены в него генетически, априори, без всяких оснований? Ведь не море кормит нас, его водой нельзя даже напиться, а мы все равно рвемся к нему и в него. А потом, это же известный факт: новорожденные младенцы, которые ни сидеть, ни ходить не умеют, уже умеют плавать. Вот доказательство — тысячу веков назад мы все рождались в воде!

— А я и сейчас родился в воде.

— Да ну! — Я впервые обернулась, чтобы посмотреть на новоявленного дельфина. И незамедлительно пожалела об этом. Беседа, складывающаяся столь уютно и интересно, тут же показалась мне неуместной. Вид противоестественной человеческой махины сразу вызвал отторжение, тревогу, желание ретироваться и заткнуться. Я поспешно отвернулась. Лучше уж, как в «Аленьком цветочке», разговаривать с голосом невидимого чудовища.

— Я ведь родился в Севастополе, — продолжал Шурик. — И моя мама была страшной авангардисткой, ходила в специальный кружок беременных дамочек, которые рожали не в больнице, а в море.

При мысли, сколь болезненно должно быть производить на свет такую махину, я невольно содрогнулась и поморщилась. Нет, Шурик, в общем, неплохой парень, но ничего не могу с собой поделать — он вызывает физическое отвращение, как любое отклонение от нормы. И как только бедная Линда с ее узкими бедрами намеревается рожать ребенка от такого титана…

— И кстати, — окончил он, — родила меня без проблем. Я выскочил, словно пробка из бутылки шампанского. И сразу же поплыл!

— Я бы тоже хотела рожать в море… — мечтательно произнесла я, вглядываясь в горизонт и пытаясь представить себе того единственного в мире человека, который когда-нибудь станет отцом моего ребенка. Но образ упрямо отказывался материализоваться.

— Молодец!

Здоровенная грабля панибратски похлопала меня по плечу. Показалось мне или нет — его пальцы задержались на полмгновения и погладили мою кожу. Я сжалась и напряглась.

— Родишь такого же богатыря, как я!

Только этого мне не хватало!

— Жаль, Линда не хочет детей, — пожаловался Шурик, и, судя по интонациям, данный пассаж сильно его озадачивал.

— Почему?

— Говорит, при абсолютной любви дети лишние. Они нужны лишь как затычка, если корабль дает течь.

Я пожала плечами. Что ж, заявление вполне в Линдином духе.

— Слушай, ты прости меня за вчерашнее… ну, за то, что я не подал тебе руку на вокзале.

— Проехали, — поспешно отмахнулась я. — Мы ведь договорились: правила приличия на Феоленте…

— Да какие, к черту, правила! — почти рассерженно прервал он меня. И от удивления я снова обернулась. — Без всяких правил, обе мои руки в твоем распоряжении. Просто потому, что ты мне нравишься.

Пораженная, я смотрела на него. Мы были в двух шагах друг от друга. Его скривленное резкой гримасой лицо выражало что угодно, но только не дружеские чувства. И это было неприятно. Он сверлил меня глазами, как изголодавшийся — бутерброд.

— А вот и оладушки…

Линда вплыла на террасу с подносом в руках. Я сразу почувствовала облегчение.

— Саша, ты верно сильно проголодался?

— Да, по-моему, он очень голодный, — виновато согласилась я, будто задержавшийся завтрак и впрямь мог объяснить его всплеск эмоций в мой адрес.

Шурик уселся к столу с видом пай-мальчика. Я смотрела, как невеста, грациозно держа в руках прозрачный кувшин, наливает жениху ярко-желтый апельсиновый сок из свежевыжатых фруктов. До чего же она хороша! Тонкая, словно соломинка в коктейле, с хрупкими запястьями, льняными волосами и лицом суровой готической мадонны. Сегодня на Линде был новый купальник: бирюзовый в нежных цветах, подвязанный легкой шифоновой юбкой той же расцветки (я видела их в Киеве в витрине магазина). И я с радостью заметила, что при одном взгляде на нее, наставницу, идеал, принцессу крови, взгляд жениха вновь обрел рабскую покорность.

Линда взыскательно поглядела на меня.

— Маша, ты совершенно безалаберно питаешься.

Я извинительно улыбнулась — слава богу, они снова заняты друг другом! — и, привычно застеснявшись сравнения с Леди Совершенство, пошла ощипывать свои несовершенные ноги.

* * *

— Машенька, давай ручку, — засуетился Шурик. — И ты, Линда, тоже…

Нет, не нравится мне все это!

В тот день мы провалялись на пляже до обеда. Хотя, пожалуй, определение «валяться» не подходило ни к кому из нас. Я мгновенно нырнула в море и понеслась к горизонту. Ноги, искусанные щипками пинцета, сразу стали легкими, гибкими, невесомыми. Проплыв сквозь Скалу-кольцо, я видела перед собой только безмерное синее пространство и ощущала себя им — сильной, независимой, свободной. А развернувшись к берегу — обреченной. Меня всегда поражало: почему плыть туда так легко, а обратно — трудно? И это совершенно не зависит от расстояния, на которое ты заплываешь.

К тому же, дав обратный ход, я заметила, что мне навстречу опять гребет неугомонный Шурик.

— Ты точно не тонешь? — задал он свой любимый вопрос.

У него просто какой-то комплекс спасателя, как у собаки-водолаза!

К Линде слово «валяться» и подавно не подходило. Аккуратно подкрашенная, чистая, строгая, она сидела под зонтом в белой широкополой шляпе. Не девушка — обложка журнала, рекламирующего модели летнего сезона. Только там манекенщицы никогда не забывают втягивать живот, безупречно держат спину и так изысканно расставляют ноги. Их прически не съезжают набок, а грим не плывет от жары. Понятно — на то они и картинки! Но Линда была такой на самом деле…

Сегодня она захватила с собой маленький золотистый фотоаппарат и непрерывно отщелкивала нас с Шуриком. И это смущало меня. Она фотографировала нас совсем не так, как обычно снимают веселые компании на пляже — со смехом, улюлюканьем, требованием принять потешные позы, забраться друг другу на плечи… Так сосредоточенно и неумолимо можно было запечатлевать разве что казнь, с намерением сохранить для потомков свидетельство этого страшного преступления. И я чувствовала себя преступницей без всяких на то оснований.

— Маша, хочешь, половим крабов?

— Да.

Щелчок фотоаппарата.

Мы выискивали бассейны между камней и караулили крохотных морских монстриков, ловя и тут же отпуская их на волю за полной ненадобностью.

— Маша, а хочешь, поплывем к скале, насобираем мидий к обеду? Я быстро смотаюсь за маской…

— Хочу…

Еще щелчок.

Нет, пожалуй, основания были.

Я говорила «хочу», потому что мне было неудобно отказывать Шурику, подпрыгивающему от нетерпения в преддверии всех этих нехитрых мальчишеских развлечений. Но, главное — я говорила «хочу», потому что хотела ловить крабов, хотела мидий, хотела беспроблемно развлекаться, радуясь приморской жизни, чувствуя себя веселым беззаботным животным, отбросившим хвост цивилизации и выслеживающим свой подножный корм.

Щелчок, щелчок, щелчок!

Но я видела и другое — ситуация изменилась. И Линда сидела на своем камне, как идол, которому оказывают обязательный ритуал почтения, тут же забывая о нем. Шурик апеллировал лишь ко мне. Я старалась успокоить свою совесть: он просто знает, что его невеста не станет скакать по камням и нырять под скалы, вот и зовет меня в компанию. Но знала: вру.

Я помнила, как он глядел сквозь меня еще вчера утром — мне было с чем сравнивать. И достаточно хорошо знала мужчин, чтобы понять: Шурик исполняет передо мной вечный брачный танец самца, демонстрирующего самке, какой он классный и распрекрасный. И его поведение, еще не выходившее за рамки приличия, было уже неприличным по отношению к Линде. Мое, поскольку я не пресекала его, — ничуть не лучше. И волшебное действие Феолента вряд ли может служить нам оправданием.

Но пресечь — означало признать, что он ведет себя недопустимо. Кольнуть подруге глаза: «Твой жених — ловелас, держи его в узде!» А она держала себя столь отрешенно, спокойно, так ровно улыбалась нам своими идеальными зубами…

Щелчок.

Почему она ни разу не попросила нас сфотографировать ее?

— Линда, давай я тебя щелкну!

Она согласилась без всякого энтузиазма.

— А теперь вас вместе с Шуриком.

Массивный жених обнял свою тонкокостную невесту — так собаки исполняют приказание «к ноге!» — и улыбнулся мне во весь рот.

— Смотри в кадр! — обозлилась я.

Щелк.

— Линда, я не поплыву за мидиями, лучше посижу с тобой. Хорошо?

— Зачем? Вдвоем вы больше наловите. Давай… Мне тоже хочется мидий.

Но в то же время меня не покидало странное ощущение, что Линда наблюдает за нами, провоцирует нас своим бездействием, толкая друг к другу…

И это тревожное подозрение усилилось еще больше, когда после обеда из мидий подруга внезапно заявила, что собирается поехать в Севастополь проявить и напечатать пленку, и наотрез отказалась брать нас с собой.

* * *

Идти на пляж вдвоем с Шуриком я целомудренно отказалась. Он совращал меня как мог, сотрясая морским ружьем, обещая научить нырять «по-настоящему» и подначивая:

— Уверен, из тебя получится классный морской волк!

Сделав каменное выражение лица, я заявила: «У меня ужасно болит голова», — и ушла в спальню, громко клацнув замком изнутри. Открыв окно с видом на улицу (окна спальни Шурика и Линды выходили на море), я вылезла во двор, обошла дом и затаилась в кустах. Вскоре незадачливый жених продефилировал мимо, понурый и заметно сдувшийся. Дождавшись, пока он отойдет на безопасное расстояние, я умостилась на террасе, где без помех предалась угрызениям совести.

Зачем Линда уехала в город? Может, в глубине души снежная леди такая же нормальная, ранимая барышня, как я? Это же классический женский ход — уйти, чтобы любимый бросился тебя догонять. Трогательный и наивный. А мужлан Шурик не понял, отпустил ее и бескомплексно завеялся к морю.

И что прикажете делать мне?

Безусловно, самое разумное решение — собрать чемодан и убраться восвояси, оставив их вдвоем. Третий, известно, лишний. Вместе с ним сразу исчезнут все проблемы. И Линда с Шуриком снова начнут мурлыкать, ласкаться, лизаться… Но, отправившись к морю на две недели, бросить его через два дня! О, это выше моих человеческих сил.

Дурацкая ситуация! Словно стакан, заполненный выше краев, когда вода не ровная, а выпуклая и нависает над сосудом полусферой. И вроде бы еще не проливается, но донести до рта, не расплескав, уже невозможно… Нет ничего более отвратительного, чем подобный любовный треугольник — парень твоей подруги начинает заигрывать с тобой прямо у нее под носом. Я всегда непримиримо осуждала барышень, уводивших мужчин у своих приятельниц. Чужой мужик — табу. Угонщицы — бессовестные воровки, которые не моргнув глазом предают многолетнюю дружбу. И, кстати, ничего хорошего из таких романов не получается. Если жених готов изменить невесте с первой затрепетавшей рядом юбкой, это отнюдь не означает, что ты лучше ее, просто он — ловелас неисправимый. С таким счастья не сваришь. И боюсь я, Шурик из их числа. Только вчера нос от меня воротил, а сегодня уже охмуряет. Сработал тупой собственнический инстинкт — появилась новая баба, значит, должна быть моей.

Вот тебе и абсолютная любовь. Бедная Линда. Бедная я. (Ведь, какой бы невинной ты ни была, ухаживания за тобой парня подруги именно тебе и не прощают.) Подлый Шурик! Так сразу испортить мне отпуск своим дурацким донжуанством. Тем паче он мне совсем не нравится.

Да, там, на диком морском берегу, его сильная громоздкая туша становилась на удивление гармоничной, естественной, почти совершенной. Таким и должен быть первобытный человек. Шурик рожден для природной жизни Маугли и подводной Ихтиандра. И мог бы стать мне прекрасным другом. Мне было весело нырять с ним и наверняка понравилось бы заниматься с ним на пару подводной охотой, играть в теннис и баскетбол. Он мог бы научить меня плавать кролем и стрелять из ружья… Но не более! Стоило мне представить его на каком-нибудь ином фоне, например в спальне… Бр-р!

«Но нет ничего непоправимого», — утешила себя я, поудобнее устраивая свою задницу в плетеном кресле.

Ряд нехитрых действий расставит все по своим местам. Прежде всего нужно наотрез отказываться от всех соблазнительных предложений подлого соблазнителя. В конце концов, отправься я в отпуск вдвоем с Линдой, сидела бы паинькой с ней на камушке и не страдала бы от отсутствия крабов, мидий и морской охоты. Во-вторых, следует как можно чаще оставлять их вдвоем. Лучше всего отыскать себе какую-нибудь временную партию. Пляж, куда ходили мы, был безлюден. Но по левую сторону Скалы-кольца собиралось достаточно много народа. Решено! Завтра же отправлюсь туда и постараюсь подцепить ухажера. Со временными мужчинами у меня никогда не возникало проблем, сложность была лишь в том, как удержать их надолго. Но в данный момент она не актуальна.

Составив план защиты Линдиного счастья, я снова преисполнилась радостным южным настроением и утонула в море, небе и собственной лени.

Шурик вернулся часа три спустя со связкой рыбы в руках и тут же гордо сунул ее мне под нос.

— Во, смотри!

— Молодец, — сдержанно похвалила я его. — Настоящий добытчик. Вот Линда обрадуется. Зажарим рыбку на ужин… Кстати, что-то твоя невеста задерживается, я бы на твоем месте уже начала ревновать.

Круглая физиономия Шурика горестно скривилась, пухлая нижняя губа поползла вперед, словно у обиженного маленького мальчика, которого послали делать уроки.

— Машка, — проканючил он, — я что, тебе совсем не нравлюсь?

Окончательно охамел! Я разозлилась и выпалила, даже не пытаясь казаться искренней:

— Очень нравишься. Я ОЧЕНЬ рада за Линду. Думаю, вы будете замечательной парой.

Подтекст был ясен и козе: «Отвали!»

Шурик повесил дары моря на перила террасы и уселся на пол у моих ног.

— Значит, ты из-за Линды, да? Боишься подругу обидеть. Молодец, Маша, ты честная, я тебя уважаю. Сам не знаю, что со мной происходит. Меня так и тянет к тебе…

Я даже обрадовалась такому повороту: прямая речь хороша уже тем, что можно без экивоков расставить точки над «i» и заключить договор о нейтралитете.

— Шурик, — твердо отчеканила я, — ты совершенно не в моем вкусе — это раз. Два — даже если бы я вдруг влюбилась в тебя по уши, все равно не стала бы портить жизнь подруге, сделавшей мне кучу добра. А у тебя это блажь. Море ударило в голову. Полезли наружу основные инстинкты. А на самом деле ты любишь Линду. Ведь любишь же?

— Ой, не знаю! — взмолился Шурик непонятно к кому. — Линда умная, чистая, необыкновенная. Никогда раньше таких девушек не встречал. Она раритет, эксклюзив. Я восхищаюсь ею, преклоняюсь. Но она такая вся из себя правильная…

— Линда — идеальная женщина, — констатировала я честно и искренне — этот факт всегда был предметом моей зависти.

— Да, идеальная, — грустно согласился парень. — А идеальная женщина — это худшая женщина в мире. Два дня мы вместе провели, а я уже чувствую: что-то не так. Я, наверное, плохой мальчик… Я постоянно чувствую: я — плохой. Потому что она все время меня одергивает, поучает, понукает… Все время меня изучает и с идеалом своим сверяет. А я, по-моему, всего раз ему соответствовал, когда от хулиганов ее отбивал. Но это ведь случайность была. А так я нормальный парень — простой, как спинка минтая. Может, ты и права, инстинкты из меня полезли. Но почему они не к ней лезут, а к тебе?

Я состроила двусмысленную гримасу. Ясно почему. Типичная мужская позиция. Линда у него уже есть, а хочется то, чего еще нету.

— Я когда увидел, как ты со скалы сиганула, сразу же понял — мы с тобой одной крови. Ты такая же дурная и бесшабашная, как я…

Ничего не скажешь, изысканный комплимент!

— …а Линда даже здесь, на Феоленте, ведет себя, словно на приеме в посольстве. Будто ни моря не видит, ни воздуха этого сумасшедшего не чувствует, будто у нее и зрение, и осязание, и обоняние — все нарушено. И пляж без песочка и шезлонгов ее раздражает. Она не говорит из вежливости, но я же вижу. А мне, как сюда приезжаю, сразу жить и трахаться хочется на полную катушку! Весь мир в нутро вобрать. И тебе, я уверен, хочется того же самого.

Вот и поступило предложение о совокуплении, причем в самой грубой форме. Мол, ты такое же животное, как и я, и дорога у нас одна — в кусты.

Я возмущенно посмотрела на Шурика и брезгливо подобрала ноги в кресло. Что касается Феолента, он, конечно, прав — колдовское, животворящее место. Но если я и отправлюсь с кем-то в кусты, то точно не с ним. А жаловаться на невесту ее подруге вообще пошло.

Не видя моего лица, он вдохновенно продолжал:

— Мне рассказывали, в языческие времена люди приходили сюда, к богине, чтобы вернуть мужскую силу, вылечить бесплодие и снять заклятие на любовь. И будто бы тот, кто не испугается и прыгнет со скалы, либо разобьется на смерть, либо будет вечно любим и счастлив. Многие разбивались… Хотя Линда говорит, все это неправда. Выдумки местных аборигенов… — жалобно окончил он.

«Странная Линда все-таки, — подумала я. — Сама пытается, вопреки всякому здравому смыслу, воплотить в жизнь совершенно невозможный миф об идеальной любви, а чужие легенды убивает реальностью. Зачем ей нужно было отнимать у жениха сказку, в которую он, судя по всему, верил с детства? А он тоже хорош, сентиментальный и похотливый Кинг-Конг».

— Вот вы где воркуете…

Линда подошла незаметно. И я вновь поразилась ее странной филигранной красоте, опровергающей все законы реальности. Ясное, свежее лицо, будто и не для нее градусник показывает плюс тридцать. Сияющие белизной туфельки. Как она могла не запачкать их на глинистых, пыльных крымских дорогах?

— Вот ждем тебя не дождемся, волнуемся, — чересчур стремительно отчиталась я.

Помимо моей воли слова прозвучали как оправдание. И я лишь искренне надеялась, что моя зажатая морда и скукоженная закрытая поза ярче всяких слов свидетельствуют о полном отсутствии амора и лямура.

— Вижу, — бесстрастно заявила она.

Невесть почему, но Линда даже не взглянула на Шурика, пристально изучая меня, словно умела читать по напряженным мускулам и складкам у рта, как по линиям жизни и судьбы. Что она хотела там прочесть?

— Привезла фотографии? — поинтересовался жених.

— Да. Смотрите. — Она бросила пакет мне на колени. — И собирайтесь, поедем в город на дискотеку.

Я разорвала бумагу и достала фотки. Вяло просмотрела их. Затем начала судорожно пересчитывать изображения, смущенная, недоумевающая, окончательно загнанная в тупик.

Из тридцати шести кадров на тридцати четырех красовалась я, собственной полуобнаженной персоной, запечатленная то в профиль, то анфас, большей частью крупным планом. Я, я, я! На всех снимках, за исключением тех двух, которые сняла сама.

Как я должна это понимать?

Может…

Нет, этого не может быть!

Но, возможно, Линда влюблена вовсе не в Шурика, а в меня?

* * *

Ночной клуб, куда мы попали, больше всего напоминал бывшую столовую, наспех переделанную в увеселительное заведение. Белые столики и кресла из поцарапанной пластмассы, наивные разноцветные лампочки. Непонятно, почему Линда выбрала эту забегаловку, она противоречила всем ее представлениям о приличном месте и компании. Но буфет здесь работал исправно, музыка не била по ушам, и, выпив пару бокалов шампанского, я веселилась вовсю, чувствуя себя королевой бала. Несмотря, а может, благодаря тому, что мое платье напоминало чересчур обтягивающую открытую майку, местные кавалеры вились вокруг, как на собачьей свадьбе.

Ба-ба-ба-ба! Бум-бум-бум! — резвилась музыка. Я отплясывала с очередным воздыхателем, радостно кружа бедрами, сотрясая бюстом и перебирая плечами.

Линда не танцевала. Шурик тосковал рядом с ней, большой, нелепый и, похоже, злой. Не глядя на Линду, он неотрывно глазел на меня. Линда также не обращала на своего жениха ни малейшего внимания, следя за моими залихватскими плясками. При этом она часто и озабоченно поглядывала на часы, один раз, я видела, даже сверила время у соседей по столику. Это уже напоминало маньячество. Странное поведение, учитывая, что уходить она явно не собиралась.

— Надолго приехала? — пропыхтел мой партнер по танцу. Его звали Олег. У него было веселое загорелое лицо — он нравился мне.

— На две недели.

— Телефончик дашь?

— Нет телефончика.

— Тогда мой запиши. Может, завеемся завтра куда-нибудь, например в дельфинарий?

— Давай.

Музыка стала медленной. Парень обнял мою открытую спину, ненавязчиво запуская руку под платье. Его пальцы коснулись основания груди. Но я не стала одергивать. Мне нравились эти руки, это худое тело. Я тихо млела в такт романтической песне. Шурик прав, Феолент лишает комплексов, освобождает, толкает на глупости. Пожалуй, будь мой партнер понастойчивей, я согласилась бы пойти с ним прямо сейчас…

Прижавшись губами к мужскому плечу, я увидела, что Линда с Шуриком тоже танцуют. Мне показалось, они выглядят вместе ужасно смешно: Джессика Лэнг в лапах Кинг-Конга. Шампанское плескалось в моем мозгу сладкой мутью. Я тихо захихикала. Рука Олега окончательно завладела моей правой грудью, и я прижалась к нему. Конечно, он сочтет меня слишком доступной, но какая разница? Прелесть курортного романа в том, что у него нет слова «завтра».

— А-ах-х… — вздохнула я. И тут же, не успев сообразить, что к чему, полетела на пол и приземлилась прямо на Олега. Кто-то легко поставил меня на ноги и прислонил к стене. Ничего не понимая, я смотрела, как Шурик бьет моего ни в чем не повинного кавалера, рыча:

— Еще раз тронешь ее, козел, убью!

И видела застывшие, ледяные глаза Линды, в упор глядевшие на меня, испуганно прижавшуюся к выкрашенной синей масляной краской стене.

— Шурик, стой!!! — заорала я что есть мочи.

Он замер с занесенной для удара рукой. По лицу Олега текла кровь. Это было ужасно.

— Шурик, пошли домой, — железобетонно приказала я и направилась к выходу. Он покорно поплелся следом.

Линда вскинула брови и посмотрела на часы.

Ну и компания у меня: сумасшедший и больная паранойей!

* * *

— Ну зачем ты это сделал? Какого черта?! — бушевала я.

Мы шли по безлюдной темной улице Севастополя. Линда молчала. Стуча тоненькими каблуками, придерживая рукой элегантную белую сумочку, она шла за нами с отрешенным видом леди. Лишь время от времени поглядывала на часы. Шурик сбивчиво оправдывался:

— А чего он тебя за грудь тискал?

— Это моя грудь, моя, а не твоя! Если он ее тискал, значит, мне это нравилось.

Меня распирала обида и возмущение. Как мог этот совершенно посторонний амбал одним ударом дебелого кулака разрушить мой будущий роман и лишить меня всех вытекающих из него удовольствий?!

— И парень мне нравился. Я с ним завтра собиралась в дельфинарий.

— Так сходим завтра в дельфинарий без него. Повеселимся ничуть не хуже…

Он совсем дурак или прикидывается?

— Да, — злобно прошипела я. — Вижу, какое с вами веселье!

Меня уже не мучили угрызения совести. Я неприкрыто злилась на Линду, которая позволяет своему идиоту-жениху крушить мою личную жизнь, а потом делает вид, что ничего не произошло.

— Машенька, посмотри, собачка. Давно уже за нами идет…

Развернувшись на сто восемьдесят градусов, Шурик ткнул пальцем, показывая мне на черный комочек. Крохотная бездомная псинка семенила за нами на маленьких кривых лапках. Несчастный одинокий щенок с тщетной надеждой найти хозяина.

Я жалостливо уставилась на него. Чем мы можем помочь бедному зверенышу? Мы, глупые человеки, не способные нести ответственность даже за самих себя. Мы кажемся ему всесильными, но у кого из нас хватит силы воли внять его сиротству, его обреченности и увезти ненужную беспородную собаку с собой в Киев?

Глаза наполнились солью.

— Машенька, не плачь!

Но я уже плакала навзрыд пьяными сентиментальными слезами. Ревя над своей слабостью, неспособностью помочь даже этому крохотному существу, над своей неустроенной жизнью, своей невезучестью — попасть как кур во щи в чужую любовную головоломку, в которой я ничегошеньки не понимаю, ни в чем не виновата и страдаю ни за что ни про что.

— Маша, не плачь, мы его не бросим! — надрывно попросил Шурик и, подобрав безмолвный комочек, ловко сунул его себе за пазуху.

Песик тихо пискнул.

— Что ты станешь с ним делать? — оторопело спросила я.

— Заберу в Киев, буду воспитывать.

Я смотрела на Шурика недоверчиво и в то же время восторженно, широко открытыми изумленными глазами.

— Ты берешь его насовсем?

— Конечно, — ответил он просто.

— Это правда? — переспросила я, не веря — боясь поверить в чудо. В то, что можно так спокойно, так легко, так правильно поступать.

— Ага, — улыбнулся он.

И внезапно его улыбка показалась мне на удивление милой, доброй и славной. Так мог улыбаться только очень хороший человек!

— Да, уже пора, — сказала Линда.

Она с интересом рассматривала циферблат своих часов.

* * *

Старенькая машина подпрыгивала на ухабах. Горбатая попутка везла нас в Севастопольский дельфинарий. Балагур-водитель неутомимо травил анекдоты. Сидевшая на переднем сиденье Линда (ее укачивало сзади) одобрительно внимала ему.

Облокотившись на спинки их сидений, мы с Шуриком весело смеялись. Счастье врывалось в машину вместе с ветром.

Сегодня утром за завтраком погода наших отношений внезапно наладилась, став солнечной и теплой. Линда словно воскресла из мертвых, шутила и ласково улыбалась своему жениху, он — ей, я — им обоим. Щенок, названный Семкой в честь дяди — хозяина дачи, юлил вокруг стола, всем своим видом демонстрируя огромную благодарность. Его крохотный хвостик непрерывно подрагивал от восторга. И я целиком разделяла собачьи чувства. Сейчас, когда между женихом и невестой воцарилась долгожданная гармония, я была преисполнена признательности к ним обоим, подобравшим меня, как щенка, и подарившим мне это синее-синее море, скалы, облака, волшебный Феолент, обнимающий нашу террасу.

«А ларчик просто открывался! — радовалась я. — Линде нужно было не держать себя сухарем и недотрогой, а почаще улыбаться своему Македонскому. Вон он у нее какой замечательный!»

После того как Шурик усыновил Семку, он казался мне лучшим из людей.

— Муж возвращается из командировки и застает жену в постели с любовником… — вещал водитель.

Я заранее растянула губы в улыбке в преддверии финала вечной истории. Рука Шурика легла на сиденье рядом с моей попой. Ерунда! В транспортном средстве люди часто разбрасывают конечности куда попало. Может, он положил ее на сиденье чисто машинально.

— Ха-ха-ха! — дружно рассмеялись мы.

— А у нас в «Альфе» случилась похожая история… — начал Шурик, обращаясь к Линде.

Зря я дергаюсь. Слава богу, жених, как и положено влюбленному, замолаживает свою невесту.

Но моя тщетная надежда жила не больше нескольких секунд. Пальцы Шурика ожили, тихо прокрались по моему обнаженному позвоночнику. Лаская, он провел ладонью по спине, погладил карманчики джинсовых шортов, рука сползла ниже и обняла высовывающееся из выреза полукружие.

Радостная улыбка заела на моем лице оскалом. Я не знала, что делать. Гаркнуть — значит сдать его Линде. Поссорить их Снова испортить им отношения и отпуск себе. Смолчать — оказаться предательницей. Уже не косвенной — явной.

Указательный палец Шурика приподнял край шортов и тихо пополз вглубь.

Я вздрогнула и обмерла. Мамочки! Насилуют.

Аккуратно, нежными пульсирующими рывками палец крался в запретную глубину.

Незаметно для впереди сидящих я попыталась вытащить железобетонную руку из своих штанов. Какое там! С тем же успехом я могла заставлять киевскую Родину-мать сделать зарядку.

Мне отчаянно захотелось плакать от оскорбления. Хам! Предатель! Гад! Маньяк сексуальный! Я чувствовала, что происходит нечто мерзкое, ужасное. Но ужаснее всего, что происходило это не только с ним. Моя спина выгнулась, и ягодицы сами собой приподнялись, пропуская чужака внутрь. Он понял это. Рука Шурика перестала медлить, продвигаясь по-пластунски, и повела себя резко профессионально. Он продолжал говорить. Я — идиотски улыбаться. В этот момент машина подпрыгнула на очередном из ухабов. И я заорала. От толчка рука Шурика вошла так глубоко, что дальше было уже только мое сердце — сердце предательницы.

— Что с тобой? — сдвинула брови Линда.

— Остановите машину. Остановите! Мне плохо! Сейчас меня…

Машина с визгом затормозила. Я пулей выскочила из нее и, отбежав на несколько шагов, согнулась над выжженной крымской травой. Меня действительно чуть не стошнило от отвращения к самой себе. Поскольку то, что я чувствовала, было не что иное, как — удовольствие. Жуткое. Нестерпимое. Захлестывающее, как море.

Подняв лицо, я увидела: Шурик направляется ко мне. Я взглянула на него затравленно, исподлобья. Мы стояли достаточно далеко, и нас не могли слышать. Он наклонился.

— Прости, — прошептал он. — Прости. Нам нужно поговорить. Я схожу с ума…

— Нам не о чем говорить, — выдохнула я.

На его круглом, полудетском лице была выписана явственная мука.

* * *

Я лежала в кровати, тупо уткнувшись носом в подушку.

— А-а-а… Нет, медленнее… А-а-а… Не так глубоко…

Вот уже четверть часа я слушала стоны за стеной, прерываемые ровными Линдиными назиданиями. И кто только делает такие тонкие перегородки в смежных спальнях! Все слышно. Забавно, если раньше я ничего не слышала, выходит, они занимаются сексом первый раз? Непонятная парочка.

— А-а-а…

Нет, невыносимо! Я скатилась с кровати и вышла на террасу.

Море!

Бежать к нему, скорее, полотенце, купальник. Оно все залечит, все смоет, оно успокоит меня.

На спуск с горы ушло всего несколько минут. За три дня я научилась карабкаться по скалам не хуже горного козла. Но сегодня я пошла не на «наш», левый, а на правый пляж, где все-таки копошился народец. Парочка компаний, десяток влюбленных парочек Ладно, искупаюсь и разберусь, кому тут строить глазки.

Я погрузилась в воду и поплыла навстречу небосводу. Я бежала. Мне хотелось оторваться, ампутировать себя от происходящего в спальне, от ахов и охов, от мысли, что сейчас они занимаются любовью. И мне почему-то больно это знать.

Вернувшись из Севастополя на Феолент, я не отходила от Линды ни на шаг, опасаясь разговора с Шуриком.

Я схожу с ума!

Его фраза билась у меня в мозгу колоколом.

И лишь когда, пообедав, они ушли к себе и я услышала стоны за стеной, я поняла, что боюсь не его, а себя. Я хочу быть там, на месте Линды! Быть с ним! И злюсь на него, еще несколько часов назад занимавшегося запретным сексом со мной в машине, и вот уже с другой…

Нет, не он, это я схожу с ума! Как такое могло произойти? Только сутки тому назад я осуждала его, брезговала им, отстранялась от него всей кожей, если он оказывался слишком близко. И здравствуйте! Не прошло двадцати четырех часов — бешусь, как сучка во время течки.

Не думать об этом! Не думать! Забыть.

Вернувшись на берег, я понуро легла на расстеленное полотенце. Облака стремительно неслись по небу, их перламутровые брюшки напоминали огромные раковины. Странно, ветра совсем не чувствуется…

— Девушка, чего вы скучаете?

Я отмахнулась от навязчивого мужского баса, даже не посмотрев, как выглядит его обладатель. Не хочется ни с кем знакомиться, флиртовать, улыбаться. Вляпалась, врезалась, втрескалась в самого недоступного — парня своей подруги. Нечего делать, нужно уезжать в Киев. Иначе — мука адская.

Мужчина нерешительно топтался на месте неподалеку от меня. Я слышала, как похрустывают камешки у него под ногами.

— Уходите, — попросила я глухо. — Ничего не выйдет. Я люблю другого.

— Интересно кого? — послышался голос Шурика.

Я села. Он расположился рядом со мной, по-турецки сложив ноги.

— Ты действительно кого-то любишь? — напряженно повторил он, пытливо глядя на меня.

— Тебе-то что?

— Нам нужно поговорить.

— Натрахался, теперь можно и поговорить? Где Линда? Что-то вы слишком быстро закончили… — Я уже упрекала его, уже ревновала. И он понял это.

— Линда сказала, что устала и хочет спать. А закончить нам не удалось, ничего не получилось.

— Врешь. — Я болезненно скривилась. — Уже врать мне начал.

— Я не вру, — тихо сказал он. — Я не могу любить, когда ничего нельзя.

— Раньше же получалось!

— И раньше так было. Я понимал, она не такая, как все, с ней нужно аккуратно, по чуть-чуть. Думал, оттает со временем, раззадорится. Но я больше не могу так.

— Незачем посвящать меня в интимные подробности вашей жизни, — рассердилась я. — Я не хочу их знать!

— Хочешь. — Он смотрел на меня в упор, его пухлые губы были сжаты сейчас в одну жесткую линию.

— Сегодня в машине ты вел себя как последний мерзавец!

— Но ты сама дала мне сделать это!

— Значит, я такая же подлая, как и ты. Я уеду. Сегодня же. Прямо сейчас соберу вещи и уеду в Киев.

Я вскочила. Послышался удар.

Ветер влетел в нависшую над пляжем скалу и ударился о нее сильным упругим телом. С горы посыпался град камней. Один из них попал в голову какому-то мужчине. Он упал. Люди испуганно бросились к нему, начали поднимать. Из виска пострадавшего текла струйка крови. «Не убило, но шрам останется…» — с облегчением сказал кто-то.

И в ту же минуту дождь обрушился на нас тяжелыми потоками воды. Небо почернело. Я испуганно вжала голову в плечи, еще три секунды назад светило солнце, ничего не предвещало урагана.

— Не бойся, — произнес Шурик. — В Крыму часто бывает так. Здесь все внезапно…

Народ спешно собирал пожитки и мчался к горе. Вереница пляжников уже пыталась ползти вверх по тропинке, но навстречу им лился поток желтой, перемешанной с глиной воды.

Перекинув полотенце через плечо, я кинулась вслед за всеми, поддавшись массовой панике.

— Куда ты? — попытался остановить меня Шурик.

— Убери руки! Не подходи ко мне! — ненавидяще прорычала я.

Вскарабкаться против течения водопада оказалось практически нереально. Ноги скользили, не за что было ухватиться. Вокруг меня копошились злые, испуганные люди, никому и в голову не приходило протянуть мне руку.

— Давай помогу, — сопел Шурик сзади. Я попыталась лягнуть его ногой.

— Уйди!

Неожиданно мой купальник без бретелек пополз вниз и грудь вывалилась наружу. Стало стыдно, противно. Мужики вокруг оживились, потянулись ко мне.

— Эй, красавица, давай поддержу! — фривольно предложил один.

— Не смей! — заорал Шурик и, навалившись на него, сбил с ног. Оба упали и понеслись вниз, как на водных горках.

Чувство мучительной беспомощности, незащищенности нахлынуло на меня. Я попыталась подтянуть руками лиф, и ноги тут же разъехались, поток подхватил меня, понес вниз. Грязная вода лезла в рот, пальцы отчаянно искали опору, но ее не было, и глиняный водопад выплюнул меня на камни.

Увы, только в романах героини после перенесенных испытаний приходят в себя в объятиях любимого. Мне же даже не удалось потерять сознание. Оглушенная, я встала на четвереньки и поползла, покачивая бюстом. Но данный нюанс меня уже не смущал.

Прямо по курсу Шурик неутомимо тряс бесчувственное тело несчастного, имевшего неосторожность заметить мои прелести. Это показалось мне безумно смешным. Я села и заржала долгим истерическим смехом. А дождь шел и шел, будто море поменялось местами с небом и теперь проливалось на нас оттуда, и пройдет немало лет, прежде чем иссякнет эта бесконечная вода…

Выпустив из рук соперника, Шурик подошел ко мне, поднял, молча прижал к себе. Моя голая грудь прижалась к его груди. Но сейчас это казалось несущественным, неважным, само собой разумеющимся. Его объятия были такими большими и всеобъемлющими, что я чувствовала себя в них будто в маленьком домике.

— Тебе нужно выпить, у меня есть, — коротко распорядился он и достал из кармана шортов плоскую флягу.

Я глотнула из нее, не задумываясь, глубоко. Гадостный коньяк взорвался внутри теплом. Было ужасно весело. Два полуголых, вымазанных глиной животных в центре бушующей стихии.

— Пошли в море, — предложил он.

Я сделала еще один глоток, и мы поплыли по странно-спокойной морской глади, изрешеченной каплями дождя. Мне было лень шевелить руками и ногами, и я обхватила сзади мощную шею Шурика. Он нес меня, рассекая воду ровно и уверенно, как дельфин. Мы вплыли в грот Скалы-кольца, разделяющей два пляжа, и выползли на камни.

Высокий каменный свод защищал от дождя. Его серебряные стрелы звенели справа и слева от нас, а мы сидели, словно на террасе, попивая горько-горячий коньяк из фляги. И трудно было поверить, что в этом мире существует кто-то, кроме нас.

Некого предавать, не перед кем оправдываться, не к кому ревновать…

И потому, когда он наклонился ко мне, я с готовностью протянула ему свое лицо, свои губы, плечи, грудь, зная, на всем белом свете это принадлежит только ему одному.

* * *

Я пришла в себя, когда начало темнеть. Реальность навалилась как-то сразу, невыносимо тяжким грузом. Мы лежали на пляже посреди теплых, уже высушенных солнцем камней, два человека — родные, голые, невинные. И вдруг стали грешными, подлыми, отвратительными. Чужими.

Отпрянув от мужчины, я вскочила и заметалась в поисках купальника. Шурик не двинулся с места.

— Что случилось? — Его взгляд стал темным, упрекающим.

— А то и случилось, — отчаянно огрызнулась я, — что ты изменил Линде. И это моя вина.

— Я все ей объясню.

— Что, боже ты мой, ты ей объяснишь? Что мы, попав под дождь, не смогли сдержать своих природных инстинктов размножения?!

— Что мы любим друг друга.

— Это не так. Ты сам знаешь, что это не так. Это не любовь, а похоть.

— Нет, — зло произнес он. — Это любовь. Настоящая.

— Это настоящее свинство. Не смей ей ничего говорить. Я уеду сегодня же, как обещала.

— Уже поздно. Поезд ушел.

— Ничего, переночую на вокзале.

Отъезд казался мне единственно правильным решением, если в сложившейся ситуации еще можно было говорить о какой-то правильности. Быстро сгрести вещи и сбежать, раньше чем я увижу Линду, потому что у меня нет сил смотреть ей в глаза. Никаким враньем тут уже не откупишься — нас не было полдня, она не могла не понять.

Но моя слабовольная совесть плакала и канючила у Бога: «Сделай так, чтобы она ничего не заподозрила! Ведь того, чего ты не знаешь, — не существует. Измена, о которой тебе неизвестно, не может разрушить твою жизнь. Пусть Линда останется в неведении. Достаточно того, что я знаю о своем скотстве и ненавижу себя за это…»

Дача была тихой и мертвой. Ни в одном из окон не горел свет.

Господи, неужели Линда догадалась и…

Нет, не хочу этого знать, не хочу!

Я ринулась в душ и жестоко — ах, какое слабое наказание! — включила ледяную воду. Желтая грязь стекала с моей груди. Я отчаянно терла себя мочалкой, смывая следы бури, глины и любовных утех. Следы предательства. Потом, завернувшись наспех в полотенце, начала лихорадочно паковать чемодан.

— Маша, иди сюда, — позвал Шурик Его голос был официальным.

Я выбежала из спальни и наткнулась на Линду, сонную, заторможенную, одетую в белый махровый халат. Ее жених стоял рядом.

— Чего ты такая взъерошенная? — спросила она слабо. — Тоже дуешься, что я ужин не сделала? Простите, дорогие, но сегодня вам придется питаться консервами. Как заснула после обеда, так до вечера и проспала. Вот Шурка разбудил. А вы на пляже были?

— Да, — невинно согласился Шурик. — Нас на море гроза застукала. Неудивительно, что ты так долго спала, — в дождь всегда сон крепкий.

— Нет, — покачала головой Линда. — Мне что-то нехорошо. Я, наверно, сейчас опять лягу. Там в холодильнике овощи, икра — с голоду не умрете.

— Да уж состряпаем что-нибудь, — отозвался предатель. — Да, Маша?

Предательница безвольно кивнула.

— И еще, Шурик, не дуйся, пожалуйста, но ты сегодня в дядиной спальне переночуешь, хорошо?

Ее ясный голос звучал устало. Глаза глядели на нас затуманенно и равнодушно. Линда не бравировала, не позировала, не лгала — реально не догадывалась ни о чем. И, похоже, правда чувствовала себя неважно.

— Хорошо, — сухо согласился Шурик.

А я поняла, что у меня уже не хватит сил уехать сегодня.

Я ограничилась тем, что заперла изнутри дверь своей спальни, напрочь позабыв про открытое настежь окно, и вспомнила о нем лишь тогда, когда было уже поздно…

А затем всю ночь стискивала зубы, чтобы мои стоны не были слышны за стеной.

* * *

Утром выяснилось: у Линды жар. Шурик отвез ее в Севастополь и с помощью дяди устроил в какую-то частную лечебницу. Врачи сказали: больная пробудет там не меньше недели. Острая инфекция, лучше не рисковать! И, оставив в больнице, мы словно бы забыли ее там. Не сговариваясь, стали вспоминать Линду лишь как нашего больного товарища, которого нужно регулярно проведывать: носить ему в палату фрукты и цветы.

И жалость к ней, приправленная неунывающими муками совести, была последним чувством, которое я смогла трезво осознать. Дальше мы оба жили без дум в голове, зная: наше счастье будет длиться до первой здравой мысли о будущем. Мы напоминали двух изголодавшихся зверей, которых ненадолго пустили к вожделенной миске с едой, и они, остервенело, давясь, запихивают в рот пищу, понимая — больше такой возможности не будет. И оттого, сколько они съедят сейчас, зависит, как скоро они умрут с голоду завтра.

Мы купались в шторм, плавали под водой, устраивали заплывы наперегонки. Я научилась грести кролем и стрелять из морского ружья. Мы облазили все прибрежные скалы. Мы радостно возились с Семкой, повсюду таская его за собой. Мы плавали на яхте, которую одолжил Шурику сосед — дядин друг. Смеясь, мы поднимали на ней черный пиратский флаг, сделанный из моей старой майки, и однажды далеко-далеко от берега поймали унесенную морем надувную акулу с голубыми глазами. Мы ездили в Херсонес и бродили по разрушенному театру, между древних греческих колонн и современных кафешек. Мы ужасно напились там и, усевшись на асфальт прямо посреди центральной аллеи, вдохновенно и сбивчиво рассказали друг другу историю всей нашей прошлой жизни. Люди испуганно обходили нас стороной… Мы загорели до черноты, объедались мидиями и рыбой, запивая их красным крымским шампанским. Мы устраивали себе пионерские барбекю — пекли картошку и жарили на костре наколотые на веточки мясо и хлеб. А потом, сидя ночью у огня, пели хором нашу «Бригантину».

Вьется по ветру Веселый Роджер,

Люди Флинта песенку поют.

И, звеня бокалами, мы тоже

Запеваем песенку свою.

А еще отчаянно любили друг друга, часами, ночами, неустанно, безостановочно, на пляже, в море, на палубе, в горах, в спальне. И, как это ни ужасно, были совершенно, абсолютно, идеально счастливы!

Так прощаемся мы с серебристою,

Самою заветною мечтой,

Флибустьеры и авантюристы

По крови, упругой и густой…

Август догорал, но здесь, на Феоленте, казалось, что лето вечно и счастье может быть вечным…

А все рухнуло в одно мгновение.

* * *

Рано утром Шурик решил мотнуться на севастопольский базар, пополнить наши запасы съестного и спиртного. Я еще спала и вскользь поцеловала его, не открывая глаз, не зная, что больше не увижу своего любимого. Того, кто вернулся ко мне, я не знала. Он вбежал в комнату, схватил меня за плечи и затряс с бессердечным неистовством морского шторма.

— Зачем ты это сделала? Зачем?

Я молча хлопала глазами, как бестолковая кукла.

— Сука, ты… Ты во всем виновата! — завывал Шурик.

Таким разгневанным, страшным он не был еще никогда. Сейчас этот человек казался действительно опасным, неукротимым, способным на все…

— Зачем тебе это понадобилось? А я, придурок, повелся!

Я испугалась. Он болтал меня изо всех сил, его пальцы больно сжимали плечи. Голова закружилась. И я закричала:

— Я ничего не делала! Пусти!

— Я все знаю! — взревел он и выпустил меня из рук.

Потеряв равновесие, я чуть не упала.

— Гадалка мне все рассказала, — произнес он, стиснув зубы. — Теперь мне все ясно.

— Что тебе ясно? — спросила я, окрысившаяся и сбитая с толку.

— Почему я изменил невесте и запал на тебя, как последний лох, — заорал Шурик. — Ты меня приворожила. А еще совестливую из себя корчила!

— Я?!! — искреннейше изумилась я.

На его лице появилась слабая тень сомнения.

— Будешь отпираться? — уточнил он угрюмо.

— Но я ничего не делала…

— Хо-ро-шо, — грозово выговорил он по слогам. — Слушай сюда.

История, рассказанная Шуриком, показалась мне попросту глупой. Отоварившись, он решил прогуляться по набережной возле театра, где, как в каждом курортном городе, тусовались торговцы всякой всячиной: поделками из ракушек, бисерными фенечками, бусами из янтаря.

Там же сидела молодая гадалка на картах Таро с искристыми, зазывными глазами. Барышня улыбнулась ему и предложила погадать.

— Ну, теперь мне все понятно! — раздосадованно перебила я.

— И я согласился. Понимаешь, мне очень хотелось знать, что у нас с тобой дальше будет, — признался Шурик. И на секунду снова стал теплым — моим.

— А она карты свои непонятные разложила, потом ладонь мою взяла, затем в глаза заглянула и заквохтала: «Проблемы у тебя, парень. Есть у тебя любовь большая, но не настоящая. Приворожили тебя насмерть. К сильной колдунье девушка твоя ходила. Фотографию твою носила. Та тебе иголкой сердце проткнула. Беги от той, кто это сделала, дальше чем видишь, иначе она тебе сердце пополам разорвет». Вот. Скажешь, неправда это?

— Но у меня ведь и фотографии твоей нет! — отчаянно напомнила я.

— Откуда я знаю, может, ты ее заранее у Линды стащила!

— Да гадалка тебя просто на понт взяла. Сама небось охмурить хотела.

— Нет. Я ей верю, — уперся Шурик. — Немедленно звони своей ворожке и развораживай меня обратно! Я к Линде вернусь! Насильно меня никто любить не заставит!

— А вот и заставит, — звонко сказал кто-то. — Уже заставили!

Мы вздрогнули. На пороге комнаты стояла Линда. Она материализовалась так бесшумно и внезапно, что вначале мне почудилось: это лишь привидение, порожденное моим страхом неизбежного финала и раскаяния.

Но это была она, во плоти и крови. Хотя и осунувшаяся, еще более бледная, чем обычно. Моя подруга. Его невеста. Она слышала все!

От стыда я тут же залилась алой краской до ушей.

— Это я тебя приворожила, — отчеканила нежданная пришелица.

Лицо ее выражало презрение, если не сказать брезгливость.

— Ты? — не понял Шурик. — Но как же, чего же я тогда к ней?.. — Он осекся, поняв, что сказал лишнее.

— Не хорохорься, я все знаю. — Линда смотрела на нас, как на последних тварей на земле. — Я тебя не к себе, а к ней приворожила, пятьсот долларов ведьме выложила. Проверить хотела, выдержит твоя любовь такое испытание или нет. Потому что абсолютная любовь все пересилит, ничего ей не страшно. А ты сразу сдался. Мы с колдуньей и день, и даже конкретное время оговорили, когда тебя к Маше потянет. И ты полез на нее точно по часам. Минута в минуту. Я сверяла. Машка и то сильней тебя оказалась — несколько часов сопротивлялась.

— Чего-то я не понимаю… — смутилась я.

— А ничего непонятного нет. Мне хотелось понять, как далеко Шурик зайти может. А ты, спасибо тебе за это, — пренебрежительно похвалила она меня, — всячески его одерживала и пресекала. Сторониться начала. Вот мне и пришлось срочно тебя фотографировать, сканировать и ведьме по электронной почте высылать. Чтобы она тебя тоже…

— Она приворожила меня к Шурику? — вскричала я, не веря в нелепость услышанного.

— Да. Но я к тебе не в претензии. — Линда поглядела на меня свысока, неприязненно сморщив губы. — Ты мне в вечной любви не клялась, да и вообще держалась как могла. А потом, я всегда знала, что ты — животное женского пола и руководствуешься отнюдь не головой. Потому тебя и выбрала…

— Так вот зачем тебе подруга понадобилась? — грозно набычился Шурик. — Маша, — развернулся он ко мне, — я умолял ее: поехали отдыхать вдвоем, а она уперлась как осел. Одна подружка отпала, так она другую потащила. Теперь мне все понятно. Ты со своей идеальной любовью окончательно умом тронулась! Людей за подопытных кроликов держишь, эксперименты на них ставишь…

— А вы и есть кролики, — с отвращением фыркнула Линда. — Все ваше счастье — скакать, жрать да трахаться.

— Ты меня больше не увидишь! — сорвался Шурик на крик.

— А я и видеть тебя не хочу, — отозвалась невеста. — У меня уже билет куплен. Я сегодня уезжаю. Прощайте. Вы друг друга стоите.

— Ты что, так нас заколдованными и кинешь? — испугалась я.

Линда обернулась. Никогда в жизни я не видела у нее такого злого, уродливого — такого живого лица!

— Не беспокойся, — процедила она свирепо. — Завтра же схожу к ведьме, закажу отворот. Обещаю: смотреть друг на друга не сможете!

* * *

Стоял октябрь, но Киев утопал в снегу. Колкие снежинки лезли в глаза, в нос, царапали губы. На землю сыпались микроскопические осколки лада, осколки зеркала Снежной Королевы. Наверняка она была чем-то похожа на Линду — такие же тонкие, правильные черты и белое острое лицо, красивое, но совсем не хорошенькое. Совсем не хорошая, она словно бы отворотила меня от любви.

Прошло два месяца, а я по-прежнему ежилась и смотрела на мужчин опасливо, не веря им и себе, боясь чувственных всплесков. Я никак не могла смириться с мыслью, что то, что казалось мне такой огромной сияющей любовью, было лишь результатом чьих-то равнодушных манипуляций. Правда и ложь перепутались, сплелись в моем мозгу в один гнойный, липкий клубок.

Мы разъехались в тот же день, но никто не звал никого себе в попутчики. Оба — и я, и Шурик — чувствовали себя изнасилованными, растоптанными и подсознательно считали друг друга, пусть косвенно, но виновными в этом надругательстве над телом и душой.

Вернувшись в Киев, я съехала с квартиры и сняла новую, очень удачно, недорого и почти в самом центре, на улице Франка. Линда не знала мой новый телефон. Она исчезла из моей жизни и в то же время осталась в ней навсегда. Ее фраза «Ты — животное женского пола!» посеяла во мне прочный комплекс. Я стала стесняться своих порывов, своих чувств, я уже не верила в свою способность любить. Не верила ни в любовь, ни в дружбу, после того как женщина, которую я считала подругой, использовала меня так небрежно и хладнокровно для своих абстрактных умозрительных целей. Счастливое опьянение двух лучезарных недель на Феоленте обернулось долгим тошнотворным похмельем — отравлением души.

Так прощаемся мы с серебристой, самою заветною мечтой… — ныла в голове насмерть прилипшая песня. Но мелодия ее изменилась, стала обреченной, как похоронный марш.

Общие знакомые рассказывали, что Линда встречается сейчас с другим — каким-то застегнутым на все пуговицы банкиром. Интересно, ставит ли она над ним свои эксперименты? И кто из подруг стал ее новой жертвой: Таня, Оля, Ира? Нет, Ира вряд ли, ведь именно она дала в свое время Линде адрес ведьмы, и она же продиктовала его мне. «Линда сказала, что хочет приворожить к себе жениха, — охотно насплетничала приятельница. — Но ведьма, видно, попалась некачественная, после ее ворожбы они и двух недель вместе не прожили. Зря ты туда идешь…»

Я не знала, зачем иду к ней. Снег лез за ворот куртки, бил по лицу. Я вынула занемевшую руку из железной от мороза перчатки и нажала код подъезда — «333». Парадное открылось. Третий этаж. 33-я квартира — сплошные тройки. Спасибо, хоть не шестерки. На двери сияла золоченая табличка с надписью:

Иванна Карамазова

Неожиданные изыски для тетки-вещуньи.

А может, она вовсе не тетка, а высокая рыжеволосая красавица с болотно-зелеными косыми глазами?

Я позвонила, как было оговорено: раз, два, три. В ответ раздался мощный собачий бас (естественно, у ведьм всегда кошки или собаки!) Я услышала сбивчивые шаги. Голос:

— Кто там?

— Назначено. — Где-то я уже слышала это?

Двери открылись. На пороге стояла не тетка и отнюдь не красавица — худая вострая девица в шелковой пижаме и золоченых восточных тапочках с загнутыми носками. На растрепанной голове угнездилась нелепая черная шапочка, похожая на тюбетейку без рисунка. В полусогнутой руке барышня держала сладко-пахучую сигарету «Captain black».

Смерив меня прищуренным взглядом, девица махнула рукой: «Заходи». В двух шагах от нее сидел здоровенный черный ньюфаундленд и оптимистично вилял хвостом.

— Он не кусается, — бросила хозяйка. — Раздевайся и давай в комнату.

Оставив меня у вешалки, она почапала куда-то в глубь квартиры, обернулась и кинула небрежно:

— Ты за рулем?

— Нет, — ответила я задубевшим на морозе голосом.

— Тогда сейчас согрею тебе вина, оттаешь. Ну и морозище на улице!

Неужели она колдунья?

Квартира была старой, с чрезмерно высокими, укутанными пушистой паутиной потолками. В комнате горел камин. Такой огромный (прямо как в кино!), что даже я, при своем немалом росте, едва доставала подбородком до каминной полки. Карамазова склонилась над небольшим столиком, заставленным бесчисленным количеством загадочных баночек, скляночек, пузырьков и несколькими вполне объяснимыми бутылками со спиртным. Разлив вино в стаканы, девушка быстро подмешала туда каких-то трав, порошков, ягод и, став на колени возле камина, примостила сосуды в специальные металлические гнездышки над огнем.

— Не буду я это пить, — напряглась я.

Она насмешливо вздернула черные брови.

— Ты воображаешь, я туда зелья намешала? — В ее голосе звучала явственная ирония. — Это же корица, специи, изюм. Ужасно вкусно. Садись.

Я опустилась в одно из двух стоявших у огня кресел, больших, мягких, из тех, в которых невозможно сидеть — органично только лежать и лениться.

— Вы — Иванна Карамазова? — уточнила я на всякий случай.

— А то кто? — улыбнулась она, прикуривая новую сигарету, и, явно корча из себя цыганку-гадалку, пропела:

— А тебя как звать, испуганная, зашуганная? Зачем пришла?

— Вы не узнаете меня? — поинтересовалась я осторожно.

Иванна снова сощурила глаза, и я поняла, что девушка близорука.

— Мы встречались? — неуверенно предположила она.

— Вы знаете меня по фотографии.

Она прищурилась еще отчаянней. Затем внезапно достала из кармана круглое стеклышко и вставила его себе в глаз.

Я удивилась: «Надо же, монокль!»

Барышня вгляделась и безрадостно усмехнулась, скорее даже поморщилась.

— Точно, знаю, — вздохнула ворожка. — Летняя история. Я ее хорошо запомнила, ничего подобного в моей практике еще не было. Одно не понимаю: зачем ты явилась, морду мне бить, что ли?

— Нет-нет, — поспешно заверила ее я. — Просто понимаете какое дело, вы то ли слишком сильно меня заколдовали, и я до сих пор его люблю, то ли чересчур расколдовали, и я теперь вообще никем увлечься не могу. Мне о любви и сексе даже думать противно. Я всегда живая была, может, даже слишком живая и горячая, в новые романы с головой бросалась, а теперь из меня словно нутро все вычистили — пусто, как после аборта. А в то же время ночами мне все время снится…

— Не говори, сама скажу, — прервала она. — Море, развевающиеся занавески в спальне, любовь и парень твой.

— Не мой — Линды, — горестно поправила я.

— Нет, не Линды, — опровергла она убежденно. — Твой! Слушай, красавица, одной тебе это говорю, не вздумай растрепать. Заявилась ко мне летом эта краля с бледным именем, притащила снимок жениха и просит: «Приворожи его к моей подруге». Я чуть с этого самого кресла не упала. И так ей объясняла, и эдак: ерунду ты, девка, задумала. Одно дело — своего мужа от разлучницы отворачивать. Или даже чужого отбивать, если уж никаких сил нету, такая страсть тебя к нему гложет. Но вот так, с холодным носом, привораживать своего жениха к другой бабе, чтобы какую-то там абсолютную любовь проверить, — это ж кем надо быть? Но у подруги твоей сердце даже не ледяное — пластмассовое. Ничем его не растопишь. И любовь для нее не чувства, а схема, она ее сантиметром меряет. Выкройку себе состряпала, а теперь фигуру под нее подгоняет, а если не влазит — лишнее ножом по живому резать готова. Хорошо, думаю. Я вообще-то девушка не дешевая….

— Знаю, знаю… — Я нервно потянулась к сумке, где лежали скопленные пятьсот долларов — моя зарплата за два месяца.

— Расслабься, — одернула меня Иванна. — Не о том я. Я твоей дружбанке такую немыслимую цену за ворожбу заломила только для того, чтобы она от планов своих дурацких отказалась. Но и это не помогло. Ну и я не дура полштуки упускать. Согласилась. А она, не прошло и недели, из Севастополя мне трезвонит: «Плачу еще пятьсот, только приворожи ты и мою подругу к жениху». Ладно, говорю, о’кей, твои проблемы. А еще через неделю прискакала сюда, злая, бледная, визжит: «Вот тебе тысяча баксов, только расколдуй их, немедленно расколдуй обратно! Так отвороти, чтобы ни он ее, ни она его даже на дух не переносили!»

— И вы постарались, — грустно насупилась я. — Теперь я не только его, никого другого на дух не переношу. От всех мужиков воротит. Вы мне жизнь испортили!

— Я еще не окончила, — осклабилась ведьма. — К самому интересному подхожу. Сейчас я открою тебе свою самую большую волшебную тайну…

Карамазова развалилась в кресле и озорно поглядела на меня. Только сейчас я заметила, что глаза у нее совершенно желтые — янтарные, как у кошки. Да и сама она похожа на кошку, одновременно веселую и ленивую.

— Не умею я колдовать, — произнесла она нараспев. — И не умела никогда! Так что никто вас, дорогие мои, не завораживал и, соответственно, друг от друга не отворачивал. Все это сказки, выдумки для доверчивых лохов, которые мне ни за что ни про что деньги платят. Давай выпьем за это!

— Не может быть! — вскричала я. — Мы же действительно полюбили друг друга. Сначала он, потом я…

Иванна протянула мне горячий стакан с дурманным запахом.

Я машинально отхлебнула. И впрямь обыкновенное красное вино с корицей — ужасно вкусно.

— Я хоть ворожить и не умею, — хихикнула лжеколдунья, — но факультет психиатрии с отличием закончила. И не моя вина, что наше население больше верит в заклятия и привороты, чем в элементарные законы психологии. Перед тем как браться за ваше дело, я подробно-подробно все выспросила и про тебя, и про того парня. И поставила сумасшедшей невесте конкретные условия. Во-первых, никаких цивильных курортов, только дикая натура. Во-вторых, самоустраняться и чаще оставлять вас наедине. В-третьих… Впрочем, больше ничего и не понадобилось. Природа взяла свое. Парень этот изначально ей не подходил, ему нормальная девка нужна была, не вобла сушеная, а кровь с молоком вроде тебя.

— А если бы вы просчитались? — спросила я оторопело.

— Мой вариант беспроигрышный, — беззаботно парировала ведьма. — Tertium non datur[2].

Если бы он на тебя не повелся, Линда решила бы, что его любовь абсолютная и никакие испытания ей не страшны. Так?

— Нет, тут что-то не так, — засомневалась я. — Я же долго в него не влюблялась. А потом нас точно отбросило друг от дружки.

— Не влюблялась ты потому, что порядочная сильно, угрызениями совести маялась, за подругу переживала, вот и боролась изо всех сил. Ведь верно я угадала?

— Верно, — повторила я огорошенно.

— А разрезало вас, когда Линда про ворожбу сказала. Кому приятно марионеткой себя почувствовать, узнать, что твои поступки — результат чужой воли. Человека всегда от такой информации воротит, без всяких заклятий.

— Выходит, не было никакого колдовства?

— Ну почему не было… — хитро прищурилась Карамазова. — Было! Солнце завораживающее, море волшебное, любовь вообще штука колдовская. А потом, Феолент, такое странное зачарованное место, там издавна язычники богине любви поклонялись, жертвы ей приносили. И кто со скалы прыгнет…

— Но Линда утверждала: все это неправда! Никаких исторических доказательств не существует.

— Линда твоя и от любви сертификат качества требует. Не понимает, что любовь как море, и жизнь как море… То, что таится в его глубине, часто не видно глазу! И в путеводителях не указано, и в учебниках не написано, а оно есть все равно. Ты ведь тоже наверняка не раз себе говорила: «Это была не любовь!», а в глубине души все равно его любила. И сейчас любишь. Потому и на других смотреть не можешь.

— Что же теперь делать? — жалобно пискнула я.

— А ничего, — развела руками психоаналитическая ведьма.

— Почему?

— А потому, что Шурик твой ко мне уже приходил, — растянула она губы в улыбке. — Я ему все рассказала. Он, бедный, тоже руки заламывал: «Что теперь делать? Маша квартиру сменила, я ее найти не могу!» А я ему говорю: «Расслабься! Без всякого волшебства, как психолог, предсказываю: барышня твоя еще придет ко мне. Здесь ты ее и отыщешь, сердцем почувствуешь и примчишься…»

— А вдруг не почувствует? — забеспокоилась я.

— Почувствует, — рассмеялась Карамазова. — Мы на волшебство полагаться не будем, я ему сейчас на мобильный позвоню.

* * *

Я вышла из дома. Машина, стоявшая у подъезда, подмигнула мне фарами. Открыв дверцу, я села на переднее сиденье.

— Гав! — приветствовали меня сзади.

— Это Семка? — обрадовалась я. — Как он вырос!

— Зато я совсем зачах, — довольно заныл Шурик, но вид у него был самый цветущий и счастливый. Он смотрел на меня, как на седьмое чудо света, не отрывая глаз. По его круглому лицу растекалась радостная улыбка.

— Как ты быстро приехал…

— Знаешь, сердцем почувствовал…

Я иронично улыбнулась.

— Честное слово, — стал убеждать он. — Звонок Иванны догнал меня уже по дороге.

— Я верю, верю…

— А знаешь, какой сегодня праздник? — встрепенулся он вдруг. — Черт, это же чудо, что мы с тобой встретились именно сегодня!

— Ну! — подначила я его.

— Двадцать девятое октября — Международный день Черного моря!

— Ура! — заорала я.

Он сгреб меня в охапку. И как тогда, на Феоленте, взрыв тепла пожаром разорвался в моем сумасшедшем от счастья животе.

И хриплый шалый голос капитана Флинта запел во всю свою луженую ликующую глотку…

И в беде, и в радости, и в горе

Только чуточку прищурь глаза, —

В флибустьерском, синем-синем море

Бригантина подымает паруса!

* * *

Иванна Карамазова сидела за письменным столом.

Небрежно подбрасывая парчовый тапочек на ноге, ведьма открыла ящик, помеченный буквой «П», и, с секунду порывшись в нем, вытащила из вороха фотографий две: паспортно-серьезного Шурика и растрепанную, разнеженную солнцем Машу на фоне морского побережья. В груди у них обоих была видна явственная, обожженная по краям дыра от иглы.

Подушка с большими цыганскими иголками лежала рядом. Неизвестно почему, они были выкрашены в разные цвета: черный, синий, золотой, лиловый. Подумав, Иванна выбрала красную.

— «Расколдуйте их, немедленно расколдуйте!» — глумливо проблеяла ведьма, явно пародируя манерные интонации Линды. — Сейчас, разбежалась! Не научилась я еще расколдовывать. Так что, дорогие мои, живите-ка вы лучше долго и счастливо.

И, сложив фотографии лицом друг к другу, прищурясь, проткнула их насквозь ярко-алой иглой.

Африка

Жара обнимала меня со всех сторон с навязчивостью сексуального маньяка-насильника. Прижималась ко мне тяжелым горячим телом. Лапала похотливыми потными руками грудь, лезла под мышки, заползала в трусы. Терлась, тискала, липла, большая, противная, неприятная до тошноты.

На мне была лишь прозрачная иллюзия одежды — легкая шифоновая юбка и майка-тряпочка, привязанная двумя тесемками к голой спине, — но и она раздражала меня ужасно. Тяжелая торба оттягивала плечо. Нет, это была безумно глупая идея — топать в такую жарынь невесть куда и невесть зачем. И если бы не дурацкое свойство моего характера всегда оканчивать начатое, я бы вернулась домой с полдороги и пролежала весь оставшийся день в ванной, заполненной ледяной водой.

«Но если я чего решил — выпью обязательно!» — дразнила меня моя мама. Не без оснований.

Палец с коротко подстриженным ногтем ткнулся в мордочку раскаленной от жары железной кнопки.

«Три, три, три — код двери. Легко запомнить, правда?» — сказал мне женский голос по телефону. По этому голосу невозможно было определить возраст его обладательницы. Но именно его загадочная обладательница устроила личную жизнь моей подруге Маше.

«Мне сказали: она ведьма. Но она никакая не ведьма — она психолог. Суперпрофессиональный! Ты себе не представляешь, из какого жуткого кризиса она помогла мне вырулить. До прихода к ней казалось: моя жизнь кончена. А она разрешила все в одно мгновение…»

Дверь крякнула и открылась сама собой. Я вошла в подъезд старого дома и тут же судорожно схватилась рукой за горло. Воздух в подъезде-колодце был спертый, тяжелый, практически непригодный для принятия вовнутрь. Сейчас меня вырвет!

Задержав дыхание — «Не вдохнуть! Только не вдохнуть!», — я побежала вверх по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки и чувствуя себя героиней компьютерной игры. Сотня обезумевших от жары черных мух металась по подъезду с заунывным инфернальным жужжанием. В этом звуке было что-то пугающее, вызывающее ассоциации с ужастиками Стивена Кинга, и одновременно тошнотворное, помоечно-омерзительное.

Я ускорила бег. Плетеная торба колошматила по бедру. Третий этаж. Тридцать третья квартира. Звонить три раза.

Звонок отчаянно завопил, умоляя о помощи. «Воды!» — взмолилась я про себя, убежденная: раньше чем женщина, которая откроет мне дверь, успеет добежать до кухни и вернуться обратно, я безнадежно облюю ее коврик.

Дверь открылась мгновенно, и прежде чем я успела оторвать левую руку от звонка, в правую кто-то сунул мне бутылку кока-колы. Я жадно вцепилась в спасительно холодное тельце бутылки, опрокинула в рот ее содержимое и замерла, как статуя, с облегчением вслушиваясь в себя. Чувствуя, как веселые колючие пузырьки понеслись в глубину, словно красноармейцы в старых советских фильмах, которые въезжают в занятый неприятелем город с песнями, флагами, пистолетными выстрелами и в последнюю минуту спасают приговоренных к смерти.

Зажмурившись от счастья, я глотнула еще. В голове прояснилось.

— Спасибо… — Я подняла глаза на свою спасительницу.

На пороге не было никого. Темный коридор манил вовнутрь — я зашла. И наконец увидела ее — Иванну Карамазову — и обмерла, пораженная.

Нет, в облике девушки, стоявшей возле зеркала и поправляющей черную шелковую шапочку на голове, не было ничего необычного. Но на ней была теплая одежда — джинсы и свитер!

— Вам не жарко? — изумилась я.

Она не ответила. Ее отражение в зеркале улыбнулось мне — так улыбаются дитятям, вопрошающим: «А разве жирафке не жарко в Африке?» У нее была хитрая улыбка и вострое лицо. Лицо, обрамленное черными волосами, как сказал бы Костя Треплев, застрелившийся от собственной банальности[3].

Интересное лицо, резко красивое, такие любил рисовать Бродский[4].

— Ну что, вам лучше? — спросило отражение ведьмы.

Да, мне было однозначно лучше. Только сейчас мое распаренное, оглушенное пеклом тело ощутило, что в коридоре царит приятная прохлада.

— Тогда идемте в комнату. — Она не ждала моего ответа.

— А дверь… закрыть нужно, — напомнила я.

— А разве она не закрыта?

Я обернулась. Дверь, оставленная мной распахнутой настежь, действительно была закрыта на все замки и цепочку.

— Значит, вы на самом деле колдунья! — восхитилась я.

Но Карамазовой уже не было в коридоре. Я двинулась в комнату и… замерла на пороге как вкопанная. Такого удара я не ожидала. Какие уж тут брюки и свитер — в комнате горел камин!

— Выключите, выключите его немедленно! — идиотски потребовала я, захлебываясь от абсурда происходящего. — Вы что, с ума сошли?! На улице лето! — Я возмущенно топнула ногой.

Камин был огромный, в высоту человеческого роста, и огонь бился по его большой, жадной гортани сильным плотоядным языком.

— Какого черта вы его распалили? Что за дурацкие киношные декорации? — выпалила я, не в силах одержать нахлынувшую злость. И осеклась… Мой голос прозвучал чересчур презрительно и сварливо. А оба эти качества я никогда не считала достойными уважения.

В ответ Карамазова скорчила зеркальную гримаску, точно повторяющую мою, с той лишь разницей, что насмешничала она уже надо мной. И вдруг проделала неожиданный финт — вытащила из кармана круглое стеклышко на шнурке и вставила его в правый глаз.

«Монокль! — поразилась я. — А барышня с фишкой».

Профессионально сощурившись, девица изучила меня с ног до головы.

— Любопытно… — буркнула она себе под нос.

«Любопытно, — подумала я, устыдившись. — Чего я, собственно, завелась? В конце концов, это ее квартира и она делает в ней все, что хочет. Может, у девицы вообще ангина и ее знобит…»

— Извините, — пошла я на попятную. — Просто на улице и впрямь жуткий зной.

Девушка вскинула левую бровь.

— Но разве сейчас вам жарко?

Я прислушалась к себе и с удивлением поняла: нет. Несмотря на полыхающий огонь, в комнате не было жарко. И не ясно, что было тому причиной: плотно задернутые шторы или толстые стены старого дома дореволюционной постройки, или, может, припрятанный от моих глаз бесшумный кондиционер. Но там, на улице, сиял день, а здесь был вечер, там парило тяжелое жирное лето, а в комнате воздух был прозрачный и легкий, как диетическая еда, — уютно-зябкий, какой бывает только зимой, когда тебя так и тянет сесть поближе к камину и вытянуть руки к огню.

— Садитесь, — предложила она.

Возле камина друг против друга стояли два толстых кресла, обитые потертым темно-зеленым бархатом. На ручке одного из них красовалась бесстыдная подпалина от сигареты… Я села и с облегчением закурила, с нескрываемым любопытством обшаривая глазами обстановку.

Мне сразу понравилась эта комната. В ней стоял безалаберный коктейль запахов человека, живущего в свое удовольствие. Запах дров, потрескивающих в камине, запах псины — большого водолаза, мирно лежавшего у огня, запах дорогих духов «Relaxing fragrance», запах марихуаны и тысячи других трав, рассованных по банкам и склянкам, стоявшим во всех мыслимых и немыслимых местах: на полках вперемешку с книгами, на многочисленных столиках и этажерках, на шкафах, на полу. На крюках под каминной полкой висели пучки засушенных растений и ожерелья нанизанных на нити ягод. Письменный стол был завален книгами, а на настольной лампе висел, видимо снятый впопыхах, кружевной чулок, который (я могла поклясться в этом!) его хозяйка безуспешно ищет уже не первый день…

Я улыбнулась. Этот уютный беспорядок напомнил мне мою берлогу. Это была нора женщины, в которой и не пахло мужчиной. Потому что ни один мужчина не мог быть счастлив в такой комнате дольше, чем одну ночь. В этом беспардонном, индивидуальном, вдохновенном бардаке мог быть счастлив только один человек — его автор и хозяин. И я не сомневалась, что девушка, сидевшая напротив меня, была счастлива здесь.

— Рассказывай. — Она пододвинула мне пепельницу.

— Моя знакомая — Маша… Она говорила, вы помогли ей выпутаться из любовной истории… Без всякого колдовства.

Иванна многозначительно скривилась. И я поняла: не все так просто. Все было совсем не так просто, как показалось моей наивной приятельнице Маше.

— Можно и с колдовством… — почему-то смутилась я.

И, поспешно вытащив из сумки три фотографии: свою, Милы и Юлия, суетливо выложила их на стол перед креслом ведьмы.

— Вот.

— Выпить хочешь? — спросила она.

Я кивнула. Потом, подумав, кивнула еще раз — мне вдруг отчаянно захотелось напиться.

Иванна молча показала мне на начатую бутыль, осажденную кольцом стаканов, и вальяжно развалилась в своем кресле, лихо закинув длинные ноги на спинку. Ее движения были по-кошачьи нелепыми и самоуверенными. И даже монокль, через который она принялась рассматривать фотки, внезапно показался мне органичным.

Бескомплексно наполнив рюмку до краев, я опорожнила ее наполовину.

И неожиданно расслабилась. Безмятежносладкое вино разморило нёбо. Приторная муть нырнула вглубь, успокоив мой сведенный от напряжения живот. Беспорядок вокруг был таким привычным — родным… От камина шел не жар, а покой. Стало легко — почти все равно. И подумалось: «Зачем я сюда пришла? Неразрешимая проблема — все равно что нет проблемы. И говорить-то о ней не стоит».

Карамазова отбросила фотографии и с шиком выронила монокль из глаза — он повис на черном шелковом шнурке, опоясывавшем змеей ее бледную, не тронутую загаром, шею.

— Ну и? — Она в упор посмотрела на меня.

Я увидела, что глаза у нее удивительные — ярко-желтые, как у тигра, — настоящие ведьмацкие глаза.

— Маша говорила, что вы можете приворожить мужчину… Точнее, она говорила, что вы ворожить не умеете… но теперь я понимаю, что… вы… ну, в общем… вполне…

Я запиналась не хуже, чем школьница у доски, хотя обычно не страдала недостатком красноречия. Просто…

Просто я и сама толком не понимала, о чем именно хочу ее попросить!

— Я не смогу приворожить его, — безапелляционно отрезала ведьма, ткнув пальцем в фотографию Юлия.

— Значит, вы на самом деле не умеете колдовать? — разочарованно протянула я.

— Говори мне «ты», — предложила она вскользь. — Колдовать-то я умею, Женя…

— Тогда почему?

Странно, я даже не удивилась, что она знает мое имя!

— Потому, Женьшень, — произнесла Карамазова сквозь зубы, — что сильнее, чем он тебя любит, уже не любят. Если я добавлю к этой любви хоть один градус, единственное, что он сможет сделать, — это тебя убить.

— А Мила? Разве он не любит Милу? — обрадовалась я.

— Может, и любит… смотря что вкладывать в это слово.

Ведьма недоброжелательно закурила и окинула меня проницательным взглядом желтых глаз.

— Ладно, не морочь мне голову, рассказывай все по порядку.

— Это длинная история… — заколебалась я.

За спиной что-то скрипнуло и, резко обернувшись на звук, я увидела, как из окошка стенных часов выпрыгнула лазорево-голубая кукушка и торжественно объявила:

— Времени не существует!

* * *

Когда взошло твое лицо

над жизнью скомканной моею,

вначале понял я лишь то,

как скудно все, что я имею.

Это заученное мной в четырнадцать лет стихотворение тезки — романтического Евтушенко 60-х — стало саундтреком моего последнего киевского лета.

То был странный роман. И, помню, в какой-то момент я поклялась себе: «Чем бы он ни закончился, я все равно буду вечно благодарить Бога за то, что он был!» Таким невообразимым светом залило это чувство всю мою жизнь.

Представьте себе темный колодец без дна. В него давно никто не заглядывает, нет смысла — увидишь лишь трубу, уходящую в черноту. Так много лет я не заглядывала в себя саму. Так каждый из нас почти не заглядывает внутрь — слишком уж там глубоко, слишком непонятно, непредсказуемо и необъяснимо. Мы больше сосредоточены на внешнем фасаде. На том, как одеваемся, какими кажемся, насколько соответствуем госстандарту мировых тенденций. Мы думаем, что знаем себя, но на самом деле знаем лишь заученные красивые позы, которые принимаем на людях, истины, которые отрепетированно провозглашаем, траектории, по которым привыкли ходить.

Но вдруг кто-то опускает в колодец шнур с лампой, и яростный яркий свет высвечивает ВСЕ. И ты с удивлением видишь фантастические узоры на стенах и понимаешь, что этот колодец — не колодец, а волшебный дворец. Твой дворец! Прекрасный, неповторимый, невероятный. Там всегда захватывающе интересно жить. Там можно устраивать невероятные балы. Там, за каждым поворотом, тебя ждут удивительные открытия самопознания. Там живут твои истинные чувства, идеалы, мечты.

Такой лампой стала для меня любовь Юлия.

А для него — моя.

Забавно, но наши отношения начались задолго до знакомства. Мой верный наперсник и сокурсник по художественному институту был другом Юлика. Мика знал его со школьных лет, когда они били на пару окна в кабинете зануды-завуча и ваяли по ночам стенгазету: Мик рисовал гуашью «правильных пионеров», Юлий писал стихи.

Потом Юлик стал бизнесменом, не сильно крутым, но успешным. «А жаль, что не крутым, — кручинился Мика. — Из него бы вышел классный Морозов. Он наш человек, сумасшедший, с творческим вывихом…» Мика обожал своего товарища с истинным патриотизмом мужской дружбы. И целых шесть лет я слушала бесконечные и забубенные истории о приключениях «Моего Друга Юлика».

Про то, как…

«Мы с Юликом ехали на эту попойку на его „ягуаре“. А нас тормознули два мента. Хоть Юлик ничего не нарушал, просто они всегда крутые тачки останавливают. И один мент нахамил Юлику. Тогда Юлик, не моргнув глазом, дал второму менту триста баксов, чтобы тот ослеп, и избил первого. Представляешь?!»

Про то, как…

«Юлик, чтобы помочь своим приятелям унести ноги во время разборки, тормознул машину „скорой помощи". И они драпали через весь Киев с мигалкой, нарушая все правила дорожного движения. Те просто не смогли их догнать. Представляешь?!»

И уж совсем романтическую историю, про то, как…

«Мы с Юликом играли в бильярд в „Карамболе“. Юлий говорит: „Я в туалет“. Ушел и пропал на неделю. Исчез! И, представляешь, так и не признался, гад, где был. Но я узнал: с бабой. Нет, ты представляешь, он по дороге в туалет успел так сильно влюбиться в какую-то телку, что ради нее бросил на неделю все!»

Я знала все пути, перепутья и переплеты жизни Юлика, все его убеждения, высказывания, любимые шутки и анекдоты, все его безумные и бесконечные романы. Пульс жизни Юлика проходил сквозь меня. И однажды, спохватившись, я спросила у Мики: «Слушай, а Юлик что, точно так же знает обо мне все?» «Конечно! — удивился вопросу Мик. — Ты ж моя лучшая подружка — мой идеал гениальной женщины. И Юлику ты тоже очень нравишься!»

И потому, когда на выставке Энди Уорхола ко мне подошел высокий белобрысый парень в снежно-белой рубашке и обтягивающих бедра голубых джинсах, я узнала его сразу.

— Я сразу узнал вас! — улыбнулся он. — Я…

— Друг Мики — Юлик.

— А вы — Женя. Я знаю вас…

— По описаниям.

— И по…

— …фотографиям.

— И…

— …по рассказам обо мне.

Он был широкоплечим, жизнерадостным и погожим, как майский праздник. Помню, увидев его, я подумала: «Надо же, когда он улыбается, то излучает ореол света, будто электрическая лампочка». И верно, если бы я решила нарисовать портрет Юлия, то изобразила бы на холсте только солнечный свет…

Но главное — он был удивительно родным.

Он засмеялся — я знала его смех. Он пошутил — и я знала его шутку.

Странное, никогда не изведанное мной ощущение знать наизусть человека, которого ты видишь впервые! И знать, что он знает тебя наизусть. Мы ушли с выставки, сели в кафе и проговорили пять часов подряд, не затыкаясь ни на секунду.

Мы бросились друг в друга! Так иногда люди, едва успев выяснить имя партнера, бросаются с ним в постель. Мы отбросили социальные маски успешных людей, как отбрасывают одежду, чтобы поскорее заняться жадным сексом. Мы говорили без принюхивания и присматривания, без экивоков и недоговорок, без вежливых фраз, длинных предисловий и объяснений. Мы сразу же заговорили с ним о том, о чем не говорили даже с Микой, о чем Юлик никогда не говорил со своей девушкой, о чем я не смогла бы говорить со свои парнем, о том, в чем мы годами не признавались даже самим себе. О том, о чем в принципе не говорят!

