Марина Сульдина

Вина мнимая и настоящая. Как научиться жить в мире с собой

© ООО ТД «Никея», 2017

© Издательский дом «Никея», 2017

Допущено к распространению Издательским советом Русской Православной Церкви

ИС Р17-711-0446

***

Дорогой читатель!

Я с большой радостью приветствую вас и приглашаю поразмышлять вместе со мной над непростой, но такой важной для многих из нас темой – чувством вины.

Когда я писала эту книгу, мне хотелось, чтобы она стала для кого-то проводником в запутанных лабиринтах внутренней жизни, чем-то вроде фонарика, который освещает дорогу, помогая понять, где ты находишься и в каком направлении сделать следующий шаг. И если хотя бы в какой-то степени мне удалось этого достичь, я могу считать свою задачу выполненной.

Но перед тем как начать наш важный разговор, мне хотелось бы немного рассказать о себе.

Это моя первая объемная работа, и, по-видимому, она завершает определенный этап в моей жизни. Ему сложно дать однозначную характеристику, но название дать легко – конечно же, это молодость. Молодость, так же как юность и детство, – это время накопления. Cейчас впереди у меня зрелость и, если повезет, старость – значит, приходит время отдавать.

Но отдать было бы нечего, если бы не замечательные люди, которые на протяжении всей моей жизни одаривали меня, – без их вклада эта книга не могла бы состояться.

Прежде всего я благодарю моих замечательных учителей, главные из которых – Олег  Валерьевич Лукьянов, Татьяна Николаевна  Карпунькина и Анатолий Николаевич Кричевец. Они появлялись в моей жизни в разные периоды жизни и делились – и продолжают делиться – очень разным, но, вглядываясь сейчас в обретенные сокровища, я понимаю, что это не только блестящие идеи и мудрые советы, не только знания и умения, но и нечто куда большее, что можно назвать искусством жить.

Отдельно и особенно я хочу поблагодарить моих клиентов – каждого человека из тех, кто обращался ко мне за помощью. Они учили и продолжают учить меня многому, и об этом можно было бы написать отдельную книгу. Именно благодаря моим клиентам я поверила в душевную красоту человека и глубокий смысл происходящего с каждым из нас.

Я от всего сердца благодарю декана факультета психологии Московского православного института святого Иоанна Богослова РПУ иерея Петра Коломейцева за поданную мне идею написать эту книгу. И не только за идею. Если бы не его вера, я не решилась бы на такую работу – или решилась, но значительно позже. За эту поддержку я благодарна и многим моим студентам.

И, конечно, не найдется слов, чтобы поблагодарить моих родителей и близких людей, чья любовь зримо и незримо поддерживала меня на протяжении всей работы. А мужу Евгению и друзьям Марии Хамматовой и Анне Никитиной я признательна еще и за продуктивное обсуждение многих тем, изложенных в этой книге. Наконец, я сердечно благодарю  Анну Симкину и Тимура Щукина за неоценимую помощь в работе над текстом.

P.S.: Имена упоминаемых в книге клиентов, равно как и обстоятельства их жизни, были изменены из соображений конфиденциальности.

Марина Сульдина, Москва, июнь 2017 г.

Вместо предисловия

Опоздание опозданию рознь

Чувство вины…  Почему так сложно и одновременно так важно в нем разобраться? Потому что именно вина может рассказать о наших настоящих ценностях и тревогах, о смысле нашей жизни и о том, что мешает нам жить в полную силу.

Если мы не научимся правильно понимать собственное чувство вины, не попытаемся распознать, на что оно указывает, нам будет трудно жить осмысленно и счастливо.

Исследовать свою душевную жизнь непросто, но интересно. А главное, правильный самоанализ (но не самокопание) подарит бесценные знания о себе, которые сделают нашу жизнь свободной и ясной, уберегут от серьезных ошибок.

Для того чтобы начать движение в сторону более глубокого понимания себя, подумаем о том, какой бывает вина. Думаю, все согласятся, что она бывает разной. А это значит, что абсолютно разными, иногда противоположными, могут быть способы ее преодоления.

Например, приходилось ли вам опаздывать? Уверена, что да. И даже те люди, что приучены к дисциплине с детства, нередко испытывали то самое чувство, когда цель еще далеко, а стрелка предательски приближается к часу икс.

Но опаздывать можно по-разному.

Ситуация первая. Представьте, что вы не поспеваете на важную встречу с важным человеком. Может быть, это ваш начальник, покровитель, преподаватель или научный руководитель. Одним словом, это тот человек, с которым у вас формальные отношения, но он выше вас по рангу, и от него зависят ваше положение, ваш статус, ваша самооценка.

В дороге вы чувствуете ужасную тревогу и прокручиваете перед глазами все возможные варианты развития событий. Может быть, он неодобрительно вздохнет, а может, выскажет все, что о вас думает… И еще неизвестно, что хуже. В любом случае его реакция несет угрозу, и вам надо эту угрозу как-то смягчить. Поэтому вы заранее представляете себе, как именно и какими словами будете просить прощения, чем попытаетесь оправдаться. Ведь оправдания должны быть максимально убедительными, вескими, даже если вы опаздываете просто потому, что проспали. Обдумывая все это, вы испытываете целую гамму чувств.

И вот вы прибегаете на встречу, извиняетесь, оправдываетесь, говорите, что очень виноваты. Ведь то, что вы испытываете, – это, конечно, вина. Но попробуйте внимательнее проанализировать свои чувства. Среди них наверняка будут тревога, страх, отчаяние, беспомощность, незащищенность (отсутствие эмоциональной стабильности), разочарование, досада, уныние, неуверенность, отвращение к себе. То есть все что угодно, только не сочувствие к тому, кто вас ждет. Да, если честно, в глубине души вы уверены, что десять минут ожидания совсем не катастрофа и обычный человек может подождать без серьезного ущерба для себя.

Ваш спутник в данный момент для вас не жертва, не тот, кто нуждается в сочувствии и сострадании, а агрессор, несущий опасность, человек, от которого необходимо защититься. И если он действительно выскажет вам свое неудовольствие, отругает, согласится с тем, что вы виноваты, вам покажется, что ваша вина многократно усилилась, тогда как усилятся только тревога, стыд и незащищенность. Появится малоприятное ощущение себя как жалкого и малоценного человека. Можно даже сказать, что вы почувствуете себя беззащитным ребенком.

Да, именно ребенок «просыпается» в нас в такие моменты, маленький человек, которым мы были какое-то время назад – когда целиком зависели от своих родителей, а потому боялись неодобрения и изо всех сил стремились заслужить их любовь.

После того как неприятная встреча будет закончена и вы удалитесь от своего спутника на безопасное расстояние, вы можете почувствовать даже нечто, казалось бы, противоположное вине: обиду, неудовольствие, даже неприязнь.

Никакого противоречия здесь нет – такая «вина» действительно часто сменяется неприятием, а иногда и ненавистью, отвращением к тому, перед кем мы ее только что испытывали. Страх и беспомощность всегда идут бок о бок с отторжением того, кто (или что) их вызывает.

Теперь представим другую ситуацию. Вы опаздываете на встречу с близким, любимым человеком, с которым у вас доверительные отношения. Может быть, это ваш друг, с которым вы прошли «огонь, воду и медные трубы». А может быть, ваша пожилая и не слишком здоровая мама. Вы понимаете, что она вас легко простит за опоздание и даже не упрекнет, но зная, как нелегко ей будет вас ждать, вы чувствуете вину и, приехав позже, искренне просите прощения, стараетесь загладить вину (она будет еще сильнее, если вы забыли дома телефон и поэтому не смогли предупредить о своем опоздании).

О страхе за себя, о беспомощности и тем более о неприязни к близкому человеку и речи нет – напротив, ваша любовь в такой ситуации может даже возрасти. Вы расстроены, но чувствуете себя парадоксально сильным, способным сделать многое для близкого человека.

Теперь давайте подумаем: насколько серьезно мы провинились в первом и во втором случае?

Думаю, честным будет такой ответ: мы не очень уж виноваты ни в первой, ни во второй ситуации. Опоздать может каждый: в некоторых случаях можно отнести это событие к случайным, мало или совсем не зависящим от нашей воли. Если речь не идет о вопросах жизненной важности, то это не преступление, которое карается законом или даже общественным порицанием. Среди десяти библейских заповедей нет повеления «не опаздывай».

Другое дело, что и в первом, и во втором случае мы переживаем очень сильные эмоции. Почему так происходит? Дело в том, что нам важна не столько нравственная оценка поступка, сколько последствия, которые он может повлечь для нас. А последствия, которых мы боимся, указывают на самые хрупкие и тонкие стороны нашего бытия, на то, что нас больше всего тревожит. Где тонко, там и рвется. В первом случае наши переживания основаны на страхе и тревоге за себя, то есть на ощущении неустойчивости, слабости нашей жизненной ситуации; во втором – на тревоге и огорчении за близкого человека, то есть на любви к нему и на осознании его хрупкости. Подведем небольшой итог этому путешествию в наш внутренний мир.

♦Существует два вида вины. Одна из них – настоящая, а другая ее только напоминает. Настоящую вину принято называть подлинной или здоровой. Ту, что кажется виной, но ею не является, – болезненной, невротической. Если мы виноваты перед кем-то (о вине перед самим собой мы поговорим в пятой части нашей книги), есть один критерий, который чаще всего помогает их различить. Испытывая здоровую вину (как во втором случае), мы фокусируем внимание как бы вовне, на другом человеке. Переживая невротическую вину (как в первом случае), мы сосредоточены на самом переживании и на себе.

Прислушайтесь, если в ваших переживаниях есть толика любви и жалости к тому, перед кем вы провинились, то ваша вина – подлинная. Если же этого нет, то испытываемое вами – не вина, а ее болезненный двойник.

1

О подлинной и двойственной вине

Подлинная вина: сила правды

Любая вина неотъемлемо, интимно связана с переживанием тревоги, а тревога может быть очень разной. Какая тревога – такая и вина.

В случае подлинной вины мы можем испытывать тревогу по поводу какого-то ущерба в мире (случившегося или только возможного), а если точнее, части этого мира, за которую мы ответственны. И это такая ответственность, которая не навязана нам другими и не отнята у других.

Например, врач несет ответственность за диагностику и лечение своих пациентов. Актер отвечает за плоды своего творчества. Ученый – за результаты своих исследований. Журналист – за достоверность информации, которую сообщает.

Во врачебной практике бывают сложные случаи. Например, когда доктору слишком долго не удается поставить диагноз или этот диагноз оказывается неправильным. Увы, разного рода оплошности случаются и у очень добросовестных, компетентных врачей. Если последствия ошибки оказываются печальными, доктор может потом мучиться из-за чувства вины.

Если актер сыграл подлеца, которому подражают миллионы людей, он может почувствовать вину за то, что создал слишком привлекательный образ.

Если ученый разработал технологию, которую использовали производители оружия, он переживает всякий раз, когда слышит о новых жертвах.

Если добросовестный журналист вдруг узнает, что запущенная им в медийное пространство информация содержит грубый обман, он может почувствовать угрызения совести за то, что не до конца ее проверил.

Бывает и так, что вина не просто выражает ответственность, а «выкрикивает» ее, срывает покровы с того, что до сих пор было спрятано. Ведь ответственность может и не осознаваться. В этом случае чувство вины становится внезапным сюрпризом и открывает нам глаза на ответственность до сих пор не осознаваемую, глубинную.

Оно указывает на то, что для нас на самом деле дорого и ценно. Вина как бы «будит» человека, заставляя его увидеть, что он вольно или невольно наносит вред своим собственным ценностям.

Например, молодой поэт воспевает в своих произведениях самоубийство, хотя сам очень далек от того, чтобы покончить с собой. Он воспринимает собственное творчество как несерьезную игру. И бывает потрясен, когда узнает, что его творение спровоцировало волну суицидов среди молодежи.

♦Главный смысл вины – дать нам знать, что пострадало нечто для нас важное, пострадало именно из-за наших действий или нашего невмешательства. Тревога и ответственность заставляют нас предпринимать какие-то шаги, чтобы по возможности исправить ситуацию. Вина выражает нашу потребность охранять свои ценности, нести ответственность за то, что нам дорого. Именно такую вину можно считать подлинной.

Она может остро мучить, даже ввергать в отчаяние, но и нести парадоксальное облегчение, когда дает надежду на перемены. Здоровая вина – это всегда серьезная сила. Можно назвать ее силой правды. Человек точно знает, что он прав. Прав в том, что так, как случилось, не должно было случиться и что случившееся нуждается в изменении. И эта правда дает ему силы. Их действительно понадобится много – для исправления ситуации, а иногда и для изменения самого себя. В третьей части книги мы подробно поговорим о том, как преодолеть подлинную вину.

Путь Иудушки

Но сила правды может быть направлена не на исправление ситуации, ведь бывает, что оно уже невозможно, и не на самоизменение, а на саморазрушение, на обвинения, из которых нет выхода. Вспомним Иуду Искариота, предавшего Христа, а затем покончившего жизнь самоубийством (в главе «Два пути к прощению» мы рассмотрим его вину в сравнении с виной другого апостола – св. Петра). Или Порфирия Владимировича «Иудушку» Головлева из знаменитого романа Михаила Салтыкова-Щедрина:

«Ужасная правда осветила его совесть, но осветила поздно, без пользы, уже тогда, когда перед глазами стоял лишь бесповоротный и непоправимый факт. Вот он состарился, одичал, одной ногой в могиле стоит, а нет на свете существа, которое приблизилось бы к нему, «пожалело» бы его. Зачем он один? зачем он видит кругом не только равнодушие, но и ненависть?.. Иудушка стонал, злился, метался и с лихорадочным озлоблением ждал вечера не для того только, чтобы бестиально упиться, а для того, чтобы утопить в вине совесть… Каждый вечер он заставлял Анниньку повторять рассказ о Любинькиной смерти, и каждый вечер в уме его больше и больше созревала идея о саморазрушении. Сначала эта мысль мелькнула случайно, но, по мере того как процесс умертвий выяснялся, она прокрадывалась глубже и глубже и, наконец, сделалась единственною светящеюся точкой во мгле будущего»[1].

Иудушка видит, что часть мира, за которую он нес ответственность, – то есть его усадьба и его семья – пришли в запустение и в случившемся есть только его вина. Но это здоровое чувство вины, «ужасная правда, осветившая совесть», обращается не на созидание, а на разрушение.

Саморазрушение делает болезненной, невротической ту вину, которая изначально была здоровой. И хотя она имеет хорошие корни, ее нельзя назвать подлинной, равно как и совершенно болезненной.

Назовем такую вину двойственной.

О том, как ее можно преодолеть, мы подробно поговорим в третьей и четвертой части книги. А пока давайте посмотрим, какие еще бывают примеры двойственной вины.

Шестьдесят лет вины

Еще один пример вины, последствия которой нельзя исправить, и никакой выбор не помогает ее утишить, был описан митрополитом Сурожским Антонием.

«Некоторое время назад пришел ко мне человек восьмидесяти с лишним лет. Он искал совета, потому что не мог больше выносить ту муку, в какой жил лет шестьдесят. Во время гражданской войны в России он убил любимую девушку. Они горячо любили друг друга и собирались пожениться, но во время перестрелки она внезапно высунулась, и он нечаянно застрелил ее. И шестьдесят лет он не мог найти покоя. Он не только оборвал жизнь, которая была бесконечно ему дорога, он оборвал жизнь, которая расцветала и была бесконечно дорога для любимой им девушки. Он сказал мне, что молился, просил прощения у Господа, ходил на исповедь, каялся, получал разрешительную молитву и причащался, – делал все, что подсказывало воображение ему и тем, к кому он обращался, но так и не обрел покоя. Охваченный горячим состраданием и сочувствием, я сказал ему: «Вы обращались ко Христу, Которого вы не убивали, к священникам, которым вы не нанесли вреда. Почему вы никогда не подумали обратиться к девушке, которую вы убили?» Он изумился. Разве не Бог дает прощение? Ведь только Он один и может прощать грехи людей на земле… Разумеется, это так. Но я сказал ему, что если девушка, которую он убил, простит его, если она заступится за него, то даже Бог не может пройти мимо ее прощения. Я предложил ему сесть после вечерних молитв и рассказать этой девушке о шестидесяти годах душевных страданий, об опустошенном сердце, о пережитой им муке, попросить ее прощения, а затем попросить также заступиться за него и испросить у Господа покоя его сердцу, если она простила. Он так сделал, и покой пришел… То, что не было совершено на земле, может быть исполнено. То, что не было завершено на земле, может быть исцелено позднее, но ценой, возможно, многолетнего страдания и угрызений совести, слез и томления»[2].

Выйти из круга самообвинений и обрести покой нельзя до тех пор, пока подлинная вина не будет хотя бы до какой-то степени искуплена и прощена.

Нас, однако, может удивить, что митрополит Антоний пишет о произошедшем как о грехе. Убийство любимой было ненамеренным, оно стало следствием ужасающей случайности, нити которой оказались в руках любящего человека. Но из многих высказываний владыки Антония следует, что он понимал грех по-разному, в том числе и достаточно широко. Например, он говорил: «Мы знаем, что стремимся к добру, что мы добро любим, что оно нам представляется прекрасным, желанным; и вместе с этим, как человек, стреляющий в мишень, может промахнуться, так и мы, стремясь к добру, проходим мимо. Это точный смысл греческого слова амартия (грех): не попасть в цель»[3].

Таким образом, грехом в широком смысле является любой шаг, последствия которого приводят к злу. Даже если это действие было ненамеренным и повлекло за собой последствия, которых мы не предполагали, нам бывает трудно избавиться от чувства вины. И несмотря на то, что эта вина часто становится очень мучительной и непродуктивной и нередко обращается в невроз, она все же является неоспоримым свидетельством нашего неравнодушия к происходящему, нашей готовности отвечать за то, что мир, в котором мы живем, – не таков, каким его задумал Господь. Думается, что именно такую вину и такой грех имеет в виду митрополит Антоний, рассказывая историю про мужчину, ставшего убийцей своей невесты. И именно в таком, широком смысле, мы будем говорить о грехе в четвертой части, посвященной неизбежной вине.

Пока же, во избежание путаницы, обозначим его как осознанный выбор, противоречащий нравственным законам. Если же зло было причинено ненамеренно, назовем этот шаг не грехом, а ошибкой.

Несмотря на то что случившееся с героем истории, описанной владыкой Антонием, является грехом в широком смысле, мы можем не сомневаться, что вина этого человека была изначально подлинной, здоровой. Тем не менее из-за своей огромной силы и невозможности искупления она с неизбежностью обратилась в саморазрушение.

Дырка от «вилки»

Антон Павлович Чехов в молодости разрывался между медициной и литературой. Вот выдержка из его письма Н.  А. Лейкину, датированного 1883 годом, в котором он с присущей ему иронией сетует:

«Занят я ужасно. Музы мои плачут, видя мое равнодушие. До половины сентября придется для литературы уворовывать время»[4].

А вот как позже, в 1886 году, Чехов описывает свой обычный день:

«Начал я рассказ утром; мысль была неплохая, да и начало вышло ничего себе, но горе в том, что пришлось писать с антрактами. После первой странички приехала жена А. М. Дмитриева просить медицинское свидетельство; после 2-й получил от Шехтеля телеграмму: болен! Нужно было ехать лечить… После 3-й страницы – обед и т. д. А писанье с антрактами то же самое, что пульс с перебоями»[5].

Антон Павлович раскаивался в том, что мало внимания уделял литературе, пусть и по уважительной причине:

«… я врач и по уши втянулся в свою медицину, так что поговорка о двух зайцах никому другому не мешала так спать, как мне»[6].

Исследовательница чеховского наследия Виктория Чудинова писала, что эта развилка мучила писателя всю жизнь и он «так и не сделал окончательного выбора между медициной и литературой, оставаясь до конца жизни и врачом, и писателем»[7].

Скорее всего, история Антона Павловича показывает нам еще один пример двойственной вины – здорового чувства, которое может перерастать в болезненное. Оно изнуряет человека при необходимости выбирать из двух, трех или более альтернатив. Особенно тяжело, если выбор приходится делать постоянно.

Такие «вилки» хорошо знакомы многим из нас. Выбирая что-то одно, мы неизбежно оказываемся виновны перед чем-то другим. Мало у кого получается организовать жизнь четко, строго распределив собственные силы между разными областями, а даже если это в целом получается, какая-нибудь внештатная ситуация может разрушить заранее продуманный нами план.

Умеренная непродолжительная вина в этом случае вполне естественна. Но иногда страдания становятся хроническими, человек «увязает в них», потому что сама ситуация, провоцирующая выбор, не заканчивается. Например, мать-одиночка, которая разрывается между детьми, личной жизнью и профессиональной самореализацией, не может по щелчку пальца избавиться от детей, друзей-мужчин или любимой работы.

Страдания такого человека связаны с тревогой, от которой нельзя избавиться, поскольку никакое решение ее не отменит и даже может усугубить. Ведь душевные и физические ресурсы ограниченны, а значит, человек не может нести ту ответственность, которую на себя взял. Конечно, сила вины может найти здоровый выход: я смиряюсь с тем, что мои возможности невелики, и постепенно приобретаю мудрость, а значит, могу стремиться к наиболее верному, хотя и не идеальному, распределению сил.

Больше того, в конце концов, можно прийти к выводу, что разные стороны бытия иногда не только не мешают друг другу, но и, напротив, взаимно обогащают. По мнению Виктории Чудиновой, Антон Павлович «решил не делать выбора оттого, что с течением времени ясно осознал, насколько тесно связаны эти две формы познания жизни и человека. Литература помогала сгладить и принять страшные откровенные стороны человеческого естества, а медицина позволяла увидеть и объяснить те нюансы физического и психического состояния людей, которые человеку непосвященному казались необъяснимыми. Именно поэтому Чехов и на сегодняшний день остается главным врачом во всей нашей классической русской литературе»[8].

Но иногда человек направляет силу вины на мучительные попытки все-таки усидеть на нескольких стульях, что, в конце концов, приводит его к душевному истощению.

Эгоизм или забота о себе?

Бывает и так, что нам нужно исправить очень сложную ситуацию, значимость которой для нас предельно высока. Исправление возможно, но не гарантировано. Однако надежда остается, пусть иногда и очень слабая. Скажем, женщина пытается спасти смертельно больного мужа. Она делает все, что в ее силах и в ее компетенции, но лучше ему не становится. И тогда верная жена начинает спрашивать себя: «Может быть, я показала его не тому врачу, может быть, неправильно за ним ухаживала, может быть, и заболел-то он из-за меня?»

Другой пример – родители детей-инвалидов. Многие из них находятся в беспрерывном поиске ресурсов и возможностей, которые могли бы помочь реабилитации ребенка. Ситуация не завершается, ее важность не снижается со временем, а иногда даже возрастает, и вина становится очень навязчивым, очень недоброжелательным спутником жизни – она постоянно «спрашивает» у родителя, чего он еще не сделал, что еще не попробовал. Эти переживания истощают, иногда до предела.

Человек вкладывает множество сил и расходует себя, не жалея, не замечая, что сам он перестал ухаживать за собой, его здоровье под угрозой, а жизнь превратилась в бесконечную тревогу и бесконечную вину, ведь никогда нельзя быть уверенным в том, что сделал все, что мог. Время застывает, превращаясь в болезненный комок, в кошмарный сон, из которого нельзя вырваться.

Такая вина тоже имеет здоровые корни и выражает меру ответственности человека за происходящее вокруг. Вот только он, погруженный в столь важное для него дело, иногда лишается способности трезво мыслить, правильно оценивать реальность и свои силы. В итоге истощение становится практически неизбежным.

Как и в предыдущем примере, такая вина направлена на максимальную самоотдачу, но она не учитывает ограниченность ресурсов самого человека, которая становится для него очевидной только тогда, когда он «падает без сил», заболевает. Получается, что мы не можем изменить что-то вокруг себя, если не изменились сами, если не осознали, что быть полезным близкому человеку можно, только если у тебя на это есть ресурсы.

Хороший текст-иллюстрацию я нашла на одном англоязычном сайте. Его автор постоянно живет с близким человеком, имеющим серьезные психические расстройства. С течением времени он выработал для себя несколько правил выживания, и одно из них мне показалось особенно важным.

«Я выучил, что мне нужно заботиться и о себе тоже.

Вы можете подумать, что это нечто само собой разумеющееся, но мне часто приходится напоминать себе о том, что мне нужно время и пространство, чтобы собрать себя воедино.

Иногда я так застреваю в роли кормильца, что забываю отдохнуть, сделать глоток воздуха, сделать то, что необходимо для моего здоровья. Я забываю, что мне позволено наслаждаться собой. Я забываю, что мне можно отступить и поухаживать за самим собой.

Забота о себе очень важна, вне зависимости от того, через что вы проходите; и она жизненно необходима тем, кто пытается заботиться о других. Может казаться, что это эгоистично – провести день хорошо, в то время как твой любимый человек лежит в постели, пытаясь справиться с болью. Вы даже можете почувствовать некоторую вину. Но никому не будет лучше, если вы начнете проваливаться в зыбучие пески отчаяния – ни вам, ни вашим любимым.

Что в последнее время вы делали для себя? Забота о себе – это не эгоизм. Это психологическая необходимость»[9].

Я постаралась описать самые яркие примеры из возможных вариантов двойственной вины. В этой книге мы будем не раз к ней возвращаться.

2

Вина как невроз

Без вины виноватый

Прежде чем переходить к описанию болезненной, невротической вины, расскажу вам одну короткую, но довольно показательную историю из моего детства.

«Летом, после окончания шестого класса (мне было одиннадцать лет), я, как обычно, гостила у родных в маленьком городе сельского типа. Там я чувствовала себя вольготно и почти все время проводила на улице с подружками.

Однажды со мной случилась неприятная история. Как-то с одной из подружек мы пошли собирать цветы и забрели к дряхлому дому с разрушенной крышей и заросшим палисадником, который был окружен сломанной во многих местах оградкой. Дом выглядел нежилым, но в палисаднике среди высоченной сорной травы росли какие-то необычные цветы.

Чуть посомневавшись, мы все же решили зайти в палисадник, но не тут-то было. Как только мы переступили ограду, из ворот соседнего дома вдруг вышла пожилая женщина и сурово спросила: «Куда это вы? Воровать пришли?»

Мы испугались и тут же убежали, но на этом история не кончилась. Как нарочно (а может быть, и нарочно), спустя час эта женщина проходила мимо нашего дома и, увидев меня около ворот, сказала, что знает мою бабушку и непременно придет поговорить с ней о моем поведении. Тут я испугалась не на шутку. Бабушка всегда была очень строгой, и, если бы ей рассказали о том, что я ворую, мне пришлось бы несладко.

Тогда я решила не дожидаться неприятностей и объяснить ей, что произошло. Умом я понимала, что мы ничего плохого сделать не хотели и не сделали, но, как ни странно, я все равно чувствовала себя виноватой, хотя и непонятно в чем.

Разговор состоялся. В итоге мы с бабушкой решили, что я схожу к этой женщине и объяснюсь с ней сама. Что я и сделала.

Разговор с женщиной прошел на удивление легко. Выяснилось, что на днях у нее украли курицу. И сделали это две девочки. Поэтому когда она увидела нас, то сразу заподозрила, что мы и есть те самые воровки. Но чуть пообщавшись со мной вблизи, она поняла, что обозналась, и сразу же смягчилась. Без объяснений она догадалась, что мы приняли дом за заброшенный (она действительно уже давно в нем не жила, но держала во дворе какое-то хозяйство). Тем не менее в разговоре с ней я почему-то оправдывалась. И в конце извинилась за случившееся.

История кончилась как будто бы хорошо, но хорошо ли на самом деле? Ведь мне пришлось оправдываться не потому, что я на самом деле провинилась, а для того, чтобы избежать проблем.

Только теперь я могу внятно описать свои переживания: несмотря на облегчение, я чувствовала себя униженной страхом и необходимостью чувствовать вину и оправдываться. А почему это было необходимо? Потому что у меня не было других способов себя защитить.

Именно защищаясь от тревоги, невиновный человек может взять на себя ответственность. Только эта ответственность не будет присуща ему, не станет результатом его жизненного выбора. Она как бы «наваливается» на мнимого преступника, порождая в нем чувство вины. Это «чужая» ответственность. Она бывает кем-то навязана, но иногда человек в состоянии тревоги «надевает» ее сам.