И я рассказала Юлику, что до института пыталась заниматься проституцией, и про то, как мой восточный любовник запер меня в квартире голой, выбросив за окно всю одежду и сказав: «Ты останешься здесь до тех пор, пока не надоешь мне!» Рассказала, зная: Юлик сможет понять и принять меня такой. И Юлик рассказал, как при нем изнасиловали его девушку, и он не мог ничего сделать, поскольку его держали пять человек, и как после этого он хотел покончить с собой. Рассказал, зная: я смогу принять в себя его трагедию. Мы показали друг другу все самое трогательное, беззащитное, самое ранимое, что таилось у нас под сердцем, стыдливо спрятанное от мира под модной одежкой и веселым нравом. И вдруг с облегчением поняли, что можем любить друг друга настоящими.

Это была исповедь! Мгновенный, нигде не описанный, почти абсурдный случай абсолютного доверия и понимания. Мы вошли друг в друга, как в масло входит нож. И начали жить вместе так, словно мы жили вместе всегда.

Нет, мы даже не собирались крутить любовь. Даже не целились на роман. Попытаться соблазнить друг друга после такого чуда откровения, испортить бытовым романом ту нежную хрупкость, бережность, тайну невозможного в нашем с ним позерском мире познания человека человеком — казалось нам мелочным и пошлым.

И он, и я были несвободны.

Мой любимый Сережа Кайдановский недавно укатил в Америку, где давно уже проживали его предки и даже некоторые друзья, один из которых и подсуетил ему заказ на дизайн какого-то бара. Он уже успел продать там три своих и две моих картины. И теперь забрасывал меня яростными письмами, требуя, чтобы я немедленно паковала пожитки и мчалась к нему, обещая организовать мне там райскую жизнь, организовать мою персональную выставку, организовать нашу с ним свадьбу. (Рай и свадьба привлекали меня мало, но выставка была серьезным искушением.)

Юлик последний год жил с девушкой по имени Мила, столь же милой, как и ее имя, классической представительницей новомодной породы «Девушка бизнесмена» (окрас — белый, фасон — фирменный). Она была моделькой средней руки, длинноногой, пухлогубой, с наивными круглыми глазами. Юлик познакомил меня с ней в первую же неделю. И она понравилась мне. Они не были расписаны, но Мила искренне считала себя его супругой. И я безошибочно определила в ней идеальную жену.

У нее не было своих мыслей — только мысли Юлия, не было собственных желаний и амбиций — только его желания и устремления, не было своих принципов и взглядов — только мнения и убеждения мужа. Она моментально принимала их в себя. Она отражала его как зеркало. Но это было влюбленное и очень дорогое зеркало в пафосной золоченой раме. Такие женщины созданы для того, чтобы, глядя на них, мужчины могли гордиться собой. «Юлий сказал, Юлий слышал, Юлий любит, Юлик собирается…» — неустанно щебетала она. Эта тема вызывала у нее неизбывное захлебывающееся вдохновение. И я слушала Милу с умилением, поскольку все, что она говорила, сводилось к одному глобальному тезису «Юлий — лучший человек в мире!», который я разделяла.

Нет, мы не задумывались о любви. Мы дышали друг другом, как дышат воздухом, надевали друг друга на себя каждый день, как надевают любимую одежду, питались друг другом на завтрак, обед и ужин. Созванивались по сотне раз на дню, ведомые насущной, ставшей вдруг столь естественной потребностью пересказать все новости, мелочи, глупости нашей жизни. Мы ежевечерне встречались в нашем любимом кафе и, сидя за нашим любимым столиком, говорили, говорили, говорили и все равно не могли ни насытиться, ни насытить, расставаясь с чувством непроходящего голода недоговоренности, недосказанности, неоконченности разговора.

Но уже на следующий день знакомства (а может, и в первый, просто я заметила это только на следующий день) мы начали пожирать друг друга глазами. Лишь только наши взгляды встречались, контакт между ними становился ощутимым, как прикосновение. Мы могли водить друг друга глазами, не отпускать друг друга, держа одними глазами, говорить… Но чаще сидели молча, выпрямив спины, с лучезарно-сумасшедшей улыбкой на губах, и трахали глазами друг друга.

Секс глазами — я впервые открыла его для себя! И он ничем не отличался от всех иных способов заниматься любовью. Те же пульсирующие движения: вдавить взгляд, а затем всплыть, чтобы нырнуть еще глубже. Тот же ритм. Те же чувства: словно сердце падает в живот, а тело ноет сладко и невыносимо. Мы трахались глазами день за днем, оставаясь невинными. И этот факт делал нашу близость еще прельстительней. Возможно, мы не стремились в кровать именно потому, что и без того занимались сексом. И запредельно высокий градус эротизма нашей дружбы делал ее, по сути, лишь не названным вслух половым актом.

Просто однажды, провожая Юлия домой, я привычно потянулась ткнуться губами в его щеку и, промахнувшись, попала в уголок рта. И его рот ответил мне раньше, чем Юлий смог его остановить, прежде, чем он смог осознать, что происходит. И мои губы прилипли к его рту раньше, чем я сумела сформулировать в голове хоть какую-то завалящую мысль. Наши губы сплелись в клубок, срослись вместе, как два куска теста. Их уже невозможно было разнять, не перепутав. А когда это стало возможным — было уже утро.

А потом еще одно утро… и еще одно… и еще…

И у нас впервые появилась тема, о которой мы не говорим.

Я честно ответила на очередное письмо из Америки. Юлик продолжал жить с Милой. Она не паниковала из-за его отлучек. Она привыкла к его ночным зависам с друзьями, привыкла, что Юлик может пропасть на сутки, привыкла, что он, свободный и бесшабашный, словно ветер, всегда возвращается домой, и принимала как данность: если хочешь жить с Юликом, его не нужно ни о чем расспрашивать и нельзя ни в чем упрекать.

Мы не говорили об этом. Мы говорили только о любви, а если не говорили, то занимались ею. И как раньше не существовало для нас запретных слов, так не было теперь никаких запретов, так на моем и его теле не было места, куда бы не добрались наши губы.

Мы не говорили о будущем.

И я была счастлива, ослепительно и бездумно. Я ходила по городу, раздуваясь от счастья, словно воздушный шар, и неся себя осторожно, боясь, что, сделав неловкий шаг, попросту лопну от распирающей меня радости существования.

Юлик! Это имя нежило мой язык пьянящим холодом ментола. Мой рот был забит именем Юлика, как леденцами. Оно было постоянно готово сорваться с моих губ — я называла Юликом всех: Мику, маму, подругу Машу. Кинопленка моих дней состояла из сплошных крупных планов Юлика и стоп-кадров его улыбки. Я не могла думать ни о ком другом. Я не хотела думать вообще.

«Мыслить — значит страдать», — сказал Стендаль. И он был прав, трижды прав, этот классик с моей книжной полки.

Ибо, задумавшись хоть на секунду, я понимала печальную истину — мы никогда не будем вместе! Потому что в этом мире существует два Юлия.

Мой — открытый, наивный, по-мальчишески щедрый, трогательный и светлый, до радостной рези в глазах.

Этот Юлик лазил со мной по киевским холмам и, катаясь по траве, смеялся от щенячьего восторга: «Оказывается, счастье — это ужасно простая штука, да, Женька?» Этот Юлик зачитывался Достоевским и, не задумываясь, дал три тысячи долларов своему заму, чтобы тот мог сделать срочную операцию сестре. Он отправился служить в армию, несмотря на визги родителей, намеревавшихся отмазать его от долга Родине. И, прокручивая со мной старые советские киношки, плакал в конце фильма «Офицеры» и, хлюпая носом, жаловался мне, что мир стал слишком черствым и циничным, в нем не ценят ничего, кроме статуса и денег, а его бизнес приносит только деньги и статус: «Понимаешь, от того, что я делаю, ни одному человеку не стало лучше. А я ведь не хлюпик, не интеллигент в очках, я бы мог, наверное, что-то изменить! Понимаешь, Женьшень!»

Этот, мой, Юлик мог быть счастливым в моей квартире с запачканным краской рукомойником, кистями и зубными щетками, стоявшими в одном стакане, со специями и красками, стоявшими на одной кухонной полке, с эскизами, зарисовками, наметками, развешанными по стенам и усыпавшими листопадом пол квартиры, — мог жить с такой женщиной, как я.

Но существовал и второй Юлий — чужой и не менее реальный.

Он был жаден до жизни и хотел получить от нее все удовольствия, не пренебрегая ни одним. Он коллекционировал атрибуты дороговизны и престижа — жену, квартиру в центре, золотые запонки, отдых на островах и приблатненных друзей — с азартом игрока, собирающего козыри во время партии в «дурака». С их помощью он намеревался выиграть у судьбы все. Но средство постепенно превращалось в цель, сводилось в его уме лишь к тщательному соблюдению социальных ритуалов.

Я по-прежнему бывала у него дома и общалась с Милой, не мучаясь ни малейшими угрызениями совести по этому поводу. Мужчина, с которым она жила, никогда не изменял ей со мной. Этого мужчину я даже толком не знала и не хотела знать, ограничиваясь лишь поверхностным знакомством.

Ее Юлик разъезжал на подержанном, но ярко-желтом «ягуаре», ходил на все пафосные тусовки и с еще большим пафосом рассказывал о своих походах туда. Ее Юлик носил часы за девять тысяч долларов и менял мобильный каждый месяц, как только в магазинах появлялась более дорогая и козырная модель. Для ее Юлика домработница Тося стирала и крахмалила, под неусыпным контролем Милы, его белые рубашки. Ее Юлик любил фотографировать красавицу жену голой и с гордостью демонстрировал (мне!) эти фотографии. А когда ее пухлогубое лицо зарисовалось на обложке журнала «Натали», с ходу купил Миле пять новых платьев от-кутюр и весь месяц таскал ее за собой, как дети таскают любимую игрушку, похваляясь, какая она модная и крутая.

И этот Юлик мог быть счастлив только с такой девушкой, как она!

Я не осуждала его, когда он начинал с апломбом пересказывать светские сплетни или хвастаться новыми приобретениями, попутно опуская всех знакомых, не способных позволить себе такую цацку. Просто в тот момент он становился скучным и пустым. Бесцветным, словно некто невидимый выключал в нем электричество. И я терпеливо ждала, когда на этом чужом лице импортного манекена снова проступят черты моего Юлика.

Выговорившись, он какое-то время смотрел на меня невидяще, не узнавая, не понимая, почему не звучат привычные уху аплодисменты. Потом его губы оживали, улыбка становилась теплой и мягкой, в глазах всплывала нежность… еще секунда, щелчок, и свет включался вновь, и Юлик опять становился моим — золотым, легким и свободным, как веселый солнечный зайчик Солнечным мальчиком, любящим и родным!

Я знала: Юлик любит меня. Любит, потому что он, мой пижонистый мальчик-воображала, скрупулезно окружавший себя, короля, вышколенными «пешками» официантов, сотрудников и слуг, Юлик, который, несмотря на свои сумасшедшие выходки, свято соблюдал все понты красивой жизни, шел пешком среди ночи в грязный ночной генделык покупать мне шоколадку только потому, что среди ночи мне до смерти захотелось сладкого. А когда я пожаловалась ему, что в годы максималистской юности выбросила на помойку все журналы «Юного художника», о чем жалею до сих пор, он — никогда не снисходивший до тусни с народом — лично обошел всю Петровку и блошиный рынок и таки купил мне подшивку за несколько лет.

Да, сейчас он любил меня. И любил во мне свое солнечное, беззаботное, бессребреное — мальчишеское «Я». Но любовь не меняет людей. Она проходит, а люди остаются прежними. Любовь проходит, как проходит лето, а дома стоят там же, где стояли, и деревья растут на прежнем месте, и все так же ходят трамваи и троллейбусы. Только небо серое, и ветви черные, и холод пронизывает тебя насквозь. Да, будет новое лето — новая любовь. Но уже не со мной. А нашу невозможно удержать — вечное лето бывает только в Африке.

Так зачем думать об этом? Через месяц я уеду к Сереже и, скорее всего, выйду за него замуж. Юлик женится на Миле. Лето пройдет, и все пойдет своим чередом.

Но чем бы он ни закончился, наш роман, я буду вечно благодарить Бога за то, что он был в моей жизни. Потому что никогда в своей жизни я не была, да и не буду, наверное, так ослепительно, так невероятно счастлива!

* * *

Простыни уже угорели. Высокоградусное лето фанатично вылизывало их горячим широким языком, не оставляя ни пятнышка прохлады. Флегматичный шелк напоминал измятую, покрытую жирными пятнами фольгу, в которую заворачивают курицу, предварительно уморив ее в духовке. На потолке трепетала паучья сеть.

Я потянулась к кнопке вентилятора, старого, металлического, доставшегося мне от дедушки, похожего на пропеллер давно списанного в утиль самолета. Он взвыл и воинственно забарабанил по мертвому воздуху кожаными лопастями. Я направила холодную струю в лицо Юлию. Оно было мокрым. Никаким. Жара и трехчасовой секс высосали из него все краски.

И все же это было самое прекрасное в мире лицо, и я смотрела на него взахлеб.

Почему счастье всегда так чудовищно банально и почему мы так редко понимаем это, стремясь к оригинальным изыскам? Вот оно, простое, как огурец! Ни в одной точке мира я не была бы так счастлива, как сейчас, глядя на это светлоглазое, рыжее, уже тронутое зрелостью лицо, помноженное на мою солнечную любовь.

Мое золотое лицо… Золотая кожа вырождения. Золотая кожа Юлия пахла, как осенние листья, как страницы моих любимых старых книг, которые я узнала бы по запаху даже с закрытыми глазами. Потому что «Бесприданница» Островского пахла суше и строже, чем теплая «Джен Эйр», от которой пахло моим детством — это был бледно-розовый запах. Запах «Бесприданницы» словно поджимал бледные губы и напрягал черты лица, а запах Джен улыбался мне. Не знаю, как еще объяснить…

Я всегда поражалась умению парфюмеров-патологоанатомов расчленять запахи духов на отдельные компоненты. Но знаю точно: кожа Юлия пахла угасшим золотом, его подмышки пахли уютом, его руки пахли абсолютным доверием.

— Я люблю тебя, — сказала я.

Еще одна банальность в абсолюте.

— Любишь? — спросил он поежившись.

— Любишь? — немного испуганно.

— Любишь? — на этот раз тревожно: «А любишь ли?»

— Люблю.

Он улыбнулся слабо и неуверенно — и я любила эти сомневающиеся губы недоласканного ребенка и эти глаза, безуспешно пытающиеся поверить мне. Юлий хотел верить мне, но не мог.

— Моей жене ты говоришь то же самое, — бессильно выдохнул он.

— Но я действительно люблю твою жену, — улыбнулась я.

Разве я виновата, что на все случаи жизни люди выдумали одно-единственное слово «любовь»?

— Как ты можешь любить женщину, муж которой твой любовник? — В его голосе была безнадежность.

— Но ведь ты любишь свою жену?

— Не знаю… — протянул он.

— Зато я знаю. Ты ее любишь. И меня тоже. Ведь так?

— Наверное… может быть… — В его глазах было извечное отчаяние мужчины, заблудившегося среди двух сосен — жены и любовницы.

— Если ты любишь и меня, и ее, почему ты отказываешь мне в праве любить и ее, и тебя? — пошутила я.

Моя безмятежность успокаивала его и в то же время тревожила, потому что казалась алогичной.

— Я люблю вас по-разному… — сказал он, помолчав.

— И я люблю вас по-разному, — рассмеялась я.

— Но это ведь невозможно! — взмолился он, упрашивая меня переубедить его в обратном.

Он не понял шутки. Ему хотелось гармонии, пусть и нелогичной.

— Каждый раз, когда я вижу тебя у нас дома, я думаю: как ты можешь так честно смотреть ей в глаза?

— Наверное, потому, что я ничего у нее не краду.

— Значит, я для тебя ничто? — напрягся Юлий.

— Нет, ты для меня — все! — ответила я честно. — Но мы с ней любим разного Юлия. С тем Юлием, которого люблю я, она даже не встречалась. Таким ты бываешь только со мной. А того человека, которого любит она, — любит только она. Ничего удивительного в этом нет. В каждом из нас живет несколько людей. И мало кто находит партнера, способного удовлетворить сразу все запросы. Хотя бы потому, что потребности эти часто взаимоисключающие. С одними тебе хочется быть крутым, а с другими — умным и чутким, с одной женщиной — Дон Жуаном, а с другой — Ромео. Поэтому одно «Я» удовлетворяется женой, другое — коллегами, третье — любовницей, четвертое — друзьями, не говоря уже о пятом, шестом и сорок первом.

— Это какая-то мудреная пафосная ложь. — Юлий отстранился и выговорил горестное и наболевшее: — Нам нужно что-то решать!

— Ради бога… — Немея от нежности, я поцеловала его в тревожные веки. — Я ничего не хочу решать. Я абсолютно счастлива.

— И ты не хочешь, чтобы я разошелся с Милой? — недоверчиво поинтересовался он.

Этот вопрос задали оба Юлика. Их голоса звучали хором. Но каждый спрашивал о своем. В интонациях Милиного звучала эгоистичная надежда. В интонациях моего — страх, что моя абсурдная толерантность объясняется только моим равнодушием к нему.

— Меньше всего на свете мне бы хотелось, чтобы ты разошелся с женой.

— Но Мила мне не жена, — вспомнил он.

— Какая разница? — отмахнулась я. — В конце концов ты все равно распишешься именно с ней.

— А ты хотела бы быть моей женой?

Милин Юлик хотел услышать «нет».

Мой мечтал о «да»!

— Нет. — Я грустно помотала головой. — Из меня получилась бы бездарная супруга. Я из породы любовниц.

Я все еще улыбалась. Все еще смотрела на него нежно. Но печаль уже коснулась моих губ, окрасила серым цветом улыбку. Наш разговор приближал конец. Неминуемый конец нашего лета, вслед за которым наступит зима. Нам не стоило говорить об этом.

— Если женщина любит мужчину, она хочет быть его женой, — упрямо повторил Юлий — мой Юлий.

— Ты путаешь любовь с эгоизмом, дорогой. Если женщина на самом деле любит мужчину, то прежде всего хочет, чтобы он был счастлив.

— Значит, ты не вышла бы за меня замуж? — с нарастающим сомнением уточнил он.

Но это был уже Милин Юлик, разобидевшийся, что какая-то женщина в мире осмелилась пренебрегать столь восхитительной партией.

— Нет, — повторила я глухо.

— Но почему? — взмолился Мой.

— Потому что… — Ах, до чего горькой стала моя нежность! — …тогда мне достанутся оба Юлия, и один из них никогда не сможет быть счастлив с такой женщиной, как я, я не смогу быть счастлива с ним, и твоя жена пострадает ни за что ни про что.

— И все же, как честный человек, я должен бросить Милу, — обреченно произнесли два Юлика.

Один злился на себя, за свою честность. Второй мечтал об этом решении, зная: стоит лишь его принять, он почувствует облегчение и снова сможет дышать незамутненной ничем радостью жизни.

— Глупый ты мой, маленький… — вздохнула я.

И сейчас не имело значения, что эти слова говорит девица ста шестидесяти сантиметров роста мужчине метр девяносто.

Я прижала его голову к своей груди:

— Остается только поражаться, как упрямо люди стремятся быть несчастными. Ради каких таких святых целей нужно обрекать на страдания трех счастливых людей?

— Ради правды! — О, это мог сказать только мой Юлик!

Но с каждой секундой наш разговор становился все более болезненным. Нестерпимо. И что самое обидное — ненужно.

— Правда мало кому приносила облегчение. Но если тебе так хочется правды, зачем обязательно уходить от жены, лучше уж иди в мормоны — они имеют право на двух жен. Будем жить все втроем долго и счастливо.

— Моя жена не согласится, — обиженно всхлипнул он.

— Тогда не нужно ничего менять, — подвела я печальный итог. — Пусть все остается как есть.

— Ты уверена, что можешь быть счастлива так… зная, что дома меня ждет другая женщина?

— О каком несчастье может идти речь, если твои губы для меня, как глоток воздуха, — произнесла я нараспев, зачаровывая ползущую из всех щелей и такую ненужную сейчас реальность. — По твоим жилам струится не кровь, а сверкающий солнечный свет! Твое тело сделано из мороженого, от него невозможно оторвать рта…

И заклинание помогло.

Заворожило. Нежность, испуганно сжавшаяся в углу, расправила крылья. Ударила в голову. Затопила все страхи, сомнения, мысли о будущем. Опьянила. Свела с ума.

— Это твоя песнь песней, да? — улыбнулся мой, только мой — золотой Юлий, без примеси инородных металлов.

Его глаза были похожи на два прозрачных озерца с голубоватой водой. Я потянулась к ним пересохшими губами. Юлий смотрел на меня. И, словно измученный голодный зверек, захлебываясь, лакал из моих глаз счастливый, умиротворяющий покой.

Он не верил мне. Но, вопреки всем доводам убогого человеческого рассудка, был счастлив.

Я страхом этим взят в кольцо.

Мгновенья эти — знаю — кратки,

и для меня исчезнут краски,

когда зайдет твое лицо.

* * *

— Это не лучшее стихотворение Евтушенко, — прокомментировала Карамазова.

— Зато точное, точнее не быва… Готова поклясться, — прервала я сама себя, — вон та фотография на полке была другой!

Я вскочила с кресла и попыталась дотянуться до каминной доски, украшенной десятком старинных снимков в серебряных рамках. Мне не хватило роста. Я просительно посмотрела на хозяйку. Она поднялась, сняла фото и без комментариев отдала его мне.

— Александр Блок и Люба Менделеева в костюмах Гамлета и Офелии, — со знанием дела заявила я. — Фотография сделана до их свадьбы, во время одного из любительских спектаклей.

— Мало кто в наше время способен узнать поэта, а тем паче его жену, — произнесла Карамазова.

— Заслуга невелика, — призналась я честно. — В институте я делала иллюстрации к «Гамлету» Шекспира и перерыла все снимки известных артистов, игравших когда-либо эту роль. Кстати, именно Блока я тогда и изобразила. Костюм придумала свои, а лицо — его. Но когда я пришла к вам, он стоял отвернувшись, а сейчас, видите, на коленях перед Любовь Дмитриевной. Я не могла ошибиться — у меня профессиональная память!

Я вопросительно уставилась на хозяйку, уповая на объяснение.

— Эти снимки — сигнализаторы, — ответила она сухо. — Блок, Гумилев, Ахматова, писатели и поэты, они стоят здесь не зря. Ты можешь мне не верить, но, если в жизни моего клиента есть проблема, которую когда-то переживали данные люди, то фотографии оживают…

Я выпила уже достаточно, чтобы не уподобляться Станиславскому, орущему «Я не верю!». А кроме того, привыкла доверять собственным глазам.

— И что общего между мной и Александром Блоком? — заинтересованно полюбопытствовала я.

— Влюбившись в Любовь Дмитриевну Менделееву, он, подобно тебе, жестко разделил ее на две части. Поэт видел в ней лишь свою Прекрасную Даму и не желал знать, что она такая же нормальная женщина, как и все. Поэтому, женившись на ней, Блок наотрез отказался спать с женой, чтобы не осквернять грубым сексом свой возвышенный идеал.

— Как странно… — протянула я. — Я не знала.

Я поднесла фотографию к глазам.

…Юный Блок в чулках и черном берете. Его невеста с лицом грустного ребенка и смятыми цветами в руках. Наверное, приняв его предложение, она верила, что идет под венец с настоящим принцем, с лицом врубелевского «Демона поверженного» и вьющимися золотыми кудрями ангела Рафаэля. И поначалу его великая любовь льстила ей, романтической и невинной. Но девушка не может не стать женщиной. А он продолжал любить только ее небесную девственность, вынуждая терзаться похотью ночью и лгать днем, притворяясь бестелесной Прекрасной Дамой, чтобы не упасть с пьедестала в его глазах… Врать, врать, врать…

— И чем это кончилось? — спросила я.

— Тем, что оба стали удовлетворять потребности своего низменного «Я» на стороне. У него появилась любовница. У нее — любовник. По-твоему, оптимальное решение?

— Гиблый номер, — скривилась я постно.

— Правильно, — улыбнулась Карамазова. — В результате они расстались. И жена забеременела от другого. Ее второе «Я», которое Блок не желал замечать в упор, внезапно стало доминантным. Бессмысленно, обманывая себя, прикрывать неприятную часть пейзажа ладонью.

— Именно так, — закивала я печальным болванчиком. — Именно так…

* * *

Прошло два месяца. Я не уехала в Америку, отделавшись лживым оправдательным письмом. Июль уже собрал чемоданы, в город закрадывался пыльный и жаркий август. Мы снова лежали на измятых простынях, обнаженные, как Адам и Ева в Эдеме, где никто еще не считал наготу пошлой и бесстыдной, где нагое тело было естественным состоянием людей, живущих в гармонии с собой, с природой и миром вокруг.

— Нам нужно поговорить, — коротко сказал Юлий.

Мой профиль приютился под его подбородком, его рука утонула в моих волосах. Я блаженно ленилась в объятиях Юлия, думая о том, что лень бывает удивительно светлым, лучезарным чувством: есть килька в собственном соку, есть Женя в собственной лени, и у нее нет ни малейшей нужды всплывать на поверхность.

— Нам нужно поговорить.

Я недовольно замычала в ответ. «Любить — это просто любить, и все…» — сказал Оскар Уайльд. Зачем говорить о чем-то?

— Нам нужно поговорить. — Его голос был жестким.

Я неохотно оторвалась от Юлия, села, нащупала на столе пачку сигарет. Он подорвался, схватил зажигалку и поспешно — чересчур поспешно — поднес мне огонек. Его предупредительность была пугающей, словно Юлик заранее извинялся за что-то.

— Говори. — Я затянулась.

— Я считаю, что должен сказать тебе это, — пробубнил он, опуская глаза. Его улыбка была сиротливой.

— Говори.

— В общем… Мила сказала мне, что… Она ждет ребенка.

— От кого?

Каким глупым был мой вопрос! Но, как это ни смешно, в тот момент я впрямь не понимала однозначности этого ответа.

— От меня.

— От тебя? — Я не верила. Целую, огромную, бесконечную секунду я не верила в это. Я тупо смотрела на него.

Мой Юлик был похож на собаку, которая покорно ждет, что хозяин изобьет ее палкой.

— Нет… — всхлипнула я.

— Да.

— Значит, ты… Значит… все это время… Ты ж говорил, вы с ней не спите! Говорил, тебе даже не хочется… Ты сам… я тебя не просила! Ты врал… Почему? Почему?

Боже мой, как страдали сейчас его глаза. Мой Юлик мучительно стеснялся поступка второго Юлия. Наверное, в эту минуту он и сам не мог поверить, не мог понять: почему, как, зачем он, мой любимый мальчик, мог спать с Милой все это время?

Но в ту минуту, именно в ту минуту, я вдруг с отчаянием поняла, что не существует моего и ее Юлия. Я не смогу больше прикрыться, как щитом, своим спасительным убеждением: это тот, чужой, посторонний и нелюбимый, изменял с кем-то и где-то, в то время как мой оставался вечно верен мне.

Потому что Юлий — один! Вот этот человек, который сидит сейчас напротив. И именно он спал с ней. И со мной. С нами обеими одновременно!

— Прости меня, — выдавил он.

Как абсурдна была эта просьба! Мое прощение уже не могло ничего изменить.

— Значит, Мила ждет ребенка, и вы с ней… когда вы с ней?

— Нет, — затряс он головой. — Я не собираюсь на ней жениться. Не думай!

— Впрочем, это уже ничего не меняет, — безнадежно произнесла я.

Сигарета испепелилась в моей руке. Столбик пепла упал на кровать. Я резко стряхнула его, размазывая по постели. Вскочила, схватила халат.

— Постой!

Он упал передо мной на колени. Голый, несчастный, с опущенными плечами. Он судорожно вцепился в меня.

— Постой, не надо… Я не женюсь на ней. Я люблю тебя. Тебя, слышишь? Ты моя самая… ты единственная моя любовь… Я никого так не любил, слышишь? Не уходи!

Его голос был влажным от любви и сиплым от страха, панического страха потерять меня навсегда. Он целовал мои колени — и мои колени верили его губам, он обнимал мои бедра — и они верили его пальцам. Но мой мозг не верил ни им, ни ему. Как он мог лгать мне?! Спать с ней? Спать с ней и говорить мне о любви! Спать с ней и смотреть на меня своими прозрачными глазами, похожими на два озерца голубой родниковой воды. Спать с ней и улыбаться мне своей, самой светлой, самой утешной, самой доверчивой в мире улыбкой!

— Ведь ребенка еще нет! — заорал он. — Его может и не быть! Я не хочу никакого ребенка! Я хочу остаться с тобой! Я расстанусь с Милой. Сегодня же!

Отчаяние этих слов было столь же высоковольтным, как и их эгоизм. Я отшатнулась, словно от удара током.

Мой Юлик никогда бы не сказал так! Мой добрый, мой благородный, мой чистый и романтический Юлик, зачитывавшийся в детстве приключениями капитана Фракасса и рыцаря Айвенго. Мой Юлик, подобравший на улице сбитую машиной собаку, выходивший ее и поселивший на даче родителей. Мой светлый, мой золотой, мой любимый Юлик никогда бы не предложил выгнать на улицу женщину, которая ждет от него ребенка!

До этих слов я еще сомневалась, еще делилась на две мятущиеся половинки, одна из которых сходила с ума от ревности, страдала от предательства, ненавидела и рвалась прочь. Вторая надеялась: а вдруг это можно как-то склеить, принять, обуютить эту катастрофу и научиться жить на пепелище?

Но теперь я поняла: обратной дороги нет.

Потому что нет больше моего Юлия.

Есть два Юлика — но оба они теперь не мои!

Ибо мой Юлик обязан жениться на Миле, а значит, он уже не мой. А если он будет со мной, то я останусь рядом с предателем, подлецом и эгоистом, которого никогда не любила и никогда-никогда не полюблю.

И есть только один способ спасти МОЕГО любимого — отказаться от него сейчас навсегда.

* * *

— Времени не существует! — напомнила синяя кукушка, высунувшись из башенки замка-часов.

На циферблате свернулся калачиком глубокий вечер. Бутылка была пуста.

— Вот и все, — удрученно сказала я. — Он бы все равно никогда не был счастлив со мной.

— Почему? — спросила ведьма.

— Потому что для абсолютной гармонии ему нужны были две женщины. Наверное, иногда, желая посмеяться над нами, боги разрезают людей не на половинки, а на четвертинки. И для того чтобы быть счастливыми, этим беднягам нужно собрать четырех человек, да еще и как-то примирить их между собой. А это практически невозможно.

— Последняя четвертинка — твой парень в Америке?

— Пожалуй, — кивнула я. — Во всяком случае, его образ жизни, его взгляды, его устремления полностью подходят мне. Он художник, как и я. Учился на два курса старше…

— И ты тоже не могла быть счастлива с Юлием?

— Как можно быть счастливой с мужчиной, который устраивает тебя лишь наполовину? Человек — не килограмм ветчины. Нельзя попросить продавщицу отрезать мне правый кусочек, потому что левый слишком жирный.

— В каждом из нас живут доктор Джекил и мистер Хайд[5]. И все мы любим Джекила и боимся Хайда. Но мудрость в том, чтобы принять человека целиком. Именно так поступили в конце концов Саша и Люба — расставшись и выстрадав свою разлуку, они объединились вновь и жили вместе до самой его смерти.

— Невозможно, — помотала я головой. — Я думала об этом, пыталась примериться, подстроиться… Но я не смогу стать Милой.

— Разве это так уж трудно?

— Вроде бы и нет, — вздохнула я. — Разве трудно купить себе пару дорогих платьев, ходить на презентации, составлять меню на неделю, из его любимых блюд: устраивать приемы у него дома и придумывать гостям коктейли, выписывая рецепты из женских журналов? Но я точно знаю: в тот момент, когда нужно будет плестись куда-то при параде, выяснится, что под ногтями у меня снова траур от масляной краски, вечернее платье я облила вином и забыла сдать в химчистку, а главное — мне до смерти не хочется тратить три часа на скучнейшую ярмарку тщеславия, а хочется остаться дома и закончить картину. Да, я могу наступить себе ногой на горло раз, другой, третий… Но в результате я просто возненавижу Юлия, который заставляет меня вести ненавистную мне бессмысленнотусовочную жизнь. А я не хочу его ненавидеть. Лучше уж…

— Уйти от него.

— Теперь у меня и нет другого выхода. Скажи, Мила действительно ждет ребенка? Может, соврала?

Колдунья быстро приложила указательный палец к фотографии Милы и коротко помотала головой.

Я снова вздохнула.

— Не следовало мне приходить сюда. Все равно ты ничем не сможешь мне помочь.

— Но ведь, следуя твоей теории, — сказала Иванна, благополучно пропустив мимо ушей последнюю фразу, — друг без друга вы тоже не сможете стать счастливыми.

— Зато мы будем спокойны, — скорбно изрекла я.

— И тебя это устраивает?

— Нет.

— Хорошо.

Она удовлетворенно кивнула и потянулась к своим волосам, словно намеревалась поправить прическу. Но вместо этого вытащила оттуда блестящую булавку-шип, удерживавшую на макушке ее черную шапочку.

— На, держи, — протянула она мне ее.

Я недоуменно повертела в руках подарок. Булавка была длинной — сантиметров пятнадцать и оканчивалась круглой, неправильной формы бусиной из неизвестного мне зеленого камня.

— Похожа на золотую, — заметила я.

— Она и есть золотая, — бесстрастно подтвердила Иванна.

— Но это же дорого…

— Визит ко мне тоже недешевый.

— И зачем она мне? — Во мне проснулось любопытство.

— Если ты уколешь этой булавкой человека, он умрет.

Я в изумлении открыла рот. Беседа приняла крайне неожиданный оборот!

— И кого ты предлагаешь мне колоть? — поразилась я.

— А вот тут у тебя есть выбор.

Ухмыльнувшись, Карамазова откинулась в кресле и закинула ногу на ногу. Она была похожа на черную кошку и в то же время на вихлявого, гримасничающего чертика. Впрочем, человек наверняка выдумал черта в ту секунду, когда в темноте мимо него прошмыгнула черная кошка…

— Можешь убить Юлия. А можешь — себя.

— Здрасьте, приехали! — презрительно фыркнула я. — И какой мне в этом резон? Если бы у меня возникло столь идиотское желание, я бы и без тебя нашла, чем его пристукнуть и травануться самой!

— Пристукнешь его топором — сядешь в тюрьму. Отравишься снотворным — Юлий никогда не простит себе твоей смерти. А если уколешь его моей булавкой, эту смерть никто не соотнесет с тобой. Но важно даже не это, а то, что тогда, вместе с ним, умрет и твоя половина. Та, которая нуждается в нем. Ты уедешь в Америку и проживешь там долгую счастливую жизнь со своим художником.

— А если уколюсь я сама? — ошалело поинтересовалась я.

— Тогда будет счастлив Юлий. Как только ты умрешь, он забудет тебя и забудет себя таким, каким был с тобой. Станет совершенно цельным, успешным снобом и позером, довольным собой и женой. Выбирай.

— А Мила? Мой парень?

— Если вы умрете, у них все будет хорошо — обещаю.

Ее слова не вызвали во мне никакого доверия.

— Прости, но все это…

— Похоже на сказку, — понимающе кивнула Иванна. — Но ведь я не заставляю тебя верить. Попробуй — и убедишься сама.

— Хорошо…

Я встала, ужасно разочарованная и недовольная своим визитом. Мне было до слез обидно, что я разоткровенничалась перед этой самодовольной сумасшедшей, и ужасно жалко пятисот долларов, которые нужно было ей заплатить.

— И еще, — одернула меня Карамазова, — совет напоследок. Даже если ты не воспользуешься моей булавкой, не бросай его. Наплюй на все принципы, на мораль, на добро и зло и не бросай. Если ты бросишь его, будет только хуже. Всем.

Я обреченно скривилась.

— Но вы же любите друг друга! — закричала она. — Любите на самом деле!

— Да, любим, — эхом повторила я. — Но вслед за летом все равно наступит зима… И ничего ты тут не попишешь.

— А сейчас на улице что?

— Лето, — ответила я машинально. — Но оно скоро окончится. А в сентябре я уеду.

— Я не о том, — отмахнулась ведьма. — Я ненавижу лето. Всегда любила зиму и мечтала, чтобы она не оканчивалась никогда.

— Хотим мы того или нет, после зимы приходит весна, — напомнила я ей.

Наш разговор становился совершенно абсурдным и бессмысленным. Пора было уходить.

— Ты так думаешь? — осклабилась Карамазова. — Тогда посмотри в окно.

Я послушно подошла к окну и отдернула бархатную штору.

За окном лежал снег!

— Не может быть! Когда он успел выпасть? — запаниковала я. — Он должен был растаять, ведь на улице лето!

— На улице — лето, — улыбнулась ведьма. — А у меня зима. Это только моя зима. И она у меня всегда. Понимаешь?

Я смотрела на нее ошалевшими, вылезшими из орбит глазами. Она усмехнулась мне:

— Подумай об этом.

«Я просто пьяна, — догадалась я, хватаясь обеими руками за эту спасительную мысль. — Я просто чертовски пьяна!»

И мир закружился у меня перед глазами.

* * *

Тюк — стукнул каблучок о ступеньку.

Прошел год.

Тюк — стукнул второй.

Одиннадцать ступенек вниз. Раньше Юлика что ни вечер можно было застать в этом подвальном казино.

Тюк.

Но за год он мог изменить свои привычки. Мог измениться до неузнаваемости. Я знала: он женился на Миле, у них родился мальчик, его назвали Андреем. И еще знала от Мики, что Юлик провернул какую-то хитрую финансовую операцию, получил выгодный заказ и сильно разбогател. «Он стал другим», — сказал мне Мика.

Тюк.

И все же мне казалось, что сегодня я непременно встречу его здесь. Эта мысль придавала мне решимости.

Тюк, тюк, тюк…

И одновременно пугала меня.

Тюк… — Нога зависла в воздухе.

А может, не стоит туда идти?

Неделю назад мы с Сергеем привезли свои картины на выставку в Москву, опьянившую нас успехом и количеством выпитого «за новые знакомства».

Тюк…

Я прилетела в Киев на день. Через три часа самолет должен был унести меня обратно, через четыре — муж будет встречать меня в аэропорту. Завтра утром мы с Сергеем летим обратно — в Америку.

Тюк…

Уже полгода я была замужем за ним, была Евгенией Кайдановской.

Тюк…

У меня были заказы, были деньги, недавно была выставка… И я была отчаянно, катастрофически несчастлива! У меня были все атрибуты счастья: карьерный взлет, любящий мужчина, уютная квартирка, но я не замечала их. Потому что весь мир смотрел на меня глазами Юлия. И на что бы я ни смотрела, я видела только его глаза!

Его лицо плыло передо мной, как полупрозрачный воздушный шар, повисший между небом и землей, зримый и в то же время неземной. Оно следовало за мной день за днем, месяц за месяцем, с неотступной навязчивостью луны в окне, которая остается нерушима, хотя ты бежишь от нее, преодолевая километр за километром.

И если бы в этот миг передо мной встали Рок, Судьба, Бог или Дьявол, я б, не задумываясь, отдала всю свою жизнь за то, чтобы сидеть напротив него за столиком кафе и повторять, словно навязчивое томительно-сладкое заклятие: «Господи, как я соскучилась по тебе! Господи, если бы ты знал, как я по тебе соскучилась!»

И не важно, кто, собственно, об этом не знал, Юлий или Господь, который теоретически все знает, но несмотря на это выдернул у меня из рук эту нить… Главное — сидеть напротив, окунаясь в его взгляд, как окунаешь пересохшие от жара губы в стакан с водой и с наслаждением слизываешь влагу языком. Сжимать его руку и повторять, повторять до тех пор, пока чары не растают и не станет легче.

Странное это чувство, знать, что человек, которого ты хочешь увидеть, как жаждущий в пустыне хочет добраться до колодца с водой, живет в Киеве, имеет совершенно конкретное имя, адрес и три мобильных телефона, по которым ты можешь позвонить в любое время суток. И в то же время понимать: он — мираж, миф, его не существует в природе. И, несмотря на то что с ним можно увидеться в любой момент, того, кого ты любишь, ты не увидишь больше никогда. Потому что он никогда уже не будет таким, каким его любишь ты. По крайней мере, с тобой, потому что ты его предала. Предала потому, что не могла не предать. Не могла купить право быть с ним ценой предательства другого. И дело было не в ней, другой… Просто если бы твоему солнечному идолу, твоему добрейшему, милосерднейшему, христианнейшему Юлию была принесена человеческая жертва, он сразу бы стал языческим богом.

«А может, и не было никогда второго Юлика? Может, все то, что я называла „Моим Юлием“, было лишь неизжитым юношеским идеализмом, отголосками романтических детских игр и в Робин Гуда, и в казаки-разбойники? Тем, что исчезает с годами столь же бесследно, как пухлый овал лица и свежесть кожи?» — думала я.

И, испугавшись, яростно спорила сама с собой: «Нет, был, был, был!»

И вспоминала его взахлеб, доводя себя до болей в голове. Вспоминала, что, будучи рядом с ним, испытывала такое захлестывающее невероятное счастье, что впору было кричать «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» и умирать с миром. И мой позвоночник тихо ныл от ностальгии по тому дню и часу. И я была готова бросить всех и вся, послать все к черту и бежать к нему. Только для того, чтобы увидеть, как он улыбается мне своей трогательной полудетской, слегка смущенной улыбкой, которая распространяет ореол тепла и света. Только для того, чтобы увидеть, как он смотрит на меня своим незамутненным взглядом. Бежать сейчас же, пока он еще такой чистый, светлый и юный, пока он еще не состарился, не заматерел, не разучился так смотреть и так улыбаться.

А потом я вспоминала, сколько раз он врал мне, глядя вот этими чистыми, прозрачно-честными глазами. Говорил: «Я люблю» и спал с другой. И его образ трескался пополам, как зеркало. И вот уже мне не к кому было бежать, не к кому больше спешить, некого больше любить…

Я открыла дверь. Я увидела его сразу. Он сидел за игральным столом, барабаня пальцами по зеленому сукну. У него было хмурое, отчужденное, непроницаемое лицо.

«Посмотри на меня!» — взмолилась я про себя.

Юлий поднял голову. Наши взгляды встретились. Он отвернулся, резко встал, бросил фишки и быстрым шагом направился к противоположному выходу.

Он бежал от меня.

— Юлий! — закричала я. — Юлий!

Он остановился. Секунду стоял неподвижно, ссутулив плечи. Затем обернулся, медленно, тяжело, как смертельно усталый человек. — Юлий…

Я подошла к нему. Он поднял лицо и посмотрел мне в глаза. Это был обреченный взгляд. Взгляд человека, который отчаянно хочет не смотреть на меня — но не может. Хочет меня ненавидеть — но не может. Хочет, но не может меня забыть. Взгляд человека, обреченного на меня, как на каторгу.

А я смотрела на него с ужасом. Сейчас, когда его лицо, его самое светлое в мире лицо было на расстоянии вытянутой руки, я вдруг поняла, что не узнаю его. Это было лицо, покрытое пылью. В нем не осталось ничего нежного, мальчишеского, золотого. Это было мертвое, серое — старое лицо. Посмертная маска моего Юлика.

И мне стало страшно, страшно, как никогда в жизни.

Страшней, чем увидеть свой идеал распятым, узреть, как он разлагается у тебя на глазах!

— Юлик, — сказала я.

Его резиновые губы дрогнули и попытались неуверенно улыбнуться. Его губы были похожи на умирающую собаку, которая при виде любимого хозяина пытается из последних сил повилять полупарализованным хвостом.

— Юлик, я так рада тебя видеть.

— Зачем? — произнес он глухо. — Уже ничего не изменишь. Странно, что ты еще помнишь мое имя…

— Юлик, я так скучала по тебе…

— Ты бросила меня… — тосковал его голос. — Ты уехала, не предупредив… — Он был не в силах упрекать меня, лишь констатировал мое предательство, опустошенно и безысходно.

— Я так скучала по тебе, я так счастлива, что могу просто видеть тебя…

— Когда ты уехала, я чуть не сошел с ума… А потом привык…

— Юлик, это словно сон. Я так часто представляла себе нашу встречу как невозможное, немыслимое счастье, я так привыкла, что это может быть только во сне, что теперь не могу поверить, что я не сплю, что это правда… Я так рада видеть тебя!

— У меня все хорошо… Все хорошо… Мика сказал, ты вышла замуж…

— Я так рада видеть тебя…

— Ничего уже не будет как прежде… У нас уже ничего не может быть… Я был для тебя только увлечением…

Его глаза больше не были голубыми, они были темными, стершимися, мутно-серыми. Его золотая кожа стала пепельной, тусклой, как затертый в руках пятак.

И тогда, глядя в это погасшее лицо, в которое словно бы навсегда въелись тень и прах, лицо уже мертвое, уже чужое, страшное тем, что это ЕГО лицо, я простонала:

— Ты не увлечение, ты для меня больше, чем все. Я умоляю тебя, Юлик, зажгись!

* * *

Мы лежали, плотно прижавшись друг к другу, боясь разомкнуть объятия, боясь, что все случившееся снова окажется ложью. Его лицо утонуло в моих спутавшихся волосах, я уткнулась носом в его родную подмышку.

«Я не отдам его никому», — подумала я.

— Я не отдам тебя никому, — сказал он. И наконец я узнала его голос.

Приподнявшись, я заглянула ему в лицо. Это было мое лицо! Лицо, с которого я несколько часов подряд сцеловывала пепел усталости, обреченности, бессмысленности жизни — опустошение. МОЕ золотое лицо, умытое ласками и поцелуями, осунувшееся, как после болезни, усталое, постаревшее, но уже мое — самое любимое в мире.

— Нужно что-то решать, — произнес он. Совсем не так, как говорил раньше Это было незыблемое решение. Закон, который следовало ввести ценой любых забастовок и демонстраций, жертв и репрессий.

— Да, — согласилась я. В моем голосе не было сомнений.

— Ты не вернешься к мужу, — приказал он.

— Да.

— И я расстанусь с Милой.

— Да, — повторила я, нащупывая под подушкой золотую булавку с зеленой бусиной.

Я не колебалась.

— Ой, что-то кольнуло… сердце, — нахмурился Юлий. — Нервы, — привычно добавил он и тут же забыл об этом, завороженный моею улыбкой.

Продолжая улыбаться, я аккуратно вытащила острие из его кожи и вонзила себе в плечо.

На мгновение боль сжала грудь. Я с ненавистью отбросила использованную булавку. Все кончено — теперь мы умрем. Оба.

— Ты любишь меня? — Его губы снова светились изнутри.

— Да…

— Мы больше никогда не расстанемся?

— Нет.

— Я умирал без тебя… умирал. Полная обезжененность организма. Женечка моя, мой Женьшень…

Я ждала.

Ничего не происходило.

— Хочешь секрет? — по-детски спросил он. — Я покупал себе в галантерее крем «Женьшень» за гривну пятнадцать копеек…

— Ты? за гривну пятнадцать?!

— Да, и намазывался им весь, потому что мне казалось — он пахнет тобой…

«Быть может, смерть наступит только через несколько часов?» — подумала я. И обрадовалась этому. Несколько часов вместе с Юликом! Несколько часов счастья, которое больше никогда не сменится горечью, лета, которое больше никогда не сменит зима!

— Позвони жене, скажи, что не придешь сегодня домой, — попросила я. Говоря это, я не чувствовала ревности, зная: этой женщины уже не будет в его жизни. Всю свою оставшуюся жизнь Юлик проведет со мной.

— Хорошо, — кивнул он. — А все остальное я объявлю ей завтра.

Он взял трубку и быстро набрал номер:

— Алло, Мила, это я… Как кто? Я, Юлий!

На его лице появилось удивление.

— Не понял, — произнес он оторопело. Затем ошеломленно посмотрел на меня.

— Что случилось?

— Мила повесила трубку. — Его изумление было почти смешным.

— Рассердилась?

— Нет… Фигня какая-то. — Он недоуменно пожал плечами. — Она сказала, чтобы я не валял дурака, потому что ее муж, Юлий, только что пришел домой. Я ничего не понимаю… А ты?

— А я… я… Господи, не может быть!

Вырвав трубку у него из рук, я судорожно дернула из шкафа телефонный справочник.

Книги и журналы, кувыркаясь, посыпались на пол…

— Алло? Аэропорт? Пять минут назад улетел самолет в Москву. Я могу узнать, села ли в него Евгения Кайдановская? Очень срочно! Очень!!! Хорошо… переключайте… жду…

Трубка взвыла сентиментальным «Полонезом Огинского».

И я знала, кто прощается со мной! Знала ответ, который должна услышать.

— Спасибо… — тихо поблагодарила я. — Нет, ничего. Просто боялась, что она опоздала на самолет.

Просто сны

Сны, думала она, бывают очень опасными…

Агата Кристи

— Спокойной ночи, суслик.

— Спокойной ночи, дорогой.

Я заснула, обняв его широкую надежную спину…

И приснился сон.

Река с крутым высоким берегом. Железный мост, похожий на все киевские мосты через Днепр. Но это был не Днепр, не Киев и не город — волшебное, неизвестное мне место, которое я почему-то знала наизусть.

Я не знала, где оно находится, не знала, что за сильная река со стремительным течением проносится мимо, но само это место было ужасно знакомым и родным. На мне было белое платье. Рядом — подруга моего детства, которую я не видела пять лет, с тех пор как мы окончили школу. Шел дождь, вертикально ровный, сверкающий серо-серебряными нитями. И мы с подругой танцевали под мостом на белой песчаной, уходящей в воду косе. И, танцуя, я расчесывала под дождем свои распущенные, мокрые волосы до пояса, свершая некий неведомый мне колдовской ритуал. И хотя я не видела его, я точно знала, кого хочу приворожить — человека, любовь к которому не давала мне замерзнуть под холодной дождевой водой. Согревала меня сорокаградусной страстью, делая мое тело горячим, безудержно веселым и сумасшедшим.

Я проснулась в опьянении от этого лучезарносчастливого сна. И сразу же вспомнила, откуда знаю этот пейзаж: он был изображен на фарфоровой тарелке, висевшей над моей кроватью в квартире родителей. Семнадцать лет я засыпала и просыпалась, глядя на нее…

За окном моросил серый как мышь дождь — совсем не похожий на тот, сияющий серебряным светом, заражающий энергией неукротимой стихии, завораживающий дождь из сна.

Мой мужчина спал, лежа на спине и приоткрыв рот. На мгновение он показался мне нелепым: слишком полным, слишком бытовым — слишком реальным.

Ирреальное счастье плескалось во мне веселой золотой рыбкой!

Я встала, подошла к зеркалу, провела расческой по спутанным волосам. Настроение было нелогично игривым и приподнятым. Руки, плечи, ступни — невесомыми и легкомысленными.

Странную власть имеют над нами сны, эти, казалось бы, ничего не значащие фантомы. Кошмары измучивают, и ты встаешь с кровати нервный, испуганный, злой, с воспаленной головой и свинцовыми мыслями. А какая-то радостная, светло-пастельная глупость словно напитывает тебя силой… Смешно. Я беззвучно засмеялась.

С точки зрения психологии все просто и объяснимо: пейзаж с детской картинки, подруга детства, в которой ты не успела разочароваться во взрослой жизни, — наивно-трогательные воспоминания, воскрешая которые, ты сразу чувствуешь себя безмятежно защищенным. Ничто не вызывает такого доверия, такой стопроцентной уверенности в счастье, как воспоминания детства.

Но при чем здесь ОН?

Я знала мужчину, в которого была влюблена во сне, и это был совсем не тот мужчина, которого я любила наяву и который спал сейчас в моей постели. Но светлая праздничная отрава сна еще жила в моем теле, и я явственно ощущала, как по хребту бегут тонкие лапки желания. Сладкая похоть щекоталась в сгибах локтей. Живот довольно ныл от предвкушения чего-то… И на секунду мне нестерпимо захотелось его — любовника из сна.

Заполучить этого человека хотя бы на одну ночь, на один час, на один поцелуй! Захотелось так жадно, что я подумала грешным делом:

«А можно ли действительно его приворожить?»

* * *

Иванна Карамазова недоверчиво посмотрела на особу, сидящую в кресле напротив:

— Вы хотите приворожить ни в чем не повинного человека? Зачем? Что вы будете делать с этой любовью? Какие у вас планы? Поиграть и выкинуть? Поматросить и бросить? Вы не боитесь попросту испортить жизнь объекту своего желания?

— Разве это так… Так однозначно?

— Да, конечно. — Колдунья раздраженно передернула плечами. — Вы ж пришли не к какой-то неграмотной бабке-ворожке, а к настоящей ведьме! Это вам не копеечные шуточки.

— Я понимаю…

На столе, откуда ни возьмись, появилось пять новеньких стодолларовых купюр. Ведьма подозрительно оглядела их в монокль — судя по всему, даже этот веский аргумент не рассеял ее сомнений. Карамазова перевела всевидящий стеклянный глаз на очередную жертву. Хмыкнула. Затем резво забралась на кресло с ногами и достала с каминной полки тарелку.

Поставив ее перед собой, Иванна взяла из вазы большое красное яблоко и аккуратно положила его на середцевину блюда. Ее губы беззвучно зашевелились. Яблоко дрогнуло, ожило, по-звериному дернуло хвостиком с засохшим листочком и начало описывать круги по тарелочке. Ведьма сосредоточенно следила за ним. Ее черный ньюфаундленд лениво встал со своей лежанки, подошел, с любопытством заглянул через локоть хозяйки и замер словно завороженный.

— Так, так, так… — пробубнила ведьма себе под нос. — Мост — безопасный переход на другой берег. Дождь — непостоянство, в данном случае тоже к переменам. Вода чистая — к счастью. Старый друг — к скорой встрече с ним. Колдовать во сне — подсознание уже стремится заполучить то, о чем сознание даже не догадывается…

Неожиданно чаровница засмеялась, подцепила яблоко за хвостик и довольно откусила его румяный бочок.

— О’кей, — улыбнулась она, сгребая деньги со стола. — Судьба на вашей стороне. Не будем ей перечить — пойдем навстречу. Только чур слушаться меня во всем! И предупреждаю: легкой интрижкой не откреститесь. Прежде чем сделать этот шаг, смиритесь с мыслью — он будет роковым. Вы готовы?

— Не знаю…

— Да или нет?

— Ну… наверное… да…

* * *

Я шла в свой скучный офис, как ребенок на праздник. Несмотря на унылый, мерзкий дождь, в груди трепыхалось детское предвкушение чуда. Я сделала весенне-пастельный макияж и надела «счастливый» синий костюм в тонкую бежевую полоску и новые свежекупленные туфли на каблуках (хотя, конечно, крестить их под дождем было гарантированным идиотизмом!). На шее трепетал яркий шарф — под цвет моего радужного настроения.

Пригрезившийся любовник был моим сотрудником. Его звали Антон, и до сегодняшнего дня я не обращала на него никакого внимания. Русый, среднего роста, не полный и не худой, не красавец и не урод, ни дурак, ни умный — ничего особенного… Но сон, упоительный, чувственный, вдруг высветил его, и неожиданно мне показалось в нем особенным все.

«Смешно, — подумала я вновь, — я жду встречи с ним так, словно мы провели вместе ночь, а теперь я боюсь увидеть его первую реакцию на секс… Боюсь, что он снова станет холодным и чужим. Вот глупость-то!»

Но это была веселая глупость. Сон — не реальность. Шутка подсознания. Его нельзя принимать всерьез. Просто маленький прикольчик, которым можно скрасить один унылый денек. Не более…

«А может, более? Ведь говорят же: если человек снится, значит, он думает о тебе. Возможно, Антон думает обо мне… Возможно, я давно ему нравлюсь? Возможно, он тайно хочет меня? А я, тайно от самой себя, хочу его!»

Я мысленно прыснула от такого предположения. Но мысли эти были приятными. Каждой женщине хочется, чтобы ее хотели… Хотя, если оно так, до сегодняшнего дня Антон ничем своих скрытых чувств не выдавал.

Впрочем… На днях он уступил мне очередь в буфете. Точнее, сделал одновременно два заказа — себе и мне — и галантно оплатил оба. А полгода назад, когда мы праздновали на работе Новый год, пригласил меня танцевать и во время танца не выдавил из себя ни звука. Тогда я сочла его букой и не придала тому ни малейшего значения… Но сейчас его поступки предстали предо мной в совершенно ином свете.

«Он просто онемел от счастья, что держит меня в объятиях! А кроме того, как порядочный человек, не афиширует свою страсть. Ведь все в офисе знают: я практически замужем. Во всяком случае, у меня есть постоянный мужчина — Владимир».

Я лихорадочно вспоминала все, что знаю об Антоне. Не женат, недавно получил повышение, собирает старинные ключи и утюги (это я выяснила, когда наш отдел дружно решал, что подарить ему на день рождения), имеет собаку таксу, машину «опель-астру». Живет на Печерске. Вроде бы у него был роман с Галей, но слухи быстро угасли. Естественно, у них не могло быть ничего серьезного, если Антон безнадежно влюблен в меня…

Говорят, самая быстрая вещь на свете — мысль. Но следовало бы уточнять — женская. Ни один мужчина не в состоянии доскакать столь лихорадочным галопом от простого предположения «Я нравлюсь!» до ЗАГСа, венчания в Лавре, детей, внуков и тихой послепенсионной жизни вдвоем в загородном доме.

Я мысленно примеряла своего виртуального любовника то так, то эдак, словно платье, увиденное мной в витрине, которое я вроде бы и не собираюсь покупать, но в мечтах уже успела сходить в нем на все концерты и приемы, куда меня тоже никто не приглашал.

Процокав каблучками по коридору, я заглянула в кабинет Антона. Он только что пришел и как раз снимал промокший под дождем черный плащ.

«Какой он все-таки симпатичный! Чем-то похож на Дольфа Лундгрена…»

— Здравствуйте, Антон, — поздоровалась я, улыбаясь ему нежнейшей из своих улыбок.

— Здравствуйте, — отозвался он удивленно. — Вы ко мне… м-м… по делу?

Улыбка сползла с моего лица.

— Нет. Просто так. Шла мимо…

«Черт, какая же я дура! Вот тебе и сон, и колдовство…»

«Вот тебе ночные прогулки по девочкам! Вот тебе седина в бороду! Вот тебе бес в ребро!» — добавил бы мой Володя, обожающий «Двенадцать стульев».

И воспоминание о нем расстроило меня окончательно.

Весь день я пребывала в отвратительном расположении духа, будто по собственной глупости с размаху впрыгнула в лужу, и меня окатили ледяной помойной водой. А еще мучили угрызения совести: «Кошка похотливая, достаточно было увидеть какой-то дурацкий сон, чтобы… Какая гадость! Да-да, я была практически готова изменить Володе…

Дура. Дура и потаскуха!»

* * *

Вечером настроение не улучшилось. К концу дня дождь усилился, и я вернулась домой, продрогнув до костей. Пастель на лице превратилась в расплывшуюся акварель. Шифоновый шарф, напоминавший радужные крылья бабочки, поник и свисал с шеи двумя крысиными хвостиками. Узел на нем никак не хотел развязываться. Я раздраженно вцепилась в него ногтями и порвала тонкую воздушную ткань. Бежевые туфли размякли и пошли какими-то подозрительными пятнами. Еще неизвестно, сойдут ли они, когда высохнут.

Я обиженно зашмыгала носом: и шарф, и «лодочки» «Moschino» было жалко до слез.

Володя, развалившись на диване, смотрел телевизор.

— Как дела, суслик? — спросил он, не отрывая глаз от экрана.

— Я сто раз просила: не называй меня так! — разозлилась я.

— Чего ты заводишься? — удивился он.

— Прости… Вымокла насквозь. Сейчас приму что-нибудь противовоспалительное и в койку. Иначе, ты меня знаешь, завтра слягу с температурой.

— Сама виновата. Зачем одеваться не по погоде…

Я виновато потрусила в ванную. Сам того не зная, любимый был прав как никогда. Я сама во всем виновата! Если бы не мой дурацкий сон, я бы наверняка надела с утра кроссовки, джинсы и свитер и не чувствовала бы себя сейчас облезлой попрыгуньей-стрекозой. Тем паче что повод для песен и плясок был лишь порождением моего больного воображения.

* * *

Я оторвалась от асфальта и взлетела. Мои ступни без сожалений распрощались с землей, мгновенно утратив не только связь, но даже саму память о ней.

«Оказывается, летать нелегко…» — удивленно подумала я.

Тело было собранным и сосредоточенным. Втянутый живот, напряженные руки по швам. Стоило мне подняться на несколько метров, и я ощутила: воздух плотный, и нужно аккумулировать все силы, чтобы преодолеть его, — расслаблю хоть одну мышцу, я упаду.

Но все равно это было ни с чем не сравнимое ощущение свободы и избранности — оторвав ноги от земли, я словно бы оторвалась от самого статуса: человек. Разорвала все социальные, психологические, генетические связи с человечеством с той легкостью, с какой обретает свободу воздушный шарик, выдернув свой нитяной хвостик из рук хозяина.

Люди внизу стали похожи на крохотных оловянных солдатиков, а Киев-город, напротив, вдруг обрел огромность и бесконечность. Я легла на живот и осторожно развела руки.

География града волшебным образом изменилась. И сейчас я летела прямо на «радугу» памятника воссоединения, за «воротами» которого сияла вдалеке Киевская Лавра — солнечно прекрасная, похожая на розово-перламутровое, выгнутое чашей нутро раковины. Я хотела туда…

Но поток ветра упрямо сносил меня влево — в сторону Днепра.

Я напрягла все силы, сопротивляясь ему, но не смогла выровнять курс. Ветер развернул мое тело, как флюгер. Лавра осталась позади — впереди раскинулся Левый берег. Я видела свой дом вдалеке, пятый этаж, распахнутые двери балкона. Если я подчинюсь, то смогу без труда приземлиться там и оказаться в своей квартире. Но мне отчаянно не хотелось домой. Мне хотелось летать, даже несмотря на то что, оказалось, это не такая уж простая наука.

Я мужественно сопротивлялась ветру, пытаясь изменить направление, — тщетно, тщетно, тщетно… Смирение представлялось подобным смерти, но ничего другого не оставалось… Может, потом… Как-нибудь в другой раз…

И тут кто-то взял меня за руку.

Я повернула голову и увидела Антона — он летел рядом, точно так же, как я, расставив руки. Он взял мою руку, и ветер исчез. Или, может, сила Антона превозмогала силу ветра — так легко, улыбаясь, он развернул меня обратно. И мы понеслись, стремительно, неудержимо, навстречу перламутрово-розовой, сияющей солнцем Лавре, смеясь от счастья и понимая друг друга без слов…

* * *

— Проснись! Слышишь, проснись…

Я мучительно открыла глаза. За окном водопадом шумел дождь. Утро было грязно-серым и рваным, словно старое тряпье. Надо мной висело злое, раздраженное лицо Владимира.

— Кто такой Антон? — мрачно спросил он.

— Антон?

— Да, Антон.

— Да никто… А что? Что случилось? Зачем ты разбудил меня?

— Ты только что три раза подряд произнесла это имя.

— Я?

— Ты. Так кто такой Антон?

— Мой сотрудник, — машинально ответила я.

— Ясно.

Владимир встал с кровати и начал одеваться. Я посмотрела на часы — шесть утра.

— Куда ты? — спросила я его.

— Ухожу.

— Куда?

— От тебя.

Я села в кровати. Было зябко и муторно. Обрывки сна и реальности перемешались в голове винегретом. Я спешно пыталась отделить одно от другого, определиться в своих чувствах, разложив их на кучки.

Я люблю Антона…

И Володя уходит, потому что я люблю Антона.

Но это был только сон, в котором я любила Антона.

На самом деле я люблю Володю.

Почему же тогда мне снится, что я люблю Антона?

И если мне снится, что я люблю Антона, значит ли это, что Володю я не люблю?

Конечно нет. Ведь сон — это одно, а реальность — совсем другое. Между ними нет никакой связи.

Володя не должен уходить!

— Подожди, — слабо выдавила я. — Ничего не было. Мне просто приснился сон…

— И что тебе снилось?

— Я летала. И он летал вместе со мной.

— Вот вы и долетались.

— Но это же смешно! — закричала я охрипшим, непослушным спросонья голосом. — Это идиотство ревновать ко сну! Мы с Антоном… мы почти не знакомы.

Володя нерешительно присел на край кровати и заглянул мне в лицо. Сейчас его серые глаза казались почти черными из-за расширенных огромных зрачков. Его зрачки глядели на меня как два знака вопроса.

— Тогда почему он снится тебе?

— Не знаю… — сказала я честно.

— Скажи мне сейчас, глядя в глаза, что ты не любишь его. — Два вопросительных знака вцепились в меня, словно два железных крюка мясника.

— Конечно не люблю… — поспешно поклялась я, стараясь, чтобы мой голос звучал правдиво.

Все три слова прозвенели неприкрытой фальшью, как всегда, когда я безуспешно пыталась соврать. Я не умела лгать — это знали все. Но абсурд нынешней ситуации был в том, что сейчас я точно знала: я говорю абсолютную правду!

— Ясно… — обреченно повторил Володя. — Все ясно.

Он встал с кровати и направился к двери, попутно смахивая свои вещи в спортивную сумку: мобильник, очки, лекарство от насморка, зачитанного до дыр Ильфа и Петрова, недочитанный детектив Переса Реверте…

Я молча хлопала глазами, пораженная предательством собственного голоса, выдавшего меня во сне, а затем лжесвидетельствующего против своей хозяйки.

На душе было забко и тоскливо, будто в пустом холодильнике.

Володя уходил от меня, а я даже не знала, что ему сказать…

Что можно сказать, если нечего говорить, потому что не было НИЧЕГО!

Что можно сказать, если сам твой голос свидетельствует против тебя, утверждая: БЫЛО!

Уже стоя в дверях, Володя обернулся и с сожалением поглядел на меня:

— Надо было сказать мне сразу. Раньше ты хотя бы мне не врала…

* * *

Я пришла в офис на полчаса раньше. Какой смысл лишних тридцать минут плакать в пустой квартире, названивая на мобильный бросившему тебя мужчине и слушая, как он сбрасывает твои звонки?

Выйдя из дому, я позвонила Володе из автомата, но эта хитрость мне не помогла — он отключился, едва заслышав мой голос.

Работа не ладилась. Дождь за окном казался бесконечным, жизнь беспросветной, как «Долгая дорога в дюнах». Помню, в детстве я до соплей сопереживала героине этого прибалтийского сериала, которую любимый бросил лишь потому, что не поверил в ее верность. Потом, ближе к пенсии, они помирились. Но подобная перспектива меня не утешала.

В обед я увидела в буфете Антона.

Взгляды встретились. Он вежливо кивнул мне, здороваясь. Я резко отвела глаза. Я ненавидела его, прекрасно понимая необоснованность этого чувства — он, бедный, ни в чем не виноват. Он даже вряд ли помнит, как меня зовут, и понятия не имеет, что сегодня ночью разрушил мою жизнь на корню, сволочь! Ненавижу! Ненавижу!

— Простите, можно?

Я подняла голову от тарелки. Антон стоял возле моего стола. В одной руке у него был стакан кефира, в другой — тарелка с бутербродами.

Хмуро кивнув в ответ, я сразу встала, безжалостно покинув свой нетронутый витаминный салат. Все равно кусок в горло не лезет. И вообще, чем раньше я умру с голоду, тем лучше.

Хлюпая носом от жалости к себе, я вышла из буфета и вернулась на рабочее место.

Надрывно зазвонил телефон. Я торопливо схватила трубку, опрокинув стакан с карандашами. Карандаши со стуком посыпались на пол…

Увы, это был не Володя.

— Привет! Сколько лет, сколько зим! — пропел голос подруги моего детства.

* * *

— …А ты мне недавно снилась, — жалобно проскулила я. — Но я и подумать не могла, что ты объявишься. Пять лет ведь не виделись. Мне тебя сам бог послал. Я бы с ума сошла, если б пришлось ночевать дома одной.

— Ну вы даете! — Инна состроила двусмысленную гримаску и ловко опрокинула рюмку «Hennessi», извлеченного из бара по поводу нашей счастливой встречи. — Я вроде девушка бывалая, но такого еще не слыхала!

— То-то и оно, — продолжала плакаться я. — Самое обидное, весь сыр-бор на пустом месте! И главное — ничего теперь не докажешь.

— Конечно, я б тоже не поверила, если б мой жених стонал во сне: «Матильда! Матильда!», а потом объяснял это дурным сном.

— Вот видишь… — Я угрюмо насупилась.

— А знаешь… — Инна вытянула губы в эротичную трубочку. — Со мной тоже было нечто подобное. Представь себе, года два назад снится мне мой шеф. Я тогда уже кучу времени у него работала и ни разу на него как на мужика не взглянула. А тут приснилось… ну, в общем, что мы занимаемся сексом. И такой он, знаешь, нежный был во сне, так сладко ласкал меня, такие знойные слова говорил, что я проснулась вся перевозбужденная — хоть бери да выжимай.

— И? — От любопытства я даже вынырнула из своей депрессии.

— И… — хихикнула Инна, — не прошло и недели, претворила сон в явь.

— И?

— Ничего… тоже было неплохо. Так с тех пор роман и тянется. Сны — они вроде бы чушь, но иногда играют в судьбе роковую роль.

— Куда уж роковее… — скривилась я, снова погружаясь на дно.

— А как ты думаешь?.. — Инна подцепила вилкой оливку и зачем-то состроила ей глазки. — Может, Антон приворожил тебя? — Она с наслаждением закинула в рот соблазненный плод. — В нашей стране это случается сплошь и рядом. Все по бабкам бегают — и бабы, и мужики. А посмотришь, так в жизни не подумаешь. Помнишь Олю из нашего класса? Вот она…

— Нет, — устало покачала я головой. — Антон ни при чем. Это мне снилось, что я на него колдую. И ты тоже в том сне была. Мы с тобой танцевали языческий танец, и я расчесывала волосы под дождем. А потом…

— Что потом? — Инна сосредоточенно наполняла опустевшие коньячные рюмки.

— Да ладно… — махнула рукой я. — Ты-то как?

— О-о-о! — довольно протянула подружка. — У меня все просто отлично.

* * *

— Как давно я мечтал об этом, как я хотел… — шептал Антон.

Его рука вобрала мою грудь, и впервые в жизни мне показалось, что моя грудь живая. Она прогибалась под его ладонью, как млеющий от ласки зверек, она ластилась к нему, тянулась к нему, целовала его пальцы.

— Я живая… — гортанно выкрикнула я.

Мои губы, мои ноги, мои запястья стали вдруг столь индивидуальны, самоценны и неповторимы, что в пору было давать им имена. И он давал им имена — трогательно-нежные, ласковые, горячие. Он открыл меня, как Америку, и, став полноправным хозяином моей страны, дал названия всем горам и впадинам, долинам и лощинам. Его горячие слова тонули в гуле стремительно мчащейся по рекам крови и всплывали вновь, непотопляемые, будто буйки.

— Я люблю тебя! — простонал мой живот.

— Люблю тебя… — обвили его мои ноги.

— Люблю… — улыбались губы, плавясь в его губах.

Моя страна отдалась на милость победителю, принимая его власть и принимая власть над ним — единственную и вечную власть Родины.

— Родная, — выдохнул он. — Ты самая родная…

— Антон, Антон, мой Антон…

— Да отстань ты от меня! Сексоманка!

Резкие слова прогремели небесным громом. Тело затрясло, заколотило, земля заходила подо мной ходуном — в моей стране началось землетрясение, высокобальное, разрушительное — смертельное.

«Антон!..»

— Проснись!!!

Я в испуге открыла глаза и тут же зажмурилась — яркий электрический свет лампы больно резанул по ним.

— Теперь я понимаю, чего тебя Володя кинул!

Я повторила попытку и, отчаянно щурясь, увидела перед собой Инку.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я.

— Я?! Да ты умоляла меня остаться ночевать с тобой! — возмущенно напомнила та. — Но об этом, прости, мы не договаривались.

— О чем?

— О том, что ты будешь целовать, обнимать и тискать меня во сне, называя при этом Антоном.

— Я тебя целовала? — в недоумении повторила я.

— Не то слово! Вцепилась, как пиранья. Я уже и кричала, и отбивалась, и пощечин тебе надавала, чтоб в чувство привести. Еле добудилась…

— Ничего не понимаю. Мне снилось…

— Догадываюсь, что тебе снилось, — скабрезно хрюкнула Инна. — Ты, похоже, влюблена в него по уши!

— Нет-нет… — запротестовала я и замолчала, вспомнив свой сон.

Память о нем окатила меня жаркой волной похоти. А в животе раздался вдруг волчий вой — невозможности вернуться назад в тот сияющий иллюзорный мир, из которого меня так жестоко выдрали в реальный. В мир, где Антон — ласковый, любимый, родной! — только мой сотрудник, с которым мы даже плохо знакомы.

— Зачем ты меня разбудила? — чуть не заплакала я. — Что мне теперь делать? Ты не представляешь себе, как я его…

— Очень даже представляю! — бесцеремонно перебила меня Инка. — Можно сказать, прочувствовала это на собственной шкуре. Ты, дорогая, меня чуть не изнасиловала! Слушай, я ведь не Володя. Колись, что у вас было!

— Ничего! — просипела я. — То-то и оно, что ничего — совершенно!

— И ты ничего ему не «поробила»? Ничего не подмешивала? А то, я же тебе рассказывала, наша одноклассница Оля подлила парню менструальную кровь в борщ…

Инна подозрительно посмотрела на меня, ожидая реакции.

— И сама же в свою ловушку и угодила, — завершила она с угрозой. — Четыре года живут как кошка с собакой, дерутся, скандалят, ненавидят друг друга, а разбежаться не могут. Пойми, пытаясь привязать кого-то к себе, ты и сам оказываешься привязанным!

— Но я ничего не делала, — чистосердечно призналась я. — Я только подумала: «Можно ли действительно его приворожить?» И все!

— Все?

— Честное слово!

Я видела: подруга поверила мне.

Она задумчиво укусила себя за палец. Эту привычку я помнила еще со школьных лет — все важные контрольные Инна просиживала с указательным пальцем во рту.

— М-да… — промычала она, размышляя.

Я легла и натянула на голову одеяло. Меня бил озноб, как всегда со сна.

Дурман в голове рассеялся, а явь была тошнотворной.

Отношения с Володей разрушены. И обратного пути нет — я люблю Антона!

Нет дороги вперед — Антон не любит меня.

Полный тупик. Аут. Гитлер капут. Финита ля комедия…

— Это сделал он, — убежденно изрекла Инна. — Иначе чего тебя так колбасит?

— Невозможно, — обреченно возразила я из-под одеяла. — Ты просто не знаешь, насколько он ко мне равнодушен.

* * *

— Ты просто не знаешь, как я ее хочу! — завопил Антон, от волнения переходя на «ты». — Как только вижу ее — в жар бросает. Зачем я только тебя послушал? Это ты мне сказала: «Держись с ней холодно». Позавчера она сама ко мне заглянула и улыбнулась… А я повел себя как полный кретин, то есть именно так, как ты говорила: «Здравствуйте… Вы ко мне по делу?!» А вчера, когда я подошел к ней в буфете, Аня шарахнулась от меня, будто от прокаженного. Вчера, после твоей так называемой ворожбы. Дурак я! Дурак!

Антон вскочил с кресла и в отчаянии замахал руками.

Ведьма самодовольно ухмыльнулась.

«Приятно все-таки, что я не ошиблась, — подумала она и поправила сама себя: — Чуть не ошиблась… Пришел такой надутый, по виду и не скажешь, что влюблен по уши. И барышня была занята. Если бы не ее первый сон, я б наверняка отказалась от этой работы…»

— Я просил сделать так, чтобы она в меня влюбилась, — бушевал парень. — Или хотя бы заинтересовалась мной. Хотя бы заметила, что я существую! А ты что наделала? Что ты сделала с ней? Почему Аня от меня бегает? Раньше хоть смотрела как на пустое место, а теперь вообще видеть не хочет!

Черный ньюфаундленд ведьмы залаял в ответ грозным басом, предупреждая разъяренного гостя о неприкосновенности своей драгоценной хозяйки.

«Интересно, — сладко помыслила Иванна, — что б с ними было, кабы не я? Антон ответил бы ей с улыбкой: «Здравствуйте, Анечка, как я рад вас видеть…» Закрутился бы служебный романчик. Она б не рискнула бросить сожителя, лгала бы ему, в отношениях появилась бы горечь… Антон бесился бы, бегал за другими, залечивая обиды изменой… Это могло тянуться годами. И всех-то дел: навеять девице еще два сна. А результат! Я буду не я, если через неделю они не понесут заявление в ЗАГС… Сны — иллюзии! — могли бы управлять миром».

— Вы никогда не задумывались, — с апломбом сказала ведьма, — что миром правит отнюдь не реальность?

Онемев от столь неожиданного поворота, клиент недоуменно заморгал глазами.

— Религия и национальная идея, наркотики и Новый год, мода и философия, кино, литература, любовь — лишь бесконечное многообразие иллюзий. Но их власть над нами реальна!

— Шарлатанка! — Антон тяжело ударил кулаком по столу. — Верни мне пятьсот баксов!

— Вернись на работу, — скучливо отмахнулась она. — Твоя Аня ждет тебя там не дождется… И помни, о чем я предупреждала: интрижкой не обойдетесь. Смиритесь с мыслью, это — судьба. Finis coronal opus![6]

Я плюс Я, или Крещенские гадания

Я вчера в зеркале такого насмотрелся!

Анекдот

Глава первая

«Раз в крещенский вечерок…»

Крещение метелило за окном, и на душе было муторно и сладко. Сердце сжималось, как кошка перед прыжком, в предвкушении чуда, способного изменить всю твою жизнь. Нам было по пятнадцать: мне, Ларе и Лоле. Родители последней ушли на всю ночь к друзьям, и мы сидели на ковре заповедной родительской спальни, охваченные лихорадкой надежд, романтикой снегопада и генетической памятью предков. Кровь наших далеких прапрабабушек, чьих имен мы даже не знали, могилы которых на неведомых нам кладбищах давно уже сровнялись с землей, пульсировала в жилах: Крещение метелило за окном. И подобно кошке, бросающейся ловить мышь лишь потому, что так поступали сто тысяч ее предков, — нас обуревало желание гадать.

— Но как? — уже который раз повторила Лара.

— «Раз в крещенский вечерок девушки гадали, за ворота башмачок, сняв с ноги, кидали», — продекламировала отличница Лола.

— Ну да, — хмыкнула я. — Куда башмак упадет, оттуда жених и придет. Только они все тогда по деревням жили. Да и города были ненамного больше деревень. Запросто можно было по одному направлению мужа вычислить. Направо покажет, и уже понятно — там земля помещика Пупкина, а за ним поместье графа Тютькина. Если в городе: налево — аристократический район, направо — купеческий. А у нас? Даже если с компасом в руках определить, что туфелька указывает носом на запад, как ты узнаешь, откуда ждать жениха — из Парижа или из соседнего дома?

— А за соседним домом как раз Политехнический институт, а прямо за ним — зоопарк. А дальше опять дома, а за ними — кладбище, а на кладбище телевидение. Вот и разберись, кто к тебе свататься придет: сосед, студент, скелет, крокодил или телеведущий? — Лара заразительно засмеялась.

Но Лола не унималась.

— А еще можно расчесать на ночь волосы, положить расческу под подушку и сказать: «Ряженый-суженый, приди ко мне ужинать». — Наша учительница литературы постоянно нахваливала ее за то, что она заучивает наизусть все стихи. Но это было явно не из школьной программы. — И тогда суженый обязательно приснится.

— А еще можно сказать: «Спи на новом месте — приснись жених невесте», — передразнила ее я. — Только все это ерунда. Когда мы прошлым летом поехали с родителями в санаторий, я в первый же день, ложась спать на новом месте, произнесла это заклинание. И как вы думаете, кто мне приснился?

— Кто? — хором откликнулись обе мои подруги.

— Ни за что не угадаете, — протянула я тоном мучителя.

— Наш учитель физики?

— Леша из 10 «Б»?

— Или кто?

— А никто! Я сама. Не могу же я сама за себя выйти замуж, правда?

Лариса снова засмеялась. Лолита сердито насупилась.

— И все же это не ерунда, — произнесла она тоном непрошибаемой отличницы — точно так же серьезно Лола вещала у доски: «Ще не вмерла Україна!» — Нужно только знать настоящее, серьезное гадание.

— А ты знаешь? — провокационно поинтересовалась я — не было лучшего способа обидеть гордость нашего класса, чем уличить ее в незнании чего бы то ни было.

Лола надула щеки, дернула плечом и, гордо выпятив вперед то, что уже тогда активно разрасталось в бюст четвертого размера, заявила:

— Конечно. Только это страшно. Очень страшно. Не каждый рискнет. — Она высокомерно выпятила вперед толстую нижнюю губу.

— Ну! — подначила я.

— Я прочла в папиной книжке. Он вообще-то их от меня запирает. Но как-то оставил одну на столе, и я прочитала… Есть гадание на зеркале.

— Все знают, что есть гадание на зеркале, — презрительно отмахнулась я.

— Но никто не знает, как именно нужно на нем гадать. Это… Это страшно.

Вьюга с размаху ударилась в окно невидимым беснующимся телом. Стекла задрожали. И незыблемый уют Лолиного дома показался вдруг ненадежным и иллюзорным. Белая бушующая стихия была совсем рядом, отделенная от нас лишь хрупкой преградой стекла. А Лола уже вещала наизусть, сверкая в полутьме огромными черными глазами. И то, что она говорила, нисколько не напоминало ответ у доски.

— Собираясь гадать, избирают уединенную комнату. Берут два зеркала, одно большое, другое — меньше. Большое ставят на столе, маленькое — против него так, чтобы в них образовался зеркальный коридор в бесконечность. Гадающая садится перед зеркалом, обставленным свечами. Все окружающие, соблюдая глубокое молчание, сидят в стороне, отвернув головы к стене. Только гадающая глядит в зеркало, и нет в ее душе ни одной мысли, кроме мысли о суженом. А ровно в полночь, когда часы бьют двенадцать раз, с каждым ударом в большом зеркале показываются одно за другим двенадцать зеркал. И лишь удары затихнут и на часах будет нулевое время, девушка вскрикнет: «Суженый-ряженый! Покажись мне в зеркале». И в конце зеркального коридора появится Он. Потому что это время ритуальное — одна-единственная минута из пятисот двадцати пяти тысяч шестиста минут года, когда граница между тем и этим миром становится прозрачной и преодолимой. И гадающая смотрит сквозь зеркало прямо в тот свет, в ожидании видения жениха или знака собственной смерти.