Важно, что в глубине души он сопротивляется тому, чтобы ее нести. И это совершенно понятно. «Не своя ноша» «тянет», забирает силы, мучает, а в тяжелых случаях истощает до предела, вызывает отчаяние, чувство бессмысленности жизни. Но иногда эти мучения не останавливают человека, поскольку отказаться от «ненастоящей» вины, от не своей ответственности означает подвергнуть себя еще большей пытке – сильнейшей тревоге.

Хамелеон и дерево

Невротическая вина не всегда означает, что человек объективно не виноват. Как и подлинная вина, она может быть вызвана реальным проступком или преступлением.

Но у здоровой вины, как мы помним, нет никакого другого основания, кроме самого предмета вины, – она помогает нам почувствовать, что в мире происходит что-то не так, мы за это в ответе и у нас, вероятно, есть возможность изменить происходящее. А еще, она может открывать нам глаза на наши ценности, на неосознаваемую ответственность. Если я испытываю здоровую вину, то мне необходимо ее осознать, раскаяться, искупить и получить прощение. Если не получается искупить и простить себя, требуется самоизменение.

Совсем другое дело – невротическая вина. Она всегда имеет в виду что-то другое, в ее основании лежит то, что не касается предмета вины и порождает тревогу.

«Например, молодой человек долго встречается с девушкой, но она, движимая легкомыслием, в конце концов, уходит от него к другому. Парень чувствует огромную обиду, горечь и… вину. Вместо того чтобы трезво оценить ситуацию и понять, что именно характер этой девушки стал причиной краха их отношений, он винит во всем себя. Зачем же он это делает, ведь, казалось бы, такой шаг только усугубляет его страдания? Чтобы справиться с ощущением бессилия, с тревогой по поводу того, что он не никак не может повлиять на ситуацию. Ведь если я виноват, это как бы означает, что ситуация поправима. Увы, многие люди годами живут с таким чувством вины, избегая необходимости посмотреть правде в лицо.

Двойственная вина, о которой мы говорили в предыдущих главках, тоже означает, что в здоровых переживаниях стало доминировать что-то «лишнее», уже не касающееся предмета вины.

Это значит, что, если мы хотим помочь человеку, который испытывает навязчивое чувство вины, мы должны очень внимательно посмотреть на тревогу (или тревоги), которую оно прячет под собой.

Тревога может быть связана с разными аспектами нашей жизни, она имеет разные формы. Ее можно сравнить с хамелеоном, который легко принимает цвет того дерева, на котором сидит. Многие наши тревоги «любят» маскироваться на «дереве» невротической вины. Мы можем почти не замечать их или не считать основными в нашем переживании. Но от «цвета» тревоги зависит и «цвет» вины.

Если вина изначально была болезненной, невротической, то преодолеть ее можно, только встретившись с той тревогой, которую она скрывает, с тревогой, которую мы иногда отрицаем. Встретиться, понять, в чем ее суть, и начать с ней работать.

♦Если здоровая вина переходит в невроз (становится двойственной), например, когда «уже ничего не поделаешь» или «что бы ни делал, нужного результата все нет», если в переживании вины начинает преобладать тоска, самообвинение, ненависть и отвращение к себе, если появляются признаки истощения, депрессии, – в общем, если сила вины разрушает и лишает энергии, – эти внутренние процессы обычно тоже свидетельствуют о том, что человеку нужно разбираться со своей тревогой. С той тревогой, которая делает изначально здоровую вину невротической.

Бегство от свободы

Получается, едва ли не все мы невротики? Ведь невротическая вина есть почти у каждого! Но в этом нет ничего удивительного, поскольку невроз – следствие глубинной тревоги, неудачная попытка справиться с ней. А тревога – это часть человеческого бытия.

«На первый взгляд тревога, – пишет богослов Пауль Тиллих[10], – это болезненно переживаемая неспособность справиться с угрозой, заключающейся в определенной ситуации. Однако более тщательный анализ показывает, что тревога по поводу любой определенной ситуации подразумевает тревогу по поводу человеческой ситуации как таковой. Именно тревога неспособности сохранить собственное бытие лежит в основе всякого страха и создает страшное в страхе»[11].

Хотя тревога всегда была спутницей человека, современную жизнь можно, без преувеличения, назвать ее «золотым веком». Ведь в прежние времена у человека была масса способов заглушить или облегчить ее переживание. В этом ему помогали многочисленные социальные институты: брак, семья, Церковь и другие.

Они выстраивали человеческую жизнь по определенному образцу, согласно традициям, которые часто не оставляли места для свободного выбора. Человек жил как предписывалось и чувствовал себя не так уж плохо. На самом деле, он просто не знал, что можно жить по-другому.

Между тем тревога – это симптом, который указывает на какую-то возможность, если не реальную, то, во всяком случае, иллюзорную. Если возможности нет, то нет и тревоги. Если она есть, создается ситуация неопределенности, выбора и ответственности. Нас как бы постоянно спрашивают: будем мы что-то предпринимать или нет?

Именно по этой причине тревога наших предков была сведена к минимуму: им всегда было на что опереться, всегда было кому передать пусть не всю, но большую часть ответственности за свою жизнь.

Сегодня большинство из этих институтов серьезно изменили свои позиции – многие из них потеряли свою безусловную власть над человеческим обществом (мы говорим о европейской культуре), и предлагаемые ими образцы и традиции утратили общеобязательное значение.

Теперь мы можем выбирать, кем работать, жить с родителями или в собственном доме, на родине или за границей, жениться или нет, рожать детей или остаться бездетными, ходить в храм каждое воскресенье или только по большим праздникам, а может, и вовсе отказаться от религии.

Мы получили много свободы, но вместе с ней приняли и всю тяжесть ответственности. Теперь, если мы делаем неправильный выбор, ответственность всецело ложится на нас. Больше того, число свобод постоянно растет: расширяется информационный поток, и доступ к нему есть почти у каждого, появляются новые профессии, возрастает свобода передвижения. Растет и число тревог.

Кроме того, порвав с большинством традиций, мы не только потеряли возможность разделить ответственность, но и лишили себя корней – того богатства мудрости, опыта, духовных достижений, которое было накоплено нашими предками. Этот мощный ресурс помогал бы нам ориентироваться в окружающих нас возможностях, выстаивать перед лицом тревоги. Но мы отделены от него, словно сорванные растения, лишенные источника питательных веществ. В этом серьезная наша беда.

«Как-то я разговорилась с пожилой женщиной в одном любимом мною монастыре. Она сетовала на то, что народ наш пал духом, а ведь когда-то все было иначе. И рассказала историю про своего деда. Он был обычным крестьянином, крепким русским мужиком. Он работал до последнего, но однажды почувствовал, что пришло время умирать. В тот день он причастился, затем, придя домой, созвал всех родных, устроил большой обед, на котором попрощался с каждым. А после обеда лег, предупредив всех, что сейчас будет умирать. И действительно умер – спокойно отошел к Богу…

Удивительно: русский крестьянин, жизнь которого в бытовом плане была несравненно тяжелее нашей, душевно был во многом здоровее современного горожанина, окруженного благами цивилизации.

По этой причине так широко сейчас распространено явление, которое известный психолог Эрих Фромм[12] называл «бегством от свободы». Человеку бывает настолько трудно решиться взять ответственность, что он пытается любыми способами ее отдать, выбросить, отшвырнуть. он нередко прячется за спинами авторитетов, например родителей, учителей или священников, чтобы потом можно было винить во всем их, а не себя.

Но это самообман. Такое решение сегодня уже не может быть до конца искренним, ведь отказ от выбора – это тоже выбор, и рано или поздно нам придется ощутить всю тяжесть собственной ответственности за этот шаг.

Смелости не бывает без тревоги

И все же тревога, какой бы мучительной она ни была, несет в себе еще и позитивный смысл. Именно ее натянутый нерв заставляет нас двигаться к осуществлению тех возможностей, которые она предполагает. Предчувствие возможности и тревога ее неосуществления вдохновляют нас на изменение мира и себя, на подвиги и вообще делают нашу жизнь интересной. Без ощущения постоянной глубинной тревоги даже самые радостные наши переживания потеряли бы свои краски, мы бы стали меньше их ценить. Из этой идеи и стоит исходить, выбирая путь встречи с тревогой.

«И первоклассник, и клиент, обратившийся к терапевту, – пишет британский психолог Эмми ван Дорцен[13], – могут найти утешение в том, что хороший актер, каким бы опытным он ни был, все же тревожится перед важным спектаклем. Актеры часто рассказывают, как это полезно и существенно влияет на подготовку к выступлению, которая не достигает цели, если не включает в себя преодоления тревоги и сопутствующего этому притока энергии и концентрации. И ребенок, и клиент могут успокоиться, когда узнают, что смелые поступки редко обходятся без тревоги и что смелость без тревоги может легко обернуться пустым геройством и безрассудством. Это указывает на роль тревоги как пускового механизма.

Она помогает обдумать ситуацию, в которой ты оказался, а также использовать все внутренние силы и возможности, которыми мы располагаем, для того чтобы взяться за проблему и решить ее наиболее эффективно. Пассивность и самообман в поисках комфорта неизбежно приведут нас опять к переживанию тревоги. Принятие (распознавание, понимание) тревоги и выбор активной, подлинной жизненной позиции быстро придают нам сил и уверенности и создают общее ощущение того, что мы полны энергии.

Многие люди склонны выбирать пассивность и комфорт; но если уж они решатся активно взяться за жизнь, то часто они переживают неожиданный и вознаграждающий прилив силы, интереса и восхищения. Это похоже на чувство, когда, мечтая обычно подольше поваляться в постели, ты вдруг обнаруживаешь, что вечером не хочется ложиться – настолько интересно то, чем ты занят»[14].

Искаженный взгляд

Однажды на семинаре психотерапевта Александра Алексейчика[15] я услышала от него такое определение невроза: «Невротик – человек, который смотрит на мир через мутное стекло».

Эта мутность стекла необходима невротику, потому что созерцание мира и себя в нем во всей полноте и ясности вызывает у него непереносимую тревогу. Он выстраивает мир по своему проекту, искажая его так, чтобы он стал более ограниченным, но безопасным и контролируемым. При этом его тревога никуда не уходит, становится болезненной, но он обретает иллюзию, что теперь в состоянии справляться с миром при помощи каких-либо действий, обычно нереалистичных и неоправданно интенсивных.

Вот как описывает такого человека Пауль Тиллих: «Можно сказать, что самоутверждение такой личности – это замок, в который она удалилась и который при помощи всевозможных средств психологического сопротивления она охраняет от всякого воздействия, будь то воздействие со стороны самой реальности или со стороны психоаналитика. Такое сопротивление не лишено некоторой инстинктивной мудрости. Невротик осознает, что существует опасность возникновения ситуации, в которой его нереалистическое самоутверждение потерпит крах, и тогда „никакое“ реалистическое самоутверждение не заменит его. А это грозит либо тем, что у него разовьется новый невроз, использующий более совершенные механизмы защиты, либо тем, что после краха своего ограниченного самоутверждения он впадает в безграничное отчаяние»[16].

Беда в том, что невротик все равно ощущает себя в глубине души отрезанным от реального мира. Больше того, поскольку он занят тем, что контролирует свой мир и всеми силами избегает столкновения с реальностью, он может пропустить настоящую опасность.

Например, мужчина, каждый день рассматривающий с лупой все родинки на своем теле (способ справляться с тревогой заболеть онкологическим заболеванием), может «не обратить внимания» на такой серьезный симптом, как внезапное и беспричинное похудение. Или женщина, боясь сжечь дом, по двадцать раз проверяет перед уходом, выключила ли она плиту, но никак не соберется починить искрящую проводку, из-за которой пожар может случиться с большей вероятностью.

♦Невротическая вина, как и любой невроз, является следствием глубинной тревоги, неудачной попыткой справиться с ней. Подлинная вина, наоборот, представляет собой удачную встречу с этой тревогой, форму мужественного принятия ее на себя.

Человек, прижатый к стенке: первый тип невротической вины

Вернемся к «винам», которые мы описали в примере про опоздания (см. главу «Опоздание опозданию рознь»). Со здоровой виной в данном случае все понятно: надо попросить у близкого человека прощения, успокоить его, и если мы на самом деле виноваты – например, слишком поздно начали собираться, долго просидев в интернете, – то постараться в следующий раз почаще смотреть на часы.

C невротической виной дело обстоит сложнее. Переживания, описанные в примере про встречу с начальником, для кого-то будут не особенно важны и быстро забудутся. А кто-то, и таких людей много, особенно среди женщин, будет мучиться воспоминаниями долго. Многие из нас испытывают невротическую вину в самых безобидных ситуациях, иной раз изводя не только себя, но и окружающих.

Например, неуверенная в себе женщина, позвонив подруге и услышав неприветливый голос, начнет терзаться: а не обидела ли она ее чем-то в последнюю встречу? На самом деле ее подруга в момент звонка была просто занята каким-то делом, ей неудобно было говорить. Но наша героиня все равно переживает и тревожится, пытается восстановить в памяти детали последнего свидания, жестоко упрекая себя во всех неловких словах, неудачных шутках или даже в том, что не контролировала свой взгляд, а значит, наверняка «посмотрела не так». В конце концов, устав от сомнений и тревог, она перезванивает и просит прощения у ошарашенной подруги, вынуждая ее, в свою очередь, тревожиться и тратить силы на то, чтобы убедить ее в обратном: нет, она вовсе не обиделась, не на что было обижаться.

Некоторые люди, подверженные переживанию такой вины, могут полностью увязать в ощущении своей «плохости» и виновности, не всегда понимая, что их виновность – только защита от страха быть непринятым, от страха неодобрения.

Такие люди начинают просить прощения, оправдываться, а то и нападать, если чувствуют хоть малейшую угрозу критики. Если их уже критикуют, они воспринимают такие сообщения болезненно, даже если замечание сделано в доброжелательной, шутливой форме.

Яркий пример такой невротической вины демонстрирует нам герой известного рассказа Чехова «Смерть чиновника»:

«В один прекрасный вечер не менее прекрасный экзекутор, Иван Дмитрич Червяков, сидел во втором ряду кресел и глядел в бинокль на «Корневильские колокола»… Но вдруг лицо его поморщилось, глаза подкатились, дыхание остановилось… он отвел от глаз бинокль, нагнулся и… апчхи!!!.. Червяков нисколько не сконфузился, утерся платочком и, как вежливый человек, поглядел вокруг себя: не обеспокоил ли он кого-нибудь своим чиханьем? Но тут уж пришлось сконфузиться. Он увидел, что старичок, сидевший впереди него, в первом ряду кресел, старательно вытирал свою лысину и шею перчаткой и бормотал что-то. В старичке Червяков узнал статского генерала Бризжалова, служащего по ведомству путей сообщения.

«Я его обрызгал! – подумал Червяков. – Не мой начальник, чужой, но все-таки неловко. Извиниться надо».

Червяков кашлянул, подался туловищем вперед и зашептал генералу на ухо:

– Извините, ваше-ство, я вас обрызгал… я нечаянно…

– Ничего, ничего…

– Ради бога, извините. Я ведь… я не желал!

– Ах, сидите, пожалуйста! Дайте слушать!

Червяков сконфузился, глупо улыбнулся и начал глядеть на сцену. Глядел он, но уж блаженства больше не чувствовал. Его начало помучивать беспокойство. В антракте он подошел к Бризжалову, походил возле него и, поборовши робость, пробормотал:

– Я вас обрызгал, ваше-ство… Простите… Я ведь… не то чтобы…

– Ах, полноте… Я уж забыл, а вы все о том же! – сказал генерал и нетерпеливо шевельнул нижней губой.

«Забыл, а у самого ехидство в глазах, – подумал Червяков, подозрительно поглядывая на генерала. – И говорить не хочет. Надо бы ему объяснить, что я вовсе не желал… что это закон природы, а то подумает, что я плюнуть хотел. Теперь не подумает, так после подумает!..» Придя домой, Червяков рассказал жене о своем невежестве. Жена, как показалось ему, слишком легкомысленно отнеслась к происшедшему; она только испугалась, а потом, когда узнала, что Бризжалов «чужой», успокоилась.

– А все-таки ты сходи, извинись, – сказала она. – Подумает, что ты себя в публике держать не умеешь!

– То-то вот и есть! Я извинялся, да он как-то странно… Ни одного слова путного не сказал. Да и некогда было разговаривать.

На другой день Червяков надел новый вицмундир, подстригся и пошел к Бризжалову объяснить… Войдя в приемную генерала, он увидел там много просителей, а между просителями и самого генерала, который уже начал прием прошений. Опросив несколько просителей, генерал поднял глаза и на Червякова.

– Вчера в «Аркадии», ежели припомните, ваше-ство, – начал докладывать экзекутор, – я чихнул-с и… нечаянно обрызгал… Изв…

– Какие пустяки… Бог знает что! Вам что угодно? – обратился генерал к следующему просителю.

«Говорить не хочет! – подумал Червяков, бледнея. – Сердится, значит… Нет, этого нельзя так оставить… Я ему объясню…»

Когда генерал кончил беседу с последним просителем и направился во внутренние апартаменты, Червяков шагнул за ним и забормотал:

– Ваше-ство! Ежели я осмеливаюсь беспокоить ваше-ство, то именно из чувства, могу сказать, раскаяния!.. Не нарочно, сами изволите знать-с!

Генерал состроил плаксивое лицо и махнул рукой.

– Да вы просто смеетесь, милостисдарь! – сказал он, скрываясь за дверью.

«Какие же тут насмешки? – подумал Червяков. – Вовсе тут нет никаких насмешек! Генерал, а не может понять! Когда так, не стану же я больше извиняться перед этим фанфароном! Черт с ним! Напишу ему письмо, а ходить не стану! Ей-богу, не стану!»

Так думал Червяков, идя домой. Письма генералу он не написал. Думал, думал, и никак не выдумал этого письма. Пришлось на другой день идти самому объяснять.

– Я вчера приходил беспокоить ваше-ство, – забормотал он, когда генерал поднял на него вопрошающие глаза, – не для того, чтобы смеяться, как вы изволили сказать. Я извинялся за то, что, чихая, брызнул-с… а смеяться я и не думал. Смею ли я смеяться? Ежели мы будем смеяться, так никакого тогда, значит, и уважения к персонам… не будет…

– Пошел вон!! – гаркнул вдруг посиневший и затрясшийся генерал.

– Что-с? – спросил шепотом Червяков, млея от ужаса.

– Пошел вон!! – повторил генерал, затопав ногами.

В животе у Червякова что-то оторвалось. Ничего не видя, ничего не слыша, он попятился к двери, вышел на улицу и поплелся… Придя машинально домой, не снимая вицмундира, он лег на диван и… помер»[17].

Мы видим человека, постоянно готового к обвинениям и упрекам, которые для него невыносимы. он ждет дурных последствий своего проступка или того, что ему показалось проступком. Он боится, что его признают виноватым. Если больше всего его страшит осуждение, гнев, возмездие, тогда он тревожится за свою безопасность. Если его приводит в ужас перспектива лишиться любви, тогда он ощущает тревогу отвержения (когда мы чувствуем себя нелюбимыми, ненужными, неполноценными) и одиночества. И он ощутит себя более защищенным, если найдет способ остаться «чистым» или «отмыться».

♦Самое главное, к чему стремится человек в этой ситуации, – освободиться от навязанной ему виновности или ответственности, даже если на самом деле их никто ему не приписывал.

Иногда это стремление выражается в униженном признании вины и просьбе о прощении, даже если от него этого не требуют. Иногда – в лихорадочном поиске способа исправить ситуацию, даже если в этом нет нужды. Иногда – в агрессивном отрицании своей причастности к ситуации, даже если никто не обвиняет.

Человек принимает за вину ощущение своей слабости, «плохости». Он переживает внутреннюю скованность, уязвимость, беспомощность. Наш герой словно прижат к стенке и прокручивает в голове варианты спасения от мифической угрозы, а затем нередко их осуществляет.

Впрочем, такая вина вполне может возникнуть в случае реального преступления. И если это так, тогда даже человек, сосредоточенный на самозащите, вполне может вместе с невротической виной переживать и подлинную.

Страхи «хороших девочек»

Некоторые люди бывают избирательно уязвимы – например, кто-то не переносит, когда его упрекают в опоздании, а кто-то очень расстраивается, если гость не оценил его кулинарные способности. Такая «избирательность» обыкновенно связана с тем, какие требования выдвигали им значимые взрослые в детстве и юности.

«Например, молодая 27-летняя женщина, очень душевный и тонко чувствующий человек, панически боится услышать упрек в том, что она плохая жена (не умеет готовить, шить, убираться и т. д.), даже если это замечание выскажут люди, чье мнение для нее не слишком важно. Если же она слышит такие слова от близких, ее буквально захлестывают эмоции: «На меня накатывает тошнота. Я как будто разом перестаю быть взрослой, чувствую себя маленькой никчемной девочкой, которая должна срочно все исправить».

Женщина признает, что это чувство возникает вне зависимости от того, обоснованы ли эти упреки. Или имеют ли упрекающие право на свои безапелляционные заявления: «Моя старшая сестра вообще никогда не была в моем доме, но ее убежденность в том, что я, конечно, не способна хорошо вести хозяйство, меня очень задевает. Хочется с ней спорить, убеждать ее в обратном».

При более подробном анализе выясняется, что женщина воспитывалась строгими родителями. Чтобы заслужить похвалу мамы и папы, она должна была быть «хорошей девочкой», а «хорошие девочки» – это те, которые хорошо учатся, хорошо делают домашние дела, всегда готовы помочь взрослым и так далее. При этом сестру, которая была старше ее на пять лет, родители воспитывали и контролировали с меньшим энтузиазмом. «Мне кажется, родители после моего рождения стали более строгими. Видимо, им казалось, что они запустили старшую дочь, на мне они решили исправить свои ошибки».

Девочка пыталась соответствовать ожиданиям взрослых, но получалось это, конечно, далеко не всегда, что послужило основой для базовой неуверенности в том, что такая, какая есть, она не ценна.

Когда девочка выросла, желание быть «хорошей дочкой» преобразовалось в желание быть «хорошей женой». Женщина словно не замечает, что ее мастерство в ведении домашнего хозяйства уже давно достигло верхней планки. «Я как будто не верю себе, – сокрушается она. – Не уверена в том, что могу правильно оценивать себя. Хотя объективно я же вижу, что многие мои подруги не тратят столько сил и времени, у них все намного проще, но они как-то не «заморачиваются». Даже когда меня хвалит муж, я думаю, что он просто непривередлив».

Такую невротическую вину невозможно «напоить» – даже искренние похвалы не убеждают таких людей либо успокаивают лишь ненадолго, до следующего всплеска неуверенности.

Но в одну из встреч женщина рассказала о другой вине, которая в корне отличалась от первой. Как-то раз она случайно выбросила очень дорогой для мужа предмет. Этот предмет не имел денежной ценности, но был связан с важным для него человеком. Огорчение мужа было так велико и так ее расстроило, что она почувствовала себя глубоко виноватой. Одновременно она была удивлена, что муж не упрекает ее в случившемся.

«Я вдруг поняла, что он любит меня такой, какая я есть, – призналась она. – И чувство вины было сильным, но как бы очищенным от страха… Я чувствовала [к мужу] сильную любовь. И странно, совсем не хотела от этой вины срочно освободиться. На самом деле я даже не думала о себе. Я хотела только его утешить, сделать для него что-то хорошее».

Мы видим, что две эти вины – совершенно разные. Во время работы с женщиной мы постепенно разделили, расставили по местам ее желание делать что-то доброе для другого и стремление быть любимой. Когда она поняла, что истинное чувство вины появляется, когда нанесен объективный ущерб, а большинство ее мучений касаются только неуверенности в своей ценности, – приступы тревоги и вины стали переноситься заметно легче, а наша работа стала более прицельной.

Как выяснилось, чувство вины было прикрытием для других проблем. Мы начали работу с ощущением самоценности – безусловной ценности собственного бытия, собственной жизни. Для того чтобы приобрести это чувство, женщине нужно было осознать, что для нее действительно важно в жизни, и научиться правильно оценивать свои поступки. А еще ей требовалось принять поддержку тех близких ей людей, которые любили эту женщину безусловно. Наша работа завершилась заметным прогрессом.

Смирение «половой тряпки»

Бывает и так, что человек признает вину, ощущая себя ничтожным и жалким, но не сопротивляется ей, а находит в этих ощущениях своеобразное удовольствие. Почему так происходит?

В проповеди-эссе иеромонаха Макария (Маркиша) выведен образ половой тряпки, которая лежит у входа в дом. Она получает удовольствие от того, что избавлена от необходимости самосовершенствоваться, от того, что вся ее духовная жизнь сведена к самоуничижению:

«Лежит у меня на пороге кельи половая тряпка. Я с ней в мире? Абсолютно. Я на нее гневаюсь? Никогда. Голос повышаю? Да ни в жизнь. И в голову ровно ничего на ее счет не беру. Пройду по ней, вытру ноги аккуратненько, пяткой расправлю, и весь с ней разговор. Она, может, и пискнет иной раз что-нибудь, тряпочка моя, о чем-то меня попросит, пожалуется, всплакнет, – а я ее каблуком приложу покрепче: пускай смиряется, это для нее как раз, лучшего не придумаешь. Такие вот у меня с ней прекрасные православные отношения.

Ну, бывает, конечно, что тряпка совсем потеряет вид, затаскается, уже и видеть ее противно, и посторонним людям стыдно об нее ноги вытирать. Тогда ладно, брошу ее в ведро, прополосну – и вот она у меня снова чистая. А если уж, так и быть, повешу ее просушить на южном солнышке да на морском ветерке – тут уже радость до небес и слезы счастья: «Подумать только, и мне, простой тряпке, – такая высокая честь…» Ну, подсохнет, и снова на место. А как обветшает – скажу: «Хорошая была тряпка, умерла на послушании!», швырну на помойку, а себе новую тряпку найду, и дело с концом»[18].

Когда я принимаю свою жалкость, когда мне больше некуда падать, наступает определенность, и тревога уходит: мне уже не нужно ничего предпринимать, не нужно бороться за свое Я.

Раздавленный виновностью, или Чем недовольна мама: второй тип невротической вины

«В нашей культуре считается более благородным бояться Бога, чем бояться людей, или, на нерелигиозном языке, воздерживаться от чего-либо по велению совести, а не из страха быть пойманным, – писала известный психолог  Карен Хорни[19]. – Многие мужчины, которые говорят о сохранении верности на основе велений совести, в действительности просто боятся своих жен. Вследствие высочайшей тревожности при неврозах невротик чаще, чем здоровый человек, склонен прикрывать свою тревожность чувством вины»[20].

Общество контролирует своих членов с помощью порицания и поощрения. C детства нам объясняют, «что такое хорошо и что такое плохо», указывают, как надо себя вести, чтобы заслужить похвалу и избежать наказания. Именно на этой почве «вырастает» та невротическая вина, о которой мы уже говорили в предыдущих главах.

Когда маленький или взрослый человек нарушает какую-то норму, он чувствует опасность лишиться любви и со всей остротой желает как можно скорее избавиться от этой тревоги любыми способами. Комплекс таких переживаний обычно принимают за вину, в то время как человек всего лишь стремится вернуться в «тихую гавань» принятия и любви.

Вспомним пример женщины, для которой было критически важно сначала быть хорошей девочкой, а затем – хорошей женой. Чувство вины появлялось, когда ее упрекали в том, что она не соответствует принятым окружающими критериям «хорошести».

Но родители (и общество в целом) воспитывают ребенка не только с помощью порицания за плохие поступки и поощрения за хорошие. Есть и более тонкие методы воздействия. Например, фраза «Как тебе не совестно?» адресована вовсе не к страху ребенка, а к его представлениям о самом себе и своем месте среди людей.

Большинство современных родителей, к счастью, учат ребенка не только бояться наказания, но и думать над смыслом своих поступков, брать на себя осознанную ответственность за сделанное. Однако далеко не всегда взрослые понимают, достаточно ли созрело в нем представление о мире и о самом себе. Это незнание оборачивается тем, что родители торопят ребенка, требуя от него постижения того, чего он в силу возраста не способен понять. В конечном итоге они добиваются не понимания и переживания, а их имитации.

Например, мама может сутками не разговаривать с семилетним сыном, пока он не признает свою вину и не попросит прощения, даже если он искренне не понимает, в чем виноват. Эмоции, которые испытывает в это время мальчик, очень далеки от внутренней работы усовестившегося человека, – он не знает, что происходит, сбит с толку, растерян и подавлен. Все, что он может понять в этой ситуации: мама его сейчас не принимает, и нужно признать вину за собой, чтобы снова стать принятым и любимым.

«Однажды я услышала монолог одной мамы, которая держала на руках малыша всего-то лет полутора от роду и очень серьезно выговаривала ему, что он не уважает ни ее, ни тетю Галю и что пора бы уже ему стать взрослым и ответственным. Малыш молчал, понимая, что мама чем-то недовольна, но явно не понимал, чем именно.

В силу возраста он, конечно, еще не способен имитировать свои переживания. Но если мама не изменит тактику воспитания, малыш научиться этому позже.

Завышенные требования – прямой путь к невротической вине. Если маленький ребенок будет чувствовать только страх и начнет убегать, прятаться, оправдываться, отбиваться от обвинений, то повзрослевший научится защищать себя более сложным путем – он станет признавать свою вину, а позже еще и «заставлять» себя испытывать ее в любых сомнительных ситуациях, потому что, только чувствуя вину, можно быть уверенным, что ты хороший и тебя не осудят.

Замечательно, если у ребенка есть природный иммунитет против неосмотрительных воспитательных мер. Но если малыш чувствительный, впечатлительный, ранимый, то до появления невроза ему рукой подать.

Итак, когда демонстрация вины и взятая на себя ответственность становятся способами избежать немилости, отвержения со стороны окружающих, человек начинает использовать их в качестве защиты. В этом случае он может верить, что рискует одобрением окружающих, если не будет показывать им, какой он ответственный. И почувствует себя более защищенным, имитируя чувство вины.

При этом он обычно не только копирует, но и искренне стремится пережить подлинную вину. Даже если он на самом деле совершает грех, то боится иной раз не его последствий, а того, что ничего не испытает после его совершения.

Такой человек испытывает внутреннюю стянутость, подавленность, иногда даже раздавленность взятой на себя ответственностью. Как если бы пытался натянуть на себя одежду не по размеру или с натужной сосредоточенностью плохого актера старался бы изобразить на сцене то, что никогда не переживал. Иногда говорят: «Я чувствую вину за то, что не чувствую вины», однако это утверждение не совсем верно, правильнее было бы сказать: «Мне тревожно из-за того, что я не чувствую вины».

Пожалуй, ни в чем другом не выражается этот тип невротической вины так ярко, как в религиозной жизни. Например, от этого недуга страдал Николай Гоголь. Его духовник, ржевский священник Матфей Константиновский, считал, что причина бед его чада – сама писательская деятельность, сплошной грех, а не куда более реальные душевные проблемы писателя.

««Книга твоя должна произвести вредное действие и ты дашь за нее ответ Богу», «Отрекись от Пушкина, он был грешник и язычник» – такими фразами были наполнены письма отца Матфея.

В более легкой форме эту невротическую вину переживают многие православные христиане. Они не испытывают прилива благодати во время богослужения, не плачут во время исповеди, не испытывают особенных эмоций при виде инвалидов или бомжей, и эта «бесчувственность» их угнетает.

Но опасность заключается еще и в том, что, сосредоточившись на имитации, человек, особенно молодой, теряет возможность осознать, выстрадать свои собственные ценности. Эта ситуация его мучает, заставляя сопротивляться навязанным нормам, даже если они исключительно правильные. Это может приводить к совершению греха даже там, где ожидать его было невозможно.

«Неожиданный» грех

В православной культуре тема греховности и виновности выражена с особой силой, поэтому невротическое чувство вины в наших краях – дело обычное. Сегодня в церковной среде то и дело встречается нарочитая хмурость и самоедство, а о своей греховности люди часто говорят постоянно и во всеуслышание. Иной раз кажется, что многие из них даже гордятся своей неутихающей виновностью, принимая ее за святость.

Точно так же, как и дети, очень многие взрослые люди (и таких немало в церковной ограде), боясь лишиться любви и быть отвергнутыми, испытывают мучительное желание скорее исправить ситуацию, и это переживание они принимают за вину. Но иногда ситуация усложняется тем, что они пытаются искусственно «раскрутить» в себе переживание своей виновности и «плохости». Эти два самообмана, две формы невротической вины, могут встречаться отдельно, независимо друг от друга, или вместе, в связке.

Самообман истощает наши силы, поскольку имитировать жизнь намного сложнее, чем жить честно. Подспудно мы накапливаем напряжение и раздражение, поскольку ощущаем себя униженными необходимостью лгать. Раздражение до поры до времени может направляться на себя, и в этом нет ничего хорошего, но рано или поздно оно неизбежно выплеснется в грехе, совершенном как бы назло: себе, культуре, родителям, обществу, навязавшими «тиранящие» человека моральные нормы. Многие знают, как порой жестоко обращаются пресловутые «бабушки» в храмах со случайно зашедшими «новичками». К сожалению, осуждение другого часто становится «легальным» способом выплеснуть свое раздражение.

Но иногда напряжение может «вырваться» наружу совершенно неожиданным образом.

«Жила-была православная девушка. Строгие родители воспитывали ее по высокому нравственному образцу, она была очень «правильной», совестливой и при этом ранимой, неуверенной в себе, зависимой от мнения других людей, склонной скорее соглашаться с авторитетами, чем противоречить им, постоянно сомневающейся в оценке своих поступков.

Конечно же, она соблюдала седьмую заповедь, берегла себя до брака, не вступая в случайные связи. Но однажды подружилась с компанией веселых молодых парней и девушек, среди которых были распространены отношения и занятия самого разного рода. Девушке было хорошо с новыми друзьями, несмотря на то, что она не одобряла их чрезмерную раскрепощенность. В скором времени у нее появилось множество поклонников, поскольку она была красива, умна и обаятельна. Тем не менее наша героиня была верна принципам, воспитанным в ней родителями, хотя иногда это было совсем непросто. Она хотела, чтобы ее первым мужчиной стал любимый человек, муж.

И вдруг что-то произошло… девушка неожиданно для себя самой вступила в близкие отношения с молодым человеком, которого она вовсе не любила, более того, не испытывала к нему никакого влечения. После осознания своего поступка она пережила настоящий ужас. Зачем она так поступила?! Наша героиня не могла понять саму себя. Ведь и в момент близости, и после нее она знала, что совершенно этого не хотела!

Но навязанные нормы под воздействием искушений, в конце концов, дали сбой, потому что они не могут слишком долго и устойчиво держать человека в рамках, и на первый план вышло отчаянное сопротивление, вызванное желанием услышать саму себя, свою собственную совесть. Как это часто бывает, сопротивление вырвалось наружу с перехлестом – там, где не ждали. Было бы, наверное, более закономерно, если бы это были отношения с человеком, ей симпатичным, – тогда мы бы сказали, что девушка просто не выдержала искушения.

Однако она сделала то, чего не только не хотела, но что категорически выходило за рамки ее представлений о себе. Она совершила, по ее убеждению, куда более серьезный грех. Но, как ни странно, именно такой поступок, по ее ощущениям, мог ее освободить. Она поступила радикально, пытаясь одним махом разрубить гордиев узел навязанных норм.

Этот поступок, в котором она раскаивалась еще долго, действительно отрезвил нашу героиню. Подлинная вина (которую она переживала как вину перед собой и перед Богом) потрясла ее, но одновременно принесла облегчение. Девушка, наконец, «почувствовала себя» – ведь теперь она, во всяком случае, точно знала, чего она не хочет, что точно не является ее ценностью. До этого наша героиня жила внешними нормами, внешними представлениями о том, что такое хорошо, а что такое плохо, навязанной виной, не решаясь их переступить только потому, что боялась осуждения (сначала родителей, а затем и своего собственного). Через острое понимание того, что телесная связь с нелюбимым человеком точно не является ее ценностью, она осознала и то, что решение отказаться от свободных отношений до брака тоже является для нее не навязанным, а внутренним, своим. А затем и некоторые другие ее представления о себе встали постепенно на свои места.

Конечно, примеру этой девушки невозможно подражать, ведь ее грех все равно остается грехом, на месте раны остается шрам, даже если потрясение, связанное с ней, очищает душу.

«Я никому ничего не должен»

Есть люди, которые сопротивляются любым нормам и любой навязанной вине. Они всеми возможными способами защищают свою полную невиновность, в том числе игнорируя зов собственной совести, принимая его за чуждый, идущий снаружи.

В крайних случаях такие люди пытаются построить мир без нравственности, защищая свое право на полную свободу.

«Надо бы совсем уничтожить… угрызения совести! Верьте мне, друзья мои: угрызения совести учат грызть»[21], — писал немецкий философ Фридрих Ницше, как бы выражая мысли всех борцов с навязанной виной. «Я никому ничего не должен» – часто ли вы слышали такую установку? При всей ее нереалистичности она нередко отражает желание человека достучаться до самого себя, показывая, насколько серьезна для него проблема свободы.

Но судьба гениального Ницше очень печальна. К сожалению, бескомпромиссные борцы за свободу теряют не меньше, а то и больше, чем те, кто живет навязанными нормами. В конечном счете, они тоже обманываются. Со временем они совершенно опустошают себя, не понимая, что в борьбе за правду заглушают голос внутреннего человека, а значит, отказываются от самих себя. Они приходят вовсе не туда, куда стремились. Девушка, о которой мы рассказали, вовремя остановилась, почувствовав настоящую вину, но кто-то на ее месте подавил бы и это чувство и вопреки себе продолжал делать то, что его как будто бы должно освободить.

Итак, мы можем защищаться от возможного неприятия, отвержения со стороны людей, «подстраиваясь» под моральные нормы, но в глубине души всегда ощущаем свою нечестность, втихую или в открытую защищаясь от навязанных переживаний. Стремясь к такой двойной защите, мы сосредоточиваемся только на ней, а не на своих истинных ценностях. Подлинная вина, даже если она появляется у нас, отвергается «за компанию»: мы выплескиваем ребенка вместе с водой. Человек не ощущает и не слышит себя, он рассогласован с собой и несчастен.

Чтобы разрешить такого рода проблемы, нужна долгая работа. Самое важное в ней – прояснить для себя собственные ценности, понять, что для нас важно на самом деле, ради чего мы готовы умереть. Их осознание, как ничто другое, поможет ощутить опору под ногами и набраться мужества для встречи с тревогой. Конечно, такие изыскания лучше вести не в одиночку. Можно и нужно искать поддержки у мудрых помощников.

О правильных и неправильных наказаниях детей

Как же быть родителю, который хочет воспитать ребенка хорошим человеком, способным нести ответственность, сострадать, помогать ближнему? Как учить малыша понимать и исправлять свои ошибки или грехи, не доводя его до невроза? Чем помочь в формировании собственных ценностей?

Для начала важно, чтобы требования родителей касались чего-то конкретного и понятного (убрать игрушки, выучить уроки), а не абстрактного и неведомого («Когда ты, наконец, станешь ответственным человеком?», «У тебя нет совести!», «Ты что, не понимаешь, что ты сделал?» и т. п.), тем более если мы не даем объяснений, доступных ребенку. Иначе он, как мы уже говорили, ничего не понимая и при этом тревожась, будет бояться на всякий случай всего, «натягивать» на себя как можно больше, при этом так и не осознав, что именно требуется от него на самом деле. Понимание того, почему требуется именно это, тоже для него важно.

Разговор о воспитании приводит нас к проблеме наказания. Что это такое, настоящее наказание, и нужно ли оно?

Некоторые психологи сомневаются, что наказание полезно, что оно может вызывать у ребенка чувство здоровой вины. Ведь наказание ориентировано на принуждение, а значит, вина как выражение доброй воли человека в этом случае невозможна. Но, на мой взгляд, обсуждая эту тему, мы как-то забываем о том, что такое наказание.

Слово «наказание» имеет корень «наказ». Значение этого слова – вовсе не «возмездие» или «отмщение», но наставление, вразумление, направление. Я предлагаю считать наказанием усилия, которые предпринимает родитель по отношению к ребенку – для того, чтобы ребенок осознал сложившуюся ситуацию, свою роль в ней и само событие как ошибку или грех. Если этого не произошло, наказание можно считать неудавшимся.

Например, десятилетний парень украл у своего друга деньги. Что в таких случаях чаще всего делают родители? Ругают сына, а деньги отдают из своего кармана. Но и с воспитательной точки зрения, и с точки зрения сохранения собственного психологического благополучия это – неверный ход. Обвинения, пустые крики, ругань далеко не всегда помогают подлинному осознанию. Как мы уже говорили, они приводят лишь к тому, что ребенок чувствует себя плохим, недостойным. Это ощущение не добавит ему сил и энтузиазма для исправления ситуации, а если и добавит, то не приведет к подлинному раскаянию и искуплению.

Пытаясь справиться с тревогой, дети постепенно вырабатывают и разные способы защиты от криков и обвинений, если они угрожают ощущению их самоценности. «Опять завела», – думает, например, тринадцатилетний парень, выслушивая очередную порцию обвинений от матери. И родители чувствуют себя беспомощными. «Я же его каждый день ругаю, почему ничего не меняется?» – говорит, например, такая мама. Она уверена, что таким вот образом воспитывает своего ребенка. Будем помнить о том, что, если наш разговор с ребенком не привел его к осознанию случившегося, такой шаг нельзя считать наказанием.

Но как тогда правильно наказывать детей? В первую очередь мы должны объяснять ребенку смысл совершенных или не совершенных им действий на доступном ему уровне.

Например, малыши младше трех лет обычно еще не выделяют себя из окружающего мира и поэтому не чувствуют границ между своими вещами и чужими. И тогда взятая у друга без спроса игрушка не может и не должна называться воровством.

Но если ребенок – уже не малыш и не понимает, что он сделал, уместно и важно называть его проступки своими именами. Начиная с четырех-пяти лет воровство должно быть названо воровством. Если ребенок бросил камень в собаку, задавил беззащитного жука – это насилие, жестокость.

Правильное называние поступка – начало осознания. Но при этом важно не навешивать ярлыки. Если человек своровал, это еще не значит, что он – вор. Если ударил, это еще не означает, что он – мучитель и подлец.

Важно оценить поступок и объяснить, что в нем плохого, побуждая ребенка самому обдумать сделанное, встать на место обиженного. Например: «Ты ударил собаку, собаке больно. Помнишь, как тебе было больно, когда ты ушибся?»; «Ты взяла без спросу игрушку у Тани, она будет по ней скучать. Представь, как бы ты расстроилась, если бы потеряла свою любимую куклу».

Конечно, иногда для того, чтобы доступное ребенку понимание наступило, таких наказаний будет мало. Если ребенок достаточно взрослый, старше семи лет, и он совершил серьезный проступок, а тем более сознательно, не нужно ограничиваться только такими объяснениями.

Самое разумное отношение взрослого к большой провинности – не как к катастрофе, но как к беде, которая случилась из-за ошибки, неопытности, легкомыслия или общей нравственной незрелости. Для ребенка быть неопытным и недостаточно понимающим вполне естественно, но это не значит, что нужно махнуть на него рукой.

Важно, чтобы с вашей помощью он прочувствовал случившееся так же – как беду. Но иногда это удается детям только после осознания дурных последствий своего проступка. Причем последствий не только для обиженного, но и для него самого, а может быть, и для его близких.

Например, если десятилетний мальчик украл деньги у своего друга, его родителям приходится наравне с ним нести ответственность, сталкиваться со стыдом и осуждением. Если же он украл деньги у родителей и потратил их на развлечения, его родным предстоит месяц жить впроголодь. Время, проведенное всей семьей на гречневой каше, надолго запомнится ребенку и предотвратит воровство в будущем. Ведь дети могут попросту не понимать цену денег, они не видят, каким трудом те достаются, как и на что тратятся.

Психолог Людмила Петрановская рассказывает об одном из приемов, который помогает младшим школьникам, склонным к травле одноклассников, задуматься над своим поведением. Прием этот можно использовать, читая какую-нибудь сказку, например про «Гадкого утенка». Взрослым важно не только вызвать у ребенка сострадание к утенку, но вместе с ним обсуждать и судьбу нападающих на него: «Напомнив детям тот отрывок, в котором описана травля, можно сказать примерно следующее: „Обычно, читая эту сказку, мы думаем о главном герое, об утенке. Нам его жаль, мы за него переживаем. Но сейчас я хочу, чтобы мы подумали о вот этих курах и утках. С утенком-то все потом будет хорошо, он улетит с лебедями. А они? Они так и останутся тупыми и злыми, неспособными ни сочувствовать, ни летать. Когда в классе возникает похожая ситуация, каждому приходится определиться: кто он-то в этой истории. Среди вас есть желающие быть тупыми злобными курами? Каков ваш выбор?“»[22].

Таким образом ребенок сможет осмыслить происходящее как нечто такое, что касается лично его, а не только другого человека.

Если он уже достаточно взрослый, а провинность серьезная, нужно поставить его в такие условия, чтобы ему пришлось самому исправлять ситуацию. И роль наказания может выполнить искупление. Ведь часто бывает, что, только взявшись за исправление содеянного, мы осознаем, что натворили, и даем себе обещание впредь так не поступать. То же самое можно сказать о ребенке: нередко он начинает раскаиваться в совершенном только тогда, когда несет ответственность за свои проступки. Нести ответственность вовсе не означает терпеть упреки, весь смысл – в исправлении ситуации.

Очень важно, чтобы ребенок отвечал за свой проступок адресно. Вот пример неверного решения: родители возмещают украденные деньги пострадавшей семье, а затем наказывают ребенка, лишая его компьютерных игр. Будет лучше, если парень вернет деньги сам. В каких-то ситуациях это можно сделать вместе. Ребенок должен чувствовать, что вы на его стороне, вы поможете ему, но не станете делать что-то за него.

Но любое наказание имеет смысл только тогда, когда совершенное ребенком – действительно проступок. Конечно, прежде чем наказывать его, нужно разобраться, что произошло. Ведь иногда шаг, который кажется нам ужасным, на самом деле таковым не является.

Мне очень близок подход немецкого психолога и педагога Кристель Манске[23], которая считает, что любые поступки ребенка всегда имеют какой-то смысл для него и в важности этого смысла не нужно сомневаться. Мы должны стремиться раскрыть этот смысл, понять ребенка, прежде чем начинать его воспитывать. К сожалению, очень часто мы наказываем детей не за то, что на самом деле дурно, а за то, что вызывает нашу тревогу. Наказание, таким образом, становится выражением нашего страха.

Приведу самые простые примеры. Восьмилетний мальчик подрался, защищая друга или более слабого товарища, а дома его наказывают, чтобы он больше «не лез на рожон». Одиннадцатилетняя девочка прячет остатки обеда в карман и тайком кормит бездомных собак, хотя родители запрещают ей к ним даже подходить, ведь «они грязные и злые, смотри покусают».

Конечно, дети должны помнить о том, что они дороги своим родителям, и поэтому им не стоит безрассудно рисковать. Но, глядя на некоторых родителей, невольно думаешь, что в своих попытках уберечь ребенка от опасностей они попросту отнимают у него жизнь.

И еще один важный момент. Иногда за некрасивыми поступками ребенка стоят психологические проблемы, в которых очень важно разобраться. Эти проблемы вызывают какие-то сложные ситуации, например конфликт с учителем или одноклассниками. Или они могут быть связаны с неизбежными возрастными кризисами: первого года, трех, семи лет и, конечно же, подростковым кризисом, который, по мнению психологов, начинается сегодня уже с восьми-девяти лет. Бывает, что трудности ребенка связаны с какими-то непосильными для него переживаниями.

В то же время, как мы все хорошо знаем, большинство психологических проблем детей берет начало в семье, в отношениях с родителями, между родителями и т. д. Например, наказывать за грубость бессмысленно и нечестно, если ребенок видит, что папа или мама обходятся друг с другом таким же образом. Мы, конечно, должны показывать хороший пример нашим детям.

К сожалению, в этой книге мы не сможем разобрать тему отношений детей и родителей подробно, поэтому я с радостью отсылаю всех заинтересованных к замечательным, тонким и умным книгам. Их очень много, перечислю только те, что очень дороги мне: «как любить ребенка» Януша Корчака; «Каждый ребенок особенный. Иллюзия дефекта» Петра  Коломейцева и Кристель Манске; «Общаться с ребенком. Как?», «Продолжаем общаться с ребенком. Так?», «Самая важная книга для родителей» Юлии Гиппенрейтер.

Невротическая вина и церковная жизнь

Как уже говорилось, есть люди, которые испытывают хроническую вину по любому поводу, как будто целиком состоят из уязвимых мест. Они чувствуют себя глубоко виноватыми за то, что не смогли сдержать кашель в транспорте или на концерте. Оправдываются, если им приходится о чем-то просить близкого человека, даже если делают для него намного больше, а просьба пустяковая. Винятся, если просят вернуть данные в долг деньги, хотя сами остро в этих деньгах нуждаются. Иногда такие люди в прямом смысле не могут вздохнуть полной грудью без того, чтобы не подумать о том, что кому-то помешали.

Чаще всего за их плечами – тяжелый опыт отвержения со стороны сразу многих значимых людей. Иногда речь идет о долгом опыте: например, когда одноклассники превращают мальчика или девочку в изгоя. А кому-то достаточно одного или двух травматичных случаев. Особенно плохо, если этот опыт не был смягчен чьим-то участием и поддержкой.

Если такие люди решают принять Православие и воцерковиться (а это бывает нередко, ведь они ищут в религии поддержку, которой мучительно не хватает), им бывает очень трудно преодолеть свои тревоги и открыться живой встрече с Богом.

Особенности общения, которые мы, к сожалению, видим в некоторых храмах, могут спровоцировать неврозы даже у людей, не особенно зависимых от одобрительных оценок. Одергивание и осуждение, пренебрежительное отношение к тем, кто пришел в первый раз и не знает традиций и правил, – проблема известная и серьезная. Сталкиваясь с ней, я всегда вспоминаю поразительную историю, переданную одним священником:

«Владыка Антоний Сурожский рассказывал, как в одну из литургий вышел на проповедь и сказал такую вещь: «Вчера вечером на службу пришла женщина с ребенком. Она была в брюках и без платка. Кто-то из вас сделал ей замечание. Она ушла. Я не знаю, кто ей сделал замечание, но я приказываю этому человеку до конца своих дней молиться о ней и об этом ребенке, чтобы Господь их спас. Потому что из-за вас она может больше никогда не прийти в храм». Развернулся и ушел. Это была вся проповедь»[24].

В храме мы становимся особенно уязвимыми. Может быть, именно в стенах церкви мы как нигде нуждаемся в принятии, в том, чтобы нас не лишили любви, потому что для многих людей быть отвергнутым Церковью и Богом – почти одно и то же. Тогда даже малейшее неодобрение может переживаться очень болезненно и иной раз надолго, а то и навсегда отталкивает человека от Церкви.

«Один человек с детства помнил, как бабушка говорила ему: «Внучек, вот вырастешь ты большой, станет тебе на душе плохо – иди в храм, там тебе всегда хорошо будет.

Вырос человек. И стало ему жить как-то совсем невыносимо. Вспомнил он совет бабушки и пошел в храм. И тут к нему подходит человек: «Не так руки держишь!» Вторая подбегает: «Не там стоишь!» Третья ворчит: «Не так одет!» Сзади одергивают: «Неправильно крестишься!» А следом подошла одна женщина и говорит ему:

– Вы бы вышли из храма, купили себе книжку о том, как себя здесь вести нужно, потом бы и заходили.

Вышел человек из храма, сел на скамейку и горько заплакал. И вдруг слышит он голос:

– Что ты, дитя Мое, плачешь?

Поднял человек свое заплаканное лицо и увидел Христа. Говорит:

– Господи! Меня в храм не пускают!

Обнял его Господь:

– Не плачь, они и Меня туда не пускают.

Страх вместо совести

Духовная жизнь человека, склонного к повышенной тревожности, может быть связана со многими трудностями. Например, он многократно исповедуется в одном том же грехе, но грех повторяется и повторяется, и конца этому не видно.

Конечно, все мы грешны по самой своей природе, избавление от страсти очень редко происходит быстро и почти никогда – безболезненно. Но причины, по которым многие верующие приносят на исповедь один и тот же список, заключаются не только в этом. Дело в том, что многие из нас испытывают вовсе не подлинную, а невротическую вину. Бывает, что не совесть и ответственность гонят нас на исповедь, а тревога и страх.

Чтобы понять, что переживания пришедшего на исповедь человека – невротические, священникам требуется опыт, специальные знания, время и силы. Исповедующийся может говорить о том, что его мучает совесть, хотя совесть тут ни при чем. Вполне возможно, что его мучает тревога быть не принятым Богом, священником или даже самим собой, и он ждет от исповеди не самоизменения, а устранения этой тревоги, возвращения уверенности в том, что он снова нужен и любим. Священники поощряют выражение вины и раскаяния, но что стоит за этим выражением, чувствуют не всегда.

Иногда человек не перестает «грешить» потому, что его «грех» вовсе грехом не является. Например, женщина жалуется на то, что у нее не получается быть смиренной и кроткой женой, она обижается на мужа, гневается на него, не слушается. Но когда мы узнаем побольше о ситуации в семье, выясняется, что муж поступает с этой женщиной жестоко, и ее реакция – намного более естественная и здоровая, чем мнимое смирение, которое, к сожалению, нередко практикуется в неблагополучных семьях.

Гнев женщины в таком случае является не грехом, а способом самозащиты, тем, что сохраняет ее человеческое достоинство, а иногда и жизнь. Послушание мужу, который причиняет вред жене и собственным детям, очень далеко от святости, абсолютно безответственно и даже преступно по отношению к детям, которые войдут во взрослую жизнь с психологическими травмами.

Но бывает, конечно, что грех действительно совершен или совершается регулярно, прихожанин постоянно его исповедует, но ничего не меняется. Дело в том, что самоизменение, решение жить иначе, перестроить себя у взрослого человека, как и у ребенка, зачастую происходит только после настоящего осознания греха и причиненного им вреда. Оно приводит нас к нашим собственным ценностям, и именно это помогает больше не грешить.

Однако, немногие люди способны к высокому уровню осознанности. Твердое глубинное отношение к греху как к безусловному злу само по себе помогло бы нам бороться с ним. Пока этого нет, пока мы только боимся возмездия, грех будет повторяться, события подлинной вины не произойдет и невротическая вина останется частью нашей жизни.

Протоиерей Павел Великанов писал: «Когда я еще был „свежерукоположенным“ священником, то старался убеждать прихожан в крайней важности и необходимости тщательной подготовки к каждой исповеди, проверке совести по исповедным книгам, подробном составлении списка прегрешений с их последующей „сдачей“ батюшке, как бабушки говорят. Пока не столкнулся с совершенно неожиданным открытием: оказывается, в какой-то момент церковной жизни личности это „выворачивание“ души наизнанку становится настолько привычным делом, как для гимнаста – утренний шпагат.

Причем настоящий смысл этого открытия души духовнику бесконечно далек от действительного покаяния»[25].

Вспомним пример девушки, которая только после совершения серьезного, с ее точки зрения, проступка ощутила острую подлинную вину и смогла осознать свои настоящие ценности. Это пример того, как конфликт с навязанными нормами и теми, кто их предлагает, может помочь невротику понять, кто он и ради чего живет на самом деле.

Разумеется, этот путь – путь грубого нарушения норм – очень опасен. Но благие мотивы, толкающие людей на него, неоспоримы – это желание найти себя, прорваться к себе настоящему.

Те же самые мотивы, только в более скрытом виде, имеются и у человека, который сначала неискренне исповедует грех, затем ощущает униженность от необходимости лгать, а после повторяет проступок как бы назло, в отместку за свое унижение.

Более «умеренным» решением, помогающим разорвать этот порочный круг невроза, может стать для человека не конфронтация, а временный разрыв отношений с теми, кто навязывает моральные нормы, еще не выстраданные им самим. Этот разрыв необходим для полноценного осмысления, проверки и перепроверки своих собственных ценностей. По этой причине подростки могут отстраняться от родителей. А верующие – отдаляться от Церкви. Когда таинство исповеди, сердцевина духовной жизни, не исцеляет человека, а провоцирует на еще больший грех, лучше к этому таинству не прибегать. Церковь в такой ситуации уже не может стать посредницей между запутавшимся в себе человеком и Господом. Ведь, приходя в храм, человек видит не Бога, а свои тревоги.

Как мы уже говорили, в сложные времена переоценки ценностей лучше не оставаться наедине с самим собой. Можно и нужно искать помощи. Очень хорошо, если рядом окажется мудрый наставник, например, опытный священник или хороший психолог, который поможет не делать скоропалительных выводов, не принимать радикальных решений, а спокойно и по существу разобраться в происходящем.