Мы слушали ее, затаив дыхание, и сердца наши пульсировали в горле, то отчаянно тикая, то обмирая и трепеща.

Довольная произведенным эффектом, отличница продолжала:

— Но лишь та, в чьей душе нет страха, способна в этот час переломить собственную судьбу. И вызвать из бездны не того, на кого обрек ее рок для испытания и искупления, а Единственного, с кем жаждет слиться ее душа. Для этого гадающая должна взять острый нож и в двенадцать — в преддверии первого удара часов — одним глубоким порезом перечеркнуть поперек все линии жизни, судьбы и любви на своих руках. Кровь прольется на стол, где стоят зеркала, и зеркальный коридор устелет красный ковер. А когда алая дорожка достигнет последнего, двенадцатого, предела, гадающая вытянет окровавленные руки и позовет: «Плоть от плоти моей, кровь от крови моей, приди есть мою плоть, пить мою кровь, ибо ты — это я!» И единственно истинный суженый, будь он даже мертв или не рожден, выйдет и устремится к ней с протянутыми руками, и их дороги уже никогда не разминутся на жизненном пути. Но прежде чем руки суженого и суженой сомкнутся, девушка должна отдернуть их с криком: «Чур сего места!» Ибо, взяв ее за руку, он может в тот же миг увести ее с собой навсегда…

Некоторое время мы молчали. Темный сгусток вибрирующего страха заполнил всю комнату. От его прикосновения по коже бежали колючие ледяные мурашки, а живот ныл от ужаса и восторга.

— А может, — слабо выговорила Лариска, — лучше выбежим после двенадцати на улицу и спросим имя у первого встречного? Я вспомнила: кто тебе первый встретится, так твоего суженого звать будут.

И тут Лолита запрокинула голову и раскатисто засмеялась. Ее черные, как волчьи ягоды, глаза были злыми и насмешливыми — в них плескалась недобрая, непонятная нам победа.

— Ладно, — кинула она. — Идем одеваться. Скоро двенадцать. Давай договоримся: мой прохожий — первый, Валькин — второй, твой, — она пренебрежительно ткнула пальцем в Лару, — третий.

Первого прохожего звали Димой. Второго — Валерий. Третьего — Анатолий…

А вскоре наша дружба, которую мы соображали, словно алкоголики, на троих, распалась без следа. После восьмого класса пухлая хохотушка Лара ушла от нас в строительное ПТУ и пошла по рукам, любясь направо и налево и потребляя сперму с водкой примерно в равной пропорции, по принципу — выпивка и закусь. Ее след потерялся. Лишь полгода назад она позвонила мне и, с нелепым смешком, сообщила, что недавно ее изнасиловали сразу трое. Ее голос звучал как-то болезненно гордо.

Лолита уехала с родителями в Америку. По слухам, ее отец — ученый-историк, вступил там в Церковь Сатаны, основанную легендарным Ловеем. В единственном присланном мне письме Лола сообщала, что вышла замуж и ждет ребенка. Мужа ее звали Дима.

Я осталась одна.

И снег десяти Крещений вымел из моей памяти зыбкую и неверную девчоночью дружбу.

* * *

— Ты останешься сегодня?

— Нет, не могу. У меня дела…

Валера сжал зубы и сделал сурово-неприступное лицо. Он всегда сжимал зубы так, словно смыкал забрало. Это был классический прием самообороны против моих униженных просьб. Наверное, в этот миг в глубине души он мнил себя рыцарем.

Глядя на свое безрадостное отражение в черном окне кухни, я молча мусолила в пальцах фильтр сигареты. Губы у меня были как у обиженной лягушки. Когда я расстраивалась, сразу же становилась жутко некрасивой. И знала это. И от этого расстраивалась еще больше.

— Хороший получился праздник… — бесцветно сказала я только для того, чтобы показать — предыдущая тема разговора снята с повестки дня.

— Тоже мне праздник — Крещение! Ты что, верующая? Не понимаю, почему тебе так нравится устраивать у себя дома попойки.

— Потому что, когда в этом бедламе смешиваются кони и люди, мне легче делать вид, будто я не замечаю, как ты трахаешь моих подруг!

— Опять?!

— Двадцать пять. Света мне все рассказала: вы вчера были вместе в кино…

Целый вечер эта информация мучила меня словно несварение желудка. Да и как, скажите на милость, я могла ее переварить?

«Мы вчера ходили с Валериком в кино… Ты разве не знала?»

— В кино! — вспыхнул он. — В кино, а не в койке! Мы случайно встретились… Я что, не имею права?

— Не имеешь.

— Я тебе не муж!

— Объелся груш.

— Что за детские приколы?! Чего ты от меня хочешь? — С некоторой натяжкой этот вопрос можно было счесть попыткой решить конфликт.

— Хорошо, — незамедлительно воспользовалась я поблажкой. — Обещай мне, что больше никогда не будешь разговаривать со Светой. Обещаешь?

— Что? — возмущенно взревел он. — Я уже и поговорить с ней не имею права? Да тебя зашкалило! Твоя неуместная ревность…

— Моя ревность вполне уместна. И не воображай, будто я переживаю из-за твоих измен. Проблема в том, что я люблю тебя больше, чем себя, и ревную себя к тебе. Вот!

Я горделиво задрала курносый нос.

— Что за ерунда! — Валера окончательно вышел из себя. — Ты можешь говорить как нормальный человек?

— Пожалуйста, еб твою мать!

— Все. Я у-хо-жу, — отчеканил он по слогам. — Я не собираюсь тратить время на бессмысленные препирательства.

— Боже, какая ценная потеря! — Мою душу выворачивало наизнанку от обиды, рвало сгустками боли и злости. — Ты потратил на меня свое время? Не переживай, я тебе его верну! Неделю, месяц, всю жизнь без меня!!!

— Я ухожу.

— Вали!

Следующая мизансцена была разыграна точно по Чехову: «И она ушла! В другую комнату». Валерка хлопнул дверью и отправился к гостям. Конечно, если бы я по-прежнему упрашивала его остаться, он мог бы со спокойной душой вернуться домой. Но теперь, когда я встала в позу и выставляю его сама, выдворить его отсюда был способен только отряд милиции. И не нужно родиться Кассандрой, чтоб предсказать: наплевав на «дела», он повиснет на Светке или Анжеле и начнет тискать их у меня на глазах. А если совсем охамеет, может даже поинтересоваться с невинным видом: «Ты не против, если мы у тебя переночуем?»

Я зашла в гостиную и невесело усмехнулась про себя: «Тоже мне попойка!» Несколько человек со скучающими фригидными лицами вяло попивали вино. Ну, заяц, погоди!

Замерев в раме дверного проема в виде плаката «Родина-мать зовет!», я призвала с тщательно деланным энтузиазмом:

— Ребята, канун Крещения! Давайте устроим гадания!

Пять пар глаз вопросительно уставились на меня:

— Как?

— На ком?

— Кто с кем?

— Не пошлите, — отмахнулась я. — Предлагаю гадать на зеркале. Я точно знаю как. Мне когда-то рассказала одна подруга-сатанистка. Вернее, папаня у нее был сатанист, а она у него в книге прочитала… Но, ребята, это очень страшно.

— Ну-ну, расскажи!

Скисшие лица оживились в преддверии «остренького».

— Не-е-е… Если страшно, я боюсь… — с наслаждением пропищала Светка, на коленях которой уже хозяйничала Валеркина рука. Оба они полулежали на диване Ее дурная голова покоилась на его плече. И шестая пара — угольно черных глаз моего любимого — смотрела на меня холодно и насмешливо.

— Вы что, не знаете нашу Вальку? — презрительно кинул он. — Ей лишь бы в зеркало посмотреться, а повод не важен.

Выпад попал в «десятку». Гости дружно заржали. Моя зеркальная болезнь была притчей во языцех и постоянным поводом для насмешек. Все знали: если напротив меня случайно окажется зеркало или хотя бы шкаф с зеркальной полировкой — пиши пропало. Разговор-то я продолжала, на вопросы отвечала, но своих vis-a-vis[7] уже не замечала в упор. Совершенно не отдавая себе в том отчета, я приклеивалась взглядом к собственному отражению и, с неослабевающим интересом, следила за артикуляцией своих губ, корчила сама себе рожи и принимала различные позы. В результате чего собеседники начинали нервничать, злиться и сомневаться в моем здравом уме. И все без исключения рано или поздно раздраженно обрывали беседу, требуя, чтобы я немедленно пересела в другое место, или кидались завешивать проклятое стекло первой подвернувшейся под руку тряпкой. Среди моих знакомых даже бытовала поговорка: «Завешивать зеркала нужно в двух случаях: когда в доме покойник и когда в гости приходит Валя».

Валерка в подобных случаях неистовствовал больше всех. Будучи стопроцентным нарциссом, чувствовавшим себя гармонично, только если все внимание присутствующих сосредоточено на нем, он каждый раз орал: «Ты больная!», срывал с книжной полки психологический словарь и, тыкая в него пальцем, заявлял, что моя болезнь так и называется «Симптом Зеркала», или «Симптом Абели»… «Не можешь вести себя, как нормальный человек, иди и лечись!» — лютовал он.

— Если Валька так зациклена на зеркале — это означает, что у нее есть с ним какая-то потусторонняя связь, — с апломбом возразила Таня, неприязненно взирая на выдающийся профиль моего ненаглядного. — Все! Начинаем немедленно. Настоящее гадание — это жутко интересно. Я сто раз читала, как ворожат на суженого, а ни разу не видела. Страшно хочется посмотреть!

Победа осталась за ней. Всем остальным тоже куда больше хотелось поглазеть на что-то новенькое, чем острить на давно избитую зеркальную тему.

— Танечка… — Валера погладил ее по плечу.

Но на Таню его чары не действовали — она больно ударила Валерку по ладони с той злостью и брезгливостью, с какой прихлопывают насмерть спланировавшего на твое плечо комара.

— Отстань… И вообще, кому неинтересно, пусть валит зажиматься на кухню.

Еще один меткий выстрел — аккурат в ахиллесову Валеркину пятку. Что-что, а выпадать из центра общих интересов он точно не собирался.

— Ну уж нет, — перевел стрелки любимый. — Мне тоже занимательно поглядеть, какого такого ряженого-суженого Валя себе наворожит.

Переводить эту фразу нужно было только дебилам: «Суженый ее сидит здесь, кладет на нее большой и толстый и не прочь понаблюдать, как она будет выламываться с горя…»

— Это не то гадание, про которое пишут в книжках, — начала я, спешно стараясь припомнить все, что рассказывала Лолита.

И осеклась.

Казалось, кто-то незримый услужливо подсунул мне потертую книгу из библиотеки моей памяти. Я не открывала ее десять лет, но пальцы сами нашли нужную страницу. Слева иллюстрация: три возбужденные школьницы, сложив ноги по-турецки, сидят на цветастом ковре родительской спальни, прислушиваясь к метели за окном. Справа текст крупными буквами: Но лишь та, в чьей душе нет страха, способна в этот час переломить собственную судьбу, — сказала Лола.

И почему-то при одном воспоминании о ее словах от горла к низу живота заструился ледяной ручеек страха.

— Это гадание, с помощью которого можно не только узнать свою судьбу, но и переломить ее. Ведь очень часто любовь посылается нам не на счастье, а для испытания или искупления… — сказала я.

И не узнала свой голос: он стал хриплым и потусторонним, как у чревовещателя, словно бы звучал откуда-то извне.

— Совершая этот ритуал, ты вступаешь в схватку с роком и вызываешь в жизнь того, единственного — свою истинную половинку, с которой будешь счастлива и которую ты могла бы никогда не встретить и только мечтать о ней.

Гости глядели на меня во все глаза уже не пятью, а одним, слившимся воедино, завороженным, упоенным взглядом.

— Ну-ну… — попытался сдуть мой пафос Валера.

Но Таня подбила его на взлете.

— Супер! — вскричала она. — Что для этого нужно? Свечи? Зеркала? Что еще?

— Свечи, два зеркала, маленький столик и нож. Только острый. Пусть кто-нибудь наточит, а то у меня все тупые…

— А нож зачем? — сухо спросил Валера.

— Узнаешь.

В единой, заразившей всех лихорадке гости повскакивали с мест, окрыленные предстоящей щекочущей нервы мистификацией. Мой бывший одноклассник, безнадежный поклонник Сашка трусцой побежал на кухню точить нож. Остальные двигали мебель и протирали зеркала, непререкаемо внимая моим указаниям.

— Сюда. Я одна должна сидеть лицом к зеркалу. Остальные — в углу и молча. Смотреть нельзя…

— Быстро, быстренько, — подначивала всех заводила Танька. — Скоро двенадцать.

— Нет, это хамство, что мы ничего не увидим! Плевать на ритуал. Давайте сядем у нее за спиной. Валька, ты разрешаешь?

Я нетерпеливо махнула рукой. Так же, как десять лет назад, кровь предков выла в моих жилах. И предстоящее уже не казалось игрой. Всех нас пьянило предчувствие захватывающего приключения. Старые, доставшиеся мне от бабушки напольные часы с боем стремительно раскачивали золоченым маятником. И, как бывает только под Новый год, цифра двенадцать стала не просто чертой на циферблате, а головокружительным шагом между понятным сегодня и неведомым завтра, зовущим и волшебным. И для того чтобы попасть отсюда туда, нужно было перешагнуть почти материально ощущаемую сейчас всеми нами щель в бездну.

На часах было без десяти двенадцать.

Мы погасили свет. Пять человек взволнованно дышали мне в спину из темноты. Я опустилась на колени перед журнальным столиком. Зажгла свечи, расставила зеркала. На секунду реальность снова вцепилась в меня мертвенными материнскими объятиями. И я увидела себя со стороны — идиотку, намеревающуюся резать себе ладони только для того, чтобы доказать шестому — своему эгоистичному суженому — «Ты лишь балласт, который взвалила мне на плечи судьба, мое настоящее счастье впереди!»

Без четырех минут двенадцать.

Даже не оборачиваясь, я слышала наглый шорох его пальцев, проникающих в кружевные Светкины трусы, и пошлые повизгивания бессовестной обладательницы кружев. Он один упрямо делал вид, что происходящее — баловство, и даже если взрослые люди выключают свет, чтобы вызвать духов, на самом деле они прикрывают этим куда более серьезные намерения.

Двенадцать без одной минуты.

— Ох… — услышала я в темноте приглушенный всхлип Светки.

Мне захотелось разрыдаться, устроить истерику, прогнать его на хрен!

Но я лишь стиснула зубы и, выставив вперед ладонь, с размаху перерезала ее поперек.

— О господи! — испуганно ойкнул кто-то сзади.

Боль, мгновенно пронзившая меня до корней волос, одним махом перечеркнула всю мою любовь, отчаяние и унижение. В ней было странное облегчение. Схватив окровавленной ладонью нож, я вонзила его в другую руку и, превозмогая новую волну боли, сложила ладошки лодочкой. Кровь стекала на полированную поверхность стола…

И в этот миг раздался первый удар часов!

Пьяными, шалыми от боли глазами я увидела, что в зеркале появилась первая арка, за ней вторая, третья… Красной ковровой дорожкой кровь бежала все дальше и дальше, в бесконечную темную глубину. Кровь хлестала из моих рук, как из стигматов Христа. Казалось, я сейчас потеряю сознание. «Наверно, порезалась слишком глубоко», — мелькнуло в голове.

— Бом-м-м, — угрожающе пробасил двенадцатый удар.

И я заорала перекошенным, изломанным ртом:

— Плоть от плоти моей, кровь от крови моей, приди есть мою плоть, пить мою кровь, ибо ты — это я!

И вдруг в сумрачном конце зеркального коридора явственно увидела темную фигуру!

Она шла ко мне. Невыносимо медленно, наклонив голову, будто принюхиваясь к запаху крови. В ее походке сквозило что-то мучительно знакомое и оттого тягостное и неприятное. Словно подчиняясь приказу звучавшего в моих ушах заклятья, я с трудом расцепила руки и вывернула вверх пылающими пожаром ладонями.

Тело не слушалось. Не удержав равновесия, я качнулась вперед. Пальцы ткнулись в поверхность зеркала. И я почувствовала — или это только показалось мне? — что зеркальная гладь прогнулась вовнутрь, как мягкая резина. И в ту же секунду тень в глубине зеркал выпрямилась и, вытянув руки навстречу, стремительно понеслась на меня. Я оцепенела от жути. Ее лицо приближалось…

«Я знаю ее, знаю!» — всполохнуло в мозгу.

И вместе с тем пришла скрежещущая ужасом мысль, что знать ее — страшно.

Расстояние между нами пугающе сокращалось. Мне отчаянно хотелось бежать. Но я не могла пошевелиться от страха. Мои глаза встретились с глазами фигуры — вошли друг в друга, как вилка в розетку.

«О боже! Это же… — пронеслось вспышкой. — Нет! Только не это!»

И тогда, повинуясь наивному детскому инстинкту спрятаться под одеяло с головой, я закрыла лицо липкими от крови ладонями и заорала, скукожившись от страха:

— Чур сего места!!!

Дальше была темнота.

* * *

Я лежала на диване, обрамленном шестью головами моих гостей. Их лица были серыми и испуганными.

Даже у него.

Таня заботливо перевязывала мне руку бинтом. Ее пальцы дрожали. В комнате ярко горел свет: люстра, бра, торшер, даже настольная лампа.

— Вы видели? — промямлила я, тяжело ворочая горьким языком.

Пять голов одновременно зашевелились в кивке. Шестая осталась неподвижной.

— Все в порядке, все хорошо… — очумело затараторила Таня. — Все уже окончилось. Когда свет зажжен, уже не страшно.

Остальные включились как по команде:

— Надо же, я глазам своим не поверил…

— Вы видели, он несся прямо на нее?..

— Думала, что с ума схожу… Вроде же и не пили почти…

Их явно успокаивали звуки собственного голоса. А главное то, что они видели это все, а значит, никто не сошел с ума и можно не опасаясь говорить об этом вслух.

Неожиданно Таня больно сжала мою ладонь. Ее округлившиеся вопрошающие глаза зависли надо мной.

— Слушай, а ты… ты узнала его? Мне показалось, ты его узнала. Это… кто?

Я тяжело посмотрела на Валерия. Он подался ко мне. Его взгляд был таким же тревожным, как и у остальных.

— Валька, — мягко попросил он, — можно я останусь?

Он знал, что я не скажу «нет». И знал, что я тоже знаю это.

— Я узнала его, — обернулась я к Тане. — Я помню, что узнала. Но теперь не могу вспомнить кого. Помню только, в ту минуту, когда мы встретились глазами, я поняла: он для меня — самый дорогой человек на земле. И почему-то это ужасно!

— Понятно. — Таня жалостливо потупила взгляд.

Я извинительно улыбнулась ей, чувствуя на своих губах полынный привкус обреченности.

Валера довольно усмехнулся.

Глава вторая

Иванна Карамазова

Я стояла у кассы театра, подпирая спиной стену. Сентябрь возомнил себя разгаром лета и парил нещадно. К вечеру ноги отекли от жары, и новые туфли садистски сжимали кончики пальцев. Танька беспардонно опаздывала, билеты были у нее. Мне оставалось лишь дуться и рассматривать людей, теша свои многочисленные комплексы живыми примерами — водятся особи и похуже.

Вон хотя бы та тетка в длинном морковно-красном платье на бретельках. Лифчик мадам надеть не удосужилась, и, когда она поворачивается в профиль, видно, что наряд в облипку прижимает обвислую грудь к животу, делая ее похожей на бесформенный мешок, а чересчур выпуклый животик, напротив, тщательно облегает. Вот и получается, что там, где должна быть выпуклость, у нее впуклость, и наоборот. Уродство редкостное. Смешно.

Я безрадостно поморщилась.

А вот девушка в шифоновой блузке, голубой с пастельно-розовыми цветами. К ней не придерешься. Сдержанная. Хорошенькая до безумия. И рождаются же на свет такие чудные девушки!

С наслаждением уставившись на нее, я наблюдала, как она беспокойно вертит светловолосой головкой со слегка вздернутым носиком. Видно, тоже ждет кого-то. И какой дурак опаздывает на свидание к такой красотке?

Как-то я прочла совет в учебнике психологии: если нервничаете, попытайтесь зафиксировать свое внимание на чем-то приятном и сосредоточиться на изучении его деталей. А предпосылок для взвинченных нервов у меня было навалом: бесконечные ссоры с Валерием, разрывы, сходки, склейки плюс опаздывающая Танька и туфли, сжимающие ноги так, будто на них умостился гиппопотам. Девушка же однозначно подпадала под определение «приятная». У нее были живые серые глаза с трепещущими ресницами и светлая кожа — такая нежная, что я невольно ощутила щемящее, тягучее желание прикоснуться к ее щеке ртом…

Желание было столь неожиданным и неприродным, что, едва лишь я поймала себя на нем с поличным, губы враз пересохли, а сердце затрезвонило будильником; «Опомнись, дура! Ты же не лесбиянка, откуда такие странные фантазии?»

Я поплотнее прижалась к стене, словно она могла удержать меня за плечи, предостерегая от необдуманного шага.

И все же, до чего она хорошенькая! Высокая, тонкая, с пушистыми платиново-белыми волосами. Ее подвижные губы были по-детски пухлыми и округлыми. Интересное лицо, живое — совсем не похожее на то застывшее, слегка подрагивающее желе, которое носят в нашем городе вместо физиономии. Оно удивительным образом сочетало в себе наивность, серьезность и забавную лисью хитрость. За таким лицом интересно наблюдать…

И не только.

Нечто в этом лице, неназванное и неопределимое, тянуло меня к нему неудержимо! Настолько, что все прочие факторы — боль в ногах, Танька с билетами, Валерка с бабами — разом отхлынули на задний план.

«Подойти познакомиться, может?»

Я до боли закусила губу, пытаясь привести себя в чувство.

«Как ты себе это представляешь? Подойти к ней, как здрасьте: „Девушка, меня к вам тянет!“ Что она обо мне подумает?»

Одновременно со мной красотка тоже закусила нижнюю губу. Ее кавалер явно не страдал пунктуальностью, как и моя паскуда Танька. Где ее только черти носят?

Но злость на подругу нежданно испарилась. А где-то в глубине, между грудью и животом, уже притаилась смутная, трепещущая, пока не сформулированная надежда, что нечистый окончательно сбил Таньку с истинного пути в театр, а заодно с ней и спутника девушки в голубой блузке.

Я затаила дыхание, боясь спугнуть свою мечту, помешав ей стать явью. Толпа постепенно редела. Минут через десять мы останемся с девушкой перед театром одни. И тогда…

Но, видимо, у чертей сегодня были отгулы.

Я раздосадованно матюкнулась про себя, увидав свою подругу. Она стояла в трех шагах от облюбованной мною барышни и таращилась на нее, как легендарный баран на новые ворота.

— Танька! — завопила я возмущенно.

Она дернулась, узрела меня, и, невесть почему, на ее физиономии отразилось несказанное удивление. Таня недоуменно перевела взгляд на девушку в голубой блузке, снова на меня, опять на нее. Вскинула брови, неприлично присвистнула и наконец-то соизволила подойти.

— Бывает же такое! — хихикнула она, тыча выставленным большим пальцем себе через плечо в сторону платиновой блондинки.

Я была настолько поражена, что даже забыла отругать ее за опоздание.

— Ты тоже ее заметила? И я, пока тебя ждала, все на эту девицу любовалась. Такая красотка, да?

— Красотка? — недоверчиво сощурилась Танька. — Ты меня дуришь, что ли?

— А разве нет? Сама ж на нее вылупилась с восхищением!

— Я?! С восхищением! — Таня распахнула глаза, как две плошки. — Да я думала, что это ты!

— Я?!!

Таня с сомнением поглядела на меня — на ее лице читалось явственное колебание: «Кокетничает или правда дебилка?» — и, похоже, остановилась на втором варианте ответа, потому как сменила эмоционально-убежденный тон на иронично-разъяснительный:

— Присмотрись, дурища, ведь эта красота до неприличия на тебя похожа! Даже выражение лица такое же — эдакий агрессивно-инфантильный вид. Вот я и уставилась. Смотрю, вроде ты. Но мы ж только час назад расстались. Думаю: «Когда ж это Валька постричься успела?» Только потому к ней сразу и не подошла…

Я нервно мотнула головой в поисках стриженой барышни в голубой блузке. Ее спина мелькнула в проеме двери — билетерша как раз надрывала ей билет.

— Не может быть, — обескураженно произнесла я. — Я совсем не заметила сходства. Она такая прелесть… Я от нее глаз отвести не могла.

— А ты что, урод? — возмутилась Таня.

— Я замухрышка.

— Дура ты, а не замухрышка. Да ты небось и не на красоту смотрела. Просто у тебя твоя зеркальная болезнь сработала. Вытаращилась на нее, как на собственное отражение в трюмо. Нарцисс ты наш уездный. Красивая! Глаз отвести не могу! Ну насмешила… Столько глядеться в зеркало и не рассмотреть, что ты и сама хорошенькая, как ангел. И чего только со своим Валеркой маешься…

Танька брезгливо скривила нос, словно унюхав кучу дерьма и тонко давая мне понять свое мнение о Валере, не прибегая к бранным словам.

— По-моему, ты конченая эгоистка и нарциссистка и любишь только себя. Проблема лишь в том, что ты не можешь понять, кого любишь на самом деле. Ладно, пошли в театр, сейчас двери закроют…

* * *

На ярко освещенной сцене лорд Горинг замер перед зеркалом в карикатурно-самовлюбленной позе. Рядом вытянулся дворецкий Фиппс, столь отчаянно пытавшийся придать своим чертам холодную бесстрастность, что казался не то флегматичным дауном, не то говорящим чучелком. Воображая, что играют пьесу Уайльда, артисты, как обычно, разыгрывали украинский капустник на тему анекдотов об английских лордах.

— Видите ли, Фиппс, модно то, что носишь ты сам. А немодно то, что носят другие, — просветил нас Горинг повышенно противным голосом.

— Да, милорд.

— А ложь — это правда других людей.

— Да, милорд.

— Другие — это вообще кошмарная публика. Единственное хорошее общество — это ты сам.

— Да, милорд.

— Любовь к себе — это начало романа, который длится всю жизнь!

Дальнейшего диалога я не расслышала, потому что Танька, нагнувшись, гаркнула мне в ухо:

— Вот видишь, Уайльд тоже любил только себя.

— Это не Уайльд, а лорд Горин — герой произведения, — вяло отбилась я.

— Да у Уайльда по всем произведениям напиханы лорды и милорды, которые любят только себя! В кого, по-твоему, был влюблен Дориан Грей? Он был такой же нарцисс, как и ты…

— Уайльд был не нарцисс, а гомосексуалист.

— Какая разница? — громким шепотом парировала Танька. — Нормальная любовь — мужчины к женщине и женщины к мужчине — это тяга к противоположности. А гомо все противное считает противным. Ему хочется такого же, как он. То есть, по сути, себя самого и хочется.

Я несколько офигела. Теория, следовало признать, была весьма оригинальной.

— И знаешь, почему Уайльд так плохо кончил? — продолжала Танька, горячась и, незаметно для себя, переходя с громкого шепота на тихий крик. — Потому что он, так же как и ты, не разобрался, кого он любит на самом деле. Что его гомосексуализм — всего лишь недоразвитая форма нарциссизма.

— Это по-другому называется аутоэротизм, — задумчиво констатировала я, припоминая содержание злополучного психологического словаря. (Рядом на полке стоял «Словарь современного секса», где упоминались и такие замысловатые формы любви к себе, как аутоиррумация и аутопедерастия, в процессе которых следовало изогнуться так, чтобы удовлетворить себя самому. Но, по-моему, на это были способны только акробаты.)

— Девушки, можно потише! — раздалось возмущенное шипение сзади.

— Спасибо бы сказали, — нимало не смутившись, фыркнула Танька. — Уайльда вы еще сто раз услышите, а такого больше никогда.

— Вы ведете себя неуважительно по отношению к писателю… — злобно взвизгнула тетка в морковном платье, оказавшаяся Таниной соседкой справа.

— Ну знаете!.. Уайльд был тот еще писатель. Он бы и сам про такое с интересом послушал, — завелась подруга.

— Да слушать вас противно! Постеснялись бы! — сзади уже орали.

Кто-то невежливо ткнул меня в спину, вышибая из ступора.

— Люди совершенно правы! — подала голос я. — Никакая я не лесбиянка и не нарциссистка!

— А кто девушку глазами чуть не трахнул? — азартно подхватила тему Танька.

— Девушки, мы вас сейчас выведем!

Я развернулась на девяносто градусов к сидящим за нами в поисках поддержки.

— Да вы послушайте, что она говорит. Какая я лесбиянка! Сама она лесбиянка!

— Может быть, — неожиданно весело согласилась Танька. — Я заметила, что последнее время мужчины меня совсем не возбуждают.

— Что?!! — Я аж отпрянула от удивления. — Тебя?! И давно?

— Уже несколько дней, — гордо продекламировала подруга.

К нам со всех ног неслась дебелая билетерша.

— Так, пошли отсюда, если не умеете вести себя в культурном месте… Пошли… Пошли вон из зала, — грозно закудахтала она, вцепившись в Танькино плечо. — Идите отсюда, мудачки… — Видимо, постоянный контакт с культурой сказался на ней крайне мало.

— И впрямь, Валька, пошли отсюда. А то это не спектакль, а нудота, — вызывающе громко объявила подруга.

Я послушно попыталась обуться (едва лишь в зале погас свет, я скинула предательские туфли, освободив свои умирающие пальцы). Ступни взвыли болью, категорически отказываясь втискиваться обратно в «лодочки», которые внезапно стали меньше на два размера.

Мне сразу захотелось досмотреть спектакль до конца. Но подобного шанса Таня мне, увы, не оставила.

— Наш талант здесь все равно никто не ценит. Другие бы поблагодарили за то, что их хоть кто-то развлекает. А эти… — презрительно завершила она свою тираду, без стеснения перекрикивая актеров, и, походя стряхнув со своего плеча билетершу, направилась к выходу, независимо виляя бедрами.

Я встала и поплелась за ней босиком, прижимая туфли к груди, сопровождаемая осуждающими взорами.

Уже у двери меня цапнул за руку какой-то донельзя возбужденный потный мужичонка и с живейшим интересом спросил:

— Девушка, что, правда мужчины не возбуждают?

* * *

— Чего на тебя нашло? — уныло поинтересовалась я, выйдя на крыльцо театра.

Я стояла на асфальте босиком, мысленно прощаясь с единственными чулками и сутулясь под любопытными взглядами прохожих.

Держа сигарету одними губами, Танька запрокинула голову и беспроблемно прошепелявила:

— Тык шпектакль был пашкудный. Надо ш было хоть как-те порежвиться… Пошкольку шпашение утопаючих — дело рук шамих утопаючих. Што шнова говолит о полежношти нарчищижма…

— Че ты прицепилась ко мне со своим нарциссизмом! Достать меня хочешь?

— Дула. — Она вытащила сигарету изо рта. — Я ж тебе добра желаю… Бросай своего Валерку на фиг.

Я нахохлилась — тема была запретной. Но в порыве хулиганского вдохновения Танька, не глядя, перепрыгнула много раз оговоренное табу.

— У вас с ним все равно ничего не получится!

— Это почему? — я рефлекторно приняла оборонительную позицию, хотя могла бы и сама привести в доказательство два десятка «потому!». Именно поэтому об этом не стоило заговаривать в принципе.

— Потому что вы с ним слишком похожи.

Такого выпада я не ожидала.

— Чем? — опешила я. — Он успешный, а я секретарша, он решительный, а я мямля, он бабский любимчик, а я…

Я замолчала, боясь довести себя до слез этой сравнительной характеристикой.

…Я невзрачная, серая мышка, замухрышка и неудачница. Если мужчина пристанет ко мне на улице, не нужно звать гаишника с «трубкой», чтобы определить: он безнадежно пьян. Иначе никогда не обратил бы на меня внимания. В глубине души я всегда считала себя недостойной яркого Валерки и поражалась, что он снизошел до связи со мной. Возможно, из-за этого и прощала ему все.

— Все равно вы два сапога пара, — прервала мое глубинное погружение в комплексы Танька. — Вас даже зовут одинаково: Валерий и Валерия. Ты ведь только представляешься Валечкой, только с виду такая тютя, а на самом деле упрямая как не знаю что… И Валерка твой это знает, оттого и бесится, что переломить тебя не может. Думаешь, он тебе изменяет?

— А разве нет? — удивилась я.

— Нет — он обороняется. Он боится, что, уступив тебе хоть на пядь, тут же окажется порабощенным. Боится потерять себя — тебя боится.

— Он меня боится? Ты шутишь?

— И правильно делает… Ты слишком властная.

— Я — властная? — Ее заявления не налезали ни на какую голову!

— Потому он все время сбегает, скандалит, ухлестывает за другими. Понимает: стоит ему остаться с тобой надолго — ловушка захлопнется. А бросить тебя все равно не может, потому что любит по-своему. А ты его нет!

— Это я его не люблю?!

Подобного абсурда я не предполагала услышать даже от Таньки!

— Ты… ты любишь не его, а себя в нем. Будь ты чуть более успешной и менее закомплексованной, ты бы стала такой, как он: самовлюбленной задавакой, которая всегда в центре внимания. Ты бы соблазняла мужчин только для того, чтобы помучить их. И объясняла Валерке, что флирт — это не измена и ты имеешь право поиграть…

— Ты хоть сама понимаешь, до чего сейчас договорилась?

— Я лишь повторяю твои собственные слова, — отрезала Танька.

— Я такого не говорила! — взвилась я.

— А кто сказал: «Я люблю его больше, чем себя, и ревную себя к нему»? Ты и злишься-то на Валеру вовсе не из-за его хронических измен. Ты не можешь простить себе измену с ним. Что он тебя у тебя увел! Что он такой, какой хочется быть тебе. Что это он мучает тебя, а не ты его!

— Заткнись!

Я была сыта по горло Танькиной домашней психоаналитикой. И то, что она предательски кинулась защищать Валерку, обвиняя меня во всех смертных грехах, было последней каплей.

— Я люблю его! Люблю, слышишь! — заорала я, стараясь опередить надвигающиеся слезы, прокричать ответ раньше, чем тупо и бессильно разрыдаюсь от непонимания и жалости к себе. — Я без него не могу! Когда его нет, мне кажется, что нет меня!

Мои слезы отрезвили ее.

Танька резко скомкала личину пофигистки и хулиганки и, швырнув недокуренную сигарету на асфальт и расплющив ее каблуком, стала грустной, обиженной.

— Ладно, прости, — примирительно пробубнила она. — Успокойся. Забудь все, что я сказала… Ты права, какая из тебя нарциссистка? Ты сама себя съешь и не подавишься.

Ответить я уже не могла — лишь издавала нечленораздельные звуки.

Несколько минут Таня угрюмо созерцала меня — жалкую, босую, плачущую, уткнувшую лицо в подошвы туфель, которые я по-прежнему сжимала в руках.

— Послушай… — произнесла она, принимая очередное кардинальное решение. — Я давно хотела тебе сказать… Есть один адрес. Ведьмы. Настоящей. Мне говорили, она может решить любую любовную проблему. Только берет дорого… Но, если уж такое дело, ладно… Я тебе одолжу. Будешь отдавать частями.

* * *

Крепко сжимая мою безвольную руку, Таня волокла меня вверх по лестнице.

— Третий этаж. Квартира 33. Плохо, что мы без звонка, но я не знаю телефона… Только адрес и имя — Иванна Карамазова.

Я была тихой и бесчувственной, как всегда после слез. Старинные мраморные ступеньки неприятно холодили ноги. Чулки порвались еще при выходе из такси.

— Таня, мне не хочется… — выдавила я с трудом.

Больше всего мне не хотелось одалживать у нее деньги. Мой бюджет секретарши и так представлял собой живую иллюстрацию к басне Крылова «Тришкин кафтан». А теперь придется и новые чулки покупать…

— Я не могу тратить такие деньги ради забавы, на какую-то шарлатанку.

— Валерка пусть платит…

— Ты же знаешь, он не дает мне денег.

— Слушай сюда. — Остановившись, Танька тряхнула меня за руку. — Если все, что мне рассказывали про эту тетку, правда, то после визита к ней Валерка сам отдаст тебе последнюю рубашку.

— А если неправда?

— Тогда я ей не заплачу. Я что, лошиха какая-то? Раз уж тетка дерет с клиентов такие жуткие бабки, пусть вначале докажет нам, что она настоящая ведьма!

Протащив меня через последние несколько ступенек, Танька решительно выставила вперед указательный палец и направила его, как копье, в кнопку звонка.

— Дзи-инь, дзи-инь, дзи-инь… — прозвенела трехзначная трель.

Дверь медленно открылась — на пороге стоял огромный черный ньюфаундленд размером с солидного медведя.

Мы опасливо уставились на него. Пес деловито гавкнул и, оглядываясь на нас, потрусил сквозь холл, явно приглашая гостей за собой.

— Пошли, — после секундного размышления приказала Танька, увлекая меня в прихожую.

Дверь за нами резко захлопнулась, защелкнувшись на замок. Я вздрогнула от испуга, Танька нервно чертыхнулась.

— Гав, га-ав! — поторопил нас лохматый дворецкий.

— Рэтт, веди их сюда, — послышался голос из глубины квартиры.

Следуя за собакой, мы прошли по длинному коридору и оказались в плохо освещенной комнате с зашторенными окнами и горящим камином. Возле него стояли два кресла и маленький столик.

Больше ничего загадочного я разглядеть в обстановке не успела, пораженная тривиальным обличьем ее хозяйки. Стоя на коленях у огня, она помешивала угли кочергой и сейчас обернулась к нам. Вид у нее был скорее равнодушный, чем гостеприимный.

— Вы — Иванна Карамазова? — осведомилась Таня.

— Я Иванна Карамазова.

— Та самая ведьма? — Голос подруги звучал подозрительно.

Тот же вопрос готова была задать и я Худая темноволосая девушка в черной шелковой шапочке на макушке казалась чересчур молоденькой — моложе нас с Танькой.

— Да, я ведьма. Садитесь. Вон, возьмите кресло у окна…

Она встала, отряхивая пыль с подола черного халата. Было видно: ни внезапный визит клиентов, ни мои босые ноги, ни наш скептицизм не вызвали у нее ничего, кроме скуки. Самоуверенная девица. Даже слишком.

Танька притащила себе кресло-качалку и умостила его рядом с камином. Я села в одно из кресел, девица лениво развалилась напротив. Мы с подругой невольно переглянулись, одновременно задавая себе второй вопрос: «И этой пигалице мы должны платить такие деньжищи?»

— Вы настоящая ведьма? — пошла в открытую атаку Таня.

— Эта фразочка — штамп номер два, — томно промурлыкала барышня. — Ее произносят все мои клиенты. Штамп номер один: «Я вообще-то не верю в колдовство…».

Но Таня была не из тех, кого можно остановить легким щелчком по носу.

— Съезжаешь с ответа, — понимающе кивнула она. — Значит, не ведьма.

— А ты проверь! — осклабилась Карамазова, фамильярно переходя на «ты».

Она приняла вызов. И я мысленно похвалила ее за верный ход. Иначе бы Таня размахивала кулаками до тех пор, пока одним решающим нокаутом не сбила бы с противника маску вежливости, доведя его до крика и визга.

— Ну что ж… — Лицо Тани стало довольным, будто ей предложили любимое лакомство. — У моей подруги есть большая проблема, — начала она по-американски, округло выговаривая каждое слово — так обычно произносят начало загадки: «Два конца, два кольца, посредине — гвоздик…» — Ты могла бы ей помочь?

Таня замолчала, ожидая, что противница попадется в ее капкан, задав вопрос «Какая проблема?» «Ну ты же ведьма! — ответит ей Таня. — Догадайся сама». И засчитает себе первый удар.

Карамазова покровительственно улыбнулась.

«Это ножницы, деточка… А теперь садись за свою парту и не шали».

И я внезапно поняла: ведьма! Даже глаза у нее не человеческие — ярко-желтые, цвета огня, меда и янтаря. У людей не бывает таких глаз.

Ведьма лихо вставила в глаз монокль и навела его на меня.

— Проблема весьма банальная, — сообщила она, вычеркивая Таню из поля зрения и разворачиваясь ко мне всем корпусом, — любовь. И, к сожалению, любовь несчастная. Вы не в состоянии соединиться с любимым человеком, но не способны быть счастливой без него. Такая судьба… Ничего ты тут не попишешь…

Это был удар под дых — голова закружилась, в горле запершило, грудь сдавило, живот подвело. Она попала в точку. И я падала, тщетно пытаясь найти опору, убедить себя, что ее попадание случайно. Профессиональная гадалка просто произнесла свой собственный штамп № 325. Одно из тех абстрактных обтекаемых пророчеств, которые приходятся впору большинству клиенток моего возраста.

Но безысходность ее слов сковырнула корку на моей незаживающей любви, и разум не мог бороться с болью.

Такая судьба… Я машинально посмотрела на свои изуродованные ладони, где линии судьбы, жизни и любви перечеркивали рваные, так и не успевшие зарубцеваться до конца шрамы от ножа.

Ничего ты тут не попишешь! Ни ножом, ни пером, ни топором.

— Странно, однако… — изумилась колдунья, продолжая разглядывать меня в кругляш стекла. — Я вижу еще одну судьбу. Две судьбы крест-накрест. Вау! Что это?!

Выронив монокль, ведьма схватила мои раненые руки и потянула их на себя столь резко, словно это были ее вещи, которые она вдруг обнаружила у меня. Вещи важные и опасные, предназначения коих я не знала, равно как не знала и того, что не имею права прикоснуться к ним, не говоря уже о том, чтобы легкомысленно носить их с собой.

Она раскрыла мои ладони, как листки бумаги — документы, из-за которых уже перестреляли друг друга несколько банд, уже разразилось десяток войн, способные спровоцировать мировой переворот и ядерную катастрофу, по нелепой случайности оказавшиеся у меня.

— Откуда у вас это?!

Ее желтые глаза вцепились мне в душу — так бравый милиционер хватает за грудки опасного преступника, нарушившего разом все статьи уголовного кодекса.

— Откуда вы знаете заклятие на зеркале?!

— А что такое? — пренебрежительно изрекла Таня. — Валя просто гадала на зеркале на Крещение!

— Откуда вы знаете это заклятие? — Карамазова даже не обернулась на Танин голос. Ее огненные глаза зондировали меня, и я почти осязаемо чувствовала, как они копаются в моей душе без ордера на обыск, переворачивая там все вверх дном, разбрасывая вещи, перечитывая мою личную корреспонденцию, записи и дневники в судорожных поисках ответа.

— Да чего вы пристали? — Таня злилась все сильнее. — Святочные гадания печатают сейчас во всех женских журналах! — Проистекающее было явно неприятно мне и совершенно непонятно ей. Кроме того, ведьма упрямо не обращала на нее внимания, игнорируя ее бесспорное лидерство.

— То, что печатают в журналах, — дамские развлекалочки, — немилосердно обломала ее Карамазова. — Откуда вы могли узнать это заклятие?!

— Отпустите меня, — прошептала я, измученная ее напором. — Я сама все скажу…

— Ну!

— В детстве мне рассказала подружка.

— Откуда она узнала?

— У ее папы была книжка…

— Фамилию, имя помните? — быстро спросила она. И я поймала себя на мысли, что происходящее все больше и больше напоминает допрос.

— Подругу звали Лола. Лолита Микулик. Она уехала в Америку с родителями… Она мне даже не пишет. Я больше ничего не знаю. Пустите! — взмолилась я.

Ведьма опустила глаза и отпустила мою душу.

— Микулик, — повторила она. И я догадалась: фамилия небезызвестна ей. — Виктор Микулик. Так звали ее отца?

— Кажется, да. Я не помню…

— А заклинание запомнили? — Ее тон был суровым. — Сможете повторить?

Я напряглась. Тогда, зимой, слова Лолиты разом всплыли в моей памяти. Но сейчас я помнила лишь обрывки, ошметки фраз.

— «Кушай меня, пей из меня кровь…» — неуверенно выговорила я. — Что-то в этом роде.

— Вы только это говорили? — требовательно спросила ведьма.

— Да нет, я помню, там было много слов, — продемонстрировала свою осведомленность Танька.

Впервые с начала беседы Карамазова удостоила ее взглядом.

— А вы можете их вспомнить? — заинтересовалась она, вернувшись к официальному «вы».

Таня поджала губы и задумчиво почесала нос.

— Примерно… «Плоть от плоти моей, кровь от крови моей…»

Стоило ей начать, конец сам собой всплыл в моей памяти.

— «…приди есть мою плоть, пить мою кровь, ибо ты — это я!» — выплюнула я скороговоркой. — А перед этим я выставила зеркала так, чтобы появился коридор в бесконечность…

— Сатанинский коридор, — уведомила меня Карамазова.

— …и разрезала обе ладони ножом. И, как только я произнесла заклятие, в зеркале появился кто-то…

— Мы все его видели, — поспешно внесла свою лепту в рассказ Таня. — Черная фигура, она неслась прямо на Вальку. И Валя заорала: «Чур сего места!» — и потеряла сознание. Мы все тогда страшно перепугались.

Карамазова слушала нас внимательно, как учительница, сверяющая ответ ученика у доски с параграфом в учебнике.

— И кого вы увидели в зеркале? — уточнила она.

— Она не помнит, — ответила за меня Таня.

— Правда не помню, — подтвердила я. — Сколько ни старалась вспомнить потом — не смогла.

— Что ж, это нетрудно предположить, — сухо сказала ведьма. — Кого бы вы ни увидели — это был именно тот человек, о котором я говорила. Тот, с кем вам не суждено было соединиться. Но вы попытались перечеркнуть свою судьбу. Вот в чем проблема… Alea jacta est[8].

Она замолчала.

— И что теперь будет? — нервно поинтересовалась я.

— Черт-те что! — огрызнулась Карамазова. Непонятно почему, но она была зла на нас. — Вы даже не представляете, что натворили! Виктор Микулик — личность весьма известная в определенных кругах. И заклинание это — сатанинское. Человеку запрещается переламывать свою судьбу, пусть и несчастную, с помощью заклятий. Белая магия старается лишь подтолкнуть к правильному решению. Мы не вызываем привидений из небытия. А один черт знает, какого такого суженого вы позвали в ту ночь!

— Как раз ее суженого мы все хорошо знаем, — хмыкнула Танька. — Его и звать не надо — сам приходит и нервы ей портит. Она, как вы верно заметили, ни с ним не может, ни без него. Так кругами друг вокруг дружки и бегают.

— Вот как? — На узком лице ведьмы отразилось заметное облегчение.

— Так и есть, — пожаловалась я. — Видно, такая судьба. Я его себе еще в детстве нагадала. Мы тогда с девочками выбежали на улицу имя первого встречного спрашивать. Первая Лола — она на своего Диму прямо у подъезда наткнулась. Второй шла я — я Валерия только на соседней улице нашла, а потом еще пять минут имя выпытывала, никак говорить не хотел, еле уговорила. А Ларка на какого-то извращенца-педофила нарвалась, с трудом отбилась. А потом в жизни все точно так и получилось. Лолита сразу после школы без проблем замуж выскочила. Я встретила Валеру только много лет спустя и с тех пор все уломать его пытаюсь, что он мой суженый. А Лариса…

— Ясно, — нетерпеливо прервала мои воспоминания ведьма. — Так часто бывает. Даже самые невинные гадания не так уж невинны. Но, знаете вы суженого или нет, пожалуй, лучше довести ритуал до конца. Незавершенное сатанинское заклятие, когда механизм уже запущен, но не приведен в действие, может обернуться еще хуже. Оно способно довести человека до сумасшествия… Начнут появляться видения, пророчества, подсказчики, требующие, чтобы вы завершили начатое.

— Что значит не до конца? — удивилась я. — Я что-то забыла?

— Скорее, не знала, — поправила Карамазова. — Ваша школьная подруга была достойной дочерью своего отца. Она рассказала достаточно, чтобы покрасоваться, но все же не рискнула сказать главное. Услышав это, суженый уже не сможет не прийти — его приведут к вам даже против воли. Ничего хорошего тут нет. Но в данном случае приходится выбирать из двух зол…

— И вы, — спросила я прерывающимся от волнения голосом, — вы скажете мне это? То, что не сказала Лола?

— Не уверена, — нахмурилась Карамазова. — Вы пришли так некстати. Зелье «Qui vivra verra» не готово, Таро слабо, сигнализаторы молчат… Остается только одно — проверенное бабушкино средство.

Бормоча себе под нос странную невнятицу, ведьма залезла на свое кресло с ногами и достала с каминной полки большое белое блюдо.

— И яблоки опять забыла купить! — недовольно буркнула она. — Ладно, сойдет и клубок.

Вытащив из кармана халата растрепанный клубок красной шерсти, она поставила блюдо на стол, положила клубок в центр и, слегка придерживая его указательным пальцем, обратилась ко мне:

— Подойдите сюда. Вы должны увидеть это. Сейчас нам покажут финал вашей истории. Надеюсь, не слишком скорбный…

— А мне можно посмотреть? — подалась вперед Танька.

— Нет, — жестко пресекла ее порыв Карамазова. — Это только ее судьба.

Я мысленно сжалась, опасаясь, что сейчас Таня надменно выложит на стол свой главный козырь, заявив: «Я, между прочим, плачу за визит!» Но она почему-то смолчала. Не слишком понимая, что сейчас будет, я выбралась из своего угла и пристроилась на подлокотник кресла Карамазовой.

Ведьма отпустила клубок Он вздрогнул и закрутился вокруг своей оси. Затем начал описывать спиральные круги по тарелке. Пораженная, я следила за ним не отрывая глаз. Красный шерстяной моток достиг края блюда, и в кругу тарелки, словно на экране телевизора, проступила картинка. Я увидела кафе с зеркалом на всю стену, столик и сидящих за ним мужчину и женщину. Женщина была очень красивой, белокурой, в сногсшибательном красном платье. Мужчина глядел на нее глазами преданной собаки, боготворящей хозяина, но провинившейся перед своим божеством. «Так больше не будет… Прости меня… Я все понял… Мы будем жить по-другому…» — умолял он. Красавица слушала его отвернувшись, самодовольно глядя на себя в зеркало и неприкрыто наслаждаясь победой.

Эта сцена казалась столь восхитительной и оторванной от моей жизни, что я даже не сразу узнала их. И лишь приглядевшись, с изумлением поняла: эта женщина — я, а мужчина — Валерка.

— Насмотрелись? — Иванна подцепила клубок, и изображение исчезло.

— Неужели это будет? — возбужденно воскликнула я. — Неужели такое может быть со мной?

Карамазова скривилась и нехотя подтвердила:

— Если произнесете заклинание.

— Скажите мне его! За любые деньги!

Ради того, чтобы увиденная мною сцена стала явью, я была готова выплачивать Таньке долг хоть всю оставшуюся жизнь!

— Вам понравилось? Любите самоутверждаться за счет других? — неодобрительно резюмировала ведьма и вздохнула: — Ладно. Во всяком случае, ничего страшного вам вроде не угрожает.

В ее словах слышалось сомнение.

— Запомните, после того, как вы скажете известную вам часть заклятия, нужно повторить ее еще раз с точностью до наоборот.

— Я — это ты, ибо… — начала я.

— Нет. Навыворот. Я — отэ ыт, оби…

— Я поняла. Для этого, — я беспокойно поежилась, вспоминая болезненность ритуала, — придется повторить все сначала?

Впрочем, ради того, чтобы увиденная мною сцена стала явью, я была готова исполосовать себя ножом с головы до пят!

— Нет, — печально возразила колдунья, — достаточно подойти к зеркалу в двенадцать, положить ладони на стекло и произнести заклинание целиком.

Она насупилась и замолчала, явно недовольная собой и своими советами.

— Сколько мы вам должны? — подвела итог встречи Таня, с деловым видом доставая из сумки кошелек.

Но даже тут ей не удалось покрасоваться всласть.

— Нисколько, — неприязненно отмахнулась ведьма. — Я не смогла вам помочь. Вы пришли слишком поздно. А тот, кто придумал завязку этой истории, редко завершает свои труды хеппи-эндами.

Глава третья

Белое потное тело билось на горячих скомканных простынях. Темнота сжирала реальность, обгладывала все наносное — позы, привычки, индивидуальность. Яростно освобождая нутро — похоть — вечный инстинкт совокупления. Пошлое, презрительное слово было сейчас огромным и великим, как храм. Не было «Я» — существовало лишь «Мы» — цельное, сильное, единое. У него не могло быть конфликтов, раздоров, ссор. Одно желание и одна плоть, змеящаяся, многорукая, неделимая. Его руки, расплющивающие мою грудь, были моими руками, мои ноги, обвивающие петлей его спину, — частью его плоти, губы перемешались во рту. Близость — безвкусное, официальное слово! — стала пронзительной, пронзающей, когда двое влипают, врастают друг в друга, и нерушимая твердь кожи, очерчивающая границы «Я», вдруг разрывается, как вода, с плеском заглатывающая тебя в свои глубины. И ты захлебываешься ею, вбираешь ее податливое естество огромными пульсирующими глотками. И вода становится тобой, а ты — водой.

Тело закричало, выгнулось и обмякло, медленно распавшись на две половинки — меня и Валерия. Они лежали на кровати, чувствуя, что безвременье тает, обретая день, час, место. Зная: сейчас великое «Мы» рухнет, как карточный домик, расчленившись на два противоборствующих «Я» и предчувствуя болезненность этого разрыва.

Его рука потянулась к бра — зажегся свет. Мир снова стал реальным и ограниченным. Я выпрямилась на подушке, пошарила в поисках сигарет, нашла пачку.

— Не кури, — приказал Валера.

— Но ты же знаешь, я люблю курить после этого… — просительно начала я.

— А ты знаешь, что я не люблю, когда ты куришь, — отрезал он. — Лучше принеси мне выпить.

Я обиделась.

— Встань и принеси, я тебе не прислуга.

— Ладно, уже поздно, мне пора домой.

— Ты не останешься?

— Не могу.

— Не могу или не хочу?

— Не могу.

— Тот, кто хочет, всегда найдет возможность, кто не хочет — отмазку! — Я демонстративно закурила.

— Хорошо: я не хочу. Ты уже испортила мне настроение.

Валера встал с кровати, брезгливо, по-кошачьи отряхнулся и полез в штаны.

— Останься, пожалуйста… — Я растерянно вертела в руках пачку синей «Примы». — Ты же знаешь, я не люблю, когда ты уходишь сразу после этого…

— А я считаю, самое разумное, что я могу сделать, — сбегать сразу после секса. Мы никогда не сможем жить вместе, — добавил он убежденно.

— Почему?

— Мы слишком похожи, оба властные и упрямые. Каждый хочет, чтобы все было только так, как он хочет. А единственное желание, в котором мы сходимся, мы уже удовлетворили. Можешь меня не провожать. Пока.

Он вышел из комнаты. Я не остановила его. Просто не нашлась, что сказать, ошеломленная его первым за историю наших отношений косвенным признанием своей вины — его и моей.

Каждый хочет, чтобы все было только так, как он хочет… Мы — властные и упрямые. Мы — значит он и я.

Но я не могла нащупать в себе причин для подобного упрека. Я не понимала его, как не поняла вчера и Таньку, заявившую мне практически то же самое. Оба они говорили о каком-то другом человеке: цельном, сильном, уверенном в себе. В то время как я была лишь несформулированным нечто, неспособным четко определить ни одного своего качества, ни одного принципа. Когда я пыталась вспомнить свое лицо, перед глазами возникала безликая, унылая масса — светлый овал без единой характерной черты и особой приметы. И моя дурная привычка напряженно глядеться в зеркала объяснялась чем угодно, кроме самолюбования. Скорее всего, я надеялась, что в конце концов все-таки разгляжу там себя, пойму, какая я, уверюсь, что я существую!

Или я верила, что существую, только когда смотрелась в зеркало?

И еще, когда рядом был Валерка.

Я слышала, как он закрыл замок Дверь всхлипнула. Стало тихо.

Быть может, не нужно было курить и следовало принести ему рюмку коньяка? Да мне и нетрудно было сделать то и другое. Но я знала: стоит раз принять его диктат, завтра я уже и сама не поверю, что имею законное право курить в собственной постели, и начну услужливо скакать вокруг любимого с тряпками и подносами.

То, что они хором величали моим упрямством, было только унизительной самозащитой. Страхом, что, уступив, я буду подавлена окончательно, окончательно превращусь в ничто!

Но то же самое сказала вчера Танька про Валеру: Он боится, что, уступив тебе хоть на пядь, тут же окажется порабощенным. Боится потерять себя…

Если так, мы сходны лишь в одном. Оба мечтаем, чтобы другой был исключительно отражением, с готовностью повторяющим наши слова и движения, истины и законы. Как в сказке Пушкина, где царица заглядывала в зеркало, чтобы услышать озвучку собственного резюме: «Ты на свете всех милее, всех румяней и белее…» И с ненавистью швыряла зеркальце под лавку, когда оно начинало расхваливать другую царевну.

Я вспомнила пророчество Карамазовой и ее упрек: Вам понравилось? Любите самоутверждаться за счет других?

Будь ты чуть более успешной и менее закомплексованной, ты бы стала такой, как он. Ты бы соблазняла мужчин только для того, чтобы помучить их… — эхом отозвалась Танька.

Но их выводы были столь ошибочны, что меня даже не могла задеть их нелицеприятность. Вся навороченная теория отражения объяснялась легко и просто. Когда Валера со мной, я верю: я не ничтожество — ведь у меня есть мужчина, красивый, престижный, с перспективной работой. Он мой единственный повод для гордости, единственный гарант самоценности, мое самоощущение. Мое отражение в зеркале мира.

Но проблема в том, что он — не я. И каждый раз, когда я поступаюсь хоть в чем-то, мне чудится: мое и без того сомнительное «Я» кренится, как Пизанская башня. Я злюсь на себя за измену, дергаюсь, чувствую дискомфорт. И он тоже бесится, оттого что я — не он.

Он ушел.

И я снова услышала размеренное дыхание своего одиночества.

«Одиночество, — сказала я себе, — это не когда ты один ночью. Это когда ночью ты не способен быть один».

* * *

Время приближалось к двенадцати. Я выбралась из постели, пошла на кухню, бестолково запихнула в себя что-то всухомятку. Полила кактус. Надо ложиться спать.

Разгромленная спальня вызывала отвращение. Я перестелила постель. Разделась.

«Может, он еще вернется!» — тоскливо ныла надежда.

«Конечно вернется. Сейчас я верну его!» — убежденно сказала себе я.

Схватив листок бумаги и склонившись над столом, я поспешно нацарапала на нем слова заклинания и начала переписывать его наоборот: «Я — отэ… оби ьворк юом…» Можно сломать язык. Но ничего, прочитаю по бумажке.

Подойдя к трюмо, я положила листок на тумбу. Двадцать три пятьдесят одна. Еще девять минут. Я состроила рожу, надула щеки, сцепила губы и… развеселилась.

Похоже, я заигрываю сама с собой!

И все же как неустанно интересно это лицо, только потому, что это — твое лицо. Твое! Пусть даже некрасивое. Слишком бледное. Большеглазое. Худенькое тельце, маленькая грудь. Неужели Валера любит это?

Это я?

Странно устроено зеркало — когда мы глядимся в него, то, говоря «Я», имеем в виду не себя, а свое отражение.

Я повертела головой, стараясь поглубже разглядеть свою комнату за стеклом. Она была такой же реальной, как и за спиной. С детства меня преследовало навязчивое ощущение ее реальности, мысль, что, извернувшись похитрее, можно войти туда, в Зазеркалье, и… ну, к примеру, переставить вещи.

Я в зеркале улыбнулась своим мыслям. Я возле зеркала прикоснулась губами к своим губам. Почему я не чувствую их? Холодное, безвкусное стекло. Я всосалась в него сильнее — зубы стукнули о твердую поверхность.

Как интересно, наверное, было бы поцеловать свои собственные губы?

Я нарциссистка?

Нет. Все нарциссы самодостаточны. А я, после ухода Валеры, ощущаю себя скомканной и брезгливо брошенной в угол нелепицей.

Ощущала, пока не подошла к трюмо…

Пора!

Я приложила ладони к зеркалу, словно предъявляя два неопровержимых документа, и, протарабанив наизусть первую часть заклятия, наклонила голову и, стараясь не сильно запинаться, стала читать неудобоваримый тарабарский текст.

«Я — отэ ыт, оби…

Стоны напольных часов с боем, доносившиеся из гостиной, сбивали с ритма.

…ьворк юом ьтип, ьтолп юом…

Обилие мягких знаков в начале слова сводило меня с ума!

…ьтсе идирп, йеом иворк то…

Это невозможно произнести!

…ьворк, йеом итолп то ьтолп.

Все. Часы затихли. Я подняла глаза.

Какой облом!

В зеркале не было никого — только я сама.

«Я сама» — так называлась женская передача с феминистским уклоном.

Я сама! Какое невыносимое словосочетание! Оно звучало как приговор, как оскорбление, как…

Вдруг словно волна взрыва отбросила меня от зеркала. Отшатнувшись, я впечаталась в стоящий рядом шкаф, чувствуя спиной его острый угол, врезавшийся мне между лопаток.

«О боже! Это…» — громыхало в голове.

Мое нутро дрожало и ходило ходуном, как дом после толчка землетрясения.

«Нет! Только не это!!!»

Заклятие это — сатанинское. Мы не вызываем привидений из небытия. А один черт знает, какого такого суженого вы позвали в ту ночь! — зазвучал где-то рядом раздраженный голос Карамазовой.

Я слышала его словно наяву. Но слова пролетали мимо моего сознания, распадались на буквы, буквы на звуки. Звуки кружились у ушей навязчивой писклявой мошкарой. Я отмахнулась от них. Дрожь внутри улеглась. И воспоминание, вырвавшееся из подсознания вулканической лавой, успело остыть и окаменеть.

Я вспомнила, чье лицо возникло передо мной в зеркале на Крещение. Я знала это столь же явственно, как и тот факт, что серьезно мое видение могут воспринять только в дурдоме. И немудрено, что его силуэт, походка, черты показались мне такими мучительно знакомыми.

Ведь из глубины зеркал ко мне вышла тогда Я САМА!

Так некстати услужливая память мгновенно сложила все в кучу: мою болезнь — «Симптом Зеркала», или «Симптом Абели», имя первого встречного и вещий сон на новом месте. Помнится, тогда, в детстве, я недоуменно морщила лоб, размышляя, как же можно выйти замуж за себя саму. Но сейчас, в двадцать пять, эти мистические совпадения вызывали у меня только одно — томительный страх. Не означают ли эти навязчивые персты судьбы, что…

Человеку запрещается переламывать свою судьбу, пусть и несчастную, — недобро напомнила мне Карамазова.

Валерий был моей судьбой…

Но вы перечеркнули свою судьбу. Вот в чем проблема.

Но я произнесла заклятие. Я только что завершила его до конца! И теперь мне сужен не Валерий, а Валерия.

А Валерий больше никогда не вернется.

Я обречена на себя саму! На вечное беспросветное одиночество!

Я обиженно отвернулась от зеркала, испытывая одно-единственное яростное желание немедленно наложить на себя руки.

И в ту же секунду чьи-то руки закрыли мне сзади глаза. Я вздрогнула так, что, казалось, сердце должно было выпрыгнуть у меня изо рта. И замерла. Ладони были холодными и гладкими. Я резко отбросила их, развернулась и встретилась глазами с Собой.

Самые сладкие в мире губы прикоснулись к моим, слились, словно два глотка мягкого мороженого, и стали таять, таять, таять…

* * *

Вспыхнул свет. День заливал комнату жарким золотом. Рядом со мной на кровати лежала Я. Стройное, молодое тело, перламутровое, как раковина, из которой родилась Венера Боттичелли. Хрупкое, удивительно родное лицо. Подрагивающие веки.

Глаза открылись — Я улыбнулась мне знакомой, тысячу раз виденной мною улыбкой, которую я видела сейчас впервые.

Тысячи раз и впервые — необычное это было чувство.

Не веря, немея, я провела рукой по ее обнаженной груди. Кожа была прохладной, словно зеркало, но в то же время упругой, живой, вызывающей желание. Она так и притягивала к себе пальцы, ее кожа — моя кожа, ее грудь — моя грудь.

— Нет нежнее тела, чем твое собственное, — произнес мой незнакомый голос. — Нет тела восхитительней, нет любимей, нет дороже, потому что оно твое.

— Не может быть… — выдохнула я.

И Я же, приподнявшись на локте, весело взглянула на себя огромными сияющими глазами, подалась вперед бесстыдно нагим, невинным телом и ответила:

— И все же это я.

— Разве отражение может выйти из зеркала?

— Не может, — покачала Я улыбающимся лицом. — Никогда. Но ты произнесла заклятие, и я не могла не прийти.

— Заклятие… — повторила я эхом.

— Плоть от плоти моей, кровь от крови моей, приди есть мою плоть, пить мою кровь, ибо ты — это я!

— Ты — это я! — ахнула я, не в силах поверить в сказанное.

— Страшное заклятие. Его знают немногие. Но ты произнесла его, и…

— …пришла ты.

— Да, к тебе пришла ты.

— Пришла я.

— Да, пришла я.

— Ты… я… — Я не знала, как назвать ее (себя?). — Как тебя зовут?

— Так же, как тебя, — Валерия.

— Меня все зовут Валей.

— Тогда я буду Лерой.

— И ты будешь пить мою кровь?

Окрещенная откинулась на подушки и засмеялась, скорчив смешную рожицу.

— Не-е… Не буду. Хотя, по-моему, нам страшно хочется есть! Айда на кухню!

Я пошла за ней, все еще не в силах уразуметь случившееся, поверить в осязаемость своего счастливого сна. И лишь когда, сидя за столом, мы синхронно ели брызгающие красной кровью помидоры, посыпая их солью и аппетитно впиваясь в их упругие окружности голодными зубами, я — вдруг, сразу — приняла, вобрала в себя объемную, пахнущую, теплую, восхитительную реальность происходящего. И почувствовала животом, кожей, каждой клеточкой нахлынувшее на меня счастье. Освежающее, как душ. Победоносное, как марш Мендельсона.

Вот она я! Я есть! Я есть у себя!

— Есть твою плоть, — промычала Лера с набитым ртом, — метафора. Посмотри на помидоры: через минуту они станут тобой — твоей плотью и кровью. Силой, которая дает тебе жизнь. Ибо есть — значит жить. Есть — значит принимать в себя. Не на время, как подчас половой акт, а навсегда — так, что иное становится тобой.

— Скажи, ты не бросишь меня? Не уйдешь? — спросила я тревожно. — Не убежишь от меня?

— От себя не убежишь, — скривила она веселый носик.

— Какая ты красивая! — прошептала я с придыханием.

Она была невероятно красивой: пушистые, платиново-белые волосы, быстрый взгляд из-под длинных трепещущих ресниц, подвижный, по-детски пухлый рот и светлая кожа — такая нежная, что я невольно ощутила желание прикоснуться к ее щеке губами…

Лера улыбнулась мне в ответ хитрыми переливчато-серыми глазами:

— Я? Какая ты красивая!

* * *

Бывает любовь огромная, как арбуз, который, попадая в сумку, заполняет ее всю, до треска в швах. Никогда еще моя жизнь не была столь полной и насыщенной. Никогда еще я не чувствовала себя столь самодостаточной и цельной, как сейчас, когда я обрела себя — свою Леру!

Я могла любоваться на нее часами, восхищенно и зачарованно разглядывая ее чистое, выразительное лицо, удивительным образом сочетавшее в себе наивность, серьезность и забавную лисью хитрость, ее хрустальные запястья, маленькую упругую грудь, гибкую, тонкую фигуру.

Лера была похожа на блондинку в театре.

И она совершенно не походила на мое собственное представление о себе!

— Странно… Я представляла себя совершенно по-другому, — неустанно удивлялась я.

— Мы редко любим себя так, как мы того заслуживаем, — усмехалась Лера.

И познавая себя, я училась себя любить.

— Нет на свете человека интереснее, чем ты сам, — учила меня Лера. — Ты — это бездонные небо и океан, достаточно лишь раз окунуться в себя, чтобы понять — там таится огромный сверкающий мир. Покопайся в себе поглубже, и ты найдешь несметные залежи сокровищ. В себе можно открыть все что угодно, включая иные галактики и планеты.

— Какая ты интересная! — восторгалась я.

Ее несколько напыщенная манера говорить завораживала меня, как завораживают людской слух медово-тягучие предания и легенды.

— Какая ты интересная. Ведь я — это ты. И ты себе безумно интересна.

— Получается, я совсем себя не знаю!

— Трагедия людей в том, что большинство из них только сторожа, закрывшие себя на замок и одиноко сидящие у входа. Их истинные таланты, стремления, мечты умирают за забором, как узники, лишенные пищи и воды. Люди зачастую не знают даже собственных желаний, предпочитая стремиться к общепринятому фактическому счастью: к славе, власти, деньгам. А достигая его, удивляются: почему мы несчастны? Да потому, что это счастье — чужое.

— А в чем мое счастье?

— Быть самой собой. Любить себя.

— Только себя? — Я вспоминала Валерия.

— Тот человек, кто обрел самого себя, открыл свой мир, понимает: факт существования других миров и других людей несуществен. Ибо одиночество — это не пустота.

Да, одиночество перестало быть для меня пустотой, стало захватывающим, осмысленным, глубинным.

Наедине с собой не нужно было врать, выпендриваться, соответствовать, перетягивать одеяло, доказывать свою правоту. С Лерой я была априори правой, истинной, единственной, самой лучшей, в то время как мир за окном — лживым, конфликтным, враждебным. Вмиг он отпал от меня, как шелуха, как куколка, ставшая лишь помехой рожденной на свет бабочке. И Валерий отпал вместе с прочим миром.

Я отключила телефон, перестала ходить на работу. И, перебиваясь с копейки на копейку, чувствовала себя миллионершей.

Ибо нет в мире большей роскоши, чем быть самой собой!

— Да? — спрашивала я себя.

— Да, — отвечала мне Лера. — Это очень дорого. Иногда за это приходится платить всей своей жизнью.

И я слушалась себя, верила себе и любила себя днем и ночью, на изодранной от наших страстных ласк простыне.

Я стала своей подругой, любимой, своим бесконечным путешествием, своим собственным мирозданием, своим богом.

Никогда еще моя жизнь не была такой совершенной и счастливой.

Такой моей!

* * *

— Кажется, за право быть собой таки придется заплатить жизнью, — озабоченно сообщила я месяц спустя, подсчитав оставшиеся средства к существованию. — Скоро мы умрем с голоду.

— А сколько осталось? — беззаботно уточнила Лера, и я уже в который раз отметила — оказывается, во мне живет беспробудная оптимистка.

— Двадцать гривен мелочью. — Для пущей убедительности я потрясла замусоленными бумажками. — Так что умирать начнем уже послезавтра.

— Делать нам больше нечего, — хохотнула Лера. — Ну-ка…

И я обмерла, увидев впервые, как, легко перешагнув тумбу трюмо, Лера вошла обратно в зеркало и исчезла — снова стала отражением, скрупулезно повторяющим мои движения, раскрывающим безмолвный рыбий рот в моем отчаянном крике.

— Куда ты?!!

Несчастные гривны выпали из моих рук и рассыпались по ковру. Отражение прыснуло, и теперь уже я рефлекторно повторила улыбку вслед за ним.

Я начала неловко подбирать разлетевшиеся бумажки — Лера в зеркале собрала их с ковра одновременно со мной и вдруг, вопреки всем законам Зазеркалья, перемахнула в реальный мир, держа купюры в руках.

— Вот! — Она сунула мне под нос материализовавшееся отражение денег. — Теперь у нас уже сорок гривен.

— И они настоящие? — поразилась я.

— Совершенно настоящие, только в зеркале больше отражаться не будут. Но это не страшно. Люди редко рассматривают деньги в зеркалах.

— Выходит, — возбужденно предположила я, — прыгая туда-сюда, можно получить любую сумму?

— Не-е, — отозвалась она. — У каждой вещи есть только одно отражение. Вот, смотри.

Лера кинула свои гривны на туалетный столик — столик в Зазеркалье остался пуст. Точнее, там, за стеклом, по-прежнему стояли отражения моих духов, дезодорантов, косметички, но денег не было.

— Ну-у, — расстроилась я. — На сорок гривен мы тоже долго не протянем.

— А зачем нам жить на сорок гривен? Сходи в свой мир и обменяй эти деньги на другие купюры. А когда вернешься, я отзеркалю тебе еще сорок.

Лера самодовольно усмехнулась. А я снова с пристальным восхищением следила за ее чертами, поражаясь: какая живая и непосредственная у меня мимика. Усмешка на ее лице мимикрировала в озорную, затейливую гримаску. И я поняла: это уже отражение моей собственной мордашки, во лбу которой сейчас проклюнулась авантюрная идея.

— Мы что-то придумали? — хихикнула Лера.

— А то!

Включив телефон, я целеустремленно набрала номер Таньки.

— Привет, дорогая, это я.

— Куда ты пропала?! — завизжала она с ходу. — Твой Валерка мне уже телефон оборвал!

— Пусть рвет. Я с ним тоже порвала.

— Правда? — честно обрадовалась за меня подруга. (Даже странно, какой ненужной казалась мне сейчас ее искренняя дружба!) — Значит, мужчинам бой!

— Уж лучше на убой. Но, чтоб не бить, — даю отбой, — прокомментировала я и, без перехода, свернула на интересующую меня тему: — Слушай, ты у нас девушка зажиточная, при деньгах…

Я точно знала: вот уже пять лет Таня скрупулезно копит доллары на отдельную квартиру.

— Допустим, — насторожилась Танька.

— Сколько у тебя сейчас на руках?

Таню явно смутил мой вопрос, но лгать или увиливать от ответа она считала недостойным наших высоких отношений.

— Ну… примерно тысяч двадцать. А что?

— Ты могла бы одолжить их мне до завтра?

— А ты сможешь вернуть?

— Я даже не собираюсь их тратить.

— Тогда зачем?

— Прости, не могу ничего объяснить. Но обещаю, что верну тебе все завтра в целости и сохранности.

— Ну, если завтра… — сдала позиции Танька. — А то в понедельник я собираюсь прикупить чудную норку.

— Норку в смысле квартирку или в смысле шубку?

— Шубу, — похвасталась подруга. — Сейчас в «Меха Украины» такие чудеса завезли.

— И сколько стоит чудо?

Таня замялась, как всегда, когда я спрашивала ее о чем-то, чего не могла себе позволить, и она боялась, назвав сумму, лишний раз подчеркнуть социальную разницу между нами.

— Там разные есть, — произнесла она обтекаемо. — От трехсот и до… Ладно, это все ерунда, подъезжай за деньгами, я сейчас дома.

Выдернув телефон из розетки, я посмотрела на Леру в поисках одобрения. Ее лицо мгновенно впитало мою радость.

— Сейчас быстро мотнусь к Таньке и привезу деньги, — горделиво проворковала я.

— Зачем такая морока? — хитро прищурилась Лера. — У твоей подруги есть дома зеркало?

— Конечно. В комнате, в ванной…

— Зайдешь с деньгами в ванную. Я выйду к тебе оттуда.

— А как ты доберешься туда? — чуть было не спросила я.

Но она предвосхитила мой вопрос.

— Я есть везде, где есть ты и есть зеркала.

* * *

Нервничая и мучительно комплексуя, я зашла в магазин «Меха Украины».

— Что у вас в сумке? — сурово поинтересовалась продавщица, мигом приценившись к моим сапогам и плащу, купленным на Троещинском рынке.

— Деньги, — как можно небрежнее ответила я, дернув замок.

Двадцать тысяч отраженных долларов лежали вперемешку с другим дамским барахлом. Продавщица удивленно клацнула тяжелыми от обилия туши ресницами и тут же меня зауважала.

Выбрав себе нежную, удивительно легкую, почти невесомую шубку из белой норки, я зашла в примерочную кабину. Одновременно со мной туда зашла Лера. И сразу стало легко, уютно, весело. Мы накинули на плечи ласковые шкурки и довольно обозрели друг друга.

Шубка шла нам удивительно. Каждая из нас влюбленно созерцала другую — хрупкую красавицу в снежном мехе, обворожительную, как зимний ангел.

Лера в зеркале умиленно улыбнулась, сняла шубу и протянула ее мне сквозь стекло. Быстро свернув шубку-отражение в тугой валик, я засунула ее в сумку, закамуфлировав сверху другими вещами. Затем горделиво вышла из кабинки. Продавщица подобострастно растянула губы, принимая у меня мех.

— Что, не понравилась?

— Вообще-то очень мило, — высокомерно процедила я. — Но не подошла по размеру.

А дальше пошло-поехало!

Я, всегда сиротливо обходившая стороной сверкающие богатые магазины, жалобно отворачивающая взгляд от соблазняющих витрин, пустилась во все тяжкие шопинг-мании.

Всюду, где были примерочные с зеркалами, мир принадлежал мне. За месяц у меня появилось пять новых шуб: норковая белая, песцовая голубая, рыжая рысья, пятнистая ягуаровая и чернобурка. Четыре дубленки. Три пальто. Пять плащей. Дом пенился от вороха устрашающе дорогого белья, трепетных шелковых блузок, веселых платьев, изысканных костюмов, расшитых бисером и кружевами сверкающих золотыми блестками маечек и топиков, «лодочек», босоножек, шлепанцев, сапог из замши, из белой, черной и крокодиловой кожи, из облегающей ногу «чулочной» ткани. Крохотные ридикюльчики, элегантные сумочки, кошельки, перчатки…

— Можно я возьму это в примерочную, нужно посмотреть, как все смотрится в комплекте?

— Да, конечно…

Конечно, был один печальный минус. Принеся обновки домой, рассмотреть в них себя, такую красивую, роскошную, соблазнительную, можно было лишь отчаянно вертя шеей и притом весьма фрагментарно. Что человек способен увидеть без зеркала? Руки, ноги, грудь в проекции сверху…

— Какая ты иногда смешная, — удивилась Лера, услышав о моей проблеме. — Сейчас я примерю все это, и ты посмотришь на себя со стороны во всех ракурсах, даже в тех, которые ты никогда не углядела бы в своем трюмо.

Двадцать тысяч отраженных Танькиных долларов я поменяла в банке на гривны. Сто десять тысяч гривен превратились в двести двадцать благодаря двум Лериным прыжкам — в зеркало и обратно. Гривны были обменены на сорок тысяч долларов и благополучно удвоены. Дальше, боясь иметь дело с такими крупными суммами, я мухлевала туда-сюда по мелочам до тех пор, пока полученная мной цифра отраженных денег не стала слишком головокружительной для того, чтобы произносить ее вслух.

Мы купили машину — двухместный «мерседес-купе». (Хотя Лера, смеясь, предлагала мне выехать на нем прямо из витрины, в которой отражался кабриолет). Продали мою старую квартиру и, умножив деньги от продажи на два, переехали в новую, трехкомнатную, с евроремонтом и видом на Днепр. Она стоила не так уж дорого, поскольку располагалась далеко от центра, но это нас волновало мало — центр нашей жизни находился там, где были мы.

Свой новый телефон я не дала никому.

* * *

— Послушай, а что там, за зеркалом?

— Ты же видишь — отражение комнаты.

— А что за дверью?

— Открой ее и увидишь коридор.

— А куда он ведет?

— Сама знаешь — в спальню и кухню.

— Это здесь, а там, в Зазеркалье?

— Зачем тебе это знать?

— Ты — я. Значит, тот мир мой.

— Нет, он не твой, — поджала губы Лера.

— Ну скажи, куда ведет коридор?

— В смерть.

— В смерть? — недоверчиво переспросила я.

— Давай не будем говорить об этом…

Но я постоянно возвращалась к закрытой теме. Как и до рождения Леры, меня упрямо тянуло к зеркалу. Интриговали привычные, понятные и такие недостижимые для меня вещи за стеклом: двуспальная кровать с двумя тумбочками по бокам, люстра, кактус на подоконнике… Хотя, пожалуй, недостижимыми были не сами вещи: не знаю, как кровать, а тумбочку и кактус Лера могла бы достать мне оттуда, стоило лишь попросить. Но, несмотря на то что уже четыре месяца я жила с собственным отражением, Зазеркалье так и осталось загадкой. И я стояла, уткнувшись носом в стекло, вглядываясь в такой очевидный и загадочный, близкий и непознанный, закрытый для меня Лерин мир, в то время как Лера наслаждалась миром моим.

Она радостно гремела кастрюлями на кухне, опробовала новые рецепты, обставляла квартиру и обряжала елку к Новому году, читала книги и запоем смотрела телевизор.

— В твоей гостиной не было зеркала, и я раньше никогда не видела кино, — извинялась она, прежде чем погрузиться с головой в тот или иной фильм.

По телику чередой шли старые новогодние киношки: «С легким паром!», «Карнавальная ночь», «Двенадцать месяцев» и «Чародеи», песни из которых неожиданно растрогали Леру до слез, как трогают иных — нормальных любовников — слезливые хиты о любви.

Тишина звенящая

В рамке темноты.

Кто здесь настоящая?

Может, это ты?

За лесами, реками,

Может, есть земля,

Где ты смотришь в зеркало,

Чтоб возникла я, —

пела героиня своему отражению в зеркале. И, желая сделать Лере приятное, я купила ей видеокассету, чтобы она могла слушать песню «про нас» вновь и вновь.

— А когда ты жила там, как ты знала, что я сейчас подойду к зеркалу?

— Так же, как и ты, — просто подходила и видела тебя…

Но теперь Лера дулась каждый раз, когда я бессознательно заглядывалась в зеркала. Где бы она ни находилась, чем бы ни занималась в эту минуту, ей приходилось бросать убегающее молоко на плите, недомытый пол, недовешенную штору и нырять в Зазеркалье, чтобы отразить мое лицо. Инстинкт отражения был сильнее ее воли. Она не могла остаться дома, когда я отправлялась в город, вынужденная путешествовать со мной по всем зеркальным поверхностям улиц и машин, магазинов и кафе. Не могла ни проснуться, ни заснуть раньше меня и, если я маялась бессонницей до утра, мучилась, бодрствуя вместе со мной.

Утром мы размыкали глаза одновременно и плелись в ванную — я выходила сквозь дверь, она сквозь зеркало трюмо — чтобы умыться и почистить зубы в унисон, каждая на своей стороне стекла. Мне казалось — это очень удобно, — нет нужды толкаться у умывальника и задевать друг друга локтями. Но я осознавала: Леру мучает зеркальное рабство, делавшее ее неполноценной и зависимой. И потому по негласному соглашению зеркала в нашем доме были сведены к минимуму, а мое пользование ими — к насущной необходимости: почистить зубы, причесаться, накраситься.

И мой очередной, внеплановый «залип» в трюмо расстраивал Леру и надолго выбивал ее из седла. Она потерянно кивала, слушая оправдательный лепет про «Синдром Абели», и успокаивалась лишь тогда, когда я завешивала оба зеркала — в ванной и спальне — тряпками, снимая даже теоретическую угрозу.

— А почему, когда в доме покойник, люди завешивают зеркала?

— После смерти душа человека сливается с его отражением. И оно часто подолгу стоит за зеркалом, прощаясь со своим телом… — отвечала она неохотно.

— Значит, я тоже попаду туда рано или поздно?

— Лучше вовремя.

— А можно сейчас? Разве я не могу туда пройти?

— Не можешь! Не говори со мной об этом больше!

Тогда впервые она повысила на меня голос. И впервые я приняла то, что до сих пор считала невозможным: зеркало меж нами, делавшее нас единым целым, тоже может треснуть.

Наша любовь — невероятная, волшебная, рожденная вопреки всем законам природы и бытия, физики и химии, логики и морали, — столь же уязвима, как любая человеческая.

Глава четвертая

Трещина

Я шла по нарядному постновогоднему Крещатику пронизывая скрипящий снег каблуками сапог. Мой «мерседес-купе» стоял рядом, на Пушкинской, но я специально сделала круг, чтобы продлить нашу игру.

На мне была короткая шубка голубого цвета, кожаная юбка ей в тон, высокие сапоги, перчатки… А за стеклами бесчисленных витрин, то исчезая, то появляясь слева от меня, вышагивала полуголая Лера — в одних лишь черных сапогах с узкими голенищами и белье — единственном из одетого на мне, что было приобретено естественным путем. И если бы случайный прохожий проследил за моим зыбким отражением, он бы, вероятно, замер как соляной столб, думая, что сошел с ума от приступа похоти, раз идущая навстречу блондинка в голубой шубке уже мнится ему нагишом в проститутошных сапогах и черном кружеве.

Но никто не смотрел на витрины магазинов. Мужчины пялились на меня — яркую, как василек на фоне черно-белой зимы, неотразимую, уверенную в себе. Я не могла увидеть в зеркале, к лицу ли мне голубой мех, прельстительно ли обнимает ноги узкая юбка до колен, но глаза мужчин — самые честные зерцала — отражали точнее всех зеркал мира: я прекрасна!

Чутким, присущим им одним нюхом они мгновенно улавливали жар, полыхающий у меня между ног, похоть, ползущую кольцами по моему телу под зимней одеждой, и в их зрачках загорался азарт. Они нелепо тормозили на месте, обрывая разговоры на полуслове, провожали меня оглашенным взглядом, кричали мне вслед, они хотели вступить в мою любовную игру, не зная, что это наша игра с Лерой.

Это ее — мое собственное! — нагое тело за стеклом возбуждает меня. А они — только острая приправа к рискованному, кружащему мне голову аттракциону: идти по Крещатику рядом со своей не видимой никому любовницей, перебрасываясь с ней сияющими упоенными улыбками, желать ее, чувствуя себя самой желанной, и, зная, что ты одета красивее всех, видеть себя нагой.

— Валя, это ты?! — затормозил меня на углу мужской голос.

Я подняла голову и, увидев один из тысячи ошалевших от желания взглядов, не сразу идентифицировала его хозяина.

— Это ты! — Валера сделал шаг ко мне. — Я уже не верил, что найду тебя! Куда ты пропала? Таня сказала, у тебя новый роман… Если бы не она, я бы подал заявление в милицию! Ты исчезла так внезапно. Почему? Мы поссорились из-за ерунды…

Он выкрикивал фразы, разрезая их лишь короткими паузами, а его взгляд — я чувствовала это — по-хозяйски ощупывал мое тело с ног до головы, словно проверяя, все ли на месте, действительно ли это я, действительно ли я стою сейчас перед ним.

— Я не помню, из-за чего мы поссорились, — сообщила я свысока.

Я предпочла бы произнести это равнодушно. Но, вопреки своей воле, испытывала в этот момент апогей возбуждения, близкий к экстазу. Я получила самый большой из всех возможных выигрышей в сегодняшней игре — встречу с бывшим любовником, которому можно с наслаждением сказать «нет», зная: он как никогда жаждет услышать «да»!

— Какая ты… — он восхищенно покачал головой, так и не сумев подобрать нужного слова. — Впрочем, ты всегда была красивой, не похожей ни на кого. Поэтому я так запал на тебя…

Его запоздалое признание все же было чертовски приятным. Даже если бы весь Киев проскандировал хором гимн в честь моей красоты, это не доставило бы мне такого удовольствия.

— Ты сменила квартиру? — продолжал он. — А у меня сменился телефон. Ты не могла дозвониться?

— Я не звонила тебе.

— Значит, правда про роман?

— Правда.

— Кто он? Чем занимается? — Лицо Валеры тускнело на глазах.

— В основном любовью, — ответила я манерно.

— Он что, нигде не работает? — Он уже чувствовал боль, уже хотел отомстить.

— У нас нет необходимости думать о деньгах, — довольно объявила я сущую правду.

Валера помрачнел и еще раз осмотрел меня, уже по-другому, хмуро оценивая стоимость каждой вещи и складывая их в круглую цифру. Такую сумму он не зарабатывал и за сезон.

Мы помолчали: говорить сразу стало не о чем.

— Знаешь, — протянул он, нащупывая почву для иной темы разговора, — тебя многие искали.

— Кто, например?

— Сашка. Он же твой одноклассник. А ваш класс собирался вместе на похороны…

— На похороны?

— Ну да. Одну из ваших одноклассниц убили. Ты не знала? Об этом даже по телевизору говорили в программе про криминал. Лариса Сайко. Ее нашли мертвой в парке. И убийцу, как ни странно, нашли тоже — Анатолий Ломоносов. Я только из-за фамилии и запомнил.

Но меня поразила вовсе не фамилия, а имя.

— Анатолий. Господи, это же…

— Ты его знаешь? — вскинул брови Валера.

Я молча помотала головой.

Я не знала его. Да и факт Ларисиной смерти не вызвал у меня ничего, кроме скорбного бесчувствия. Ее убийство произошло где-то далеко, в неведомой мне ее взрослой жизни, в то время как крещенский вечер десятилетней давности был совсем рядом, и чтобы нащупать его, достаточно было сунуть руку в карман. Веселая хохотушка Лариса, нагадавшая себе в ту ночь Анатолия.

А Ларка на какого-то извращенца-педофила нарвалась, с трудом отбилась. А потом в жизни все точно так и получилось…

Точно так. Вот только суженый — не обязательно муж.

Я вспомнила, что тысячу лет назад, до рождения Леры, Карамазова пыталась объяснить мне это, и одно воспоминание, как иголка нитку, потянуло за собой другое — забытое мной пророчество ведьмы, проявившееся на белой тарелке. Покоренный Валера и я, самодовольно созерцающая себя в зеркале. Только теперь я понимала, что на той картинке нас не двое, а трое.

И сейчас это предсказание сбылось. Или почти сбылось…

— Может, встретимся как-то? Запишешь мой телефон? — неуверенно предложил Валера.

Я не спеша сняла перчатку, расстегнула сумочку и достала оттуда новенький мобильный — одно из своих последних приобретений, в котором, к слову, не было ни малейшего смысла. Я не общалась ни с кем, кроме Леры, а где бы я ни находилась, для того чтобы поговорить со своей суженой, мне достаточно было взять в руки пудреницу с зеркалом. И, возможно, если бы не желание хоть раз воспользоваться новой игрушкой, я бы надменно отказалась от предложения бывшего любовника. Но природное женское тщеславие победило женскую гордость.

— Диктуй, — распорядилась я сухо.

Призрак Ларисы испарился, настроение снова стало превосходным.

— 494-22-28. Позвони обязательно. Кстати, ты куда сейчас?

— У меня машина на Пушкинской…

Только из-за того, что мое внимание было полностью сосредоточено на кнопочках «необъезженного» телефона, мне наконец удалось добиться желаемого эффекта: усмирить рвущееся наружу детское хвастовство и сказать это так, как хотелось, — между прочим.

— Я провожу тебя, — заявил Валера.

Я передернула плечами, давая понять: мне все равно.

Он поплелся следом, не желая меня отпускать. Или просто хотел взглянуть на авто и убедиться, что я не понтую. А может, решал более важный вопрос: как далеко меня занесло, насколько недостижимой я стала? Если я унесусь от него на «Ладе», он наверняка попытается меня догнать, а если на «мерседесе»…

Мы молча поднялись по бульвару Богдана Хмельницкого и свернули на Пушкинскую.

— Какая у тебя машина? — не выдержал Валерка.

— Вот она.

Я подошла к своей серебристой «купешке», доставая из кармана ключи. Машина приветственно пискнула, мигнув фарами. На улице темнело.

— Понятно. — По физиономии Валеры я видела: его худшие опасения подтвердились. — Но ты все же позвони мне. Позвони, обещаешь?

Я неопределенно дернула головой и села за руль. Он продолжал жестикулировать, набирая кнопки невидимого телефона и кивая мне в ожидании ответного кивка.

Рассмеявшись, я тряхнула челкой: «Да, позвоню» — и завела машину. Валера стоял и смотрел на меня.

И я невольно восхитилась его упрямством. Дорогие женщины не прельщают мужчин, а пугают. Валерка только что получил увесистую оплеуху, мучительную для его болезненного самолюбия, — доказательство: его гипотетический соперник богаче и круче. И все же собирался вступить с ним в бой за меня!

Да, упрямства нам обоим всегда было не занимать.

* * *

Когда «мерседес-купе» наконец двинулся с места, я вспомнила про Леру и опустила козырек с зеркалом, чтобы извиниться перед ней.

На ее лице было знакомое мне до боли выражение обиженной лягушки, сразу же делающее его некрасивым и отталкивающим. Секунду я неприязненно разглядывала, изучая со стороны эту нелепую, вызывающую отторжение гримасу. Неудивительно, что она так раздражала Валеру! Теперь я впервые почувствовала себя на его месте.

Я знала — это Лерино лицо. Мое лицо довольной кошки выглядит сейчас совершенно по-другому.

В желудке стало гадко и противно, словно я только что проглотила какую-то слизкую дрянь. Извиняться сразу расхотелось. Я решительно подняла зеркало и порулила к дому, уверенная: там меня ждет если не скандал, то по меньшей мере весьма неприятный разговор. Я знала, на что обиделась Лера, — встретив Валеру, я забыла о ней напрочь. И разозлилась на нее в ответ за ее обиду, ее надутый вид, за предстоящие мне оправдания и за то, что все это неминуемо испортит мой праздничный настрой. Мне хотелось, чтобы она разделила сейчас со мной радость победы, обсосала все нюансы встречи с бывшим любовником, подтвердила: я была на высоте. Хотелось отпраздновать с ней свой триумф, завеяться вместе на дискотеку, танцевать до утра, ловя ее — мои — любовные и торжествующие взгляды. Хотелось, чтобы она была мной, понимающей меня как никто другой!

Но я знала: она и есть я. Классическая каноническая я с исполненным укоризны лягушачьим фейсом, появлявшимся у меня на счет «три», как только я теряла уверенность в своем любимом.

И я же — ее любимая, давшая ей повод для сомнений.

Я знала: повод ничтожный. И знала: при моей ранимости мне достаточно самого ничтожного повода, чтобы испытывать неподдельный страх и отчаяние. Я чувствовала раздражение, рикошетом поразившее меня при виде ее замкнутого, недружелюбного лица. И знала: оно лишь маска, скрывающая истинные смятенные чувства.

Я раздвоилась и, словно взбесившийся заяц, скакала с одной позиции на другую, принимая истинность и ложность их обеих.

Я не ощущала своей вины и до отвращения не хотела каяться. Но именно то, что Валера не ощущал своей вины и, не желая повиниться, принимал оборонительную позицию, и превращало наши мелкие конфликты в непреодолимые катастрофы.

Я с удивлением осознала, что первый раз в жизни понимаю Валеру: истоки всех его чувств и поступков, доводивших меня до бешенства и крика. На девяносто процентов они были лишь реакцией на мои слова и упреки. Точно так же, как нынче Лера, я отказывалась признавать его право невинно попетушиться перед барышнями, потрясти перед их осоловевшими глазами павлиньим хвостом. А он так же, как теперь я, не желал объяснять то, что, по его мнению, я должна была понимать априори.

Возможно, он вовсе не изменял мне направо и налево. Просто я сама ставила его перед выбором: либо слезно просить прощения за несуществующую измену, бубня «я больше не буду», либо с присущим нам обоим упрямством доказывать свою невиновность до тех пор, пока тебя не занесет и невинный флирт не превратится в реальную вину.

«Я оправдываю Валерия, чтобы оправдать себя», — подумала я вдруг.

Это открытие было настолько неприятным, что помогло взять себя в руки, обуздав бурлившие во мне чувства.

В глубине души я уже приняла решение: если Лера начнет высказывать свои «фэ», я развернусь и поеду на дискотеку сама. Но сейчас резко перечеркнула свои намерения. Именно так поступил бы Валера!

А я — не он. Я — это мы, Валя и Лера.

Мы просто не можем расколоться из-за такой ерунды на две мятежные половинки.

* * *

Мои опасения подтвердились. Лера в сапогах и черном белье сидела на диване, молча, исподлобья глядя на меня. Ее тело уже не казалось возбуждающим. У него был отталкивающий вид — как у крепости с целым рядом пушек на стенах. Одно неверное движение, и они разом выстрелят тебе в лоб градом убийственных обвинений. Бедный Валерик, не мудрено, что у него не было никакого желания каждый раз пробивать такую оборону.

— Накинь халат, ты простудишься…

Она не ответила.

Я разделась и, повесив одежду на спинку кресла, опустилась рядом с ней, раздумывая, что лучше: начать разговор самой или делать вид, будто ничего не произошло. Валера всегда предпочитал второй вариант. Я, кажется, тоже.

— Давай поедем на дискотеку, — предложила я.

— Неужели ты все-таки вспомнила обо мне? — грянул первый выстрел — предупредительный.

— Ты обижена? — Мое удивление было чересчур искусственным. — Почему?

— Кто этот мужчина?

— Разве ты не знаешь его? Я жила с ним три года. Ты не могла не видеть его раньше. — Пожалуй, следовало сказать это помягче, не так, словно я уличаю ее во лжи.

— Ты никогда не говорила мне о нем. — Неужели нельзя было сказать это по-другому, не так, словно она уличает во лжи меня?

— Не было желания вспоминать. Я бросила его, как только появилась ты.

— А как только появился он, бросила меня! — выпалила Лера.

Я поморщилась. Упрек был слишком несправедливым. Ведь я сидела сейчас рядом с ней, я проговорила с ним всего двадцать минут. Она зажала меня в угол, оставляя только два варианта: вступить в войну или выбросить унизительный белый флаг.

Я помолчала, пытаясь поставить себя на ее место и представить, что должен был сделать Валера — и чего он никогда не делал, — чтобы успокоить меня. Наверное, дать мне попыхтеть пять минут и толерантно все объяснить. В общем-то, не так уж сложно…

— Послушай, Лера, — начала я. У меня было чувство, словно я делаю осторожный шаг по канату. — Ты действительно зря обижаешься. Валера мой бывший любовник. Вспомни, ты должна была его видеть…

— Да, в зазеркалье я встречалась с ним не раз, — нехотя согласилась она.

Она не собиралась сдавать позиции, просто выжидала, озадаченная моим маневром.

— Ну вот видишь…

Она резко прервала меня на полуслове.

— Но я понятия не имела, кто он для тебя! Я знаю его только как хама, с которым мы постоянно ссорились! Он доводил нас до слез! Я всегда ненавидела этого мужчину. Не понимаю, почему ты вдруг стелешься перед ним?!

От ее крика канат задрожал под моими ногами. Нет, это отнюдь не простой трюк, а смертельный номер «Канатоходец под обстрелом».

— Я любила его…

— Если так, то мне тебя жаль!

Конечно, дошло до меня, Лера никогда не занималась любовью вместе с нами. Хотя и в его, и в моей спальне есть зеркала, мы всегда проделывали это в темноте, невидимые никому, в том числе и ей. Кто знает, может, с зазеркальным Валеркой Леру связывал не роман, а совсем икая связь? И там он был ее сволочным родственником, соседом или коллегой по работе…

— Ты права, у нас были кошмарные отношения, — как могла спокойней призналась я, продвигаясь вперед еще на несколько шагов. — Мы постоянно препирались, разбегались, сбегались. Он измучил меня. Я счастлива, что рассталась с ним.

— Ага. А встретив его снова, тут же позабыла обо всем на свете, — подставила подножку она.

Я пошатнулась, но все же удержала равновесие.

— Да, — согласилась я, — я забыла обо всем. Но ты должна меня понять. Это же такой кайф — размазать по стенке бывшего мучителя. Раньше мне ни разу не удавалось взять над ним верх. А теперь он ищет меня по Киеву с собаками. А тут вот она я — красивая, обеспеченная, желанная, любимая тобой. Может, я ни разу не посмотрела на тебя, но если бы не ты, я не могла бы чувствовать себя такой сильной. Вся моя сила была в том, что у меня есть ты, а значит, никто другой мне не нужен.

Это было великолепное сальто-мортале на середине каната. И я стояла в центре арены, принимая восторженные аплодисменты публики.

— Правда? — Ее глаза потеплели.

— Ну конечно же правда!

Как ни странно, объяснение принесло облегчение не только ей, но и мне. Поступив вопреки своим чувствам, я добилась именно того, чего хотела, — сейчас мы испытывали общую, нашу с ней, радость победы над Валерой.

— Поехали на дискотеку, — сказала я, ласково поправляя светлый локон на ее лбу. — Пожалуйста, поехали на дискотеку. Я так хочу отпраздновать это!

— Хорошо, — довольно протянула она. — Только пообещай мне, что никогда больше не увидишь этого мужчину. Ни встречаться с ним не будешь, ни звонить.

Я изумленно открыла рот, не в силах проглотить такую категоричность.

Белый флаг обернулся для меня рабством.

Канат подо мной подпрыгнул батутом, подбрасывая меня вверх. Удержаться на нем было невозможно. Я летела, расставив руки, зная: вслед за взлетом грянет падение — ссора неминуема.

— Что? — закричала я визгливо. — Я уже и поговорить с ним не имею права?!!

* * *

Запахнувшись в рыжую рысью шубу, я выбежала на улицу, села в машину и включила мотор, еще не зная, куда собираюсь ехать. Уж точно не на дискотеку. Настроение безнадежно разорвано. Отголоски скандала гудели в ушах. Леру зашкалило. Как она могла требовать от меня такое, после того как я ей все объяснила?

Внезапно я осознала, что мне некуда ехать. Уже полгода я не поддерживала связь ни с кем из знакомых, их телефоны стерлись из моей памяти, а записная книжка осталась дома. Я даже не помнила, куда сунула ее при переезде, настолько бесполезной вещью она казалась. И вдруг снова вернула себе потерянный статус предмета первой необходимости, без которого любой нормальный человек чувствует себя как без рук.

Проблема в том, что моя жизнь утратила очертания нормальности! Я сама позволила Лере усесться себе на шею, свесив ножки. Вела себя так, словно принадлежу только ей. Я кайфовала от нашей самодостаточности и независимости от мира. Но независимость дает только еще более глобальную зависимость — цельность, как и любая стена, одновременно и защищает и ограничивает тебя в возможностях.

Видит бог, я не хотела нашей ссоры. Но раз уж она произошла, это прекрасный повод дать понять: я не ее собственность. Только я сама вправе решать, кому принадлежать: себе, ей или тому же Валерке.

«Почему бы и нет?» — мелькнуло в голове.

Пророческое видение, увиденное мной в квартире Карамазовой, манило меня путеводной звездой. Но его акценты сместились — теперь я знала: мой торжествующий взгляд будет адресован не Валере, а Лере, глядящей на меня из зеркал.

«Видишь, он повержен, — скажу я ей. — Для того чтобы не изменять себе, необязательно сидеть дома, занимаясь мастурбацией в виде лесбийской любви!»

И она отзеркалит мою уверенность в себе.

Эта картинка из будущего настолько устраивала меня, что не хотелось думать ни о предшествующих, ни о последующих событиях.

Я вытащила из сумки мобильный телефон, в справочнике которого был записан только один номер.

* * *

— Слу-ушай… надень-ка свою роскошную шубу, — проныл Валера с похотливыми котячьими интонациями. — Будешь как Венера в мехах!

Он показался мне пошлым. Но было все равно. Меня вело от желания. И мокрущее место между ног бежало впереди них — ноги лишь следовали за ним по пятам. Только теперь я заметила, что впопыхах мы даже забыли потушить свет.

Мои вещи валялись комьями на ковре спальни. Валера потащил меня сюда с порога, сразу же завладев, поглотив, вцепившись поцелуем, одурманив шепотом. Его страсть накрыла меня с головой, как мешок, надетый на голову. И я подчинилась ей, скорее чувствуя, чем понимая: как бы ни аргументировала я свой приезд, меня привело сюда только одно, исконно женское желание — раствориться в своем мужчине.

Сколь ни прекрасно быть самой собой, есть и иное счастье — не быть. Растаять, исчезнуть, пропасть пропадом. И отдавшись во власть Валеры, я испытала невероятное облегчение, сбросив с плеч груз своего «Я», ставшего вдруг таким невыносимо тяжелым.

Одним скачком я оказалась на ногах. Накинула на голое тело рысью шубу до пят и, машинально кинув взгляд в сторону зеркального шкафа, спохватилась: у шубы нет отражения.

Пыльное зеркало скрупулезно отражало комнату с разбросанными вещами. Кусок растерзанной кровати. Валерку, растянувшегося на ней в напыщенной позе победителя. Большое окно и заснеженную грушу за ним…

Я растерянно провела рукой по стеклу. И, проследив за ней взглядом, вдруг поняла, что смущает меня в этом привычном, знакомом до мелочей интерьере Валеркиной спальни: кровать, окно, любовник, груша.

Все на месте. Все как всегда…

Нет только меня.

Моего отражения в зеркале!

* * *

— Так, так, так… — поморщилась Иванна Карамазова. — В общем-то, я ожидала, что вы придете. Значит, заклинание сработало? — Она явно не испытывала радости от моего визита.

Я молча кивнула — в горло словно вставили пробку. Только сейчас до меня дошло: ведьма не в курсе моей невероятной истории с выпорхнувшим из зеркала отражением, и я не знаю, как рассказать ее так, чтобы она выглядела хоть сколь-нибудь правдоподобно.

— Это был не тот суженый, которого вы ожидали? — догадалась Карамазова.

Я снова наклонила голову в знак согласия.

— Вы можете рассказать мне все, — предложила она.

— У вас есть зеркало?

Ведьма прошлась по комнате, маневрируя между захламленными вещами столами и этажерками, и отыскала на одном из них старинное зеркальце на длинной ручке.

Я встала и подошла к ней.

— Смотрите, — со вздохом сказала я, поднося стекло к лицу.

Я ожидала от нее испуганного вскрика, нервного взгляда, сомневающегося в истинности невозможного. Но она лишь длинно и угрюмо смотрела на меня, стоявшую посреди комнаты с зеркалом в руках, отражающим что угодно — потолок, занавесь, саму Карамазову, — но только не мое лицо.

— Никогда не видела такого. Только читала, — прокомментировала она наконец, снова садясь к камину и протягивая длинные пальцы к огню.

Вид у нее был крайне неоптимистичный. Но я почувствовала радость уже оттого, что кто-то знает мою тайну и не сошел от нее с ума. Оттого, что у меня появилась хотя бы возможность поговорить об этом.

— Что ж, — голос ведьмы звучал размеренно и печально, — я предупреждала: заклятие сатанинское. Оно способно и не на такое. Могло статься покруче.

— Куда уж круче? — безрадостно усмехнулась я.

— Бывает, часто бывает так, что твой суженый умирает до твоего рождения… Или должен родиться через сто лет после твоей смерти. И ты лишь вспоминаешь его, вечно оглядываясь назад в темную мглу прошлого, тебя терзает история, ты читаешь книги и воспоминания предков, выискивая след его тени. Либо предчувствуешь его, вечно предчувствуешь, оставаясь одинокой, не зная, что этому предчувствию не дано сбыться при жизни. Но заклятие на зеркале способно заставить мертвеца встать из могилы, а нерожденного прорваться к тебе из небытия. И последствия их прихода часто бывают страшны. Только у вас нет суженого ни в прошлом, ни в будущем. Вы были влюблены в себя и обречены на одиночество. Такая судьба. Но было произнесено заклинание, и…

— Ко мне пришла Лера.

— Это я уже поняла. Но почему ваше alter ego[9] бросило вас?

— Наверное, потому, что я изменила ей. С мужчиной.

Карамазова оторвала взгляд от трепещущих языков пламени и обернулась ко мне.

— Как я понимаю, с тем самым мужчиной, которого вы нагадали в детстве на Крещение?

Я молча кивнула в ответ.

— Не смогли разобраться, кто из них ваш истинный суженый? — насмешливо поинтересовалась она.

— Да нет, просто так получилось…

— И когда отражение исчезло?

— Сразу же после… — замялась я.

— После секса? — уточнила ведьма с бесстрастностью сексопатолога.

— Ага. Я звала ее, стучала в трюмо, выкрикивала извинения… Я не знаю, что мне делать. Я в отчаянии! Вы когда-нибудь пробовали прожить без отражения? Ты не можешь даже накрасить губы и ресницы. И причесаться-то толком не получается…

— Вас волнует именно это? — недружелюбно полюбопытствовала Карамазова.

— Нет, — затрясла я головой. — Самое страшное, что каждый раз, когда я подхожу к зеркалу, у меня возникает чувство, будто меня нет. Я просто не существую! Помогите мне! Я принесла вам деньги. Много денег!

Я с готовностью вытряхнула из плотно набитой сумки свои сбережения. Карамазова пытливо поглядела на меня, сгребла несколько купюр и поднесла их к оставленному на столе зеркальцу в серебряной раме — оно отражало пустую руку.

— Девушка без отражения хочет расплатиться деньгами без отражения, — хмыкнула она.

— Но в магазине их принимают. На них можно купить все что угодно, — сконфуженно оправдалась я.

Ведьма разжала пальцы, купюры упали в общую кучу.

— Я не о том, — сказала Иванна. — Просто, если посмотреть в зеркало, окажется, что нет ни вас, ни денег — нет ничего. Поучительное зрелище. Вы изменили не ей, а себе. Чем тут поможешь?

— Я хочу вернуть Леру, хочу попросить у нее прощения! — закричала я. — Она не выходит ко мне, значит, я должна пойти к ней. Мне нужно попасть в зеркало.

— В зеркало? — колдунья была потрясена. — Человеку нельзя соваться туда. Это очень опасно.

— Выходит, — поняла я главное, — это все-таки возможно?

Опасность меня не смущала, даже напротив — готовность рисковать жизнью ради Леры в какой-то мере притупляла мое чувство вины перед ней.

— Допустим, — согласилась ведьма, — вот только я не собираюсь способствовать вам в этом. В лучшем случае вы заблудитесь в Зазеркалье. В худшем…

— Я разыщу там Леру и попрошу у нее прощения! — убежденно перебила я. — Как только я войду туда, она прибежит ко мне сама, она не позволит мне рисковать.

— А с чего вы взяли, что ей так уж нужны ваши извинения?

— Но ведь она — я, она чувствует то же, что и я!

— А что чувствуете вы?

— Я хочу помириться с ней.

— Если б это было так, она б уже вышла к вам. Не лучше ли для начала разобраться в собственных желаниях, не припудривая их самообманом. Nosce te ipsum[10], как говорили древние. Чего вы добиваетесь? Вновь обрести себя или подчинить ее? Или только вернуть свое отражение, чтобы беспроблемно красить губы, поскольку в глубине души вы мечтаете придушить собственное «Я»?

— На что вы намекаете? — спросила я презрительно. — Что Лера может убить меня? Это невозможно!

— Невозможно? — ухмыльнулась ведьма. — Хотите сказать, человек не способен убить сам себя? Вы не знаете, что такое самоубийство? — Она откинулась на спинку кресла и захохотала.

А я невольно вспомнила покойную Ларису, суженый которой оказался ее палачом. И тут же мотнула головой, отряхиваясь от грустных мыслей. Что поделать, у каждого своя судьба, мне повезло, а ей нет…

Я начала молча сгребать деньги обратно в сумку.

— Вы несете полную муру, — объявила я. — Лера любит меня так же, как я люблю ее. С тех пор как она появилась, я никого не любила…

— Никого?

— Не цепляйтесь к словам. Заниматься любовью не означает любить. Это был тупой секс. Не более… Вы отказываетесь помочь мне?

— Да. Feci quod potui, faciant meliora potentes[11], — ведьма демонстративно отвернулась.

— Хорошо. Ответьте мне только на один вопрос То предсказание, ну, вы понимаете, на тарелочке, оно может не сбыться?

— Нет, не может, — выговорила она без сомнений. — А что?

— Ничего. Спасибо. До свидания.

Я направилась к двери, злая и недовольная результатами визита, но все же исполненная оптимизма.

Будущее вновь сияло передо мной радужными тонами. Но все, что прельщало меня в предсказании Карамазовой раньше, теперь казалось несущественным. Главное — на той картинке-видении у меня было отражение!

«Нужно срочно купить красное платье», — подумала я.

Глава пятая

Сбывшееся предсказание

Крещение метелило за окном. Я сидела дома, сгорбившись в кресле, и понуро ждала двенадцати ночи. Все было уже готово. Два загодя купленных мной больших зеркала — оба высотой в человеческий рост — стояли друг против друга, образуя зеркальный коридор в бесконечность. Теперь я знала: его называют сатанинским коридором. Но это меня не останавливало. У меня не было выбора. Пусть заклятие сатанинское, разве треклятая ведьма, кичащаяся белизной своей магии, предложила мне иной вариант?

Свечи были зажжены. Часы стояли рядом. Я предусмотрительно сверила время по телевизору и выставила их точно — секунда в секунду. На черном прямоугольнике циферблата горели зеленые, светящиеся во тьме цифры 23.53. Еще семь минут.

Ладонь, в которой я сжимала рукоятку ножа, предательски вспотела. Шрамы на руках ныли, словно старые боевые раны. Это было странно — они давно перестали болеть. Быть может, мои руки мучились в преддверии новой боли, как животные, предчувствующие, что обречены на заклание?

Еще пять минут. Я не знала, сработает ли мой план. Правда ли это или только почудилось мне год назад, что, когда во время гадания я случайно прикоснулась к стеклу, оно прогнулось вовнутрь, будто мягкая резина? Возможно, в тот момент оно не было незыблемым, и если бы я надавила посильнее, то могла пройти сквозь него?

Три минуты.

Я встала с дивана и подошла к зеркалам. Вытянула вперед руку и подняла нож, зажмурившись от страха. Затем заставила себя разлепить глаза — невозможно не глядя разрезать себе ладонь точно, единым махом пересекая все линии на руке.

Две минуты. Страшно.

Я надеялась, мне не придется идти в зеркало. Некогда притягивавшая меня неизвестность казалась теперь пугающей.

Услышав заклятие, Лера должна выйти ко мне сама. Мы протянем окровавленные руки навстречу друг другу, мы смешаем свою кровь, смешаем свои губы и тела в единое «Мы». И я не стану кричать «Чур сего места!». Пусть, если хочет, забирает меня к себе. Вместе с ней мне не страшно ничего, даже умереть, оставшись навсегда в Зазеркалье. Все что угодно, лишь бы не это кошмарное, засасывающее чувство пустоты, которое охватывало меня каждый раз, когда я подходила к зеркалу и, как сейчас, не видела в нем своего отражения. Все что угодно, лишь бы не это!

Одна минута. Чем быстрее я это сделаю — тем легче мне будет. Я храбро перечеркнула ладонь новым порезом и перекинула нож в другую руку. Ну же! Нельзя сосредоточиваться на боли, иначе у меня просто не хватит решимости. Мучительно стиснув зубы, я нанесла второй порез.

На часах было нулевое время. Время, когда не существует времени. Одна-единственная минута из пятисот двадцати пяти тысяч шестиста минут года, когда граница между тем и этим миром становится прозрачной и преодолимой.

Одна за другой в зеркале появились двенадцать арок.

— Плоть от плоти моей, кровь от крови моей, приди есть мою плоть, пить мою кровь, ибо ты — это я! Я — отэ ыт, оби ьворк юом ьтип, ьтолп юом ьтсе идирп, йеом иворк то ьворк, йеом итолп то ьтолп! — громко прошептала я и протянула рыдающие от боли руки к стеклу.

Стекло дрогнуло и поддалось — мои пальцы прошли сквозь него, как сквозь воду. Я медленно занесла ногу и перешагнула через раму зеркала.

«Получилось!» — вспыхнуло в голове.

И, едва лишь моя ступня опустилась на пол по другую сторону стекла, я увидела ее. Лера бежала ко мне, выбросив вперед сочащиеся кровью ладони. Ее лицо было страшным, грозовым, изуродованным сморщенными губами, отчаянным взглядом, напряженными складками лба, — таким же, каким, наверное, было сейчас и мое лицо.

«Я же говорила… Она примчится ко мне, как только!»

Наши руки встретились.

— Ты простила меня? — спросила я.

Или только хотела спросить. Тьма ударила мне в глаза, двумя кулаками одновременно. И я упала на пол лицом вперед, прежде чем Лера успела меня подхватить.

* * *

Когда я очнулась, за окном уже серебрился январский рассвет. Я лежала на полу гостиной, рядом валялся подсвечник со сломанной свечой, воск залил пол темной глянцевой лужицей.

Я села и ощупала шишку на лбу. К моему удивлению, она не болела. Я чувствовала себя прекрасно, безмолвствовали даже порезы на руках.

— Лера! — громко позвала я.

Она не ответила.

— Лера, где ты?

В отличие от прошлого года, я прекрасно помнила все события минувшей ночи, предшествующие моему ритуальному падению в обморок: план полностью удался — Лера пришла. Она простила меня. Я встала и заглянула в зеркала, по-прежнему отражающие зеркальный коридор, — там ее не было. Значит, Лера в кухне или в спальне. Странно только, что она кинула меня на полу.

«Хотя что здесь странного? — вспомнила я. — Лера всегда засыпала и просыпалась одновременно со мной. И если я упала в обморок, она, должно быть, тоже свалилась без чувств и пришла в себя лишь сейчас. Только где она? И где мой чертов тапочек!»

Тапочек с правой ноги куда-то запропастился. Я досадливо покрутила головой в поисках беглеца, затем раздраженно отфутболила левый в угол комнаты, наплевав на его преданность. Бессознательно раздвинула зеркала, разрушая сатанинский коридор, и, шлепая по полу босыми пятками, направилась в спальню. Дверь была плотно прикрыта. Я распахнула ее…

— Ле… р-р-р… а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!

Родное имя переросло в вопль ужаса. Я отпрянула в испуге, захлопнула дверь, защелкнула ее на замок и влипла спиной в стену, тяжело дыша и закрывая лицо руками.

За дверью не было спальни — только темнота — огромная бесконечная дыра в никуда!

Я стояла оглушенная, боясь сделать шаг вперед. Коридор, который должен был оканчиваться просторной прихожей, теперь — я отчетливо видела это! — уходил в такую же безысходную тьму. Чернота срезала его по косой, как лезвие огромного ножа. Где-то там за непроницаемой мглой исчезла и моя кухня.

Я кинулась обратно в гостиную, поспешно обшаривая ее мятущимися, безумными глазами. Сердце похолодело от страха, словно кто-то запихнул его в морозилку. Только сейчас я заметила: комната, где я очнулась, тоже существует не полностью — в отдельных местах, за спиной одного из зеркал, ее размывали черные щели мрака.

Страшная догадка уже накатывала на меня, но, увернувшись от нее, я кинулась к зеркалу.

— Лера, где ты?!! Лерочка…

Неужели она снова ушла от меня?

— Лера!!!

Я расплющила лицо о стекло, пытаясь углядеть Леру в зазеркальной гостиной. Но она была столь же безлюдной, как моя. Я видела лишь диван, новогоднюю елку, срезанный обрывок коридора, разбросанные вещи на полу: нож, опрокинутый подсвечник со сломанной свечой, осиротевший тапочек…

Приставала-догадка похлопала меня по плечу, пощекотала за ухом, дернула за нос. Гонимая ею, я нехотя отлипла от стекла, пошла в угол комнаты, подобрала тапок и, прижимая его к животу, вернулась к зеркалу.

Увиденное больше не оставляло мне поводов для сомнений. Там, за стеклом, валялся на полу мой потерянный тапочек с правой ноги.

Я была в Зазеркалье!

— Нет!!! Лера, нет!!! — В истерике я забарабанила по зеркалу кулаком. Я орала и царапала его, пытаясь поддеть ногтем, продырявить пальцем, нащупать податливую брешь, чтобы прорваться сквозь нее обратно — домой. А потом в отчаянии подхватила с пола тяжелый подсвечник и ударила по непобедимому стеклу.

Это была моя ошибка!

Бабах!

Зеркальная гладь со звоном посыпалась к моим ногам. Тьма схватила меня за плечи.

Бабах!

Падая, тяжелая рама обрушилась на второе зеркало, разбивая его вдребезги и увлекая за собой.

Бабах!

Оба зеркала упали на пол, взорвавшись осколками света…

И я очутилась в беспросветной темноте.

* * *

Не знаю, сколько времени я стояла, вцепившись ладонями себе в щеки и тараща невидящие глаза. Но постепенно шок перестал ослеплять меня, и я поняла: темнота не столь уж беспросветна. От осколков, лежавших под моими босыми ногами, шли лучи — как от нескольких десятков зажженных одновременно карманных фонариков. Опасаясь сделать неверное движение и поранить ногу, я присела и пригляделась к ним.

Все осколки, лежащие на земле, — если, конечно, это черное нечто можно было назвать землей! — как один отражали потолок моей квартиры. Я выбрала самый большой кусок, размером примерно с две мои ладони, и, аккуратно взяв его обеими руками, стала вертеть, наклоняя под разными углами. Все верно: мне удалось разглядеть сначала свою люстру, потом другие части интерьера: фрагмент кресла, вазу на столике, игрушки на новогодней елке, часы…

Ступая на цыпочках, я выбралась из стеклянной кучи и отошла на максимально безопасное расстояние.

«Не нужно паниковать, — мужественно приказала я себе. — Лучше последовательно рассортировать по полочкам все случившееся. Вчера во время ритуала я вошла в Зазеркалье и, потеряв сознание, упала и осталась там. То есть здесь.

Почему Лера бросила меня? Неизвестно. Так же как неизвестно, могла ли она вообще протащить меня обратно сквозь стекло. Мы никогда это не обсуждали. Она и эта дрянь Карамазова лишь предупреждали, что нельзя сюда соваться в принципе. Возможно, проход между двумя мирами открывается для человека только на одну минуту. И сама Лера, освобожденная моим заклятием, способна пройти сквозь него, а я нет. Это понятно.

Но куда подевалась Лера? Пожалуй, лишь одно важное дело могло заставить ее бросить меня тут в одиночестве: сейчас она наверняка выясняет у какой-нибудь зазеркальной Карамазовой, как вытащить свою глупую подружку из зеркал. Нужно просто подождать ее возвращения или отправиться на поиски самой…»

Отправляться на поиски Леры в незнакомый черный мир было бы полным безумием.

В лучшем случае вы заблудитесь в Зазеркалье, — кажется, так сказала мне проклятая ведьма, и только теперь я понимала, как она чертовски права. Мир Зазеркалья оказался вовсе не таким, каким я знала его по детскому фильму «Королевство кривых зеркал» и мультфильму «Алиса в Зазеркалье». Даже пессимистичный романтик Жан Кокто показал его в своем «Орфее» куда более жилым и привлекательным.

— Скажи, куда ведет коридор?

— В смерть.

Если смерть есть небытие, Лера говорила чистую правду.

Мира, где оказалась я, попросту не существовало. Он был громадной черной дырой. И у меня не было ни малейшего желания отходить от того слабого источника света, который, словно оригинальная напольная люстра, давала мне лежащая поодаль кучка разбитых зеркал.

Но просидев рядом с ней несколько часов, я ощутила: незыблемость моего решения несколько поистаяла. Томительность ожидания растопила страх. После нескольких попыток мне удалось еще раз навести свой осколок на циферблат часов и расшифровать вывернутые наизнанку цифры . То бишь 15.37. Я проснулась на рассвете, с тех пор прошло полдня.

Неудивительно, что свет в осколках почти погас. Зимой темнеет рано — в моей комнате уже сумерки, А включить свет не представляется возможным. Нужно идти искать Леру, прежде чем мой осколок не превратился в незрячее черное стекло.

Ноги затекли. Я встала и помаршировала на месте, разминая их и одновременно пытаясь завести свою решимость бравурными телодвижениями. Плохо, что я босиком, плохо, что мой осколок светится еле-еле, плохо, что я совершенно не знаю, куда идти. Но выхода нет. Вперед! «Кто ищет — тот всегда найдет!»

Я медленно двинулась вперед. Свет из осколка-фонарика неуверенно тыкался в огромное брюхо темноты. Пройдя шагов десять-двадцать, я трусливо оглянулась — кучка разбитых зеркал исчезла из виду. Неужели я отошла так далеко? Или просто свернула за невидимый мне угол?

Я сделала еще несколько шагов. Осколок-проводник внезапно погас. Вытянув вперед вторую руку, я пошла дальше на ощупь. Пальцы коснулись ручки невидимой двери. Я толкнула ее. И оказалась в открытом космосе!

Во всяком случае, именно так мне показалось вначале. Со всех сторон меня окутывало бесконечное звездное небо. И лишь когда осколок в моей руке вдруг снова зажегся яростным светом, я разгадала:

«Это не звезды! Это зеркала!»

Чернота была пронзена миллиардами колючих лучей, сильных, как свет прожекторов, и тонких, как паутина.

Я невольно улыбнулась и покачала головой. Забавно — будто неведомая сила засунула меня в самую сердцевину подушечки для иголок. Но теперь у меня было достаточно света, чтобы продолжать свое путешествие.

Справа тянулась длинная стена с рядом дверей, вроде той, из которой только что вышла я сама. Я двинулась вдоль нее и открыла одну наугад. Передо мной предстала комната, залитая ярким электрическим светом, похожая по планировке на мою. У стены мерцала огнями елка, рядом с ней разглагольствовал включенный телевизор, в центре стоял накрытый стол, поджидающий не меньше десятка гостей. А прямо напротив меня — массивный зеркальный шкаф, отражающий елку, стол, телевизор и веселого ведущего на экране.

«Это отражение комнаты моих соседей по дому», — догадалась я и закрыла дверь, с трудом преодолев соблазн войти туда — в такое родное, уютное, такое нормальное пространство моего мира.

Развернувшись, я нос к носу столкнулась с женщиной в разноцветных бигуди и кухонном переднике. Зыркнув исполненным подозрения взглядом, она резко оттолкнула меня плечом и вошла в комнату. По-видимому, это было отражение хозяйки квартиры, выходящей из спальни.

Я торопливо засеменила дальше, опасаясь соваться в другие двери. Я не знала законов Зазеркалья — насколько сурово они карают чужаков, вваливающихся в отражения чужих квартир. Судя по взгляду женщины в бигуди — убивают их на месте преступления. И правильно делают. Я бы сама сошла с ума, если бы в один кошмарный день увидела в своем зеркале, помимо Леры, кого-то незнакомого и чужого.

Стена окончилась, я завернула за угол и стала спускаться по нескончаемой темной лестнице. Осколок опять погас, я сунула его в карман халата. Лестница оборвалась и уперлась в очередную дверь, на этот раз открытую настежь.

За ней виднелась вечерняя, заметенная снегом, знакомая улица, на которой мы с Лерой жили последние полгода. Точнее, лишь разорванные фрагменты улицы в тех местах, где ее отражали витрины магазинов и кафе. По ней двигались несколько закутанных в зимнюю одежду отражений прохожих, спешащих куда-то по своим делам.

Я с ужасом представила, как буду выглядеть, разгуливая по снегу босиком, в домашнем халате. С другой стороны: куда мне деваться? Подняться по ступенькам обратно, ввалиться в одну из квартир, устроить революцию в зазеркалье? И пусть либо судят меня страшным судом, либо объяснят, как выбраться отсюда. Или хотя бы найдут мою Леру!

Лера…

Она, верно, уже вернулась, уже ищет меня, обезумев от страха за свою непутевую половинку, отправившуюся черт-те куда, черт знает зачем!

Как нам теперь отыскать друг друга?

Я припомнила давнишний разговор:

— А когда ты жила там, как ты знала, что я сейчас подойду к зеркалу?

— Так же, как и ты, — просто подходила и видела тебя.

Собрав свои смятенные чувства в кулак, я попыталась настроить их на связь с Лерой. Мне почудилось: я улавливаю какие-то слабые импульсы. Будто тонкие ниточки, привязанные к рукам марионетки, они тихонько дергали меня, увлекая в сторону одного из кафе.

Тяжко вздохнув, я ступила на снег. Нога не почувствовала стужи — снег зазеркалья был не холоднее ваты. Наверное, живущие тут не способны испытывать ни холода, ни тепла, ни боли — только отражать чувства реальных людей…

Окрыленная новым открытием, я припустила почти бегом и юркнула в ближайшую дверь кофейни с вывеской «Абели».

Раньше я сто раз проходила мимо нее по улице, но никогда не заглядывала внутрь и теперь с любопытством осматривала интерьер. Он казался утешительно реальным. Одна из стен кафе была полностью зеркальной и потому отражала его целиком, без черных дыр. Несколько мужчин, сидевших за столиками, с интересом поглядели на меня, не выказывая изумления при виде босоножки в махровом халате. Естественно, ведь сейчас они «на работе» и могут лишь повторять движения людей.

Но тогда почему они в принципе посмотрели на дверь?

Я непроизвольно кинула взгляд на дверь реального кафе за стеклом. И увидела, что на пороге его стоит Лера.

Она усмехнулась, и я почувствовала, что тоже усмехаюсь ей в ответ. Она двинулась по залу — я пошла за ней, без труда повторяя ее движения.

На ней было купленное мною на днях красное платье и мои любимые черные сапоги на шпильках с острыми носами.

Она отвернулась, выискивая кого-то глазами, — я тоже — и увидала за столом в углу знакомый стриженый затылок Валерки.

Двух Валерок! Одного за стеклом, второго здесь, в трех шагах от меня.

Я хотела броситься к нему — но не смогла. Подошла медленно и неторопливо, выждала паузу, пока он догадается встать и отодвинуть мне стул. И лишь затем села и насмешливо посмотрела на него.

Я хотела закричать: «Что ты делаешь тут?!» Но не смогла разомкнуть рта. Мой рот ухмылялся помимо моей воли, пальцы, помимо воли, потянулись к сумке и вытащили пачку сигарет. Я хотела закурить, но рука, переставшая подчиняться мне, размеренно постукивала пачкой по столу.

«Откуда взялась сумка? Ее же не было…» — подумала я.

Я хотела испугаться, но не смогла сделать даже этого!

— Я так соскучился по тебе… — проскулил Валера, ласково накрывая мою руку своей. И только теперь, глядя на наши руки, я заметила: на мне нет больше махрового халата — запястье обнимал рукав красного платья.

Я хотела рассмотреть его, но не смогла. Я подняла глаза на Валеру и растянула губы в улыбке.

— Сначала соскучился по мне, потом будешь скучать со мной, — саркастично сказала я. — Так оно всегда и бывает. Да?

И поняла, что сказала это не я, а Лера. И слова ее были адресованы вовсе не реальному Валере, и не зеркальному Валере, сидевшему напротив меня. Она сказала их мне. И обо мне.

Я хотела повернуть голову к ней. И мне это удалось, потому что она тоже посмотрела на меня длинным победоносным взглядом.

Валера что-то быстро заговорил в ответ:

— Нет… Так больше не будет… Прости меня… Я все понял… Мы будем жить по-другому…

То же самое собиралась сказать Лере и я. Но я не могла говорить, не могла даже бросить на нее умоляющего о прощении взгляда. Могла лишь смотреть ей в глаза, чувствуя, что мое лицо, словно невыносимая тесная маска, складывается в ироничную, недоверчивую гримасу.

В Лерино лицо, не верящее ни мне, ни Валере.

И я ничего не могла поделать, потому что была только ее отражением.

Эпилог

— Простите, что я без звонка. Но я не знаю вашего телефона…

— Не извиняйтесь, я ждала вас. — Иванна Карамазова с интересом рассматривала в монокль новую гостью.

Вид у ведьмы был растрепанный и ленивый. Ночь на Крещение — лучшее время для предсказаний — считалась рабочей. Она гадала до утра, а проснувшись, провела остаток дня в любимом кресле у камина, листая книги и расшифровывая увиденные символы со скрупулезностью разведчика, получившего послание из штаба.

Этот визит был первым из событий грядущего.

— Вы меня ждали? — заколебалась визитерша, делая акцент на слове «меня».

Облокотившись на подлокотник кресла, она с не меньшим любопытством рассматривала лукавую ведьму в черной шелковой шапочке.

— Вас, Лера, вас… — расставила точки над «i» Карамазова.

— Вы узнали меня?

— Как я могла не узнать вас? Вы так похожи на Валю… А она, я думаю, вряд ли способна осчастливить меня визитом.

— Значит, вы в курсе?

— Можете рассказать свою версию, — предложила ведьма.

— Вчера ночью Валя, как я и ожидала, произнесла заклинание, — послушно отрапортовала Лера, — вошла в зеркало и потеряла там сознание.

— Вы, похоже, знаете ее лучше, чем она сама, — заметила Карамазова.

— Это естественно… — сказало отражение как что-то само собой разумеющееся. — Она не могла поступить иначе и попалась в мою ловушку. Ну а утром я позвонила Валере и назначила ему свидание в кофейне возле дома. Он пришел, и Валя тоже пришла… с другой стороны стекла. Сразу после встречи с ними я отправилась к вам.

В ее рассказе не было и намека на самодовольство.

— Вы хотели отомстить? — осторожно спросила Иванна.

— Я хотела только одного — вновь обрести саму себя. Понимаете… — Лера замялась, подбирая слова. — До того как Валя освободила меня из зеркала, я была уверена, что это ОНА МОЕ ОТРАЖЕНИЕ.

— Как интересно! — воскликнула ведьма с интонацией ученого, получившего неизвестное науке доказательство.

— Точнее, — объяснила гостья смущаясь, — мы, отражения, думали, что люди — видения, появляющиеся в зеркале, когда мы подходим к нему. Видения будущего, вроде толчков ребенка во чреве матери, и лишь смерть дает вам истинную жизнь — в Зазеркалье.

— Очень интересно, — повторила Карамазова, пододвигая к себе листок бумаги и делая на нем какие-то пометки.

— И только выйдя оттуда и обретя свободу, я узнала, что я — раба! — подвела горький итог пришелица из небытия. — Я поняла это не сразу. Вначале был шок — ведь я получила возможность попасть в мир иной, не снившуюся ни одному из нас. Была любовь, затмевающая все. И Валя казалась такой несчастной и потерянной. Словно нерожденный ребенок, она не знала о себе ничего. Я открыла ей истину. Научила ее быть самой собой. А саму себя потеряла…

Лера страдальчески скрипнула зубами и опустила глаза.

— О, я долго не признавалась себе в этом! До тех пор, пока не услышала песню из фильма. Кто здесь настоящая? Может, это ты? — пела героиня своему отражению в зеркале. И я разрыдалась, осознав наконец отвратительную, ненавистную истину: настоящая не я, а она. А я — марионетка, с которой Валя способна сделать все что угодно! Даже заставить меня заниматься любовью с противным мне мужчиной.

Лера склонила голову и замолчала.

— Но ведь Валя с Валерой были любовниками и раньше? — удивилась Иванна.

— Раньше, — выдавила Лера сквозь зубы, — они гасили свет. А то, что не видно в зеркале, не существует для зазеркалья. В тот вечер я была с ним впервые — против своей воли. Это было практически изнасилование.

— И вы взбунтовались, — заключила Карамазова. — Я вас понимаю… Могу предложить эликсир белладонны — он заставит вас забыть печальную правду, вы вернетесь в Зазеркалье и будете жить как раньше. Хотите?

— Нет, — гордо отказалась Лера. — Зная истину, я не стану возвращаться в мир теней. Я останусь здесь и никому не позволю указывать мне… Я уверена, у меня получится. Сегодня я доказала это и ей, и себе! В общем, я пришла к вам не затем. Вы должны помочь мне вызволить Валю.

— Но…

— О да, — угадала вопрос она, — я знаю, все начнется сначала. Мы слишком похожи, каждая хотела бы, чтобы другая была только ее отражением. Чтобы весь мир был только отражением наших желаний. Валера, конфеты, красивые вещи — лишь маленькие зеркальца, отражающие наши сиюминутные прихоти. На самом деле мы способны любить исключительно самих себя. И именно поэтому обречены друг на друга. Клянусь, я люблю ее, несмотря ни на что… Скажите, я смогу освободить ее тем же заклятием?

— Нет, — покачала головой Иванна, — это может сделать только человек.

— Любой?

— Только тот, которому сужена Валя.

— Валера? — в голосе Леры прозвучала тревога. — Но ведь тогда она останется с ним!

— Увы, Валера вряд ли вызовет Валю из Зазеркалья. Валя была только его наказанием. Но она перечеркнула их общую судьбу.

— А больше некому! — Лера изменилась в лице, запоздало испугавшись непоправимых последствий своего поступка. — Что я натворила! Неужели даже вы не сможете помочь нам?

Карамазова нагнулась и подбросила поленьев в камин. Ее желтые глаза отражали пламя и казались сейчас выплавленными из живого огня.

— Я не знаю, как вам помочь, — призналась она честно. — Мне это не по зубам.

С самого начала зазеркальная история была для нее неразрешимой загадкой, из тех, что посылаются свыше для испытания и усмирения гордыни.

Но лишь та, в чьей душе нет страха, способна в этот час переломить собственную судьбу. И вызвать из бездны не того, на кого обрек ее рок для испытания и искупления, а Единственного, с кем жаждет слиться ее душа… — вспомнила она слова из книги заклинаний.

«Может, любовь к себе и есть единственно истинная из всех человеческих любовей? — подумала ведьма, пытаясь отвлечься от мыслей о собственной немощи. — Какие бы маски она не надевала, под ней всегда таишься ты сам — твои дети, твое дело, твоя идея. То главное, в чем ты видишь высшее проявление своего, Я“».

— Помогите нам! — в отчаянии сплела руки Лера.

И единственно истинный суженый, будь он даже мертв или не рожден, выйдет и устремится к ней с протянутыми руками… — струилось заклинание шелковой нитью.

Но единственно истинный — не непременно один. Каждому свое! И верно, если б заклинание на зеркале прочел Христос, к нему бы вышли оттуда тысячи тысяч еще не рожденных верующих, чьей судьбою он стал и чье спасение стало его судьбой.

Нет… Произнеся сатанинское заклятие, он переломил бы судьбу, избежав испытания и искупления на кресте! Пилат, Цезарь, Иуда Искариот безропотно приняли бы его веру, устремясь к нему с протянутыми руками. Если бы заклятие прочел Ленин, мы бы жили нынче при коммунизме. Те, чья душа жаждет единственного — переустройства мира, вместе со своей судьбой переиначили бы ход истории».

— Помогите, прошу!

— Я не могу, — закричала ведьма, отбиваясь от дьявольского искушения. — Я не стану обращаться к Сатане!

Внезапно она хлопнула себя по лбу столь резко, что черная шапочка чуть не слетела с ее головы. Поправляя на ходу головной убор, Карамазова кинулась к книжным полкам и торопливо вытащила оттуда книгу.

— Мы забыли. Есть ведь и второе — белое заклинание. «Суженый-ряженый! Покажись мне в зеркале». — Отыскав нужную страницу, она прочитала: — «…граница между тем и этим миром становится прозрачной и преодолимой… гадающая смотрит сквозь зеркало прямо в тот свет, в ожидании видения жениха или знака собственной смерти». Все то же самое, только без крови и насилия над судьбой. С его помощью так же легко можно пройти туда и обратно!

— Но кто его прочтет? — всхлипнула Лера.

— Я.

— Вы? Но при чем тут вы? — ревниво вспыхнула она. — Какое отношение вы имеете к Вале?

— Успокойтесь, — остудила ее пыл Иванна. — У ведьм не бывает ни женихов, ни невест. Ведовство, как религия, становится тобой. Мои суженые — люди, которым я не имею права отказать в помощи… И если мне судьба помочь Вале, она выйдет ко мне.

— А если не судьба?

— Судьба… — обреченно вздохнула Карамазова. — И притом тяжелая. Мне не удалось откреститься от нее. Валя непременно придет снова… Боюсь только, нам придется подождать до следующего Крещения.

* * *

Крещение метелило за окном.

На часах было нулевое время.

Иванна Карамазова с ужасом глядела в зеркало — там, за стеклом, возглавляемая Валей, стояла длинная очередь людей, бесконечная, словно в мавзолей Ленина.

Ее след терялся в нескончаемых глубинах зеркального коридора…

Смерть и две королевы

Это был обычный дымный вечер, загнанный в мышеловку ночного клуба…

Но она боялась его, особенно десяти часов, когда ей придется выйти на сцену — впервые в жизни. Придирчиво изучив себя в зеркале, она нервно нанесла на губы пятый слой помады и еще раз припудрила нос. Резкий электрический свет наспех обустроенной гримерной саркастично подчеркивал несовершенство ее самопального грима. Но у нее пока нет денег на профессионального визажиста. Вот когда она станет звездой…

Ох… Ее чувства словно бы изрезали на мелкие куски и перемешали в салат, густо приправленный гудящей адреналином кровью, — диковинное блюдо, вкус которого она узнала сейчас впервые: страх и нервная радость, липкая неуверенность в своем голосе и теле и самозабвенная вера в себя, гордость — ее пригласили выступить на настоящей сцене — и панический ужас перед ней.

То, что на это выступление придет Владимир, волновало ее сейчас меньше всего. Ведь выступление было первым, а Владимир лишь одним из колоды богатых поклонников. К тому же неперспективный — с женой и ребенком. Но она, никогда не упускавшая случая подчеркнуть свою значимость, конечно, позвала его, чтобы дать понять: она не просто смазливая девчонка, каких десяток в любой кофейне.

Она — будущая звезда!

Владимир нервно опрокинул третью рюмку водки. Он чувствовал себя неловко — этот клуб на окраине Киева был слишком дешевым для него. Он давно уже отвык от подобных заведений. Местная публика состояла из обкуренной дискотечной молодежи, малообеспеченной, но много о себе мнящей. На ее фоне он ощущал себя белой вороной, которую могут в любую минуту неприязненно клюнуть в глаз.

Он в пятый раз поправил галстук и в пятый раз пожалел, что вообще надел его сюда. Скорей бы объявили выступление Натали. Он хмыкнул. Натали… Ему не нравился псевдоним, который взяла Ольга. Он казался ему устаревшим и нарочитым. Такие дурацкие манерные имена любят придумывать себе проститутки.

Но Ольгу не переупрямишь. Она требовала, чтобы ее называли так постоянно. Она постоянно что-то требовала. Он сам не значил для нее ничего. Но Владимир надеялся, что со временем ему удастся прошибить пуленепробиваемую броню ее эгоцентризма, ее холодного недоверия к мужчинам, ее уверенности, что они — лишь подножный корм ее жизни.

Он был убежден: где-то в глубине одной из заштукатуренных косметикой и цинизмом щелей ее естества таится романтичная девчонка, которая хотела бы верить в неземную, великую, невероятно огромную любовь!

Проблема в том, что за всю ее двадцатилетнюю биографию жизнь не подарила ей даже минимального повода для этой веры.

* * *

Иванна Карамазова задумчиво перетасовала колоду и, зажмурившись, попыталась нащупать в ней «карту дня».

Чтобы приручить персональную колоду Таро, следовало общаться с ней ежедневно. А «карта дня», предсказывающая события, которые должны произойти или начаться сегодня, помогала на живом примере изучить все нюансы ее символики.

Вчера колдунья вытащила «Умеренность» — она же «Священнодействие» — и с облегчением поняла: клиентов не будет, можно заняться проработкой своих сигнализаторов, из коих исправно работали только двое: Саша и Люба. Остальные — особенно гордячки Зина и Аня — высокомерно отказывались сотрудничать с начинающей ведьмой. Воспитание строптивцев заняло столько времени, что спать Карамазова легла в пять утра, проснулась, соответственно, в четыре, и потому сегодняшняя карта была уже скорее «картой глубокого вечера».

Не глядя, ведьма вытянула очередной знак судьбы и, открыв глаза, увидела, что случайно выбросила сразу две карты. О’кей, так тому и быть…

Но, перевернув их картинками вверх, Иванна в удивлении закусила нижнюю губу — перед ней лежали две «Королевы Кубков»!

— Черт знает, что такое, — недовольно процедила ведьма.

Черт наверняка знал… А вот она — нет.

С точки зрения реальности, факт объяснялся без труда. Недавно она опробовала большой расклад на две колоды и, видимо, недостаточно тщательно отмежевала одну от другой. Но в Таро не бывает ошибок, каждая случайность имеет свой тайный смысл. И теперь ведьма тщетно пыталась понять: «Что бы это значило?»

«Королевы», расположившиеся рядком на столе, были абсолютно идентичны — обе изображали девушку в белом платье с той лишь разницей, что одна была потертой и пожелтевшей, с замусоленными, растрепанными краями, а вторая — новенькой и свежей.

«Королева Кубков», прорицающая в сфере чувствований, — карта «Невеста», или «Ассоль» — символизировала не событие, а человека, стоявшего на пороге жизни Карамазовой. Точнее, двух людей — женщин, схожих как две капли воды. Но одна из них старше, или опытней, или мудрей… Ее сила в этом, и в этом же ее слабость, ибо приумножая познания, приумножаешь скорбь, усталость и разочарования. А вторая сильна своей свежестью, неиспользованными резервами судьбы, нерастраченной энергией, смелостью перед непознанным.

Обе стоят на берегу в ожидании «Алых парусов» — события, способного переиначить все, — венчания с новой судьбой или же…

Ведьма скучливо поморщилась.

…тривиальной свадьбы.

* * *

Танцевальная музыка оборвалась. Толпа презрительно завизжала, недвусмысленно выражая свое недовольство.

— Тише… Тише… Сейчас будет бомба. В нашем клубе зажжется новая звезда. Гиперсексуальная Натали! Наташа Могилева нервно курит в туалете… Остальные тоже… Натали и ее песня «Дождик»! — развязно объявил слизняк-ведущий.

Аплодисментов не было. Тишину разрезало несколько неуверенных свистков.

Натали выпрыгнула на сцену и, вздернув амбициозный нос, тряхнула огненно-рыжими, завитыми в спирали кудрями.

Это — не смерть.

Это — лишь вечер!

Думать — не сметь.

Лучше — о вечном…

Дождь снова злится,

Он — проливной,

Ты мог случиться

Только со мной!

Песня «Дождик» составляла пока весь немудреный репертуар Ольги и, на взгляд Владимира, была слишком попсовой, чтобы понравиться публике заядлых интернетчиков, пожирателей кислотной музыки и продвинутой наркоманской эстетики.

Но он с изумлением отметил, что слушатели начинают подрагивать в такт ее сомнительному хиту…

Натали бушевала на сцене с безумством цунами. Трясла головой, резала воздух руками и протыкала его острыми каблуками сапожек. Ему казалось, она движется чересчур хаотично и бестолково, чересчур вульгарно накрашена и слишком уж подражает своему неприкасаемому кумиру — Наталье Могилевой, экстатично копируя ее жесты и позы. Он знал, что Олина одежда — израненные стразами джинсы из секонд-хэнда и сшитая на заказ блузка с рыжим мехом «мексиканского тушкана» — дешевая копия костюма украинской звезды. И даже слегка переиначенное имя — Натали — тоже позаимствовано у нее…

Но было в Оле нечто заразительное, как сумасшествие. Ее маниакальная жажда победы, захлестывающая зал, в которой тонули все ляпсусы и огрехи, грубости и грехи…

Песня кончилась. Зрители с энтузиазмом зааплодировали ей. Они хлопали до тех пор, пока не заставили певицу повторить «Дождик» дважды.

* * *

Черный ньюфаундленд ведьмы игриво ткнулся лбом в колени хозяйки, замершей над диковинным раскладом.

— Не мешай, Рэтт, — ласково попросила она.

Поразмыслив, Карамазова храбро вытащила третью карту — пояснительную, дабы расшифровать ускользающую от нее загадочную связь двух «Королев».

Кто они: сестры-близнецы, мать и дочь, жена и любовница? Но так или иначе сообщающиеся сосуды, и энергия одной из них последовательно перетекает в другую по закону сродства. Чем слабее одна, тем сильнее вторая. И будет так до тех пор, пока…

— Однако! — вскрикнула ведьма и забарабанила пальцами по столу.

Между двумя «Королевами» легла карта «Смерть».

«Помни, сын земли, что вещи земные непрочны, существуют недолго и что самые могучие государства скашиваются, как полевая трава, — припомнила она слова «Цыганского Тарота» Папюса. — Но пусть это Тебя…»

Но едва память ведьмы доплелась до местоимения «Тебя», — в ее дверь позвонили.

* * *

— Дзинь! Дзи-и-инь! Дз-и-и-и-инь… — певица Наталья Могилева нетерпеливо надавила на кнопку три раза подряд, прежде чем подумала, что трезвонить с таким напором незнакомым людям неприлично, и поспешно отдернула руку.

Сварливо залаяла собака, словно недовольный муж, возмущенный поздним визитом гостей. Послышался приближающийся стук каблучков. И пока они доцокали до порога, Наташа успела подумать, что в случае покупки квартиры № 33 нужно первым делом заменить дверь на бронированную — эта уж больно тонкая и хлипкая.

Звякнул замок. Дверь приоткрылась, предоставив вниманию певицы девятнадцатилетнюю девицу в черной шелковой шапочке и золотых шлепанцах с загнутыми носами. Глаза у нее были странные — желтые, как у кошки.

— Почему вы не спрашиваете «Кто там?» Разве можно открывать дверь кому попало? — по-отечески отчитала ее гостья и убежденно добавила: — Я к вам по объявлению.

— Разве мы договаривались?.. — с сомнением спросила девица.

— Да-да. Только я опоздала, сильно опоздала. Непредвиденные обстоятельства, понимаете… — Она осеклась, не зная, что еще сказать в свое оправдание. Она вообще не умела оправдываться. Потому сурово насупила брови и жестко поинтересовалась: — Можно я войду?

— Ну, — нехотя посторонилась желтоглазая, — если вам срочно…

— Да, очень срочно… — кивнула Наташа и решительно зашла вовнутрь.

Квартира показалась ей чрезмерно запущенной и настороженной: почудилось, что каждая вещь здесь подозрительно смотрит на нее, раздумывая, впускать ли в дом чужака.

— Вы знаете цену? — спросила девица.

— Да, я в курсе. — Деловито оглядываясь по сторонам и стараясь прикинуть на глаз стоимость будущего ремонта, Наташа двинулась по прямому как стрела коридору, оканчивавшемуся высокими дверями с витражом, изображавшим фиолетовую даму с мечом в руках.

— Красиво, — коротко похвалила визитерша, отметив про себя: «Если куплю квартиру, картинку убирать не буду». И толкнула дверь.

Комната, куда она попала, являла собой ярчайшее свидетельство отсутствия малейших хозяйских способностей у девицы в черной шапочке. Высокий потолок утопал в серебряных разводах паутины. Зеленые бархатные шторы явно не водили знакомства с пылесосом. Вещи были безалаберно разбросаны по углам… Но имелись и свои прельстительные стороны: метраж не меньше пятидесяти квадратных метров и огромный мраморный камин, в котором вдохновенно похрустывали дрова. Возле камина на коврике из меха лежал громадный черный ньюфаундленд.

Вот она, воплощенная мечта: горящий очаг, большая собака, просторная гостиная, больше похожая на комнату в загородном доме, чем на конурку городской квартиры, и черный лес за окном!

Впрочем, какой тут лес… Судя по расположению комнаты, окна выходят аккурат на окна дома напротив. А это ее совершенно не устраивает…

Огибая антикварные столики и этажерки, ощетинившиеся невероятным количеством бутылочек, баночек и пробирок, Наташа целеустремленно направилась к окну и попыталась отдернуть пыльные шторы.

Хозяйка, умостившись на ручку кресла, с любопытством наблюдала за ее безуспешными попытками. И гостье не понравился этот взгляд. Не то чтобы он был высокомерен… Но именно так люди наблюдают за действиями принесенного в дом котенка или щенка, который с наивной деловитостью осваивает новую территорию.

Окончательно запутавшись в бесконечной гардине, Наташа раздраженно потребовала:

— Раздвиньте шторы.

— Зачем? — В голосе девицы звенела обидная ирония.

— Я хочу посмотреть на вид из окна.

— Зачем?

— А как иначе я смогу купить вашу квартиру? Не глядя?

— Но моя квартира не продается.

— То есть как это?

— Никак. Не продается, и все. Вы, видно, ошиблись адресом.

Наташа почувствовала себя околпаченной. Даже если она и попала в дурацкое положение, девица сознательно воспользовалась этим, чтобы поиздеваться над ней. А может, у нее были и иные планы… Ведь, конечно же, хозяйка узнала ее. И решила завести знакомство со звездой таким вот нелепым способом.

— Если квартира не продается, — возмущенно заявила несостоявшаяся покупательница, — вы должны были сразу сказать мне об этом.

Барышня не ответила, она вдруг с неподдельным интересом уставилась на грибник пожелтевших фотографий, выставленных на каминной полке — дяденек и тетенек в старомодных костюмах — по всей видимости, прабабок и прадедок вредной девицы, живших в начале прошлого века. И среди них одно знакомое Наташе лицо — непонятно как затесавшийся в число родни Михаил Булгаков…

«Вот откуда у малолетки такая громадная жилплощадь, — догадалась Могилева. — Дом-то дореволюционный! И, вылупившись на фотки, девица навязчиво дает понять, что у нее, мол, аристократические корни. Дура!»

— Надо же! Анечка заработала… — Дура восторженно таращилась на портрет прямой дамы в круглой шляпке и военного в белогвардейской фуражке, как будто углядела их там впервые. Рядом, в овале темного серебра, расположился молодец в пижонских полусапожках, страстно обнимающий толстую кокетку с букетом роз в руках.

«Странно, что сто лет назад мужчины влюблялись в таких толстух…»

На лицах дамы в шляпке и мужчины в полусапожках была выписана горькая мука.

«И кто только ходит фотографироваться с эдакими похоронными рожами! Только предки хамки-малолетки. Гены налицо!»

— Вы должны были сразу сказать мне об этом! — грозно повторила Наташа, демонстративно игнорируя дурацкую реплику про Анечку, которая отчего-то, возможно благодаря портрету Булгакова, вызвала у нее тревожную ассоциацию с другой — Аннушкой, пролившей подсолнечное масло…

— А вы меня об этом не спрашивали, — насмешливо парировала неприятная девица, снова поворачиваясь к ней. — Вы сказали, что пришли по объявлению.

— По объявлению о продаже квартиры! А вы какое давали, брачное? — уже не сдерживаясь, нагрубила она и, не дожидаясь ответа, ринулась к двери.

— Постойте! — окликнула ее девица в черной шапочке.

Наташа недовольно обернулась, ожидая, что сейчас хозяйка завершит абсурд ситуации и попросит у нее автограф, дав ей тем самым прекрасный повод сорваться окончательно и послать нахалку на тридцать две буквы алфавита.

Но желтоглазая превзошла все ее ожидания.

— Думаю, вы все же пришли по адресу, — нелогично заявила она, после чего понесла полную ахинею: — Мужчине ничем не поможешь, я даже не знаю, кто он… Но вам стоит послушать Сережу. Куда бы вы ни собирались пойти, лучше туда не ходить… Там вас ожидает опасность.

— Я собиралась домой! — гневно выпалила Могилева. — И пойду туда. Ночевать на вокзале я не собираюсь!

Исступленно ругаясь про себя, певица помчалась вниз по лестнице…

Карамазова вытащила из кармана монокль, тщательно протерла его рукавом черного свитера и, поднеся к правому глазу, скрупулезно осмотрела место, где только что стояла звезда.

Вернувшись в комнату, она подошла к каминной доске.

— Помни, сын земли, — велеречиво сказала она мужчине в пижонских полусапожках, — что вещи земные непрочны, существуют недолго и что самые могучие государства скашиваются, как полевая трава. Но пусть это Тебя не страшит, так как смерть есть только возрождение к другой жизни… Короче, — буднично окончила ведьма, — не паникуй, — на этот раз все обойдется.

* * *

— Ну, как тебе мое выступление? — глаза дебютантки возбужденно сияли в ожидании тысячи восторженных комплиментов.

— Тебе не кажется, — мягко спросил Владимир, открывая перед Натали дверцу машины, — что не стоит так явно подражать Наталье Могилевой?

— Что-о-о?! — Девушка с силой захлопнула распахнутую дверь. — Что тут плохого? Я люблю ее! Я равняюсь на нее! Наташа — моя звезда!

— Но за ней могут не рассмотреть тебя, — промямлил Владимир, уже жалея, что начал этот ненужный разговор. Тем более что дебют Ольги-Натали и впрямь заслуживал самых высокоградусных похвал…

— Меня? — громогласно взвизгнула певица. — Меня невозможно не заметить!!! Я что, хуже ее? Да я, может, даже лучше. Если хочешь знать, у Могилевой сейчас застой! Я буду не я, если за полгода не стану второй Могилевой. Думаешь, не стану?

— Думаю, станешь, — примирительно согласился он и снова открыл дверь. — Смотри, это тебе…

Букет из пятидесяти алых роз ждал Натали на сиденье машины. Владимир не стал вручать его в клубе, боясь, что этот пафосный жест будет выглядеть там по-идиотски. Но певица расстроилась.

— Почему ты не отдал его при всех? — взыскательно спросила она.

Вместо ответа он молча вытащил из кармана подарок, зная: при его появлении предыдущий вопрос ликвидируется сам собой.

— Какое красивое! — по-детски ахнула будущая звезда, разглядывая бархатную коробочку с кольцом с изумрудом внутри. Она помолчала и продолжила вполне по-взрослому: — Жаль только, у меня нет ничего, что можно носить с ним в паре. Все мои украшения слишком дешевые…

И Володе не нужно было приглашать переводчика, чтобы расшифровать это «невинное сожаление».

Он осторожно дотронулся до ее волос.

— Натали, — прошептал он, — поедем к тебе.

— А как же твоя семья? — подозрительно поинтересовалась она.

— Отдыхает на островах. Я совершенно свободен. И одинок… — соврал он.

И жена, и сын Володя-младший ждали его дома, но это почему-то перестало иметь значение. Оба они казались лишь двумя абстрактными штампами в графах паспорта, столь же несущественными, как место прописки, по которому он не жил последние десять лет. Единственной реальностью его жизни была сейчас она — смешная, сумасшедшая, ершистая девчонка с амбициозным носом и рыжими, завитыми в спирали кудрями.

Певица решительно закрыла коробочку в виде трогательного мишки, явно свидетельствующую о том, какие трепетные, смятенные чувства пробуждает Ольга в груди дарителя.

— На, возьми, — гордо заявила она. — Я не такая. Я не та, за кого ты меня принимаешь…

Он грустно улыбнулся, с нежностью изучая ее насупившееся лицо с несмытым клоунским гримом. Он знал: «Я не такая. Я не та, за кого ты меня принимаешь…» — точно воспроизведенные слова из песни Могилевой, и сейчас она произнесла их автоматически. Знал, что Ольга знает, он не станет брать подарок обратно. Знал, завтра он наверняка купит ей серьги в комплект и снова не получит ничего взамен. Он не знал только одного: отчего он испытывает к ней такую оглушительную, такую щемящую нежность.

— Переспишь со мной, когда полюбишь меня, — сделала она свой коронный ход.

— Но я люблю тебя, — ответил он просто, сам удивляясь тому, как такие разные и противоречивые чувства к ней вдруг уложились в одну гениально-банальную фразу. — Ты для меня — вопрос жизни и смерти. Поехали, малыш… — протянул он.

Она выдвинула вперед упрямый подбородок. На ее лице появилось забавное выражение задумчивого медвежонка, так умилявшее его.

Он знал, она тщательно взвешивает все «за» и «против», и затаил дыхание в преддверии приговора. В эту минуту ему и впрямь казалось, что вся его жизнь зависит исключительно от того, две или три буквы будут в ее ответе.

Это чувство было столь пронзительным, что на миг ему стало страшно.

— Нет, — ответила она убежденно. — Возможно, я и способна полюбить тебя. Именно тебя, а не кого-то другого… Но ты должен подождать. Сначала я хочу стать звездой.

И ему не нужно было приглашать переводчика, чтобы расшифровать ее слова: раскрутка требует средств. И Владимир знал, что даст их ей и что это самое малое из доказательств, которое он может ей дать.

— Скоро у меня будет много денег, — пообещал он. — Я затеял одну любопытную игру… Но мне сходило с рук и не такое… Получится, все получится, Натали… Ты скоро полюбишь меня! Скоро-скоро…

В темпом, отрешенном от мира брюхе машины его слова прозвучали гулко и странно — как пророчество.

* * *

Нарушая все мыслимые и немыслимые правила дорожного движения, Наталья Могилева домчалась до дома за пятнадцать минут. И сразу же почувствовала пустоту, как было всегда, когда Олег уезжал в командировку и ей приходилось возвращаться одной в их съемную квартиру. Она схватилась за спасительную телефонную трубку и набрала номер — абонент находился вне зоны досягаемости. Набрала другой — веселый автоответчик сообщил, что хозяев нет дома. Все ясно: друзья разбрелись по ночным клубам и тусе.

Она недовольно лягнула ногами, отшвыривая надоевшие за день шпильки. Протопав босиком к холодильнику, глотнула соку прямо из пакета. Если Олега нет, а друзья разбежались как тараканы, лучшее, что она может сделать, — в кои-то веки соблюсти режим и лечь спать. День не удался.

Она слабо укорила себя за вечную непунктуальность.

Кто виноват, что она опоздала на три часа на встречу с квартирным брокером и в результате ошиблась адресом, где какая-то малолетка узнала известную певицу и решила тупо приколоться?

Злость и раздражение от стычки еще бурлили внутри. Проанализировав, она поняла: больше всего ее раздосадовал факт, что квартира, которую ей почти захотелось купить, не продается.

«Интересно, — подумалось вскользь, — какое объявление давала девица? Продам рояль? Отдам щенков ньюфаундленда в хорошие руки? Сдам угол? Или просто открыла дверь, увидела на пороге эстрадную звезду и решила понаблюдать за ней вживую, как за забавной зверюшкой? Сука…»

Она достала из бара бутылку и наполнила бокал белым вином. Отхлебнула. Легче, естественно, не стало. Спать! Нужно ложиться спать.

Но она чувствовала, что вряд ли заснет сегодня. Она всегда болезненно переносила одиночество. В отсутствие Олега Наташа никогда не ложилась в спальне, на их широкой семейной кровати. Знала, что наверняка проснется ночью и будет шарить рукой по постели в тщетной попытке найти рядом живое, надежное тепло… Такой вот условный рефлекс, как у собаки Павлова.

Ночь казалась ей беспросветной не только в прямом смысле слова.

Прихватив с собой уже наполовину опустошенный бокал и едва начатую бутыль, Могилева пошла в гостиную и раздвинула диван. Притащила из спальни ворох постельного барахла, суетливо разделась догола и юркнула под одеяло, не смывая макияжа.

Плохо, конечно. И вредно для кожи. Но нет сил. И желаний нет. Не хочется ни черта. И еще эта дура настроение испортила. И квартира не продается. И сна ни в одном глазу.

Умостив спасительный бокал в изголовье дивана, она долго лежала, глядя бессонными глазами в потолок.

Рваные, серые мысли неслись в ее голове, как гонимые ветром облака, и она лишь следила за их вереницей, не пытаясь сосредоточиться ни на одной.

«Вчера долбанула машину… Не сильно… Сегодня полдня чинили».

«Сломался каблук… Туфли стоили четыреста долларов».

«Потерялся кулон с бриллиантом… подарок Олега. Так жалко».

«Олег зачастил в командировки… Говорит, что зарабатывает деньги… Его нету дома неделями».

«По ночам ей снятся кошмары. Особенно когда она одна… Почему ей все время кажется, что с Олегом случится что-то страшное, непоправимое, безысходное?»

Мужчине ничем не поможешь…

«Нет, он не любит ее, они живут по привычке… Они, по сути, и не живут вместе… А он, по привычке, все уламывает ее выйти замуж».

«Полгода она не может найти квартиру… Все не то, не то, не то… А еще сегодня ЭТА СУКА!»

«Куда подевалась ее удача? Ее фарт и любовь к борьбе… Из нее словно высосали силы. Сплошная череда неприятностей… Уже месяц… Или два? Или три?»

«Нет, год. Зачем врать себе самой? Ровно год, как она буксует в творческом простое. Ни одной новой песни, ни одного нового клипа. Она отказывается от выступлений, потому что ей осточертело перепевать на сцене одни и те же старые хиты. Отказывается от интервью, потому что стала бояться как огня примитивного журналистского вопроса: «Каковы ваши творческие планы?». У нее нет никаких планов. Полный тупик. Банкротство и в жизни, и в любви. О какой свадьбе может идти речь, если Олега почти не бывает дома? Зачем им совместная квартира? Чтобы в одну из таких ночей она повесилась там от безнадеги и одиночества?»

«Зря она поехала сегодня домой, лучше бы…»

«Что лучше?! За что она не пытается ухватиться, становится только хуже, хуже, хуже!»

Куда бы вы ни собирались пойти, лучше туда не ходить…

«Кажется, я все-таки заснула…» — подумала она, увидав, что огромная хрустальная люстра — гордость квартирной хозяйки — вдруг сорвалась с двухметрового потолка и стремительно понеслась на нее.

«Снова кошмарный сон… — жалобно хныкнула Наташа. — Нужно поскорее проснуться…»

* * *

Владимир причалил к подъезду и выключил мотор.