Освобождение от самозащиты

Есть ситуации, когда любовь и сострадание (которое, в сущности, тоже является формой любви) могут многое в нас изменить, выявить подлинную вину и изгнать поддельную. Они выносят человека за пределы его самого, и тревога уходит, растворяется. Благодаря этому здоровая вина, до той поры вытесненная невротической виной или мнимым равнодушием, поднимается со дна души на поверхность – тайное становится явным. Причем это справедливо в отношении всякой любви – и любви по отношению к нам, и нашей собственной любви к кому-то.

Возможно, именно о таком случае из жизни протоиерея Александра Ельчанинова рассказывал митрополит  Антоний Сурожский:

«Много лет тому назад, в 1920-х годах, был съезд РСХД во Франции. Один бывший офицер пришел на исповедь к отцу Александру Ельчанинову, «Записки» которого вы можете еще и теперь читать, они были изданы. Он был один из самых светлых духовников эмиграции в ранние годы. Офицер исповедовался, но предварил свою исповедь тем, что сказал: «Я сознаю свою греховность умом, но ничего до моего сердца не доходит, я знаю, в чем я не прав, знаю, в чем я согрешил, знаю, что я недостоин ни себя, ни Бога, ни тех людей, которые меня любят и уважают, и не могу этого почувствовать». И отец Александр сделал нечто очень смелое. Он сказал: «Знаешь, не исповедуйся мне. Когда завтра утром мы соберемся на Литургию, ты выйдешь вперед и открыто всему съезду молодежи скажешь о том, что ты совершил в течение своей жизни». И этот человек настолько чувствовал, что ему нужна свобода, нужно вырваться из плена греха, что на следующее утро, когда все собрались, и молодежь, и люди менее молодые, составлявшие этот съезд, он вышел и объяснил, для чего он вышел вперед, и начал говорить. И его тогда поразило: он ожидал, что люди, слыша его исповедь, будут как-то сторониться его, отреагируют отрицательно, закроются, отвергнут его: «Как ты можешь быть таким, как ты смеешь быть в храме, как ты можешь быть в нашей среде, когда ты исповедуешься в таких страшных вещах!» И вместо этого он почувствовал такое сострадание, такую жалость, такую любовь, такую открытость, он почувствовал, что весь съезд, вместо того чтобы шарахнуться от его исповеди, открылся и открыл ему объятия своего сердца. И этот опыт на него так подействовал, что он разрыдался, и его покаяние исходило уже не из его ума, а из глубин сердца. Он стал новым человеком, потому что был принят состраданием и любовью других людей»[26].

Как мы уже сказали, это преобразование возможно не только тогда, когда любовь направлена на нас, но и в том случае, когда мы сами любим. Человек, уязвимый к критике, может забыть о себе, если его ошибка коснется очень важных для него ценностей, значимых для него людей, потрясет основы его жизни. Проблема личной защищенности на фоне этой встряски может попросту потерять свое значение. Человек как бы «забудет» о том, что ему нужно защищаться.

«Например, пятнадцатилетняя девочка-подросток отправилась на прогулку, пообещав родителям вернуться не позже десяти часов вечера. Но неожиданно она познакомилась с симпатичным молодым человеком, который пригласил ее в кафе. Новый друг оказался очень интересным, больше того, это был первый мальчик, всерьез обративший на нее внимание. И взволнованная девушка совершенно забыла о времени. Она опомнилась, только когда на часах был первый час ночи и родители уже сбились с ног в поисках дочери. Самой большой ошибкой было то, что она забыла взять с собой телефон. Девушка со всех ног бросилась домой. Увидев смертельно напуганных родителей, она испытала такое сильное чувство вины, что не обиделась ни на крики отца, ни на упреки плачущей матери. Она понимала, как сильно они переживали за нее, как боялись ее потерять, поэтому искренне попросила прощения. Более того, после этого случая она переосмыслила свои отношения с родителями, которые до сих пор были довольно сложными. Теперь за их требованиями и претензиями она смогла увидеть не самодурство, а тревогу за нее.

Самообвинения вместо вины: третий тип невротической вины

Бывает, что человек испытывает подлинную вину, но уклоняется от ее полного осознания, опасаясь последствий, которые она за собой повлечет. Ведь ему нужно будет что-то менять в себе и окружающем мире. Он подавляет вину, однако ее энергия никуда не исчезает. Она переходит на самого человека и становится разрушительной. Подавленная вина часто оборачивается переживанием бессмысленности существования, изоляции от окружающих, внутренней рассогласованностью. Иногда – самобичеванием и самообвинениями.

Человек вроде бы не отрекается от своей виновности, но этим формальным признанием все и заканчивается. Чем «удобны» самообвинения – они помогают и имитировать переживание подлинной вины (настоящее переживание при этом подавлено), и частично оправдывать совершенное. Человек может рассуждать так:

«Я себя и так виню, а это уже кое-что».

«Я плохой, не стоит требовать с меня чего-то большего».

«Я и так страдаю от самообвинений, что вам еще нужно?»

Человек избегает подлинной вины, однако он может имитировать некоторые ее этапы – например, раскаяние, искупление. Он показывает и другим, и часто самому себе, что не снимает с себя ответственности, и тем самым защищается от того, чтобы ее нести.

В невротической вине второго типа – например, в описанном раньше «гоголевском» случае – подлинной вины нет. Человек пытается, но не может до нее «дотянуться». А здесь подлинная вина есть, но она не допускается до полного осознания.

Поскольку человек переходит к самообвинениям, он внутренне раздваивается, разделяется надвое, на обвинителя и обвиняемого. Задача первого – ругать и винить, а не помогать изменению второго. «Критика» обвинителя изначально разрушительна. Обвиняемый, погруженный в эти пустые слова, ощущает себя лишь «плохим» – тем, от кого ничего не требуют и кому ничего не позволено, кроме как снова и снова признавать свою «плохость». Происходит серьезный внутренний конфликт, который не имеет разрешения. Простить себя, плохого, невозможно, поскольку что-то менять нельзя: опасно.

В таких переживаниях нет решимости. Более того, человек становится уязвимым для внешней критики в свой адрес, ведь она возвращает его к пониманию того, что одних самообвинений недостаточно.

Люди с такой невротической виной обращаются к психологу не так часто: втайне они опасаются, что это повлечет за собой вскрытие подлинной вины. Если кто-то из них все же решается работать со своими переживаниями, то нередко пытается манипулировать специалистом, надеясь в глубине души на «оправдательный приговор» из уст психолога. Чтобы не поддаваться самообману вместе с клиентом, специалисту приходится быть очень внимательным.

Подлинная вина не уйдет просто так: она будет требовать тех изменений, которые возможны в конкретной ситуации, даже если их непросто осуществить.

Самообвинения как сливной канал: четвертый тип невротической вины

Самообвинения могут защищать нас и от многих других чувств. Как правило, это острые негативные переживания: гнев, стыд и другие. Если у человека нет возможности их преодолеть, облегчить, куда-то выплеснуть, он чувствует ужасную тревогу и отчаяние. Иногда накал страстей достигает такой силы, что он оказывается на грани суицида.

Что остается делать? Человек может направить негативную энергию на кого-то из близких или посторонних людей, «подвернувшихся» под руку. Но если такой путь неприемлем или невозможен, энергия обращается на себя. Она воплощается в самоедстве и самообвинениях.

Самообвинения становятся тем «сливным каналом», куда можно «направить» многие мучительные переживания, разрывающие человека изнутри. Когда он уничижает, бичует себя, ему, как ни странно, становится легче.

Например, я злюсь на кого-то, а злость выразить не могу: страшно. Тогда я начинаю злиться на себя, обвиняя, например, в малодушии.

♦Еще один яркий пример такой подмены можно наблюдать в ситуации стыда. Стыд очень близок к невротической вине первого типа, и между ними существует лишь тонкая грань.

Знаменитый философ Жан-Поль Сартр писал, что стыд возникает под взглядом Другого: «Что имеет значение, так это наличие того, кто на тебя смотрит, и в чьих глазах ты подвергаешься оценке, и перед кем ты никогда не можешь быть целиком самим собой»[27].

Упрощая, стыд можно определить как переживание неловкости перед другим человеком или людьми (иногда даже воображаемыми) за то, что я – это я, за то, что я такой, какой я есть. Стыд, как правило, означает, что меня увидел тот, кто не может оценить меня по достоинству. Казалось бы, что тут страшного? Но беда в том, что я «заражаюсь» его видением меня. Чужой взгляд как бы «гипнотизирует», разоблачая, принижая, делая меня недостойным и для самого себя.

Появляется отвращение к себе, мучительный страх последствий, желание как можно скорее уйти из этой ситуации. И очень часто, особенно если уйти невозможно, мы можем принять решение отказаться от себя, надеть маску, солгать, чтобы любой ценой показать Другому, что он ошибся и на самом деле мы вовсе не такие, какими он нас увидел.

Потом человек может сожалеть о том, что смалодушничал, даже презирать себя. Но вспышка стыда похожа на приступ горячки: мы находимся в измененном состоянии сознания, и в этот момент нам бывает крайне трудно «собраться» и устоять.

«„Опустошающая дыра“ взгляда Другого высасывает то, кем я являюсь для себя, переопределяя меня через восприятие того, кто не является мной»[28], — писал все тот же Сартр.

Когда человек испытывает стыд, он словно перестает себе принадлежать – в этот момент он очень внушаем, им легко манипулировать. Плохо, если рядом окажется недоброжелатель или просто неосторожный в выражениях собеседник. Также в состоянии стыда человеку легко навязать вину. И даже если этого никто не сделает, мучительная невротическая вина, скорее всего, придет сама – как реакция на стыд и защита от него. Человек будет обвинять себя за то, что попал в нелепую ситуацию (а иногда еще и за то, что не справился с собой, отказался от себя). Даже если ничего особенного не произошло, ему будет казаться, что он совершил нечто ужасное.

Эту ситуацию очень тонко описывает Стефан Цвейг в своей книге «Нетерпение сердца»:

«Я подхожу к столу – музыка гремит совсем рядом – и склоняюсь перед девушкой, приглашая ее на танец. Изумленные, полные недоумения глаза смотрят на меня в упор, слова замирают на губах. Но она даже не шевельнулась, чтобы последовать за мной. Быть может, она меня не поняла? Я кланяюсь еще раз, шпоры тихонько звякают в такт моим словам: «Разрешите пригласить вас, фрейлейн?»

И тут происходит нечто чудовищное. Девушка, слегка наклонившаяся вперед, внезапно отшатывается, как от удара; ее бледные щеки вспыхивают ярким румянцем, губы, только что полуоткрытые, сжимаются, а глаза, неподвижно устремленные на меня, наполняются таким ужасом, какого мне еще никогда не приходилось видеть. <…> Вдруг у нее вырывается отчаянный, полузадушенный крик, и она разражается рыданиями.

<…> Я остолбенел от испуга. Что это, что же это такое? <…> Я же стою в полнейшем смятении, чувствуя, как у меня леденеют ноги, а воротничок тугой петлей сдавливает горло.

– Простите, – бормочу я еле слышно в пустоту.

<…> По-видимому, здесь никто еще ничего не заметил. Пары стремительно проносятся в вальсе, и я невольно хватаюсь за дверной косяк, до того все кружится у меня перед глазами. В чем же дело? Что я натворил? Боже мой, очевидно, за обедом я слишком много выпил и вот теперь, опьянев, сделал какую-нибудь глупость!

Вальс кончается, пары расходятся. Окружной начальник с поклоном отпускает Илону, и я тотчас же бросаюсь к ней и почти насильно отвожу изумленную девушку в сторону.

– Прошу вас, помогите мне! Ради всего святого, объясните, что случилось!

<…> Задыхаясь от волнения, я рассказываю ей все. И странно: глаза Илоны, как у той девушки, расширяются от ужаса, и она, разгневанная, нападает на меня:

– Вы с ума сошли!.. Разве вы не знаете?.. Неужели вы ничего не заметили?..

– Нет, – лепечу я, уничтоженный этим новым и столь же загадочным проявлением ужаса. – Что я должен был заметить?.. Я ничего не знаю. Ведь я впервые в этом доме.

– Неужели вы не видели, что Эдит… хромая… Не видели, что у нее искалечены ноги? Она и шагу ступить не может без костылей… А вы… вы гру… – она удерживает гневное слово, готовое сорваться, – вы пригласили бедняжку танцевать!.. О, какой кошмар! Я сейчас же бегу к ней!

– Нет, нет, – я в отчаянии хватаю Илону за руку, – одну минутку, только одну минуту! Постойте… Ради бога, извинитесь за меня перед ней. Не мог же я предполагать… Ведь я видел ее только за столом, да и то всего лишь секунду. Объясните ей, умоляю вас!..

Однако Илона, гневно сверкнув глазами, высвобождает руку и бежит в комнату. У меня перехватывает дыхание, я стою в дверях гостиной, заполненной непринужденно болтающими, смеющимися людьми, которые вдруг стали для меня невыносимыми. Все кружится, жужжит, гудит, а я думаю: «Еще пять минут, и все узнают, какой я болван». Пять минут – и насмешливые, негодующие взгляды со всех сторон будут ощупывать меня, а завтра, смакуемый тысячью уст, по городу пройдет слух о моей дикой выходке! Уже спозаранку молочницы разнесут его по всем кухням, а оттуда он расползется по домам, проникнет в кафе и присутственные места. Завтра же об этом узнают в полку.

Как в тумане, я вижу ее отца. Немного расстроенный (знает ли он уже?), Кекешфальва пересекает гостиную. Не направляется ли он ко мне? Нет, все что угодно, но только не встретиться с ним в эту минуту! Меня внезапно охватывает панический страх перед ним и перед всеми остальными. И, не сознавая, что делаю, я, спотыкаясь, бреду к двери, которая ведет в вестибюль, к выходу, вон из этого дьявольского дома.

<…> И вот я, сгорая от стыда, стою возле этого чужого, проклятого дома, подставив лицо ледяному ветру, и судорожно, как утопающий, хватаю ртом воздух.

С той злосчастной ошибки все и началось. Теперь, по прошествии многих лет, хладнокровно вспоминая нелепый случай, который положил начало роковому сцеплению событий, я должен признать, что, в сущности, впутался в эту историю по недоразумению; даже самый умный и бывалый человек мог допустить такую оплошность – пригласить на танец хромую девушку. Однако, поддавшись первому впечатлению, я тогда решил, что я не только круглый дурак, но и бессердечный грубиян, форменный злодей. Я чувствовал себя так, будто плеткой ударил ребенка. В конце концов, со всем этим еще можно было бы справиться, прояви я достаточно самообладания; но дело окончательно испортило то, что я – и это стало ясно сразу же, как только в лицо мне хлестнул первый порыв ледяного ветра, – просто убежал, как преступник, даже не попытавшись оправдаться.

Не могу описать, что творилось у меня на душе, пока я стоял около дома. <…> И чем сильнее я распалял свое воображение, тем больше сумасбродных мыслей лезло мне в голову. В те минуты мне казалось, что в сто раз легче нажать спусковой крючок револьвера, чем целыми днями испытывать адские муки беспомощного ожидания: известно ли уже однополчанам о моем позоре и не раздается ли за моей спиной насмешливый шепот? Ах, я слишком хорошо знал себя, знал, что у меня никогда не хватит сил устоять, если я сделаюсь мишенью для насмешек и дам повод злословию!»[29]

Почему некоторые люди особенно подвержены стыду? Как и в случае с хронической невротической виной первого и второго типа, им не хватает веры в собственную безусловную ценность.

Моя чужая ответственность: пятый вид невротической вины

Еще один вид невротической вины, который, к сожалению, часто встречается, – вина, вызванная неврозом ответственности. В этом случае, как и в случае с виной первого типа, человек берет на себя то, к чему не имеет никакого отношения. Но его мотивы совсем другие. Дело в том, что отдать ответственность другому – тому, кому она принадлежит на самом деле, – очень страшно. И тогда человек может забрать ее, «защищая» кого-то другого.

Такой человек, как правило, не боится обвинений, не страшится, что о нем подумают, будто он плохой и недостойный. Переживается такая «вина» бок о бок с отчаянным стремлением залатать дыры в ткани внешнего мира, которая рвется на глазах. Он может быть уверен, что без его стараний все рухнет.

Представьте себе отношения двух друзей, в которых нет равенства: один чаще дает, другой чаще получает. Первому приятно отдавать, второму приятно брать. Вроде бы все в порядке. И вот случается конфликт, в котором виноваты обе стороны. Началось с того, что первый сказал нечто обидное второму, второй расстроился и нагрубил в ответ. Друзья разошлись по углам, копят обиды друг на друга. Над отношениями нависла угроза.

Но довольно скоро второй друг начинает чувствовать, что это он виноват в произошедшем. Он, например, старше, мудрее, больше понимает, а может быть, ему легче приходилось в жизни. Игнорируя свою собственную обиду, которая никуда не делась, он приходит к первому другу и просит прощения за то, что не сдержался, не понял и вообще напрасно обиделся.

Иногда мы спешим взять полную ответственность в ситуациях, за которые ответственны оба, поскольку это избавляет нас от тревоги одиночества. Мы боимся лишиться отношений с человеком, которые дают нам много хорошего, например ощущение безопасности. Мы не хотим рисковать близостью с ним, даже если понимаем, что это несправедливо по отношению к себе и, возможно, в перспективе даже навредит общению.

Но если поделить ответственность честно и признать, что за ситуацию в большей степени отвечает мой друг, мне придется войти в сферу неопределенности. Я не знаю, будет ли он ее нести, захочет ли исправлять существующее положение вещей или оставит все как есть, а то и вовсе махнет рукой и откажется от общения со мной. Если я попытаюсь высказать ему свои претензии, то могу натолкнуться на непонимание, отстраненность или враждебность. Если я затаю «в душе некоторую грубость», это тоже может обернуться серьезным напряжением между нами. И то, и другое, и третье может или оборвать отношения, или сделать их напряженными, в любом случае – поставит их под угрозу, лишит меня чувства уверенности и безопасности.

Если виноват я, все представляется куда более понятным – ведь я хорошо знаю свои намерения, – поэтому взять вину на себя в некоторых ситуациях действительно более безопасно.

Такие ситуации нередки не только в дружбе, но и в отношениях мужчин и женщин, родителей и детей. Они свидетельствуют только о том, что мы не уверены в партнере, не доверяем ему, не можем на него опереться. И мы нередко надеемся, что доверие вырастет как-нибудь само собой, что рано или поздно все выстроится без особых рисков. Однако опыт показывает, что такого почти не бывает.

Только рискуя, только оставаясь открытыми и честными друг для друга, можно построить настоящую близость. Это означает в том числе и умение высказывать претензии и предъявлять требования, ибо дружба и любовь – это не только взаимные права, но и взаимные обязанности, без которых невозможны никакие долгие отношения.

Беда и парадокс состоят в том, что, не учась отдавать, ваш партнер не сможет дорожить вашими отношениями. Только отдавая, мы можем ощущать себя полноценными личностями, чувствовать себя живыми. Не в биологическом, а в духовном смысле.

Если мы, поспешив взять на себя ответственность, не даем человеку времени, чтобы как-то обдумать, переосмыслить наши отношения (не говоря уже о возможности пожертвовать чем-то), мы рано или поздно заметим, что он или скучает рядом с нами, или тоскует, или раздражается. В отношениях, в которых у него нет свободы, «задушенный» нашей ответственностью, он не может даже захотеть отдавать, он не чувствует себя живым, и они кажутся ему бессмысленными. В итоге, избегая опасности, избегая тревоги, связанной с этой опасностью, мы все равно рано или поздно с ней столкнемся.

Вот что писала по этому поводу уже знакомая нам Эмми ван Дорцен: «В то время как люди непрерывно делают попытки создать такой [безопасный] мир, наши усилия неизбежно пресекаются судьбой и непререкаемыми законами природы, которые действуют и вне, и внутри нас. До тех пор, пока эти законы действуют, не будет ни тотального контроля, ни, следовательно, бессмертия, ни полной определенности, ни спасения от тревоги. Из этого следует, что те люди, которые будут наиболее активно отрицать реалии жизни, почувствуют их воздействие сильнее, чем все остальные. Тем, кто бежит от тревоги внутренней, придется пережить свою внутреннюю застывшую тревогу еще более остро позднее.

Прекрасной иллюстрацией этому служит наркомания. Временный искусственный внутренний покой дается в обмен на нарастающую тревожность впоследствии. Это верно для алкоголя, никотина и любых других наркотиков. Сегодня хорошо известно, что люди, пытающиеся перестать пить снотворное, часто страдают бессонницей, которая подавляется медикаментами в процессе их приема, но при отказе от лекарств вновь возвращается. Это может привести к таким кошмарам, что сон превратится в ужас, и единственным спасением будет только возобновление приема лекарств. Именно это является причиной, по которой людям советуют прекращать прием лекарств постепенно и предупреждают о необходимости обзавестись поддержкой на то время, когда трудно будет сладить с тревогой и раздражительностью. В этом смысле жизнь абсолютно безжалостна: она будет преследовать тех, кто пытается играть по своим правилам, до тех пор, пока они не подчинятся и не смирятся со своей судьбой»[30].

Вспомните какой-нибудь конфликт с более авторитетным человеком, начальником, руководителем, от которого зависит ваша самооценка, положение в обществе, достаток. Вы открыто высказывали свои претензии или старались замять ситуацию, согласившись быть «козлом отпущения», лишь бы защитить себя и свою семью? Если вы пошли по второму пути, оправдывали ли вы своего начальника? «На нем столько забот…  он так много делает для нас… в прошлом месяце он повысил нам зарплату… вообще он же хороший человек, просто перенервничал…» В конце концов, мы можем начать убеждать самих себя в том, что виновны именно мы, чтобы не осознавать своего лицемерия, пусть и оправданного.

Другой пример: мать чувствует вину за сына, который, например, без особых причин нагрубил своему отцу, ее мужу. При этом сына она оправдывает всеми силами, уверяя, что он «устал, плохо себя чувствовал» или «характер такой, ничего не попишешь».

Если я на глубинном уровне отождествляю себя с другим человеком, в особенности если ощущаю ту или иную степень «авторства» над ним (как в отношениях родитель и ребенок, учитель и ученик, генерал и офицер-выдвиженец), мне нужно защитить его позитивный образ или даже смысл моей жизни. Это приводит к решению взять вину на себя.  Ведь если я воспитала плохого сына, я не состоялась как мать. Если мой ученик провалился на вступительных экзаменах, я плохой учитель. Если я поставил нерешительного офицера на конкретный участок фронта, я дрянной военачальник.

Конечно, причину этих проблем стоит снова искать в наших тревогах, которые зачастую работают «с перехлестом». Разве сын, который грубит отцу, непременно плохо воспитан? А если даже и плохо, то всегда ли в этом виновата мать? И, в конце концов, если я действительно была неидеальной матерью, ставит ли это крест на всей жизни и моей, и моего сына?

Разбирая все эти вопросы, мы можем столкнуться с большим количеством серьезных заблуждений о себе и окружающих, которые делают нас несчастливыми.

Есть и еще одна причина, заставляющая нас брать на себя не свою ответственность. Если вина лежит на человеке, которого я пытаюсь уберечь, не веря в его самостоятельность, я попытаюсь защитить его от трудностей, а себя – от тревоги за него.

«Например, сын Натальи не поступил в университет, потому что в течение последнего года в школе почти не учился. За несколько месяцев до вступительных экзаменов мать начала контролировать его, пытаясь заставить готовиться, и это частично подействовало, но, в конце концов, в последний месяц перед экзаменом ей пришлось уехать в командировку, и сын лишился ее давления.

После того как он закономерно провалил поступление, Наталья испытала глубокую вину. Она корила себя за то, что не отказалась от командировки, и взрослый сын остался «без присмотра».

Я пыталась убедить Наталью в том, что ответственность лежит не только и даже не столько на ней, что почти совершеннолетний сын виновен не меньше, а больше, но все доводы разбивались о ее отчаяние и даже вызывали агрессию. Она не могла признать виноватым сына. Для нее он был еще маленьким и не способным к тому, чтобы отвечать за себя. Она защищала его от ответственности, потому что пыталась уберечь от жизни.

ответственность с другим человеком, но нельзя полностью ее отбирать. Больше того, мы должны верить, что другой человек распорядится своей ответственностью лучше, чем кто-либо из окружающих его людей.

Для многих вера в человека невозможна без доверия к Богу, к Его воле. Об этом мы поговорим в следующих двух главках.

В поисках опоры

Потребность взять на себя «лишнюю» ответственность за происходящее появляется еще в детстве. Если родители ребенка несчастны или неблагополучны (например, из-за развода, алкоголизма, депрессии), он тревожится за них и защищается от этой тревоги с помощью чувства вины. Для ребенка, чей жизненный опыт ограничен, а представления о реальном круге ответственности пока не сложились, это нормально. Он еще не способен прочувствовать всю сложность жизни, не до конца понимает свою роль в страданиях другого человека. С другой стороны, детям необходимо верить в справедливость, устойчивость и безопасность мира. Если в их жизни происходит что-то грустное, страшное, им нужно найти причину случившегося, чтобы эта вера не разрушилась.

Если родители несчастны, ребенок, чаще всего, не может признать виновниками этого состояния их самих, и главным образом потому, что он пока не понимает, что родители – не боги. Если бы он знал, что они не всегда способны контролировать свою жизнь, надломилась бы самая важная детская опора, потонули бы киты, на которых держится мир, и ребенок потерял бы чувство защищенности. Но раз причина не в родителях – значит, в ком-то другом. Так ребенок, особенно если он единственный, особенно если это девочка (поскольку, как правило, девочки все же более чувствительны, чем мальчики), приходит к убеждению, что во всем виноват именно он.

Дети вырастают, и родители, оставаясь близкими людьми, перестают быть главной опорой в жизни. Но в нас всех остается что-то детское, и большинство людей ищет другие возможности поддержать себя. Кто-то находит их в личности Бога.

Когда мы сталкиваемся с тяжелыми жизненными ситуациями, наша вера в Бога или в справедливое мироустройство может быть серьезно подорвана. Если в какой-то чудовищной ситуации виноват Бог, то почему Он допустил это? Например, если Бог, будучи всемогущим, не уберегает детей от рака, какой это тогда Бог? Могу ли я любить Его такого, могу ли я доверять Ему? Или Он не всемогущ? Нет, это невозможно: Бог или всемогущ, или Его просто нет… Бог не может быть мне опорой, если я не принимаю того, что происходит со мной и другими. Человек ощущает себя незащищенным и оказывается перед пропастью тревоги, от которой нет спасения.

Он не может допустить, что нечто случилось по вине Бога, потому что в таком случае он лишается последней надежды оказаться в безопасности. Риск разочароваться в Боге тоже толкает нас на то, чтобы брать лишнюю ответственность за происходящее вокруг нас на себя.

Но даже те, кто не верит в Бога, как правило, все равно во что-то верят, пусть не всегда это осознают, – как минимум в справедливость и осмысленность миропорядка. В то, что, если соблюдать определенные правила, все будет хорошо. Эта вера спасает от тревоги перед неконтролируемостью и абсурдностью мира. Однако в глубине души живет тревога, готовая вырваться наружу в том случае, если что-то пойдет не так.

Когда, спасая мир в собственных глазах, человек берет на себя ответственность за произошедшее, все становится как будто проще – теперь я знаю, что в мире произошло что-то плохое потому, что кто-то неразумный, в данном случае я, допустил ошибку. Причинность случившегося не увязает в игре случая, она приобретает четкого адресата. И это «решение» дарит надежду на то, что все останется справедливым и логичным.

Наличие виновного делает абсурдный мир, в котором правит случайность, гармоничным: если в его ткани есть прореха, пусть и большая, это дело поправимое, ее можно заделать. Мы поступаем точь-в-точь как дети, которые спасаются от тревоги с помощью вины.

История, которую рассказывал известный психолог Ирвин Ялом в одной из своих книг, хорошо иллюстрирует это явление. Ялом работал с женщиной по имени Ирен, которая потеряла многих близких людей, в том числе любимого мужа.

«Ирен же была неистощима в своем внимании к Джеку: она ухаживала за ним с поразительной преданностью и отказывалась от любых моих уговоров сделать перерыв, дать себе отдых, поместив его в больницу или воспользовавшись услугами медсестры. Вместо этого она взяла для него из больницы кровать, поставила ее рядом со своей и спала так до того момента, когда он умер. Но до сих пор она думала, что могла бы сделать для него больше:

– Мне не следовало вообще отходить от его кровати. Я должна была относиться к нему нежнее, внимательнее, быть ближе.