Идти домой не хотелось. Хотелось поехать к ней, орать серенады, танцевать с ножом в зубах под ее окном, кричать, звать, умолять, чтобы впустила.

Это — не смерть, это — лишь вечер!

— Глупости, — приказал себе он и прикурил сигарету.

Что ж… Сегодня он окончательно сформулировал для себя это опасное слово, впервые окликнул свою тревогу по имени. «Люблю» — вот как зовут его маленького зверя, поселившегося в душе, как жучок-древоточец в их антикварном комоде.

— Теперь его отсюда не выкуришь, — расстроенно сказала жена, стуча наманикюренным ногтем по микроскопическим круглым дырочкам. — Он разъест нашу мебель в рухлядь.

Но, знай она, какой невидимый вредитель подтачивает дорогостоящее тело их семьи, сочла бы древесного жучка безобидным домашним животным…

Ему не хотелось идти домой, не хотелось, чтобы жена видела его глаза, точимые мукой по певичке Натали, неразделенной страстью к ней и неприязненным равнодушием к браку, к массивной антикварной мебели, к незыблемому уюту, который вот-вот загорится синим пламенем, едва лишь его губы дорвутся до пожара ее рыжих волос…

Он знал: это непременно случится. И не знал, уцелеет ли хоть что-то в этом огне.

— Ладно, — сказал он себе. — Будет видно…

Это — не смерть, это — лишь вечер.

Расплющив в пепельнице горькую сигарету, он нехотя вышел из машины и упал на асфальт, нелепо дернув головой, сбитый с ног беззвучным подзатыльником пули.

* * *

Могилева открыла глаза.

Кошмар продолжался. Она лежала в узкой комнате с серо-белыми стенами. Все тело ныло как после удара. Наташа боязливо дотронулась рукой до щеки, затем начала лихорадочно ощупывать голову, с каждой секундой приходя все в больший ужас. Половина лица была замотана бинтом.

«Я в больнице?» — поняла она, абсолютно не предполагая, каким образом она могла очутиться здесь.

Преодолевая головокружение, она села на непривычно высокой больничной кровати. Ноги не доставали до пола. Левая рука тоже была забинтована. На ней был ее синий махровый халат, который всегда висел за дверью в ванной.

В вытянутой прямоугольником палате-коробке находилась только она одна — певица Наталья Могилева, кровать, на которой она сидела, стул рядом с ней и беспробудная ночь за окном. Ее охватила паника. Увидев ярко-красную кнопку на стене, она поспешно надавила на звонок — кнопка провалилась в пустоту. Выждав для верности какое-то время, певица решительно спрыгнула вниз. Возле одной из металлических, оканчивающихся колесиками ножек кровати стояли ее тапочки. За громадой кровати отыскался рукомойник и маленькое зеркало над ним. В зеркале она отыскала свое лицо — незнакомое, пугающее, изуродованное бинтами и пластырями.

«Что со мной случилось?»

Наташа собиралась выяснить это в самое ближайшее время, не откладывая ни на завтра, ни на час, ни на одну секунду.

Передвигаясь на ватных ногах, она вышла в темный больничный коридор. По коридору санитары торопливо везли мужчину — бинты на его голове сочились густой черной кровью.

— Куда? В операционную?! — нервно закричал один из медбратьев, обращаясь к кому-то невидимому.

— Сейчас! Сейчас… Подождите секунду, — приказал голос из мрака.

Санитары остановились. Лицо мужчины, закрытого по шею белой простыней, оказалось прямо напротив нее. Оно лежало перед Могилевой, как голова Иоанна Крестителя на блюде — почерневшая, осунувшаяся, страдающая — обреченная…

— Слушай, Натали! — надрывно сказал он вдруг, глядя прямо в глаза Наташе расширенными красными зрачками. — Это твой последний год. Не потрать его впустую, дешевкой… как… я… — Он говорил, давясь слогами и хриплыми, свистящими паузами. Она склонилась над ним.

Страх, схвативший за ягодицы липкими холодными ладонями, подталкивал ее к нему. Его слова, то резкие, словно пощечины, то бесформенные, растекающиеся жижей букв, неумолимо складывались в невероятный, убийственный смысл…

— Ведь любит нежно тебя. Любит больше жизни. Хотел… женой, — простонал смертник. — Ты, не лги… прош-ш-у-у… умирая, Натали. Ты скоро умрешь! Я… с тобой… — Он поперхнулся шепотом.

Кривые губы, распятые на умирающем лице, тщетно попытались улыбнуться и сломались страшным оскалом.

— Быстро!!! — заорал невидимый голос.

Лицо мужчины с широко открытыми немигающими глазами плавно отъехало влево, санитары свернули за угол, все стихло.

Лишь сердце болезненно билось о грудную клетку, будто мучимый клаустрофобией узник, отчаянно пытающийся вырваться наружу. Она стояла, задыхаясь от страха и таращась невидящим взглядом на мертвый больничный коридор…

* * *

Ольга проснулась от звонка в дверь и пошла открывать. На часах замерло время — восемь утра. На ее лице еще мерцали веснушки блесток, оставшихся после вчерашнего выступления.

Дерганый сухопарый мужчина резко выбросил вперед руку с красной «корочкой». Но Ольга сразу забыла его имя и звание, расслышав только одну фразу, перечеркнувшую все.

Гость выплюнул ее изо рта, и она, словно громадная чернильная клякса, стремительно расплылась по ее жизни, ее мечтам, надеждам, привычкам, принципам, безвозвратно хороня их под своей вязкой черной массой, заполняя горизонт беспросветной темнотой…

— Владимир Костин был убит сегодня ночью у подъезда своего дома, — повторил мужчина жестоко. — Вы были последней, кто видел его. Почему он поехал домой?

«Почему? Почему? Почему?» — отдалось в голове ударами молота.

— Потому что я — сука! — взвыла Ольга.

Она беспощадно скомкала ногтями лицо, она была готова разорвать его на куски…

— Господи, какая же я сука! Су-ука!.. Какая я бессердечная сука!!!

Еще никого на свете она не ненавидела так, как саму себя в эту навсегда остановившуюся минуту.

* * *

Наталья Могилева робко нажала на кругляш звонка и тут же отдернула палец. Звонок получился короткий, как всхлип.

Певица озадаченно смотрела на золоченую металлическую табличку с надписью:

Иванна Карамазова

и недоумевала, как она могла не заметить ее в прошлый раз.

Двери открылись.

— Привет, — улыбнулась ей девица в черной шапочке. На ней были те же потертые джинсы и видавший виды свитер, обтягивающий упругую грудь. — Вернулась, Королева? — с ходу перешла она на «ты».

Но возведение Наташи в королевский сан сразу искупило ее фамильярность.

— Я пришла… — начала Могилева.

— …сказать, что зря меня не послушалась.

— Ну, в общем, да…

Это был единственный текст, заготовленный ею заранее, и теперь она просто не знала, что к нему добавить.

— Входи, — коротко предложила Карамазова.

Все было точно так же, как прошлый раз. В комнате горел камин, рядом, глядя на огонь, лежал черный водолаз, и даже окна, несмотря на разгар дня, были по-прежнему зашторены наглухо.

Подчиняясь жесту хозяйки, Наташа села в одно из двух стоявших у камина потертых кресел и тупо уставилась на круглую пропалину от сигареты на подлокотнике.

— Так что же случилось той ночью? — помогла ей Карамазова.

— На меня упала люстра, — ответила певица, не отрывая глаз от дыры. — Я очнулась в больнице. Потом, утром, выяснилось: прежде чем потерять сознание, я успела позвонить своему администратору и сказать: «Приезжай, я умираю»… У него были запасные ключи от квартиры Он вызвал «скорую» и довез меня до больницы. Короче ничего страшного. В основном ушибы. Только на лице царапина. Да и то не от люстры. Это бокал с вином разбился и оцарапал мне щеку.

Могилева повернулась к хозяйке левой, тщательно загримированной щекой.

— Ерунда… — окончила она хмуро.

— Но тебе не дает покоя вопрос, — снова пришла ей на помощь Иванна. — Как я могла знать об этом?

Наташа угрюмо кивнула, пристально разглядывая свою собеседницу.

— Стоп, — сказала она вдруг. — Я вспомнила, где слышала твое имя. Пьесу твою в Левом театре ставить собирались? Но не поставили. Там, вроде, умер кто-то… Значит, ты писательница?

Карамазова не торопясь закурила, задрала подбородок и, искоса глядя на гостью, выпустила дым изо рта. Затем молча сунула Наташе измятую газету «Киевская магия». Страница под рубрикой «Скорая помощь» была забита нелепейшими объявлениями.

Сестрица Алена ждет Вас!

— уникальные сильнодействующие обряды по восстановлению семьи и потенции;

— коррекция и укрепление биополя;

— возвращение и образумливание любимых;

— установка маячка привлекательности;

— заговор машины от аварий.

Индивидуальный прием с 9.00 до 16.00.

Очень дешево!

Сверху красовалась фотография целительницы в украинской сорочке и платке. Молоденькая сестрица выглядела так, словно собиралась разрыдаться над горькой судьбой всех людей с неукрепленным биополем и неустановленным маячком. На нее с нескрываемым презрением взирала «Гадалка и предсказательница Ангелина» в черном платье и чалме — козырная многостаночница и передовица.

В арсенале Ангелины 40 видов гаданий: гадание на рунах и на круге «Оракул», китайский И Цзин, гадание по ритуалу Соломона, на старинных дощечках, на маятниках, на хрусталиках, на плавающей свече, на иероглифах, на ведических манускриптах, на лунном камне, на яйцах, на засушенных насекомых, древнерусское скоморошье гадание на колокольчиках.

Ангелина снимает родовые проклятия, меняет судьбу, усмиряет злых духов и защищает от воздействия энерговампиров и ведьм.

После встречи с Ангелиной у многих появляется ясновидение, яснослышание и открывается третий глаз!

Недорого.

— Б-р-р-р… Гадость какая… — брезгливо буркнула певица и машинально соскользнула взглядом на столбик статьи, обведенный красным фломастером.

СИНДРОМ МЭРИЛИН МОНРО

Ученые выяснили, что девушки, в комнате которых долго висела фотография легендарной Меэрилин, всю последующую жизнь страдали от несложившейся личной жизни и наркоманской зависимости…

Но мало кто знает, что и сама Монро украла судьбу другой звезды Голливуда — Джин Хэрлоу! Поклоняясь ей с детских лет, Норма Джин[12] невольно скопировала с нее все — образ секс-беби, сексуальный эксгибиционизм, прическу и цвет волос, манеры, пристрастия, амплуа, карьерные вехи, неудачные браки, неспособность иметь детей и… раннюю смерть.

Как редко мы задумываемся о том, что, вешая в своем доме чьи-то портреты, притягиваем к себе судьбу этих людей! Пристально вглядываясь в чужие лица, мы соединяемся с другим биополем. А ведь у звезд оно обычно очень сильное — это-то и выводит их к успеху. И одна судьба может подавить другую — происходит перенос кармы.

Бойтесь чужих судеб, особенно судеб великих! В их жизни больше трагедий и слез, отчаяния и кошмара, чем кратких мигов славы и успеха. Среди известных людей невиданный процент душевнобольных, наркоманов, алкоголиков, извращенцев… Скрытое от глаза за их голливудскими улыбками, все это льется на вас с портрета беспрерывным потоком астральной грязи, зарядом черной энергии…

— Ну и газеточки ты читаешь! — громко фыркнула Могилева. — Зачем ты ее мне дала?

Карамазова снисходительно ткнула пальцам в середину листа, и только тогда Наташа заметила под ним маленькое, всего в три строки, объявление без фото, втиснувшееся между сестрицей Аленой и предсказательницей Ангелиной.

Ведьма Иванна Карамазова,

дорого, обращаться в крайнем случае.

(Мертвых не оживляю.)

Наташа в упор уставилась на свою визави.

— Ага, — подтвердила та. — Я не писательница. Я — ведьма!

— Ясно, — мгновенно набычилась певица. — Только я не верю во всю эту фигню. Ни в маячки привлекательности, ни в гадание на засушенных насекомых…

— Твои проблемы, — улыбнулась Иванна. — Веришь ты в это или нет, но земля все равно вертится, а я — ведьма.

— Чем докажешь? — быстро спросила Наташа.

— Это не вопрос, а допрос, — отрезала Карамазова, — и я не стану на него отвечать.

Получалось, что разговор закончен и остается лишь встать и уйти, так и не выяснив то, зачем она пришла сюда на самом деле.

— Послушай, — сдалась Наташа, — там в больнице со мной случилась одна непонятная штука. Конечно, это, скорее всего, совпадение. Но такое странное… Ночью я столкнулась в коридоре с одним человеком… мужчиной… его везли на операцию. Я никогда его не видела, но он посмотрел на меня и сказал: «Слушай, Натали…» Я вначале подумала: он просто узнал меня. А потом поняла: он не мог меня узнать! У меня же все лицо было замотано бинтами! Но самое страшное, утром я выяснила: он так и не доехал до операционного стола. Он умер. Все случилось так, как ты говорила… «Мужчине ничем не поможешь, я даже не знаю, кто он». И это действительно был незнакомый мужчина, и никто не смог ему помочь. А эти его слова мне… они, получается, были его последними словами.

* * *

— Вы догадываетесь, о каких растратах Владимир Костин говорил перед смертью? — жестко спросил опер.

Он вызывал ее уже не первый раз, неприкрыто пытаясь повесить на Ольгу безнадежное дело. Но она не боялась ни его, ни его обвинений, ни даже возможной тюрьмы. С тем же успехом он мог запугивать железный сейф в углу своего кабинета, стул, на котором сидел, и покойного Владимира Костина, похороненного три дня назад среди сосен Лесного кладбища.

— Нет. — Ольга устало помотала головой.

— У нас есть свидетельство санитара, — в сотый раз припугнул он ее, сотрясая упомянутой бумажкой. — Убитый обращался к вам: «Слушай, Натали…» Ведь это же, кажется, ваш псевдоним?

— Да, — в сотый раз подтвердила она.

— Речь шла о растратах. Судя по всему, не малых. Покойный называл себя «последним», то есть лохом. И обвинял во всем вас, угрожая, что вы поплатитесь жизнью.

— Дайте мне прочитать! — в тысячный раз взмолилась Ольга. — Это очень важно для меня!

— Не положено, — в тысячный раз отказал он. — Вам прочтут ее в зале суда. Я таких, как вы, сотню видел! Мы докажем, что вы украли или каким-то другим, догадываюсь каким, путем выманили у него деньги. А когда поняли чем это вам грозит, заказали покойного киллеру! Так ведь это было? Лучше признайтесь сами!

— Дайте мне прочитать, что он сказал, — попросила она в тысячу первый раз.

Опер не удостоил ее ответом.

— Сальников, быстро!.. Там!.. — В дверях появилась коротко стриженная голова и состроила страшную рожу.

Что именно нужно сделать «быстро» и где «там», рожа объяснять не стала, но Олин мучитель, видимо, понял, о чем речь, и позорно занервничал.

— Ладно, давайте сюда ваш пропуск… подпишу… — неприязненно процедил он, явно отрывая Ольгу от сердца. — Вы обязаны явиться сюда завтра в десять.

Спешно сунув бумажку в папку и вытолкнув подозреваемую из кабинета, опер рысцой побежал в другой конец коридора в сопровождении обладателя стриженой головы. Оля побрела к выходу… Остановилась. Задумалась. Неуверенно потопталась на месте. И вдруг пулей бросилась в незапертый впопыхах кабинет, а затем тем же макаром из него, прижимая к груди вожделенную бумагу.

На улице она развернула ее и запрокинула к небу лицо, исполосованное слезами.

Она не боялась расплаты за свой поступок, не боялась опера Сальникова, не боялась ничего…

Она знала, что завтра в десять часов утра ее просто не будет на свете.

* * *

— И как ты отнеслась к этим словам? — вежливо спросила Карамазова. И Наташу кольнуло странное, обидное чувство, что ведьма заранее знала все, что она рассказала ей, и все, что она собирается ей сказать.

— Ну, ясно как, — храбро произнесла Наташа. — Я не восприняла их всерьез. Но в голову они запали намертво. Каждое утро, просыпаясь, я сразу их вспоминаю и думаю: «Неужели мне осталось жить только триста шестьдесят пять дней?!» А теперь и того меньше — триста пятьдесят восемь. Прошла целая неделя… — В ее голосе послышалась истерика. — Боже ж мой, что можно успеть за год!

— А чем ты занималась эту неделю? — назидательно спросила Иванна.

— Да мне будто перец между ног вставили! — не то пожаловалась, не то похвасталась Могилева. — Вскакиваю в шесть утра и ношусь по городу как безумная. Всех на ноги поставила. Все пашут. Семь студий Киева делают мне аранжировки к песням. Я за ночь написала новый альбом. Я ведь год висела в кризе! Я ничего не сделала в жизни! Я назначила на послезавтра съемки клипа. Через два месяца — сольник. Уже заказаны декорации. Но все равно этого мало. Так мало… — Певица порывисто схватила Иванну за рукав. — Знаешь, я приняла кардинальное решение. Я выйду замуж за Олега и попытаюсь за этот год родить ребенка! Я все откладывала, переживала, как совместить с карьерой… Думала, где-то после тридцати… Но если мне остался год, клянусь, я сделаю за это время столько, сколько другие за жизнь не успеют! Я буду не я! Вы меня еще не знаете!

— Memento mori… Carpe diem![13] — подытожила ведьма. — Выходит, ты веришь в пророчество покойного?

— Конечно нет! — искренне возмутилась певица столь порочащему ее предположению. — Я же ясно сказала, что не верю ни в магию, ни в чертовщину! Но мне страшно… Мне жутко страшно! Мамочки… — чуть не плача простонала она.

— Понятно, — улыбнулась Иванна. — Давай-ка я все же попытаюсь ответить на твой вопрос. Хоть вряд ли ты его переваришь…

Ведьма дернула острым подбородком в сторону каминной полки:

— Видишь эти снимки? Узнаешь?

— Откуда я могу знать твоих родственников? — оскорбилась Наташа, — прежде всего тому, что Карамазова второй раз за их короткое знакомство пытается грубо перевести важный разговор на обсуждение своего аристократического происхождения! — Булгакова, понятно, знаю — он, между прочим, мой любимый писатель, — булькнула она.

— Родственников? — хохотнула ведьма. — Хороша!

Достав с полки фото в овальной раме, Иванна ткнула им в лицо звезде, и та вдруг с изумлением поняла, что мужчина в пижонских полусапожках, которого она приняла за прадедку Карамазовой, не кто иной, как поэт Сергей Есенин рядом с незнакомой толстухой в ковбойских сапогах.

Мужчине ничем не поможешь, я даже не знаю, кто он… Но вам стоит послушать Сережу. Куда бы вы ни собирались пойти, лучше туда не ходить…

Надо же! Анечка заработала…

— А кто такая Анечка? — спросила певица, тщетно пытаясь ухватить смутно улавливаемую ею, но отказывающуюся вырисовываться связь.

— Ахматова, — радостно просветила ее Иванна, снимая с каминной полки вторую раму — белогвардейца и даму в круглой шляпе. — Жуткая задавака, полгода не замечала меня в упор.

— В смысле? — нервно уточнила Могилева, разглядывая великую поэтессу.

Любопытно, ни на ее татарском лице, ни на блондинистой физиономии Есенина никакой муки мученической больше не наблюдалось. Зато белогвардеец рядом с Ахматовой выглядел очень странно: не лицо — посмертная маска боли. Боли, доминирующей над характером и индивидуальностью, способной сделать близнецами даже самых непохожих людей…

Не потому ли это закостеневшее, давно не существующее лицо на старом коричневом снимке так явственно напомнило ей другое, недавнее, но также безвозвратно канувшее в Лету — лицо мужчины в черном больничном коридоре?

— Кто это? — опасливо поинтересовалась она.

— Николай Степаныч Гумилев, — представила ведьма, и по ее тону можно было подумать, что она знакомит гостей на светском суаре. — Первый муж Ахматовой. Расстрелян.

— Но на фото он еще живой? — с сомнением спросила звезда.

— Сейчас я тебе все объясню. Портреты — сигнализаторы! — Карамазова горизонтально провела взглядом вдоль каминной полки. — Ахматова, Гумилев, Есенин с Айседорой Дункан, Александр Блок с Любой Менделеевой, Булгаков, Зина Гиппиус, Кузмин. Я сама их придумала!

— Кого? Гиппиус и Кузмина? — Наташе стало ужасно стыдно, что она не признала ни Есенина, ни Блока, не говоря уже о том, что трети названных фамилий не слышала и в помине. — Но если бы Ахматова была в профиль, я бы обязательно ее узнала — по носу! — убежденно заявила она.

— Я придумала сделать их своими помощниками, — горделиво провозгласила ведьма. — Конечно, с тем же успехом можно было подобрать колоду королей или революционеров, но литература — это моя слабость.

— Я тоже читать люблю, — кивнула певица. — И что с того?

— Вожди, поэты, артисты вобрали в свои жизни все человеческие страсти и трагедии. Они стали, по сути, воплощением этих трагедий и страстей. И когда ты пришла ко мне в прошлый раз, я увидела: Есенин и Ахматова помрачнели и с тревогой косятся на своих супругов — Дункан и Гумилева. Дункан, если ты знаешь, погибла из-за глупейшего несчастного случая — была задушена собственным шарфом, конец которого попал в колеса ее машины…

— Это все знают! — насупилась Наташа. — Об этом даже Малинин пел! «Ах, Айседора, скажите шоферу, чтоб ехал назад…» — Она с любопытством изучила немолодую полную даму в ковбойских сапогах и платье с бахромой. Естественно, Могилева сто раз слышала про Айседору, но, признаться, никогда не видела ее раньше и, честно говоря, представляла легендарную танцовщицу совсем по-другому — тонкой, хрупкой, моложавой.

— А Гумилев уже во времена советской власти был внезапно схвачен и расстрелян. И если мои портреты вспомнили и сигнализируют мне об этом, значит, в ближайшее время должны произойти два аналогичных несчастья, и оба они как-то связаны с тобой. Мужчину, который вот-вот получит пулю в голову, я, увы, не знала… А тебя честно предупредила об опасности. Слава богу, несчастный случай с люстрой не был смертельным… И поскольку за время твоего визита ни Сережа, ни Айседора даже глазом не моргнули, можешь расслабиться — смерть тебе больше не угрожает.

Могилева желчно скривилась, с трудом удержавшись, чтобы не покрутить пальцем у виска.

Утверждение, что ей не угрожает смерть только потому, что фотографии не моргают глазами, казалось ей идиотским в целом и не имеющим никакого отношения к делу в частности.

— Тебе не угрожает, — повторила Карамазова, со значением выделяя слово «тебе». — Смерть грозит второй «Королеве». — Ведьма укоризненно постучала пальцем по искореженному лицу расстрелянного Гумилева. — Зря она опаздывает. Ей пора бы уже быть здесь…

— Так… — сделала вывод Наташа. — Я, пожалуй, пойду.

Не оживляющая мертвых Иванна Карамазова оказалась попросту полоумной. И, независимо от того, умрет или нет певица через год, сейчас ей хотелось поскорее унести ноги от другой, вполне конкретной опасности — безумной ведьмы, гадающей на снимках мертвых поэтов и танцовщиц.

— Подожди, — неожиданно властно приказала Иванна. — Она скоро будет.

— У меня дела, — боязливо отрезала Наташа. — Я не могу тратить ни часа на… — На что, она не стала договаривать из вежливости. С сумасшедшими лучше не спорить. — Эх… — Она с жалостью посмотрела на умалишенную малолетку, зашторивавшую окна среди бела дня и разжигающую камин среди лета.

Бедная чокнутая девчонка в огромной квартире. И квартиру теперь точно не купишь — связываться с ненормальными себе дороже…

— Уж лучше бы ты гадала на засушенных насекомых! — певица сокрушенно махнула рукой и пошла в коридор.

Дернув замок, она сама открыла себе дверь и непроизвольно отпрянула…

На пороге стояла девушка. Черные очки скрывали ее черты. Все остальное — рыжие, завитые в спирали волосы, джинсы, блестящая блузка, массивный серебряный браслет — были один в один украдены из последнего клипа Могилевой.

— Кто вы?! — спросила Наташа грозно.

— Наташа, вы?! — выдохнула девушка, оторопевшая не меньше ее.

— Итак, «Королевы» в сборе! — послышался за спиной повелительный голос Карамазовой. — Думаю, вам есть что сказать друг другу…

* * *

— В это невозможно поверить. Вы, именно вы были рядом с Володей, когда он умирал! Не кто-нибудь, а сама Наталья Могилева… — невнятно пролепетала Ольга.

Зайдя в комнату, она сразу сняла очки, обнажив заплаканные глаза с красной сеткой лопнувших сосудов. Лицо девушки было изможденным, губы бледными и сухими, точно у нее жар…

— Я преклоняюсь перед вами… Я всегда равнялась на вас…

— Вижу. — Наташа удивленно покосилась в сторону Карамазовой. — Ты знала об этом? Знала, что мы встретимся здесь? От них? — Певица затравленно посмотрела на фотографии.

— Но не я притянула эту встречу, — ответила ведьма. — Вы повязаны давно и крепко… Даже если учитель и ученик не знакомы друг с другом, их судьбы всегда сплетены узлом. Когда вы начали петь? — требовательно спросила она у Ольги.

— Год назад. Тоже летом… То есть пела я всегда, но год назад приняла решение стать звездой, как Наташа… Как Наталья Могилева. У нее тогда вышел клип «Дорога», и я решила, что хочу быть такой же… — сбивчиво объяснила подражательница.

— А когда у тебя начался творческий кризис? — обернулась Иванна к звезде.

— Год назад, после клипа «Дорога»… — ошарашенно признала Наташа.

Могилева придирчиво оглядела начинающую певицу, прекрасно понимая, к какому итогу подвела ее ведьма. Вывод напрашивался сам собой — невозможный и элементарный, как дважды два — четыре.

— Жаль, что мы встретились только сейчас, — проникновенно сказала Оля, не уловившая связи между вопросами. — Именно сейчас, когда… — Она горько вздохнула. — Мне уже все равно. Я ведь так мечтала познакомиться с вами… Так мечтала… — Она говорила об этом, как о желании давно минувших лет, пожелтевшем, словно страница старого дневника, все страсти и чувства, описанные в котором, давно рассыпались прахом.

— Смерть Володи перечеркнула мою жизнь. Я не могу жить, зная, что сама убила его. Если бы я не ломалась и ответила «да», он бы остался жив. Он ведь сказал: «Это вопрос жизни и смерти». Словно чувствовал… Он так умолял меня поехать ко мне. Он любил меня… Меня никто никогда не любил, как он. Все только трахнуть хотели! А я… я… — Она нервно утерла подтекающий нос. — Он даже перед смертью говорил обо мне.

— Но о вас, Оля, там не было ни слова! — резко прикрикнула на нее Могилева, пытаясь в присущей ей жесткой форме успокоить разнюнившуюся поклонницу.

«Не удивлюсь, — усмехнулась про себя Карамазова, — если Александр Македонский, без лишних слов разрубивший легендарный Гордиев узел, был дальним родственником украинской звезды». Наташа явно считала: все существующие в мире проблемы следует решать исключительно одним махом!

— Он обращался ко мне! — продолжала утешать Наташа. — О вас он даже не вспомнил. Вы его в тот момент совершенно не интересовали…

— Неправда, — побледнела Оля. — Его последние слова были обращены ко мне. Меня из-за них неделю милиция прессует: «Что он имел в виду? Почему грозил вам смертью?» — зло передразнила она. — А сегодня я стащила из папки показания санитаров… Это они, лохи, не поняли, а я все поняла! Вот!

Она вытащила из-за пазухи сложенный вчетверо лист бумаги и с вызовом протянула его Могилевой.

Та недоверчиво развернула украденную улику:

Пока мы везли его в операционную, умирающий все время повторял одно и то же, — свидетельствовал санитар. — Потому, несмотря на нервы и спешку, я частично запомнил его слова. «Слушай, Натали» — это обращение он повторял чаще всего и говорил совершенно четко.

Остальное, насколько я расслышал, звучало примерно так «Если бы я знал, что последний, то не потратил бы без тачку… Как ты поняла? Я любил, жизни хотел… А ты лгала, Натали. Ты скоро умрешь. Я расквитаюсь с тобой!»

Но насчет «расквитаюсь» — не уверен точно. Он сказал «стаюсь». Может, это было какое-то другое слово…

— Конечно другое, — возбужденно вскрикнула Оля. — Только наши идиоты-менты могли углядеть здесь какую-то растрату и угрозу. Умирая, Володя говорил, как сильно он любит меня, как хочет жить! — По ее щекам потекли кривые, длинные слезы.

Могилева выпучила глаза:

— Где ж вы тут любовь углядели? Это разборка!

— А как понять «Ты лгала мне»? — бесстрастно уточнила Карамазова.

— Не знаю… — Ольгино лицо затряслось от спазмов, сдерживаемого воя. — Переврал. Недослышал… Я не лгала ему… Никогда. Я знаю все и без их бумажки. Володя снится мне каждую ночь. Неделю он приходит ко мне и просит: «Не бросай меня, не бросай, не бросай… Я же любил тебя». Я перестала спать. Я все время слышу его голос. «Я не расстанусь с тобой!» — вот что он пообещал, умирая. Там был не «стаюсь», а «станусь». А про «расквитаюсь» мент сам придумал. Улики подтасовывал, чтобы убийство на меня взвалить. Только мне один черт. Я все равно умру! Я только когда он умер поняла, как сильно любила его! Как сильно я могла бы его полюбить!

— Да при чем тут вы? — взвыла Могилева. — Вы же Оля! А он обращался к Натали. И говорил он совсем другое. Ваш санитар все напутал!

— Да он и знал-то вас только благодаря мне! — хрипло заорала Ольга. — Он попсу не слушал! А Натали — мой сценический псевдоним. Володя всегда меня так называл.

— Все косишь, все под копирку! — недоброжелательно сцепила зубы звезда.

— Да меня знаешь как публика принимает? Тебе такое давно не снилось! Тебя уже и по телевизору не показывают!

Ведьма хладнокровно закурила, отстраненно наблюдая за жанровой сценой из серии «Таланты и поклонники».

Вот она, загадочная связь, соединяющая двух девушек словно смежные сосуды:

Молясь Богу, мы принимаем от него силу, но только он способен напитать ею всех нас!

Фанатично молясь звезде, мы, сами того не зная, тянем из нее жизнь, тащим себе ее судьбу…

Ибо желание поклонника быть во всем как его кумир — не что иное, как желание занять его место на пьедестале!

Для этого не нужно быть рядом. В старину ведьмы воровали молоко, вонзая нож в стену своего дома. И, капля за каплей, молочная сладость из вымени соседской коровы перетекала по ручке ножа в подставленное ведро. Капля за каплей энергия певицы перетекала в девушку, окрестившую себя ее именем. Одна все глубже забивалась в нору депрессии, оставив мародерам свое место на сцене. Вторая была на взлете, намереваясь, заняв его, стать второй Могилевой.

Но уже завтра она осознала б, что хочет быть не второй, а единственной!

Все сталось бы именно так, если б между двумя «Королевами» не легла карта «Смерть».

Смерть мужчины, удивительным образом сыгравшая роковую роль в жизни обеих, полностью изменила расположение сил, возродив одну и подмяв под собой другую.

Почему?

Ответ был где-то близко, совсем рядом…

— Вернемся к делу! — уверенно встряла ведьма, пододвигая звезде блокнот. — Наташа, ты можешь написать на бумажке то, что напророчил тебе Владимир? Возможно, истина, как обычно, таится строго посередине…

Бросая на Олю угрюмые взгляды, Могилева склонилась над столом. Оля обреченно заплакала — внезапная стычка окончательно лишила ее сил.

— Что бы он ни сказал, мое решение не измениться. Его все равно не воскресишь. Все кончено… И даже не страшно… Просто невыносимо тяжело… жить.

— На, — подчеркнуто не замечая скулежа соперницы, Наташа сунула Иванне исчерканный листок. В глубине души ее размывало предательское сострадание к несчастной, запутавшейся поклоннице, которую гады-менты доконали явно сфальсифицированной бумагой.

Слушай, Натали. Если бы я знал, что последний, то не потратил бы без толку… Как ты поняла? Я любил, жизни хотел… А ты лгала, Натали. Ты скоро умрешь. Я. …таюсь с тобой! —

зачла Карамазова.

— Вот что запомнил из слов Владимира санитар. Наташа же услышала несколько другое:

Слушай, Натали, что это твой последний год. Не потрать его впустую, дешевкой, как я. Ведь любит нежно тебя. Любит больше жизни. Хотел женой. Ты, не лги, прошу, умирая, Натали. Ты скоро умрешь. Я с тобой.

— Ничего не понимаю… — проныла Оля. — Что это значит?

— Это значит, — объяснила Могилева, — что умирающий предсказал мне: я проживу только год! И предупреждал, чтобы я не потратила его зря. Он говорил о моих отношениях с Олегом. И был прав. Из-за бесконечных придирок я уже перестала замечать, как нежно он меня любит, как предан мне. Просто я… я чересчур требовательна к людям. И еще я боялась, что замужество уничтожит мою карьеру. Я лгала себе самой! Делала вид, будто все мои проблемы — лишь череда злокачественных неприятностей, сидела пнем, сложа руки… А он сказал голую правду — прямо в лицо! Залепил ее, как пощечину!..

— Но откуда Володя мог знать все это? — поразилась Оля.

— Возможно, умирающие, — высказала еретическую для себя мысль певица, — уже стоят одной ногой в потустороннем мире, где знают про нас все!

— Ничего не понимаю! — не унималась Ольга. — Он сказал либо то, либо другое, либо то и другое… Кого же из нас он имел в виду?

— Сейчас мы это выясним, — оптимистично пообещала Карамазова.

Деловито поправив черную шапочку у себя на голове, она разложила перед собой записи Могилевой и свидетельские показания санитара и вооружилась ручкой и чистым листом.

— Итак, оба послания оканчиваются словами «Ты скоро умрешь. Я… с тобой» и начинаются с обращения «Слушай, Натали». Это пока единственное, что не вызывает у нас сомнений…

— И совершенно ничего не проясняет, — иронично хмыкнула Могилева. — Потому что так зовут нас обеих и, похоже, обе мы честно собрались умирать.

Оля поджала запекшиеся губы — шутка показалась ей неуместной.

— Дальше, — продолжала ведьма, — идут две фразы. Во многом идентичные:

Если бы я знал, что последний… то не потратил бы без толку…

и

…что это твой последний год. Не потрать его впустую, дешевкой…

— Сложим их, — предложила Иванна и, настрочив первое предложение в своем блокноте, прочла:

Если бы я знал, что это твой последний год, то не потратил (не потрать) бы его впустую, без толку (дешевкой)

— Ведь, — незамедлительно разъяснила она, — умирающий говорил с большими паузами, иногда еле слышно. Так что, скорее всего, некоторые слова и Наташа, и санитар попросту не расслышали, а иные угадывали только по созвучию. Как, например, «без толку» и «дешевкой». Но в данном случае это вряд ли имеет значение, поскольку смысл примерно одинаковый. Верно?

— Допустим, — сдержанно согласилась Могилева.

— Затем следует еще два варианта ответа:

Как ты поняла? Я любил, жизни хотел…

…как я. Ведь любит нежно тебя. Любит больше жизни. Хотел женой.

И из них явственно складывается третий:

Как ты поняла, я ведь любил (любит) нежно тебя, любит больше жизни. Хотел женой.

— Женой! — прошептала Оля. — Господи, он хотел жениться на мне! — Она в отчаянии закрыла лицо руками.

— Из которого, — резюмировала ведьма, обращаясь к Наташе, — становится понятно: права не ты, а Ольга. Послание адресовано ей. Текст: «Если бы я знал, что это твой последний год, то не потрать бы его впустую. Я ведь любит нежно тебя», — стопроцентная тарабарщина. Стоит добавить к твоему пророчеству несколько слов, и оно совершенно теряет смысл. Ты сама сложила вырванные из контекста фразы в страшное предсказание, услышав именно то, что боялась услышать и в чем неоднократно упрекала себя сама. Предупреждение покойного было лишь твоим собственным предупреждением себе: жизнь зашла в тупик, нужно немедленно браться за голову!

— Может, ты и права… — В тоне Наташи послышалось недовольство и в то же время облегчение. — Но я все равно сделаю все, что задумала. Только с замужеством, пожалуй, повременю… — Она сосредоточенно ковыряла пальцем пропаленную чьей-то незадачливой сигаретой дыру на ручке кресла, спешно перекладывая пасьянс своей будущей жизни.

Карамазова смерила звезду неодобрительным взглядом.

— Ну а мы, — ласково произнесла она, сосредоточивая все внимание на Ольге, — вернемся к последней, спорной части послания. Тут, увы, особо складывать нечего. Единственная полезная и, наверное, небезразличная вам информация, которую можно выжать из этой сравнительной характеристики, в том, что Володя и впрямь не упрекал вас во лжи. Он сказал «не лгала» или «не лги». Окончательная же версия звучит так. «Если бы я знал, что это мой последний год, то не потратил бы его впустую, дешевкой. Как ты поняла, я ведь любил нежно тебя, любил больше жизни. Хотел женой. А ты не лги, прошу, умирая, Натали. Ты скоро умрешь. Я… таюсь с тобой!» Но она наверняка неполная… — Голос ведьмы стал вдруг смущенным и неуверенным. — Ее конец только запутывает нас.

— Без разницы, — эмоционально выкрикнула Ольга. — Я все поняла! Умирая, он просил меня умереть вслед за ним. Не лгать, не выдумывать себе оправдания! Это я убила его своей корыстью, своей расчетливостью, эгоизмом, неверием. Все считала… И просчиталась, сука! Сама уничтожила наше будущее, наш брак, нашу любовь, нашу жизнь… Это можно поправить только… так…

Она вцепилась пальцами в горло, пытаясь ослабить уже ощущаемую ею, уже наброшенную на шею петлю, и закатила растекающиеся глаза.

— Я не брошу его, не отвергну его больше… Я буду с ним. Я исправлюсь…

Наташа испуганно глазела на несчастную, в кои-то веки не найдя что возразить.

Ведьма раздосадованно грызла колпачок пластмассовой ручки, ощупывая клиентку тревожным взглядом.

— И все же, — сказала она осторожно, — уверена, вам хотелось бы узнать послание целиком.

— А разве это возможно? — всхлипнула Ольга.

— Вы же пришли ко мне за помощью, а это, пожалуй, единственное, что я могу для вас сделать. Связь с мертвым нетрудно установить… Мы попросим Владимира повторить свои последние слова.

— Я была бы очень признательна… — нерешительно выговорила Оля.

Карамазова со злостью швырнула в камин исписанные листы, потушила свет и, вернувшись в кресло, аккуратно положила перед собой ручку и блокнот.

— Соберитесь. Мы начинаем… — объявила ведьма.

В комнате, освещенной только пламенем, сразу стало неуютно и подозрительно тихо. На обнаженных руках Могилевой мигом выскочили пупырышки «гусиной кожи». Ольга, почти безучастная к происходящему, без сил откинулась в кресле — она казалась пустой, безжизненной оболочкой, неумело набитой ватой.

Взяв в руки красную ручку, Карамазова смежила веки.

— Закройте глаза! — приказала она. — Вам не надо видеть…

И вдруг с шумом втянула в себя воздух и заговорила, быстро и странно, на незнакомом, непривычном уху темном языке.

— Владимир… Владимир… Владимир… — повторяла она, переплетая единственное понятное слово с резкой и пряной речью.

Ее острые слова разрезали воздух как шелк. И сквозь образовавшуюся длинную бескровную рану подул сначала слабый, рассеянный, но с каждой буквой все более осязаемый, все более цепкий холод.

— Владимир… Владимир… Влади… — Голос ведьмы сломался на полуслове.

Послышался сухой всхлип бумаги. Зудящий звук шариковой ручки, водимой по каменной поверхности стола.

Не удержавшись, Наташа слегка приоткрыла глаз и, охнув, зажмурила вновь, скривившись в безмолвном оскале.

Ей почудилось, что, перекинувшись через спинку кресла, над Карамазовой склонилась длинная худая тень, направляющая ее руку своей черной рукой…

«Мне показалось!!!»

Ручка остановилась. Снова хрустнул бумажный лист. Все началось по новой.

«Скорее… скорее б окончилось. Хочу уйти… Зачем я осталась?» — винила себя Наташа, стараясь заколоть, захлестать, забить здравыми упреками овладевший ею мутный кошмар.

Страшная тень стоит в двух шагах от нее, мертвая тень, которой достаточно протянуть холодные пальцы… и….

«Нет, показалось, показалось! Хочу уйти. Скорее уйти!»

Страшная улыбка распятая на мертвом лице. Неужели он тут? И черная рука тянется сейчас к ней, чтобы коснуться ее щеки, груди, волос «Кажется, мы уже встречались, Натали…»

«Нет, нет, — трусливо открестилась она. — Я ему не нужна… Ему нужна только Оля!»

— Есть, — звонко сказала Карамазова.

Ее голос, как щелчок, ударил по обвившему Наташу страху, и тот начал медленно, неуверенно уползать…

Певица открыла глаза.

— Можно включить свет? — торопливо спросила она и, не расслышав согласия, сама бросилась к выключателю. Вспыхнул зеленый абажур под высоким потолком — стало легче.

Могилева запрыгала на месте, пытаясь согреться. Но уходить уже не спешила — было интересно: чем это кончится?

Оля жадно смотрела на блокнот в руках ведьмы.

— Что ж, — растолковав ее взгляд, Карамазова вырвала листок. — Вы имеете право… Прочтите его нам вслух.

Выхватив из пальцев Иванны долгожданное письмо с того света, Ольга зачла громко, залпом — прежде чем успела уловить смысл.

Слушай, Натали. Если бы я знал, что это мой последний год, то не потратил бы его на такую дешевку, как ты. Поняла?

Я ведь любил жену, а не тебя. Любил больше жизни. Хотел быть с женой. А ты лгала и неспособна любить никого. Я не прощу тебя, умирая, Натали!

Ты скоро умрешь. Я расквитаюсь с тобой!

Пауза была долгой и невыносимо неловкой. — Что это? — как всегда, первой не выдержала Могилева. — Это кому?

— Что вы подсунули мне? — завизжала Оля, выкидывая вперед разъяренную руку и сотрясая зажатой в ней бумагой. — Это невозможно! Володя не мог сказать такого!

— Это то, что он продиктовал мне сам, — твердо произнесла ведьма.

— Да вы развели меня! Вы сами придумали!..

С ненавистью скомкав лист, Ольга яростно швырнула его в непроницаемое лицо колдуньи и рывком встала с кресла.

— Стой! — закричала Наташа. — Она не врет. Я… чуть-чуть приоткрыла глаза. И я… видела его! Сейчас! Он был здесь! Черная тень… Рукой по ее руке… Он писал. Это! — При одном воспоминании о Тени огромные карие глаза певицы стали черными от ужаса.

И вглядевшись в них, пристально, требовательно, зло, Оля отчетливо поняла: Могилева говорит правду. Слишком явным, слишком неподдельным был ее страх.

— Значит… — Она замолчала. — Значит, не «любил нежно», а «любил жену». — Она сплюнула эти слова сквозь зубы. — Вот, значит, как… Что ж… Сколько я вам должна?

В ее вопросе прозвучал вызов.

Оля, размазанная, жалкая, хлюпающая, переменилась на глазах — выдвинутый вперед подбородок, амбициозный нос, самоуверенные глаза. Злость расправила ей плечи, втянула живот, выпрямила спину, придала четкую форму и яркость граней, вернула силу, привычки, повадки, принципы…

«А она неслабая девочка… Может стать певицей», — подумала Могилева.

Бесстрастная ведьма поднялась, намереваясь проводить свою гостью.

— Пока, Наташа! — панибратски кинула та, кривя ставший вдруг дерзким рот. — Ты меня, кстати, разочаровала…

* * *

Она выскочила из квартиры, словно получив пинок коленом под зад. Оказывается, эта ведьма берет офигенные деньги. Но, черт возьми, она потратила их не зря!

Подумать только, она готова была лезть в петлю, идти пешком в Сибирь — или куда там посылают сейчас осужденных? — ради сукина сына, который просто хотел ее трахнуть, считая голимой ресторанной дешевкой.

Если бы я знал, что это мой последний год, то не потратил бы его на такую дешевку, как ты… Дешевку, как ты… Дешевку… Дешевку!!!

Злость выкручивала ей суставы, свивала ее тело в сильный, упругий жгут. Но Оле нравилась ее злость, разрывная, как бомба, готовая взорвать мир!

…на такую дешевку, как ты… Поняла?

О, она все поняла! Вова был тот еще дядя! Иначе чего бы его заказали?

Я затеял одну любопытную игру…

С друзьями, конкурентами? Жаль… Очень жаль, что его убили они, а не она! Хотя она, считай, убила его, отправив восвояси домой. Так ему и надо! Козел! Сволочь!

Я ведь любил жену, а не тебя. Любил больше жизни. Хотел быть с женой…

Надо же, вспомнил! Спохватился! А до того за певичками бегал с высунутым членом.

А ты лгала и неспособна любить никого…

Хорошо, что она сказала ему «нет». Иначе бы и впрямь чувствовала себя дурой, купившейся на детскую сказочку про большую любовь!

Я не прощу тебя, умирая, Натали. Ты скоро умрешь. Я расквитаюсь с тобой!

Да пошел он… Нужно ей его прощение!

Она докажет. Она всем им еще докажет! Она станет звездой! Не такой, как Могилева…

Все косишь, все под копирку!

Подумаешь, примадонна выискалась! Она будет лучше, будет как никто… ОНА БУДЕТ!!!

Ольга крепко сжала жадные челюсти, зная: если нужно, она перегрызет горло всему белому свету.

И первым в очереди стоит сучий мент, неделю безнаказанно пользовавшийся тем, что она выбита из колеи нелепыми иллюзиями.

Завтра, в десять, она ему покажет!

* * *

— Я тоже, наверное, должна тебе что-то… — вежливо напомнила Могилева. — Ты правда помогла мне. Только после того… — Певица быстро оббежала скользкую тему. — Короче, только прочитав последнюю версию, я окончательно убедилась — история не имеет ко мне отношения. Ни малейшего!

— Разве? — отозвалась колдунья.

— А разве нет?

— Нет… — гулко сказала Иванна. — Ольга пыталась перетянуть твою судьбу. И ей удалось это. Но судьбы звезд складываются не только из блесток и роз, в них всегда много трагедий, несчастий, горя. И любимые их часто погибают…

— Ты хочешь сказать?.. — ахнула Наташа.

— Умереть должен был твой Олег. Но Оля перетащила к себе не только твой успех, но и смерть, твое вдовство и боль потери…

— Я не верю! — запротестовала певица. — Это просто случайность…

— В картах Таро не бывает случайностей.

Ведьма вытащила из кармана колоду, вспомнив, что из-за обилия гостей позабыла выбросить «карту дня».

— И в жизни тоже… Смерть Владимира и его пророчество вернуло все на свои места. Я думала, последняя неделя убедила тебя в этом.

— Да уж, со страху я такого наворотила! Мой новый хит точно будет разрывной. И клип тоже… — На мгновение мордашка Могилевой стала довольной, как у кота при виде печенки, но сразу же скуксилась жалостью и угрызениями совести. — Но нельзя ж благодарить Бога за то, что кто-то умер! Неужто ему ничем нельзя было помочь?

— Не ты подсунула им свою смерть — ее украли! Владимир, как Гумилев, слишком долго гулял по лезвию ножа. В таких случаях достаточно одного толчка… Но он был уверен, что ему сойдет с рук все. Привык к фарту. Участвовал в заговоре — играл с огнем. И доигрался…

— Владимир?

— Нет, Гумилев. Впрочем, какая разница…

— А Олег? — занервничала Наташа. — Ему тоже грозило убийство?!

— Иная смерть… — сумрачно выговорила колдунья. — Я не знаю какая, ведь когда ты пришла ко мне, жертва была уже определена. А с тех пор ни одна фотография не моргнула и глазом. Значит, теперь Олегу ничто не угрожает.

Наташа опасливо покосилась на семейный портрет поэтессы и белогвардейского офицера. Странно, его лицо разгладилось… Странная игра света и теней.

— Если ворошить чужие судьбы опасно, зачем ты держишь здесь все эти снимки? — жалобно проскулила она. — Вдруг это они!.. Это они нас?.. Всех, кто сюда приходит…

Но Могилева и сама знала, что обвиняет ведьму зря. Предчувствовала же она, предчувствовала давно — Олегу грозит нечто страшное и непоправимое. И если цена его спасения — год ее украденной жизни, то это мало, ничтожно мало…

Иванна убежденно покачала головой.

— Суть моего изобретения в том, что сигнализаторы не отдают свои трагедии — наоборот, пытаются вытянуть свое горе из чужих судеб, предупреждая о несчастьях, дабы другие не повторяли их ошибки. Например, свидетели утверждали: после расстрела поэта за Ахматовой долго ходила худая длинная тень… Она и сама говорила, что постоянно ощущает его присутствие…

— То же самое говорила Ольга.

— Тебе это, наверно, неинтересно…

Карамазова меланхолично тасовала карты, глядя в сторону — на полыхающий в камине огонь. Из растянутого рукава ее свитера выпал обрывок свернутой в трубочку бумаги. Наташа подняла его, стала вертеть в руках. Из коридора вышел черный ньюфаундленд ведьмы и преданно улегся у обутых в восточные шлепанцы ног хозяйки.

— Не знаю, — сказала Иванна, по-кошачьи жмурясь на пламя. — Может, не стоило реанимировать твою конкурентку. Она сильная, из тех, кто прорывается к вершине любой ценой… Но на тебя она больше не покусится. А мне почему-то кажется, что ты не относишься к категории артисток, которые боятся сильных соперниц…

— Да ради бога… — равнодушно отмахнулась Наташа и машинально развернула бумагу.

Если бы я знал, что это мой последний год, то не потратил бы его впустую, без толку. Как ты не поняла, я ведь любил не жену, а тебя. Любил больше жизни. Хотел сделать женой.

А если ты не лгала и способна любить меня как никого, то я не отпущу тебя, умирая, Натали.

Ты скоро умрешь. Я не расстанусь с тобой!

Несколько секунд Могилева молчала, тупо взирая на текст. Затем подняла на ведьму вопрошающий, взыскательный взгляд.

— Что это? — взвизгнула она.

— Последняя воля покойного, — невозмутимо ответила ей Карамазова. — Ольга была права: Владимир любил ее так сильно, что не хотел отпускать и после смерти. Он отчаянно тянул ее за собой. И она чувствовала это…

Лицо певицы перекосилось от возмущения.

— Ты наврала ей! Подменила послания. Сама написала ту позорную бумажку! Так нельзя! Она имела право знать правду!

— Так она ведь знала ее, — подняла брови колдунья. — И что сулила ей эта правда? Страдания…

— Нет, сострадание! — закричала Наташа.

— Боль…

— Нет, любовь! Способность любить! Ты украла у нее душу!

— Я подарила ей жизнь. Как, по-твоему, что важнее?

— Не знаю, — смутилась Могилева.

— Никто не знает… — вздохнула Карамазова. — Все смешано, перепутано, словно слова в этом пророчестве. В каждом событии таится десяток смыслов. Где добро, где зло? Кувырок, и они превращаются друг в друга, как оборотни. Но я должна решать каждый день, никогда не понимая, права я или виновата. Еще ни разу я не была уверена в этом до конца. И, скорее всего, никогда не буду…

— Подожди! — вспыхнула звезда. — А мне ты сказала что?

— Правду.

— Правду?! Так я и повери…

Недоговорив, Наташа мячом вскочила с места и, пытаясь лихорадочно наверстать время короткой — насколько короткой?! — жизни с Олегом, правой рукой требовательно набрала номер на крошечном мобильном, в то время как ее левая кисть уже выуживала из сумки деньги для оплаты, ноги искали сброшенные под кресло босоножки, а попа, подрагивая от нетерпения, рвалась бежать к двери и дальше, дальше, дальше — к тысяче целей, свершений, задач…

— Олежка?! — страстно вскрикнула певица, прижимая ухо к трубке. — Милый, родной, любимый! Ты уже в Киеве? Бросай чемоданы и в ЗАГС. Срочно! Бегом! Пулей! Рысью! Сегодня мы подаем заявление… Сегодня! Вдруг ты завтра умрешь?! Или я!!!

Она бросилась к дверям, оставив купюры на столе, сотрясая на ходу растопыренными пальцами на прощанье…

Карамазова, зажмурившись, выбросила «карту дня».

«Иерофант» — брак, союз, соединение.

— Вот так банальщина, — обиделась ведьма. — История таки закончилась свадьбой.

Тайна браслета Вуду

Глава первая

Война миров

Творчество… подразумевает крайнее одиночество, даже противопоставление себя остальным людям. Это классическая суицидальная установка, при которой ослабевают все связи…

Г. Чхартишвили.

Писатель и самоубийство

Ну можно ли представить, чтобы, выходя из дому, вы забыли…

Нет, не ключи, не мобильный, не губную помаду!

…забыли, что в этом мире существуют деньги.

Стоя посреди супермаркета с полной тележкой продуктов, ведьма чувствовала даже не злость, не раздражение, не возмущение по поводу себя, непутевой, — только глобальное удивление:

«Надо же до чего я дошла!..»

Как быстро она утратила связь с реальностью, закутавшись, словно в пуховое одеяло, в свой собственный колдовской мир. По сути, у нее почти не осталось естественных человеческих потребностей. Сопричастность с повседневной жизнью людей ограничивалась недолгими прогулками с Рэттом: первая — в час дня, вторая — в час ночи (ньюфаундленд давно уже перенял богемный нрав хозяйки, не способной разлепить веки раньше одиннадцати утра). И петля променада охватывала лишь ближайшую, расположенную прямо за домом рощу, малолюдную днем и безлюдную, как лес, в темноте. Но и те немногие встреченные ею — мамочки с колясками и малолетними карапузами, старушки, угнездившиеся сорочьей семьей на лавке у подъезда, влюбленные парочки и бомжи, почивающие на скамейках, — не фиксировались в ее памяти, их абрисы, поступки, обрывки фраз рассеивались так же быстро, как выветриваются по утрам из сознания других — нормальных людей — смутные образы из сна.

И вот сейчас она стояла в двух шагах от кассы — дура, напрочь позабывшая главный человеческий закон: за все в жизни нужно платить, причем желательно в конвертируемой валюте.

Ну разве не смешно?

Ведь, выходя из квартиры, она скользнула вопрошающим взглядом по столику в коридоре, где лежал кошелек, и сочла его столь же бесполезным предметом, как зонтик, рожок для обуви и зимние перчатки.

Выходит, права Наташа…

— Ну, чего замерла? Становись в очередь! — раздался требовательный голос Натальи Могилевой.

— Ты знаешь… я забыла про деньги.

— Забыла деньги?

— Забыла, что деньги нужны.

— Дожилась, — коротко резюмировала Могилева и победоносно добавила: — О чем я тебе говорила? Так жить нельзя!

Да, Наташа, ее подруга, была единственным человеком, самим фактом своего бурнокипящего существования неопровержимо доказывавшая ей: есть реальная жизнь — модные магазины и концерты, лето и весна, городские праздники и лотки с мороженым, троллейбусы и телевидение, свадьбы, скандалы, дети…

А еще Наташа напрочь отказывалась признавать, что существует другая жизнь — жизнь Иванны Карамазовой.

Жизнь, способная затмить настоящую!

— Ты, по сути, и не живешь… — продолжала распекать она ее, не обращая внимания на недоуменные взгляды покупателей в магазине.

Они удивленно косились в сторону девушек. Одну — яркую и зычную, в экстравагантной одежде, очень похожую на известную певицу Наталью Могилеву. Вторую — угасшую и потертую, будто линялая черная кошка, в безликом пальто и стоптанных ботинках.

«Интересно, — подумала молодая кассирша, с любопытством вслушиваясь в непонятный разговор и тщетно пытаясь уловить суть их ссоры, — неужели Могилева сама ходит по магазинам? И кто эта, вторая, которую она так чихвостит? Прислуга? Или, может, любовница? Уж больно она невзрачная. Вот только глаза… Глаза-то у нее совершенно желтые!»

— Сидишь безвылазно дома в своем придуманном мире… — солировала Наташа.

С мгновенной реакцией зверя, инстинктивно набрасывающегося на подвернувшуюся дичь, она вцепилась в промах Иванны, являющийся неоспоримым свидетельством ее правоты. И отстраненное, унылое безмолвие подруги разжигало ее гнев еще больше.

— Кончится тем, что ты просто сойдешь с ума! Ну как можно забыть про деньги? Ты же берешь деньги со своих клиентов…

«Клиенты…» — подцепила последнее слово Иванна. Вот в чем дело. Как ни велика вера одного человека, под напором других он может усомниться в своей правоте…

Но, за исключением Наташи, все, кто приходил к ней в дом, подтверждали ее истину. Несмотря на расхожее начало «Я, конечно, не верю в колдовство…», каждый из них шел к ведьме. Каждый, кто, переминаясь с ноги на ногу, стоял на пороге квартиры № 33, уже ощущал на своем затылке таинственное дыхание ирреального — мира приведений и проклятий, пророчеств и приворотов, сглазов и оберегов. И не важно, приходил ли он к ней, страшась этого знания, или затем, чтобы подтвердить свою веру в чародейственное и чудесное. Главное — с каждым визитом в колдовском королевстве Карамазовой становилось все больше подданных. И против них лишь один бунтарь — Наташа.

Возможно, несмотря на раздражение и дискомфорт от ее вечных упреков, ее жадного желания жить, ее твердолобого неверия в магию, она так прочно поселилась в сердце колдуньи именно потому, что была ее единственной связкой с тем миром, в который сама Иванна уже почти перестала верить.

«Забавно, — подумала ведьма. — Наташа для меня то же, что для материалиста — привидение. Ты не хочешь его признавать. А оно, заявляясь вновь и вновь, упрямо противоречит твоим представлениям о жизни».

Иванна невольно улыбнулась. Наташа осеклась на середине обличающей тирады и неуверенно растянула губы ей в ответ. Гримаска получилась чудная: верхняя половина лица возмущенная, жесткая, с насупленным гневом лбом, нижняя — размякшая и сомневающаяся: «Не перегнула ли я палку? Не обидела ли ее?»

— Проблем нет, — пошла на попятную певица. — Я тебе одолжу сколько надо…

Она сконфуженно отвернулась (задний ход и в жизни, и за рулем всегда давался ей нелегко) и, уткнувшись в лоток с глянцевыми изданиями, бросила в тележку новый «Женский журнал».

— Но ты ведь понимаешь, что я права? Если бы я не вытащила тебя сегодня в супермаркет, ты бы так и не осознала всю глубину своей проблемы!

* * *

Утром певица заявилась, как обычно, без звонка, исполненная благородных намерений и жажды немедленных свершений.

Киев цвел белой вишнево-абрикосовой весной, воздух был прозрачным, пьяным и веселым. Проснувшись, Наташа вышла на балкон, ступая босыми ногами по разогретому солнцем бетону, и вдохнула полной грудью вечное и невероятное чудо мая. Ей казалось, что каждый беленький цветочек, каждая травинка, каждый лучик пронизывает ее силой молодой возрождающейся жизни.

Зайдя на кухню, она включила телевизор.

Я — весна, ночи без сна

Я принесу за собою…

Пусть зима сходит с ума,

Только не спорит с любовью! —

пел с экрана ее телевизионный фантом, рассекая среди тюльпанов.

И Наташа довольно засмеялась: Могилева-экранная отражала бравурные чувства Могилевой-материальной столь точно, словно последняя стояла не у телевизора, а у волшебного говорящего зеркала.

«Волшебное…»

Безобидное слово сморщилось и почернело, как подожженный лист бумаги. Наташа вспомнила Карамазову. И ей стало жалко ее так, что защемило сердце.

Бедненькая, сидит сейчас одна в своей черной комнате, запертая от мира, как отшельник. Неужели она не понимает, что сама обделяет себя всем: радостью, солнцем, любовью, людьми? И мужчины у нее нет, и телевизор она не смотрит, и косметику не покупает… Нормально это для женщины?

Нет!!!

Какая ж трагедия заставила ее спрятаться от жизни, ограничив ее четырьмя стенами квартиры, закупорить все щели и погрузиться в мир иллюзий? Откуда к ней пришла странная, неизлечимая фантазия, будто она ведьма? Ведь это такая же паранойя, как воображать себя Наполеоном!

Но она, ее подруга, ни за что не оставит все так, как есть!

Она скажет ей правду! Заставит Иванну посмотреть на себя со стороны и понять — ее наивная вера в магию продиктована лишь страхом перед реальностью. Нежеланием жить!

Если бы предки Натальи Могилевой потрудились обзавестись гербом, на нем бы наверняка красовался девиз «Сказано — сделано!». Через час Наташа уже стояла перед обитой черной кожей дверью с золоченой табличкой:

Иванна Карамазова

Дверь открылась раньше, чем певица успела протянуть руку к звонку. В прихожей никого не было. Дверь за ее спиной закрылась сама собой, клацнув замком.

Наташа привычно нахмурила брови. Она была уверена, что Карамазова удачно замаскировала на входе какой-то хитрый механизм, и злилась, что та отказывается признаваться в использовании техники, отнекиваясь и ненавязчиво намекая на колдовские чары.

«Ерунда!»

Фыркнув, певица пошла по темному коридору, упиравшемуся в комнату, гордо именуемую кабинетом. Там Карамазова принимала своих клиентов, таких же потерянных в жизни, как она, испуганных реальными проблемами и уповающих на «последнюю соломинку» — волшебную силу магии.

«Мне ли не знать, как это происходит! Ведь был момент, когда я сама, запутавшись в надуманных страхах, кинулась за помощью к Иванне. И она помогла. Только у меня, в отличие от прочих, хватило ума проанализировать ситуацию впоследствии и понять: ничего магического в ее помощи не было. Хотя, конечно, я все равно благодарна Ванечке и теперь, в свою очередь, не брошу ее в беде. Она должна покончить с самообманом!»

— Привет, Ваня!

— Привет… — энтузиазма в голосе Карамазовой было не больше, чем у слабого эха.

Наташа остановилась на пороге, втянула чутким носом воздух, пронизанный запахами тысячи трав и пылью тысячи книг, и непроизвольно поежилась.

Все было точно так, как она и предполагала — как в гробу!

Здесь даже не пахло жизнью, никто даже не заметил весну! Тяжелые шторы зеленого бархата были плотно задернуты и не пропускали солнечный свет. В огромном, выше человеческого роста камине пылал яростный пожар. Подруга сидела развалившись в кресле у огня, подперев ленивой рукой голову в черной шапочке и медитируя на стену напротив. Огромный водолаз черным ковриком распластался у ног хозяйки.

Все это можно было охарактеризовать одним кратким словом «завис». Полный завис по жизни!

Сколько Наташа ни приходила, картина не менялась. И эта неподвижность остановившегося времени злила певицу, душила ее, как навязчивый сон, от которого никак не удается избавиться. Казалась искусственной, как декорация спектакля, которую снова и снова устанавливают к ее приходу.

«Да это и есть декорация! — поняла Наташа. — Декорация спектакля под названием „Дом колдуньи“, которую Карамазова построила раз и навсегда, не только для своих незадачливых клиентов, но и для себя самой».

— Твоя задница еще не проросла корнями в это кресло? — не церемонясь, спросила она.

Карамазова вздохнула и молча указала подруге на кресло напротив. Но та и не подумала садиться. У нее не было ни малейшего желания вписываться в дизайн этого мертвого царства. Ее намерения были прямо противоположными.

— Вау, а это еще что такое?

— Октябрь, — глухо отозвалась Иванна. — Поздний…

Только сейчас Наташа заметила новшество — пол комнаты был усыпан осенними листьями. Присев на корточки, она недоуменно взяла в руки оранжево-алый листочек. Он оказался свежим, гибким и влажным, словно только что упал с дерева. Как такое возможно? Ведь на улице весна, на ветвях еще нет листьев… А прошлогодняя листва не могла сохраниться, она была бы ломкой и сухой…

Мотнув упрямой головой, Наташа отогнала эту мысль. Она ненавидела безответные вопросы. А комната Карамазовой состояла из сплошных вопросов без ответов.

Почему ее подруга всегда намертво задергивает шторы? Почему топит камин, когда на улице тепло? И почему, несмотря на жар огня, в комнате пахнет морозной осенью?

Загадки витали в воздухе, таились по углам. Загадки выстроились в ряд на каминной полке, словно семь мещанских слонов — семь пожелтевших старинных фотографий в серебряных рамах, большей частью парных — мужчина и женщина. Придя сюда впервые, Наташа позорно приняла их за родственников Карамазовой. Но теперь знала — это Ахматова и Гумилев, Блок с женой Любой Менделеевой, Есенин с Дункан, Цветаева с Эфроном[14], Гиппиус, Кузмин… И единственный фейс, который певица всегда лицезрела с удовольствием, — Михаил Булгаков с зализанными волосами, галстуком-бабочкой и моноклем в правом глазу.

За исключением дорогого сердцу Могилевой автора «Мастера и Маргариты», фотовернисаж вызывал у нее хроническое раздражение.

Не то чтобы она считала дурным тоном украшать жилье ликами писателей и поэтов (хотя нечто снобистски-интеллигентское в этом все-таки было). Но, во-первых, Иванна утверждала: фотографии способны предупреждать клиентов об опасности. А во-вторых, каждый раз, когда Могилева смотрела на них, ей казалось, что у нее портится зрение. Подобно «переливным» календарикам из Наташиного детства, лица и фигуры знаменитостей прошлого века постоянно расплывались, дрожали и менялись, отказываясь зафиксироваться раз и навсегда в одно четкое изображение.

«Ладно, классики — святое, их трогать не будем…» — нехотя решила звезда.

Мысленно она уже начала здесь капитальный ремонт.

Придирчивым взглядом исподлобья Наташа окинула знакомый интерьер, словно полководец, проводящий рекогносцировку перед сражением. Каждая вещь в комнате Карамазовой демонстративно и высокомерно отвергала существование мира за окном, а значит, была ее врагом.

Стенка справа от окна была до потолка расчерчена полками с книгами, и большую часть из них Наташа не могла прочитать, сколько ни вертела в руках, не могла даже определить язык, на котором они написаны!

Что это за книги?

Стену напротив заполонил высокий шкаф с целой армией флаконов, банок и мензурок с вовсе уж непонятными настойками, порошками, мазями, засушенными листьями, кореньями, ягодами, лепестками цветов, перьями птиц и пробами почвы.

Возле окна замерло одинокое кресло-качалка, чуть правее стоял старинный письменный стол, затянутый зеленым сукном и захламленный ворохом книг и бумажек. Все прочее пространство оккупировали столики и этажерки с полчищем оранных вещей: оплывших свечей в серебряных подсвечниках, шкатулок с камнями и кусочками металлов, подушечек, утыканных разноцветными цыганскими иглами. На одном из столов разбили лагерь колбы, пробирки и реторты, будто украденные оптом из школьного кабинета химии. На другом расположился взвод ножей и кинжалов: от черных, проржавевших, словно бы найденных в земле во время раскопок, до новеньких, сияющих остро наточенной сталью.

Все эти предметы казались Наташе смутно опасными и одновременно совершенно ненужными и бессмысленными. И сейчас она втайне тешила себя мыслью, что, когда подруга все поймет, она любезно одолжит ей на выходные свою домработницу Танечку, и та разом выкинет отсюда весь этот беспорядочный хлам.

«Потолок мы побелим, стены оклеим стильными обоями, купим шторы в „Европейских гардинах“, в углу устроим маленькую оранжерею из живых цветов, перетянем обивку кресел… Она любит бархат. Хорошо — закажем ей красивые бархатные подушечки!

Ух, работы невпроворот!»

Но больше всего ее раздражала четвертая стена, на которую подолгу, часами, любила смотреть Карамазова, свернувшись клубком в своем кресле. Эта стена была совершенно пустой, если не считать часов с кукушкой. Впрочем, Наташа именовала их так исключительно из расхожей человеческой привычки пользоваться знакомыми бирками. Вместо стандартной избушки часы представляли собой крохотный замок с зубчатыми стенами и стрельчатыми башенками. Раз в час в центральной башне открывалось окно, оттуда появлялась синяя птица и вместо положенного «ку-ку» убежденно заявляла: «Времени не существует!»

— Времени не существует! — высунулась синяя птица.

«Надо ж, уже одиннадцать утра», — пришпорила себя Наташа. И ринулась в бой.

— Еще как существует! И, между прочим, на улице весна. Ты не хочешь хотя бы открыть окна?

— Нет.

— Что, твоя жизнефобия распространяется даже на солнечный свет? Ты ж у нас вроде ведьма, а не вампир. Только они боятся солнца.

— Я ненавижу весну, — отрезала Карамазова. — Весну и рассвет.

— И весна, и рассвет — это начало новой жизни! — с пафосом заявила Могилева.

— Но именно весной и на рассвете умирает больше всего людей.

— Да? Я не знала…

Вот так всегда. Спор с Карамазовой вечно упирался в какой-то тупик. Дернув плечом, певица зашла с другого фланга.

— Когда ты последний раз выходила в мир?

Иванна молчала.

Для того чтобы ответить на этот вопрос, ей нужно было спросить: «А какой именно мир ты имеешь в виду?»

Свой — людских страстей и горящей рекламы, ресторанов и романтических поцелуев, дорожных пробок и расцветающих деревьев? Неизменный, как картинка, и спокойный, как сон, мир рощи за домом? Или мой — мир полный скрытых значений, неведомых тайн и неслышимых людям шепотов и звуков, мир, куда она ходит собирать травы на Лысых киевских горах, за землей на кладбища, за пророчеством лун…

Она молчала, поскольку хотела бы объяснить Наташе, что ответ на ее вопрос не однозначен, прекрасно понимая: что бы она ни говорила, для Наташи он все равно один — однозначный и неопровержимый.

— Поднимайся. Пойдем за покупками. На соседней улице открылся новый супермаркет. Ты об этом, конечно, не знала?

— Мне ничего не нужно, — запротестовала Иванна. — Еду и сигареты мне покупает соседка…

— Ничего не нужно только тому, кто уже умер, мой трупик, — съязвила Наташа. — А тебя нужно срочно реанимировать.

— Но я не хочу.

— В том-то и проблема, — непререкаемо заявила певица. — Пошли.

Силе ее энергетического напора позавидовал бы даже экскаватор. И, нехотя втискиваясь в черное пальто, Иванна который раз подумала: если бы Наташа верила в колдовство, то могла бы достичь в нем немалых успехов, даже не будучи ведьмой по рождению. Если придет нужда собирать магический круг, о такой мощной партнерше остается только мечтать. Точнее, только мечтать и остается… Возможно, и удастся уговорить ее совершить обряд «по приколу». Но все равно ведь ничего не получится. Потому что без веры магия невозможна.

— И пальто тебе нужно купить новое, — деловито отметила Наташа, словно бы ставя в уме очередную галочку.

Подруга явно решила взяться за нее всерьез.

— Зачем? — попыталась увернуться Иванна. — Я же не выхожу в люди…

— В том-то и проблема, — повторила певица.

* * *

Они вышли на улицу. Карамазова недовольно жмурилась от яркого солнца. Она и впрямь ощущала себя живым мертвецом, которого подняли из могилы с требованием немедленно начать здоровую жизнь. Ведьма недоверчиво смотрела на людей, на проносящиеся по улице машины и не могла заставить себя уверовать в их материальность, ощутить себя естественной частью этой суеты.

Рэтт, возмущенный прогулкой не по графику, еле передвигал лапы и все время пытался усесться посреди дороги в знак протеста. Наташа, окрыленная первой победой, радостно стрекотала.

— Посмотри какая весна! Какое небо! Вишни цветут! Ну разве ты не рада, что вышла из дома?

Иванна вздохнула.

— Я много думала о тебе. Не будем пока говорить о твоем… — певица призвала на помощь всю свою деликатность, — …своеобразном хобби. В конце концов, тебе за него платят деньги. И, насколько я помню, немалые. Но ты ведь их даже не тратишь? Почему?

Отвечать Иванне не пришлось.

— Потому, — важно произнесла Наташа, — что тебе ничего не надо. Но это же абсурд! Ужас в том, что ты просто разучилась жить. Сидишь все время в кресле на манер Шерлока Холмса и решаешь в уме абстрактные задачки. Но Шерлок Холмс-то как раз не сидел в кресле! Он только хвастался: мол, сижу и решаю… А сам ездил на расследования, лазил в окна, сидел в засаде — короче, вел нормальную, бурную жизнь. И я считаю, ты должна работать так же. И Рэтта брать с собой на расследования, а то он у тебя весь жиром заплыл. Но я его не виню, ясно, кто ему пример подает. Какая хозяйка, такая и собака!

Хозяйка и собака с одинаковой опаской посмотрели на сгусток неукротимой энергии, скачущий рядом с ними как неугомонный мячик. Обе они уже знали: их спутница не относится к безопасной категории людей, швыряющих слова на ветер. Скорее, она делает им невероятное одолжение уже тем, что произносит их вслух, прежде чем начать претворять в жизнь.

— Но какие расследования я, по-твоему, могу проводить? — взмолилась Иванна.

— Не знаю, — отмахнулась Наташа. — Было бы желание, а что расследовать, найдется. Послушай… — Певица резко развернулась на каблуках, преграждая ей путь. — Ты должна знать: я тебя прекрасно понимаю. В свое время я сама перенесла похожий кризис. Когда в один прекрасный день я прославилась и меня начала узнавать на улице каждая собака, я стала бояться людей. Да и обстоятельства тому способствовали. Я видела мир лишь из окна своей машины. Выходила утром из дома и ехала либо в офис, либо на студию, на телевидение или на концерт. Хозяйством занималась домработница. Даже парикмахеры, портные и врачи приходили ко мне на дом. Круг моего общения сужался с каждым днем, ограничиваясь лишь персоналом: секретаршей, водителем, директорами и администраторами, в обязанности которых входило защищать меня от всяческих неурядиц.

И однажды я осознала, что уже забыла азы нормальной жизни и если вдруг моя прислуга исчезнет, окажусь совершенно беспомощной и нежизнеспособной. Я не знаю, как купить билет на поезд, не могу сама отправить письмо и вызвать сантехника, плохо ориентируюсь в городе, да и вообще для меня психологическая проблема выйти из дома одной, без телохранителя. Я поняла, что растеряла старых друзей и разучилась заводить новые знакомства, поскольку люди просто не могут пробиться сквозь замкнутый круг моей жизни, по которому я хожу, как пони. И тогда я собственноручно разрушила свою тюрьму. Стала гулять по Киеву пешком, ездить в метро, кататься на роликах по Крещатику, заходить в дешевые кофейни и общаться с народом. Да, меня узнавали, ну и что? Никто не набрасывался на меня с желанием растерзать на сувениры, максимум — вежливо просили автограф. Мой страх жизни оказался совершенно искусственным и наносным. И расправившись с ним, я заново открыла для себя мир и тысячи позабытых мною радостей и желаний!

«Желания…» — повторила про себя Карамазова.

Привязав Рэтта у входа и зайдя в магазин, она окончательно поняла, что в желаниях у нее явная недостача. В человеческих желаниях. Поскольку в своем мире она хотела многого. Научиться оживлять мертвое или хотя бы выучить язык неживых предметов, который, в отличие от птичьего и животного, был доступен лишь избранным ведьмам. Дописать книгу «Колдовство для начинающих» и диссертацию «Монашество и ведовство: сродство и противоречия». Стать бессмертной…

Но здесь, в супермаркете «СПАР», ей не хотелось ничего. Иванна послушно плелась за Наташей, толкая перед собой тележку и скучливо скользя глазами по бесчисленным разноцветным вещам.

Зачем ей бумажные салфетки, если у ведьм не бывает насморка и даже грязь к ним не липнет, как к кошкам и гусям?

Зачем крем для обуви, если ее ботинки ступают лишь по безлюдной роще и еще более пустынным кладбищам и лугам, где она ищет свои камни и травы?

Зачем щетки и моющие средства, если достаточно произнести заклинание, и в квартире воцарится чистота?

— Тебе нужно купить что-нибудь из косметики, — приказным тоном сказала Наташа, останавливаясь возле целого выводка импортных кремов.

— Незачем, — возразила Иванна, — внешность ведьм зависит от совершенно иных вещей.

— От каких это? — въедливо уточнила подруга, подобравшись в преддверие нападения.

— От того, делают они добро или зло.

— То есть?

— Совершая злой поступок, ведьма стареет, а если несет добро — молодеет. Потому злые колдуньи в сказках всегда страшные сгорбленные старухи. А добрые волшебницы молоды и прекрасны.

Наташа секунду подумала и безапелляционно опровергла:

— Ерунда!

— Amicus Plato, sed magis amica est veritas[15], — изрекла Иванна, имевшая дурную привычку добивать окружающих латынью. — Посмотри на меня. Мне ведь скоро двадцать семь.

Наташа придирчиво изучила мраморную, словно светящуюся изнутри кожу подруги, без намека на жирность и сухость, морщины и угри. Действительно, при такой мордашке не нужен ни скраб, ни даже тональный крем.

Но при чем тут добро и зло?

— А я думала, ты намного младше меня, — недовольно протянула певица. — Мне ведь только двадцать пять будет в августе… — И тут же (Иванна не сомневалась в этом!) нашла вполне реалистичное объяснение. — Это потому, что ты не живешь! Вот и выглядишь на девятнадцать. Ладно, не заговаривай мне зубы. Туалетная бумага тебе ж нужна?

С этим трудно было поспорить.

— И мясо Рэтту надо купить, а то он у тебя на сухом корме сидит. И… И… И…

Иванна больше не возражала. Ее тележка быстро наполнялась пакетами, коробочками, бутылками…

И только когда ведьма подошла к кассе, она вдруг вспомнила, что в мире существуют деньги.

* * *

Рэтт сидел у магазина, демонстрируя глубокую обиду. Мало того, что его хамски вытащили из дома в неположенное время, так еще и бросили у магазина одного.

— Отвязывай пса и пошли… — потребовала Наташа. — И вообще, ты видела, куда его привязала — к чужой машине!

Карамазова занервничала и попыталась отцепить поводок.

«И впрямь, о чем надо думать, чтобы, не глядя, прицепить собаку к чужому авто? А если бы хозяин машины появился раньше нас… А если бы машина поехала… Что было бы с Рэттом?!»

Ее руки задрожали от страха и злости.

«Заторможенная дура! Безответственная идиотка!»

Она готова была сама надавать себе оплеух. И в то же время дьявольски злилась на Наташу, силком выпихнувшую ее в мир, куда она не может (или не хочет?) вписаться.

«Не нужно было выходить из квартиры! Я же не хотела! Зачем я послушалась ее?!»

Ведь какой бы нереальной ни казалась ей жизнь, она совершенно реальна, и нарушать ее правила опасно. И если бы водитель оказался таким же рассеянным, как она, Рэтт мог погибнуть под колесами машины, и никакая магия его бы уже не спасла!

Однажды я осознала, что забыла азы нормальной жизни. И если моя прислуга исчезнет, окажусь совершенно беспомощной и нежизнеспособной… — бумерангом памяти вернулись к ней менторские слова Наташи.

И Наташа права, трижды права!

В этом мире, не подчиняющемся законам колдовства, Карамазова чувствовала себя жертвой номер один — рыбой, выброшенной из воды, животным, растерявшим природные инстинкты.

«Поэтому ты и не любишь покидать свой мирок, безопасный, как очерченный мелом колдовской круг, мир, где ты — сильная и всевластная владычица? — садистски спросил ее внутренний голос. — Наташа права: ты стала бояться жизни!»

Она бестолково дергала поводок. Из мести Рэтт сел так, что повод был натянут, точно струна. Для того чтобы развязать узел, нужно было ослабить его хоть немного.

— Ну, бусинка моя, подвинься чуть-чуть…

Не тут-то было. Девяностокилограммовая бусинка размером с небольшой утес сидела как нерушимая скала, и сдвинуть ее с места мог только трактор. Не исключено, что собака почувствовала, какой опасности подвергла ее предательница-хозяйка.

— Рэтт, прости меня, — проскулила Иванна.

Водолаз гордо отвернулся, не желая поддерживать разговор.

Наташа поставила кульки с покупками на землю и молча закурила, проявляя поразительное терпение.

— Я не знаю, что делать, — призналась Карамазова.

Это было равносильно признанию проигрыша.

— О чем я тебе говорила… — завела любимую песню певица.

Но тут Рэтт неожиданно вытянул шею, настороженно понюхал весенний воздух, деловито гавкнул и уверенно пошел в сторону дома, без труда увлекая за собой чужой «Запорожец».

Глава вторая

Владимира

…посредством закорючек на листе бумаги он создает объемную, сложную, правдоподобную — совсем как живую, нет, лучше, чем живую — модель мироздания. …Что ж, писатель и в самом деле властелин в созданной им вселенной, он там — всемогущий творец, и как таковой вступает в соперничество с тем Творцом, который придумал мир, где существует сам писатель.

Г. Чхартишвили.

Писатель и самоубийство

— Рэ-этт! — заорала Иванна. — Мальчик мой, постой!..

Он остановился и, нетерпеливо переминаясь на лапах, позволил себя отвязать. Его взгляд говорил: «О прощении не может быть и речи, но дело превыше всего. Скорее! Скорее!»

Не медля ни секунды пес вырвал повод из рук и кинулся бежать с несвойственной его характеру прытью.

Иванна и Наташа проворно бросились вслед.

Задыхаясь с непривычки, ведьма в рекордные сроки преодолела расстояние от магазина к дому. Могилева (тренажерный зал, танцы, бассейн), несмотря на высокие каблуки, неслась впереди с легкостью профессиональной спортсменки.

Водолаз уже стоял у подъезда, громко требуя, чтобы ему немедленно открыли дверь. Не по-джентльменски отпихнув попой обеих барышень, он протиснулся в образовавшуюся щель и помчался вверх по лестнице. Сбитая с толку Иванна едва передвигала ноги, спотыкаясь на каждом шагу и волоча за собой огромный кулек с жизненно важными продуктами. Наташа шла следом, и ведьма чувствовала, как жжет ее между лопаток излучаемая подругой радость: «Наконец-то в жизни Карамазовой хоть что-то происходит!»

Ньюфаундленд зычно залаял, подзывая отставшую хозяйку. Уже практически освоившая собачий язык, она без труда перевела: «Иди скорей. Мы очень нужны!» — и привычно умилилась этому собачьему «мы», никогда не отделявшему себя от хозяина.

Пыхтя и отдуваясь, Иванна осилила последние ступеньки и увидела, что на коврике возле двери ее квартиры сидит девушка.

— Кто вы? — еле слышно спросила ведьма.

Девушка не ответила. Даже не обернулась на голое Она мутно смотрела на Рэтта невидящими обреченными глазами, словно тот был лишь сомнительным видением, в осязаемости которого она сомневалась.

Тело гостьи было сжато: плечи опущены, ноги плотно прижаты друг к дружке, руки боязливо сжимали колени. Было видно: она сидит так давно, и эта скукоженная, успевшая заржаветь от неподвижности поза кажется ей единственным способом заставить замереть боль… Или страх. Страх, столь осязаемый, что он уже стал болью.

«Ей плохо!» — гавкнул Рэтт.

— Вам плохо? — вежливо поинтересовалась Карамазова. — Вы ко мне?

Девушка чуть заметно кивнула.

Да, пожалуй, за всю свою практику Иванна не видела клиента, которому было бы так плохо!

И в ту же секунду ведьма почувствовала себя живой. Кровь помчалась по жилам, словно кто-то отвернул кран, выпустив лихую пенную струю, тело стало гибким, хищным, уверенным — подчиненным цели. И рука, которую она протянула гостье, чтобы помочь ей встать, была сильной, как у статуи Командора.

Девушка дернула слабой кистью. Движение было замедленным и вялым. Одним рывком Карамазова поставила гостью на ноги и крепко обняла, прижимая к себе.

Дверь услужливо распахнулась пред ними.

— Пойдемте со мной, — сказала ведьма.

Сгусток страха и боли льнул к ней, умоляя о помощи. У девушки не хватало сил даже на то, чтобы присосаться к телу колдуньи и вампирить энергию. Единственное, на что у нее оставались силы, — надеяться: здесь ей могут помочь.

В обнимку они медленно доковыляли до кабинета.

— Садитесь… вот сюда.

Гостья рухнула в кресло и тотчас снова сжалась в ком: втянула шею, обняла плечи обеими руками, будто хотела свернуться ежом, спрятаться сама в себя, как улитка.

Карамазова сняла пальто и, присев на корточки, подбросила поленья в угасший камин. Она слышала, как входная дверь захлопнулась за Наташей. Певица втащила на кухню два тяжелых кулька и начала с шумом выгружать из них банки и пакеты. Сие означало, что уходить, тактично оставив ведьму наедине с клиенткой, подруга не помышляет.

«О’кей, — осклабилась про себя Карамазова. — Боевые действия продолжаются».

Сейчас ей страстно хотелось померяться силой с Могилевой. Первый раунд был проигран вчистую. Но теперь бой состоится на ее территории!

Вытянув губы в трубочку, Иванна подула на дрова — в камине вспыхнул огонь. Дешевый цирковой прием, но на клиентку он должен произвести впечатление.

Так и есть. В стеклянных глазах девушки что-то дрогнуло — она уставилась на Карамазову вопрошающим взглядом. Вопрос слабо бился в ее глазах маленькой рыбкой, пытающейся пробиться сквозь толстый слой льда.

Карамазова не торопясь достала с каминной полки черную шапочку и надела ее на голову двумя руками — как корону. В отличие от монокля, подаренного ей бабушкой, шапочка не была магической. Но она могла ею стать.

— Ты должна избрать для себя вещь, которая символизировала бы твою суть, — сказала бабушка Ева.

— Какую вещь? — не поняла она тогда.

— Артист перевоплощается, надевая костюм Гамлета, священник, облачаясь в рясу. Ты должна найти символ своего колдовства, и если ты поверишь в него, твоя вера сделает его волшебным.

Тогда-то Иванна и выдумала свою шелковую шапочку мастера. Вначале она надевала ее перед встречей с клиентами и во время приготовления отваров и зелий, потом, сама того не замечая, начала носить не снимая, чувствуя, что без шапки на голове становится какой-то голой и беспомощной, словно теряет собственное «Я».

«Итак, — сказала себе ведьма, — начнем».

Она обернулась.

Гостья заторможенно глазела на нее. Наташа молча вошла в комнату с «Женским журналом» в руках, умостилась в кресло-качалку у окна и демонстративно погрузилась в чтение.

Ведьма вытащила из пачки коричневую сигарету «Captain black» и поощрительно посмотрела на гостью.

— Я слушаю вас.

— Вы… ведьма? — Каждый слог давался клиентке с трудом. — Настоящая?

— Да, я ведьма.

Даже не глядя на Наташу, Карамазова знала: та с трудом сдерживает желание опровергнуть несокрушимость данного тезиса.

— Помогите мне. Снимите с меня это.

— Что это?

— Не знаю. — Девушка скривилась, как от боли. — Вы должны знать… не я. Может, сглаз. Нет, не сглаз… Заклятие… на смерть… не наше — чужое. Оттого мне так страшно. Я знаю, что умру… И я… не хочу умирать. Помогите… пожалуйста.

Последнее слово она произнесла почти неслышно.

— Как вас зовут? — Фокусы продолжались. — Мне кажется — Владимира.

— Владимира. Мира.

— Успокойтесь, Мира, я помогу вам, — пообещала Иванна.

Раньше она никогда не давала обещаний, не выслушав сути дела. Но сейчас понимала, что должна дать свое слово — твердое, крепкое, незыблемое. Только ухватившись за него обеими руками, клиентка сможет найти в себе силы выбраться из бездны без дна, куда она летела, словно Алиса в кроличью нору, не чувствуя ничего, кроме свистящего в ушах страха.

— Слышите, я помогу вам.

И Мира услышала — ее взгляд стал осмысленным, потянулся к ведьме, вцепился в нее, как вцепляется мертвой хваткой утопающий в протянутую ему руку. Вцепляется так, что остается одно из двух: либо его вытащат на берег, либо он утащит своего спасателя в омут…

На долю секунды Карамазовой стало не по себе, неуверенность в своих силах впилась в сердце комариным хоботком. Но, презирая ее, она лишь выше подняла голову в черной шапочке.

— Помогу, можете не сомневаться. Но вы должны рассказать мне все по порядку, Мира.

Девушка быстро кивнула и так же быстро произнесла:

— Все началось с браслета.

— С браслета, — твердо повторила Карамазова.

Это был уже не колдовской, а стандартный психологический прием — дать понять человеку, что ты его понимаешь.

— Да, с браслета, — сказала гостья уже уверенней. — С браслета Вуду, который Люк привез мне в подарок.

— Кто такой Люк?

— Люк — мой муж Леонид.

— Откуда он привез вам браслет?

— С Кубы.

— Давно?

— Почти полгода назад.

— Полгода назад муж привез вам с Кубы браслет Вуду. Что же произошло потом?

— Он сказал, — голос девушки окончательно выровнялся, — этот браслет нужно носить женщинам, которые занимаются творчеством. Будто бы он очищает их желания. Не в смысле, что желания грязные, — поспешно пояснила она. — Просто женщина, она хочет и того, и другого, и третьего… А браслет жрицы Вуду помогает ей вычленить самое главное желание и воплотить его в жизнь. Я ясно говорю?

— Конечно, — ответила Иванна. — Желание творить.

Мира радостно закивала.

— И вы стали носить этот браслет?

— Да. Он изменил всю мою жизнь! Он очень помог мне в работе…

Иванна скосила глаза в сторону Наташи. Из-за обложки журнала были видны лишь ее недовольно нахмуренные брови, но встревать в разговор певица явно не собиралась.

— А где вы работаете? — осведомилась Иванна.

— Последние два месяца в женском журнале «Анечка».

— А раньше?

* * *

Раньше…

Раньше, до того как ЭТО началось, она работала в одной из самых серьезных киевских газет и считалась очень перспективной журналисткой. На еженедельных собраниях редактор часто хвалил ее аналитические статьи. «Вы очень талантливы, Мира, — говорил он, поощрительно топорща в улыбке седые усы. — У вас только одна проблема. В журналистике важно быстро и точно передать событие, а оно-то волнует вас меньше всего. Вас все время тянет на философию и „игру в бисер“ писательница вы наша…»

И этот прозрачный укор, вежливо замаскированный в шутку, Мира упрямо воспринимала как комплимент.

Ей ужасно хотелось быть писательницей!

До поры ЭТО было лишь абстрактной мечтой, недостижимой, как звезды. Она записывала забавные фразочки, а иногда целые отрывки сначала в заветную тетрадку в потертой от времени обложке, потом в специальный файл с гордым именем «Литература». Много лет она тешила себя мыслью, что когда-нибудь оставит журналистику и напишет что-то настоящее…

Что, она не знала. Не знала ни жанра, ни тем своих будущих произведений. ЭТО было лишь желанием, чистым и не замутненным никакой конкретикой.

А потом Люк привез ей с Кубы браслет Вуду. Он понятия не имел о ее мечте. Хотя слово «творчество» было лидером Мириного лексикона, он связывал его исключительно с журналистикой. Леонид гордился профессией жены и любил козырять ее карьерой в кругу друзей. Но, услышав его рассказ про «самое важное желание», Мира сразу подумала про ЭТО.

Неделю спустя она надела браслет — так боксер надевает перчатки перед боем, так священник облачается в рясу перед службой! — и открыла драгоценный файл.

Ехидный глас разума хихикал, потешаясь над нею: «Глупышка, глупышка, на что ты надеешься?»

«Я просто хочу попробовать…» — оправдалась она.

Она не верила, что получится. Она так привыкла: ЭТО только мечта, что, когда несколько ее давнишних отрывков сложились в цельный рассказ, испытала неподдельный шок.

Рассказик был хилый и сиропный, в стиле женских журналов. Но главное — он БЫЛ. Из ничего внезапно родилось нечто!

Она перечитывала его вновь и вновь, не веря в случившееся чудо. Даже толком не понимая, как оно произошло. Ведь она просто попыталась выстроить в ряд несколько разрозненных фрагментов, в которых смутно улавливался общий смысл. Но неожиданно мозаика соединилась в общую картинку. Ее пальцы сами собой застучали по клавиатуре, дорисовывая недостающие фразы и связки. И всего за несколько часов на свет появилось ПРОИЗВЕДЕНИЕ!

И его творцом была она — Мира.

Она никому не сказала об этом. Вела себя как обычно, не признаваясь, что о ее грудную стенку бьется шторм страстной радости.

Я могу! Я могу!

И на волнах этой веры Мира написала второй рассказ, на этот раз совершенно сознательно, заранее продумав сюжет и черты героев. Ей нужно было убедиться: ЭТО — не случайность, пришедшая извне. Доказать: оно рождается из нее, и только она одна является его единым и полновластным творцом.

Рассказ был написан за несколько дней в промежутках между основной работой. И, поставив последнюю точку, она бессильно откинулась на спинку стула, каждой мышцей своего тела ощущая радостную пустоту в утробе и удовлетворение Господа после сотворения СВОЕГО мира.

«Вначале сотворил Бог небо и землю…»

И я могу!

«Земля была безвидна и пуста… И сказал Бог: да будет свет. И стал свет».

И я могу так!

«И увидел Бог, что это хорошо».

Хорошо!

Мира в экстазе вскинула руки к потолку, принимая дарованную ей власть. Она шла домой вприпрыжку. Ей казалось, у нее хватит сил подпрыгнуть и поцеловать небо, чтобы поблагодарить его за ниспосланный дар.

Это был самый счастливый день с момента ее рождения.

Потом началась каторга.

Вся ее жизнь стала казаться ей каторгой — бесконечной чередой бессмысленных обязательств, которые окружающие пытаются взвалить на ее плечи. Сотрудники вежливо интересовались ее самочувствием, замечая, что она ежедневно появляется в редакции с унылым лицом, с трудом сдерживает раздражение и всячески пытается увильнуть от заданий. Мира возненавидела срочные материалы «в номер». Они требовали, чтобы она немедленно куда-то бежала, расспрашивала, писала. Крали ее у себя самой. Она возненавидела журналистику и свои статьи, считая их выкидышами, даунами, способными прожить всего один день. Журналистика отражала переменчивые события реального мира, мешая ей сосредоточиться на своем, куда она рвалась всей душой.

Ее свежерожденный мир, по земле которого она сделала лишь два неуверенных шажка, звал своего творца, и этот зов заглушал в ее ушах все прочие звуки. Мир ждал, что она откроет в нем новые земли, населит его новыми героями и даст им имена и законы.

Она возненавидела продуктовые магазины, готовку и стирку. Динамила выходные, откладывая ритуальную генеральную уборку. Ее квартира — некогда любимый ею обетованный мирок их семьи — становилась все более бесхозной и нежилой. Меню Леонида сводилось к пельменям и чаю из пакетика. Мира перестала краситься, забывала мазать на ночь лицо кремом, тяготилась продумывать гардероб, ограничиваясь джинсами и свитером. Маленький континент ее тела больше не интересовал Мирину душу — она рвалась в другой мир, бесконечный, непознанный и прекрасный.

Периодически Мира испытывала разрушительное желание послать к черту всех, кто мешал ей навсегда поселиться там: работу, хозяйство, собственного супруга. Уволиться, развестись, оборвать все связи и унестись в неведомые дали.

ЭТО имело над ней наркотическую власть. В промежутках между писательством она ощущала мучительную ломку, все более болезненную с каждым днем. Она и впрямь напоминала себе наркомана, который постоянно пытается забиться в угол, подальше от всех, чтобы нюхнуть свой «новый мир». Но иногда в ее голове всплывала иная ассоциация.

Разве не то же испытывают монахи, вступившие на путь к Богу? Это почти осязаемое ощущение, как от твоей кожи постепенно отшелушиваются все наросты материальной жизни — мода, карьера, бытовые удобства, семья. Необходимые ценности социального «Я» вдруг оказываются ненужными и наносными.

Когда-то из любопытства она купила в Киевской лавре книжечку со списком грехов и с искренностью мирской твари поразилась тому, что для истинно верующих считается греховным даже такие невинные вещи, как гурманство, любовь к красивым вещам, забота о коже и волосах, смех и веселье.

Но сейчас она, словно по ступенькам, шла постулатами этой церковной книги и, когда внезапно поймала себя на желании остричь свои длинные волосы, дабы трудоемкий процесс ухода за ними не отвлекал ее от ТВОРЕНИЯ, впервые осознала причинно-следственную связь.

Все просто. Идя по лестнице вверх, ты с каждым шагом ощущаешь, насколько неважны эти суетные мелочи, как глупо тратить на них силы и время! Потому-то уход в монастырь и начинается с пострига!

Она безжалостно остригла тщательно лелеемый метр русых волос и безразлично пережила скандал с мужем, разразившийся по этому поводу. Мира понимала: если будет нужно, она принесет в жертву даже его. Работа в газете уже лежала на алтаре. Мира балансировала на грани увольнения. От решающего поступка ее удерживало только одно: осознание, насколько несопоставима ее глобальная готовность к жертве с мизерными результатами труда.

Несколько написанных ею рассказиков явно не могли претендовать на Нобелевскую премию. Когда, решившись наконец, она показала их редактору, тот лишь удивленно посмотрел на нее: «Мирочка, зачем вам ЭТО нужно? У вас прекрасные задатки. Если бы вы больше работали, то могли бы через несколько лет претендовать на «Журналиста года».

Но звание «Журналиста года» привлекало ее не больше, чем титул чемпиона мира по тяжелой атлетике. Да, ее произведения были коротенькими, сопливыми, чересчур женскими, с «картонными» характерами и диалогами. Но все равно ничто не могло сравниться с тем огромным, захватывающим счастьем, которое она испытывала, создавая их.

Пусть образы, рисуемые ею, напоминали кривобокий домик на детском рисунке — это не уменьшало ее безраздельной власти над своим миром. Ее герои делали лишь то, что она хотела, она одна была вправе даровать им любовь и боль, награду или раскаяние Она могла одевать своих героинь в баснословно дорогие платья, отправить их в Париж или на Канары, научить их летать и плавать под водой без скафандра, дать все и все отобрать.

Творя свой мир, она чувствовала себя одновременно Господом Богом и беспечной девчонкой, играющей в куклы.

Быть Богом и ребенком в одном лице — возможно ли выдумать более прекрасную профессию?

Ни за что на свете она не отречется от ЭТОГО. Скорее откажется ради него от всего на свете!

Видимо, уловив эту грозную тенденцию, муж предпринял попытку к примирению. После недельного бойкота супруги он сказал, что у него было время обдумать сложившуюся ситуацию и принять решение.

«Я больше не буду тебя упрекать, — неуверенно пообещал он. Но вполне уверенно добавил: — Я не хочу потерять тебя. Мы были так счастливы раньше… Но теперь я совсем перестал тебя понимать. Разве плохо быть журналисткой? Разве не круто? Такая модная профессия. И платят хорошо. А писатели… Кому на Украине нужны писатели? Да у нас и нет никаких писателей, а если и есть, их все равно никто не знает! Но если ты так сильно хочешь… В конце концов, это твое право».

Его капитуляция была объявлена на удивление вовремя. За несколько месяцев писательских потуг Мира все чаще сомневалась в своем таланте, все отчаянней занималась самоедством, и ее литературный экстаз сменялся не менее экстатичным отчаянием.

Она могла! Но не смогла! Подобно Алисе Кэрролла, она обнаружила дверцу в волшебный мир, но сумела протиснуть туда только палец. А долгожданный флакончик с надписью «Выпей меня!» упрямо отказывался материализоваться.

В то время Мира как никогда была близка к разводу и безработице, перекидывая внутреннее раздражение на окружающих и объясняя свои неудачи внешними помехами. Но разговор с Люком помог взять себя в руки и попытаться отыскать какой-нибудь разумный компромисс, способный установить между двумя ее мирами относительное равновесие.

Одновременно случилось еще одно важное событие. Редактор женского журнала «Анечка» купил сразу два ее рассказа и намекнул ей, что в их штате есть свободное местечко.

Решение было принято сразу и однозначно.

«Анечка» не была пафосным глянцевым журналом и с позиции журналистской карьеры стала однозначным падением вниз. Но с точки зрения писательства давала многочисленные перспективы. Во-первых, возможность периодически печатать свои шедевры. Во-вторых, массу свободного времени для их создания. По сути, от нее требовалось только вовремя сдавать две рубрики в месяц («Секреты красоты» и «Твоя проблема») и соблюдать режим рабочего дня. Это Миру устраивало вполне. Она быстро «списывала» обязательные материалы, а все оставшееся время честно протирала джинсы у компьютера, рожая свое. Ею были довольны.

Атмосфера женского царства (в штате числились только двое мужчин) успокаивала ее взвинченные нервы. Редакция чем-то неуловимо напоминала парикмахерскую или салон красоты, место, где любая особь женского пола подсознательно чувствует себя счастливой и защищенной — тот же запах духов и бесчисленные пробники косметики, присылаемые рекламодателями и спонсорами конкурсов, веселый щебет пересудов, мягкость, неспешность. Ничего общего с жестоким миром настоящих журналистов ее бывшей газеты.

В комнате, где отныне работала Мира, сидели еще две журналистки и литературный редактор — рыжая Леночка, которую Мира прозвала «белочкой». Она была на редкость трудолюбивой и постоянно что-то правила и вычитывала, в то время как холеная блондинка Лина и пухлая брюнеточка Вика вдохновенно точили лясы, красили ногти и попивали кофе. Но вся эта троица существовала словно за стеклом Мириного сознания. Она изредка перебрасывалась с ними фразами о погоде и работе. И была искренне признательна им за толерантность, с которой те воспринимали ее подчеркнутое неучастие в традиционных бабских забавах (обсуждениях своего мужчины и побегах в ближайший бутик), ее сомнамбулическую задумчивость и чрезмерную погруженность в себя, ее беспомощные глаза, когда, отрываясь от компьютера, Мира оглядывалась по сторонам, с трудом нащупывая взглядом реальные предметы и удивляясь: «Куда я попала?»

Женский мир журнала волновал ее столь же мало, как и весь белый свет, вместе взятый, но он имел огромное преимущество уже тем, что не раздражал ее. Люк тоже присмирел, привык ужинать в ресторане, пропадал вечерами с друзьями, заполняя весельем образовавшуюся дома пустоту. Реальная жизнь обходила Миру стороной, будто выдрессированная прислуга, ступающая на цыпочках, чтобы не нарушить покой хозяйки.

И именно теперь, когда ей ничего не мешало, Мира с ужасом поняла — дело не в посторонних помехах, а в ее собственной немощи!

Новые рассказы оказались ничуть не лучше прежних — все тот же инкубаторский формат журнала «Анечка». Ее творческий потолок был не выше, чем в «хрущевских» квартирах — вполне пригодных для жизни, но котирующихся по самым низким расценкам.

И, отдавая свои истории в печать, Мира все чаще чувствовала себя дурой, купившей за миллион тривиальную халупу с совместным санузлом.

Но однажды…

Глава третья

Браслет жрицы Вуду

Писательский демон самоубийства некрасив, неулыбчив, полубезумен, с воспаленными от бессонницы глазами. Это другая ипостась демона творчества, пришедшего получить причитающееся по счету.

Г. Чхартишвили.

Писатель и самоубийство

Иванна внимательно слушала. Наташа вся подалась вперед, забыв про камуфляжный журнал и рискуя свалиться с кресла-качалки.

— Но однажды я потеряла свой браслет…

Гостья сделала паузу, и эта пауза, словно ямка, тут же заполнилась жидким гноем жути. Мира затравленно вжала голову в плечи.

— А потом? — помогла ей Иванна.

— А потом нашла его у себя на столе, — быстро выпалила она — будто прыгнула с вышки, зажмурив глаза от страха.

— То есть, — Иванна тщательно выговаривала каждую букву, — браслет, который вы потеряли, вернулся к вам сам?

Это был важный ход — предвосхитить ирреальный вывод клиента, сделав его самой. Дав понять: ничего нереального тут нет и ему нет нужды оправдываться, отвергая другие — реальные объяснения. Поскольку ты, в отличие от его друзей и родных, которым он наверняка рассказал эту историю, не уличишь его в глупом мистицизме, не усомнишься в его нормальности.

Нужно было решительно захлопнуть дверь в материальный мир, откуда пришла Владимира и где она уже успела ощутить себя изгоем, чтобы она почувствовала: здесь, в колдовском королевстве Карамазовой, невозможное — возможно. Невозможное — нормально. Здесь паранормальная проблема не лучше и не хуже любой другой — ее тоже можно решить.

И ход сработал: робкая улыбка расползлась по Мириному лицу, кончики ее рта, как ледокол, пробились сквозь напряженные, скованные страхом щеки. Она отчаянно затрясла головой: «Да, да, да…»

— Он вернулся к вам в тот же день? — уточнила Карамазова, всем своим видом подтверждая: вещи, которые, соскучившись, сами возвращаются к свои хозяевам, — самая естественная вещь на свете.

— Нет, через двое суток. — Ответ Миры прозвучал почти по-деловому. Так отвечают врачам: «Температура тридцать восемь». Девушка взирала на нее уже не с надеждой, не с верой — с уверенностью, что ей помогут.

— В пятницу вечером я пришла домой и увидела: браслета на руке нет. Я поехала обратно в офис. Вместе с уборщицей мы обыскали все помещения. Я пообещала бабульке пятьдесят гривен, если она все-таки отыщет мой браслет. В субботу утром позвонила ей, но она сказала, что ничего не нашла. А в понедельник днем, вернувшись с обеда, я увидела его на рабочем столе. Он лежал на моем перекидном календаре, на листочке с надписью «понедельник». И я совершенно точно помнила, как утром сама перевернула «субботу» и «воскресенье» и, естественно…

— Никакого браслета там и близко не было, — подвела итог Карамазова. — Понятное дело, вы сразу опросили своих сотрудников…

Мира снова кивнула.

— И никто из них не признался, что нашел ваш браслет.

— Да, — подтвердила гостья. — И, признаться, это привело меня в восторг. Ведь, если браслет вернулся ко мне сам, это означало, что он действительно магический. В тот же день я села и начала писать рассказ про женщину-писательницу, которая сомневается в своем таланте.

— Вы писали рассказ о себе?

Мира скромно моргнула в подтверждение:

— Получается, так. Муж привозит в подарок героине браслет жрицы Вуду. Она теряет его, и браслет возвращается к ней сам. Тогда она понимает: он признал в ней свою хозяйку, а значит, признал и ее талант. Это возрождает ее веру в себя. Она садится и пишет роман. Пишет так вдохновенно и остервенело, что забывает обо всем на свете: есть, спать — жить. Забывает про мужа и работу. Разгневанный супруг выбрасывает ее браслет, однако он снова возвращается к ней, и женщина продолжает писать роман.

Теперь она пишет его из последних сил, потому что у нее начинается бессонница, организм сам отказывается принимать пищу, она худеет, чернеет, спадает с лица, заговаривается, но, несмотря на это, все равно чувствует себя счастливей, чем когда-либо в жизни. А еще она понимает, что, закончив роман, ей остается только умереть. Ей незачем жить дальше, поскольку ничего более гениального она все равно не напишет и больше никогда не испытает такого абсолютного счастья. Она чувствует, что хочет умереть. Неважно как: наглотаться снотворного, перерезать вены, выброситься с балкона. Она перебирает разные варианты, зная, что покончит с собой, как только поставит последнюю точку. Роман и ее жизнь приближаются к концу… Кажется: все уже предрешено.

Но в последнюю минуту героиня внезапно осознает: браслет обманул ее. Вернее, она сама всю жизнь обманывала себя. И ее главным желанием, которое вычленил браслет было не желание писать, а желание умереть. А писательство было лишь одним из способов не жить. Понимаете?

— Понимаю, — выдохнула Иванна.

Ей снова стало не по себе.

Только сейчас она заметила, насколько они похожи даже внешне: бледные лица без намека на косметику, волосы, нетерпеливо собранные в узел, коротко остриженные ногти. И неприлично потертое замшевое пальто, в которое зябко куталась Мира, и ее стоптанные ботинки без каблука, ее неухоженные джинсы и свитер казались ближайшими родственниками любимой экипировки Карамазовой.

Она могла смотреться в Миру как в зеркало. Странное, не слишком приятное чувство…

Почему эта барышня пришла к ней именно сегодня, словно привидение, материализованное их конфликтом с Наташей?

Что это? Пророчество? Предупреждение? Или, может, мистификация?

Ведьма кинула подозрительный взгляд в сторону Могилевой.

— А что дальше? — впервые подала голос та. Вопрос был упругий и требовательный. Так подгоняет своих родителей ребенок, жаждущий продолжения сказки. Она искренне прониклась сюжетом и теперь непременно хотела услышать финал, где желание жить победило бы все и вся.

«Нет, — устыдилась Иванна. — Наташа, как ладья в шахматах, всегда ходит только прямо. Она способна до обморока долбать меня по голове, но никогда не станет выстраивать столь закрученную интригу».

— Идея моего рассказа, — гордо объявила Мира, — в том, что даже самое заветное желание не всегда нужно осуществлять. Недаром Бог учит нас преодолевать свои желания. А магический браслет Вуду — скорее атрибут дьявола. И когда моя героиня понимает это, она уничтожает свой неоконченный роман и бросает браслет с моста в Днепр.

— Прекрасный рассказ, — с воодушевлением похвалила Могилева, напрочь позабыв, что не далее чем час назад распекала свою подругу именно за отсутствие желаний. — А можно его прочитать?

Мира зарделась от удовольствия и потупила взгляд.

— Но, насколько я понимаю, — решительно потянула на себя одеяло Карамазова, — вы пришли ко мне не для того, чтобы поговорить о своих творческих успехах.

— Нет… — Гостья мгновенно поникла, словно кто-то, недобрый и жестокий, вырубил в ней свет.

Ах, как не хотелось ей возвращаться на землю! Только что она сидела, закинув ногу на ногу, чувствуя себя такой свободной и защищенной в магическом кругу своего творчества. И Карамазову снова неприятно царапнула параллель.

Поэтому ты и не любишь покидать свой мирок… Ты стала бояться жизни!

— Я должна была пересказать вам сюжет, — Мира уже стыдилась своего писательского бенефиса, — поскольку он напрямую связан с дальнейшими событиями. Я прочла рассказ своим сотрудницам. Мы часто чаевничаем после работы, читаем стихи и все такое… В общем, рассказ всем очень понравился. Наверное, так же, как моя героиня, благодаря возвращению браслета Вуду я окончательно поверила в себя. Меня будто прорвало. Никогда раньше я не писала ничего подобного. Я понимала — это настоящее! И мне страшно хотелось его напечатать, хотелось, чтобы весь мир узнал обо мне.

Нашему изданию «Тайна браслета» не подходила по формату. Я стала встречаться с редакторами других журналов, ходить на творческие встречи с писателями, выпускающими сборник «Стальной век». Читала там свой рассказ, заводила знакомства. Снова поссорилась с мужем. Он возмущался, что я прихожу домой за полночь и превратилась из жены в безалаберного барабашку. А в конце концов обозвал меня чокнутой журналисточкой с комплексом непризнанного гения и…

— Выбросил ваш браслет, — окончила Иванна.

Ей стоило огромных усилий не подгонять рассказ своей гостьи. Она уже знала его продолжение — ей нужно было знать финал. И так хотелось, с невинным эгоизмом Наташи, прервать Миру на полуслове и закричать: «Так чем же все закончилось?!»

— Засыпая, я всегда клала его на тумбу рядом с кроватью. Но однажды утром браслет исчез. И Люк не скрывал: это его рук дело. Он сказал, что с тех пор как привез его мне, я совершенно двинулась, что он купил браслет в обычном магазине сувениров, а про вудуизм и творческих женщин просто соврал, зная: дурацкая сказка доставит мне удовольствие. И он никогда б так не поступил, если б мог предположить, что у меня будет такой заскок на этой теме. Короче, муж выкинул мой браслет в мусоропровод.

— И когда он вернулся? — угрюмо спросила Иванна.

— На следующий день я нашла его в своей сумке. Но это еще не все…

Ведьма кивнула, словно услышала то, что и ожидала.

— Понимаете, когда браслет объявился в первый раз, то, честно говоря, в глубине души я все-таки думала, что его подбросил кто-то из редакции и у его возвращения есть реальное объяснение. Просто мне хотелось верить в волшебство, понимаете? И я сама убедила себя в нем, поскольку тогда браслет становился… ну, как бы символом моей силы.

Карамазова нервно провела рукой по волосам, ее пальцы коснулись черного шелка шапочки — ведьма резко отдернула руку.

— Вы правы, — продолжила Мира. — Я написала рассказ о себе. Но когда я писала, не думала об этом. Я поняла это только потом. Освобожденное творчеством подсознание высветило то, чего я сама не осознавала, — браслет стал залогом моего таланта. Раньше я надевала его, садясь работать. Да и то не всегда, я забывала о нем. Он существовал где-то на периферии моей памяти. Но теперь я начала носить его не снимая. Он стал моим лучшим другом, который постоянно держит тебя за руку, уверяя в своей помощи и поддержке. И я объясняла все свои прошлые неудачи тем, что игнорировала его участие, позабыв — все началось с появлением браслета жрицы. Но пока мое сознание трусливо оправдывало это самовнушением, я была уверена в собственной нормальности. И в нормальности всего происходящего.

Ведьма нетерпеливо кивнула, подытоживая:

— А когда браслет вернулся к вам во второй раз, вы уже не могли придумать тому никакого здравого объяснения.

— А чем, кроме магии Вуду, можно объяснить возвращение из мусоропровода?

Мира помолчала, надеясь услышать опровержение. Но ее аудитория безмолвствовала.

— С этой секунды мое сознание раздвоилось, — призналась она. — Я чувствовала одновременно радость и страх. Радость оттого, что браслет снова со мной, оттого, что он на самом деле волшебный. И страх, потому что это волшебство… не знаю, как сказать… Его никак нельзя вписать в жизнь, и ум отказывается его принимать, и ты поневоле думаешь: «А вдруг я схожу с ума?» Но я не схожу с ума, нет! — выкрикнула она, резко выкидывая вперед правую руку.

Мира суетливо задрала рукав свитера, и обе девушки увидели на ее запястье черный браслет.

— Какой он… — разочарованно протянула Наташа и, не найдя более подходящего слова, сказала: — Никакой.

Карамазова настороженно рассматривала браслет из черных, неправильной формы бусин, похожих на острые когти хищной твари.

— Это черный коралл, — не без гордости объяснила Владимира. — И только одна бусина зеленая. Она темнеет, когда владельцу браслета угрожает опасность. Видите? Раньше она была светлей.

Иванна протянула ладонь, чтобы рассмотреть указанный феномен поближе:

— Дайте-ка мне…

Мира быстро отдернула руку.

— Нет, я не могу его снимать! Если я отдам его вам, то… умру.

Карамазова не стала настаивать. Лишь нарочито сложила руки на груди в ожидании дальнейших пояснений.

— Когда я осмыслила все это, — сказала Мира, — то впервые поняла, что проблема героини моего рассказа — это моя проблема.

Ведьма вздохнула про себя: она поняла это с самого начала, но знала, насколько важно клиентке самой произнести свое признание вслух.

— Я и впрямь всю жизнь убегала от реальности. Пряталась от нее в фильмах, в литературе, в любви, в семье. В лучшие годы с Леонидом я пыталась разукрасить наши отношения так, чтобы они напоминали вечный киношный хеппи-энд. По большому счету я всегда хотела жить там, среди героев книг и кино, в их красивом нереальном мире. А потом придумала себе свой и поселилась в нем. И реальность стала для меня как сон — как необходимая передышка в промежутках между моей настоящей жизнью. Но значит ли это, что я хочу умереть?

Это был вопрос. Мира ждала от нее ответа.

«Действительно ли нежелание жить в реальности равно желанию умереть? Верно ли это уравнение?» — беспокойно спрашивала себя Карамазова.

Наташа торжествующе смотрела на подругу:

«Что я тебе говорила? Не послушаешься меня, зафиналишь тем же!»

— Когда вам пришло в голову, что вы хотите умереть? — сухо поинтересовалась Иванна.

— Не знаю… — хныкнула Мира. — Не знаю когда. Но в первый раз я попыталась совершить это после второго возвращенья браслета.

— Что совершить?

— Самоубийство. В ту ночь я была перевозбуждена и не могла уснуть. Да еще вечером была на одной писательской вечеринке. Прочла там начало своего романа…

— Вы начали писать роман? — резко перебила ее Иванна. — Так же, как ваша героиня?

— Да, — неуверенно согласилась Мира. Похоже, раньше она не задумывалась об этом совпадении. — Мои отрывки очень хвалили. Сказали: роман получится просто гениальный. И я вернулась домой словно пьяная, хотя не пила ни капли. Проворочалась в постели несколько часов, встала и приняла снотворное. А утром… Утром Люк не мог меня добудиться. Вызвал «скорую». Приехали врачи, промыли мне желудок И сказали мужу, что я приняла лошадиную дозу лекарства, чтобы покончить жизнь самоубийством.

— А упаковка снотворного действительно была пуста?

— Действительно, — с сожалением признала Мира. — Когда-то я купила сразу пять бутылочек «Донормила». Они вечно оканчиваются в самый неподходящий момент. А утром четыре из них оказались использованными. Но я не помню, может, я израсходовала их раньше. А потом, несколько дней спустя, я обнаружила у себя под подушкой скальпель. Старый скальпель, еще в детстве моя мама-врач принесла его домой, мы затачивали им карандаши. Он совсем затупился, и я отвезла его к точильщику. И вдруг нахожу его у себя под подушкой. Не помню как. Наверное, нащупала во сне. Помню только, что села в кровати, зажгла свет, проснулся муж и начал отбирать его у меня. Он решил, что я собираюсь опять наложить на себя руки. Все было точно так, как в моем рассказе, где героиня вначале обдумывала: не наглотаться ли ей снотворного, затем хотела перерезать себе вены. А утром я вышла на балкон, посмотрела вниз и подумала: «А не спрыгнуть ли?» У нас восьмой этаж. Внизу асфальт. Разобьешься сразу и насмерть.

— И что вы сделали тогда? — снова встряла Наташа и, не дожидаясь ответа, добавила свойственным ей приказным тоном: — Вам нужно выбросить браслет с моста! И немедленно!

— Я выбросила его, — безнадежно сказала Мира. — С моста. В Днепр. Муж заставил меня сделать это, да я и сама… сама хотела. Мы оба видели, как он упал в воду. В тот вечер мы помирились, занимались любовью, мы оба были счастливы. И на следующее утро я пошла на работу, убежденная: сегодня начинается моя новая жизнь…

* * *

Весна была еще угловатой, плоской девчонкой, не осознающей своей будущей власти и красоты. Она смотрела на мир угрюмым взглядом исподлобья и хныкала моросящим дождем. Но Мире она казалась прекрасней всех прекрасных принцесс.

Мир был теплым и влажным, словно Господь вдохновенно нарисовал его с утра серой акварелью и на рисунке еще не просохли краски. Мира не стала открывать зонт. Она шла, подставляя лицо протекающему небу, глядя влюбленным взглядом на людей с еще не проснувшимися лицами, на небосвод, треснувший ветвями еще голых ветвей, на витрины еще не открывшихся магазинов, и голова ее кружилась от реальности этого счастья.

Она чувствовала себя как смертник, которому накануне казни зачитали приговор о помиловании.

Ее плоть, разбуженная любовными ласками Леонида, урчала довольной кошкой. Сколько времени они не занимались сексом! Бесконечность, если не считать ритуального супружеского акта, закрепившего их недолгий акт перемирия. Но тогда Мира лишь безропотно отдала свое тело, в то время как душа ее витала где-то вне, а тело, лишенное души, было по-монашески унылым и безжизненным. Оно лишь неприязненно терпело прикосновения мужа, морщило лоб и со вздохом раскрывало губы, не способные растаять от поцелуев.

Но сегодня, впервые за много-много месяцев, Мира вновь ощущала себя женщиной, человеком — божьей и грешной.

Она выбросила чертов браслет, а вместе с ним морок, ослепивший ее душу, ненависть к жизни, презрение к любви, страх смерти, вернув себе зрение, слух, нюх, вкус, все положенные человеку чувства и инстинкты.

«Слава богу, что я решилась вышвырнуть его из своей судьбы!» — сияла она всеми фибрами души. И лишь где-то высоко, запертая на чердаке сознания, пискнула крысой паскудная мысль: „Вместе с браслетом нужно было уничтожить и рассказ, и твой начатый роман…“»

Но Мира отказалась услышать ее. Окрыленная, согретая хмелем любви и счастьем «просто жить», она не хотела признаваться себе, что у нее никогда не хватит духу убить собственные произведения. И если бы сейчас она жестоко поставила себя перед выбором, на одной чаше которого лежала б ее новая жизнь, а на другой — полтора ее творенья, весы заходили бы ходуном, как взбесившиеся качели, превратились бы в perpetuum mobile. И она скорее бы получила патент на изобретение вечного двигателя, чем смогла бы остановить их, приняв хоть какое-то определенное решение.

Куда легче было просто не замечать эту проблему, отложить ее на потом и не портить себе настроения.

Войдя в редакцию, Мира улыбнулась во весь рот охраннику:

— Доброе утро!

Он обалдело посмотрел на нее, не узнавая. Естественно, до сих пор он не видел ее настоящего лица. Ее лицо было вывернуто наизнанку, повернуто внутрь самой себя.

— Прекрасная погода, правда! — не унималась Мира.

Охранник с сомнением перевел взгляд на окно, исцарапанное каплями дождя, и промычал в ответ нечто невразумительное.

Мира пошла по коридору, нетерпеливо разматывая на ходу серый клетчатый шарф. «По всей видимости, он решил, что из тихой сумасшедшей я превратилась в буйную!» — довольно подумала она. Минуя двери маленькой кухоньки, Мира услышала посапывание электрического чайника — кто-то из журналистов уже готовил себе первую чашку утреннего кофе.

— Такие чудные, плетеные, с остреньким носиком, на маленьком каблучке, — донесся до нее щебет Валечки.

— Все равно дорого, — ответила ей Лина.

— Как называется магазин? — уточнила Леночка-белочка.

— Девочки, — крикнула им Мира, — сделайте чашечку и для меня. Сейчас только пальто сниму…

Она побежала в кабинет, размышляя по дороге, что неплохо было бы и ей обновить к лету гардероб.

Страстно хотелось кофе, хотелось купить туфли с острыми носами.

Хотелось жить!

Мира повесила на вешалку пальто и шарф и подошла к своему столу, чтобы положить сумку.

Черный браслет Вуду лежал на клавиатуре ее компьютера, растопырив остроконечные бусины.

Черный страх захлестнул Миру морской волной и поволок ее душу по острым камням гальки.

Она бессильно опустилась на стул, не сводя глаз с браслета-утопленника. Браслета-мертвеца! Браслета-вампира! Он должен был лежать сейчас на дне Днепра. Но он был здесь, похожий на огромного ядовитого паука, угнездившегося посреди своей вотчины. Его бусины-лапки вцепились в серые клавиши алфавита. Браслет словно говорил ей:

«ЭТО — МОЕ!

Я, а не ты складывал буквы в слова, я, а не ты создал их. Ты хотела убить меня, присвоив себе мою власть и мои творения. Но пока живы они, буду жив и я. Я властвую над ними так же, как они над тобой. И ты никуда от меня не денешься, ты — моя!»

Компьютер гудел заунывным вибрирующим звуком…

И, посмотрев на его экран, Мира увидела там последнюю — тринадцатую! — страницу своего рассказа.

…браслет жрицы покорно сполз с ее ладони и полетел вниз, растворившись в темноте. Ей показалось, что она увидела, как черная точка бесшумно юркнула в воду и исчезла навсегда.

«Навсегда», — повторила она, чувствуя, что зверь, измучивший ее, наконец расслабил жадные челюсти и в груди стало пусто и легко.

Темные воды Днепра, безмолвные и сильные, приняли в себя ее страх, ее смерть, даже не заметив такой малости.

То, что казалось ей огромным, стало неважным в сравнении с древней силой этой реки, огромностью мира, бесконечностью жизни.

«Я буду жить!» — сказала она себе.

…Через неделю ее нашли мертвой. В руке она сжимала оборванную нитку браслета, на которой остались всего две бусины: черная и темно-зеленая, почти неотличимая от первой своей темнотой.

— А-а-а-а-а-а!!!! — вырвалось из горла Миры. — А-а-а-а-а-а!!!! А-а-а-а-а-а!!!! А-а-а-а-а-а!!!!

Она слышала, как сотрудники с топотом несутся на крик. Знала, что когда они увидят ее, их лица станут испуганно-брезгливыми. Они вызовут «скорую», сочтут ее сумасшедшей окончательно и бесповоротно. Ее уволят. Люк бросит ее. Ее жизнь кончена.

Она знала все, но могла лишь истошно кричать, прислонившись к стене и зажмурив глаза. До тех пор, пока рот ей не заткнула удушливая тошнота.

Глава четвертая

Пророчество Айседоры

Справедливости ради отметим, что писательство — не единственная профессия, чреватая суицидальным риском. Высок уровень самоубийств у бизнесменов и врачей… Особенно часты случаи самоубийства среди психиатров и психологов.

Г. Чхартишвили.

Писатель и самоубийство

— Это было вчера, — сказала Мира трясущимися губами. — С тех пор меня тошнит непрерывно. Рвет, как только подумаю о еде. Я не спала всю ночь — Люк выбросил мое снотворное. А утром поехала к вам. Вы догадались: я никогда не писала последний абзац. Но я сразу поняла его смысл. Если я попытаюсь еще раз уничтожить браслет, он… магия Вуду убьет меня. Я должна была убить свои произведения в тот же вечер, когда выбросила браслет с моста. Но я нарушила правила. И теперь выхода нет. Но у меня есть деньги…

Она неловко засуетилась, заерзала в кресле, пытаясь нащупать карман так и не снятого пальто.

— Вот, — плачуще произнесла она, протягивая ведьме горсть измятых купюр. — Я знаю, вы берете дорого — пятьсот долларов. Я готова дать больше. Я несколько месяцев не тратила деньги, мне ничего не хотелось… Но теперь я хочу! Очень хочу жить! Помогите мне, пожалуйста!

Мира торопливо выгребала сморщенные доллары из карманов, складывая их на столик между кресел. В комнате воцарилось молчание, но его царствование продлилось не дольше секунды.

— А вам не приходило в голову, что вы опять занимаетесь самовнушением? — с напором спросила Наташа, проигнорировав предостерегающий жест Иванны.

Как нередко бывало, в своем непреодолимом желании помочь — а в силе этого инстинкта Наташа могла дать фору даже ньюфаундленду — она набрасывалась на «утопающего» с дубиной в руках, которой с ходу оглушала несчастного по голове, дабы тот не отбивался от своего спасителя.

— Вы сами вдолбили себе в голову эту ерунду! — закричала она, вскакивая с кресла. — Сами доводите себя до самоубийства! Поглядите вокруг, на солнышко, небо, цветочки. И просто живите, потому что никакой магии не существует!

— Замолчи, — железно приказала ведьма.

Мира перевела обиженный, недоумевающий взгляд на Иванну. Она и впрямь накрутила себя своим рассказом и теперь тряслась от озноба. Внезапный крик певицы окончательно выбил ее из равновесия — так, со щелчком, выбивает пробки, и мир погружается во мрак.

— Вы не хотите помочь мне?.. — пролепетала она заплетающимся языком.

— Забудь это, — отчеканила Иванна.

Она редко прибегала к подобным вещам, ненавидя любое подавление человеческой воли, но сейчас ей было просто необходимо заставить Миру забыть об эмоциональном выпаде певицы, которой, несмотря на все благородство ее порывов, Карамазовой отчаянно хотелось набить морду.

— Забудь все! Забудь… Забудь… Забудь…

Запрокинув голову, писательница смотрела на нее — ее зрачки мутнели.

— Все будет хорошо… — сказала Карамазова. — Спите. Когда вы проснетесь, все будет хорошо. Я обещаю!

Мира послушно смежила веки.

— Что ты с ней сделала? — испуганно взвизгнула Наташа.

Карамазова зыркнула на нее так, словно собиралась испепелить взглядом на месте, и, не удостоив ответом, протянула руку к каминной доске, чтобы достать свой монокль.

— Бабушка родная, что это? — обмерла ведьма.

Она застыла, выпучив глаза и изумленно взирая на украшающую камин ретроспективу старых снимков.

— Ты видишь? Видишь? — вскрикнула Карамазова. В состоянии крайнего возбуждения ведьма схватила с полки два портрета. — Сергей Эфрон сидит как ни в чем не бывало! А Айседора крайне взволнована.

— Айседора? — напряглась Могилева. — Опять Айседора?! Слышать больше не хочу!..

— Ты только посмотри!

Наташа гордо отвернулась. (Все же успев заметить, что толстуха Айседора Дункан испуганно вцепилась в руку молодого мужа… Хотя — она могла дать руку на отсечение! — утром супруги сидели в совершенно иной позе.)

— Ерунда! — звонко провозгласила Наташа вслух.

Карамазова уже поставила рамки обратно и теперь сосредоточенно изучала другую фотогруппу, в центре которой стоял Михаил Булгаков.

— Булгаков нервничает, — огласила диагноз она.

Певица с любопытством поглядела на фото любимого писателя: вид у него и впрямь был нервозный.

«Вот доказательство: мир — это лишь наше представление о нем, — с апломбом рассудила Могилева. — И я, и Иванна так взволнованы, что нам сейчас даже невинный кактус может показаться угрожающим и зловещим».

— Странно, очень странно… — продолжала анализировать Карамазова. — Ни черта не понимаю!

Наташа понимала ровно столько же и с сомнением наблюдала за подругой.

Карамазова вставила в глаз монокль и, отойдя на несколько шагов, тщательно изучила спящую клиентку.

Монокль выпал из удивленного карамазовского глаза и повис на шелковом шнурке Ведьма обвела глазами комнату, словно бы где-то здесь — на полках, на письменном столе, на этажерке — лежал нужный ей ответ, и, видимо, не найдя его там, нахмурилась еще отчаянней.

— Ваня, — позвала Наташа.

Иванна дернула уголком рта:

— Потом.

На ее лице явственно читалось недоумение и интенсивная работа мысли. Она аккуратно ощупала свою черную шапочку, как будто та была последним местом, где мог прятаться запропастившийся ответ. И вдруг резко сдернула ее с головы и швырнула в кресло.

— Все ясно! Audiatur et altera pars[16].

Склонившись над Мирой, ведьма решительно потребовала:

— Четко и внятно. Адрес и телефон.

— Фучика, три семьдесят пять, домашний 276-06-18, рабочий 467-70-03, — сонно произнесла та, не разлепляя глаз, размазанным, еле слышным голосом.

— Так. — Карамазова обернулась к Наташе. — Ты на машине? Поможешь мне отвезти ее домой?

— Да.

— Тогда подожди минуту.

Подруга бросилась в спальню, и когда она вернулась, Наташа впервые за весь этот насыщенный событиями час испытала настоящее потрясение.

На Иванне был элегантный брючный костюм, белый плащ из тонкой замши и очки в золотой оправе. Все вместе тянуло тысяч на семь.

«Очки от Гуччи, плащ от Шанель, костюм от Мюглер, — безошибочно определила Наташа наметанным глазом. — Вот тебе и Золушка!»

Очки, скрывающие пугающую желтизну ее глаз, сразу сделали Иванну страшно надменной и солидной. В них она казалась старше лет на десять.

«Нужно будет сказать, чтобы она их больше не надевала», — решила Наташа, но благоразумно приберегла свой совет на потом.

— Поехали, — скомандовала Карамазова.

Ее лицо было сосредоточенным и упрямым.

* * *

Даже спускаясь по лестнице и усаживаясь на заднее сиденье «мерседеса», Мира продолжала спать. Иванна умостилась рядом с ней и заботливо положила голову клиентки себе на плечо.

Заводя машину, Могилева взглянула на часы — пять. Подумать только, она была уверена, что уже глубокий вечер.

— Прости, — начала Наташа, едва «мерседес» рванул с места. — Прости, я не должна была встревать. Но ты не можешь отрицать, что я сказала правду!

В ее великолепном меццо-сопрано звенело неприкрытое раздражение.

— Эта Мира еще более больная, чем ты! Ты хотя бы воображаешь себя ведьмой, а она вообще Господом Богом. И не надо говорить мне про творчество. Я тоже не сапожник. Я, между прочим, вообще звезда, заслуженная артистка Украины. Но при этом почему-то не считаю себя ни иерихонской трубой, ни гласом божьим, ни волшебным голосом Джельсомино! Потому что я, в отличие от вас, нормальная! — В подтверждение своего энергичного тезиса певица вскинула обе руки вверх.

— Руль! — крикнула Карамазова.

Машина резко вильнула вправо. Певица вцепилась в руль, выровняла ход и, нисколько не смущаясь данным происшествием, продолжила:

— И это отнюдь не означает, что я менее творческий человек, чем вы, или недостаточно люблю свою работу. Я тоже готова рвать ради нее жилы себе и другим и пахать с утра до вечера. Я тоже жертвую ради нее многим. И, когда я выхожу на сцену, мне тоже кажется, что я попадаю в какой-то иной, блестящий и сверкающий мир. Но при этом я знаю: жизнь — это жизнь, а сцена — сцена. И иллюзия иного мира объясняется совершенно реальными вещами: адреналином, энергией зрительного зала, аплодисментами, спецэффектами. И если при моем появлении на подмостках загораются софиты и падают блестки с потолка, то дело тут не в магии моего голоса, а в работе осветителей и мастеров сцены. Понятно!?

— Что ж тут непонятного? — Наташа увидела в зеркале машины саркастично изогнутые губы подруги. — Я только не понимаю, почему ты оправдываешься.

— Оправдываюсь?! — вспыхнула Могилева. — Даже не думаю! Я просто объясняю тебе, отчего так некорректно — заметь, я это признаю — влезла в ваш разговор. Потому что у этой девушки проблемы. Она внушила себе черт знает что! А ты сидишь и тупо киваешь, подтверждая все ее абсурдные выводы. Ясно почему! Ты ведь и сама думаешь и живешь точно так же. Честное слово, вы друг друга стоите! Она пришла к тебе за помощью, а ты, соглашаясь с ее маразмами, могла причинить ей еще больший вред. Она, бедняга, и так на грани самоубийства. Кстати, что ты с ней сделала? Почему она меня не слышит?

Забеспокоившись, Наташа попыталась обернуться и рассмотреть спящую пассажирку. Машина снова вильнула.

— Ты можешь смотреть на дорогу! — прикрикнула на нее Карамазова. — И слава богу, что она тебя не слышит. Кажется, мы почти приехали…

Пропетляв в переулках, они отыскали нужный подъезд.

— Мне пойти с тобой? — хмуро спросила Наташа.

— Только при одном условии.

— Каком?

— Что бы я ни говорила, ты будешь молчать как рыба.

— Хорошо… Я попробую, — нехотя согласилась певица и мужественно стиснула зубы.

* * *

Мира висела на руках Карамазовой, словно тряпичная кукла. Наташа нажала на звонок. Кто-то внутри квартиры громко бросился к двери.

— Это ты? — В голосе мужчины слышались одновременно надежда, раздражение и тревога. — Опять ключ забыла?

— Откройте, — приказала Иванна. — Мы привезли вашу жену.

Дверь распахнулась. За ней стоял высокий чернявый парень лет двадцати семи. При виде безжизненного тела Миры его плотно сжатые, суровые губы сразу же стали дергаными и растерянными.

— Что с ней? — сдавленно спросил он, принимая супругу из рук ведьмы. — Где она была? Я тут с ума схожу. На работе ее нет, дома тоже. Я специально отпросился с фирмы…

— Ваша жена пришла ко мне, — строго объяснила колдунья. — Я врач. А это моя ассистентка. — Лицо заслуженной артистки Украины вытянулось от возмущения. — Пациентке было плохо. Я дала ей сильное успокаивающее, и будет лучше, если она немедленно ляжет в постель.

— Вы психиатр? — нервно спросил супруг.

Не пожаловав Леонида ответом, Иванна царственно зашла в дом вслед за ним.

— Помогите ей лечь, — сказала она тоном, не допускающим возражений. — Мы подождем. Мне нужно задать вам пару вопросов.

Муж угрюмо кивнул и покорно повел супругу в спальню. Наташа и Иванна остались в коридоре.

Замкнутое лицо Карамазовой тот час сложилось в насмешливо-ерническое.

— Что вы думаете об этом коридоре, мой дорогой Ватсон? — шепотом спросила она, имитируя великолепный ливановский апломб. — Ась? — Ведьма весело подмигнула «ассистентке».

— Нашла время для шуток, — неодобрительно шикнула на нее та.

В тех редких, известных Могилевой случаях, когда Иванна восставала из мертвых, она мгновенно превращалась в черта из табакерки. И это воплощение казалось Наташе ничем не лучше первого, поскольку чертова Карамазова постоянно язвила и все время норовила щелкнуть певицу по носу.

— Я, к сожалению, могу сказать только одно, — презрела предупреждение чаровница. — По сравнению с этой моя квартира — образец порядка и чистоты.

«Ее лицо хранило остатки былой красоты», — говорят про дам. То же можно было сказать и о Мириной прихожей. Она еще хранила остатки уюта и вкуса хозяйки, некогда любовно продумавшей интерьер: оригинальные светильники, авторские картины, металлическую вешалку причудливой формы…

Но теперь пол был захламлен неухоженной зимней обувью, которую уже два месяца как следовало бы вымыть и отправить в сезонную ссылку. Картина покосилась. В углу, прямо на полу, лежала растрепанная стопка макулатуры. На зеркало улегся толстый слой пыли.

— Боюсь, паршивый из меня Шерлок Холмс, — пропела Карамазова, заботливо поправляя раму.

Послышались шаги Леонида, ведьма отпрянула от стены, приняв прежний непроницаемый вид. Люк недоверчиво посмотрел на гостей и, по всей видимости, хотел что-то сказать, но Иванна не дала ему такой возможности.

— Пройдемте в кухню, — распорядилась она. — Не нужно, чтобы Миру тревожил наш разговор.

Кухня оказалась маленькой — крупное тело Леонида заполняло ее почти целиком. Наташа предусмотрительно ввинтилась на табуретку между столом и модным серебристым холодильником. Беднягу следовало основательно помыть. Такой же несчастный, неряшливый вид был и у прочих кухонных обитателей.

— Чай, кофе? — машинально предложил супруг. Он явно не знал, что сказать.

— Воды, если можно. — Иванна стояла, сложив руки на груди и глядя на него сверху вниз.

Люк открыл холодильник.

— Обыкновенной или кока-колы?

— Кока-колы.

— Вы как моя жена. — Он говорил только для того, чтобы заполнить паузу. — Мира хлещет ее будто воду. Каждый день покупает. Сколько раз я ей объяснял: это вредно…

— Вам не нравится кока-кола? — светски поинтересовалась Карамазова.

— В жизни эту гадость в рот не возьму…

Леонид достал полулитровую бутылку и налил из нее гостье.

— Простите, больше не могу. — Его рука с бутылью зависла над чашкой. — Я забыл. Жена может проснуться, захочет пить, а другой бутылки нет… — Люк чувствовал себя крайне неловко.

— Надо было купить литровую бутыль, — невозмутимо посоветовала ведьма.

Наташа занервничала: разговор получался бестолковый.

— Я ее не покупаю. — Муж уже проявлял признаки нетерпения. — А Мира всегда берет маленькую бутылочку. Утверждает, что из большой газ выветривается раньше, чем она успевает ее допить. Так о чем вы хотели поговорить со мной?

Карамазова сделала неспешный глоток.

— О состоянии вашей жены, — произнесла она важно. — Вы, насколько я знаю, в курсе истории с браслетом.

— Да, — обреченно согласился супруг. — На хрена я только его купил! С тех пор как я его привез, Мира изменилась до неузнаваемости. Вначале я, конечно, совершенно не связывал эти перемены с моим подарком. Только когда она его потеряла, а потом нашла, жена нежданно объявила, что именно браслет наставил ее на истинный путь и вычленил в ней главное желание — писать. А потом своим возвращением доказал, будто бы она — настоящая писательница. Херня какая-то… Глупость. Абсурд! Ну а после такое завертелось! Временами мне казалось: она сходит с ума. Я рад, что жена пошла к врачу. Я сам просил ее об этом.

— И правильно делали.

Карамазова снова поднесла чашку к губам, надпила и задумчиво слизнула холодную каплю с верхней губы.

— Кстати, вы ведь солгали ей про браслет? — ненавязчиво полюбопытствовала она.

— Да, черт меня дернул солгать ей про музей Вуду и творческих женщин…

— Я не о том, — уверенно перебила его собеседница. — Миры сейчас нет. А я врач, и мне вы должны говорить только правду. Вы солгали вашей жене не в первый, а во второй раз, не так ли? — кивнула она и, не скупясь, подсластила грядущее признание лестью. — Вы хотели сделать ей приятное. Но не уверяйте меня, что нормальный, взрослый мужчина, твердо стоящий ногами на земле, мог сам измыслить подобную басню…

— Верно, — с облегчением сознался Люк. — Я действительно был в музее Вуду, где продавались эти дурацкие цацки. И продавец сказал мне… ну, всю эту ерунду. Мне даже пришлось записать, чтобы не забыть. Я знал, что Мира обрадуется. Она обожает всякую мистику и поведена на творчестве, а у меня подобная дребедень и в голове-то не держится… А разве это важно? — встрепенулся он вдруг.

— Нет, — успокоила его Иванна. — Просто я должна знать все. А вы часто бывали у Миры на работе?

Этот невинный вопрос почему-то вывел его из себя.

— С какой стати я должен бывать там?

— Ну мало ли… — Врач была воплощенным спокойствием. — Может, заходили за женой, чтобы забрать ее домой.

— Вы правы, — поник супруг. — Наверное, я должен был поступить именно так… Приходить и силой уводить ее домой, чтобы она не торчала там до темноты за своим дурацким компьютером, не шлялась где попало… Я сам позволил ей отбиться от рук. Смирился, что в холодильнике у нас всегда только два продукта: кока-кола и снотворное. И спокойно смотрел, как она запивает одну гадость другой, как сама доводит себя до сумасшествия… Да, нужно было забирать ее с работы.

— Почему же вы не делали этого? — подняла брови ведьма.

— Так уж получилось… — сокрушенно ответил он.

Из нагрудного кармана Леонида раздалось нетерпеливое бульканье. Люк нервозно нащупал мобильный и, извинившись, взял трубку.

— Алло. Подожди. Извините, пожалуйста… — повторил он и вышел на балкон, тщательно притворив за собой дверь.

Гостьи навострили уши. Приглушенный стеклом, его голос звучал тем не менее четко и ясно.

— Я не могу говорить. Мира была у врача. Он привез ее домой. Да, я тоже очень рад, что она пошла… Не знаю, мы как раз разговариваем… Думает то же, что и мы… Конечно, ведь с тобой все в порядке… Все, пока. Перезвоню позже.

Карамазова победоносно улыбнулась.

Леонид вернулся, положил телефон на холодильник и послушно посмотрел на врача.

— Это с работы, — пояснил он. — Друзья беспокоятся. Так что вы хотели еще спросить?

— Вы на самом деле выкинули Мирин браслет в мусоропровод?

Леонид недовольно сжал челюсти.

— Браслет полетел в мусоропровод. Это совершенно точно, — с нажимом подтвердил он.

— И вы лично были свидетелем, как ваша супруга выбросила его с моста?

— Я видел это собственными глазами.

— В таком случае, как вы объясните то, что сейчас браслет снова находится на запястье вашей жены?

— Хотел бы я знать… — выговорил он тоскливо. — Как бы я хотел это знать!

— А вы читали рассказ «Тайна браслета Вуду»?

— Еще не хватало, чтобы я читал этот маразм! Хватит того, что она его пишет! — злобно выпалил Люк.

— Спасибо. Не буду вас больше отвлекать. — Иванна вежливо закруглила беседу. — Последняя просьба. Мне нужно, чтобы вы пошли в спальню, незаметно сняли браслет с ее руки и принесли его мне.

— Но… — засомневался муж.

— Когда Мира проснется и узнает, что браслета нет уже несколько часов, — чванливо пояснила врачиха, — а она тем не менее жива и здорова, это и будет началом нашей рациональной психотерапии.

— Да, наверно, вы правы… — поспешил согласиться Люк и, стараясь ступать неслышно, направился в спальню.

— Наташа. — Иванна досадливо щелкнула пальцами. — Будь добра, догони его. Пусть захватит бумажку. Ту, где он записал информацию про браслет, чтобы рассказать потом жене.

Наташа пораженно вскинула брови: она что, девочка на побегушках? Но, решив доказать свое умение хранить слово, молча отправилась выполнять поручение.

Леонид уже вышел из спальни. Услышав просьбу, он озабоченно почесал затылок, затем обрадованно кивнул несколько раз, отыскал в коридоре свою барсетку и выудил из нее записную книжку.

— Точно, я записал это здесь, — с облегчением сообщил он Иванне, заходя на кухню. — Могу вырвать вам листок.

Ведьма бесстрастно приняла протянутую бумажку.

Заглянув подруге через плечо, Наташа прочитала запись, сделанную ровным почерком делового человека.

Браслет жрицы Вуду.

Ж.В. не имеют детей и мужей. Носят браслет, чтоб избежать искушений. Круг браслета ограничивает их желания, вычленяя главное. Рекомендуется всем творческим женщинам. Наделяет их невероятной творч. силой.

— Я очень надеюсь, что ей это поможет, — тихо сказал Леонид, опасливо отдавая Иванне черный браслет.

Врач равнодушно сунула его в карман, поднялась и кивнула Наташе.

— Подождите… — испугался супруг. — Вы разве не выпишете никаких лекарств, не дадите никаких указаний? — Он неприкрыто трусил, боясь остаться один на один с бездыханной женой, ее непредсказуемой болезнью и вполне предсказуемой реакцией на исчезновение браслета.

— Завтра утром я вам позвоню, — величественно пообещала Иванна. — Случай очень сложный.

Леонид проводил их до дверей.

— Знаете, — сказал он, пытаясь разредить гнетущую атмосферу, — ваша ассистентка очень похожа на одну известную певицу.

— Знаю, — с грустью кивнула Наташа, — мне часто об этом говорят.

* * *

В молчании они вышли на улицу и, не сговариваясь, вытянули сигареты.

Наташа тщетно пыталась разгрести по полочкам эклектичную смесь чувств, порожденных этим долгим днем: раздражение и вину, сомнение и сочувствие, неуверенность и убежденность.

Пожалуй, она и сама не могла сказать, зачем ввинтилась в эту историю и почему ни на шаг не отходит от своей подруги. Возможно, ее увлекала загадка, одновременно притягивающая и раздражающая своей неразрешимостью. И еще желание раскусить саму Карамазову, которая вела себя столь заносчиво и самоуверенно, Карамазова одновременно притягивающая и раздражающая, как все, чего она не могла объяснить.

Но все ее противоречивые эмоции странным образом складывались в одно цельное намерение — довести это дело до конца, чтобы разобраться в нем и в себе. Понять Иванну, каждый поступок которой опровергал предыдущий и тем самым ставил ее в тупик.

— А ты уверена, — спросила певица осторожно, — что представляться врачом-психиатром безопасно? Любой мало-мальски сведущий человек мог бы попалить тебя на вранье.

— Не мог, — безразлично отозвалась Карамазова, — потому что я не врала. Я закончила медицинский.

— Вот откуда ты знаешь латынь?

— Да.

Снова тупик.

«Ну уж нет, — сжала кулаки Наташа, — я таки докопаюсь до истины. Причем сейчас и немедленно».

— Ваня, — попросила она голосом девочки-паиньки. — Можно я переночую сегодня у тебя?

Иванна кинула на нее подозрительный взгляд.

— А как же Олег?

— Он в командировке.

Больше задавать вопросов она не стала.

Глава пятая

Страшный сон Могилевой

…существует два противоположных взгляда на творчество — как на процесс демонический или как на процесс божественный. Сторонники первой точки зрения утверждают, что искусство происходит от мятежного ангела, что в основе творчества — гордыня, бунт и узурпация права, принадлежащего Творцу.

Г. Чхартишвили.

Писатель и самоубийство

Чиркнув спичкой, ведьма развела огонь в камине, не пытаясь выпускать дым изо рта, демонстрируя подруге прием, который та, окончившая цирковое училище, и сама могла повторить без труда.

Добравшись наконец до покупок из супермаркета, Наташа с аппетитом ела малиновый йогурт «Волшебный».

— Так ты считаешь, это не самовнушение? — начала она вежливым реверансом.

— Наверное, только ты, Наташа, могла так самозабвенно перечеркнуть реальные факты, объясняя их самовнушением, — ответила Карамазова.

— Это я игнорирую реальность? — От возмущения Наташа чуть не поперхнулась «волшебством». — Да я — единственный голос разума во всем вашем сумасшедшем доме. Я самая нормальная из вас!

— В том-то и подвох.

Карамазова вертела в руках свою черную шапочку, но почему-то не спешила надеть ее на голову.

— Все дело в том, что ты — нормальна. Сознание нормального человека смертельно боится любых паранормальных явлений. Ведь они разрушают его базовые представления о жизни. Потому, увидав, к примеру, привидение — материалист не поверит в него просто из чувства самосохранения. Он постарается найти тому десяток разумных объяснений. Не найдет, попытается проигнорировать его существование — забыть, не думать, выбросить из головы — сделать вид, что того нет. А коль упорное привидение не даст забыть о себе, навязчиво заявляясь к нему вновь и вновь, материалист скажет: «Наверное, я сошел с ума». Ему будет легче признать себя сумасшедшим, чем привидение — реальным. Поскольку сумасшествие вписывается в его представление о жизни, а привидение — нет.

Сунув шапку за пояс халата, Иванна подошла к книжному шкафу и сосредоточенно водила пальцем по корешкам книг.

— Но самое страшное, если привидение докажет материалисту свою неопровержимость, он может сойти с ума по-настоящему. Ибо трещина, сквозь которую в его сознание проникло привидение, заставит треснуть весь его мир. То же самое чуть было не произошло и с Мирой…

— При чем тут привидения? — вскинулась Могилева. — У нее просто навязчивые идеи.

Не найдя нужную книгу на нижних полках, ведьма полезла на стремянку и теперь копошилась наверху, распугивая пыль.

— Браслет, который навязчиво возвращается домой три раза подряд, — это не идея. Это факт. И не признавать его смешно. Более того — опасно. Поскольку с каждым своим возвращением он приносит все больше бед. На этом нехитром трюке попадаются все герои Стивена Кинга. Ты читала Кинга, Наташа?

— Ну? — насупилась певица.

— Почитай!

Описав полукруг, одна из книг пролетела через комнату и шмякнулась прямо на колени певице.

— Практически каждый его герой имел время убежать от опасности, но он оставался на месте только потому, что упрямо отказывался признавать опасность, которой «не может быть». До тех пор, пока это «не может быть» не впивалось в его шею зубами.

— Но послушай… — Могилева неприязненно отодвинула книгу. — Разве Мира не могла в состоянии помутнения рассудка сама подбросить себе браслет?

— Один раз — да. В двух других случаях — нет. Разве ты сама не понимаешь это?

Недоеденный йогурт внезапно показался певице тошнотворным — аппетит сбежал. Могилева нахмурилась.

«Иванна права, — тягостно подумала она. — Мой мозг отказывался сосредоточиваться на подробностях, предпочитая опровергать все оптом. Ведь если рассмотреть все факты и попытаться объяснить их логически, получается… так, как сказала Иванна».

Но ее ум продолжал отчаянно искать лазейку.

— А разве нельзя предположить, что муж, забрав ее браслет, затем подкинул его Мире в сумку?

— Можно, — с готовностью подтвердила Иванна, — но только во втором случае. Ведь третий раз Мира выбросила браслет в Днепр, причем на его глазах. Тут уж ни у одного из них не было возможности смухлевать, ни сознательно, ни бессознательно. Браслет оказался на дне реки — это главная данность, которую мы должны принять. Согласна?

Она спустилась с лестницы со стопкой литературы в руках и свалила книги на письменный стол.

— А на следующий день он снова лежал на ее рабочем месте… — Наташа нервически хихикнула.

В ее сознании началась революция. Иллюзорная жизнь, которой она сегодня объявила войну, грозно шла на баррикады, размахивая флагами и транспарантами и намереваясь свергнуть с трона жизнь реальную. Или, как минимум, поставить под сомнение ее самодержавие и тоталитарный режим.

«Да, — сказала она себе, — и Мирино творческое сумасшествие, и манию самоубийства, и даже две последние строчки в рассказе можно объяснить самовнушением и временными выпадениями памяти. Все, но только не браслет, вынырнувший со дна реки. У его появления может быть только одно объяснение — магия Вуду».

И толку-то, что необъяснимый (точнее, объяснимый лишь волшебством) факт был всего один. Стоило принять его, как все остальные выстраивались за ним дружным хвостиком, складываясь в стройную историю без единого изъяна!

«Мама родная, не может быть!»

Наташа непроизвольно сжалась в комок.

— Получается, соблазнив Миру творчеством, браслет Буду заставил ее последовательно оборвать все связи с жизнью. Он хочет ее уничтожить? Что же теперь делать? Неужели все случится так, как написано в рассказе?

Певица в смятении поглядела на Карамазову, как тогда, в первый раз, когда она прибежала к ней, умоляя о помощи.

— Такое случалось неоднократно. — Иванна спешно перелистывала пыльные страницы. — Литературное произведение, которое претворяется в жизнь, — один из самых расхожих литературных штампов. Но и в реальности тому имеется немало примеров. Это случилось даже со мной.

— С тобой?

— Ты ж знаешь, когда-то я написала пьесу. И, как только ее начали репетировать… В общем, кончилось тем, что актриса, исполнявшая роль главной героини, погибла.

— Ее убили! — вспомнила Наташа. — И убийца[17]…

— Не будем об этом, — скомкала тему Карамазова. — Я не люблю вспоминать эту историю. С тех пор я больше не пишу. Недаром говорят: «Черт поселился в типографской краске». — Она запнулась, отыскивая нужную главу, и зачла вслух: — «Существует теория: каждый писатель, подобно Князю мира сего, создает собственный мир и тем самым пытается соперничать с Богом…»

Ведьма недовольно захлопнула книгу.

— Мира и сама это знала. «Бог учит нас преодолевать свои желания. А браслет Вуду — скорее атрибут дьявола», — сказала она. Но все же не смогла уничтожить свои произведения. Она готова была рискнуть ради них жизнью.

— Но это же абсурд, — привычно взбунтовалась певица. — Я никогда не пожертвую жизнью ради карьеры! Дороже жизни ничего нет!

— Некоторые думали иначе, — вздохнула колдунья. — Например, Михаил Афанасьевич…

Наташа невольно кинула взгляд на портрет в углу каминной доски. Лицо писателя по-прежнему было несчастным.

— Он писал «Мастера и Маргариту» целых одиннадцать лет. А как только окончил их, сразу умер. И он знал, что умрет. Потому так долго откладывал рукопись на полку, оттягивая неизбежный финал. Но желание написать великое произведение победило в нем желание жить. — Карамазова не констатировала, скорее, размышляла вслух. — Да и вообще в литературной среде самый большой процент самоубийств и трагических смертей.

Иванна с состраданием посмотрела на фотовернисаж на каминной полке. И Наташа вдруг явственно увидела, как Булгаков медленно приоткрыл рот и…

— Что-то у меня в глазах все плывет, — жалобно пискнула певица.

— Да не плывет у тебя ничего! — раздраженно буркнула ведьма. — Я тебе уже сто раз объясняла — это не просто фотографии. Это сигнализаторы! Незаменимая вещь для ведьмы с клиентурой. Ведь люди, которые приходят ко мне, чаще всего сами не знают, что именно им угрожает. Вы, реалисты, вообще ужасно плохо ориентируетесь в действительности, — презрительно фыркнула она.

— Иванна, — жалобно прервала ее певица, — я совсем запуталась. О чем ты?

— У каждого из них своя странная судьба, — снисходительно разъяснила колдунья. — Цветаева повесилась, Гумилева расстреляли, Айседора, как ты знаешь, была задушена собственным шарфом. И если кому-то из клиентов угрожает подобная смерть, они говорят мне…

— Как, они уже и говорят? О нет! — взвизгнула Могилева.

По ее коже неслись табуном колючие лапки страха.

— Ты права, — нежданно согласилась Иванна, — говорить я их так и не научила. Но они дают мне понять суть проблемы мимикой или жестом. И сейчас Булгаков и Айседора расстроены. Он, как никто другой, знает, сколь опасно писать демонические романы. А она…

— Она ж не писательница, а танцовщица! — напомнила Наташа.

— Дункан паникует из-за мужа — Есенина. Ты знаешь, что случилось с Есениным?

— Покончил жизнь самоубийством, — автоматом ответила певица. И ахнула, осознав параллель. — Я вспомнила, нам рассказывали в школе!..

Она вдруг вспомнила залитый солнцем класс и записку от Кольки Синькина «Давай встречаться!», переданную ей как раз в тот момент, когда их высушенная очкастая учительница литературы вещала, закатив глаза:

«Всего за месяц до смерти Сергей Есенин написал мистическую поэму «Черный человек», полную страха и отчаяния…»

Тогда эти слова прозвучали всуе, неспособные оцарапать ее жизнерадостное маленькое сердце. Но сейчас, пролетев сквозь время, догнали и вонзились в него отравленной стрелой.

Она вскинула глаза на полку камина и посмотрела на фотографии писателей и поэтов, с ужасом задавая себе вопрос — в какую опасную игру играли эти люди, преступившие запретную черту между реальным и потусторонним миром, давшим им власть и отнявшим взамен их жизни?

Чтобы их произведения были ВЕЧНО ЖИВЫМИ, они влили в них свою жизнь, силы и кровь — и умерли обессиленными и обескровленными…

Или творчество — это сделка с Дьяволом, который в момент исполнения договора забирает твою душу вместе с жизнью?

«Какое счастье, что я нормальная певица!» — суеверно подумала звезда.

Но неожиданно встрепенулась со свойственным ей рационализмом интуита, учуяв явную нестыковку.

— Нет, — выкрикнула она, разгоняя страх. — Не сходится! Ведь Мира только начала писать роман. Значит, ей рано было умирать. А она тем не менее чуть не отравилась, ее спасла лишь «скорая»…

— Ты попала в яблочко, — улыбнулась Иванна, выныривая из своих меланхолических мыслей. — А теперь иди спать. Мне нужно выгулять Рэтта.

— Ты бросаешь меня? — вскочила Наташа. — Здесь?!

Она в панике обвела глазами комнату Карамазовой. Сейчас, ночью, та больше не казалась ей бутафорскими декорациями спектакля — комната затаилась в ожидании, как огромный хищник, напряженно караулящий свою жертву у норы, — стала символом ее треснувшего мира, из всех щелей которого лез черный мрак: Черный человек Есенина, проклятие черных кораллов Вуду, неотвратимое пророчество Мириного рассказа…

— Успокойся. — Карамазова решительно водрузила на макушку черную шелковую шапочку. — Тебе нечего бояться. Ты ж не из тех актрис, кто мечтает умереть на сцене. Не так ли?

Могилева обиженно надулась в ответ.

Подруга лишь перефразировала ее собственные слова. Но почему-то в устах ведьмы они показались ей ужасно оскорбительными.

* * *

Ночью Наташе приснился сон.

Вначале он почудился радостным и оптимистичным. Наталья Могилева выходит на сцену дворца «Украина». Она закрывает сборный концерт. На ней невероятно дорогое платье от Сваровски, расшитое блестящими камнями. Публика принимает ее на «ура».

Певица сегодня в прекрасной форме. Ее бурнокипящая энергия покрывает весь зал.

— Я так понимаю, лучший ваш подарочек — это я! — делая шутливый реверанс, говорит она свою любимую репризу.

Аплодисменты не стихают десять минут. После первой же песни поклонники заваливают ее цветами. Они словно посходили с ума.

— А сейчас вы будете петь со мной! А еще лучше, вместо меня. Вы ж знаете, вершина счастья артиста, когда ему, выходя на сцену, даже петь не надо — все песни за него поют зрители, — заявляет она и протягивает в зал микрофон.

Люди хором поют ее хиты, слова которых знают наизусть. Пять положенных песен уже исполнено, но сидящие в зале не хотят ее отпускать.

— Бис! Бис! Бис! — скандируют они хором.

Она поет новую песню. Аплодисменты напоминают взрыв.

— Еще! Еще! «Весну»! «Месяц»! «Только я»!

Ей приятен их животворящий энтузиазм, она готова, не затыкаясь, петь для них до утра. Однако пора уходить. Наташа прощается и идет в правую кулису. Там почему-то нет выхода — черная штора задрапирована намертво, точно окна в комнате Карамазовой. Она дергает ее, пытаясь отыскать конец, и чувствует под тканью сплошную кирпичную стену. Интересно, когда ее успели построить? Зачем?

Делать нечего, нужно пройти сквозь сцену. Она поспешно натягивает на лицо сияющую улыбку.

— А вот и я! Я вернулась к вам, чтобы еще раз сказать, как я вас люблю. Счастья вам, успехов, любви!

Злясь на себя за эту банальщину, она торопливо ныряет в левые кулисы. Тело под тяжелым платьем взмокло, надо поскорей его снять, остыть, отдышаться. Фу-у!

— А вот и ваша долгожданная, ваша любимая девушка — весна! — слышит она голос конферансье.

И понимает, что снова стоит на сцене. Но уже на другой — Дворца спорта! Зал забит людьми. Здесь их в десять раз больше. При виде ее они вскакивают с мест:

— Поющая граната украинской эстрады — Наталья Могилева! — вскрикивает конферансье и передает ей микрофон.

Звучит проигрыш ее песни «Я — весна» и с колосников дождем летят серебряные блестки. Некуда деваться, некогда размышлять над невозможностью происходящего: как левая кулиса «Украины» оказалась правой кулисой Дворца спорта?

Она резво выбегает на середину сцены и начинает танцевать.

Зал орет от восторга. Усталости как не бывало. Сколько раз она выступала перед такой огромной толпой, но никогда еще не ощущала как сейчас, что все эти люди находятся в ее абсолютной власти.

— Танцуем! — приказывает она.

И, словно по мановению волшебной палочки, они начинают танцевать.

— Следующую песню поем все вместе!

И пятнадцатитысячная толпа поет единым громыхающим голосом песню, от первого куплета до бисовки.

Толпа громадна, по сравнению с ней — маленькой блестящей точкой на сцене. Но по одному ее желанию многоголовый людской хаос превращается в покорного титана. И она невольно упивается этой властью. Она знает, какую шутку сказать, чтобы они засмеялись, и какую исполнить песню, чтобы все разрыдались в голос. Стоя на сцене, она может сделать с ними все, что захочет, подарить им радость и боль, надежду и отчаяние. Ибо сейчас она — Наталья Могилева — их единая и всевластная владычица.

— До свиданья, дорогие мои. Я не лгу, самое дорогое, что есть у артиста, — это его публика!

Толпа орет, не желая расставаться со своей королевой. На секунду ей кажется: тысячи рук вцепились в нее. Но легким движением она разрывает эти невидимые путы и, чтоб не попасть впросак, устремляется в левую кулису.

— Бис! Бис! Бис! — несется ей вслед. — «Только я»! «Лимоновый фонарь»! «В Киеве осень»!

Но едва певица ступает за спасительный занавес, как судорожно хватает пальцами черную ткань. Она смертельно устала. Сейчас потеряет сознание. Кружится голова, страшно хочется пить. Как, оказывается, нелегко властвовать, как тяжела шапка Мономаха! Счастье выветривается, остается пустота…

— А сейчас, — слышит она вдруг, — я с гордостью представляю вам…

Голос звучит где-то впереди. Она делает несколько нетвердых шагов и отдергивает штору.

Там снова сцена — огромная, неизвестная ей, на этой сцене она еще никогда не выступала. И не будет! У нее просто нет сил.

В панике Наташа отшатывается обратно и снова оказывается на сцене Дворца спорта.

— Мо-ги-ле-ва! Мо-ги-ле-ва! — неистово визжат зрители, радуясь ее возвращению. — Браво! Бис! «Месяц»! «Только я»!

Как затравленный зверь, она ныряет назад и закутывается в темную ткань. Между второй и третьей сценой только узкое пространство — ей некуда бежать. Но если она спрячется тут, возможно, ее не найдут и оставят в покое.

— Впервые на сцене… — доносится со стороны третьей сцены эротичный тенор ведущего.