– Наверное, вина – это средство отрицания смерти, – убеждал я. – Возможно, подтекст твоего «Я должна была сделать больше» такой: если бы все пошло по-другому, ты бы смогла предотвратить его смерть. Возможно также, что отрицание смерти было подтекстом многих ее заблуждений: она – единственная причина смертей тех, кто любил ее; она несет несчастье, от нее исходит черная, ядовитая, смертельная аура; она зло; ее любовь убивает; ее постоянно что-то или кто-то наказывает за непростительные ошибки. Наверное, все эти заблуждения должны были скрыть жестокие факты жизни. Если она на самом деле проклята или несет ответ за все эти смерти, это должно значить, что смерть не неизбежна; что у нее есть причины, которых можно избежать; что жизнь не каприз; что человек не является заброшенным в этот мир одиночкой; что есть какой-то закон, хотя и непостижимый, космический паттерн; и что Вселенная наблюдает за нами и судит нас»[31].

Ирен долго не могла встретиться со своей мучительной тревогой перед абсурдностью и бессмысленностью жизни. Но чувство вины усугубило ее и без того глубокую депрессию. Такова была ее цена «спасения» мира.

Как же преодолеть такую вину? В поисках ответа мы вновь возвращаемся к вопросу о доверии. В данном случае – доверии Богу, жизни, судьбе. Но даже верующему человеку этот шаг дается очень трудно. Очень непросто иногда сказать простые слова «Да будет воля Твоя», согласиться с тем, что «все к лучшему», что Божий Промысел всегда имеет смысл, что Господь лучше нас знает, как должно быть, и устроит все так, как нужно. Это, пожалуй, одно из самых трудных умений в жизни. Его невозможно освоить раз и навсегда, но можно постигать заново на каждом этапе жизни, и оно лучше, чем что-либо, облегчит тревогу, делая ненужными все способы защиты, а значит, избавляя человека от мук невротической вины.

Часть ответственности – Богу!

Умение доверять Богу, делегировать Ему часть ответственности в особенности требуется людям, которые посвящают свою жизнь спасению, помощи, восстановлению. Они закрывают дыры, образованные другими – например, матерями, которые бросают детей, или алчными родственниками тех, кто стал немощным, или браконьерами, убивающими редких животных. К тем, кто поступает дурно, иногда невозможно применить никакие санкции, но при этом последствия их безответственности необходимо исправлять из соображений гуманности и милосердия. Нередко люди, склонные помогать другим, превращают это занятие в профессию. Вокруг нас немало таких героев: кто-то спасает вымирающих животных, кто-то работает в детдомах, кто-то основывает благотворительные фонды.

Далеко не всегда эта работа связана с бегством от собственной тревоги, то есть в ее основе редко лежит невроз. Но верно также и то, что она может провоцировать неврозы.

Людей, которые долго работали в социальной сфере, очень часто мучает серьезная вина за то, что не получается помочь всем. Если человек не может смириться с этим ограничением, если он постоянно страдает, думая о том, что способен на большее, он, как правило, быстро выгорает, уходит в депрессию, заболевает. Эта ситуация – еще один пример двойственной вины, имеющей здоровые корни, но перерождающейся в невроз из-за тревоги.

Конечно, она принципиально отличается от той невротической вины, о которой мы говорили в предыдущих двух главках. Но и в том, и в другом случае нужно работать в первую очередь с доверием.

Сотрудница Первого московского хосписа, рефлексотерапевт Фредерика де Грааф однажды рассказала, что, когда у нее заканчиваются силы, она молится: «Господи, я уже сделала все, что могла, больше не могу. Теперь давай Ты!» она вспоминала слова митрополита Антония Сурожского, который принимал людей по пятнадцать часов в день: «Может, тебе покажется поверхностным то, что я скажу, но я большую часть передаю Христу».

Конечно, это непростая задача. Многие люди, работающие волонтерами в благотворительных фондах, говорят о том, что невозможно перестать тревожиться, невозможно снять с себя ответственность за тех, кому ты не успел или физически не смог помочь.

Важно не убегать от этой тревоги, а принимать ее на себя и отвечать на нее решимостью жить с доверием и смирением. Мы не можем «прыгнуть выше головы» и выйти за существующие границы. Богу же все возможно.

Порванные чулки на пороге Майданека: шестой тип невротической вины

Последний тип невротической вины связан с необходимостью справиться с непосильным переживанием путем подмены ситуации, которая по-настоящему ужасает, каким-то более переносимым, иногда и вовсе незначительным обстоятельством. Однако это «небольшое» обстоятельство все равно причиняет сильные страдания, в том числе связанные с виной.

Непосильное переживание может быть вызвано какой-то тяжелой подлинной виной. Или виной, которая предполагает слишком трудные изменения. Или неподвластными нам обстоятельствами жизни. Во всех случаях человек защищается, смещая тревоги на более незначительные, посильные вещи.

«Шестидесятилетняя Анна, хозяйка кота, с которым она прожила больше пятнадцати лет и к которому питала самые нежные чувства, переживая глубокое горе после его смерти от рака, чувствует вину перед ним. Она не может простить себе, что не дала ему сырого мяса, которое он просил за неделю до смерти, когда еще хотел есть, хотя она сделала это из самых лучших побуждений, боясь, что оно навредит ему.

36-летний Виктор подавляет вину перед собой за то, что не смог реализовать свой потенциал, но переживает ее как вину перед своим пожилым учителем, который вкладывал в него свои силы.

Еще более сложный пример, правда в меньшей степени связанный с виной, описывает психолог Джеймс Холлис[32] в своей книге «Душевные омуты. Возвращение к жизни после тяжелых потрясений»:

«Когда Илси позвонила мне с просьбой ее принять, она поставила передо мной два условия. Первое: я проведу с ней лишь одну двухчасовую сессию; второе: сперва для предварительного ознакомления она пошлет мне фотографию. Я согласился. Через три дня я получил фото.

Фотография оказалась старой и потрескавшейся, но довольно четкой. На ней была женщина, державшая за руки двух детей. По-видимому, это фото взяли из какого-то архива, так как внизу была подпись, напечатанная на машинке с периодически западавшими или сломанными буквами (такие машинки остались в нашей памяти с детства): «Неизвестная из Люблина ведет двух детей в крематорий Майданека. (Вероятно, март 1944 г.)».

Изображенной на фотографии женщине было около тридцати лет; она была одета в темный полотняный плащ, шерстяные чулки и черные туфли; повернувшись налево, правой рукой она обнимала ребенка лет шести, а левой тащила за руку ребенка лет четырех, шедшего немного позади. От этой фотографии я не мог оторвать взгляд. По выражению лица было видно, насколько женщина была напряжена и обеспокоена, скорее даже потрясена, но ее застывший взгляд был устремлен вперед. Создавалось впечатление, что старшая девочка, которую она обняла правой рукой, полностью с ней соединилась, словно составляя единое целое. Младшая девочка казалась страшно испуганной. Ее глаза были широко раскрыты, а тело отклонено назад. Возможно, она испугалась шумной толпы или чего-то еще, находящегося слева от нее и не заметного на фотографии.

Этот момент времени застыл навсегда. По ужасной иронии судьбы я знал то, что люди, изображенные на фотографии, знать еще не могли, – что это были последние минуты в их жизни, что очень скоро их толпой загонят в душ и они будут цепляться друг за друга и за внезапно исчезнувшее небо, чтобы получить глоток воздуха. Могли ли они знать, могла ли знать эта женщина о том, чего не понимали дети? Выселение всей семьи, перевозка в товарных вагонах, суматоха, отец, который потерялся где-то в пути, повисший в воздухе ужасный, удушливый туман, который, попадая в дыхательные пути, иссушал у человека все тело, – этого никогда не забыть тем, кому удалось уцелеть. Я пришел в ужас от того, как много они знали. Если бы только они этого не знали в тот момент, когда их фотографировали, если бы только тогда у них могла сохраниться надежда – с яркими и хрупкими крыльями!

В день назначенной встречи я проснулся рано утром и понял, что мне приснилось то место, где сходились все маршруты таких товарных вагонов и где Европа навсегда перестала говорить о развитии морали. Один фрагмент на фотографии в особенности не давал мне покоя. У младшей девочки, которую тянула женщина, на левой ноге, оказавшейся на переднем плане, была видна дырка на шерстяном чулке. Наверное, девочка упала и порвала чулок. Я размышлял о том, что она могла разбить колено до крови, что колено болело и что мама, наверное, ее успокаивала. Я совершенно не осознавал, почему я беспокоился о ее колене, если эти страшные двери уже разинули перед ней свою пасть. Возможно, это была некая форма морального подлога. Когда человек не может принять что-то целиком, он начинает концентрироваться на малом, особенном, постижимом. Мне захотелось взять эту девочку на руки, дотронуться до ее колена и сказать ей, что это дурной сон, который скоро кончится, и все будет хорошо. Но я не мог, никак не мог до нее дотянуться, и ее страх постоянно побуждает нас недобрым словом поминать этот ужасный век с его торчащими ребрами, пустыми глазами и навсегда омертвевшими нервами»[33].

А вот еще один пример.

«Семилетняя девочка испытывала сильнейшую тревогу, когда мать или отец задерживались на работе. Каждый раз она по-настоящему боялась, что с ними что-то случилось. Если они задерживались больше чем на полчаса, она была уверена, что родные уже мертвы. Девочке казалось, что именно за ее грехи Бог лишает жизни ее родителей, и постоянно молилась, чтобы Он забрал ее, такую плохую и грешную, а не ее родителей.

По утрам мама оставляла для дочери завтрак, но есть ей хотелось не всегда. Приходилось выливать суп из тарелки обратно в кастрюлю. При этом девочка горько плакала от чувства вины перед мамой, от того, что, как ей казалось, она не принимала ее заботу и обманывала. Эти утренние, как будто незначительные, эпизоды на самом деле имели под собой очень серьезные основания.

И та и другая вина помогали девочке по-своему, по-детски справляться с неукротимой тревогой за родителей. Первая вина – это попытка взять на себя «лишнюю» ответственность, вторая – подмена более трудного менее трудным. Эти переживания защищали девочку от столкновения с серьезными, неконтролируемыми обстоятельствами жизни.

Невротическая вина: постскриптум

Часто говорят, что чувство вины – это удобный способ манипулировать человеком. с этим утверждением не поспоришь, если речь идет о невротической вине. У многих людей невроз спровоцировать легко. Бывает, что близкий нам человек очень обидчив и винит нас даже тогда, когда мы ни при чем. Или, возможно, мы виноваты «на рубль», а нам выставляют счет «на миллион». Мы можем поддаться внушению и принять навязанную виновность, но обмануть себя сложно: что-то в нас будет сопротивляться. Наше несогласие выразится в усталости, раздражении, ответной обиде, злости, желании отгородиться от другого.

В этот момент стоит сделать паузу и поразмышлять над тем, что происходит.  Возможно, близкий человек прав в своих обвинениях, но мы пока не можем или не хотим это прочувствовать – и мы имеем на это право. Или он прав только частично. Или же он совсем не прав, и его обида – следствие психологических проблем.

В особенности в последнем случае мы должны сохранять трезвость и помнить о своих границах. Неоправданная обида – это попытка замазать трещину в корабле, зашить то, что порвалось не по вине того, на кого обиделись. Но даже если мы принесем себя в жертву и примем вину, материя снова разорвется, потому что проблема останется нерешенной. Мы можем помогать другому справляться с его трудностями, но никогда не должны поддаваться навязываемой нам вине.

3

Подлинная вина

Отличить подлинную вину от невротической бывает не так просто по множеству причин.

• Прежде всего, они переживаются очень похоже.

В случае невроза психика защищается, вытесняя, «забывая» то, с чем трудно встретиться сознанию. И тогда эмоции начинают как бы «обманывать» человека, чтобы не травмировать его. Невротическая вина словно «подделывается» под подлинную, чтобы увести нас от других очень непростых переживаний: страха, тревоги, боли, унижения, стыда.

*Очень часто невротическая и подлинная вина сочетаются в одной ситуации. Например, все знают, что во время ссоры с близким человеком нужно «победить гордыню» и попросить прощения. Но перед тем, как это делать, стоит сперва разобраться, отделить подлинное «зерно» вины от невротических «плевел». Если я понимаю, что действительно виноват, то «победить гордыню» означает выбрать из двух вин именно подлинную вину, рискуя оказаться незащищенным. Рискуя ради того, кто мне дорог. Если же в наших переживаниях вовсе нет подлинной вины, то просить прощения зачастую даже вредно.

• К сожалению, в школах и университетах нас не учат разбираться в своих чувствах и даже быть к ним хоть сколько-нибудь внимательными. У многих из нас отсутствует элементарная грамотность в этом отношении. Кому-то это покажется странным, но даже выпускники факультета психологии не всегда являются специалистами по чувствам и эмоциям. Они могут перечислить их названия, но не всегда способны правильно определить, что переживают сами.

Люди, которые приходят ко мне на консультации, часто не могут понять и правильно выразить свои чувства. Например, женщине кажется, что она ненавидит мужа, а на самом деле она обижена на него. Или молодому человеку представляется, что он любит равнодушную к нему девушку, тогда как его мучает только уязвленное самолюбие. Мы зачастую трактуем происходящее в своей душе довольно поверхностно. Кстати, именно поэтому нам нелегко понимать и чувства другого человека. Хорошая новость заключается в том, что всему этому можно научиться.

• Однако есть одно но. Как правило, мы не очень хотим разобраться в себе. И дело тут не столько в лени и недостатке информации, сколько в той серьезной тревоге, которую принесет нам подобное исследование. Мы боимся увидеть в себе нечто такое, что заставит нас усомниться, например, в собственной ценности, или в устойчивости нашей психики, или в чем-то еще.

Одна уже немолодая женщина как-то сказала мне, что самоанализ привел ее к непониманию того, кто она и чего ей ждать от этой незнакомки. Это открытие очень ее напугало. Ведь раньше она была уверена, что хорошо представляет, с кем имеет дело, и эта уверенность была ее опорой. Но, в конце концов, после работы с психологом ответы на основные вопросы о себе были найдены, и ее жизнь стала намного более ясной и счастливой.

Итак, в этой части книги мы будем говорить о том, что такое подлинная вина.

Ответственность и вина: что их связывает?

Психолог Ирвин Ялом остроумно сравнивает ответственность с авторством художественного произведения. Осознавать ответственность – значит осознавать причастность к происходящему, к тому, что мы создаем что-то или кого-то своими руками. Нести ответственность – это уже следующий шаг, обозначающий готовность чем-то жертвовать, платить за это «авторство жизни».

Ответственность за ребенка, за судьбу проекта, за проведение мероприятия переживается как внутренняя необходимость участвовать в их судьбе. Ответственность за негативное событие – потребность «расплатиться» за его последствия, в том числе поучаствовав в их ликвидации.

Ответственность неразрывно связана со свободой. Делая свободный выбор, мы автоматически становимся причастными к тому, что благодаря нам произошло или не произошло.

Но из многочисленных возможностей можно выбрать только одну, лишаясь всех других. Например, мы можем жить только в одной стране и только в одном городе. Я знаю людей, которые неимоверно страдают, желая находиться сразу в двух местах. Например, в одном городе живут их друзья и близкие, в другом находится перспективная работа. У некоторых из них получается жить «на два дома», но всегда с издержками для обеих сторон.

Мы не можем устроиться сразу на две работы на полный рабочий день. Нам нужно выбирать из двух: одна, например, больше отвечает нашему призванию, а другая приносит больше дохода. И тот и другой варианты имеют свои достоинства и недостатки, но мы должны, соизмерив их, сделать только один выбор.

Каждый день в каждый момент времени мы принимаем решение делать что-то одно, лишая себя возможности делать что-то другое. Например, этим летом я писала книгу, и, хотя это занятие доставляло мне немалую радость, я огорчалась из-за того, что не могу поехать на природу, сходить в горы. Иногда я даже вовсе отказывалась от прогулок. Когда лето закончилось, я немного жалела о том, что не воспользовалась его возможностями. Но в этом и заключен смысл: я знаю, что этот выбор сделала сама, по важным для меня причинам, и я готова со смирением принять все последствия моего решения.

Нельзя прожить земную жизнь два раза, она дана нам в единственном экземпляре, и ее необходимо на что-то потратить. Жизнь – это не черновик, который можно переписать.

Мы ответственны, поскольку свободны. В главе «Бегство от свободы» мы уже говорили о том, что она нередко мучает людей именно потому, что предполагает ответственность, а быть ответственным – значит платить издержки. Что, если выбор был сделан неправильно? Что, если я допустил ошибку? Что, если выбирать нужно из двух зол? Мучительнее материальных бывают издержки психологические, среди которых могут быть досада, разочарование, вина, но за ними стоит тревога.

Как мы уже говорили, у нас есть собственная внутренняя ответственность, а есть чужая, иногда навязанная нам кем-то, а иногда и взятая нами как будто бы по доброй воле. Их непросто отличить, но в большинстве случаев сделать это можно с помощью нехитрой практики.

Внутренняя ответственность обычно проявляется в глубоком переживании своей правоты. Представьте, что вы говорите себе: «Я должен сделать то-то». Обратите внимание, что вы при этом чувствуете. Если сердце соглашается, если, как говорил Мартин Лютер: «На том стою и не могу иначе», значит, это ваша ответственность. Если же у вас появляется раздражение, отторжение, протест, чувство подавленности, то ответственность кажется вам внешней, чужой, навязанной.

Это не значит, что та ответственность, которая ощущается как чужая, не может быть переосмыслена, не может быть принята как своя, внутренняя. Также и своя ответственность, особенно если она большая, может, в конце концов, начать тяготить и внутренне отторгаться. Так мама новорожденного малыша, столкнувшись с трудностями ухода за ним, устав от необходимости проводить все свое время в заботах о ребенке, может в какой-то момент выбиться из сил, начать раздражаться, мечтать о том, чтобы все бросить. Но, когда малыш заболевает, в тревоге за него, она снова ощущает прилив сил и по-новому осознает свою ответственность.

Как правило, силы у нас есть тогда, когда сохраняется живое переживание смысла. Если смысл иссякает, силы уходят вместе с ним.

Несение внутренней ответственности можно сравнить со спортивным забегом, преодолением дистанции – иногда с удовольствием, иногда лишь с твердым пониманием: не могу иначе. Несение чужой ответственности больше похоже на бегство, убегание.

Конечно, без навязанных обществом норм жизнь социального существа невозможна. Но если внешняя ответственность не оставляет места для внутренней, жизнь будет казаться бессмысленной, скучной, тягостной и пустой.

Как же связаны в нас внутренняя ответственность и подлинная вина? «Чувство вины – это осознание разницы между тем, какова вещь, и тем, какой она должна быть» — писал известный психолог Ролло Мэй[34].

Это первый этап вины. Затем происходит осознание внутренней ответственности, если она есть. Сочетание этих двух переживаний – осознание разницы и осознание внутренней ответственности – по сути и составляет подлинную вину.

Чувство вины иногда возникает быстро, внезапно, мы не успеваем его обдумать. И когда приходит осмысление, человек может открыть неожиданные для себя вещи. Например, что в сферу его ответственности и ценностей входит настроение близкого человека, которого он всерьез обидел, вызвав у него слезы, или жизнь щенка, оставленного погибать на дороге, или репутация малознакомого человека, про которого он легкомысленно солгал, невольно вызвав волну сплетен.

Почти все мы ощущаем вину за похожие вещи. Но все же круг ответственности у каждого свой. Именно то, за что я, именно я, ответственен, безошибочно указывает на то, что мне действительно дорого и важно. Круг внутренней ответственности говорит о самом сокровенном в человеке, о его истинных ценностях, истинном месте в жизни. Таким образом, вина может помочь мне понять, кто я на самом деле. А действия, которые предпринимает человек, повинуясь чувству такой ответственности, делают его жизнь осмысленной. Виктор Франкл[35] писал, что «совесть – это орган смысла. Ее можно определить как способность обнаружить тот единственный и уникальный смысл, который кроется в любой ситуации»[36].

Это уже случилось

Когда я искала слова для описания подлинной здоровой вины, самым близким мне показалось выражение «сокрушенное сердце». Чувство вины за реальный грех как будто бы сталкивает нас с самим собой.

Я-настоящий, Я как Образ и Подобие Бога – и Я-неидеальный, Я-грешный встречаются в месте совершения греха. И Я-настоящий иногда испытывает самый настоящий шок, увидев, кем он является на самом деле. Но и Я-грешный тоже может переживать потрясение от того, что он на самом деле лучше, чем думал.

Так встреча с собой приносит не только ужас, но и облегчение, ведь человек с радостью вспоминает, что он – Образ и Подобие Бога, что он ближе к Господу, чем казалось. Облегчение возникает еще и оттого, что человек, услышавший зов совести, внезапно понимает, куда ему нужно идти, чувствует решимость и уверенность.

Чувство вины неразрывно связано и с тревогой небытия. Вины бы не было, если бы мы могли полностью отменить происходящее, но, как известно, это невозможно. Случившееся – состоялось. Чувства сокрушенности, а иногда и безутешности, которые сопровождают вину, во многом связаны с тем, что произошедшее – не фантазия, а реальность. Выбор сделан, а это значит, что все прочие варианты развития событий навсегда ушли в небытие. Волнения, причиненные близкому человеку, уже сказались на его здоровье. Доверие между супругами навсегда потеряно после случившейся измены.

«Здесь правит одно пронзительное прозрение – единственное прозрение, в момент которого постигается невозможность возврата к первоначальной отправной точке, непоправимость совершенного, – писал философ Мартин Бубер[37]. – Так приходит подлинное понимание необратимости прожитого времени – факт, который безошибочно проявляется в самой непреложной из всех человеческих перспектив, в перспективе, касающейся собственной смерти каждого из нас»[38].

Время не только необратимо, но и ограничено. Например, день, который я мог бы провести с интересом, наполнить чем-то важным, уже закончился и был потрачен впустую. «День прошел, как и вообще-то проходят дни, я убил, я тихо сгубил его своим примитивным и робким способом жить»[39], — признавал немецкий писатель Герман Гессе. Казалось бы, ничего, настанет другой. Но все дело в том, что времени у нас в запасе не так много и никто не может гарантировать даже наступление завтрашнего дня.

Конечно, чувство вины неизбежно. «Небытие присутствует даже в том, что человек считает своими лучшими поступками, оно не дает человеку достичь совершенства»[40], — считал Пауль Тиллих. Даже если бы мы всегда поступали правильно, ограничения мира вносили бы свои коррективы в наши поступки, порой искажая их результат до совершенно противоположного желаемому.

И вместе с тем вновь процитируем Тиллиха: «…человек обязан дать ответ на вопрос о том, что он из себя сделал. Тот, кто задает ему этот вопрос, есть его судья: этот судья есть он сам, который в то же время противостоит ему»[41]. Человек призван «сделать из себя то, чем он должен стать», исполнить свое предназначение, взять на себя и понести свою ответственность, которую можно назвать и крестом, данным ему Богом, призван прожить жизнь осмысленно.

Поблагодарим наше чувство вины

На одной конференции после доклада, в котором, как мне казалось, я хорошо раскрыла сущность переживания вины, мне задали вопрос, который поначалу меня ошеломил: «А нельзя ли вообще обойтись без вины? Недостаточно ли простого понимания того, что хорошо, а что плохо? Зачем вообще это чувство, если я могу на рациональном уровне понять, что нужно делать, а что нет?»

Этот вопрос задал человек, не имеющий отношения к психологии, но «отказаться» от вины призывают нас и многие современные психологи. Я всерьез задумалась над тем, как лучше на него ответить.

Действительно, зачем нужна вина?

К сожалению или к счастью, жизнь очень многогранна и непредсказуема, а некоторые ситуации представляют собой труднейшие моральные дилеммы.

Запутавшемуся человеку порой не может помочь ни один довод разума, ни один закон из тех, которые он знает, ни один авторитет. Единственный путь – это прислушаться к себе, к своей совести, за которой стоит сам Господь Бог.

Это не значит, что мы должны «идти на поводу» у чувства вины, ведь оно, как мы теперь знаем, может сообщать нам об очень разных вещах. Нужно размышлять над этим посланием, обращаясь к Богу. Но если бы мы не слышали самого послания, то размышлять было бы просто не о чем.

Слушать себя – единственное, что остается нам в трудных противоречивых ситуациях. «Только совесть, – писал  Виктор Франкл, – может как бы согласовать „вечный“, всеобщий моральный закон с конкретной ситуацией конкретного человека. Жизнь по совести – это всегда абсолютно индивидуально-личная жизнь в соответствии с абсолютно конкретной ситуацией, со всем тем, что может определять наше уникальное и неповторимое бытие. Совесть всегда учитывает конкретность моего личного бытия»[42].

Сделать вывод о пользе вины меня заставили также исследования, проведенные над психопатами. Иногда в нужности чего-либо намного легче убедиться, если это «что-то» совсем отсутствует.

Оговорюсь, что у слова «психопат» много значений. Например, в отечественной традиции с его помощью обозначают какую-то грубую патологию характера человека, которая распространяется на все сферы его жизни, вызывает большие проблемы в общении, мучая и самого психопата, и тех, кто его окружает. Есть множество видов психопатии, они бывают очень разными[43].

Но у слова «психопат» есть и другое значение, в котором его употребляет известный исследователь Роберт Хаэр в своей книге «Лишенные совести: пугающий мир психопатов». Тех психопатов, о которых говорит Хаэр, многие называют социопатами.

Кто они такие? По словам Хаэра, это «социальные хищники, которые очаровывают, используют в собственных целях людей и безжалостно пробивают себе дорогу, оставляя за собой широкий след из разбитых сердец, несбывшихся надежд и пустых кошельков. Начисто лишенные совести и сочувствия, они берут, что хотят, и делают, что нравится, нарушая при этом общественные нормы и правила без малейшего чувства вины или сожаления»[44]

Это люди, которые не умеют сочувствовать, испытывать любовь и привязанность. Они не знают, что такое стыд, не знакомы с застенчивостью, не испытывают тревоги и страха (или испытывают в «смазанной» ограниченной форме), им неведомы глубокие страдания. Психопаты никогда не мучаются совестью, не чувствуют вину. И редко бывают способны к долгой упорной работе.

Неудивительно, что они часто становятся насильниками, убийцами, педофилами. В лучшем случае такие люди занимаются грабежами, мошенничеством, шантажом, махинациями, становятся альфонсами. Абсолютно «чистых на руку» психопатов, вероятно, не существует: даже если они не совершают действий, зримо противоречащих Уголовному кодексу, они почти всегда обманывают, предают, ставят подножки, занимаются психологическим насилием – и все это без малейших угрызений совести.

По данным Роберта Хаэра, двадцать процентов заключенных являются психопатами, и именно на психопатах лежит ответственность за совершение более чем пятидесяти процентов тяжких преступлений.

Скорее всего, психопатия – это врожденная патология, и никакое воспитание не сможет изменить личность такого человека. Дети-психопаты, выросшие в семье совершенно нормальных, гуманных и любящих родителей, с детства отличаются особой жестокостью и антисоциальным поведением. Они занимаются воровством, издеваются над более слабыми детьми, убивают животных, и родители ничего не могут с этим поделать.

«Недавно одна моя коллега, работающая в психиатрической больнице, рассказывала о четырнадцатилетней девочке, которая убила соседку, разозлившись на какое-то ее замечание. Девочка нанесла пожилой женщине 167 ножевых ранений. Психологи, работавшие с подростком, обратили внимание, что она совершенно не жалеет о случившемся. Более того, девочка призналась, что остановилась только потому, что устала рука. Ей было только немного жаль, что из-за произошедшего она теперь вынуждена проводить время, скучая в больнице.

Однако психопата нельзя назвать невменяемым. Он может рационально мыслить, может хорошо понимать последствия своих действий. По этой причине, как считает большинство психиатров, психопатам место не в больнице, где им нельзя помочь, а в тюрьме, где они будут изолированы от общества и не смогут причинять людям вред.

По статистике, большинство психопатов, отсидевших в тюрьме за убийство или изнасилование, выходя на свободу, вновь совершают те же самые преступления. Все потому, что по-настоящему они никогда не раскаиваются в содеянном. Специалисты приходят в ужас, когда психопат рассказывает о том, как он расчленял труп, так спокойно, как будто бы повествует о приготовлении салата.

В чем же причина такой фантастической бессердечности? Почему они такие? Как уже говорилось, многие психиатры склонны считать психопатов психически здоровыми людьми. Их психическая деятельность как будто бы удовлетворяет всем необходимым критериям. Однако последние исследования все же показали, что мозг психопатов работает несколько иначе. Можно сказать, что их эмоциональная жизнь по какой-то причине очень бедна – значительно беднее, чем у обычных людей. Именно эта особенность, по всей видимости, и является причиной их антисоциального поведения.

Печальнее всего то, что психопаты практически не испытывают страха и тревоги. Вот что рассказывает Роберт Хаэр: «Лабораторные исследования, проведенные с использованием самописцев, показали, что у психопатов нет физиологических изменений, которые обычно сопровождают чувство страха»[45].

Страх и тревога ощущаются ими очень поверхностно, без «подключения» физиологии, которая привычна всем нам. Учащенное сердцебиение, сосание под ложечкой, онемение, холод в конечностях, тошнота и другие сигналы организма помогают нам не только сориентироваться в окружающем мире быстрее, чем мы начинаем осознавать происходящее, но и принять решение, как действовать дальше.

Страх и тревога – это переживания, которые необходимы нам для самоконтроля. Многие люди не идут на преступления из-за того, что боятся возможных последствий, и значение этого фактора нельзя недооценивать. Однако тревога, как мы помним, является одним из важных побудителей вины: и невротической, и подлинной. Эмоции и помогают нам, и мешают, но, так или иначе, их определяющее влияние на принимаемые нами решения нельзя отменить. «В любом случае именно эмоциональное осознание последствий подталкивает нас к тем или иным действиям»[46], — уверен Хаэр. То есть большинство людей не совершают преступления не потому, что знают правила, а потому, что эмоционально включены в жизнь!

Психопатам, как и всем, с детства рассказывают, что правильно, а что нет, что хорошо, а что плохо, что благородно, а что низко. Их могут наказывать за совершенные проступки. Они знают правила, но это не побуждает их этим правилам следовать. Точнее, они следуют им только тогда, когда им это выгодно. Но и выгода их почти всегда сиюминутна, поскольку, благодаря низкой тревожности, психопаты редко способны бояться долговременных последствий.

Конечно, нельзя сказать, что у них совсем нет контролирующего внутреннего голоса. Но ему, по словам Хаэра, не хватает эмоциональной силы: «Когда с собой разговаривают психопаты, их мысли похожи на „чтение текста“. Когда Джеффри пытался изнасиловать соседку Элиз, он, возможно, думал: „Если я сделаю это, мне будет только хуже. Может, я подхвачу СПИД, или она забеременеет, или меня прибьет Элиз“. Даже если эти мысли действительно промелькнули в его голове, их эмоциональная нагрузка была не больше, чем если бы он подумал: „Может, посмотреть сегодня футбол?“ Другими словами, он никогда всерьез не рассматривал последствия своих эгоистичных поступков не только в отношении окружающих, но и в отношении себя»[47].

Именно отсутствие эмоций, которые так привычны для обычных людей, делает психопатов антисоциальными, и несмотря на то, что они могут многое понимать умом, это не делает их более совестливыми. Ум без сердца не только беспомощен, но и опасен.

К сожалению, помочь таким людям почти невозможно, поскольку сами они не страдают, а следовательно, не считают, что у них есть какие-то проблемы. В помощи нуждаются те, кто находится с ними рядом.

И все-таки Роберт Хаэр настаивает, что работать с психопатами необходимо. Только нужно раз и навсегда отбросить иллюзию о том, что их можно научить испытывать угрызения совести, чувствовать чужую боль.

Работа, которая, по его мнению, возможна в таких случаях, – это последовательное убеждение психопатов в том, что их поведение невыгодно им самим. Ведь многие из них большую часть жизни сидят в тюрьмах, и, хотя их страдания поверхностны и они никогда не впадают в депрессию, все же свобода выглядит для них предпочтительнее.

На втором этапе их нужно обучить способам поведения, которые будут более подходящими и неопасными для общества. Очень важно начинать работу с психопатом с раннего детства – только тогда есть шанс предотвратить будущие тяжкие преступления.

Итак, эмоциональная жизнь – важный регулятор наших отношений и поступков. Если бы эмоции не сигнализировали нам о наших ошибках, нам было бы трудно понять, что хорошо, что плохо, что для нас ценно, а что нет.

Приведем здесь очень точные слова архимандрита Платона Игумнова: «Человек, блуждающий в иллюзиях нравственной вседозволенности во имя достижения эгоистических и честолюбивых целей, неизбежно наталкивается на совесть, как на невидимую подводную скалу, о которую разбивается „железная логика“ всех его построений. В то же время он обретает в совести ту реальную и твердую почву, утверждаясь на которой он становится способным осуществить нравственное воссоздание своей личности»[48].

Поблагодарим нашу совесть и чувство вины за то, что остаемся живыми, зрячими, слышащими – и вообще людьми.

Грех и лекарство от него

Человек, который переживает подлинную вину, может вытеснять ее из сознания, пытаться отбросить как нечто мешающее нормальной жизни. Но, как бы она ни была тяжела, правильнее всего воспринимать ее как ресурс, возможность изменения к лучшему.

Преодоление подлинной вины не бывает быстрым, оно имеет несколько последовательных этапов: раскаяние, искупление, покаяние, прощение. Если человека мучает серьезная вина, пройти их рано или поздно необходимо: попытки «забыть», оставить все как есть, «отпустить ситуацию» могут привести к углублению внутренних проблем. Энергия вины, даже подавленная, будет искать выход в чем-то другом.

Прохождение всех этапов подлинной вины помогает человеку стать более чутким и зрелым, дает возможность обрести чувство собственного достоинства и мудрость, делает жизнь более осмысленной.

Но перед тем, как подробно говорить об этих этапах, обсудим такие важные понятия, как грех и совесть.

В основании подлинной вины лежит то, что в христианской традиции называется грехом.

«Грех есть уклонение от доброго, не допускаемое ни законом, ни природою»[49], — говорит святитель Григорий Богослов.

Но для верующего человека и закон (человеческие установления), и природа (законы физического мира) коренятся в Боге. Поэтому тот же святой Григорий Богослов дополняет свою мысль:

«Мне и малые проступки кажутся достойными слез; потому что грех есть отчуждение от Бога»[50].

Бог – это благо, истина и красота. Грех – это выбор человека, сознательно отказывающегося от них. «Базовые» грехи перечислены в десяти заповедях, а их суть высказана в Евангелии Христом: Учитель! Какая заповедь в законе самая главная? Он же сказал ему: возлюби Господа Бога своего всем сердцем своим, и всею душою своею, и всем разумом своим. Это главнейшая и первая заповедь. Вторая же подобна ей: возлюби ближнего своего как самого себя. На этих двух заповедях утверждаются и весь закон, и писания пророков (Мф. 22: 35–40).

Эти слова обозначили перелом в истории человечества. Благодаря христианству чувство вины объясняется не страхом наказания за нарушение закона или запрета. Его причину теперь видят в любви и свободной воле, грешащей против этой любви. Я могу согрешить, но, если во мне есть любовь к Богу, я чувствую вину, ведь, отдалившись, я огорчил Его. И если я люблю ближнего, то чувствую вину за причинение ему любого вреда.

Сама возможность греха, как известно, связана с грехопадением, случившимся давным-давно с нашими предками  Адамом и Евой. С тех пор все люди в той или иной степени греховны, в той или иной степени отделены от Бога. Мы находимся как будто бы в забытьи, охвачены духовным сном, который лишает нас возможности видеть и понимать происходящее, осознавать смысл и последствия своих поступков. Спасение от этой отделенности – любовь. Более же всего имейте усердную любовь друг ко другу, потому что любовь покрывает множество грехов (1 Пет. 4: 8), – призывает нас апостол Петр.

Любовь противостоит греху. Утрата кого-то или чего-то важного, любимого, ценного, равно как и тревога по поводу возможности это потерять, могут «разбудить» человека, открыть ему глаза на происходящее с ним и вокруг него. Так многие люди, пережившие автокатастрофу или пожар, впоследствии признаются, какими мелкими им кажутся теперь прежние страхи, обиды и огорчения.

Этот эффект стократ усиливается, если причиной случившегося является сам человек, его неправильный поступок. Например, угроза потери близкого друга, которому я по легкомысленности сделал больно, «включает» меня, заставляет осознать истинный смысл произошедшего, прочувствовать совершенное мною как грех.

Как не заглушить голос Божий

Вспомним еще раз слова Ролло Мэя: «Чувство вины – это осознание разницы между тем, какова вещь, и тем, какой она должна быть».

Но какая человеческая способность стоит за этим осознанием? Конечно же, совесть.

«Реальность совести, как постоянно действующего личного нравственного сознания, представляется вполне очевидной. Это та реальность, с которой все люди встречаются внутри себя и в общении между собой», – пишет архимандрит Платон Игумнов[51].

Мартин Бубер называет совестью способность человека «проводить радикальное различие между теми из его прошлых и будущих деяний, которые следует одобрять, и теми, которые следует осуждать… Совесть… может различать и, если необходимо, осуждать не только деяния, но и оплошности, не только решения, но также отсутствие решений, а на самом деле даже образы и желания, которые только что возникли или вспомнились»[52].

Совесть можно считать органом этической оценки происходящего в мире, причем необязательно по моей вине, интуитивного понимания, как должно быть и как быть не должно. Иногда результатом работы совести является досада, иногда горечь, возмущение, гнев, вина и многие другие эмоции и чувства.

С их помощью она указывает нам на наши ценности – тогда, когда им наносится урон. А ценности, как мы уже говорили, всегда связаны с любовью. Мы ценим то, что любим. Именно благодаря совести я понимаю, что для меня важно, и за это борюсь.

Совесть называют гласом Божьим. Но не нужно воспринимать эти слова слишком буквально: Бог с одинаковой силой и настойчивостью обращается к каждому человеку, но представления о хорошем и дурном у всех нас различаются. То, что кажется неприемлемым для одного человека, будет нормальным и даже необходимым для другого. Мы найдем отличия в нравственных суждениях у представителей разных культур, возрастов, социальных слоев. И тем не менее всегда наша совесть будет иметь кое-что общее. Думая об этом, я всегда вспоминаю замечательные слова французского писателя   Антуана де Сент-Экзюпери:

«Люди любят одно и то же, но каждый по-своему. Несовершенство языка отторгает людей друг от друга, а желания их одинаковы. Я никогда не встречал людей, любящих беспорядки, подлость и нищету. Во всех концах Вселенной люди мечтают об одном и том же, но пути созидания у каждого свои. Один верит, что человек расцветет на свободе, другой – что человек возвеличится благодаря принуждению, но оба они мечтают о величии человека. Этот верит во всеобъединяющее милосердие, тот презирает его, видя в нем потакание зловонным язвам, и понуждает людей строить башню, чтобы они почувствовали необходимость друг в друге, но оба они пекутся о любви. Один верит, что важнее всего благоденствие: избавленный от забот и тягот человек будет развивать ум, думать о душе и сердце. Другой не верит, что совершенство души зависит от пищи и досуга, считая, что душа возрастает, неустанно даря себя. Он считает прекрасным лишь тот храм, который стоит многих усилий и возводится из бескорыстного угождения Господу. Но оба они хотят облагородить сердце, душу и ум. И все по-своему правы: кого облагородят рабство, жестокость и отупение от тяжких трудов? Но не облагородят и распущенность, расхлябанность, потакание гниющим язвам и мелочная суета, рожденная желанием хоть как-то занять себя»[53].

Да, побуждения почти у всех благие. Но ведь мы знаем, во что они иногда превращаются. Получается, совесть может нас обманывать?

Пожалуй, вернее, будет сказать, что обманывает не совесть, а «плохая связь» с совестью, толстая стена, через которую я слышу ее зов.

Мы знаем, что в каждом человеке можно увидеть образ Божий, но иногда разглядеть его очень непросто, он бывает замутнен и исковеркан. Точно так же, если я далека от Бога, я не всегда могу сделать верные выводы из того, что Он мне сообщает.

Как же тогда нам распознать правду и правильно среагировать на ощущение неправильности происходящего, найти верные средства для достижения цели? Если некая ситуация кажется мне неприемлемой, вызывает боль, гнев или вину, то почему это происходит? Что реагирует во мне – только лишь совесть или «вмешиваются» еще и мои страсти? Если я хочу исправить положение, то как это сделать так, чтобы мои цели действительно реализовались?

Как и в ситуации с невротической виной, нужно уметь останавливаться и размышлять, вслушиваться в сказанное совестью. Увы, часто бывает, что гонимый ею человек забывает обо всем и совершает опрометчивые и даже страшные поступки в стремлении к цели, которая кажется ему безусловно верной. Он видит только свою правду, лишая себя истины, не замечая многообразия мира, его сложности и неоднозначности.

Даже понимая, чувствуя в глубине души, что происходит что-то не то, что цели перестали оправдывать средства, мы иногда не можем остановиться. Слишком далеко все зашло. Так начинаются непримиримые споры и конфликты, войны за национальные интересы, столкновения на почве религиозной ненависти.

Снова приведем слова Экзюпери:

«Что делаешь, то и получаешь. То, над чем трудишься, ничуть не больше. И если, добиваясь одного, твердишь, что стремишься к другому, прямо противоположному, то только дурак сочтет тебя ловкачом. Осуществится то, к чему ты стремился делом. Над чем работаешь, то и создаешь. Даже если работаешь ради уничтожения чего-то. Объявив войну, я создаю врагов. Выковываю их и ожесточаю. И напрасно я стану уверять, что сегодняшнее насилие создаст завтра свободу, – я внедряю только насилие. С жизнью не слукавишь. Не обманешь дерево, оно потянется туда, куда его направят. Прочее – ветер слов.

И если мне кажется, что я жертвую вот этим поколением во имя счастья последующих, я просто-напросто жертвую людьми. Не этими и не теми, а всеми разом. Всех людей я обрекаю на злосчастье. Прочее – ветер слов.

И если я воюю во имя мира, я укрепляю войну. С помощью войны не установить мира… Я могу установить мир только с помощью мира»[54].

Даже такой в корне нездоровый феномен, как фанатизм, не всегда имеет в своей основе патологию. Он вполне может начинаться как нечто хорошее и лишь потом «утягивает» человека в бездну его страстей. Известный мыслитель, писатель и диссидент, переживший сталинские лагеря, Григорий Померанц писал: «Дьявол начинается с пены на губах ангела, вступившего в бой за святое и правое дело, за добро, за истину, за справедливость – и так до геенны огненной и до Колымы»[55].

Два пути к прощению

Подлинная вина бывает реальной и неизбежной (ее еще называют экзистенциальной).

♦Реальная вина – это вина действительно оправданная, вина за грех в узком смысле.

Именно ее мы чаще всего имеем в виду, когда говорим о том, что виноваты. Она возникает вслед за осознанием того, что я согрешил.

Это вина за сознательный выбор, который я мог бы и не совершать, за шаг, противоречащий внутренним нравственным законам, повлекший за собой какие-то негативные последствия для близких или незнакомых людей, животных, окружающего мира, для каких-то ценностей.

♦Если у меня была возможность сделать другой, более правильный, шаг, моя вина может считаться вполне оправданной, то есть реальной.

Такая вина может развиваться двумя путями: коротким и длинным.

Теперь давайте посмотрим, что нас ждет на извилистых тропинках вины, и подумаем, как нам двигаться по ним, чтобы добраться до развязки, то есть прощения.

1-й шаг – осознать свои чувства. На первом этапе нам нужно понять, что смутные ощущения внутри – это укоры совести, вина, и они нам на что-то указывают. Реальная вина говорит нам, что мы где-то ошиблись, поступили вопреки своим ценностям – как правило, сделали кому-то плохо. Обидели любимое существо. Не выполнили обещания и кого-то подвели. Посплетничали на чей-то счет и ощущаем, что предали этого человека.

Важно, независимо от того, правдивыми были наши слова или лживыми, понять, что ты виновен, не отталкивая правду. Конечно, если мы «прячемся от вины» изредка и речь идет о каком-то небольшом проступке, в этом нет ничего особенного. Однако, если такие эпизоды превращаются в постоянную практику, вина накапливается, выливаясь, например, в навязчивые самообвинения.

Если мы признались себе, что виновны, следующий этап – раскаяние – наступает как бы сам собой.

2-й шаг – раскаяние — неотделим от переживания вины. После осознания разницы между хорошим и плохим, осознания ответственности, после шокирующей встречи с реальностью и самим собой приходит острое сожаление о неправильном выборе.

Раскаяние – это острая потребность «отменить» случившееся, решимость его исправить, которая возникает независимо оттого, возможно ли это. Решимость запускает процесс искупления.

3-й шаг – искупление. Это одно из ключевых понятий христианства. Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих (Мф. 20: 28). Греческое слово аполю́тросис (ἀπολύτρωσις), которое мы переводим как искупление, означает «освобождение за выкуп».

«Христос заплатил гораздо больше, чем мы были должны: Его уплата, в сравнении с долгом то же, что безмерное море в сравнении с малой каплей»[56], — говорил св. Иоанн Златоуст.

«На этой бесконечной цене Искупительной жертвы, принесенной на Кресте, и основывается право Искупителя прощать грехи кающимся, очищать и освящать их души Своею кровию. По силе крестных заслуг Христовых изливаются на верующих благодатные дары, и они даются Богом Христу и нам во Христе и чрез Христа Иисуса»[57], — писал священномученик серафим (Чичагов).

Подвиг Христа является искупительным именно в том смысле, что Он Своей смертью заплатил за спасение каждого из нас, взяв на Себя все грехи человечества. Христос умер вместе с нами, чтобы мы вместе с Ним воскресли и тем самым спаслись от перспективы полного небытия. Благодаря Его жертве каждый человек получил возможность искупить свои грехи и быть прощенным.

Чем можно заслужить это освобождение, что нужно сделать для прощения? Если мы обидели близкого человека, то иногда для искупления достаточно подлинного сострадания и слов раскаяния. Мы даем ему понять, что понимаем его боль и очень жалеем, что он пострадал по нашей вине.

Обиду трудно исправить иными способами, кроме выражения любви и нежности. Подарки, цветы, совместные путешествия важны не сами по себе: они показывают, как мы любим человека, как нам небезразлично состояние его души. В случае сильной обиды нужно сделать больше – например, дать обещание измениться и больше не допускать повторения ошибки, например обидных слов.

Если совершен грех, имеющий грубые и зримые негативные последствия, потребуются действия, поступки, которые бы исправили эти последствия. Мальчик недосмотрел за кошкой, она убежала, и он весь вечер искал ее, пока не нашел. Подросток украл у мамы деньги и потратил на развлечения, а потом, раскаявшись, взял подработку, чтобы отдать ей долг. Без таких поступков искупление будет половинчатым.

Мы уже говорили о том, что искупить вину окончательно невозможно, ведь нельзя сделать так, как будто ничего не было вовсе. Нельзя отмотать пленку назад. Нельзя, как в компьютерной игре, сохранить текущее положение вещей, чтобы потом к нему вернуться. Однако благодаря потере чего-то может родиться что-то новое, более важное.

Новым становлюсь я, ведь вина помогает мне лучше понять, кто я, помогает измениться. Новыми становятся мои отношения с другим: вина показывает, как дорог и близок мне человек, перед которым я виноват. Но верно и обратное: если кто-то провинился передо мной, я могу лучше и полнее увидеть этого человека, по-новому осознать значимость наших отношений. И если ситуация разрешится благополучно, то это укрепит нашу связь, сделает ее более глубокой, настоящей. Рождение настоящей близости невозможно без встречи со слабыми местами друг друга, а эти уязвимые места как раз и обнажает вина.

Таков позитивный смысл вины – взамен потерянного рождается нечто новое и, скорее всего, более ценное.

4-й шаг – прощение. Мы получаем его после того, как искупление совершилось. Добиться прощения очень важно, иначе вина может привести нас к отчаянию. Нас могут простить на словах и в душе, и зачастую нам очень важно услышать слова прощения, отпущения греха. Однако намного труднее бывает простить самого себя.

После завершения дел, которые могли бы помочь искуплению, нужно попытаться принять случившееся как неизбежность, принять тот факт, что мир стал менее совершенным после моего проступка, но невозможно быть совершенным и не грешить вообще. Нужно осознать свой греховный опыт как нечто неизбежное и важное. Если это получится, значит, все в порядке, вина пройдена, можно двигаться дальше.

Однако бывает, что человек буквально зацикливается на исправлении последствий, которое не приносит ему никакого облегчения. Его попытки все больше напоминают бег по кругу: из него нет выхода, но движение помогает не чувствовать отчаяния. Это значит, что вина переросла из здоровой в невротическую. В некоторых случаях она может привести к депрессии и даже суициду. Тогда необходим следующий этап.

5-й шаг – покаяние. Это духовное обновление, другой уровень искупления. Смысл его заключается в том, чтобы изменить себя в корне, иногда совершенно оставив прошлую жизнь, которая привела человека к серьезному греху.

Благодаря подвигу Христа искреннее покаяние каждого человека наделено искупительной силой. Смерть и воскресение Господа сделали возможным прощение (отпущение) грехов, а значит, покаяние, изменение себя обрели смысл. Теперь человек знает: полная перемена жизни приводит не только к душевному благополучию, но и к спасению, вечному блаженству.

Многие люди путают раскаяние и покаяние. Однако раскаяние иногда приводит к отчаянию: ведь я не всегда могу своими силами искупить грех, простить себя. Покаяние помогает смириться с невозможностью достичь искупления своими силами. Оно дает надежду на то, что проступок может быть искуплен с Божьей помощью, дает надежду на прощение.

Иуда Искариот в своем предательстве сначала только раскаялся. Поэтому он и покончил с собой – такую вину невозможно было искупить, рассчитывая только на собственные силы. В христианском предании, однако, есть легенда, сохраненная блаженным Феофилактом Болгарским, о том, что Бог хотел сохранить Иуду для покаяния. Потому дерево, на котором повесился апостол-предатель, подломилось, неудачливый самоубийца упал на землю и умер только через несколько часов, успев за это время переосмыслить свою жизнь.

Но давайте вспомним другого апостола – святого Петра, который, как известно, тоже предал Христа, отрекшись от него трижды. Однако Петр покаялся в своем грехе и благодаря этому был не только прощен Господом, но и поставлен на служение Ему.

В чем разница между двумя этими случаями? Иуда не обратился за прощением к Господу, будучи уверенным, что он его не простит. Петр же поверил и открыл Богу свое сердце.

Покаяние бывает разным, иногда оно занимает долгое время, ведь совсем не всегда боль отпускает человека сразу. Вспомним фильм «Остров», главный герой которого по сути пребывал в постоянном покаянии – весь путь его жизни стал движением к радикальному самоизменению. Благодаря этому вектору страшное воспоминание о предательстве сослуживца не уничтожало его душу, а, наоборот, помогало неустанно совершенствоваться. По словам протоиерея  Алексея Уминского, «покаяние – это движение, это процесс, это наша жизнь»[58]. Однако простить себя отец  анатолий смог только тогда, когда понял, что его грех не имел тяжких последствий: товарищ, который, как ему казалось, погиб из-за его малодушия, на самом деле и выжил, и простил его.

Однако всем нам важно помнить, что к покаянию нельзя склонить себя насильно, и тем более не стоит заниматься этим без достаточно серьезного повода. Вспомним, о чем мы говорили в главе «Страх вместо совести»: многие люди, стремясь казаться «хорошими» благочестивыми христианами, нередко измучивают себя стремлением постоянно каяться. Но настоящее покаяние настолько уникально и затрагивает такие глубокие пласты нашей духовной жизни, что оно не может превращаться в обыденную практику.

Вот как писал об этом протоиерей Павел Великанов: «Но стоит представить, что на каждой такой исповеди будет происходить настоящее покаяние – и мне становится просто страшно. Страшно прежде всего за психическое здоровье такого активного покаянного делателя. Почему – постараюсь объяснить.

С чем можно сравнить человеческую душу? Мне кажется, хорошо подойдет образ дома или квартиры, в которой живет человек. Личность каждого из нас живет „у себя дома“, то есть в душе, или, если быть совсем точным, личность живет душой, которая, в свою очередь, животворит тело. А теперь представьте, когда где-то пару раз в месяц вы регулярно производите радикальную перестройку своего дома: сносите перегородки и часть несущих стен, меняете крышу, что-то где-то разрушаете или, напротив, пристраиваете. При этом все эти строительные манипуляции производятся с четким пониманием того, что все равно все делается неправильно. В ближайшее время и это надо будет перестраивать. Не надо быть пророком, чтобы понять: через пару месяцев от дома останется одна большая куча испорченных стройматериалов и мусора, а все живое из него исчезнет.

Покаяние, о котором говорит и Евангелие, и святые отцы, и есть капитальная реконструкция человеческой души. Которая не может быть „по расписанию“ двунадесятых праздников, как не может быть и слишком частой. Дом, как и все живое, нуждается в постоянном уходе: и полы мыть надо, и мусор выносить, и лампочки перегоревшие не забывать заменять. Но между жилым и нежилым домом есть существенная разница. Поэтому говорить о том, что две сгоревших лампочки, пыль на подоконнике и не стиранные шторы являются достаточными основаниями для признания этого помещения непригодным для жизни и требующим радикальных мер – а ведь именно в этом смысл слов „примири и соедини его Святей Твоей Церкви о Христе Иисусе, Господе нашем“, – как-то язык не поворачивается»[59].

А вот как пишет об отношении к практике покаяния протоиерей Андрей Ткачев: «Покаяние – это великое творчество, и столь любезный большевистскому сознанию план, с расписанием требований и регламентацией вздохов, здесь совершенно неуместен»[60].

Важно сказать, что покаяние возможно не только для людей верующих. Бывает, что изменения, на которые решается нерелигиозный человек, чувствуя глубокую вину, имеют тот же самый смысл. На мой взгляд, путь, который он проделывает, отличается только тем, что в своих переживаниях он не призывает имя Господа.

«У восемнадцатилетнего юноши, назовем его Олег, внезапно погиб двоюродный брат, который был для него, помимо всего прочего, еще и лучшим другом. После его смерти Олег долго чувствовал вину, потому что в последние месяцы не находил времени, чтобы встретиться с братом, хотя, конечно, не предполагал, что он может умереть. Смерть близкого человека заставила Олега переосмыслить не только отношения с тем, кто был ему дорог, но и всю свою жизнь.

Оказалось, что в последнее время в ней совсем не осталось глубоких и важных отношений, и даже дружба с самым близким человеком была «задвинута» на второй план «до лучших времен». Большую часть свободного времени он проводил, общаясь с людьми, которых не мог назвать друзьями: они встречались, выпивали, устраивали разборки с ребятами из соседних районов. Это общение нельзя было назвать интересным, но оно давало Олегу острые ощущения и чувство собственной значимости.

Откладывая встречу с братом, Олег, конечно, был уверен, что у них все впереди. Но после его смерти жизнь предстала совсем в другом свете: она оказалась быстротечной и непредсказуемой, и та безответственность, с которой он заполнял ее, теперь казалась ему безрассудной.

Олег порвал с прежним кругом общения, начал искать новых друзей, стал заново учиться строить близкие отношения. Чувство вины перед братом понемногу отпустило, но не ушло совсем. Он говорил, что его остатки ему даже необходимы: они помогают сохранять живую память о близком человеке и еще что-то важное, что нельзя выразить…

Действительно, многим из нас бывает очень важно сохранить в себе что-то от переживания вины, потому что оно помогает нам оставаться человечными, напоминает о чем-то ценном.

Покаяться – не значит просто стать более нравственным и не возвращаться к греху. Покаяние предполагает долгое и трудное сближение с собой настоящим и с Богом. На этом пути нам помогает смирение, осознание невозможности искупить грех в одиночку и надежда, упование на Божью милость и Его прощение.

4

Неизбежная вина

Конфликт, которого не миновать

сли мы ответственны сразу в нескольких направлениях, какая-то одна ответственность может как бы противоречить другой. Так бывает у руководителей больших коллективов, у отцов семейства, многодетных матерей, людей с разносторонними талантами, каждый из которых требует, чтобы его не зарыли: ресурсы времени и сил ограничены, «рук на все не хватает».