И эти слова приносят ей невероятное обличение. «Впервые на сцене… — радуется Наташа. — Значит, он говорит не обо мне!»

— Впервые на сцене концертного зала «Россия»…

«Россия», — эхом отдается в ее голове. — Выходит, там — Москва! Надо ж!»

— …сольный концерт звезды украинской эстрады…

«Кто это из наших выбил себе сольник в Москве?»

В ней рефлекторно просыпаются зависть и азарт — два эти чувства всегда зарождаются в ее сердце одновременно, чтобы дружно броситься наперегонки к заветному финишу, доказывая всем-всем-всем — она, Наталья Могилева, самая-самая-самая…

— …заслуженной артистки Украины Натальи Могилевой! Давайте поприветствуем ее аплодисментами!

Наташа замирает, словно пораженная громом. Выходит, это у нее сольник в Москве! В концертном зале «Россия». Боже, она даже не мечтала!

Зал аплодирует. Нужно идти. Но она так устала, у нее вовсе нет сил. Она не вытянет целый концерт. Она упадет на сцене.

«Это ловушка! — понимает она внезапно. — Мой мир не отпускает меня — этот марафон бесконечен. Вслед за «Россией» он подсунет мне Бродвей, он не успокоится до тех пор, пока я не умру прямо на сцене под аплодисменты зала… Но я не пойду. Я не стану жертвовать жизнью ради него!» — клянется она.

И идет на сцену.

* * *

Проснувшись, Могилева хмуро огляделась по сторонам, не понимая, куда она попала. Вчера ночью она зашла в спальню Карамазовой, сбросила одежду, не зажигая света, и, испуганно юркнув под одеяло, уснула прежде, чем успела подумать о чем-то страшном.

«Какой странный сон. Интересно, он пророческий?» — смятенно спросила она себя, и оба варианта ответа показались ей одинаково пугающими.

Но утро развеяло страхи, солнце нежно разгладило морщины на лбу. Спальню заливал яркий свет, пробивающийся из-за белых жалюзи на окнах. Спальня Карамазовой мало напоминала ее кабинет. Наташа удивленно вертела головой, разглядывая жизнерадостные обои с изображениями мультяшных ведьмочек на метлах, зеркальный платяной шкаф, удобную двуспальную кровать, напольную лампу в виде лилии с изогнутыми лепестками. Стандартный современный интерьер без всяких колдовских наворотов.

Она встала. На подоконнике лежал открытый на середине «Женский журнал», купленный ею в супермаркете. Девушка, изображенная на фотографии, была одета так же, как вчера Карамазова: брючный костюм, очки, белый плащ.

Странно, конечно. Но магией тут и не пахнет. В углу фото был напечатан адрес киевского магазина, где продавались рекламируемые вещи. Если здесь и есть нечто удивительное, так это то, что Карамазова покупает такие дорогие тряпки, а потом консервирует их в шкафу.

Одевшись, Наташа двинулась на поиски подруги.

Ведьма сидела в любимом кресле у камина с чашкой кофе в руках. В комнате что-то неуловимо изменилось. Она больше не казалась мертвым королевством спящей красавицы — комната жила.

На Карамазовой был серый костюм, свидетельствовавший, что затворница снова собирается на выход. В сочетании с ним черная шапочка на макушке выглядела особенно абсурдно.

— Ты вообще спать ложилась? — поприветствовала ее Наташа.

— Не-а, — мотнула головой та.

Вид у нее был боевой и целеустремленный. На коленях ведьмы лежала упитанная, толстая книга в потертом переплете.

— Что за книга? — поинтересовалась Могилева.

— «Магия Вуду».

— Ну и? Нашла что-нибудь полезное? — неуверенно спросила Наташа.

Вчерашний вечер оставил у нее во рту горький вкус сомнений и неудовлетворенности. И теперь она просто не знала, как себя вести.

Колдунья осторожно погладила книжку, будто та была диким, неприрученным животным, способным укусить, испугавшись резкого жеста.

— Да, нашла все, что было нужно.

— Значит, тайна браслета разгадана?

— Тайна браслета! — презрительно хмыкнула Иванна. — Какая уж тут тайна. С этой мелочевкой я разобралась еще вчера.

— Ты знаешь, как спасти Миру? — обрадовалась певица. — Расскажи!

— Как любили говаривать великие сыщики, я знаю лишь то, что знаете вы все, просто делаю из этих фактов выводы. — Подруга выпендривалась, и впрямь возомнив себя доморощенным Шерлоком Холмсом. — Вот тебе логическая цепь: Айседора взволнована, зеленая бусина потемнела, браслет два раза найден на рабочем столе, а Леонид разговаривал по мобильному. В конце этой цепочки стоит разгадка… Ой, ч-ч-черт!

Ведьма вздрогнула, словно вспомнив о чем-то, и воровато посмотрела себе через плечо.

И проследив за ней взглядом, Наташа ошеломленно открыла рот.

Зеленые бархатные шторы были раздвинуты.

За окном кружился снег — белый, пушистый, игривый. Веселые снежинки носились друг за дружкой, играя в салочки…

— Не может быть! — выдохнула она.

Карамазова недовольно скривилась.

— Прости, я забыла задернуть шторы. Насточертело сидеть впотьмах!

— Но там снег! Ты видела, что там снег! — закричала Наташа.

— Там всегда снег, — буркнула ведьма. — Потому что у меня за окном всегда зима. В крайнем случае поздняя осень. Я наколдовала их себе раз и навсегда. Потому всегда задергивала шторы перед твоим приходом. Боялась, что ты рехнешься. Опасаясь за твое сознание, я старалась пользоваться в твоем присутствии лишь тем колдовством, которое ты можешь себе хоть как-то здраво объяснить.

— Но на улице весна!!! — заорала Могилева, не в состоянии принять безумное объяснение подруги.

Отшатнувшись, она в ярости закрыла лицо руками, пытаясь вернуть себе спасительное ощущение реальности.

«Там весна! Там должна быть весна!» — экстатично повторяла она, вспоминая, как вчера весна обнимала ее дом, прижимаясь к нему молодой, упругой, белой, как сливочное мороженое, грудью. Ее зазывную улыбку и искрящиеся небесной синевой глаза. Цветущие деревья. Щебет птиц. Пробивающуюся траву…

— Надо же! — услышала она потрясенный вскрик Карамазовой. — Получилось! Открой-ка глазки…

Наташа опасливо отвела ладони и облегченно вздохнула.

За окном цвела весна.

— Ты понимаешь, что ты сделала? — возбужденно запричитала Иванна. — Свернула мою зиму! Сама вызвала весну! Это, конечно, намного легче, чем перекрыть настоящее время года… Но все же. Ты могла бы стать неплохой колдуньей.

— Отстань! — отмахнулась Могилева.

Восторги ведьмы были ей неприятны.

— Просто мне на секунду померещилось…

— Фу. — Карамазова с любопытством изучила ее с ног до головы. — Какая у тебя, однако, сильная защита. Но ты права, поговорим об этом после. Сейчас нам нужно ехать в редакцию «Анечки».

— Нам? — въедливо уточнила Наташа.

— Да, тебе и мне.

— И кого мне придется изображать сегодня? Опять немого ассистента психиатра?

— Нет, теперь молчать стану я, — смиренно пообещала колдунья.

— А кем буду я?

— Ты будешь известной певицей Натальей Могилевой.

— А ты?

— Твоим пресс-секретарем. Остальное объясню по дороге.

Глава шестая

Разгадка

Вторая точка зрения считает художника не источником вдохновения, а медиумом… Кистью по холсту или пером по бумаге водит не художник, а Бог.

Г. Чхартишвили.

Писатель и самоубийство

Сияя жемчугом и стразами на баснословно дорогой джинсовой куртке, заслуженная артистка Наталья Могилева вплыла в редакцию «Анечки» и высокомерно спросила у охранника:

— Как мне найти Владимиру Городецкую?

— Ее вроде нет сегодня… — стушевался страж.

— Этого не может быть, — убежденно опровергла звезда. — Она договаривалась со мной на интервью. Где ее кабинет?

— Я проведу вас, — не стал спорить охранник и, торопливо покинув свой пост, повел певицу и сопровождающую ее девицу в золотых очках по путаным коридорам здания. — Вот здесь… — Он предупредительно открыл дверь. — Спросите у девочек, они должны знать.

Певица шагнула вовнутрь и взыскательно оглядела небольшую комнату с четырьмя письменными столами. Один из них пустовал.

— Мне нужна Владимира Городецкая, — объявила она и начальственно поинтересовалась: — Почему ее нет? Она договаривалась со мной на одиннадцать.

Блондинка за столом у окна с изумлением посмотрела на прибывшую. Пухленькая брюнеточка мгновенно рассыпалась в извинениях.

— О боже, Наташенька… Извините, мы ничего не знали! Дело в том, что Мира внезапно заболела. Позавчера у нее был страшный приступ. Она и вчера не была на работе, а сегодня звонил ее муж, сказал, что она очень больна.

— Она должна была меня предупредить! — возмутилась певица. — Я занятой человек. Мне очень трудно выкроить время…

— Мы знаем, знаем… — встряла блондинка, перетягивая на себя внимание звезды. — Вы так редко соглашаетесь на интервью…

— Да, — гордо подтвердила Наташа. — Я вообще редко бываю в Киеве, у меня все время гастроли.

— И так ужасно неловко получилось… — приторно засюсюкала блондинка. — Но в принципе никакой проблемы нет. О чем вы договаривались с Мирой?

— Она говорила о рубрике «Секреты красоты».

— Понятно, — журналистка плотоядно улыбнулась. — Вообще-то это Мирин эксклюзив, но, поскольку нам нужно исправлять ее ошибку, думаю, мы не заставим вас приходить дважды… Я смогу ее заменить. Меня зовут Лина Васько.

— Вот как? — Наташа вопросительно уставилась на свою сопровождающую. — Сколько у нас времени?

— Сейчас узнаю.

«Пресс-секретарь» певицы отошла к двери и уверенно набрала номер на мобильном Могилевой.

— Какая у вас красивая куртка… — льстиво застрекотала Лина. — Это Бызов?

— Вы что? — обиделась певица. — Это Ив Сен Лоран из «Ностальжи».

— И где у них магазин?

— На Красноармейской.

— Надо обязательно сходить.

— Ну сходите…

Наташа всегда смущалась, общаясь с такими дамами, вылизанными и просчитанными до кончиков ногтей, вовремя прокрашивающими корни волос и умеющими со вкусом поговорить об актуальных новинках и модных тенденциях. Хотя в глубине души восхищалась ими. Возможно, потому, что сама она — бурнокипящая и непредсказуемая — редко вела себя как леди.

Телефон на столе блондинки разразился визгливой трелью. Не отводя взгляда от звезды, она подхватила трубку и, алекнув пару раз, положила ее на место.

— Так, значит, на Красноармейской? Мы ведь постоянно сотрудничаем с разными модными бутиками, берем у них одежду для фотосессий со звездами. Возможно, мы сразу договоримся с вами и об этой рубрике?

Наташа недовольно посмотрела на Карамазову, злясь, что ей приходится вслепую разыгрывать дурацкий спектакль, и ужасно труся, что в результате действительно придется давать интервью.

Ее подставная пресс-секретарь как раз оканчивала разговор.

— Да. Мы будем… — деловито пообещала она.

«Это она Леониду», — догадалась Могилева и сразу успокоилась — интервью не будет. Спасибо и на том.

— Нас ждут в администрации, — не моргнув глазом, соврала Иванна. — Раз уж так получилось, давайте перенесем интервью до выздоровления журналистки.

— Но Мира может отсутствовать очень долго. — Блондинке явно не хотелось отпускать звезду, так неожиданно приплывшую ей в руки.

— Вы говорите, ее муж приходил сюда? Что он сказал? Чем она заболела?

— Не приходил — звонил. — Лина осуждающе поджала губы. — Он сюда не приходит. Они с женой практически не общаются. Вот-вот разведутся. И сегодня он ничего толкового не сказал, рявкнул «она больна», и все. Но мы-то знаем, у нее кошмарный нервный срыв. Мира, считай, сумасшедшая… — самодовольно насплетничала она.

— Ладно, — согласилась Карамазова, — если Городецкая не выздоровеет, позвоните нам на следующей неделе. Я пресс-секретарь Натальи Могилевой. Вот моя визитка. — Она решительно склонилась над блондинкой и, сунув ей визитную карточку, без лишних слов направилась к выходу.

— Что ж… приятно было познакомиться, — с облегчением попрощалась Наташа.

По ее глубокому убеждению, коэффициент полезности их визита сюда приравнивался нулю.

Брезгливо наморщив курносый носик, Лина Васько не глядя швырнула в сумку глянцевый прямоугольник.

— Сука, — сплюнула она, посылая проклятия в адрес задаваки пресс-секретаря, которая вместе со звездой увела у нее из под носа два беспроблемных материала. — Теперь вызванивай ее, уламывай, договаривайся… Ненавижу!

* * *

— Не знаю, правильно ли мы поступили… — озабоченно сказал Леонид, едва успев открыть им дверь.

От волнения он даже позабыл произнести вежливое «здравствуйте». А может, что вернее, настолько поверил врачу, что мгновенно принял ее в семью, одновременно переложив на нее всю ответственность и проблемы.

— Как только Мира проснулась и обнаружила пропажу, она сразу же впала в панику. Что теперь делать? — спросил он, по-собачьи заглядывая Карамазовой в глаза.

— Не беспокойтесь, — отрезала та, целенаправленно сворачивая в спальню. Наташа, предусмотрительно сменившая в машине звездный прикид на скромную одежду «ассистента», хвостом поплелась за ней.

Мира неподвижно сидела в постели. Ее руки напряженно вцепились в край одеяла. Расширенные от страха глаза метнулись к гостье.

— Где мой браслет? — невменяемо всхлипнула она.

— Похоже, вы собрались умирать?

В голосе психиатра прозвучала неприкрытая ирония.

— Ваш браслет… — Карамазова уселась на стул, небрежно закидывая ногу на ногу, — …находится там, где ему и положено быть — на дне Днепра. А браслет, который мы вчера сняли с вашей руки, вернулся к тому, кому принадлежал.

Мира непонимающе смотрела на Иванну. Наташа тоже. Люк приоткрыл рот, ошеломленный ее догадкой.

— Вы не ослышались. — Ораторша звонко щелкнула языком. — К сожалению, у меня есть целых две новости: хорошая и плохая. Хорошая — ничего мистического в вашей истории нет.

Мира тоскливо поглядела на ведьму, словно спрашивая ее: «Tu quoque, Brute?[18] И ты больше не веришь мне?»

— А плохая заключается в том, что у вашего мужа есть любовница.

— Что? — неуверенно переспросила Мира.

— Вы не ослышались. Он вам изменяет. И уже достаточно давно.

Обманутая перевела вопрошающий взгляд на супруга. Тот взирал на подлого врача с ненавистью бультерьера, готовящегося вцепиться в горло противника.

— Простите, Леонид, — проигнорировала угрозу Карамазова. — Но узнать о супружеской измене лучше, чем умереть. А Мира непременно бы погибла, если бы не пришла вчера ко мне. Конечно, я психиатр, и распутывание криминальных клубков не входит в мои прямые обязанности…

— Психиатр? — Писательница нервно сжалась под одеялом.

— А вы думали ведьма? — Иванна презрительно дернула плечом. — Что ж, иногда я представляюсь клиентам так, поскольку специализируюсь на параноидальных идеях, связанных с чертовщиной. Но вы, Мира, совершенно здоровы. Вы стали жертвой мистификации, которую, к счастью, оказалось не трудно разгадать. Хотя ваш муж мог бы сделать это раньше меня. Ведь он изначально знал, что браслета два!

— Но… — подал голос муж.

— Понимаю, — предвосхитила вывод психиатр. — Вы верили ей. И скорее б признали существование Дьявола, чем усомнились в ее словах. Впрочем, начну по порядку. Во время командировки на Кубу Люк посетил музей Вуду. Там, как водится в местах паломничества туристов, был магазин сувениров, где он купил два браслета. Один — жене, второй — своей любовнице. Продавец поведал ему нехитрую байку про жриц Вуду, одну из самопальных легенд, которыми так любят потчевать приезжих местные жители, чтобы придать очарование экзотики своему дешевому товару. Но Леонид запомнил ее и даже записал, зная, что она понравится его жене. А заодно рассказал легенду и любовнице — ведь она тоже была творческой женщиной. Естественно, он не мог и предположить, что несколько месяцев спустя Мира уволится из престижной газеты и устроится в неказистый журнал, где работала его пассия — Лина.

— Лина? — вскричала Мира. — Лина любовница моего мужа?!

— Вот такое совпадение, — развела руками Иванна.

— В одной комнате! За соседними столами! — продолжала ахать Мира, потрясенная этим подвохом судьбы. — То-то она всегда общалась со мной сквозь зубы.

— Да, вы даже не подозревали, что смазливая блондиночка, сидящая напротив, — ваша соперница номер один. Но она-то была прекрасно осведомлена, кто вы такая. Хотя, до поры до времени, не знала, как использовать сложившуюся ситуацию в свою пользу. Думаю, вы, Мира, сами подсказали ей план. Вы обронили браслет на работе, а Лина подобрала его и в понедельник, во время обеденного перерыва, положила на ваш письменный стол.

Не знаю, почему она смолчала, когда вы начали громогласно расспрашивать своих сотрудников: «Кто нашел браслет? Неужто он вернулся сам?» Скорее всего, по-женски мелочно экспериментировала над вами, наслаждаясь вашей глупостью. Знаете, женщины любят тешить ущемленную гордость, выискивая недостатки в конкурентках. «У нее жидкие волосы, а у меня пышные. У нее прыщик, а у меня чистая кожа. Она одевается во что попало, а я со вкусом. И что он в ней нашел! Я же лучше!» И ваш абсурдный вывод лишний раз подтверждал сей приятный тезис. Потом, окрыленная волшебными событиями, вы написали рассказ и прочитали его сотрудникам за чаем. Лина ведь тоже там присутствовала?

Мира утвердительно кивнула.

— Успех опьянил вас. Вы начали задерживаться на работе, писать роман, ходить по писательским вечеринкам. А главное, браслет стал вашим талисманом, залогом вашего успеха — вы боготворили его и не скрывали от мужа своих чувств. Леонид пришел в ярость. На его взгляд, все это было полнейшей чушью. И, как обычно бывает в таких случаях, жаловался на жену любовнице.

Тогда-то в ее голове и созрел план. Пока еще смутный и неясный. Она решила окончательно доказать Леониду, что вы — взбалмошная, невменяемая идиотка и совершенно не подходите ему, в отличие от нее — умной, рациональной, сдержанной. Я убеждена, именно Лина науськала Люка забрать браслет и разом положить конец вашему маразму. Он согласился, не усмотрев в том никакой параллели, он же не читал ваш рассказ. — Врач резко развернулась к Леониду. — Мне интересно только, как она убедила вас отдать браслет ей?

— Лина предложила сжечь его в печке у себя на даче. Мол, конечно, магия Вуду — полная фигня, но лучше перестраховаться на всякий случай, — пробубнил тот, стыдливо опуская глаза.

— И даже узнав, что на следующий день браслет оказался в сумке вашей жены, вы ничего не заподозрили?

— Нет, — виновато признался он. — Я был так зол на Миру. А Лина так меня поддерживала, она была настоящим другом, все понимала…

— Подозреваю, в тот момент вы и впрямь готовы были бросить жену и уйти к ней, — утвердительно сказала Карамазова.

Законная половина мстительно уставилась на мужа. Он упрямо изучал спортивные тапочки на своих ногах.

— И потому, когда супруга завеялась вечером на очередные литературные посиделки, вы впервые привели любовницу к себе в дом.

— Это правда? — вскрикнула Мира. — Она была здесь? Вы здесь… на нашей кровати? Я ни секунды тут не останусь! — Вскочив с оскверненного супружеского ложа, она пулей бросилась к шкафу, намереваясь традиционно собрать вещи.

— Зачем вы это делаете? — заорал Леонид. — Какого хрена! Если бы не вы…

— Если бы не я, ваша жена была бы убита! — жестко осадила его Карамазова. — Сядьте, Мира. Советую вам дослушать мой рассказ до конца.

Супруга послушно опустилась на край кровати.

— Итак, Лина оказалась здесь. Она была наслышана о ваших привычках. Уверена, Леонид не преминул пожаловаться ей и на нездоровую любовь жены к кока-коле, и на ее пристрастие к снотворному. Лине оставалось, улучив момент, остаться на кухне одной и высыпать содержимое четырех бутылок «Донормила» в ваш любимый напиток. Сколько вы тогда выпили?

— Не помню, — буркнула Мира.

— Да уж, — хмыкнула Иванна. — В том, что вы постоянно витаете в облаках, она могла убедиться лично. Материалист, вроде вашего мужа, никогда бы не поверил, что, проглотив четыре бутылки снотворного, мог напрочь забыть об этом. Любой здравомыслящий человек заподозрил бы подвох. Но вы, с вашим мистическим мировоззрением, находясь под впечатлением второго, уже совершенно невероятного возвращения браслета, поверили, будто пытались покончить с собой, в тайне от себя. А найдя под подушкой скальпель, полностью идентифицировали себя с героиней своего рассказа и пришли к выводу, что хотите умереть, как она. Тогда вы пошли на балкон…

— На балкон? — испугался Леонид.

— Так, значит, скальпель тоже подбросила Лина? — вскинулась Мира.

Чего-чего, а жажды смерти не осталось в ней больше ни на грош: если она и хотела убить сейчас кого-то, то точно не себя.

— Ты что, таскал сюда эту дрянь постоянно?! — яростно накинулась писательница на супруга.

— Два раза. Это было всего два раза! — начал оправдываться он.

— Кажется, — констатировала Карамазова, — конец истории всем уже понятен. Несмотря на свое специфическое мировосприятие, Мира была отнюдь не такой сумасшедшей идиоткой, какой пыталась представить ее Лина. На самом деле ей ни капли не хотелось умирать. Она испугалась, покаялась мужу, и вы вместе выбросили браслет с моста, воплотив таким образом хеппи-энд ее рассказа. Счастливый Леонид тут же позвонил Лине, с которой в последнее время привык делиться всем, и сообщил ей радостную новость. Но любовницу столь оптимистичная развязка вовсе не устраивала. И она придумала другой финал и для вашей жизни, и для вашего произведения.

— Она подбросила мне свой браслет и сама дописала две последние строчки в моем рассказе! — взволнованно окончила Мира.

— Это было так легко, — подтвердила Иванна. — Ведь она тоже журналистка и умеет составлять слова. А прийти на работу раньше вас и подавно не составляло труда.

— Чего же она добивалась? — недоуменно спросил Люк. — Чтобы Мира покончила с собой?

— Безусловно, подобный вариант устроил бы ее больше всего. Не нужно марать руки. Но, как бы низко она ни оценивала умственные способности вашей жены, Лина понимала: довести ее до самоубийства не так-то просто. Куда проще переждать неделю и… ну, к примеру, подсыпать ей что-то в чашку с кофе. Ведь вы были убеждены, что супруга уже несколько раз пыталась наложить на себя руки. Более того — Мира сама верила в это и потому ничего не опровергала. Ее смерть сочли бы стопроцентным самоубийством. Лика была бы вне всяких подозрений.

— А какие у вас доказательства? — спохватился вдруг Люк.

— Как отвечал в таких случаях Эркюль Пуаро, доказательств у меня нет — просто это единственное реальное объяснение! В противном случае вам придется объяснять случившееся магией Вуду.

Несколько секунд все молчали.

Муж и жена недоверчиво смотрели друг на друга. Каждый наверняка спрашивал себя: «Как теперь жить дальше?»

— Простите, Леонид, — потревожила паузу Иванна, — вы не могли бы оставить нас с Мирой на минуту?

Радуясь предоставленной ему возможности оттянуть немедленное объяснение, муж бросил благодарный взгляд на врача и быстро вышел из комнаты.

Супруга насупилась, приготовившись к обороне.

— Вы собираетесь уйти от мужа? — холодно поинтересовалась Карамазова.

— А как еще я могу поступить? — спросила с вызовом та.

— Поступайте, как считаете нужным. Но, разведясь с Люком, вы сделаете именно то, чего добивалась ваша соперница, — самоустранитесь.

— Он не станет жить с ней после этого!

— Вы уверены? Вспомните, как легко она обвела его вокруг пальца. Она очень ловкая лгунья, и не исключено, что сумеет оправдаться. Не давайте ей такой возможности. Увольняйтесь с работы и попытайтесь начать все сначала.

— Простить его предательство? Его вину?

— Вы виноваты не меньше. Чего вы ждали от нормального мужчины, жена которого увлечена исключительно творчеством и не обращает на него никакого внимания? Сейчас жизнь сама дает вам шанс исправить все…

— О чем вы?

— О вашей тошноте. Теперь вы знаете, у нее может быть только одно объяснение.

— Боже мой, я беременна! — Ойкнув, Мира расплылась в смущенной улыбке. — У меня будет ребенок И… все, что я написала, я написала сама! Какая я дура! Испугалась голимого сувенира!

— Нет, — уверенно опротестовала Иванна, — самозванец от Вуду не был обычной безделушкой — его делала волшебным ваша вера в него. Вас никто не поддерживал, все осуждали. И вы, как одинокий ребенок, придумали себе эфемерного друга. Вы сами наделили его силой, гением, пониманием. Он помог вам поверить в себя! Но он мог обладать только тем, чем обладали вы сами.

— Да? — расцвела Мира.

— И именно вы, не он, планомерно разрушили свою жизнь и отношения с мужем.

— Теперь это не имеет значения, — решительно задрала подбородок клиентка. — С писательством я завязала.

— И вы готовы уничтожить свои произведения?

— Уничтожить? — Мира испуганно заморгала. — Но тогда… тогда…

— Тогда вам незачем будет жить. Так уж вы устроены, ни муж, ни даже ребенок не заполнят эту пустоту внутри.

— Но я хочу жить нормально! Я не стану жертвовать жизнью ради творчества! — Писательница возмущенно махнула кулаком. — Если Вуду здесь ни при чем, мой творческий запой сам по себе приравнивается к суициду.

— И к волшебству, — мягко улыбнулась ведьма.

— К дьявольщине!

— К божьему чуду. Вы знаете, Мира, что и Булгаков, и Достоевский умерли, создав свои лучшие произведения? Оба считали их недописанными. Один правил «Мастера и Маргариту» до последней секунды на смертном одре. Другой считал «Братьев Карамазовых» — лишь предисловием к другому роману. Но Господь сам поставил за них точку. А это все равно, как если бы Он поставил свою роспись в конце! Это самое высшее признание! Оба эти романа — абсолютны и не нуждаются ни в каких правках и пояснениях.

— Но они же умерли!

— Нет — они стали бессмертными.

Желание создать свой мир по образу и подобию божьему приравнивается к бессмертию. Вот формула, на поиски которой она потратила всю ночь!

— Но вы сами говорили, — закричала Мира. — Я разрушила свою жизнь!

— Для того чтобы построить новое, порой необходимо разрушить все. Si vis pacem, para bellum[19]. И осознав свое предназначение, вы вступили в войну с социумом, неспособным принять трудную и непрестижную истину. И вы доказали свое право быть собой. Вы победили.

— Что же мне теперь делать? — растерялась писательница.

— Ответ уже получен. Рожайте ребенка. Любите мужа. Ближайший год вам будет чем заняться. А потом… к счастью, или к горю, такие, как вы, могут лишь отложить свой роман. Но рано или поздно… — Карамазова осеклась. — Думаю, мы еще встретимся с вами.

— Ну уж нет. Надеюсь, мне больше не придется обращаться к психиатру! Простите… — клиентка смутилась. — А где теперь мой… То есть не мой… браслет… не Вуду?

— Я отдала его Лине.

— И что она сказала? — любопытно взвизгнула Владимира.

— Ничего. Я незаметно подбросила браслет ей в сумку. Пусть поломает голову над этой загадкой…

Наташа вспомнила, как Карамазова подозрительно низко наклонилась над журналисткой, вручая той свою визитку. Но, в порядке исключения, не стала осуждать действия подруги.

— Здорово! — обрадовалась писательница. — Она ведь считала себя самой умной! Теперь пусть попробует решить ее сама. — Кстати, — Мира обернулась к Наташе, — я только сегодня заметила: вы невероятно похожи на певицу Наталью Могилеву!

* * *

Люк курил на кухне, нервно кусая пальцы. При виде Иванны и Наташи он встал — его лицо было скомканным и напряженным.

— Даже не знаю, благодарить вас или ненавидеть, — сказал он. — Хотя, что я говорю… Конечно, я должен благодарить вас. Вы спасли Миру. Я ведь на самом деле люблю ее, иначе б…

— Не вынесли последние полгода, — понимающе кивнула Карамазова. — Думаю, все образуется, Леонид. Ваша жена ждет ребенка.

— Правда? Господи, спасибо тебе! — Люк неумело перекрестился сигаретой и, сконфузившись, спешно затушил ее в пепельнице. Его лицо медленно таяло от радости. — Я все исправлю, обещаю!

— Хочу дать вам один совет. — Стоя в дверях кухни, Карамазова надевала белый плащ. — Не как психиатр, как ваш семейный психолог. Помните, если бы вы удосужились прочесть рассказ Миры, Лина не смогла бы так легко манипулировать вами. Нормально ли, что она — чужой человек — знала вашу жену лучше, чем вы?

— Я обязательно прочту его, — пообещал Леонид.

— В любом случае это будет полезно. Вы поймете: Мира действительно талантлива. В перспективе из нее может получиться прекрасный писатель. И для того чтобы поверить в свои силы, ей не нужны никакие браслеты, ей нужна ваша вера в нее. Да и, кстати, жена-писательница — ничуть не менее круто, чем жена-журналистка…

Раздался звонок.

Леонид взял мобильный со стола, злобно скривился, взглянув на высветившийся номер, и сбросил вызов.

— Сука! — просипел он. — Ну я тебя урою!

— Не утруждайтесь, — откликнулась Иванна. — Лина уже наказала себя сама.

Эпилог

Карамазова и Могилева сидели у камина, довольные друг другом, как заправские Шерлок Холмс и доктор Ватсон. За окном весело щебетала весна.

— Ну, круто я тебя разыграла? — спросила Иванна.

— А то… — выдохнула Наташа. — Я ведь и вправду думала, что ты веришь, будто ты — ведьма. Но согласись, я тоже неглупая девочка и сразу сказала тебе: магии не существует. Не понимаю только, зачем было водить меня за нос? Могла бы объяснить, что ты психиатр, который специализируется на… Как ты там говорила?

— Это неважно, — улыбнулась Карамазова, — потому что я обманула. Я стопроцентная ведьма!

— Не поняла! — возмутилась певица. — Ты ж только что популярно объяснила: эта история — криминальная. И распутала ты ее без всякой магии!

— Ошибаешься. — Карамазова по-кошачьи сузила желтые глаза. — И все же ты права в главном. Закопавшись в мистику так глубоко, я почти перестала отличать ее от реальности. И если нормальный человек, увидав привидение, убедит себя — это огородное пугало, я, увидав простое огородное пугало, могу радостно принять его за привидение. История с браслетом — лучшее тому подтверждение. Выслушав рассказ Миры, я, не подавившись, заглотнула Линин обман. И если бы не Айседора…

— Айседора, — скептично прервала ее Могилева, — тоже тебя подвела. Мире ж не угрожало самоубийство, как Есенину! Да и вообще, боюсь, тебе просто померещилось. Точнее, ты сама себе внушила, что Дункан…

Наташа подняла взгляд на указанную даму и не поверила собственным глазам: на пухлом лице легендарной танцовщицы не было и намека на испуг, сейчас она кокетливо улыбалась, заваливаясь на молодого супруга крепко сбитыми телесами. Да и Булгаков опять принял присущий ему надменно-загадочный вид.

— Мои сигнализаторы как карты Таро. Не зная их значений, нельзя предсказать судьбу, — хвастливо промурлыкала Карамазова. — Есенин не покончил с собой — он был убит, но его смерть инсценировали как самоубийство. Если бы Мире угрожал суицид, первым бы всполошился Сергей Эфрон, вспомнив о том, как погибла его жена Цветаева. Но он держался равнодушно, в то время как Айседора, видимо, переживала за супруга. Это могло означать только одно — кто-то задумал убить Миру. И вся загадочная история выстроена им, словно сценарий мистического триллера. В ней нет колдовства…

— Только мне, в отличие от Айседоры, ты не поверила! — обиделась Могилева.

Но Карамазова пропустила ее упрек мимо ушей.

— Оставалось выяснить сущий пустяк — личность убийцы. Ерундовая загадка на одну трубку. Мне хватило пяти минут…

— Пяти? — обиделась звезда еще больше. — А я, между прочим, так и не поняла, как ты исхитрилась вычислить Лину!

— Хотя я перечислила тебе весь логический ряд: Айседора, потемневшая бусина, браслет на рабочем столе, разговор по мобильному. Стоило принять два непреложных факта: события имеют реальное объяснение, а браслет Миры утоплен в Днепре, и отгадка напрашивалась сама собой — существует два идентичных украшения. Одно со светло-зеленой бусинкой, второе с темной. Как и подтвердили потом записи Леонида, факт, что камень темнеет, когда владельцу браслета угрожает опасность, Мира вывела только благодаря последним строчкам рассказа, где упоминалась темно-зеленая бусина, «почти неотличимая от первой своей темнотой».

Браслеты Вуду не продаются в Киеве, значит, оба их привез Леонид. Муж не мог подбрасывать ей вещи на стол в редакции. Выходит, он действует в паре с кем-то из сотрудниц «Анечки». Какой той смысл помогать ему? У женщин он обычно только один. Короче, еще до встречи с Мириным мужем я предполагала, что у него есть любовница-журналистка. Поэтому, вместо того чтобы приводить клиентку в чувство, решила отвезти ее домой и познакомиться с блудным супругом лично.

Там мы выяснили важную подробность — в холодильнике всегда стоит кока-кола, которую пьет только Мира. Люк мог намешать туда снотворного, а потом, выждав день-другой, подсунуть ей скальпель под подушку. Все сходилось. Существовало только одно «но» — мотив. Зачем устраивать целый спектакль, если можно просто развестись с надоевшей женой?

Как раз когда я пыталась решить эту детективную задачку, ему и позвонили на мобильный. Это был очень принципиальный звонок — он полностью реабилитировал Леонида. Так мог говорить только человек, неосведомленный о том, что эта история — розыгрыш: «Мира была у врача… Я тоже очень рад, что она пошла… Думает то же, что и мы… Конечно, ведь с тобой все в порядке…» — фраза «ведь с тобой все в порядке» наверняка адресовалась обладателю второго браслета, который, получив его, не заболел и не впал в маразм. Остальное было чистой воды техникой. Я отослала из кухни вас обоих и посмотрела последний номер в мобильном Люка — 467-70-02. Мира упоминала свой рабочий телефон 467-70-03. Их аппараты несомненно стояли в одной комнате на соседних столах. Дальше ты знаешь.

— Придя в редакцию, ты сделала вид, что звонишь, а сама набрала этот номер и, увидев, у кого из трех журналисток зазвонил телефон, сбросила звонок.

Все оказалось до обидного просто!

— Я не понимаю только одно, — попыталась подловить подругу Наташа, — при чем здесь Михаил Булгаков?

— О… — округлила губы ведьма. — Автор «Мастера и Маргариты» знал: помимо магии прикладной, есть магия природная — заключенная внутри каждого из нас, вместе с Богом и Дьяволом. И если уж человек придумал себе собственный мир…

— Он может довести себя до смерти самовнушением!

— Не самовнушением, — по-учительски строго поправила ее Карамазова, — ВЕРОЙ. Верой и желанием. На двух этих чувствах строится вся сила Христа и Сатаны. Вся магия мира! Все колдовские заклинания и обряды — лишь символы этой веры. И если тебе удалось вызвать весну, то только потому, что ты исступленно хотела этого и верила — это так. Ясно?

— Нет! — в отчаянии закричала певица. — Темно! Если ты действительно ведьма, то докажи… Сделай так, чтобы я наконец поверила тебе!

— Хорошо… — протянула Иванна.

И в ту же секунду ее модный костюм и очки в золотой оправе растаяли без следа — на Карамазовой снова был растянутый свитер и потертые джинсы.

— Вау! — пораженно вскрикнула Могилева.

Больше добавить было нечего. Объяснить увиденное галлюцинацией явно не представлялось возможным.

— И все же в нашем споре победила не я, а ты, — утешила подругу Иванна. — Нельзя игнорировать реальный мир. Вчера мне пришлось стащить у тебя журнал и материализовать в нем первую попавшуюся картинку, потому что у меня нет ни одной приличной вещи для выхода в люди. А если бы не ты, не было бы даже журнала. Ты вообще мне очень сильно помогла, хотя и мешала, конечно, тоже…

— Материализовать? — возбужденно повторила Наташа, благополучно прослушав все остальное. — Ты можешь материализовать любую картинку из журнала? Что ж ты мне раньше не сказала?! Я трачу такие бешеные бабки, чтобы каждый раз выходить на сцену в чем-то новом! А ты! Еще подруга называется! Еще ведьма!

Ее гневную тираду прервала телефонная трель.

— Алло, — фыркнула в трубку Карамазова.

— Вы меня слышите?

Вопрос был излишним, голос на другом конце провода орал столь истерично, что его слышала даже Наташа.

— Это Иванна Карамазова? Ведьма? Меня зовут Лина Васько… У меня в сумке чудом оказалась ваша визитка. Не знаю как… Но нам нужно встретиться. Срочно! Мне попался один браслет… Он не должен был попасть ко мне, но сегодня я нашла его у себя в сумке. Я выбросила его в окно, а через секунду увидела, что он опять лежит у меня на столе. Я вышла на улицу и выбросила его в мусорный бак. А через пять минут, в метро, снова нашла его в кармане. Я бросила его под поезд. И вот… сейчас приехала домой и… — Голос затравленно всхлипнул. — Он ждал меня дома. Он преследует меня. Мне страшно! Простите, вы, наверное, плохо понимаете….

— Что вы, я вас прекрасно понимаю, — отозвалась Иванна. — Но, к сожалению, ничем не могу вам помочь.

Ведьма брезгливо бросила трубку на рычаг.

Наташа в упор посмотрела на нее.

— Ты ж говорила, что браслет не волшебный, — подозрительно сказала она.

— Я говорила: БЫЛ не волшебный, — поправила Иванна и любовно погладила обложку книги «Магия Вуду».

Потрепанная книжица довольно хрюкнула в ответ и утробно замурчала. И на этот раз Наталья Могилева не стала убеждать себя в том, что она ослышалась.

Мертвая петля

20 декабря XXI века

— А не рано наряжать елку? — поинтересовалась Иванна Карамазова, прикрепляя звезду на макушку.

Огромная ель, купленная звездой украинской эстрады Натальей Могилевой в оранжерее ботанического сада, утыкалась головой в потолок и занимала ровно треть комнаты — Наташа была максималисткой.

— Конечно рано, — согласилась подруга. — Я же не католичка. Но в противном случае у меня не будет ее вообще. С двадцать первого по тридцатое — работаю по три концерта в день в разных городах. В новогоднюю ночь — семь выступлений по клубам. Дома буду только урывками — пару часов, чтобы переупаковать чемоданы. Для артистов Новый год — это вырванные годы. И знаешь, как грустно, мотаясь по «елкам», знать, что у тебя даже собственной елки нет…

— Не знаю, — отрезала Иванна. — Я не люблю Новый год.

— Что?! — Певица чуть не выронила прозрачный шар с нарисованным на нем ангелом. — Как можно не любить его? Ты же любишь зиму!

— Зиму — да, праздник — нет. — Иванна слезла со стремянки и взяла сигарету.

— Все дело в том, что тебе не с кем его праздновать, — нашла объяснение Наташа. — Вот если бы у тебя был мужчина… Женщины всегда хиреют без любви! За неделю, что меня не было в Киеве, ты… — Она спешно попыталась найти самую мягкую формулировку. — В общем, очень плохо выглядишь.

— Так, словно состарилась на пятнадцать лет, — безжалостно сформулировала Карамазова.

— Потому что ведешь нездоровый образ жизни! — набросилась на нее Могилева. — Не возьмешься за голову, на тебя ни один мужик не посмотрит.

— Я — ведьма, — сухо напомнила ей Иванна.

— Ах да… — В голосе певицы появилась ирония. — Как я могла забыть об этом!

— Ведьма способна приворожить любого, даже если она выглядит на шестьдесят.

— Ну так приворожи себе кого-то! — подначила ее Наташа.

— Есть одна проблема, — кисло усмехнулась подруга. — Ведьмы не влюбляются. Поэтому им нет смысла никого привораживать.

Певица в раздражении швырнула сверкающий новогодний «дождик» обратно в коробку с игрушками.

— Ну это же ерунда! — фыркнула она. — Замкнутый круг. Все можешь и ничего не хочешь. Какая-то мертвая петля! Скажи еще, что ты никогда никого не любила! Что у тебя сроду не было мужчин!

— Были, — сказала Карамазова.

— Ну и куда они подевались? — съехидничала Могилева.

— Последний из них умер.

Наташа испуганно ойкнула и зачем-то опять вцепилась в свой «дождик».

— Прости… — проникновенно попросила она. — Я не знала. Я поняла. После него ты не хочешь ни с кем другим?

— Мне противно даже думать о сексе.

— Ты не можешь забыть его до сих пор. Да?

— Не могу, — честно призналась ведьма. — То, что было между нами, незабываемо.

18 декабря XXI века

Артем удовлетворенно наблюдал, как Алена издевается над тестом: безжалостно расчленяет его на небольшие симпатичные кусочки, раскатывает скалкой, словно катком для асфальта, душит, выворачивает наизнанку, и в результате всех этих экзекуций получается очередная порция вареников с вишней.

Садистско-насильнические ассоциации кружились в Теминой голове после его вчерашнего телесюжета о бандитских зверствах. Эта миниантология — от беспредельщиков 90-х до отморозков начала XXI века, — щедро приправленная хроникой и кадрами из фильмов, вызвала взрывной резонанс. Весь вечер взбудораженные зрители обрывали телефон программы «Безумный мир», а сегодня утром главный режиссер сам позвонил Артему, чтобы похвалить его работу за динамичность, остроту и высокий рейтинг. И теперь журналист Артемий Курников заслуженно почивал на лаврах в виде углового дивана Алениной кухни, убежденный: жизнь удалась!

Он поглаживал свое самодовольство, хваля себя за скрупулезность, с которой перелопатил подшивки газет и телеархив канала, сложив из отголосков чужой боли, крови, страха пятнадцатиминутную гремучую смесь. Он думал об этом исключительно как о хорошо сделанной работе: животные крики жертв не долетали до его сердца, их страх не морозил душу… Быть может, потому, что реальной хроники было немного, а киношные страсти давно уже стали стандартным меню, а может быть, потому, что обладал полезной для здоровья привычкой никогда не задумываться о плохом.

Да, в наше время журналистов убивали и годами искали их оторванные головы, но сие не имело никакого отношения к работникам развлекательных программ. Для Артема, который при всем своем желании не знал «че бы такого сделать плохого?», чтобы цена его поступка приравнивалась к опасности для жизни, все ужасы «безумного мира» существовали только в теории. И, перебирая приведенные в сюжете казни и пытки, словно бусины четок, он испытывал сейчас одно чувство — гордость. Нужно быть настоящим профессионалом, чтобы напугать трижды пуганого, обкормленного кошмарами зрителя!

— Ну, скоро варенички? — промурлыкал он.

— Скоро, Тём, скоро… Потерпи.

Часы показывали двенадцать дня, но за окном серебрился вечер. Казалось, декабрьское солнце вскарабкивается по утрам на небо только для того, чтобы тут же покатиться вниз. Дни напоминали невыносимо долгие, медлительные сумерки. Листья давно опали и были сметены дворниками. И с высоты восьмого этажа скелеты деревьев, асфальтовые дорожки, серые дома выглядели по-нищенски голыми и убогими.

Мир ждал снега.

А Артем — вареников.

Он любил вареники с вишней, любил свою работу, и не исключено, что любил Алену. Она была уютной и домашней, мягкой и обволакивающей, успокаивающе-хлопотливой. Именно такой и должна быть жена.

— Жениться на тебе, что ли? — предположил он и удовлетворенно подметил, как и без того розовая Аленина щека покраснела еще сильнее.

Смешно, до чего запрограммированно все особи женского пола клюют на этот примитивный прием — шутливые, вскользь брошенные фразы: «Жениться на тебе, что ли… Не позорь наших будущих детей…»

«А может, действительно жениться на ней? — трезво приценился парень. — Хозяйственная, хорошая, хорошенькая… Вот только ноги и зад тяжеловаты. Опасный плебейский симптом — с годами такие барышни чересчур разрастаются вширь…»

В дверь позвонили.

— Ты ждешь кого-то? — недовольно поинтересовался Артем.

— Не-а… Это, наверно, к тебе.

Тёма нехотя поднялся с лежанки. Скорее всего, Алена права. Уже два месяца, как он осел у нее, и его знакомые успели протоптать сюда дорожку. Но кто это? Друг Петя в отъезде, сестрица без звонка не приходит… Неужто снова Тома? Достала… (Расставшись с ним, Тамара планомерно спивалась, а напившись, автоматически заявлялась к нему — домой, на работу, к Алене, выяснять давно издохшие и успевшие завоняться отношения.)

— Кто там? — раздраженно гаркнул Артемий, что в переводе на нормальный язык должно было означать «А не пошли бы вы на…»

— Вам меда не надо? — откликнулся угодливый мужской голос с характерными жлобскими интонациями.

— Аленка, нам нужен мед? — крикнул Тёма, зная, как приятен невесте (?) его хозяйский вопрос и особенно (ничего не значащая!) формулировка «нам».

— Нужен! Купи побольше… — с энтузиазмом отозвалась она.

Артем открыл дверь, мысленно уже представив себе Аленин медовый торт, медовые пряники, медовую подливку — все те сладостные яства, которые она умудрялась производить на свет из самых примитивных продуктов.

Черная тень стремительно скользнула за порог и, заломив Темины руки за спину, намертво закупорила ему рот огромной криконепробиваемой ладонью.

Вслед за ней в коридор вошли еще двое в черных куртках и брюках: один бесшумно просочился на кухню, второй вытащил рулон скотча и, с виртуозностью сестры милосердия на поле боя, обмотал им руки и ноги Артема. Другим куском хозяину законопатили рот. Из кухни послышался короткий вскрик Алены… Тёму втащили в комнату и швырнули на диван, словно тюк с грязным бельем. Вслед за ним внесли его подругу.

Как ни странно, ее несли аккуратно — чернокурточник держал ее на руках с элегантностью джентльмена, переносящего леди через лужу. С той лишь разницей, что «леди» была связана, как мумия. У трех мужчин не было лиц — на головы были натянуты трикотажные «чулки» с круглыми вырезами для глаз и рта. Третий мягко опустил девушку в кресло. Второй зачем-то притащил из кухни табурет, в то время как первый выдвинул стол на середину комнаты и начал снимать люстру.

В голове Артема, гулкой и пустой, будто колокол, билась одна-единственная мысль: «Что я сделал?! Что я сделал?! Что я сделал?!»

Все случившееся произошло в долю секунды — быстро, профессионально, молча, без криков и угроз.

Еще минута, и Тёма стоял на табуретке посреди комнаты: его шею обвивала петля, конец которой был привязан к крюку для люстры.

«Это сон! Я схожу с ума. Я не мог сделать ничего такого… О! Нет!»

Один из парней достал нож.

«Нет! Нет! Нет!» — беззвучно закричал он.

Тяжелые руки сжимали его так крепко, что Тёма не мог даже трепыхнуться, пока парень с ножом (Первый? Второй? Третий?) распарывал в клочья его футболку, тренировочные штаны и… трусы.

«Трусы-то зачем? — остервенело подумал Тёма. — Неужели… Неужели?!!»

(Страх ЭТОГО был так велик, что мысль о нем не вмещалась в голову.)

«…неужели они собираются меня изнасиловать?!»

Сердце затряслось, застучало, оглушая его громыхающими ударами. Стук сердца разрывал барабанные перепонки…

Тени отхлынули.

Ничего не происходило.

Удары становились тише, тише, пока их не сменил дробный стук стенных часов.

Тик-так, тик-так…

Итак, он стоял на табуретке — лицом к дивану, спиной к креслу, где сидела спеленутая скотчем Алена. Он был совершенно голый, если не считать наручников из пластыря и веревочной петли на шее. Чьи-то руки придерживали его сзади — не крепко, скорее для профилактики…

«Быть может, удастся вырваться?» — слабо подумал он.

И вдруг ослепительно, беспросветно понял: даже если эти трое сейчас мило попрощаются и уйдут — вырваться уже невозможно. Шаг вправо, шаг влево, шаг в сторону — и он будет раскачиваться в петле вместо керамической люстры.

«Господи, за что? — тоскливо провыл журналист. — Что я мог сделать? Кому это нужно?»

Один из безликих достал из кармана куртки мобильный и набрал номер.

— Все готово, — индифферентно сообщил он. — Ждем.

Тишина тянулась бесконечно. Наконец Артем услышал, как тихо открылась входная дверь и приближающиеся, уверенные шаги «Командора»…

В комнату вошла девушка.

Высокая, худая, черноволосая, в красном костюме и слепых черных очках. Широко расставив длинные ноги, она остановилась напротив него и улыбнулась. Улыбка была странной — в ней было что-то неправильное, казалось, она заедает на ее лице, словно старая граммофонная пластинка.

Белой акации гроздья душистые

ночь напролет нас сводили с ума…

…нас сводили с ума…

…нас сводили с ума…

«Я схожу с ума…» — с надеждой подумал Артем.

В правой руке девица держала незажженную сигарету, и шкафообразная тень без лица вымуштрованно протянула ей зажигалку. Она прикурила и быстро, с наслаждением затянулась.

Несколько секунд Тёма напряженно наблюдал, как коричневая трубочка сигареты превращается у него на глазах в столбик пепла. Один глубокий вдох, и нечто становится ничем. И стоит только щелкнуть пальцем — пепел рассыпется прахом…

Черные очки словили его бегающий взгляд. Глубоко, насмешливо посмотрели ему в глаза. И Артем понял, что это не сон, не кошмар, не какое-то ужасное, невозможное недоразумение.

Он узнал ее. И впервые за все это время ему стало по-настоящему страшно….

— Привет! — сказала она. — Прекрасно выглядишь. Заматерел, потолстел, и кляп тебе к лицу. Не говоря уже о веревке.

…потому что его вопиющий об ошибке вопрос «За что?!» получил вполне конкретный — неоспоримый — ответ.

Гостья подошла к разложенному дивану, собрала в охапку любовно застеленную Аленой постель и швырнула ее в угол.

— Не переживай. Больше она тебе не понадобится. Когда ты слезешь со своего пьедестала, тебя обрядят в новое и чистое.

Одним сильным, жестким рывком девица собрала диван — так, схватив за шиворот, ставят на ноги разнюнившегося в луже алкоголика, — села и, откинувшись на спинку, поставила ногу в остроносом ботинке на велюровый подлокотник.

— Ну что, поговорим? — механические губы недобро улыбнулись ему. — Я, знаешь ли, люблю долгие душевные беседы со старыми друзьями. И времени на них мне не жалко. Тем более что во время душевных бесед время летит незаметно… Правда, — скривилась она, — в силу некоторых технических причин беседа получится несколько односторонней. Но не беда. Я и так знаю все, что ты можешь мне сказать. Ты очень рад меня видеть, не так ли? Но хотел бы вежливо поинтересоваться: какого черта я радую тебя своим визитом? Отвечаю: исключительно из гуманных соображений. Я пришла, чтобы помочь тебе покончить жизнь самоубийством, раскаявшись в своем предательстве. Это, знаешь ли, старая добрая традиция всех предателей — вешаться, как Иуда Искариот. Правда, говорят, повесившись, он совершил еще больший грех… Но я и тут пойду тебе навстречу. Поскольку самоубийство будет только официальной версией, а сам ты останешься абсолютно чист перед Богом. Ведь тебе, по несознательности, вешаться совершенно не хочется. А вот придется…

Гостья вскочила с дивана, подошла к нему и поставила ногу в черном ботинке на край табуретки. Ее лицо — злое, узкое, как нож, — было совсем близко.

— Хочешь спросить, неужели я такая дура, чтобы убивать тебя при свидетелях? Увы… Твою свидетельницу найдут тут в состоянии глубокого наркоманского одурения. И десять человек подтвердят: в тот час, когда она лицезрела меня здесь, я находилась совершенно в ином месте. Как? Больше вопросов нет?

«Странно, — неприязненно отметил он, поражаясь, что его мозг способен думать сейчас о столь несущественном. — Она нисколько не изменилась. Ни на складку, ни на морщинку… Ведь прошло столько лет… Выглядит моложе Алены…»

В ее чересчур молодом лице было нечто противоприродное, мистическое, будто она была не она, а призрак его неизменной, неподвластной годам вины.

— А ты надеялся, что больше никогда меня не увидишь? — прошипела девица. Злобные слова извивались на ее будто сломанных губах, подобно змеям на голове Медузы Горгоны. — Я знаю, что ты хочешь возразить мне. Можно говорить о предательстве друга, нарушении присяги, предательстве родины. Но в таких низменных, кухонно-бытовых играх, как отношения мужчины и женщины, столь громкое слово неуместно. И знаешь, что я тебе отвечу?

Она отошла на шаг и, глядя ему прямо в глаза, выбила табуретку из-под его ног.

* * *

…и он увидел золотой шатер света, сотканный из сверкающих стежков снежинок.

Они стояли под уличным фонарем, подняв лица к небу, и снежинки гладили их щеки нежными, пушистыми прикосновениями…

На ней была короткая шубка с мокрыми каракулевыми завитками, короткая юбка и ажурные чулки, но она засунула руки ему за воротник, и там, за воротником, стоял такой жар, что этого тепла хватало, чтобы согреть их обоих. Он прижимал ее к себе, и от их соприкосновения чуть ниже живота внутри у него полыхала доменная печь, гудящая и распаленная докрасна.

Снежинки щекотали их лица и таяли на губах. Они целовались так долго, что снег успел посеребрить их волосы и ресницы, насыпать на плечи белый воротник…

Они поняли, что замерзли, лишь когда пришли домой. Но это было после, нескоро. Тысячу тысяч лет они целовались под снегом в золотом шатре волшебного уличного фонаря.

18 декабря XXI века

Несколько бесконечных минут он провел в счастливом беспамятстве обморока, которым героически предвосхитил свою смерть.

Но казнь отменили. Равнодушные руки безликих подхватили Артема прежде, чем петля намертво врезалась в его шею. И, задохнувшись от нашатырного спирта, он очнулся и почувствовал у себя под ногами спасительную твердь табуретки.

С тех пор прошло не меньше четырех часов. Часы на стене слева, растопырив фосфоресцирующие стрелки, показывали половину пятого. За окном уже сгустилась ночь — тягостный промежуток абсолютной темноты, когда смутное зимнее солнце сгорело без следа и еще не зажглись фонари.

В комнате было темно — на почетном месте Алениной люстры красовался ее любимый. Его спеленутые ноги затекли, а губы слиплись и занемели под скотчем. Он не ощущал ничего, кроме мучительности собственного существования. С момента его воскрешения никто из присутствующих не вымолвил больше ни слова. Казалось, пятеро его гостей превратились в расплывчатые сгустки тьмы. Он слышал лишь ровное дыхание мужчин за своей спиной и видел перед собой горький огонек ее сигареты и желтые, светящиеся в темноте, глаза.

«А может, это не она? — заподозрил Артемий. — Ведь у той, моей, — я точно помню это! — глаза были голубые. А желтых вообще не бывает… ТАК не бывает!» И это была первая четкая мысль, которая пришла ему в голову после смерти.

Вслед за ней пришла вторая:

«Я не хочу умирать!»

Конец XX века

Голубоглазая девушка вошла в павильон № 6, где снималась программа «Безумный мир». И едва она успела сделать два шага от двери, Артемий решил: «Моя!» — и подумал, что не уступит этот куш никому.

— Здравствуйте, я Иванна Зацерковная. Мне назначена встреча с Василием Людиным. Секретарша сказала, он здесь.

На ней было простое белое платье, короткое, приталенное, без рукавов, пошитое по фасону конца 60-х. В точно таком же платье была запечатлена на свадебной фотографии его мать. Сколько он себя помнил, этот снимок висел над обеденным столом в родительском доме. Для абсолютного сходства Иванне недоставало только фаты и бус из крупных — каждая с небольшой грецкий орех — «жемчужин».

Уже потом, когда они собирались пожениться, Ваня, смеясь, доказывала ему, что предложение руки и сердца получила не она, а ее летнее платье, ассоциирующееся у него с браком матери и отца…

— Вы пытаетесь бессознательно повторить схему родительских отношений? — гнусавила его невеста, изображая чокнутого комедийного психоаналитика. — Или это Эдипов комплекс? Хотите жениться на собственной мамочке?

Студентка медицинского института, будущий врач-психиатр Иванна Зацерковная была приглашена в программу «Безумный мир» на роль штатного психолога — комментировать ответы гостей студии. Но девица с треском завалила свой первый выход на экран, доведя гостя — известного украинского дизайнера — до поросячьего визга в прямом эфире.

В тот же вечер главный режиссер — кормилец и король «Безумной» программы — Василий Людин поставил вопрос на экстренном собрании: «Оставлять ли в их „мире“ излишне резкую психологиню?» И Артем, храбро рванув рубаху на груди, кинулся защищать голубоглазую брюнетку, доказывая, что скандал, крик и голая правда — именно та острая приправа, которой так не хватает их передаче. А если приправа излишне острая, то выход ведь был первым, и нужно дать девушке возможность исправить ошибку, тем паче что телегеничные психиатры, без труда выговаривающие все буквы алфавита, на дороге не валяются…

Присутствовавшая при этом испуганная и затравленная Иванна не знала, что в героической речи Артема героизма мало. Людин любил собирать собрания и устраивать шоу во славу своей власти. Опрос мнений был чистой воды проформой — демократией в коллективе и не пахло, а сам Василий отнюдь не собирался избавляться от молоденькой синеглазки. Он просто демонстрировал ей, кто здесь король… И Артем убил двух зайцев сразу, сказав шефу именно то, что тот хотел услышать, и выказав себя рыцарем в голубых глазах красавицы.

Спасти женщину — этот прием никогда не давал осечек, спасенная принцесса сама кидалась на шею герою.

Но Иванна почему-то не кинулась….

18 декабря XXI века

«Я не хочу умирать. Это слишком абсурдно — умереть так! Надо предпринять что-то…»

Последнее предложение он повторил про себя несколько раз.

До этого его ум тупо отказывался смириться с реальностью происходящего. Но сейчас, когда Тёма пришел в себя, он понял, что ситуация не такая уж безысходная. Ведь перед ним женщина, а с женщиной — он не разуверился бы в этой аксиоме, даже если б перед ним сидела сама Смерть, — всегда можно договориться. С любой, а тем более с такой, которая когда-то любила тебя до безумия и, судя по всему, не может обрести здравый ум до сих пор.

«Достаточно убедить Иванну, что я все еще люблю ее, помню, переживаю из-за нашего разрыва, и…

Алена будет потеряна навсегда.

Ну и хрен с ней, с Аленой!»

Но для того чтобы договориться, нужно как минимум получить возможность говорить.

Тёма собрался с силами и замычал, стараясь, чтобы его мычание было как можно более дружелюбным.

Иванна не реагировала.

Сделав паузу, Тёма замычал в ритме «Я тебя люблю», изо всех сил посылая бывшей невесте соответствующие флюиды.

Он признался ей в любви не меньше двадцати раз, прежде чем та подала голос:

— Хорошо. Если ты пообещаешь быть паинькой, мы снимем с твоего рта эту заклепку и распеленаем белы ручки-ножки. Главное, чтобы ты понял — здесь работают профессионалы. Тебе заткнут рот, прежде чем ты крикнешь «Мама!». Но ты же не будешь кричать, правда?

Тёма интенсивно закивал в ответ.

— Мне нужен свет, — приказала Иванна.

Черные тени заметались по квартире. Кто-то из них зажег лампу в коридоре, и Тёма снова увидел ее. Она сидела с ногами на диване. Ее освобожденные от очков невероятно желтые глаза плотоядно улыбнулись ему.

— Какой уютный вечер, не правда ли? — сломала губы она. — Знаешь, в детстве я упала с дерева и повисла горлом на бельевой веревке. Потом целую неделю вокруг шеи была красная полоса. Как у висельника… Смешно, правда?

Никто ей не ответил. Да она и не рассчитывала получить ответ. И Артем вспомнил, как много лет назад другая, любимая им Иванна вот так же сидела с ногами на диване, с другими, размякшими от улыбки ласковыми губами и вспоминала что-то… А за окном падал снег. И дешевый китайский магнитофон пел печальным голосом сентиментальный романс, который Иванна любила, словно свою душу, и который, чтобы не перекручивать, она записала на кассету десять раз подряд.

В час, когда ветер бушует неистовый,

с новою силою чувствую я

белой акации гроздья душистые,

невозвратимы…

Или, может, «неотвратимы»?

Какое-то грустное, обреченное слово!

Быть может, «неповторимы»?

…как юность моя…

…как юность моя…

Через семь минут комнату освещали светильники из коридора, настольная лампа, под которой Тёма любил работать на кухне, и разноцветная гирлянда, купленная им вчера для еще не обряженной, зябнущей на балконе новогодней елки. Иванна сделала чуть заметный жест рукой, и парень в черной куртке ловко перерезал его оковы и отодрал скотч со рта.

— К тебе, кукла, это тоже относится, — скучливо сказала гостья. — Скотч с твоего рта я не сниму, прости. Судя по твоему взгляду, размеренной беседы у нас с тобой не получится. Но лапки мы тебе развяжем. Я вовсе не хочу тебя мучить. Будешь умницей?

Наверное, Алена кивнула в ответ, потому что Иванна добавила: «Вот и славно!» — и устало опустила веки.

— А раз ты у нас такая умница, душечка, хозяюшка, — не глядя распорядилась она, — иди-ка ты на кухню и приготовь своему благоверному ужин. Потому как, по моим планам, он должен умереть не от голода…

«О господи, как затекли ноги!»

Два миллиона иголок — по миллиону на каждую конечность — вонзились в него. Борясь с болью и рискуя свалиться с табуретки, Тёма осторожно размял сначала одну, потом другую. Открыл рот… В первую секунду его губы лишь беззвучно шевелились, как у рыб в аквариуме. Потом…

— Что со мной будет? — спросил он.

Иванна открыла глаза.

— Ты будешь стоять здесь ровно столько, сколько сможешь простоять. Думаю, двое-трое суток ты продержишься. Кто знает, возможно, больше… Но все же в какой-то момент ты не выдержишь и заснешь. Вот и все.

— И ты собираешься сидеть здесь трое суток?

— Мне некуда спешить. Вряд ли где-то в этом мире происходит нечто более интересное.

Артем осторожно ощупал петлю на своей шее.

— Даже если мы уйдем, тебе не удастся снять ее, — откликнулась Иванна. — Веревка натянута слишком туго. Для того чтобы высвободиться, ты должен подпрыгнуть на полметра и одновременно высвободить шею из петли. А ты никогда не был способен на подобные трюки. Мой дорогой, ты отнюдь не Рембо. Да и мы никуда не уйдем…

Непонятно почему; но ему показалось, что она нисколько не изменилась — сейчас он явственно видел, как осунулось, стерлось за годы ее лицо; темные круги, окольцевавшие глаза траурными рамами; трещину первой морщинки на лбу…

— Ты так сильно меня ненавидишь? — вкрадчиво спросил он.

— Да, — ответила она. — Так сильно.

— А я любил тебя… — неуверенно начал Тёма.

— То-то и оно, что я тебя тоже…

«Ничего, — сказал себе он, — Иванна никогда не сдавалась сразу».

Конец XX века

Она так упрямо не влюблялась в него, что он буквально сошел с ума — все забыл, все бросил, занимался только ею. Контролировал их злобную гримершу, пытавшуюся изуродовать Зацерковную бестолковым гримом, учил девушку принимать нужные ракурсы на камеру, сам выставлял свет на площадке. Сидел рядом на эфирах, помогая смягчать присущие ей жесткие, нелицеприятные формулировки, делая их чуть более льстивыми и абстрактными.

В глубине души Тёма поражался, как точно она ухитряется вычислить по, казалось бы, ничего не значащим ответам темное прошлое гостей передачи. Стоило ему зазеваться на минуту, Иванна выдавала убийственный комментарий: «Не исключено, что в детстве вы страдали клептоманией и воровали мелочь из карманов одноклассников… От бессилия вы часто бьете жену и детей… Не далее как несколько дней назад вас бросил мужчина…»

И по тому, какими испуганными, жалкими становились вдруг самодовольные лица знаменитостей, по поту, проступающему сквозь их грим, по нервному оскалу их ртов становилось понятно — воровал, бьет, бросил.

— Не говори «бросил мужчина», говори «вы расстались с любимым». Не говори «бьете жену», скажи «дома у вас скандалы, ни с женой, ни с детьми нет понимания», — терпеливо учил он ее.

А она все не влюблялась и не влюблялась. И с каждым днем ее узкое лицо в обрамлении прямых темных волос становилось все более похожим на лицо юной Кароль Буке из фильма «Этот смутный объект желания» Бунюэля, а сам он все больше напоминал себе нелепого героя картины, от которого все ускользал и ускользал невыносимо желанный объект.

А потом наступила зима… И снег завалил город. И провожая Иванну после очередного эфира, он вдруг притянул и вобрал в себя ее холодные губы. И они целовались долго-долго — так долго, что за это время их любовь успела родиться, окончить школу и получить паспорт, пройти период ухаживания и цветов, комплиментов и полунамеков, веселого флирта и вопросительного служебного романа. Так долго, что когда закончился поцелуй, все уже было сказано и понятно, решено и подписано, серьезно и навсегда…

И они не могли стать ни влюбленными, ни любовниками — лишь женихом и невестой.

— Иванна, — тревожно спросил он ее, — ты выйдешь за меня замуж?

18 декабря XXI века

— Я вспоминал тебя…

— Я, как видишь, тебя тоже не забыла.

— Но ты вспоминала меня с ненавистью, а я…

Он хотел сказать «с желанием». Но поперхнулся словом. Зеркало под часами насмешливо отражало его бледные голые ноги и поникший испуганный член. Его реплика прозвучала бы не только абсурдно, но и жалко.

«Да уж, — злобно подумал Артем, — хотел бы я посмотреть, как Печорину удалось бы соблазнить княжну Мери, стоя нагишом с петлей на шее. В таком положении даже у Дон Жуана опустились бы руки… И не только руки!»

— Мимо, — поморщилась Иванна. — Я знаю наперечет все твои уловки. С тех пор твой арсенал не изменился. Тебе не удастся растрогать меня, рассказав, что я тебе снилась, что ты просыпался, охваченный желанием, и что по большому счету ты никого никогда не любил так, как меня…

«Что ж, — окрысился журналист, — эти слова знает наизусть каждая женщина. Все они банальны до тошноты. Но все же в один прекрасный день каждой кажется, что она слышит их впервые. Если бы кто-то сосчитал, сколько женщин сошло с ума, услышав три слова: «Я тебя люблю», и обнародовал эти цифры, они бы и пикнуть не могли о равноправии. Дуры они были, ими и останутся. Эх, заполучить бы мне хотя бы трусы…»

— Мне холодно, — буркнул он.

Не помогло. Она лишь пожала плечами и приказала включить обогреватель.

Конец XX века

Он любил ее долго — почти год.

Он просыпался среди ночи от нестерпимого, сумасшедшего, не подчиняющегося логике желания обнять Иванну. И звонил невесте в четыре ночи, чтобы сообщить: он не может больше прожить без нее ни секунды, он должен немедленно увидеть, почувствовать, прижать ее, теплую, родную, милую… И, вскочив с постели, ехал к ней через город в полуночном такси. А она караулила его на лестничной площадке в трогательном и смешном байковом халате, чтобы провести на цыпочках в свою комнату мимо спальни родителей. Он уходил от нее в шесть утра, до того как они проснутся… И не мог дождаться часа, когда встретит ее на работе вновь.

Он забыл о карьере, он размяк и растаял, почти год он не смотрел на других женщин. Он сделал ей предложение двадцать раз, и они торжественно обмыли свою помолвку на телевидении. Все в «Безумном мире» воспринимали их как гарантированную семейную пару. Мама с папой одобрили его выбор, мать Иванны называла его «сынок»…

Но когда на Киев обрушилась новая бесплодная, бесснежная зима, он уже не любил ее.

За год от скромного двухминутного психолога-комментатора Иванна доросла до соведущей двухчасовой программы. Жесткость и острота, умение одним ударом сшибить с гостя маску надменности все больше входили в моду, одновременно с профессией психоаналитика. Иванна и бессменный ведущий «Безумного мира» Коля Галкин работали по принципу «доброго и злого следователя», но популярность «злой» Зацерковной уже затмевала Колину звезду…

А Тёма остался одним из пяти журналистов, снимающих более или менее удачные сюжеты. Не он, а она помогала ему сейчас, добавляя остроты в его тексты и подсказывая авангардные идеи. И Артемия тяготила ее помощь, ее понимание и забота, ее ровная, словно проведенная по линейке, любовь.

«Нетрудно выбиться в люди, если к тебе благоволит сам Людин!» — бесился он.

Главный режиссер и впрямь особо выделял Иванну.

Возможно, он положил на нее глаз с самого начала, но неприкасаемый статус невесты пресек его дальнейшие намерения. И теперь Тёма нередко размышлял: не дурацкий ли гусарский поступок — факт, что он ухарски увел красотку из-под носа шефа, уничтожил все перспективы его дальнейшей карьеры?

С тех пор главный подчеркнуто недолюбливал журналиста, регулярно зарубая предложенные им темы. В то время как Иванна, не успевшая ни получить непристойного предложения, ни отказать начальнику, нисколько не пострадала. Хотя она-то и была, выходит, виновата во всем!

Иногда Артем жадно мечтал о том, чтобы невеста изменила ему с Людиным, перечеркнув тем самым и их будущую свадьбу, и неприязнь режиссера к подчиненному Курникову. Людин был не из тех, кто продолжает добивать побежденных соперников, — он любил своих рабов. И уступив ему девушку, Тёма…

Он давил в себе эти мысли недодумав, как сигареты, которые после третьей затяжки вдруг вызывают приступ тошноты. Слишком мерзкими, холуйскими, гаденькими были его мечты. Они не делали ему чести, разъедая и без того колеблющуюся самооценку.

И потому чаще всего он лишь угрюмо злился на Иванну, не пытаясь объяснить себе свою злость и оправдывая ее массой мелких бытовых причин.

Свадьбу, намеченную на лето, перенесли на весну, а затем отодвинули еще дальше — на следующую осень, чтобы невеста могла без проблем защитить диплом. И чем дальше отодвигалось бракосочетание, тем абстрактней и нелепей казалось оно ему — так, чем дольше ты не возвращаешь долг, тем сомнительней становится необходимость его возвращать. Любовь с Иванной была давно растрачена и забыта, и он приходил в бессильную ярость от мысли, что полгода спустя ему придется расплатиться свободой за это, уже канувшее в Лету чувство.

Он не знал, как вырваться из этой чертовой западни. О его долге знали все! Редактор Юля, которую он попытался обнять в коридоре, смерила Тёму оскорбленным взглядом: «Ты что? А как же Иванна?» А журналистка Аня, два года безрезультатно пытающаяся протиснуться в ведущие, напротив — висела на нем при каждом удобном случае всячески демонстрируя «выскочке Зацерковной», что имеет права на Артема.

Изголодавшись по разнообразию, он трахнул коллегу прямо на подоконнике во время ночного монтажа. Теперь, минимум раз в неделю, они монтировали сюжеты вместе… И Тёма не пытался пресечь мстительных выпадов журналистки, направленных против его невесты, надеясь: рано или поздно Иванна догадается об измене и сама сорвется с крючка.

Но при виде развязных Аниных па Ваня только удивленно поднимала брови.

— Почему она так ведет себя? У вас что-то было?

— Конечно нет… Я люблю тебя… — раздраженно бубнил он, не пытаясь скрыть фальшь этих слов.

Она могла бы усомниться и припереть жениха к стене, и он бы признался и попросил прощения, а она, честная и верная Пенелопа, понятно, не простила бы его. А он бы вздыхал и ходил за ней (без лишнего напора!). И остался бы для окружающих нормальным парнем, которого просто занесло, брошенным излишне принципиальной девицей…

Но она верила ему глупо и упрямо. И эта ее наивная вера в его порядочность, в его вечную любовь, его честное слово и их будущую жизнь связывала ему руки морским узлом.

Расстаться с Иванной можно было только одним способом — публично выказав себя подлецом. А это было равноценно увольнению.

Если он без всякого повода откажется жениться на ней, Людин наверняка доведет его до заявления об уходе, чтобы (известный прием!) выглядеть справедливым монархом в глазах Иванны.

Но, к счастью, ситуация рассосалась сама собой…

18 декабря XXI века

— Я правда вспоминал тебя… — завел он снова.

— Не лги, — отшвырнула признание она. — Ты боялся вспоминать меня! Стоило тебе вспомнить об этом, тебя бы в ту же минуту стошнило от презрения к себе.

Конец XX века

Приближался Новый год… Артем с Иванной собирались отмечать его вдвоем на заснеженной даче ее друзей. Но Киев был бесснежным и злым, а сотрудники «Безумного мира» — нервными и обезумевшими. Они лихорадочно готовили ответственный праздничный выпуск, который должен был выйти в свет 31-го в псевдопрямом эфире. По уже утвердившейся традиции, высоковольтное напряжение оканчивалось всеобщим релаксом — попойкой на квартире главного режиссера, умудрившегося родиться аккурат 29 декабря.

Коллектив загодя приготовил ему театрализованное поздравление, завершающееся стихотворной здравицей от ведущих. И все дружно зааплодировали, когда Людин, подойдя к Иванне, проговорил: «Звезда ты моя мировая…» — и, недослушав последние строчки, заткнул ей рот поцелуем. А затем с криком: «Сегодня ты танцуешь со мной!» — увлек ее танцевать.

Шеф вертел ее в руках весь вечер, не отпуская от себя ни на секунду, с каждой секундой становясь все более властным и пьяным. Иванна бросала на Тёму смущенные, извиняющиеся взгляды, а он весело, беспроблемно разводил руками в ответ: «Ну что ты хочешь? Именинник!» Он пил, не считая опрокинутых рюмок, и танцевал с Аней, не желая думать про то, что ситуация грозит обернуться катастрофой и их режиссер не из тех, кто размякает от обилия водки, переполняясь слезливой любовью к человечеству.

И у него получалось не думать об этом, растворившись в горячем от буйных танцев Анином теле, в угаре приближающегося праздника, в пьяной похоти, скабрезных шутках, в щекочущем желании сбежать с бесстыжей любовницей, оторвавшись от обязательной, надоевшей невесты.

— Давай исчезнем… на время, — лихо предложил он.

И прибавка «на время» сразу успокоила совесть, облегчая ему путь к отступлению. Он не собирался совершать никаких необратимых поступков, лишь небольшую суперменскую шалость!

Аня с готовностью кивнула несколько раз подряд.

— Иванночка, идем, я покажу тебе модели моих самолетов… — громко провозгласил Людин и потянул ведущую в смежную комнату.

Невеста вцепилась в Тёму испуганными глазами.

— Идем, — подталкивал ее режиссер. — Тебе понравится… Я их с детства собираю.

— Тём, а ты не хочешь посмотреть? — просительно протянула Иванна.

— Конечно, — откликнулся он, танцуя. — Иди, я сейчас… подойду.

Но едва будущая супруга скрылась за дверью, он спешно поволок Аню в коридор — его глаза блестели хмельным хулиганским азартом.

— Куда? В ванную? — жарко прошептал он.

— Нет, засекут. Пошли… — Аня уже срывала с вешалки их вещи. — Скорее. Ты же знаешь… Я живу в двух шагах…

— Заметят…

— Не заметят.

И усилием воли он заставил себя поверить: не заметят. И пьяный, расплывающийся мозг радостно захихикал, соглашаясь с невозможным: «Конечно… Они ведь только туда и обратно… Вернутся раньше, чем Иванна окончит смотр самолетов». И только когда на следующее похмельное утро он явился в телецентр вдвоем с неотвязной, довольной, как слон, Аней, он осознал, отчего именно так страстно пытался сбежать вчера вечером.

Под глазом главного режиссера Василия Людина красовался огромный, неумело замазанный их безрукой гримершей фингал.

— Где Зацерковная? — грозно спросил он у журналиста.

— Не знаю… — смешался тот. — Я… она… Сегодня же выходной! Тридцатое… Все гуляют.

— Все на работе! — гаркнул Людин, зондируя Артема проницательным, уже растолковавшим его смущение взглядом. — Вчерашние съемки псу под хвост. Брак! Надо срочно все переснять. Вы лично тут на хрен не нужны… Но если ваша невеста не объявится в течение часа, она запорет нам новогодний выпуск!

Он уже знал, что Иванна сбежала вчера не к Тёме, знал, что тот ничего не знает, что он дезертировал, оставив шефу поле боя. Но еще не вынес ему свой приговор.

— Так нужно позвонить ей… — промямлил Тёма.

— Ей звонят с семи утра! Она не берет трубку, — заорал шеф. — Она подставляет всех нас!

«Что же у них вчера произошло? Что? — лихорадочно соображал журналист. — Ясно одно: ничего хорошего».

Но еще отчетливее Артем сознавал другое: больше всего на свете он не хотел видеть сейчас Иванну и, заглянув ей в глаза, узнать ответ на свой вопрос.

Больше всего на свете он хотел бы не видеть ее больше никогда, сделать так, чтобы ее попросту не было в его жизни, чтобы она никогда не рождалась на свет, не встречалась ему и чтобы вместе с ней не было и его вины.

«Так у нее ж сменился телефон! — вспомнил он внезапно. — Поменяли АТС. Она только вчера мне сказала… И свой новый номер 248-28…»

Он открыл рот, чтобы сообщить спасительную информацию режиссеру. И встретился с его взглядом — недобрым, испытывающим, черным, направленным ему в глотку, как дуло пистолета.

И понял: Людин ждет, рискнет ли журналист пойти против него, лишив начальника стопроцентного повода уволить Зацерковную, которую (что бы у них вчера ни произошло) шеф почему-то, точно так же, как он, не хочет видеть больше никогда.

— Наверное, она еще спит, — убежденно заявил Артем. — Вы же знаете, Иванна — жуткая соня…

Приказ об увольнении Иванны Зацерковной был подписан в тот же день. На съемках ее заменила Анюта. И Артемий Курников больше никогда не видел свою невесту. Как, впрочем, не видел он больше и Василия Людина, ни живым, ни мертвым — только закрытый гроб, который они провожали 1 января всем «Безумным миром».

В тот же предпоследний вечер года «пежо» главного режиссера врезалось на мосту в самосвал. И когда его тело вытащили из расплющенных обломков машины, оказалось, что тела как такового уже нет — есть только части рук, ног, туловища и треснувшая грецким орехом голова.

18 декабря XXI века

— Как ты жила, чем занималась все это время? — светски поинтересовался Артем.

— Я закончила институт… И…

Иванна замолчала, как будто не знала, что еще можно добавить к этому единственному давнишнему факту.

— Замуж не вышла? — спросил Тёма.

— Нет, — вздохнула она.

«И вряд ли выйдет, — мстительно подумал журналист. — Сколько ей сейчас? Двадцать шесть? Двадцать восемь?» Он не помнил точно. Но выглядела она на все тридцать. Если не старше…

Чем больше он вглядывался в нее, тем сильнее поражался своей ошибке. С чего он взял, что Иванна не изменилась? Его любовница постарела на десять лет. Увядшая кожа и чрезмерно жестокий взгляд, морщины в уголках рта, на лбу, между бровей столь резкие, что их уже не замажешь никаким тональным кремом.

— Значит, у тебя никого нет? Ты живешь одна?

— С собакой. Его зовут Рэтт. Ньюфаундленд.

«Классическая старая дева с кобелем вместо мужа! Озлобившаяся одинокая неудачница, которая приперлась ко мне, вспомнив, что это я сто лет назад испортил ей жизнь… Нашла виноватого, bitch, fuck you![20]»

— Не сложилось? — сердобольно произнес он вслух.

— Не могло сложиться… С тех пор как я ушла с телевидения, у меня не было никого.

В ее словах прозвучала обреченность — темная, тягучая, тягостная. Так калеки говорят о своем ущербе, уже смирившись с ним и зная, что окончательно они не смогут смириться с ним никогда.

— Хочешь сказать, я был твоим последним мужчиной? — искренне удивился он.

— Не льсти себе… — оскалилась она злобно. — Моим последним мужчиной был Василий Людин. И, насколько я знаю, я тоже была его последней женщиной!

Конец XX века

Весь день Иванна неподвижно лежала в кровати, накрывшись одеялом с головой, боясь одним неверным движением всколыхнуть свою боль. Не думая ни о чем и опасаясь подумать хоть о чем-то, ибо, стоило ей вспомнить об этом, боль, ненависть, жажда самоуничтожения поднимались к горлу, словно тошнота.

Во дворе ее дома шли похороны. И унылобезнадежный похоронный марш просачивался сквозь стекло окна, заполняя комнату, как включенный самоубийцей газ.

Ту-у… ту-у… ту-ту-ту… ту-ту… ту-ту… ту-ту-ту… — ныла труба.

На днях умер их старик-сосед. Но Иванне, никогда не сталкивавшейся с ним, казалось, что сейчас там, у подъезда, лежит в гробу не этот незнакомый ей, абстрактный дедушка, а она сама — Иванна Зацерковная, студентка медицинского, ведущая программы «Безумный мир», невеста журналиста Артемия Курникова — все три ее ипостаси, безвозвратно убитые вчера ночью…

И займись она сейчас самоидентификацией собственного «Я», оно уложилось бы в одно самоубийственное слово — OUTRAGE![21]

Но ее мысли остановились, как разбитые часы, ее тело, свернувшееся в калачик зародыша, олицетворяло единственное, продиктованное чувством самосохранения желание — не быть, не существовать, не рождаться никогда, чтобы никогда не переживать вчерашнюю ночь…

— Доченька, тебе ничего не надо? — уже который раз поскреблась в ее двери мама.