Бывает также, что в душе человека происходит столкновение двух несовместимых ценностей. Например, профессиональный долг вступает в конфликт с любовью к человеку. Военнослужащий-контрактник покидает семью, отправляясь на войну. Он чувствует вину перед родными, потому что рискует не вернуться домой, но и отказаться от чувства долга не может. Да и во время боевых действий офицерский или солдатский долг может вступить в конфликт с ценностью человеческой жизни. Ведь даже тому, кто защищает свою страну от захватчиков, угрожающих уничтожить все, что ему дорого, нелегко их убивать. Естественный внутренний блок, табу на убийство есть у большинства из нас: его нет только у психопатов.

«Мой дед, Велижанский Григорий Иванович, отправился на войну добровольцем в 1944 году. Ему было всего шестнадцать – прибавил себе год, спешил, боялся, что фашистов победят без него. Воевал он до конца, вернулся невредимым, но вспоминать о войне, как и многие, не любил. Только крупицы дошли до меня от мамы. Например, дед рассказывал, как трудно – морально трудно – было убивать. Первый немец ему снился больше недели. Убить его он смог, но обрадоваться этому не получилось.

Вина может касаться событий, в которых вообще ничего нельзя было изменить, и даже тех, к которым человек напрямую не причастен. Мы можем чувствовать себя виноватыми за ошибки и грехи других людей, поступки своего народа, а иногда и всего человечества. И даже наша повседневная жизнь пронизана нравственными дилеммами. Ведь человек не только духовное, но и биологическое, и социальное существо. Вот что пишет уже упоминавшийся нами Джеймс Холлис о неизбежной вине: «Мы знаем основной закон, согласно которому за жизнью следует смерть. Жизнь и смерть – это не только сокращение и расслабление вселенской сердечной мышцы; в основе самой жизни лежит убийство. Чтобы выжить, мы убиваем животных. Если мы становимся вегетарианцами, то убиваем растительную жизнь. Прекратив есть, мы совершим самоубийство… Даже не участвуя в круговороте жертвоприношения, мы продолжаем конкурировать, вступая в рыночные отношения, и брать что-то у других для себя. Если одна часть населения земного шара процветает, это процветание может происходить за счет другой половины. Если где-то происходит экономический подъем, он может происходить за счет окружающей среды и т. д. Эта дилемма присуща человеческой природе»[61].

♦Вина, от которой не уйти при любом выборе, вина, которая всегда была, есть и будет, может быть названа неизбежной виной (другое ее название – экзистенциальная вина).

Бывает трудно отделить реальную вину от неизбежной, но это и не всегда нужно делать. Скорее всего, стоит говорить только о степени объективной виновности.

Например, солдат, убивший человека, который был врагом его страны, объективно вовсе не виноват. Но эта данность не спасает его от мучительных страданий.

Ни исповедь, ни благословение иногда не могут избавить человека от той боли, которую он испытывает, когда вынужден поступать против того, что считает ценным – по сути, когда он вынужден грешить. И эта боль не случайна – она указывает нам на базовое несовершенство мира и человека, ее испытываем не только мы, но и Господь, воспринявший это страдание вместе с человеческой природой.

Неизбежную вину испытывали многие выдающиеся люди прошлого и настоящего. Вот как, например, Иван Шмелев[62] описывает болезнь Натальи Ильиной, супруги русского философа Ивана Ильина: «От души отлегло, – слава Богу, Наталия Николаевна выправляется. Мне написала Шарлотта Максимилиановна, что заболевание – нервного порядка – итог тяжелых переживаний за годы от всех зол в мире и, особенно, от тяжкого бремени, выпавшего России; душе глубоко чуткой и все хранящей в своей глубине такие перенаполнения, конечно, дают в конце концов заряжение, – болезненное, явно выражаемое то в полном упадке нервных сил, то в их бурном проявлении»[63].

Иван Шмелев советует Наталье Николаевне просто «отключиться»: «газет не читать и ничего не слышать о современном»[64].

В случае неизбежной вины не может быть настоящего раскаяния, поскольку она не связана с эпизодом неправильного нравственного выбора. По этой же причине такую вину невозможно искупить. Ее можно только принять как данность, разделив ответственность с Богом.

И все же, для неизбежной вины возможно покаяние, хотя оно непохоже на то, которым разрешается вина реальная. О покаянии в ситуации неизбежной вины мы поговорим немного позже.

Иногда мы пытаемся преодолеть неизбежную вину так, как будто имеем дело с реальной. И тогда она может стать болезненной, то есть перейдет в невроз. Это происходит так легко, что иногда нельзя точно сказать, с какой виной мы имеем дело: она все еще подлинная или уже стала двойственной?

Больше того, в зависимости от душевного состояния человека, в разное время он может переживать один и тот же эпизод своей жизни по-разному. Сегодня он вроде бы смирился с неизбежной виной по какому-то поводу, а позже снова впадает в отчаяние.

Неизбежная вина становится болезненной, если мы пытаемся искупить то, что не может быть искуплено, или пробуем всеми силами избежать виновности там, где от нее не уйти. По сути это тоже бегство от тревоги, это борьба с данностями, которые априори не могут быть побеждены: со смертностью человека и конечностью всего, с ограничениями мира, собственных ресурсов и т. д. Но в какой-то момент мы можем снова набраться мужества и принять тревогу на себя.

«Друг друга тяготы носите»

Христианин знает, что вина, которая лежит на наших предках Адаме и Еве, на самом деле лежит и на всех нас, ведь мы все в той или иной степени грешны. Каждый из нас мог бы поступить так же, а значит, в той или иной степени ответственен за то, что мы живем не в раю. Но и атеистически настроенный человек может ощущать взаимосвязь всего со всем. Например, он верит в то, что если будет делать добро окружающим, то когда-нибудь в критической ситуации ему тоже кто-нибудь поможет.

Неизбежная вина связана с расширением наших собственных границ. И в этом ее позитивный смысл. Ведь расширяя свою ответственность, мы расширяем самих себя. Благодаря неизбежной вине мы чувствуем и поддерживаем наши глубинные взаимосвязи с миром.

«Тысячу раз на дню испытываем мы чувство вины: когда мы проходим мимо просящего милостыню инвалида или мимо валяющегося на улице пьяницы, когда по небрежности или сознательно обижаем другого человека, когда думаем о войне, идущей в чужой стране. Короче говоря, человек испытывает чувство вины каждый раз, когда понимает, что „так не должно быть“, когда чувствует противоречие между тем, что есть, и тем, что должно быть, или между тем, что он делает и что следует делать, между существующей ситуацией и тем, какой она должна быть»[65], — писал Ролло Мэй.

Кто-то может чувствовать себя виноватым за алкоголизм бывшего одноклассника, которому когда-то не уделили достаточно внимания. Кто-то ощущает вину, узнав о самоубийстве едва знакомого человека.

Мы не можем ограничиться стенками своей «скорлупы» – своей «объективной» ответственности. Испытывать вину за произошедшее не по нашей вине и не благодаря нашему выбору – нормально. Да, такая вина не должна быть слишком тяжелой и мучительной, но и без нее жить нельзя: она означает, что мы ощущаем себя не изолированными, а причастными к миру существами, его соавторами.

Тем более это касается нашей потребности разделить вину за ошибки и преступления, которые совершают наши близкие, знакомые или члены сообщества, к которому мы себя относим. Когда в семье, являющейся единым организмом, кто-то один, например ребенок, допускает промах, вполне нормально, что некоторую вину испытывают все остальные ее члены. Когда в дружной приходской общине или любом другом хорошем коллективе кто-то совершает грех, нет ничего особенного в том, что окружающие разделяют вину с этим человеком. Многие испытывают вину за войну, которую ведет их государство, хотя непосредственно в ней они не участвуют.

«Если один член болеет – все тело болеет; когда потухает взор у одного человека – слепнет тело; когда поднимается в сердце одного человека злоба, горечь – все тело заражается»[66], — говорил митрополит Антоний Сурожский.

Неизбежная вина – свидетельство нашей человечности. Она побуждает нас быть внимательнее к другим, носить тяготы друг друга и делает нас лучше. Блаженный Феодорит писал: «Друг друга тяготы носите, и так исполните закон Христов. Один недостаток имеешь ты, а другого не имеешь. Он же, напротив, не имеет недостатка, какой имеешь ты, но имеет другой. Ты перенеси его недостаток, а он пусть переносит твой. Таким образом исполняется закон любви. Ибо любовь назвал Апостол законом Христовым. Христовы это слова: „Заповедь новую даю вам, да любите друг друга“»[67].

Последний и решающий аргумент

Психолог Джеймс Холлис рассказывает в своей книге историю женщины по имени Илси (часть его рассказа мы уже привели в главе «Порванные чулки на пороге Майданека»). Совсем молодой девушкой она оказалась в фашистском лагере смерти. В первый день, когда шло распределение – кого-то отправляли на смерть в газовой камере, кого-то на изнурительные работы, – Илси, чтобы выжить, исполнила приказ офицера и отвела двоих детей к душевой, в которой находился крематорий или газовая камера, это в тексте не уточняется.

Девушка выжила. После освобождения лагеря русскими войсками она вышла на свободу, но по прошествии многих лет так и не смогла избавиться от глубокой мучительной вины за свой малодушный поступок. Конечно, скорее всего, этим детям все равно суждено было погибнуть, но она чувствовала, что участвовала в их убийстве.

Размышляя над историей Илси, Холлис вспоминает наблюдение, сделанное в лагере психологом Виктором Франклом: «Те, кто делился своей едой и отказывался так же жестоко относиться к другим, как те относились к ним, не выжили»[68].

Но если лучшие не выживают, значит, никто из нас, живущих, не относится к лучшим. Поэтому, заключает Холлис, «фотография Илси воплощает в себе историю каждого из нас, даже тех, кто прожил жизнь в безопасности. Никто из нас не может сказать, как бы он поступил в тех обстоятельствах, в которые она попала волей судьбы. У каждого из нас есть свои воспоминания о случаях безнравственной трусости, и никто из нас не имеет права ненавидеть Илси за ее страстное желание выжить»[69]. Таким образом, вина этой женщины имеет какое-то отношение и ко всем нам. Только для Илси ее вина – «объективная», реальная, а для нас – неизбежная, экзистенциальная.

Испытывая неизбежную вину, мы утверждаем свои ценности, утверждаем наше несогласие с тем, что их уничтожает. Мы утверждаем наше знание о том, что существующее положение вещей не соответствует изначальному Божьему замыслу. Бог никогда не желал и не желает нам смерти и страданий. Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную (Ин. 3: 16). Поэтому неизбежная вина может стать для нас последним аргументом: там, где ничего нельзя изменить, можно все же оставаться тем, кто я есть, – человеком, сыном Божьим, который знает, что так быть не должно.

Невыразимая ценность вины

Психотерапевт Виктор Каган[70] в своей книге «Понимая себя: взгляд психотерапевта» описывает историю работы с пациентом, которому после долгих усилий он так и не смог помочь. Эту вину, как он сам признает, нельзя назвать «объективной». Однако Виктор Ефимович бережно пронес ее через многие годы, не пытаясь от нее освободиться. Привожу его рассказ полностью и без комментариев, поскольку это тот самый случай, когда они действительно были бы излишними.

«Не стану кокетничать: имя человека, о котором я хочу рассказать, – настоящее. Это было около двадцати лет назад, какие-то детали стерлись или сместились во времени на месяц-другой, но рука не поднимается внести в эту историю намеренную – пусть даже благонамеренную – фальшь.

Итак, его звали Володя. Я в ту пору был молодым, пятый год всего работающим психиатром, то есть что-то чувствовал и переживал в своей работе острее и ярче проработавших много лет и многое видевших коллег, которые иногда незло иронизировали по этому поводу или напоминали мне: «Не психологизируй!», а что-то знал мало и понимал плохо. Самое простое – списать эту историю на молодость, да вот немолод уже, и время затирало память – а не затерло.

Володя поступил в больницу как-то осенью, ночью. Утром в отделении мне сказали, что поступил всего один больной, и я после нескольких дней, когда что ни утро – четыре-шесть новых пациентов, вздохнул с облегчением, потому что работал один из-за отпуска заведующего и простуды коллеги. Отделение наше числилось «санаторным» – не принимающим беспокойных и агрессивных больных, но бывало чаще всего так, как бывало, то есть по-всякому, хотя, конечно, и не так, как в «беспокойных» по штату отделениях.

Володю я увидел, едва войдя в коридор. Невысокий – он казался выше благодаря своему облику. Скучный, когда-то серый, а теперь еще и изрядно выцветший халат большого размера выглядел на нем хитоном. Длинные волосы до плеч и борода уже издали делали его похожим на Христа. Худое, изможденное лицо с большими, светлыми, очень внимательными, хотя и обращенными куда-то внутрь глазами выглядело ликом, а не лицом. Он спокойно шел вдоль коридора – не среди всех остальных и не мимо них, а сквозь. Было в нем что-то такое, что заставляло окружающих не избегать его, не убегать, а тихо расступаться.

Ему было тридцать четыре года. Жил он в одном их окружающих Ленинград курортных городков – километров за восемьдесят от города. О такой жизни говорят – обычная. Учился. Работал. Имел семью – жену и троих детей. А потом замолчал, ушел из дома, скитался, порой возвращался домой, но никогда ничего не объяснял жене. Не пил, не курил, не связывался ни с какими компаниями, в скитаниях своих был похож на монаха-отшельника. В начале семидесятых годов такие вещи воспринимались куда хуже «обычного и понятного» алкоголизма или бродяжничества. Так Володя оказался в больнице.

Трудным он был пациентом. О таких часто говорят – «не достучаться», о нем хотелось сказать – «не дотянуться».

Он был где-то далек – в каком-то своем мире со своей правдой, которую он знал, а другие – нет.

Он никогда не возмущался, как это бывает со многими, госпитализацией, не требовал выписки, не пытался убеждать, что здоров. Просто он был вне всего этого. Временами он явно слышал что-то, чего никто, кроме него, не слышал. Временами даже сквозь его немногословие просвечивал бред. Но все это – урывками, промельками, намеками, оставляющими простор для множества догадок и сомнений. Его любили и как-то необычайно почтительно к нему относились медсестры – даже те, кто обычно вел себя с больными как грубоватая мамка. Ни разу, даже в состоянии тяжелого возбуждения, ни один больной не поднял на него руку. Его сосед по палате, молчавший три месяца, как-то покосился в его сторону, проговорил: «Не жилец!» – и снова погрузился в молчание.

Володина «нездешность» – и точно – вызывала такое впечатление даже сама по себе. К тому же он был глубоко депрессивен. Не той, легкоузнаваемой депрессией, в которой и «депрессивная маска» на лице, и заторможенность, и слезы, и мрачно-беспросветные перспективы. Это были глубочайшие печаль и страдание, которые он нес в себе с удивительным достоинством, не прекращая попыток покончить счеты с жизнью. В психиатрической больнице с ее неусыпным надзором за больными сделать это крайне трудно. Володя использовал все возможное и невозможное, пытаясь даже перепилить вены на руках о батарею парового отопления.

Но однажды я его не узнал. Это было уже зимой, в субботу – день свиданий. Я знал, что он только что виделся с женой. Он стоял у окна с выражением такого теплого и полного счастья на обычно отрешенном лице, что я подумал – а он ли? За окном в заснеженном дворике стояла его жена… с тремя детьми. Душевнобольным свидания с маленькими детьми запрещены – нет в наших больницах возможности дать семье уединиться, чтобы дети не перепугались других больных. Значит, дети все это время провели на лестничной площадке, боясь, успокаивая друг друга в ожидании матери. Значит, вот почему Володя все торопил жену. Моя вина перед законами психиатрической больницы: с тех пор они всей семьей встречались по воскресеньям, когда не было других врачей. На час-полтора комната для свиданий становилась и домом, а Володя преображался в нежного и ласкового главу семьи. Медсестры – спасибо им! – покрывали этот мой грех. Но стоило закрыться двери отделения, как Володя оказывался у окна и стоял там все время, пока можно было видеть своих, а шаг от окна был шагом обратно в его не истребимую никакими лекарствами и никакой психотерапией скорбь и поиск все новых и новых способов уйти из жизни.

Временами мне приходили в голову совершенно крамольные мысли о том, что, не имея возможности помочь человеку, может быть, мы – психиатры – должны иметь мужество представить дело судьбе. Жена его, едва сводившая концы с концами, два-три раза в месяц проделывала с детьми долгий путь в больницу с чем-то вкусным для мужа, что он тут же скармливал детям, по малолетству уже начинающим скучать на ставших такими привычными встречах. Все больше точило меня раздражающе-стыдное ощущение собственного бессилия. Но – нельзя! Нельзя, потому что есть профессиональный долг. Нельзя, потому что надеешься что-то все-таки смочь. Нельзя, потому что ясно было, что слова «судьба» и «смерть» для Володи означали одно и то же. Да что там – нельзя, и все тут.

Так шли месяцы, прошел почти год. Вернувшись из отпуска, я узнал, что Володю после очередной попытки покончить с собой перевели в отделение, где надзор построже. Хотел я его навестить там, но знал, что на новом месте ему хуже, и как-то совестно было, все откладывал.

А вскоре ушел из больницы, стал работать в другом месте – закрутилось-завертелось… Володю я вспоминал все реже и реже.

Прошло лет шесть. Я стал преподавать студентам психиатрию в той самой больнице, где мы с Володей встретились. Войдя как-то с группой в одно из отделений, я почувствовал на себе чей-то взгляд и обернулся. Сквозь открытый дверной проем с койки в палате на меня смотрел Володя. Я пошел к нему, а подойдя, не сумел скрыть своих чувств. Он сидел на койке… без обеих ног до верхней трети бедра. Нет, он не был ко мне ни враждебен, ни зол, но в глазах его стоял немой и осуждающий вопрос. От своего заведовавшего отделением товарища я узнал, что шесть лет назад, вскоре после перевода в это отделение, Володя убежал через форточку и четыре дня по ноябрьскому снегу в больничных тапках и халате добирался, боясь погони, лесом до дома. Он отморозил ноги, перенес одну, а затем вторую операцию и остался без ног. А его психическое состояние так и не изменилось. Больше я Володю не видел – мужества не набрался.

Осталось глубокое чувство вины перед ним, его семьей. За что? Как говорят, «объективной» моей вины тут нет. Переживать такого рода ситуации, когда как профессионал я бессилен, а как человек не могу присвоить право решать вопрос чужой жизни и смерти, – моя профессиональная обязанность. А чувство вины осталось. Оно напоминало о себе в работе с другими пациентами, поднимая в сознании и переживаниях какие-то очень важные для работы и для меня пласты. Но продолжало болеть. Я обсуждал его на специальной группе с американскими коллегами, помогшими мне прояснить многие дотоле неясные для меня вещи. Но оно оставалось. Не так давно один из коллег напомнил мне, что время лечит. И в сознании вдруг вспыхнули при этом строчки из Олега Чухонцева: «А иногда мне хочется шепнуть как на духу, почти неслышно: время убийца, а не лекарь…» Я понял тогда, что на самом деле не хочу освободиться от этого чувства, что такое освобождение отняло бы у меня что-то бесконечно важное и нужное – возможность и умение принять то, с чем я не могу смириться и не волен изменить, и еще что-то, что трудно и почти невозможно определить… а впрочем, и не надо. Есть некие невыразимые вещи, которым и не надо быть сказанными, названными, выговоренными, чтобы не оказаться потерянными»[71].

Взвесить свою вину

Мы уже говорили о том, что отличить неизбежную вину от реальной непросто. Почему?

Во-первых, даже самой что ни на есть реальной, «объективной» вины невозможно избежать. Мы не должны забывать о природной склонности человека к греху.

Мы можем, например, искренне раскаяться в грехах молодости, но возможно ли всерьез полагать, что их могло не быть вовсе? Можем ли мы быть уверены, что, вернись мы в то же самое состояние сердца и ума, не поступили бы так же, даже если бы на сто процентов были уверены, что этого делать не стоит?

Больше того, какие-то грехи или просто неправильные поступки зачастую являются спасительной альтернативой чему-то еще более худшему. Чаще всего каждый из нас принимает лучшее решение во всех ситуациях, в которые попадает. Лучшее не с точки зрения абсолютной истины, а нашего опыта и знаний. Лучшее из тех вариантов, на которые мы были способны в том состоянии, в котором находились. Кстати, по этой причине, оказавшись в эмоционально разобранном настроении, выбор лучше не делать.

Во-вторых, любая «объективная» вина, как мы уже говорили, не может быть искуплена до конца. В этом отношении она – это нечто абсолютно неизбежное, а значит, мы все в какой-то степени можем быть оправданы. Но в какой?

Вычислить «степень» объективной виновности можно только очень приблизительно и условно. Но тем не менее в трудных случаях это необходимо делать, чтобы понять, как преодолеть конкретную вину.

Например, реальная или неизбежная вина лежит на Иуде? А на Иудушке Головлеве? А на мужчине, который нечаянно застрелил свою любимую девушку?

Мы уже говорили, что у бойца, который вынужден убивать людей, защищая Родину, степень объективной виновности минимальна. Мужчина из рассказа митрополита Антония, случайно застреливший свою возлюбленную, если и виновен объективно, то совсем немного, ведь в его случае речь вообще не шла о нравственном выборе, это была нелепая случайность, трагическое совпадение.

Там, где почти все решает случайность и законы общего мироустройства, а не личного осознанного выбора, мы можем говорить о том, что вина скорее является неизбежной, чем реальной.

Как преодолеть двойственную вину

Вспомним о ситуациях, которые постоянно требуют от нас многого, – мы приводили такие примеры в главе «Дырка от „вилки“» и «Эгоизм или забота о себе?».

Если ситуация, требующая максимальной самоотдачи, продолжается очень долго, важно смягчить влияние вины, помочь человеку отнестись к себе максимально бережно.

Да, иной раз под гнетом непростых обстоятельств мы находим вокруг такие возможности, о которых не догадывались, отыскиваем в себе скрытые до поры силы. Однако бывает и по-другому. Того же самого человека обстоятельства могут подмять под себя, так что он не сможет с ними справиться и ему понадобится помощь. Потому-то мы должны принимать во внимание не только материальные ограничения, но и душевные.

Если вы чувствуете, что начинаете «задыхаться» под гнетом разнообразной ответственности и вины, нужно сделать паузу и попытаться как можно более четко осознать свои возможности. Что вы объективно можете сделать, а что не можете? Каких жертв от вас потребует то, на что вы способны (включая материальные и психологические вложения, трату времени и здоровья)? стоят ли эти жертвы результата? Что требуется окружающим? Сколько нужно каждому? Что им категорически необходимо, а без чего они могут обойтись хотя бы временно? Очень хорошо при таком анализе помогают цифры: какие-то задачи требуют шестидесяти процентов нашего участия, какие-то тридцати или десяти; кто-то может подождать пять дней, кто-то десять, кто-то месяц.

Очень важно поискать дополнительные ресурсы, честно ответив на вопрос: это только моя ответственность или я могу ее с кем-то разделить? Но даже если ответственность исключительно наша, вполне реально найти людей, которым можно делегировать часть своих полномочий хотя бы на время. Это могут быть родственники или друзья, для которых вы тоже что-то делаете, или специальные службы, оказывающие профессиональные услуги, или волонтеры, которые помогают из соображений альтруизма.

Очертите реалистичный круг своих возможностей и обязанностей. Это позволит правильно распределить силы и время. И тогда, даже если мы чего-то не сможем, мы будем точно знать, что сделали все, что было в наших силах.

Один день виноватого

Я расскажу вам об одном случае из моей практики. Молодая женщина тридцати двух лет, назовем ее Людмила, обратилась ко мне с жалобой на ощущение, что она уже давно находится в ловушке. «Я всегда и всем что-то должна», – сокрушалась она. По словам Людмилы, она не справляется с требованиями жизни, из-за чего переживает хроническую усталость и постоянное чувство вины.

У Людмилы есть семилетняя дочка, родившаяся в браке с бывшим мужем, с которым наша героиня разошлась, он практически не платит алименты, и вообще, «кажется, уехал в Америку», из близких людей – несколько друзей и родители, живущие в другом городе. Полгода назад серьезно заболел отец.

Я попросила Людмилу рассказать о том, как проходит самый обычный ее день. И она вспомнила о дне, который стал для нее «последней каплей» – именно тогда она приняла решение обратиться за помощью к психологу.

Накануне вечером Людмила связалась по скайпу с родителями и разговаривала с ними допоздна. После тревожного разговора она долго не могла уснуть. В конце концов, под утро ей это удалось, но она не услышала звонок будильника и проснулась на час позже обычного. Глядя на часы, Людмила поняла, что опаздывает на работу, а там как раз период отчетов, и опаздывать нельзя.

Собираясь на работу, она накричала на дочь-первоклассницу, которую должна была перед работой отвезти в школу, за то, что та «слишком долго копается». Уже в дороге женщина поняла, что в спешке забыла покормить кота.

Приехав на работу, она получила нагоняй от начальника. Затем в течение рабочего дня уставшая и расстроенная женщина несколько раз допускала ошибки, подводя сослуживцев, работающих с ней в одной команде. Вечером Людмила ехала домой и по дороге думала о том, как она устала от скучной и тяжелой работы, которая требует много времени и сил, но не приносит никакого удовлетворения, а ведь когда-то она мечтала работать совсем по другой специальности.

Людмила окончила консерваторию, но карьера музыканта не приносила денег, и ей пришлось ее оставить. Из-за необходимости зарабатывать на жизнь, имея маленькую дочку на руках, она не только не может заниматься любимым делом, но и поехать к родителям, чтобы помочь отцу устроиться в хорошую больницу, помочь матери с уходом.

Мы начинали обсуждать ее восприятие каждого эпизода, и Людмила призналась, что в течение всего дня чувствовала себя виноватой. Это вина, которая, по ее словам, «сваливается в один большой ком», от которого невозможно увернуться, – вина перед родителями за то, что нет возможности быть рядом с ними; перед дочерью за то, что не сдержалась и накричала (и вообще за то, что не получается уделять ей достаточно внимания); перед домашним любимцем за то, что не позаботилась; перед начальником и сослуживцами за то, что подвела; в конце концов, перед самой собой за то, что жизнь проходит в суете, не остается времени и сил, чтобы сделать паузу, разобраться в себе.

Мне показалось, что далеко не во всех ситуациях речь шла действительно о вине. Мы попробовали для начала разобраться с ее чувствами по отношению к начальнику. На вопрос, действительно ли Людмила испытывает перед ним вину, она ответила утвердительно. «Получается, вы сочувствуете начальнику? Вам его жаль?» Задумавшись на некоторое время, она кивнула и сказала с трудом: «Ну да, его можно пожалеть, весь отдел на нем, да и в семье, кажется, проблемы».  Когда я обратила внимание на то, что Людмиле пришлось сделать над собой усилие, чтобы сказать об этом, она вновь задумалась, но в конце концов согласилась со мной. И добавила неожиданно: «Я как бы уговариваю себя».

Спустя некоторое время Людмила пришла к выводу, что нисколько не жалеет начальника, да и вины перед ним у нее, пожалуй, нет. Как и перед сослуживцами. Может быть, виновата она была в тот день только перед своей ближайшей коллегой, с которой тесно общалась, но та, по словам Людмилы, как раз совершенно не расстраивалась, по крайней мере, не подавала виду.

То, что Людмила чувствовала по отношению к другим коллегам, – это скорее чувство неловкости и неуверенности, которое вызвано хронической боязнью осуждения. Ей никогда не угрожали увольнением, однако Людмиле было важно оставаться в восприятии коллег хорошей сотрудницей, которая никогда не ошибается.

Она пришла к выводу, что вина перед коллегами серьезно отличается от вины перед родителями, дочерью и даже котом, которого Людмила очень любила. При этом ни отец, ни мать, ни дочь, ни домашний любимец не осуждали и не обвиняли ее в равнодушии. И забота о них имела для Людмилы большую ценность.

Стало ясно, что сейчас она не может «всем угодить», поскольку несет ответственность сразу перед многими. Для Людмилы было серьезным облегчением понять, что в ее ситуации это невозможно, во всяком случае в одиночку. С другой стороны, нужно было разобраться, какой вклад от нее требуется в каждом случае. Быть идеальной невозможно, но что-то сделать вполне ей по силам.

Людмила решила взять небольшой отпуск за свой счет и поехать к родителям вместе с дочерью, чтобы на месте разобраться с госпитализацией отца. Конечно, девочке пришлось бы пропустить занятия в школе, что можно было бы, конечно, расценить как материнскую безответственность, но, с другой стороны, Людмила признала, что дочка сможет отдохнуть, побыть вместе с мамой и дедушкой с бабушкой, заодно подняв им настроение. Людмила обсудила ситуацию с учительницей, которая оказалась вполне понимающей.