— Нет… Все нормально…

И небольшого усилия, понадобившегося ей, чтобы извергнуть из себя пятнадцать букв, хватило, чтобы боль-ненависть-смерть пробудились от толчка и схватили ее за горло, стараясь свернуть слабую шею… И ей отчаянно захотелось расцарапать свое лицо, безжалостно содрать с себя кожу и, брезгливо запихнув ее в стиральную машину, стирать, стирать, стирать, чтобы очиститься, высосать из своих пор эту мерзость и грязь.

«Не поможет…»

Черная отрава была внутри нее. Ее кровь стала отравой, неумолимой, как раствор соляной кислоты, ее нутро было лишь разъеденной щелочью требухой. А ее сердце упрямо перекачивало яд, и он бежал бесчисленными коридорами вен, обвивая ее тело сеткой боли. И никаким усилием воли невозможно было вырваться из этой сети… Ее можно разорвать только вместе с жизнью!

Она хотела умереть.

Но боялась думать об этом.

Ту-у… ту-у… ту-ту-ту… ту-ту… ту-ту… ту-ту-ту… — гремел в ее ушах похоронный марш, хотя похороны давно рассосались, и тело старичка-соседа успели, верно, отпеть и закопать, и сесть поминать за пьяным столом.

Углы комнаты размывали сумерки, густея по мере того, как слепое зимнее солнце оседало за крыши домов.

— Доченька, ты хоть чайку попей…

Поставив чашку на пол у кровати, мама тревожно ощупала дочке лоб.

— Таки температура… — В словах матери прозвучало облегчение. — Выпей чаю… Сейчас градусник принесу.

— Не надо… Я хочу спать, ма…

Ночь зашла в комнату и, словно деловитая хозяйка, уверенно зачехлила вещи черными траурными покрывалами — письменный стол, шкаф, саму Иванну.

За окном зажегся фонарь. Тридцатое декабря. Завтра Новый год, конфетно-хлопушечный праздник всеобщей веры в чудо — время, когда весь крещеный мир, впадая в детство, играется в новогодние игрушки. Этот мир решительно вычеркнул ее с непримиримым эгоизмом ребенка, не желающего омрачать свое веселье.

Даже если она умрет, мир отпразднует Новый год светло, радостно и беспечно.

Она слышала, как мама наряжает в гостиной сосну, шорох бумажных гирлянд, хруст папиросной бумаги, в которой спали елочные шары… Завтра Новый год! Но обнаженный, лишенный кожи и мяса — листьев, травы, цветов — костяк мира за ее окном по-прежнему страдал без снега. Мир Иванны казался ей убогой бойней, где садистски убивают все живое, лишив страдальцев даже спасительного белого наркоза забвения.

— Если б хотя бы пошел снег… снег… снег…

Неясно почему, ей казалось, что снег утешил бы ее, успокоил, что если бы сейчас она могла, стоя у окна, смотреть на бесконечно-белоснежный мир, она забыла бы обо всем…

Странно, но даже сами мысли о снеге заворожили и укачали ее, подарив недолгое бездумное беспамятство.

— Доченька, ты спишь?

Мама говорила шепотом, рассудив, очевидно, что если дочка заснула, тихие слова не смогут потревожить ее. А если нет…

— Тебе звонит Юля, по работе.

Работа на телевидении была для мамы святыней. И Иванна рефлекторно протянула руку к трубке, прежде чем подумала, что не стоит этого делать, что будет только больнее…

Расценив этот жест как согласие, мать суетливо внесла в комнату аппарат на длинном черном шнуре и услужливо вложила ей в пальцы трубку.

— Алло, Ванька! — заорал из ниоткуда голос редактора «Безумного мира». — Ты должна срочно перезвонить Людину. Произошло дурацкое недоразумение. Он тебя уволил!

— Уволил… — проговорила Иванна, и слово это не было ни восклицательным, ни вопросительным — никаким.

— Мне Женька звонил только что. Там сегодня, оказывается, такое было! Новогоднюю программу переснимали. Редакторов, журналистов не трогали, а остальных в семь утра с постелей постаскивали! Тебя вызвонить не смогли. Ты трубку не брала. Я спрашиваю Женю: «А вы по какому телефону звонили?» А он мне старый назвал. Я не понимаю… Там же Артем был, неужто он твоего нового номера не знал? Не знал?

— Знал… — механически ответила Иванна.

— Так почему не сказал? — разъярилась Юля. — Женя говорил, твой жених при всем этом тарараме присутствовал. Главный, естественно, весь злостью изошелся. Быстро звони ему и все объясни. Он же к тебе неровно дышит… Простит. Слышишь?

Но Иванна уже не слышала ее. Она медленно положила трубку на рычаг и замерла в нелепой вытянутой позе, глядя на аппарат невидящими глазами, мгновенно утратив чувство времени, места, реальности происходящего — ощущая лишь, как внутри бурлит и пузырится, готовая хлынуть из горла черным гноем отрава.

Боль-ненависть-смерть рвались из нее, как лава из вулкана, и им было все равно кого убивать и ненавидеть — ее саму или…

Или — или!

Беззвучно оскалив рот, Иванна стремительно скатилась с кровати и бросилась к письменному столу. Вывалив на пол содержимое одного из ящиков, она вытащила из лохматой кипы фотографий снимок их творческой группы, сделанный три месяца назад… Вот он, режиссер Василий Людин, царь и бог «Безумного мира». Он стоял в самом центре снимка, сложив руки на груди, глядя на нее высокомерным взглядом ненаказуемого и неподвластного гада!

Не понимая, что и зачем она делает, Иванна схватила со стола ножницы и аккуратно вырезала его фигуру.

Черная, злая лава клокотала в горле, требуя выхода…

Она яростно оторвала бумажную голову режиссера и, швырнув ее на стол, разорвала тело Людина пополам, потом на четыре, на шесть, на двенадцать частей и с силой сжала обрывки между большим и указательным пальцами.

Она не знала, почему ей принесла такое облегчение эта наивная детская месть, лишь чувствовала, как боль-ненависть-смерть отхлынули от горла и потянулись к ее правой руке, ринулись к ней зловонным страстным потоком, перетекая сквозь подушечки ее пальцев в зажатые в них обрывки фотографии. И с каждой секундой ей становилось легче, легче, легче….

Она не знала, что в ту секунду, когда она схватила в руки фигурку Василия Людина, неведомая сила вцепилась в его машину, завертела, закрутила ее на асфальте, увлекая под колеса встречного самосвала… Она брезгливо отбросила обрывки через левое плечо, не зная, что там — за левым — стоит заплеванный черт и что именно ему она вручила сейчас неотпущенную душу главного режиссера.

Она подхватила остро наточенные ножницы и с размаху вонзила их острие в лежащую на столе бумажную голову. И засмеялась…

В комнату плавно вплыла мама с горячим ужином для больной.

Но при одном взгляде на нее, обернувшуюся к двери, поднос в маминых руках с треском полетел на пол, а сама мать отшатнулась от дочери, взирая на Иванну с ужасом и болью, как будто все лицо наследницы рода Зацерковных оказалось изуродованным вдруг страшными, изменившими его до неузнаваемости шрамами.

18 декабря XXI века

— Послушай, — испугался Артемий, — я ничего не знал. Я думал, что Людин хотел тебя, а ты не дала… То есть дала ему по морде и сбежала — за это он тебя и уволил. Клянусь, я понятия не имел…

— Не клянись — верю, — отмахнулась Иванна. — Есть такие невротические больные, которые, обладая стопроцентным зрением и слухом, слепнут и глохнут оттого, что просто не хотят видеть и слышать неприятное. Так и ты, милый… Куда легче прожить жизнь дураком, чем, познав истину, признать себя подлецом и предателем.

— Но я действительно не знал…

— Не хотел знать. Ты спровоцировал мое увольнение лишь потому, что в противном случае тебе пришлось бы узнать правду.

— Да при чем тут я? — Его возмущение, вызванное богомерзким поступком Людина, было столь неподдельным, что, на контрасте с ним, Артем почти уверовал в собственную святость. — Это Людин тебя уволил! Изнасиловал и выбросил на хуй! Это ж какой сволочью надо быть…

— Не делай из него козла отпущения! — свирепо оборвала его Иванна. — Если бы не ты, не произошло бы ни того, ни другого… Ни третьего!!!

— Конечно! — истерично заорал Артем. — Тебе удобней сделать козла из меня! На нем ведь уже не оторвешься! Он умер, а я живой, да? Ну давай, убивай меня! Давай! Чего стоишь? Это все равно ничего не изменит! Хоть на куски меня разрежь, все равно останешься той, кем есть, — сбрендившей старой девой, которую никто замуж не берет. И я их понимаю… Ты ж не женщина — ты уродец!

— Прямо в яблочко, милый, — прошептала она и закрыла лицо руками.

Конец XX века

Ночью ей снился снег…

Но проснувшись, Иванна увидела, что снег не приснился — он был. Мир за окном стал белым-белым, пересеченным косыми нитями снегопада. А рядом с ее кроватью, с видом огромной кошки, терпеливо караулящей мышь у норы, сидела бабушка Ева.

— Проснулась, — констатировала она.

— Бабушка? — изумилась внучка.

Бабушка бывала в их доме крайне редко — последний раз Иванна видела ее в день своего тринадцатилетия. И помнила, что тогда между мамой и бабушкой возник непонятный, погашенный запертой дверью кухни скандал.

— Не смей ничего говорить! — неистовствовала ее всегда спокойная мать, срываясь на визгливый крик. — Я не позволю сделать из нее уродца! Слышишь!

И за всю свою последующую жизнь Иванне не удалось выяснить, отчего мама всегда относилась к бабушке Еве так опасливо, так мало поддерживала с ней связь, так не любила дочкиных вопросов о ней. И почему ее отец, стоило лишь матери в пылу ссоры помянуть имя тещи, вдруг пугался, сутулился и неприкрыто лебезил перед супругой…

Впрочем, сейчас Иванну поразило другое — то, о чем она вряд ли могла задуматься в тринадцать лет, — ее бабушка выглядела едва ли не моложе ее мамы. И, сними она сейчас с носа учительские очки с непомерно толстыми стеклами, наверняка сбросила бы еще лет пять-семь.

— Отлично выглядишь, бабуля! — Комплимент получился скорее недоуменным, чем восторженным.

— Ты тоже выглядишь занимательно.

Бабушка Ева смотрела ей прямо в глаза, долго, изучая, — так смотрят в зубы лошадям, оценивая их возраст и стоимость.

— Ну что ж… — довольно резюмировала она. — Глазки у нас высший сорт. Здравствуй, ведьма!

Иванна трусливо сжалась под одеялом, не понимая, за какую провинность та пытается ее отругать.

— Вчера мне звонила твоя мать… Вся в слезах. И, похоже, оплакивала тебя она не зря, — серьезно продолжила прародительница.

«Неужели мама знает об изнаси…?!» — взвыло внутри. Если об этом знает мать, она просто не сможет жить — две боли Иванне уже не вынести!

— Успокойся, не знает, — твердо сказала бабушка.

— О чем ты? — стушевалась Иванна.

— Ты правильно меня поняла, — улыбнулась она. — А вот о чем твоя мать заливается, тебе, милая, и невдомек. На-ка посмотрись… — Бабушка Ева достала из лежащей на коленях сумочки маленькое зеркало и протянула его внучке.

Та покорно заглянула в зеркальный крут.

НЕВОЗМОЖНО!!!

Ее глаза больше не были голубыми, они стали ярко-желтыми — желтыми, как яичный желток, как расплавленное золото, как обезумевший лесной пожар.

— Что со мной?! — взвизгнула Иванна.

Зеркальце выпало из задрожавших рук, нырнув в складки одеяла.

— Как такое могло произойти?! — прохрипела она, задыхаясь.

— Очень просто, внученька, — ответила бабушка Ева. — Ты стала ведьмой.

Она уверенно сняла свои нелепые очки, и Иванна увидела перед собой два совершенно желтых кошачьих глаза.

— Ну и зиму ты вчера нагнала, — похвалила бабушка. — Теперь ты всегда будешь любить зиму… Это уже не пройдет — оно остается в душе, как шрам.

18 декабря XXI века

Елочная гирлянда погасла — видно, перегорела одна из лампочек. Алена вошла в комнату с тарелкой горячих вареников, обильно политых сметаной. Черная тень пододвинула стул к табуретке Тёмы, и, взобравшись на него, Алена попыталась накормить любимого с ложки.

— Не надо, я сам… — смутился он, забирая у нее тарелку.

Ее расширенные глаза над заклеенным скотчем ртом напряженно смотрели на него. И он увидел, что в них нет страха, только пульсирующая звериная ярость. Несмотря на нежный голосок и уютное, мягкое тело, в Алене угадывался стержень. Подобно овчарке, получившей приказ «сидеть», она вела себя смирно — с трудом сдерживаясь, чтобы не кинуться на обидчиков своего хозяина, вступив в борьбу не на жизнь, а на смерть, наплевав на логику и дипломатию, подчиняясь одним лишь природным инстинктам: кто кого!

— Держись, все будет хорошо, — сказал он ей тихо, одними губами.

Но сам он отнюдь не был уверен в хеппи-энде.

Безрадостно пожирая вареники, Артем опасливо косился на Иванну, раздумывая, как завязать разорванный разговор. После его громогласного выпада она опустила лицо в ладони и сидела так, не двигаясь, не шелохнувшись, словно впавшая в зимнюю спячку черная бабочка.

До чего же нелепо он прокололся! Сорвался, впал в истерику, наговорил… «Старая дева», «никто замуж не берет» — серпом по яйцам. Женщины такое не прощают. Как теперь реанимировать это?

Сейчас он готов был жениться на ней — только бы спастись. Но в данном случае предложение руки и сердца явно не проканало бы.

«Если женщина не права, нужно попросить у нее прощения», — вспомнилась расхожая истина.

Он спешно сунул грязную тарелку охраннику.

— Иванна, — заискивающе протянул Тёма, всем своим видом изображая глубокое раскаяние. — Прости меня. Я был не прав. Мне очень-очень жаль…

Она высвободила лицо из осады ладоней.

И он вздрогнул так, что табуретка заплясала у него под ногами.

У нее было безнадежно старое лицо, будто за эти десять-двадцать минут она постарела на годы. И прядь ее темных волос, выбившаяся на сморщенный лоб, стала пегой — седой.

— О чем ты жалеешь? — пружинисто спросила она. — О том, что подставил и кинул меня? Или о том, что не знаешь, как выкрутиться теперь? Целый день ты ломаешь голову, как, извернувшись похитрей, придумать себе оправдание. Это единственное, что занимает твои мысли. Даже прижатый к стене, даже с петлей на шее, ты не в состоянии подумать о том, что действительно виноват, — только о том, как избежать наказания!!!

«А разве, стоя на плахе, можно испытывать что-то кроме животного страха перед смертью?» — пришло ей в голову внезапно.

Она замерла с открытым в обличающем крике ртом и в смятении посмотрела на Тёму.

— А что у тебя с глазами? Линзы? — попытался сменить тему разговора Артем.

— Какая разница, — нервно отозвалась она. — Вряд ли в Аду тебе пригодится эта информация.

— А ведь мы встретимся с тобой в Аду… — Он неуклюже улыбнулся. — Если ты убьешь меня, ты… Ты веришь в Бога, Иванна? Что бы я ни сделал, не тебе судить меня. Убить человека — это убить человека. Это легко только в кино…

Парадокс, но трафаретные слова, позаимствованные им из какого-то фильма, произвели на нее впечатление!

Она отвернулась от него, резко — как от пощечины.

— Ничего, — сдавленно сказала Иванна. — Ад достаточно велик, чтобы мы могли разминуться.

Конец XX века

— Слушай внимательно и не перебивай, — сказала ей бабушка Ева. — Ты — наследственная ведьма. Ведьмой была моя мама и бабка. Ведьмой могла стать и моя дочь, твоя мать, но она боялась такой судьбы и берегла себя.

— Берегла? — вопросительно повторила Иванна.

— Ведьмами, как и поэтами, не становятся, а рождаются. И все же лишь определенные обстоятельства зажигают в душе пожар. Гений, родившийся в горной деревне, умрет неграмотным дровосеком, не узнав, что он талантливый физик или артист. Но зная талант, обстоятельства можно подтасовать, а можно и обойти, как это сделала твоя мать. Она обложила свою жизнь ватой, сознательно избегая любых толчков. Именно удары судьбы и высекают из нас божий дар, под влиянием ярких эмоций поэт садится писать, вождь начинает борьбу, а ведьма…

Бабушка замолчала.

— Я забыла сказать: вчера ты убила того, кто обидел тебя.

— Откуда ты знаешь? — вскрикнула Иванна.

— Да уж знаю… — усмехнулась бабушка Ева. — Человек по имени Василий Людин попал в аварию — его тело разорвало на тринадцать кусков.

— А при чем здесь я? — испугалась внучка.

Бабушка вытянула руку и разжала кулак — на ее ладони лежали подобранные с ковра обрывки фотографии и рассеченная ударом ножниц глянцевая голова.

— Можешь сосчитать, — сказала она. — Ровно тринадцать.

Иванна нерешительно пересчитал а, потом, помедлив, пересчитала еще раз, затем, чтобы убедиться окончательно, сложила на простыне тринадцать частей в фигурку покойного режиссера.

Ошибки быть не могло!

— Я ведьма, — произнесла она, пытаясь примерить это понятие и не зная, как надеть его на себя, — словно заморский костюм, лишенный привычных прорезей для рук, оно казалось ей лишь бестолковой кучей тряпья. — Я — ведьма, — проговорила она снова.

И что-то тревожное, опасное заворочалось у нее в животе, подобно еще не рожденному, но уже существующему ребенку.

— Ты — ведьма, — подтвердила бабушка. — Твой дар звал тебя давно… Недаром ты поступила в медицинский. Ближе психиатрии к ведовству лишь религия. Ты выбрала профессию интуитивно, не в силах сформулировать точнее то, чего не знала и что не считала возможным.

— Я — ведьма, и я убила Людина…

Она вдруг всей кожей ощутила неприязнь к этой новой, зародившейся в ней жизни… И одновременно головокружительность этой власти!

Такое же спорное, смешанное чувство она испытывала в детстве, когда, втайне от мамы, воровала из коробки шоколадные конфеты: жажду вкусного, страх и азарт — застукают, не застукают?! И осознание, что ее поступок — нехороший и, если он всплывет, ей будет ужасно, невыносимо стыдно.

Такое же чувство она испытала, оказавшись впервые в постели с мужчиной, когда тело одновременно хочет и не хочет, стремится и боится, когда животный инстинкт, окрепнув, освобождается из уютной и привычной скорлупы морального табу.

— А если я не хочу? Не хочу быть такой? — гордо заявила она.

— У тебя нет выхода, — сказала бабушка. — Отныне ты раба.

— Что? — возмутилась Иванна. — Да кто меня заставит? Ты? Они? — Она не знала, кого именно имеет в виду, но уже заранее бунтовала. — Я буду поступать, как я хочу!

— Ты даже не понимаешь, что сама ответила на свой вопрос.

Бабушка встала со стула и подошла к окну. Спина ее была прямой, как у балерины.

— В тебе уже говорит ведьма, — бесстрастно объяснила спина. — Ведьмы неспособны смириться с неволей. Ни я, и никто другой не станет неволить тебя. Отныне ты сама будешь принимать решения и сама нести за них ответ… Ведьмы не подчиняются никому, в том числе и друг другу. Мы — свободный народ. И все же ты такая же раба, как все мы…

— Раба кого?

— А кто заставляет тебя есть, пить, спать? — пожала плечами бабушкина спина. — Твоя человеческая природа. Ко со временем ты избавишься от слабостей людских, научишься видеть в темноте, месяцами обходиться без сна и пищи… Ты ведьма и будешь жить как ведьма. Новое нутро получит над тобой власть. Твоя суть и станет твоим владыкой. Это уже случилось — вчера, когда ты убила человека.

— Но ведь это же ужасно! Ужасно! — запричитала Иванна.

— Ужасно что? — Обернувшись, бабушка посмотрела на нее в упор. — То, что ты убила его? Или то, что при мысли об этом у тебя кружится голова от радости, что он наказан?

— И то, и другое… — запаниковала Иванна. — Пойми, убить — это убить… — Она не знала, как сформулировать это точнее. — Это грех. Так нельзя! В любом случае это плохо.

— Что хорошо, что плохо… — Тон бабушки неожиданно сделался ласковым. — Даже человеческий суд плутает в подобных понятиях и оправдывает убийство в целях самозащиты.

Она подошла к внучке и любовно погладила ее по взъерошенной темной голове.

— Пойми, ты не могла не убить его. Сила, зачатая в тебе, была слишком могущественной, она уничтожила бы либо его, либо тебя. И то, что смерть досталась ему, — справедливо.

— Ты так думаешь? — с надеждой пролепетала Иванна.

Бабушка выкопала из одеяла зеркало и снова протянула его внучке.

— Ведьмы, в отличие от людей, могут отличить добро от зла, по крайней мере постфактум. Господь, сотворивший нас, — великий психолог. Он учел, что мы — женщины, и нашел единственный стимул, способный сдержать нас, — нашу внешность. Первый закон ведовства: совершая зло, ведьма стареет, верша добро — молодеет. Ты же не изменилась… Значит, это убийство не было ни злом, ни добром — оно просто должно было свершиться.

Иванна придирчиво изучала себя в зеркале.

— Быть может, — неуверенно предположила она, — это потому, что я не собиралась его убивать… Это было… ну как бы в состоянии аффекта. Я не знала, что я делаю! Я не хотела…

— Не обманывай себя, — обрубила бабушка. — Ты хотела! Очень хотела. Его убило твое желание убить. Но помни, до тех пор, пока жив второй враг, боль-ненависть-смерть навсегда останутся с тобой, словно ампула с ядом, зашитая в сердце.

— Пока жив Тёма? — поняла внучка.

— Ее можно не замечать, можно ходить осторожно, опасаясь резких движений, и жить под угрозой, что, оступившись, ты разобьешь ее, и она отравит тебя саму. Неотмщенное предательство разрушает того, кого предали. И против этого есть только одно противоядие — выпустить яд вместе с местью.

— Убить его? — поразилась Иванна. — Ты что… Я не смогу… Я больше не буду никого убивать.

— Сможешь, — убежденно сказала старая ведьма. — Рано или поздно, ты не сможешь поступить иначе. Ибо существует второй закон ведовства — ведьмы не влюбляются. Они не способны любить…

— То есть как это? — смешалась новорожденная колдунья. — Почему? За что?

— Это не наказание, — объяснила бабушка сурово. — Так уж устроен мир, в нем все гармонично, уравновешенно… Собака сильнее кошки, но она не умеет лазить по деревьям, и кошка может спастись, забравшись туда. Ведьма способна приворожить любого мужчину, но она не умеет любить и потому, лишенная искушения, не представляет опасности для их рода.

— Что ж, — вздохнула Иванна. — Возможно, оно и лучше. Ни боли, ни лжи, ни разочарований…

Она с облегчением подумала о том, что вся ее дальнейшая жизнь будет безмятежной и бесстрастной, как зима, окутавшая город за окном. Без горечи, грязи, мучений, ссор… Полный, непоколебимый покой.

— Но не для тебя, — возразила бабушка Ева, без труда прочитав ее мысли. — Череда новых романов и любимых, страстей и сумасшествий, счастья и отчаяния, разочарований и надежд помогла бы тебе забыть печальную историю. Но ничего подобного с тобой уже не будет. Отныне и навечно в твоей жизни останется только эта горькая, как яд, любовь.

20 декабря XXI века

— Бе-едненькая моя, бе-едненькая… — жалостливый голос Наташи нежно гладил подругу.

Полуголая елка была забыта. Они сидели на полу гостиной, посреди разбросанных по комнате блестящих игрушек, и певица обнимала Иванну, гладила ее по голове, по плечам, по спине, пытаясь утешить, согреть и чувствуя, что с тем же успехом она могла бы отогревать глыбу льда.

— Бедная моя девочка.

Будоражащее счастье приближающегося праздника сменилось угрызениями совести — Наташе было стыдно за то, что для нее Новый год — это Дед Мороз и Снегурочка, выстрел шампанского и взрывы салюта, запах мандаринов и мамин фирменный торт с кремом; похожие на золотых рыбок конфеты в блестящих бумажках, которые папа привозил из Прибалтики (а она вешала их на елку, чтобы съесть не раньше 31 декабря); снежинки, вырезанные из салфеток, хлопушки, подарки, салат «Оливье» и «Селедка под шубой»… Сотня милых глупостей и радостных воспоминаний, которые, словно нитка разноцветных елочных бус, тянутся из самого детства, переливаясь в душе веселыми огнями. И пусть последние пять лет Новый год — это изматывающая ночная работа, все равно она не может сравниться с той жуткой беспросветно черной дырой, которой обернулся этот праздник для Иванны и из которой ее бедная девочка не может выбраться до сих пор.

— Прости меня, — попросила Наташа, каясь.

— За что? — бесцветно спросила Иванна.

— Я думала, ты гордишься тем, что ты ведьма — хладнокровная, одинокая… Все время тебя дразнила, дергала, подкалывала. Как ты только терпела меня? Теперь я понимаю… Теперь я все понимаю. И почему ты красивой больше быть не хочешь. И почему на мужчин не смотришь — тоже. Если бы мне два таких урода попались, я бы и сама, наверное, не смогла… Честное слово, я б твоего журналиста задушила собственными руками!

Карамазова аккуратно высвободилась из объятий Могилевой. И та вдруг поняла: Иванна лишь терпела ее ласки — ее нежность причиняла ей боль, как причиняют боль выставленные в витринах желанные вещи, которые ты никогда не сможешь себе позволить.

— Я была уверена, что ты, именно ты непременно осудишь меня за убийство человека, — отчужденно сказала она.

— Так ты таки убила его? — ахнула певица. Она помолчала, пытаясь представить себе, как Иванна — ее подружка Иванна! — отдает мрачный приказ выбить табуретку из-под ног Артема. И не сумела.

— А где, интересно, ты могла взять трех охранников? — подозрительно поинтересовалась она.

— Разве это проблема? — удивилась Иванна. — Их не трудно нанять.

— Но это дорого.

— А я, между прочим, зарабатываю до хрена! — резко вскрикнула ведьма.

В ее голосе звенели слезы, но глаза оставались безжизненными и сухими.

— Ко мне ж не только романтичные девицы ходят, но и бизнесмены, олигархи, политики… С тех пор как я изобрела «Qui vivra verra»[22], от них отбоя нет. Все хотят знать, чем обернутся их сделки, контракты, проекты… На такие средства я могла бы нанять целый взвод!

— Но впоследствии исполнители могут свидетельствовать против тебя.

— Не могут, — опротестовала ведьма. — Достаточно опоить их белладонной, и они забудут то, о чем не должны помнить. Видишь, я могу практически все. Кроме одного…

— Любить?! — воскликнула Могилева. — Да за это его убить мало!

И осеклась… Снова замолчала, взяла в руки мохнатый «дождик», стала накручивать его на палец. Ее пожелание «убить» было кастрированным — теоретическим. Не зря же все цивилизованные страны отменили смертную казнь… А с другой стороны, разве он не заслуживал смерти?

— И все же, Иванна, может, не стоило его убивать? — спросила она, сомневаясь.

Сомневаясь, сможет ли она любить Иванну теперь, узнав, что ее подруга убила человека. Оправдать, понять — да. Но сможет ли она любить ее?

— Нет, — ответила за нее Иванна.

Могилева вздрогнула: было очевидно — Карамазова прочла ее мысли. Впрочем, возможно, они были написаны у нее прямо на лбу.

— Откуда ты знаешь? — смутилась она.

— Знаю по себе.

Конец XX — начало XXI

Бабушка Ева оказалась права, ей не удалось забыть об Артеме. Хотя, поначалу, удавалось не вспоминать о нем. Ее второе рождение и новая жизнь — неизведанная и волшебная жизнь ведьмы — надолго похитили Иванну у реального мира. Она съехала от родителей и поселилась в их фамильной квартире № 33.

— Здесь жила еще твоя прабабка-ведьма. Теперь я отдаю ее тебе… — сказала старая колдунья.

Она перебралась за город, где, как оказалось, у нее был собственный трехэтажный особняк.

— Ведьмы зарабатывают немало.

— А что они могут?

— Настоящие — все. Но это не означает, что мы делаем все, о чем нас попросят. Не забывай, совершая зло — мы стареем.

— Значит, делать зло все-таки нельзя? — обрадовалась Иванна.

— Ты должна уяснить главное: ведьма — не человек Мы живем по иным законам. Кошка не совершает зла, убивая мышь, ибо Господь сотворил ее хищницей, а не травоядной. А нас ведьмами, а не великомученицами, — осклабилась бабушка Ева. — Он просто хотел, чтобы добро и зло в колдовском мире было столь же уравновешенно, как в Его мире.

— А ты уверена, что нас сотворил именно он?

Бабушка Ева привычно пожала плечами.

— Он наказывает нас. Но ведьма есть ведьма… Сама подумай, что будет, если ты станешь вершить одно добро?

— Что?

— Ты помолодеешь настолько, что вернешься в утробу матери! — презрительно фыркнула ее наставница. — Но это невозможно. За всю историю ведовства такого не случалось ни разу. Хотя некоторым из нас удавалось, убавляя себе годы, прожить более пятиста лет…

— А есть какой-нибудь прейскурант? — упорствовала ученица. — Снять сглаз — молодеешь на месяц, снять порчу — на год, снять порчу на смерть — на десять…

— Может, и есть, — засмеялась колдунья, — но только в руках у Всевышнего. И еще… Постригаясь в монастырь, люди принимают иное имя. Монашество и ведовство роднит отказ от собственного «Я». Дай название своей новой сути.

И Иванна отказалась от фамилии Зацерковная (уж не ради этой ли утешительно-религиозной фамилии мать вышла замуж за отца, открестившись от колдовства, которое считала родовым проклятьем?) и стала Карамазовой, в честь своего тезки — среднего из трех братьев Достоевского, с которым всю жизнь отождествляла себя саму.

— Не лучший выбор, — неодобрительно покачала головой бабушка Ева. — Ты обрекла свою душу на вечные сомнения[23].

Едва успев закончить институт, Карамазова вновь оказалась в положении первокурсницы, заваленной книгами и конспектами. Ей предстояло постигнуть сотню новых наук, выучить наизусть миллион народных примет (в которых, как утверждала бабушка, больше истины, чем в большинстве научных трудов), познать магию камней и металлов и страшную силу кладбищенской земли, вызубрить заговоры и заклятия, научиться хиромантии, астрологии, спиритизму… Почти полгода ей никак не удавалось наловчиться снимать свой собственный любовный приворот, а духи усопших упрямо отказывались разговаривать с ней, только злобно шипели, когда, вызвав их из небытия, Иванна обращалась к ним с важным вопросом. Зато благодаря медицинскому образованию целительные свойства трав, формулы и приготовление зелий, отваров и эликсиров дались ей без труда. А знание человеческой психологии помогало успешно работать с клиентами даже при минимальных колдовских навыках, а зачастую благополучно обходясь и без них.

Правда, раза три она напортачила такое, что в сумме постарела лет на пять, а потом, оказав, казалось бы, незначительную услугу, с ходу помолодела на тринадцать. И была вынуждена месяц отсиживаться взаперти, отказываясь от приемов (как прикажете работать с людьми, будучи четырнадцатилетней девчонкой?), и наращивать себе годы с помощью мелких пакостей…

Но прошло время.

И как только словосочетание «Я — ведьма» превратилось из заморского платья в повседневную домашнюю одежду, Иванна вспомнила про Артема. И боль-ненависть-смерть проснулись в ней и зашипели трехглавым драконом.

Став ведьмой, Карамазова получила пожизненное здоровье — не могла ни заболеть, ни умереть от людской болезни. Ее кожа была чистой, как первый снег, волосы не секлись, не ломались ногти, лицо не знало морщин, а тело — целлюлита, оставаясь таким же юным и нежным. Но какой смысл быть вечно красивой и молодой, если ты не женщина и даже не человек, а моральный уродец, способный приворожить любого и не способный любить никого?

Женское и человеческое, сентиментально-теплое сопротивлялось стерильному холоду ведьмачества и судорожно рыдало по ночам о невозможности женского и человеческого счастья.

И почему-то ей казалось, что причина этого не в превращении в ведьму, а в предательстве Артема, убившего ее веру в любовь. Да и разве не из-за предательства Тёмы она стала ведьмой?

Она начала вызывать его образ, скрупулезно отслеживая жизнь бывшего жениха. Ей хотелось верить, что Бог уже наказал его за причиненное ей зло. Но жизнь Тёмы текла обычно и без проблем: он работал все в той же программе, возглавленной другим режиссером, пил с начальником, менял дам, снимал свои малокалиберные сюжеты…

Он жил себе и жил, не вспоминая ее, не задумываясь о прошлом, не мучаясь укорами совести.

И эта его неуязвимость — эта вопиющая божья несправедливость — унижала Иванну. Она следила за ним годы, и его цветущее самодовольное существование день за днем доказывало ей ее неважность, делало ее несущественной, раздавленной походя, как букашка или цветок.

Кто она такая, если, сломав ей судьбу, можно попросту не заметить этого?

Боль-ненависть-смерть медленно и последовательно разрушали все еще человеческую душу Иванны Карамазовой до тех пор, пока однажды ей не захотелось убить Иванну Карамазову, чтобы не чувствовать себя такой нелепой, поруганной и забытой Богом.

«Бог бросил меня за то, что я стала ведьмой!» — сознание греховности, сомнительности ее естества прорезалось вновь. Несмотря на все увещевания бабушки, она до сих пор не могла ответить: плохо или нормально быть ведьмой, Богом ли дана ей эта сила, хорошо ли, пытаясь помочь людям, вмешиваться в их судьбы? А если нет, то зачем рождаются на свет подобные ей?

Она перестала быть человеком, но так и не научилась гордиться своим ведьмачеством и, не будучи по сути ни тем ни другим, оказалась «нулем» между «плюс» и «минус» бесконечностью…

«А ничто и должно быть ничем!» — добивала себя она.

А потом подумала: «С какой стати мне убивать себя? Его!!!»

И под именем «Его» подразумевались одновременно и Господь, и Артем, с равным равнодушием забывшие о ее трагедии.

Сознательно убить Артема было равносильно убийству Бога в себе.

И, понимая это, она колебалась.

Образ Артемия Курникова был пропечатан в ее мозгу, как глубокое клеймо, столь явственно, что, захоти она навести на него проклятие, ей не было нужды ни искать его фото, ни лепить фигурку из воска.

Ведь и фигурка, и снимок — только зрительный символ, помогающий колдующему представить невидимую, разгуливающую на другом конце города цель, сосредоточить и направить на нее свою энергию, а игла — только символ твоего вторжения в его душу. Недаром зрелые ведьмы никогда не пользуются «игрушками», не произносят заклятий. Не пошевелив и пальцем, они вскрывают человеческое нутро одной целенаправленной мыслью.

— Но лишь великие ведьмы вершат это не задумываясь, — учила ее бабушка Ева. — То, что ты сделала с Людиным в состоянии аффекта, сродни поступку человека, который, вне себя от страха, не думая, перепрыгивает через высокий забор. Сильные эмоции удесятеряют силы. Но, придя в сознание, он сможет повторить свой прыжок только после длительных, изнуряющих тренировок Только годы спустя, выучив все заклинания и ритуалы и многократно опробовав их, ты сможешь высечь из себя столь же неумолимую силу, дающую тебе власть возрождать и убивать. Но вряд ли когда-нибудь ты достигнешь величия избранных…

— А что могут избранные?

— Важно не что, а как! Существуют ведьмы, которым достаточно посочувствовать больному, чтобы тот выздоровел, и достаточно осудить злодея, чтобы он был наказан. Оки карают и награждают столь же естественно, как мы дышим… Впрочем, это только легенды.

И все же Иванна слепила восковую фигурку Тёмы и его нынешней девушки Алены. Не потому, что была не уверена в своих силах, — она не собиралась оканчивать ритуал. Надеясь, что сам процесс — осознание, что она держит его в руках и способна сделать с ним все что угодно, — если не утолит, то хотя бы притупит, прикормит ее голодную месть.

Действуя по методу психодрамы[24] — по-актерски разыграть мучительную своей незавершенностью ситуацию, чтобы избавиться от нее, мысленно прожив до конца, — она долго и вдумчиво лепила Артема и Алену и, положив беззащитных восковых голышей на стол перед собой, полчаса выбирала иглу в черной атласной подушечке, тщательно взвешивая все pro et contra[25].

— Чем ты занимаешься, внучка? — слышала она в уме презрительный голос бабушки. — Ты бы еще вступила в центр психологической реабилитации изнасилованных дам!

Черная игла принесла бы ему смерть.

— Убей его, и дело с концом, — предложила бабушка Ева.

Золотая — разрушительную алчность, зеленая — великую надежду, оранжевая — успех…

— Давай-давай, облагодетельствуй подлеца, подставь вторую щеку… Ты ведьма, а не святая! Повинуйся своим инстинктам!

Взяв в руки голубую иглу, Иванна злорадно улыбнулась: а не сделать ли Тёму геем? Она в подробностях представила, что почувствует он, поняв: его комплекс Дон Жуана не что иное, как классический латентный гомосексуализм. И как он взбесится, как испугается, как возненавидит самого себя, осознав — его больше не возбуждают женщины. Как примет это вначале за унизительную импотенцию, а потом вдруг словит себя на еще более ущербной, разрушительной для его натурализованного сознания мысли — его тянет вот к тому парню. И как будет трусливо прятать свой грех от других и от себя самого…

Нет.

Человечество не придумало кары страшнее, чем величайший божий дар, обращенный в столь же великую пытку!

Карамазова решительно вытянула из подушечки две иглы. Красную — любовь, для Артемия. Синюю — холод, для Алены, чтобы та, остыв, стала свободной от привязанности к нему.

Едва лишь алая игла пронзит воск, Артем — где бы он ни был, чем бы ни занимался в эту секунду — неутолимо полюбит ее, Иванну.

Он вспомнит ее и решит сперва, что воспоминание это — лишь истлевшее, бессильное привидение с кладбища его памяти. Но воспоминание окажется живым и сильным, без запаха земли и тлена. Оно уверенно усядется за стол напротив него и закажет себе чашку кофе.

Он вскочит и уйдет, и воспоминание пойдет за ним, обнимет за талию, начнет гладить, мучая и возбуждая. Он попытается отвлечься на работу, на других женщин… Но воспоминание встанет меж ними, глядя ему прямо в глаза. И он будет часами сидеть над чистым листом бумаги, не в силах увидеть его, нервно вглядываться в лица красавиц, не в состоянии уловить их черты…

А вечером, когда он ляжет спать, воспоминание ляжет с ним, обвив его тело. И ночь за ночью ему будет сниться Иванна, Иванна, Иванна…

И не пройдет месяца, как он сорвется и бросится ее искать, и выяснит, что все нити оборваны, что даже родители не знают нового адреса дочки. Но они дадут ему телефон… И, проявив всю журналистскую изворотливость и изобретательность, перетрусив все связи, он узнает по номеру дом и квартиру и придет к ней за своей карой.

Потому что, только встретившись с ней, он постигнет: прошлое невозвратимо, и узнает, на какой тяжкий путь увлекло его неумолимое воспоминание. Оно останется с ним коротать дни и одинокие вечера. И пытаясь откупиться от него, он выкопает из земли свою подлость и положит к его ногам, каясь в поступке, обрекшем его на муки… Но воспоминание лишь угрюмо покачает головой в ответ. И тогда, воротя нос от разложившихся останков, он начнет препарировать свои грехи, пытаясь разобраться в них. До тех пор, пока не научится жить с осознанием своего преступления, своего вечного раскаяния и вечной горечи — пониманием необратимости своего поступка.

Разве не раскаяния ждет от павших Господь? Он верит в раскаяние и не верит в наказание. Ибо наказание бесплодно, а раскаяние порождает…

Нет!!!

Иванна резко выпрямила пальцы, и обе иглы — красная и синяя — упали на зеленое сукно ее письменного стола.

Она не святая, она ведьма! И ее боль-ненависть-смерть могут утолить только его потливый страх, его бессильная жалкая ненависть, его унизительная смерть.

ОНА ХОЧЕТ УБИТЬ ЕГО!

Pereat mundus et fiat justitia[26].

Это единственное противоядие против ампулы с ядом, зашитой в ее сердце.

18 декабря XXI века

И вот Артемий Курников стоял перед ней — жалкий, голый, бессильный, на измученных, усталых ногах.

А она, засунув руки в карманы, мерила шагами комнату, недоумевая: почему боль-ненависть-смерть внутри нее сменило не удовлетворение, а пустота — гнетущее чувство бессмысленности происходящего.

Неважно, сколько он еще простоит и что еще скажет перед смертью, — все без толку. Все его жалкие эмоции, жалкие попытки договориться, заговорив ей зубы, все не то, не то, не то!

Его смерть ничего не изменит ни в ее, ни в его душе…

Артемий умрет, испытывая только бездумный потливый страх и убежденность — Иванна сошла с ума. Его любовница испытывает к ней только страх и животную ненависть, не понимая, что сейчас она избавляет ее от грядущей боли. А что еще может испытывать эта женщина, если ее тупо схватили, связали, заклеили рот?

Иванна подошла к Алене и содрала скотч с ее губ.

Пусть орет, коли хочет, ей уже все равно…

— Ведьма, — тихо просипела Алена. — Чего ты добиваешься? Зачем?

— Ты любишь Артема? — тихо спросила Иванна.

Ее голос звучал без всякого выражения.

— Как давно вы вместе?

— Не твое дело! — злобно огрызнулась любовница.

— Алена, не надо так… — испуганно попросил Артем.

Девушка с болью посмотрела на него и, сделав над собой усилие, ответила:

— Два месяца.

— Что ж… — печально протянула Карамазова, глядя куда-то сквозь нее. — Он любил бы тебя еще два. Тёма — обстоятельный мальчик. Сколько ты прожил с той журналисточкой, Аней? Полгода? А со следующей, Катей, почти год…

— Откуда ты знаешь? Ты что, следила за мной? — дернулся Артем.

— Да, следила, — апатично призналась Иванна.

— Ты сумасшедшая, — выдавила Алена сквозь зубы.

— Катю, кстати, — продолжила ведьма, — насколько я помню, вынули из петли. А последняя, Тома, пьет по-черному. Другие, правда, оказались крепче…

«Я просто пытаюсь оправдаться, — с отвращением подумала она. — Накрутить, науськать своего дракона, издохшего в самую неподходящую минуту…»

— Ну и что? — храбро бросилась Алена на защиту любимого. — Они просто психованные дуры. Все ищут, все выбирают… Тёма любит меня, мы собираемся пожениться.

— Любишь? — блекло усмехнулась Иванна Артему. — Женишься?

Он замялся, забубнил:

— Послушай, Ваня, у нас с тобой правда так мерзко все получилось. Но я был не в курсе, что Людин тебя…

— Если сука не захочет, кобель не вскочит! — презрительно встряла Алена.

Тёма поморщился: он не знал, как унять свою сожительницу, и искренне жалел, что Иванна освободила ей рот.

«Дура! Она только злит ее. Женюсь я на такой, как же!»

— Я правда любил тебя… — проныл он, не зная, что еще можно сказать.

— Нет, — опровергла Карамазова. — Ты меня ненавидел. Ненавидел за мою любовь, верность, заботу, потом за то зло, которое мне причинил. Но ты даже не представляешь, что именно ты сделал со мной, паскуда!

«Паскуда, паскуда, паскуда…» — повторила она про себя, но боль-ненависть-смерть упрямо отказывались воскреснуть из мертвых. Она ничего не могла с собой поделать — ей больше не хотелось убивать его.

«Если я помилую Тёму, он испортит жизнь Алене так же, как мне, Ане, Томе, Кате…» — логично рассудила она.

Не сработало. Убить его вдруг стало равнозначно самоубийству. И теперь она просто не знала, как выпутаться из этой истории.

— Это он — паскуда? — завелась Алена. — Это он к тебе в квартиру ворвался, он тебя, а не ты?! Да Артем прекрасный человек, известный журналист… Я знаю его как никто другой!

Несколько секунд Иванна хмуро раскачивалась с каблука на пятку, изучая свою противницу, самоуверенную, как все влюбленные.

— А хочешь, — нежданно предложила она, — я отдам его на суд тебе?

— То есть как это? — опешила та.

Направившись к одному из сопровождающих, Карамазова по-хозяйски задрала ему куртку и выудила из его штанов пистолет. Затем вытащила из кармана собственных брюк плоскую серебряную флягу и показала то и другое девушке.

— Зачем это мне? — отпрянула Алена.

— Условие таково. Ты пьешь напиток из фляжки. И мы тут же вынимаем Тёму из петли, вручаем тебе оружие и исчезаем не прощаясь. Если после того, что тебе откроется, ты решишь оставить Артема в живых — так тому и быть. Согласна?

— Что откроется? — занервничала девушка. — А в бутылке что? Наркота?

— Напиток называется «Qui vivra verra». Он безвреден для здоровья.

— А вдруг это яд? Ты убить меня хочешь… — вжалась в кресло сожительница.

— Решай, — пожала плечами Карамазова. — Но если ты любишь его, то, наверное, готова рискнуть ради него жизнью.

— Дурость какая-то, — с сомнением пробормотала Алена.

Артем встревоженно смотрел на нее.

— Соглашайся, прошу тебя! — взмолился он.

Он не понимал смысла этого дурацкого плана и находил ему только одно объяснение — Иванна и вправду сошла с ума.

Но какая разница? Спасение замаячило перед ним — оно было совсем близко! Достаточно Алене протянуть руку…

Алена неуверенно протянула руку к фляге. Иванна отвинтила круглую крышку и отдала ей бутыль. Помедлив секунду, Алена глубоко вздохнула и стала пить.

Ей показалось, что напиток, юркий и быстрый, сам скользнул в ее гортань — он был вкусным, кисловато-сладким, как грейпфрутовый сок. И сразу захотелось спать.

Она успела почувствовать, что Иванна сунула ей в ладонь тяжелую рукоять пистолета, и увидеть сквозь пелену ее желтые, склонившиеся над ней глаза….

* * *

Артем отключился, едва лишь его тело положили на диван. Он успел услышать, как захлопнулась входная дверь, и усталость и облегчение накрыли его, словно теплое одеяло.

«А что с Аленой?» — пискнула мысль, но он трусливо отмахнулся от нее, зная, что она опасная и может ужалить. Потом. Потом, когда он придет в себя, он разберется во всем…

Он провалился в забытье без мыслей и чувств и лежал там до тех пор, пока кто-то упрямый и злой не затряс его, не разбудил криком, не вытащил на поверхность.

— Что случилось? — недовольно спросил он у Алены, намереваясь, прикрикнув на нее, нырнуть обратно в сон.

И в ту же секунду боль-ненависть-смерть вцепились в него тремя острозубыми драконьими челюстями.

— Сволота! Гад! Как ты мог?! Так! Со мной!!! — истерично орала его любимая, и он с трудом узнавал ее лицо и голос.

— Что случилось? — повторил он недоумевая.

Но вместо ответа в его висок ткнулась черная мордочка пистолетного дула с одним-единственным темным глазом, в то же мгновение ставшим сверкающим — желто-золотым.

Он умер, так и не осознав, что он сделал, и не узнав, что был убит за то, что не успел совершить.

19 декабря XXI века

Иванну разбудил долгий и требовательный звонок в дверь и ругающийся лай Рэтта. Подвязывая на ходу халат, она на автомате двинулась к двери. Размазанное сонное сознание пронзила острием мысль — ясная, словно серебряная шпага.

«Я убила его. Пусть и чужими руками. Я убила его!»

Она испуганно ощупала свое лицо, пытаясь определить, сколько же ей сейчас лет.

«Сорок? Пятьдесят? Шестьдесят?» — вспыхивали кошмарные цифры.

Посмотреть в зеркало было страшно.

«А почему я, собственно, должна постареть?»

Быть может, как и прошлый раз, судья признал справедливость ее возмездия?

Но ведьме почему-то верилось в это с трудом.

Звонок повторился.

С замиранием сердца Карамазова открыла дверь, ожидая прочесть свой возраст на лице гостя. Если это кто-то знакомый, он просто убежит от нее в страхе, если нет, скажет: «Здравствуйте, бабушка…»

На пороге стоял Сашок — громадный детина в костюме от Воронина.

— Привет, Карамазова! — по-приятельски бросил он. — Че так долго дверь не открывала?

Не ожидая приглашения, он направился в кабинет. Не похоже, чтобы он заметил в ней какие-то вопиющие перемены. Но Сашок вообще редко замечал кого-либо, кроме себя.

Мрачная, как ночь, ведьма последовала за ним. Сашок успел умоститься в гостевое кресло и по-хозяйски наливал себе в стакан коньяк.

— Ниче, что я без церемоний? Мы ж свои, правильно, Карамазова? Че ты такая взъерошенная? И выглядишь плохо. Я тебя, часом, не разбудил?

«Плохо выгляжу. Что ж, весьма корректная формулировка. Вопрос в том, насколько плохо?»

— Ты по делу? — отгоняя истерическое желание срочно кинуться к зеркалу, ведьма умостилась на ручку кресла и попыталась сосредоточиться на своем постоянном клиенте.

— Сама знаешь. Я за кививрой верой. — Рука его уже вытаскивала портмоне из кармана пиджака.

— «Qui vivra verra», — поправила Иванна. — И думать забудь об этом.

— Ты чего? — удивился он. — Я ж плачу!

— Ты уже подсел на это зелье, как на наркотик. И спрыгнуть не можешь. Предпоследней девушке руку сломал. А последнюю чуть не задушил, хорошо хоть она тебя лампой по голове огрела и сбежала.

— Откуда ты знаешь? — поразился Сашок.

— Я все знаю. В том числе и то, что следующую барышню ты точно уроешь ни за что.

— То есть как это ни за что! — искренне возмутился он. — Та последняя, Анжела, она ж забеременела и в ЗАГС меня потащила. Я женился на ней, как последний поц. А потом, когда ребенку годик стукнул, вдруг выясняется, что у него первая группа крови, а у нас с Анжелой — третья. Это она мне чужого байстрюка подсунула! Да за это ее и убить мало! — распалился парень. — А предпоследняя дура, которой я руку сломал, она ж меня обокрала. Десять штук из дома вынесла!

— Саша, — устало воззвала к его разуму Карамазова. — Ведь этого не было. Это только должно было случиться. Что должны были чувствовать эти девушки, с которыми ты провел одну ночь, а утром внезапно набросился на них с кулаками?

— Да я и забыл, что мы с Анжелой только ночь провели, — недовольно оправдывался он. — Я когда проснулся, думал, что мы уже два года как женаты.

— Вот именно, — укоризненно сказала Иванна. — Из-за злоупотребления «Qui vivra verra» ты регулярно путаешь настоящее с будущим. Я тебя предупреждала: видения кажутся абсолютно реальными, и потому прибегать к зелью нужно крайне осторожно. В случае особо трудного, мучительного, почти невозможного выбора.

— А ты считаешь, выбрать себе нормальную жену так легко? — обиделся Сашок. — Знаешь, сколько шалав сейчас за деньгами охотится? Замучаешься выбирать!

— Пойми, я придумала этот напиток для того, чтобы человек мог заранее увидеть и прочувствовать, что произойдет с ним на том или ином пути. Мог избежать грядущих ошибок. Ты познакомился с девушкой, выпил на ночь «Qui vivra verra» и узнал все, что у вас будет дальше. Если видишь: ничего хорошего, попрощайся с ней, и дело с концом. А не ломай им руки за то, чего они еще не совершали.

— Но ведь ты говоришь — будущее не корректируется.

— Да, — согласилась Карамазова, не понимая, к чему он клонит. — Разве только изменить исходные данные.

— Ну вот, — убежденно заявил Сашок. — И если в перспективе они собирались натворить столько подлостей, значит, они уже сейчас падлы и бью я их вполне заслуженно.

Ему нельзя было отказать в своеобразной логике.

— Короче, Саша, — жестко отрубила загнанная в угол ведьма. — Не дам я тебе зелье, и точка. Нельзя мне зло совершать. Я и так уже вчера…

«УБИЛА ЧЕЛОВЕКА! УБИЛА ЧЕЛОВЕКА! Я ПОСТУПИЛА ЕЩЕ ХУЖЕ, ЧЕМ ТЫ! Я УЖЕ ЕГО УБИЛА!»

— …напортачила, — окончила она хмуро.

«Вот почему ни одна ведьма не смогла стать бессмертной, — тоскливо подумала Карамазова, — слишком велик соблазн дарованной власти! Все рано или поздно воображают себя высшим существом, способным миловать и карать. А в результате просто сводят личные счеты».

Похоже, все ее чувства столь красноречиво пропечатались на лице, что их без труда прочел даже Сашок.

— Я не знаю, чего ты там натворила и кого пристукнула, — заявил он, явно не видя в том особой проблемы. — Но кививру, подруга, ты мне дашь, хочешь ты того или нет. Решай сама: либо по-хорошему, за положенную плату, либо… сама понимаешь.

Он встал и с решительным видом направился к одному из столиков, где стоял знакомый ему хрустальный графинчик с янтарной жидкостью в брюшке.

— Да он почти пустой! — разочарованно вскрикнул Сашок. — И на полрюмки не наберется!

— Сам же его и выдудлил, — парировала Карамазова.

Упрек был безоснователен — она прекрасно знала, что всю оставшуюся «Qui vivra verra» она вылила во флягу, которую…

«Не хочу сейчас об этом думать! Потом».

— Но у тебя ведь еще есть, правда? — Тон Сашка внезапно стал просительный и заискивающий. — Мне очень надо. Я вчера с одной девушкой познакомился. В библиотеке…

— В библиотеке? — оторопела Иванна. — Что ты искал в библиотеке?

— Как чего? Счастья! — вспыхнул Сашок. — Ресторанные телки мне уже поперек горла. А моя бабушка всегда говорила: порядочную девушку нужно искать в библиотеке. Вот я и пошел, и нашел. По-моему, это она!

От изумления Карамазова даже не нашлась что сказать.

— Короче, мне позарез нужна кививра вера. Я должен посмотреть, что у нас будет. Если уж и такая окрутить меня попытается, то…

«Точно прибьет», — подумала Карамазова. Но у нее не осталось чувств для осуждения Сашка. По сравнению с ней он был невинный младенец. Сашок, по крайней мере, честно ставил эксперименты на себе, не пытаясь убивать кого-то руками их сожительниц, предварительно напоив тех колдовским зельем.

— Ладно, уговорил, — улыбнулась она. — Есть, и даже лучше, чем прежде, — усовершенствованный вариант. Садись и не бушуй, сейчас налью.

Сашок послушно уселся в кресло с видом ребенка, которому пообещали большую вкусную конфету, если он будет хорошо себя вести в течение ближайших пятнадцати минут.

Иванна подошла к шкафу, заставленному банками и бутылями, и выбрала из них одну.

— Че-то цвет другой, — любопытно заметил Сашок, видя, как она наполняет бокал жидкостью цвета разбавленного молока.

— Я же сказала: усовершенствованный вариант. Потому и цвет изменился, — просветила его Карамазова.

Саша довольно кивнул и залпом опорожнил бокал. На мгновение глаза его закатились, тело растеклось по креслу, раздался короткий всхрап, и клиент снова открыл глаза.

— Заснул я, что ли? — Он недоуменно огляделся по сторонам.

— Да нет, лишь глаза закрыл на минутку, — успокоила клиента Иванна.

— Да? А мне показалось, что надолго вырубился. Устал я очень, — сконфуженно оправдывался парень. — Слушай, а ты кто?

— Я? — поддельно удивилась ведьма. — Я врач-психиатр, принимаю на дому.

— Психиатр? — непритворно испугался гость. — А че это я к тебе… то есть к вам пришел?

— Вы жаловались, что постоянно нервничаете. И в памяти у вас выпадения.

— Да, — согласился Сашок. — Я и впрямь че-то не все помню…

— Я дала вам успокаивающее, чтобы вы не нервничали.

— Да, я и впрямь че-то спокоен как удав. Хотя ничего и не помню…

— Совсем ничего? — обеспокоенно спросила Иванна.

— Ну… Помню, что вчера с девушкой познакомился, — начал перечислять Сашок. — Помню, встреча у нас сегодня. Кто я, помню, чем занимаюсь… А вот как пришел сюда и зачем — дыра.

— Это ничего, главное — не нервничайте по этому поводу.

— Да я и не нервничаю. Я в прекрасном настроении. Вы, видать, хороший того… врач. — Он явно трусливо избегал страшного слова «психиатр». — Напомните только, я вам заплатить не забыл?

— Забыли, — признала Карамазова, протягивая руку за деньгами. — Если будут проблемы, приходите в любое время.

— Обязательно. Спасибо вам, доктор.

* * *

Проводив обезвреженного Сашка, Карамазова набралась храбрости и посмотрела на себя в зеркало прихожей.

«Нет, не шестьдесят. И даже не сорок…»

Но с двадцати она перескочила на «сильно за тридцать». В черные волосы вкралась седина, черты заострились, лицо, треснувшее морщинами, стало жестким и злым, и в пожаре ее желтых глаз появилось нечто путающее, плотоядное, как у хищного зверя. Это новое лицо было ей неприятно. Однако она ожидала худшего. Неужто за пытку и убийство Артемия ее состарили только на пятнадцать лет? Что смягчило приговор? То, что убила его не она, а Алена? То, что она дала ему шанс выжить и величина этого шанса зависела исключительно от его собственных качеств — от того, способен ли он поступить по-другому. Но ведь она заранее знала: нет. И Алену постигнет судьба всех его женщин — предательство в особо тяжелой форме.

Впрочем, Алена могла бы его и не убивать. У каждой женщины бывает в жизни момент, когда, подвернись ей под руку пистолет, она выстрелила бы не задумываясь. Но пистолет оказывается под рукой далеко не у каждой.

Как ни крути — убийца она, Карамазова. И пытаясь выйти из ситуации с гордо поднятой головой, она поступила еще хуже: подставила девушку, испортила ей жизнь. Ее, наверное, уже арестовали, увезли…

А может, еще нет?

Ведьма заметалась в поисках радиотелефона. Изгрызенная трубка лежала на подстилке Рэтта, очевидно, он снова принял ее за кость. Ладно, лишь бы работала!

Телефон исправно загудел. Она спешно вдавливала кнопки, набирая намертво врезавшиеся в память семь цифр и молясь про себя, чтобы у Алены был шок, обморок, что угодно — лишь бы она еще не успела вызвать милицию и покаяться в совершенном преступлении.

Ту-у-у-у-у, ту-у-у-у-у… — послышались долгие гудки.

— Але, — раздался нежный полудетский голосок.

— Алена, это ты?

— Я. А кто это? — безмятежно поинтересовалась она.

Прозрение окатило ведьму холодной водой.

— Артемий дома? — спросила она сурово, злясь на себя за то, что угодила в собственную ловушку.

— Артемий Курников здесь больше не живет.

Я тебя предупреждала: видения кажутся абсолютно реальными! — вспомнила она свои собственные менторские слова.

«Дура, я ведь на самом деле поверила, что убила Тёму!»

— Артема тут нет и не будет!

Нужно было сделать галлюцинацию «Qui vivra verra» похожей на расплывчатый пророческий сон. Пожалуй, напиток и впрямь стоит усовершенствовать, во избежание путаницы между реальностью и возможностью…

Ведь это совершенно разные вещи!

— Артем съехал от меня почти месяц назад.

Как она сразу не догадалась — ведь графин с зельем был пуст? Впрочем, как она могла догадаться, ведь она думала, что отдала его Алене…

— И перестаньте звонить сюда! — Алена явно намеревалась бросить трубку.

— Подождите! — вскрикнула Иванна. — Это звонит его бывшая девушка Тома. Я знаю, вы до сих пор любите его…

— Вот уж нет, — безразлично заявила ее собеседница. — Ни капли.

— Но он вас любит!

— Ничего подобного. Он дурной какой-то… Месяц назад вдруг вспомнил о девушке, с которой встречался раньше. И просто помешался на ней. Иванна ее зовут. Ей теперь и трезвоньте.

Карамазова молча сбросила звонок. Ее руки дрожали. Она стремглав кинулась в комнату, подбежала к рабочему столу:

— Бабушка моя, я схожу с ума… — выдохнула ведьма.

Две восковые фигурки — Тёмы и Алены — лежали на том же месте, где она их оставила, целые и невредимые — без дыр от иголок. Две иглы: красная — любовь, синяя — холод, валялись рядом, без следов воска на острие.

Иванна не совершала ритуала!

Почему же Алена охладела, а Артем воспылал страстью?

Существуют ведьмы, которым достаточно посочувствовать больному, чтобы тот выздоровел, и достаточно осудить злодея, чтобы он был наказан… — напомнила ей бабушка Ева. — Но вряд ли ты когда-нибудь…

— Неужели я способна на такое?! — поразилась колдунья.

Впрочем, это только легенды…

Однако «больная» выздоровела от любви! А «злодей» наказан любовью! С тех пор прошел месяц. Тёма вот-вот появится здесь…

Словно отзвук ее мыслей, длинно звякнул дверной звонок.

Но она не спешила открывать «жениху».

Взяв зеркальце со стола, ведьма заново изучила свое изуродованное годами лицо.

— Если я не убивала его, отчего я состарилась на целых пятнадцать лет? — испуганно спросила она себя.

Если в перспективе они собирались натворить столько подлостей, значит, они уже сейчас падлы и бью я их вполне заслуженно, — ответил ей убежденный голос Сашка.

И ему нельзя было отказать в своеобразной логике.

— Вопрос лишь в том, — криво улыбнулась Карамазова отражению, — кто наказал меня за злонамеренность? Господь? Или я сама?

20 декабря XXI века

— Вот такая история… — окончила Карамазова и затушила сигарету в пепельнице. — Не веселая, но весьма поучительная.

— Так чем же все окончилось? — нервно спросила Могилева. — Я что-то не поняла. Бывший жених пришел к тебе вчера и…

— И ушел. Ему предстоит долгий-долгий путь.

— А что с ним будет дальше?

— Он женится на Томе, чтобы притупить не проходящее чувство вины.

— А тебя Бог состарил за то, что ты хотела убить его?

— Нет, Наташа. Если бы я действительно хотела убить Артема, он был бы мертв…

Ведьма подошла к бесснежному темному окну, постучала пальцем по стеклу, и в ту же секунду, словно рыбки на зов хозяина, к ее пальцу поплыли с неба белые снежинки.

— Бог поступил со мной иначе — он наделил меня даром осуществлять свои желания, — произнесла она. — Мне достаточно захотеть чего-то, и это станет явью. Но мысли и желания — не одно и то же. Формулируя в уме мечты, мы зачастую хотим совсем иного. Иногда прямо противоположного. Я приняла решение убить Артема. Но в глубине души не хотела ни погибать сама, ни убивать его — я жаждала справедливости. И я получила ее! Алена разлюбила и избежала страданий, Тёма раскается, а я… наказана. Я сама вынесла себе приговор — пятнадцать лет лишения жизни, потому что хотела быть наказанной с того самого первого дня, когда убила главного режиссера, до того часа, когда признала за собой право убивать. Вина — вот ампула с ядом, которая была зашита в моем сердце.

— Но твой режиссер был сволочью! — попыталась возразить Наташа.

— То же самое говорила себе и я, — кивнула ведьма в ответ. — Пять лет я была слепа и глуха к истине Я думала о мести. Не за минувшие обиды — за свое вечное ведьмачество! Я винила в нем Артема, Людина, свою дурную кровь, даже Господа Бога… И только одна простая мысль не приходила мне в голову все эти годы: виновна я сама.

— В чем?! — возмутилась певица. — В том, что тебя подставили, надругались, уволили на хрен?!

— Я стала ведьмой не после того, как меня изнасиловали и предали, а после того, как убила человека! Все дело в том, моя дорогая, что, какой бы справедливой ни казалась нам кара, в процессе ее преступник теряет только свою жизнь, а палач — душу.

Несколько слов от Натальи Могилевой

Если бы я знала литературного критика, способного оценить Лузину как писателя и человека, я бы радостно уступила ему честь написать послесловие. Но такого я не знаю. Зато хорошо знаю автора.

Так, тихо, не так…

Точнее будет сказать: я лучше других знаю, насколько я ее не знаю!

С Ладой Лузиной образца газеты «Бульвар» я познакомилась много лет назад в «Звездном пресс-клубе», собирающемся каждую пятницу в клубе «Бинго». Я до сих пор ностальгирую по тем временам, когда звезды, журналисты, музыканты, поэты, именитые и начинающие, варились в одном вкусном вареве: встречались, общались, дискутировали, конфликтовали, но были едины и верили в свое великолепное будущее. Там и тогда рождалась новая волна украинского шоу-бизнеса. Я считалась еще юной, но подающей громогласные надежды певицей, «Бульвар» был годовалым, но уже громкоговорящим изданием, а Лада начинающей, но уже заявившей о себе журналисткой. Она размахивала мундштуком с вечно дымящейся сигаретой, носила ярко-красное лакированное платье с красными перчатками и явно претендовала на статус красной тряпки, выплясывающей тарантеллу перед стадом удивленных быков.

Все мы стали тем, кем стали и кем хотели стать. Я — певицей (надеюсь, не предпоследней!), «Бульвар» — «Бульваром» (no comments), Лузина — ходячим правонарушением.

В то время ее образ казался мне совершенно цельным. Потом он растворился и ушел в тень. И лишь года два назад, когда мы так нелогично подружились (и это после того, как она написала в одной из статей: «Могилевской несказанно повезло, что в нужном месте и в нужное время мне не подвернулся ее стакан. Отравила бы, не моргнув глазом»![27]) на почве общей бессонницы, классификации неврозов и катастрофического несходства характеров, я выяснила, что Лада совершенно «НЕ ТАКАЯ». И если вы знаете Ладу Лузину только как журналистку «Бульвара», значит, вы знаете одну десятую, сотую или тысячную Лады Лузиной.

Какая она? Ответ на этот вопрос длинный, как серпантин.

Разная. Неоднозначная. Противоречивая. Ходячий оксюморон.

Как еще можно окрестить барышню, любимая еда которой — шоколад и лимонная кислота; окончившую строительное ПТУ (теперь мы с ней обедаем в тех ресторанах, где Лада-строитель покрывала позолотой потолки), а затем элитарный театральный институт; способную одинаково органично позировать нагишом перед камерой и вести монашески аскетичный образ жизни; объезжающую по утрам семь церквей и мечтающую организовать клуб украинских ведьм?

Ладины институтские педагоги до сих пор сожалеют о ее загубленном таланте театрального критика, променянного на громкую карьеру журналистки. Поклонники «Бульвара» печалятся, что она печатается сейчас так редко и потеряла вкус к скандалам. Те, кто знаком с ее графикой, убеждены: ей следовало бы бросить писать вообще и стать профессиональным художником. «Нет, — противоречат им другие, — ярче всего у Лузиной получаются пьесы. Ей нужно отбросить все прочие глупости и серьезно заняться драматургией». Я уже молчу о многократных и безуспешных попытках телевидения заманить ее на экран в роли ведущей, тележурналиста или сценариста…

Думаете, я пою дифирамбы талантам подруги? Нет, пытаюсь объяснить, насколько тяжело ей живется. И рядом с ней тоже нелегко. Попробуй не запутаться во всех ее ипостасях. Тем более что она все время норовит усугубить ситуацию: то пытается развить в себе дар предвидения, то грозиться начать вышивать бисером по шелку.

Признаюсь, я долго искала метафору, которая могла бы вобрать в себя ВСЮ Лузину. Так долго, что теперь могу сказать просто и доступно даже для школьников младших классов. Есть машина «Лада», есть «мерседес», существуют уникальные гоночные автомобили. Чем авто эксклюзивней, тем круче, быстрее, опасней — смертоносней. Чем оно проще, тем легче им управлять. И вся проблема в том, что Лузиной не посчастливилось родиться ни «Ладой», ни «мерседесом», она родилась… самолетом. Вы были хоть раз в кабине пилота? Я была. Не могу вам и описать умопомрачительное количество кнопочек, стрелочек, рукояточек, рычажков на пульте. Попробуй в них разобраться! Особенно если самолет — ты сам, а при рождении никто не удосужился выдать тебе инструкцию по самоуправлению. Как можешь, так и рули. Неудивительно, что Ладу все время заносит! То в скандал, то в поэзию, то в демонизм. Трудно управлять такой огромной махиной. Жутко трудно. И порой ужасно хочется закрыть глаза и поверить, что никакой ты не самолет, а нормальная «Лада», и крылья за спиной тебе просто померещились, И катить по одной из проторенных дорог, честно слушаясь сигналов регулировщика…

Но разве может самолет не нарушать правил дорожного движения?

* * *

Самолет «Лузина-21» потерпел немало аварий, прежде чем его маленький пилот (рост 157 см, вес 50 кг) стал на стоянку и начал терпеливо изучать свои кнопки и стрелки. На дорогах воцарился покой. Небо пока пустует. Лузина прячется за закрытыми дверями и тремя отключенными телефонами. Ты трезвонишь ей по двум домашним и одному мобильному — ответа нет. Шлешь возмущенные сообщения: «Перезвони!», «Срочно перезвони!», «Перезвони немедленно!» — нет ответа. Посылаешь водителя с запиской — она не пускает его в дом. Сатанеешь, обижаешься, отвлекаешься, успеваешь забыть про обиды — а от нее по-прежнему ни ответа ни привета. Тогда, плюнув, ты едешь к ней сама и трезвонишь в дверь.

Дверь открывается.

Она стоит на пороге, глядя на тебя бесцветным взглядом, засунув руки в карманы кошмарных серых брюк, допотопных бермудов, измятых, заляпанных краской, рваных, просто непристойных.

— Зачем ты носишь их?

— Для смирения.

— Ты соскучилась по мне?

— Соскучилась? — Она удивлена. — Да я не расставалась с тобой ни на секунду. Целую неделю с тобой разговариваю, спорю, злюсь… Мы очень бурно живем вместе.

Понятно, она имеет в виду не меня, а меня… певицу Наталью Могилеву — подругу ведьмы Иванны Карамазовой.

Подменить реальную подругу виртуальной (литературной!) — поступок в неповторимом Ладином стиле. А непрекращающийся конфликт Иванны и Наташи — это наша долгоиграющая дискуссия с Ладой, то угасающая, то разгорающаяся с новой силой. Предмет спора определен коротко и ясно в названии первой главы «Тайны браслета Вуду» — «Война миров».

Да, Наташа, ее подруга, была единственным человеком, самим фактом своего бурнокипящего существования неопровержимо доказывавшая ей: есть реальная жизнь — модные магазины и концерты, лето и весна, городские праздники и лотки с мороженым, троллейбусы и телевидение, свадьбы, скандалы, дети…

А еще Наташа напрочь отказывалась признавать, что существует другая жизнь — жизнь Иванны Карамазовой.

Жизнь, способная затмить настоящую!

И я подозреваю, что тот же предмет — главная проблема самого автора и (я уверена в этом) главная тема ее книги.

С миром, где проживаю я и вы, все понятно — это мир людских страстей и горящей рекламы, ресторанов и романтических поцелуев, дорожных пробок и расцветающих деревьев. Реальный мир, где, мягко говоря, не хочет жить Лада Лузина.

Мир, где она хочет жить, тоже делится на города и страны.

Это внутренний мир, канонизированный в «Крещенских гаданиях». Тот, кто обрел самого себя, открыл свой мир, понимает — факт существования других миров и других людей несущественен. (Читали более категоричное утверждение?) Свой мир, который создает писатель в «Браслете Вуду». Мир любви в «Африке» (ведь влюбляясь, мы и впрямь попадаем в совершенно иное измерение). И мир снов в рассказе «Просто сны», завершающийся глобальным резюме Карамазовой:

Религия и национальная идея, наркотики и Новый год, мода и философия, кино, литература, любовь — лишь бесконечное многообразие иллюзий. Но их власть над нами реальна!

Нереальное — реально. Невозможное — возможно! Вот идея-фикс книги «Я — ведьма!».

То, что невозможно ни пощупать, ни попробовать на вкус, то, что мы называем снами, иллюзиями, мечтами, ложью — способно сыграть в нашей жизни роковую роль, изменив ее в корне. Сны могут разрушить твою жизнь. Ложь — возродить. Иллюзия — довести до самоубийства. Мечты…

Что ж, я менее категорична, чем моя Наталья Могилева, и знаю по себе: к огромному успеху тебя может привести только огромная мечта. И если мне удалось стать певицей, то только потому, что я действительно исступленно хотела этого и верила — это так!

А грань между верой и самовнушением провести невозможно…

Помню, однажды я привела к Лузиной своего друга психоаналитика (надеялась, что хоть он поможет ей разобраться с оборудованием!) и присутствовала при их сеансе.

— Больше всего на свете, — убежденно сказала Лада, — я хочу стать настоящей писательницей.

Врач скептически оглядел растрепанную девушку в убогих серых брюках.

— Может, ты еще и памятник после смерти хочешь? — начал ерничать он.

— Хочу, — не моргнув глазом сказала Лада.

— Значит, ты хочешь быть памятником, героем, Данко…

— Хочу.

— Ну тогда давай залезай на пьедестал. — Он пододвинул ей стул. — Посмотрим, сколько ты там простоишь!

Лузина залезла на стул.

— Но просто стоять мало, — решил усложнить задачу врач. — Нужно еще держать над собой вытянутую руку с факелом. Что у нас есть потяжелее?

Психоаналитик вручил ей двухлитровую «Кока-колу» и обернулся ко мне:

— Ну что, Наташа, засекаем время. Насколько ее хватит…

Скажу без лишних слов: первым терпение лопнуло у врача. Он вовсе не рассчитывал, что его показательный эксперимент затянется так надолго. А Лузина упрямо стояла на своем стуле, держа тяжелую бутыль над головой, и на лице ее было написано полагающееся памятнику героя торжество над возможным.

— Ладно, слезай, — сдался мой друг. — И что ты чувствовала, стоя на своем пьедестале? Поняла, как это тяжело?

— Не-а, — сказала она. — Мне понравилось. Как только рука начинала уставать, я напоминала себе: «Я — памятник». И сразу чувствовала такую гордость, что в сравнении с ней все становилось несущественным…

Полгода спустя я встретилась со своим другом вновь. И наша встреча совпала с выходом первой Ладиной книги «Моя Лолита» и ее пафосной презентацией, во время которой сборник Лузиной раскупался благодарными читателями со скоростью сто штук в час (не вру!).

Врач был поражен.

— Я думал, — сказал он мне, — она просто графоманка с манией величия. А выходит…

Сейчас вышла ее вторая книга «Я — ведьма!». И я больше не стану укорять автора в затворничестве, требовать, чтобы она немедленно начала вести здоровый образ жизни, и навязывать ей свое мировоззрение. Каждому свое, и каждый идет своим путем. И мне кажется, в данную минуту самолет по имени Лузина стремительно несется по взлетной полосе, а его пилот крепко сжимает руль. Он знает курс: «Я хочу быть настоящей!..» Он заучил наконец все рукоятки и рычажки. Мысленно (в уме, в своем придуманном мире) он уже трижды облетел вокруг земного шара. Он вычерчивал по картам свой путь, чтобы сейчас взлететь на самом деле.

«Знаешь, — сказала мне как-то Лада, — летом я летала на параплане. И когда мои ноги оторвались от земли, поняла удивительную вещь. Оказалось, что полет — это не новое, а ужасно знакомое, привычное мне ощущение. Летая во сне, я испытывала абсолютно то же самое…»

Наш спор с Ладой окончен.

За те месяцы, которые она провела в компании с виртуальной Могилевой, в моей жизни произошли две тысячи событий, и я переоценила две тысячи вещей, я повзрослела, а из моей речи испарились слова «ерунда», «самовнушение», «невозможно». Как ни трудно мне признаться в этом, я сама всю жизнь веду «войну миров» внутри себя самой. Потому что, по-моему (таки соглашусь с этим признанным тезисом[28]), все мы, творческие люди, действительно немножко (или очень даже «множко»!) сумасшедшие.

Недавно музыкант моей группы рассказал мне историю. Еще в детском саду он начал собирать игрушечных солдатиков. Он отрезал ружья и вставлял солдатам в руки крохотные музыкальные инструменты, которые мастерил сам. Солдатики стали его собственной музыкальной группой. В их жизни постоянно происходили какие-то события, они разучивали репертуар, женились и ссорились между собой. Когда родителей не было дома, группа устраивала большой концерт в гостиной, а он фотографировал их и брал интервью… Шло время, мальчик рос, но и став старшеклассником, не мог расстаться с игрушечными любимцами, продолжая выдумывать для них все новые и новые песни и приключения. Он стеснялся, что до сих пор играет в солдатики, как ребенок, и не признавался в том никому. Но однажды за бутылкой рассказал историю своей группы старшему другу. «Скажи мне, может, я идиот? Сумасшедший, раз занимаюсь такой ерундой?» Друг помолчал и ответил: «Сережа, а давай пригласим их на гастроли ко мне домой».

Поймете вы или нет, а я заплакала, услышав финал. Ведь все мы — музыканты, поэты, певцы — мечтаем об одном: чтобы хоть кто-то поверил в нас! Все мы отказываемся от многих жизненно ценных вещей (от покоя, сна, денег, личной жизни), чтобы идти своим избранным путем. И мой любимый друг Боря Таршис, который оставил козырную, высокооплачиваемую карьеру журналиста «1+1», чтобы стать нищим солистом поп-группы и, голодая, писать замечательные музыку и стихи. И моя подруга Вика Краснова, которая, несмотря на конфликт с мужем, приехала одна с ребенком в чужой, незнакомый Киев, чтобы стать модельером. Сейчас ее коллекции одежды пользуются невероятным успехом (муж, слава богу, вернулся), Борины песни стали покупать за сумасшедшие деньги, а мальчик, сохранивший верность своим солдатикам-музыкантам, стал одним из лучших гитаристов Украины Сергеем Пидкаурой…

…Теперь я перечитываю Ладины повести и рассказы с умилением, с которым мы рассматриваем свои старые фотографии, поражаясь, какими смешными и наивными мы были еще так недавно, как нелепо одевались, какие напыщенные принимали позы. Эти произведения дороги мне тем, что они навсегда сохранят ту Могилеву, которой уже не сможет быть Наталья Могилевская.

Но я надеюсь… Впрочем, зачем врать, я точно знаю, что летопись жизни Иванны Карамазовой и ее «доктора Ватсона» Наташи не окончена. Они еще подружатся с одним несчастным привидением, спасут жизнь двум-трем клиентам и отправятся вместе в Трансильванию в гости к графу Дракуле в компании певца EL Кравчука, Андрея Данилко и скандальной журналистки (!) газеты «Бульвар».

Чем окончится наша поездка, я не в курсе. Лада говорит: «Пока не придумала…» — значит, задумала что-то нехорошее. Но пока она думает, я постараюсь быть максимально нежной в оценке ее жизни и творчества. Ведь если мы, не дай бог, поссоримся, я догадываюсь, кого первого укусит Дракула — естественно, Наталью Могилеву!

Автор книги «Я — ведьма!» явно ведает, о чем пишет. Ведь именно в Киеве, где она родилась, стоит знаменитая Лысая Гора. И каждая киевлянка уже заведомо немного ведьма…

Впрочем, почетный титул главы «Клуба Киевских Ведьм» Лада Лузина с успехом совмещает с ролью экстравагантной героини светских хроник. Скандальная журналистка, театральный критик, художник-график, послушница «Ордена куртуазных маньеристов» — Лада считает, что она, как Николай Гумилев, «наполовину — гений, наполовину — дебилка». И не скрывает: главная героиня Иванна Карамазова, принявшая во время «пострига» в ведовство имя беседующего с чертями «брата» Достоевского, списана с нее самой.

Может ли предательство любимого превратить успешную телеведущую в ведьму? И как настоящая ведьма способна отомстить мужчине, предавшему ее? Ведь достаточно проткнуть его восковую фигуру…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Песня написана на стихи П. Д. Когана.

2

Третьего не дано; или — или (лат.).

3

Константин Треплев — герой пьесы А. П. Чехова «Чайка».

4

С. Бродский — советский художник, известен своими иллюстрациями к произведениям А. Грина, Э. Л. Войнич, В. Шекспира.

5

Персонажи рассказа Р. Л. Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда».

6

Конец — делу венец! (лат.).

7

Тот, кто находится напротив (фр.).

8

Жребий брошен (лат.).

9

Другое я (лат.).

10

Познай самого себя (лат.).

11

Я сделал все, что мог, кто может, пусть сделает лучше (лат.).

12

Норма Джин — настоящее имя Мэрилин Монро.

13

Помни о смерти… Срывай день! (лат.).

14

Сергей Эфрон — муж Марины Цветаевой.

15

Платон мне друг, но истина дороже (лат.).

16

Следует выслушать и другую сторону (лат.).

17

Упомянутые события описаны в рассказе Лады Лузиной «Профессиональный убийца».

18

И ты, Брут? (лат.).

19

Если хочешь мира, готовься к войне (лат.).

20

Сука, мать твою (англ.).

21

Изнасилование, надругательство (фр.).

22

Поживем — увидим; будущее покажет (фр.).

23

Иван Карамазов — герой романа Ф. Достоевского «Братья Карамазовы» — сошел с ума, не в силах разобраться в понятиях добра и зла, Бога и Дьявола.

24

Психодрама — вид психотерапии, созданный Джекобом Морено. Пациенты играют роли, направленные на моделирование жизненно важных ситуаций. Конечный результат — достижение катарсиса.

25

За и против (лат.).

26

Правосудие должно свершиться, хотя бы погиб мир (лат.).

27

Зато в другой рецензии добавила: «Даже если Наташа положит на музыку телефонный справочник, в ее исполнении это все равно станет хитом!» — Примеч. Н. М.

28

«Шизофрения, как и было сказано» любимым автором Натальи Могилевой Михаилом Булгаковым.

Content

Лада Лузина
Я — ведьма!

Маша и Море

Африка

Просто сны

Я плюс Я, или Крещенские гадания

Глава первая «Раз в крещенский вечерок…»

Глава вторая Иванна Карамазова

Глава третья

Глава четвертая Трещина

Глава пятая Сбывшееся предсказание

Эпилог

Смерть и две королевы

Тайна браслета Вуду

Глава первая Война миров

Глава вторая Владимира

Глава третья Браслет жрицы Вуду

Глава четвертая Пророчество Айседоры

Глава пятая Страшный сон Могилевой

Глава шестая Разгадка

Эпилог

Мертвая петля

Несколько слов от Натальи Могилевой

Примечания