Вопрос о том, куда на это время определить кота, показался вначале трудноразрешимым. Людмила не хотела отдавать его в гостиницу для животных, где ему, как она думала, будет плохо. Но через какое-то время она решила, что может попросить пожилую соседку заходить два раза в день и кормить его за небольшое вознаграждение.

Итак, поездка стала реальной, но оставались неясными сроки, за которые можно было бы решить проблему с больницей. В конце концов, побродив в интернете и сделав несколько звонков, Людмила пришла к выводу, что выполнение этой задачи может занять около двух недель. Мы обсудили, сможет ли она взять такой отпуск, и оказалось, что это будет непросто: нужно договориться с начальством, выкроить нужную сумму. Однако вариант «не ехать» был отвергнут как совсем неподходящий. Когда Людмила поняла, что она осознанно идет непростым путем ради благополучия близких людей, эта мысль придала ей силы: Людмиле удалось уговорить начальника, а деньги она заняла у старого друга.

После ее возвращения мы продолжили работу. Людмила считала себя виноватой и перед дочерью. Ей не хватало сил отвозить ее на дополнительные кружки, не получалось заниматься с ней иностранным языком, иногда она даже срывалась на девочку… Конечно, Людмила была не идеальной матерью, но, когда мы начали обсуждать ее отношения с дочкой, выяснилось, что, несмотря на периодические конфликты, они весьма доверительные. Людмиле всегда было интересно, как у дочки идут дела не только в школе, но и «вообще», она не ругала ее за плохие отметки, не скупилась на ласку. Спустя какое-то время Людмила признала, что девочка является одним из главных смыслов ее жизни и что она делает и будет делать для нее все возможное. Это признание позволило ей частично простить себя за неидеальное материнство.

Закономерно, что после такого прощения отношения Людмилы с дочерью стали еще лучше, теперь они реже ссорились, а если такое случалось, мир восстанавливался намного быстрее. Людмиле стало легче просить у девочки прощения.

Понимание того, что дочь – один из главных смыслов ее жизни, позволило ей примириться с тем, что она не очень любит свою работу и что ремесло музыканта осталось в стороне. Тем не менее обдумать свое профессиональное будущее Людмиле тоже было важно. Свободного времени у нее не было, совмещать нынешнюю работу с музыкальной карьерой было невозможно. Менять ее не стоило по денежным соображениям. В конце концов, Людмила решила повременить с радикальными переменами, но понемногу заняться поиском работы, которая допускала бы совмещение.

В конце нашей работы она была вдохновлена знакомством с талантливым музыкантом, который предложил ей участвовать в его проекте. Денежное вознаграждение было не гарантировано, но проект показался ей очень интересным, а главное – он не требовал от Людмилы слишком много времени…

Острота ее переживаний ощутимо снизилась, но, конечно, какое-то время она еще продолжала мучиться от того, что не может дать дочери и родителям столько, сколько ей хотелось бы.

Смирение перед фактом, что все проблемы решить невозможно, иногда вырастает действительно очень медленно. Помочь нам на этом пути может понимание того, что наша «недонесенная вина» возникает не от ничегонеделания и равнодушия, а от того, что мы имеем смелость брать на себя ответственность за многое.

Наука прощать себя

Итак, вину – как реальную, так и неизбежную – можно считать здоровой, только если понимаешь, где должна проходить ее граница. Да, очень важно быть ответственным, но не стоит переоценивать степень своего влияния на окружающий мир.

Он как был, так и останется не очень-то справедливым с человеческой точки зрения. Не всегда тяжело заболевают те, кто очень грешен, не всегда праведники достигают благополучия. Женщина, которая могла бы стать прекрасной матерью, оказывается неспособной к зачатию, а многим психологически незрелым людям Бог дает детей, которые вырастают очень несчастными. Популярности в обществе далеко не всегда добиваются самые умные, трудолюбивые и талантливые. Можем ли мы кардинально изменить эту реальность? Конечно же, нет.

Мы всего лишь люди. Мы многого не знаем и многого, вероятно, не узнаем никогда. Несмотря на все наши старания, мы не избежим ошибок. Я не знаю людей, которые не допускали бы в своей жизни серьезных просчетов.  Вспомним фильм «Эффект бабочки»: одно неловкое движение, и будущее кардинально меняется, и почти каждый раз оно развивается по неблагоприятному сценарию. Мы также не можем не грешить, потому что не так уж сильны духом и подвержены искушениям.

Но главное вовсе не это. Вспомним слова Лиса из сказки «Маленький Принц»: «Самого главного глазами не увидишь». Главное – это то, что происходит в нашей душе. А душа всегда способна к изменениям. Даже в случае неизбежной вины покаяние возможно. Если мы принимаем часть ответственности за несовершенство мира, то, будучи не способны изменить его, мы, однако, можем меняться сами и через самоизменение делать мир чуть более совершенным. Мы все нуждаемся в прощении. Чтобы добиться его, нам нельзя терять надежду на Божью помощь в преобразовании себя и мира.

«Если мы признаем свою причастность к мировому злу, – пишет Холлис, – а также зло, которое совершаем мы сами, то, наверное, самая сложная проблема будет заключаться в том, чтобы себя простить. В первой половине жизни неизбежно преобладает беззаботность; но сущностью мучительного страдания, которое наступает в среднем возрасте, становится подсчет: что мы сделали для себя, а что – для других. Самое важное и самое трудное – научиться себя прощать. Человеческое Я, получившее прощение, гораздо свободнее идет вперед, вооружившись окрепшим, расширенным и углубленным сознанием, которое делает жизнь человека намного богаче. Но такое прощение самого себя в результате искренней исповеди, символического исправления и последующего освобождения происходит очень редко. Большинство из нас не получает индивидуального прощения, и тогда вторая половина жизни серьезно усугубляется пагубными последствиями поступков, совершенных в первой половине. Как трудно и вместе с тем как важно усвоить определение благодати, которое дал Пауль Тиллих: „Примиритесь с тем, что с вами мирятся, несмотря на то, что с вами примириться нельзя“. Именно такая поразительная благодать, такое освобождение души необходимы, чтобы проникнуть в глубину бытия»[72].

5

Вина перед собой, или Зов бытия

Вина перед самим собой тоже может быть реальной и неизбежной.

♦Реальная вина появляется в ситуации, когда я провинился перед собой в чем-то конкретном – совершил нечто, что я мог бы и не делать. Либо не совершил того, что должен был. Неизбежная вина перед собой сложнее. Это вина за неизбежное собственное несовершенство, за неполное воплощение своих возможностей.

Все мы в той или иной степени не реализуем свое предназначение, свой потенциал, не становимся до конца самими собой, не всегда следуем своему пути. А потому мы всегда в той или иной мере виновны перед собой.

Граница между виной перед собой и перед кем-то другим тоже довольно условна.

«Однажды зимой (мне было тогда лет двадцать), возвращаясь домой поздно вечером, я стала свидетелем ограбления. Я шла вдоль хорошо освещенной дороги, и хотя людей было уже мало, машины ездили довольно активно.

Молодой парень напал на девушку буквально метрах в тридцати передо мной. Он повалил ее на землю, вырвал сумку и, вероятно, мог бы сразу убежать, но по какой-то причине, возможно, из-за недостатка опыта или у него были еще какие-то намерения, придавил ее к земле и не убегал.

Девушка, лежа на снегу, пыталась отбиваться от грабителя, громко кричала, начала звать на помощь. Когда к месту схватки подошла я, совершенно растерянная, она крикнула: «Помогите, девушка!»

Но как помочь? Ясно, что в качестве бойца я была несостоятельна.

Просить помощи у проходящих мужчин казалось безнадежным делом: пока разворачивались все эти события, мимо прошло как минимум двое мужчин, и, несмотря на мольбы девушки, никто из них не вмешался.

Помимо того что я не умела драться, плохо бегала и вообще была абсолютно неспортивной, мое положение осложнялось тем, что одета я была по-зимнему, за спиной рюкзак, а в руках две тяжелые сумки. У меня не было даже сотового телефона, чтобы позвонить в милицию.

И я не придумала ничего лучше, чем подойти к парню, похлопать его по плечу и сказать: «Отстань от нее!» Как ни странно, этот ход возымел своеобразный эффект. Парень встревожился, поднял отнятую сумку в воздух и швырнул на дорогу. Я подумала, что сумка – это дело десятое, главное – чтобы он отпустил девушку, однако она крикнула мне: «Подберите!» Тогда я бросилась за сумкой, подняла ее и побежала.

Бежала я по центру дороги между полосами, параллельно пытаясь остановить такси, проезжавшие мимо, но водители, видя странную картину – меня, одновременно голосующую и бегущую, да еще и между полосами, – не останавливались. Скорость у меня, в связи с кучей поклажи, была очень невысокая, и опомнившийся грабитель быстро меня догнал. К счастью, он только быстро вырвал у меня украденную сумку, не сделав больше ничего плохого. Ограбленная девушка тоже осталась невредимой, не считая, конечно, психологической травмы.

Действуя совершенно неразумно, я не только не помогла, но и довольно безрассудно рисковала собой. Вернувшись после происшествия домой, я вызвала милицию, но ощущала себя остро виноватой за то, что не придумала ничего лучше.

Тем не менее эти переживания продолжались недолго. В глубине души я понимала, что намного хуже было бы, если бы я вовсе не вмешалась.

Перед кем же я чувствовала себя виноватой? Перед собой или перед девушкой? В таких ситуациях нельзя дать однозначный ответ. Когда мир просит нашего участия, обращается к нам за помощью – немецкий философ Мартин Хайдеггер называл это «зовом бытия», – он «требует» от нас именно того, что мы можем ему дать.

Но и мы нуждаемся в том, чтобы отдавать миру тот огонь, который в нас горит, мы нуждаемся в воплощении своих душевных качеств, умений, талантов. И эта внутренняя необходимость – одна из самых основополагающих в жизни человека. Виктор Франкл считал, что человек обретает смысл жизни только в устремленности к чему-то большему, чем он сам.

Когда я закрываюсь от зова, когда я отвергаю его, я виновен и перед собой – ведь я лишаю себя возможности жить во всей полноте, – и перед миром, который нуждается во мне. В приведенном примере «зов бытия» исходил от конкретного человека, и поэтому было ясно, что требуется сделать. Но бывает, что его источник – даже не человечество. Тогда распознать такое послание бывает нелегко, хотя сила его требования может быть большой.

«В том мире, который я назвала бы моим, не ты „ставишь перед собой задачу“, а ее ставят перед тобой – или же ты знаешь, что она вообще стоит. Угадать эту задачу – вот где дар»[73], — сказала в одном из своих интервью поэт Ольга Седакова.

Найти свое предназначение, понять, как жить и «куда жить», при этом учитывая неизбежные ограничения жизни, – одна из важнейших наших задач. Ее можно и нужно решать в любом возрасте, тем более что с течением времени человек неизбежно меняется. И вина может помогать, указывая нам, куда идти точно не надо.

Призвание-предназначение может быть очень разным. Для кого-то главное – это научные изыскания. Кто-то больше всего любит работать на земле. Кто-то – воспитывать детей. Кто-то сохраняет и распространяет наследие художников. Кто-то мастерит мебель.

Если человек работает над чем-то, ощущая всей душой, что делает свое дело, даже если оно не предполагает какого-то особенного вознаграждения, – это и есть его призвание.

Итак, вина лишь изредка имеет одного «адресата» – как правило, она возникает отчасти перед собой, отчасти перед миром или другим. Конечно, в роли Другого может выступать и Господь Бог. Но если вдуматься, Господь объемлет все. Ведь и мир зовет нас Его голосом, и в нас отвечает на этот призыв тоже Бог.

«Я – плохой» против «я – не плохой!»

Бывают ситуации, когда вина перед другим переживается намного острее, чем вина перед собой. Но случается и обратное.

В самом деле, если человек, стушевавшись, не смог высказать на собрании коллег свое мнение, он не навредил никому из присутствующих, но навредил себе, поскольку сдержал, не реализовал импульс, который был частью его внутренней жизни.

Если этот же человек на другом собрании не смог высказать свое мнение, которое могло изменить в лучшую сторону профессиональную судьбу талантливого коллеги, он поступил не лучшим образом в первую очередь по отношению к коллеге.

Во втором случае нужно постараться исправить ситуацию, сделав что-то полезное для товарища. В первом – стоит начать работать с застенчивостью.

К сожалению, вина, которая в большей степени переживается как вина перед собой, очень легко переходит в невротический сценарий. Дело в том, что, когда я виновен перед собой, фокус внимания неизбежно направляется на мою личность. А значит, вина перед собой – это обоюдоострый меч. С одной стороны, мне вроде бы необходимо признание вины, искупление, покаяние, с другой стороны, этот путь рискует привести меня к невротическим переживаниям. Моя боль удваивается, наслаиваясь на сопротивление этой боли. Мало того что я пострадал, сделав плохо самому себе, – я еще и виновен в этом и должен что-то с этим делать.

А что я с этим сделаю? Увы, мы зачастую не находим ничего лучше, чем начать себя уничижать. Раз сделал себе плохо – значит плохой! Мы как будто мстим сами себе. Почему так получается? Проблема виновности тесно сплетена с ощущением собственной «плохости» именно потому, что многим из нас транслировали эти послания с детства.

С ранних лет мы привыкли слышать за обвинениями не «ты виновен, давай попробуем разобраться и исправить», а «ты плохой, ты негодный». Самообвинения же, о которых мы довольно много говорили в этой книге, – это по сути копирование модели поведения тех, кто нас обвинял. Они вызывают отчаяние (я – плохой!) и сопротивление (я – не плохой!). Эта борьба уводит от реальной проблемы, не позволяет перейти к раскаянию, покаянию, искуплению, прощению. Вина сохраняется и усугубляет самообвинения, отчаяние и сопротивление. Круг замыкается.

Мы уже говорили о том, что родители, воспитатели, другие взрослые не всегда умеют правильно реагировать на детскую вину, не всегда учат ее проживать и искупать. За их обвинениями, как правило, скрывается беспомощность и ощущение собственной уязвленности. Бывает, взрослые не могут спокойно принять проступок ребенка. Или не в состоянии принять тот факт, что он не чувствует вины. Иногда они просто не знают, как поступить в этой ситуации. И пользуются теми моделями поведения, которые сами усвоили в детстве. В итоге ребенок не научается принимать свою виновность как нечто естественное в определенном смысле – ведь все ошибаются и все грешат. В этом случае к подлинной вине добавляется невротическая, и они так тесно переплетаются друг с другом, что человеку приходится пройти долгий путь взросления, прежде чем ему удастся их распутать.

Свой отпечаток накладывает и православная культура. Неподготовленный верующий читатель открывает любой древний аскетический трактат, любую книгу, написанную византийским монахом шестого века или российским подвижником девятнадцатого, и читает, например, «Самоосуждение строгое и плач о грехах избавляют от будущего суда»[74]. Конечно, он поймет это в том смысле, что чем сильнее и эмоциональнее будет себя корить, тем быстрее совершится духовное восхождение. Результат, увы, бывает прямо противоположным – отчаяние, еще более глубокое греховное падение, новый виток самобичевания.

Надо понимать, что святоотеческое «самоосуждение» – это не самокопание и не бесконечное повторение формулы «Я хуже всех». Это скорее самоанализ, по возможности спокойное, бесстрастное рассмотрение собственных ошибок в свете божественного идеала и божественной любви. Господь хочет не осудить нас, Он хочет, чтобы мы стали лучше. Никогда, даже в ситуации самого тяжелого греха, нам не стоит об этом забывать.

В заключение

Страх сковывающий и освобождающий

Вспомним, что подлинная вина возможна там, где мы ясно осознаем произошедшее и свою роль в нем. Но иногда этого осознания у нас нет или его недостаточно. Почему? С одной стороны, нам может недоставать опыта, воображения, сопереживания, да и просто информации. Но порой дело вовсе не в объективных причинах.

Наша психика может защищать нас от вины, потому что мы уязвимы и не имеем твердой опоры под ногами. Тогда подлинная вина будет прятаться, например, под маской невротической. Когда мы ощутим столь необходимую нам опору, эта маска уже не понадобится (например, иногда нам достаточно просто остаться в одиночестве, скрыться от осуждающих глаз, чтобы в тишине и безопасности осознать подлинную вину).

Потрясение от совершенного греха может давать парадоксальные, иногда противоположные результаты. Все зависит от того, каков наш проступок и по каким нашим основаниям он наносит удар. Например, молодой человек, долго медливший с поиском работы, испытывает невротическую вину. Он довольно вяло думает о том, что пора бы «взяться за ум», но каждый раз откладывает этот шаг на завтра. И вдруг понимает, что деньги кончаются и его жене и маленькому ребенку нечего есть. По-новому осознав ответственность за них, он испытывает подлинную вину. (Для чистоты эксперимента предположим, что жена его никогда не пилит, не упрекает и доверяет его решениям.) С одной стороны, отсутствие денег – это совершенно очевидное последствие: молодой человек не мог не знать, что рано или поздно они закончатся. Однако знать в теории и почувствовать на своей шкуре – это разные вещи. Именно эта вина может помочь ему измениться и начать действовать, в отличие от той невротической, которую он чувствовал, пока запас времени и денег еще был.

Иногда нужно, чтобы ситуация приблизилась к нам вплотную, чтобы мы перестали, наконец, тревожиться и приступили к делу. Пауль Тиллих называл этот процесс превращением тревоги в страх. Со страхом, считал он, справиться возможно, потому что страх имеет дело с конкретным предметом. С тревогой же – очень трудно, потому что ее предмет определен слабо. Именно тревога отделяет нас от реальности. Потрясение парадоксальным образом может защитить человека, дать ощущение опоры, заставить его не сосредотачиваться на себе и махнуть рукой на мнение окружающих. Он перестает защищаться с помощью невротической вины, напротив, «бросается на амбразуру», буквально совершая подвиги ради того, чтобы исправить ошибку, искупить вину.

Как говорил Виктор Франкл, только ради ценностей, которые больше его жизни, человек живет осмысленно, ощущает себя подлинно человеком и даже не боится смерти. Только когда нечего терять, человек становится по-настоящему свободным.

Но бывает и обратное. Если потрясение слишком сильное, если человек не ощущает ни малейшей возможности поправить ситуацию, его защита от вины может только усугубиться.

Когда я встречаюсь в работе с такими случаями, я не пытаюсь вытащить на поверхность все проблемы сразу. И предостерегаю от этого всех читателей, которые после прочтения этой книги захотят кому-то помочь. Не нужно насильно раскрывать глаза другому человеку. Если он изо всех сил от чего-то защищается, у него есть на то основания – какая-то важная его опора находится под угрозой. Нужно сначала помочь ему обрести силы, чтобы он смог мужественно встретиться с болью. Ведь на самом деле в глубине души почти все мы хотим быть честными перед собой.

Счастье Ивана Ильича

Как мы уже поняли, невротическая вина не обязательно свидетельствует о наличии у человека тяжелого невроза, но всегда сообщает нам о том, что мы так сильно о чем-то тревожимся, что вынуждены себя защищать. Тогда вина изматывает, не дает нам жить свободно и счастливо. Мы избегаем самой жизни, рискуем прожить ее неправильно, не в полную силу, не реализовав своих главных возможностей.

Тревога загоняет нас в замкнутый круг: именно из-за нее мы проживаем жизнь поверхностно, что в конечном итоге только усиливает страдание. Ведь, с одной стороны, мы чувствуем, что живем недостойно самих себя, а с другой стороны, реальность, от которой мы отдалились на как будто бы безопасное расстояние, кажется нам страшнее, чем она есть.

Человек панически боится и жизни, и смерти именно тогда, когда живет неправильно, не своей жизнью, не до конца реализует себя, когда он скользит по поверхности дней, не погружаясь в глубину. Вспомним рассказ «Смерть Ивана Ильича» – уже смертельно больной герой вдруг догадывается, что он плохо умирает, потому что плохо жил.

«В это самое время Иван Ильич провалился, увидал свет, и ему открылось, что жизнь его была не то, что надо, но что это можно еще поправить. Он спросил себя: что же «то», и затих, прислушиваясь. Тут он почувствовал, что руку его целует кто-то. Он открыл глаза и взглянул на сына. Ему стало жалко его. Жена подошла к нему. Он взглянул на нее. Она с открытым ртом и с неотертыми слезами на носу и щеке, с отчаянным выражением смотрела на него. Ему жалко стало ее.

«Да, я мучаю их, – подумал он. – Им жалко, но им лучше будет, когда я умру». Он хотел сказать это, но не в силах был выговорить. «Впрочем, зачем же говорить, надо сделать», – подумал он. Он указал жене взглядом на сына и сказал:

– Уведи… жалко… и тебя… – Он хотел сказать еще «прости», но сказал «пропусти», и, не в силах уже будучи поправиться, махнул рукою, зная, что поймет тот, кому надо.

И вдруг ему стало ясно, что то, что томило его и не выходило, что вдруг все выходит сразу, и с двух сторон, с десяти сторон, со всех сторон. Жалко их, надо сделать, чтобы им не больно было. Избавить их и самому избавиться от этих страданий. «Как хорошо и как просто, – подумал он. – А боль? – спросил он себя. – Ее куда? Ну-ка, где ты, боль?»

Он стал прислушиваться.

«Да, вот она. Ну что ж, пускай боль».

«А смерть? Где она?»

Он искал своего прежнего привычного страха смерти и не находил его. Где она? Какая смерть? Страха никакого не было, потому что и смерти не было.

Вместо смерти был свет.

– Так вот что! – вдруг вслух проговорил он. – Какая радость!»[75]

Многие люди, увязнув в постоянной болезненной вине, избегая связанных с ней тревог, вдруг незадолго до смерти обнаруживают, что всю жизнь только и делали, что страдали, а ведь рождены были для счастья, «как птица для полета».  А счастье заключается в тех, кто рядом с нами, в тех, кому мы можем подарить нашу любовь и сострадание. Как часто мы проскакиваем жизнь, не обращая внимания на то, как она прекрасна и многоцветна, какой удивительный подарок сделал нам Господь, и только в конце начинаем понимать, что упустили эту радость. Поспешим же изменить себя, призвав в союзники Господа, своих друзей, близких и… подлинную вину.

Приложение

Что делать, если вас мучает вина

• Постарайтесь объективно оценить последствия.

Насколько они страшные, непоправимые?

• Честно рассмотрите свои намерения. Думали ли вы, предполагали ли, что ситуация может обернуться таким образом? Если нет, то это существенно снижает степень вашей объективной виновности.

• Если вы действительно осознанно поступили нехорошо, оцените, возможно, вместе со священником, можно ли считать ваш промах чем-то обыденным и житейским, типичным для большинства людей (вспылил, чихнул, заснул на лекции), или это действительно серьезный грех?

• Если вы ощущаете, что накал мучений несопоставим с размерами вашей вины, подумайте, от чего она может вас защищать? Поговорите с собой тепло и ласково, как с близким другом.

• Если вы поймете, что именно в вас стремится защититься, что именно вас больше всего тревожит, сфокусируйтесь на этой тревоге. Рассмотрите ее внимательнее. Спросите у нее, о чем она вас предупреждает, что может случиться с вами, если вы не будете виниться и отвечать за то, что не имеет к вам отношения?

• Если вы придете к осознанию того, что ваша тревога избыточна, вспомните, кто конкретно и когда научил вас так реагировать. Может быть, это родители, или воспитатели, или учителя? Подумайте о том, что эти люди, возможно, сами излишне тревожились, поскольку были травмированы какими-то событиями или обстоятельствами жизни.

• Постарайтесь вспомнить, после каких событий у вас появилась тревога. Часто бывает, что жизненная ситуация давно изменилась, а тревога продолжает свою работу. Тогда скажите спасибо своей тревоге, ведь она оберегала вас. И отправьте ее на покой – за ненадобностью.

• Почувствуйте себя взрослым человеком, который приобрел умение разумно анализировать события и свои поступки. Вы можете себя защитить, попросить о помощи и поддержке окружающих людей – и будете любить себя, даже если лишитесь их любви. Вы – это ваш самый близкий человек.

Об авторе

Марина Владимировна Сульдина – практикующий экзистенциальный психолог, старший преподаватель факультета психологии Московского православного института святого Иоанна Богослова.

Родилась в 1984 году в г. Татарске Новосибирской области. В 2010 году окончила факультет психологии Национального исследовательского Томского государственного университета (ТГУ) и поступила в аспирантуру факультета психологии МГУ им. М. В. Ломоносова по специальности «общая психология, психология личности, история психологии», которую окончила в 2013 году.

Практическую работу начала в 2008 году на Университетском телефоне доверия в г. Томске. Сейчас живет в Москве, занимается частной психологической практикой – консультированием взрослых и подростков.

На факультете психологии МПИ преподает с 2012 года. Читает курсы: «Общая психология», «Психология личности», «Психология делового общения».

Участник международных научных конференций в России и за рубежом, автор публикаций в научных и научно-популярных изданиях («Психологические исследования», «Консультативная психология и психотерапия», «Тезис.ру. Гуманитарные дискуссии» и др.).

Примечания

1

Салтыков-Щедрин М. Е. Господа Головлевы [Электронный ресурс] // Интернет-библиотека Алексея Комарова: [сайт]. URL: http://www.ilibrary.ru/text/2173/index.html (дата обращения: 10.05.2017).

2

Антоний, митр. Сурожский. Жизнь. Болезнь. Смерть. [Электронный ресурс] // Электронная библиотека «Митрополит  Антоний Сурожский»: [сайт]. URL: http://www.mitras.ru/illness/a_ main.htm (дата обращения: 10.05.2017).

3

Антоний, митр. Сурожский. О творении и спасении мира. [Электронный ресурс] // Электронная библиотека «Митрополит Антоний Сурожский»: [сайт]. URL: http://www.mitras.ru/besedy/besedy6.htm (дата обращения: 02.06.2017).

4

Чехов А. П. Письмо Лейкину Н. А., 11 августа 1883 г. Москва // Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем: в 30 т. Письма: в 12 т./ АН СССР. Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького. М.: Наука, 1974–1983. Т. 1. Письма, 1875–1886. М.: Наука, 1974.  с. 80–81. URL: >http://chehov.niv.ru/chehov/letters/1875-1886/letter-049. htm (дата обращения: 10.05.2017).

5

Чехов А. П. Письмо Лейкину Н. А., 4 марта 1886 г. Москва. С. 209–210.

6

Чехов А. П. Письмо Григоровичу Д. В., 28 марта 1886 г. Москва. С. 216–219.

7

Чудинова В. И. Медицинский ассоциативный фон в произведениях и письмах А. П. Чехова [Электронный ресурс] // ГБУК «Музей книги Чехова»: [сайт]. URL: http://chekhov-bookmuseum.ru/meditsinskiy-assotsiativnyiy-fon-v-proizvedeniyahi-pismah-a-p-chehova (дата обращения: 10.05.2017).

8

Там же.

9

Finch S. 5 Lessons I Learned As the Partner of Someone with an Invisible Disability [Электронный ресурс] // Everyday feminism: [сайт]. URL: http://everydayfeminism.com/2015/07/partnerinvisible-disability (дата обращения: 10.05.2017).

10

Пауль Йоханнес Тиллих (1886–1965) – немецко-американский богослов и философ. Известен по работам «Мужество быть» (1952) и «Динамика веры» (1957), в которых он анализирует вопросы современной культуры с духовной точки зрения. Как теолог наиболее известен своим трехтомным трудом «систематическая теология» (1951–1953), в котором Тиллих истолковывает христианские символы как ответы на вопросы человеческого существования.

11

Тиллих П. Мужество быть // Избранное: Теология культуры. М.: Юрист, 1995. С. 32.

12

Эрих Зелигманн Фромм (1900–1980) – немецкий социолог, философ, социальный психолог. Некоторые труды: «Бегство от свободы» (1941), «Человек как он есть» (1947), «Разумное общество» (1955), «Искусство любви» (1956), «концепция человека у Маркса» (1961), «Без цепей иллюзий» (1962), «сердце человека» (1964), «Революция надежды» (1968), «анатомия человеческой деструктивности» (1973). В своих трудах Фромм стремился объяснить противоречия человеческого существования – почему человек, например, выбирает зависимость вместо свободы, страдание вместо счастья, разрушение вместо созидания.

13

Эмми ван Дорцен (р. 1951) – профессор, доктор медицины, доктор философии и доктор психологии, практикующий психотерапевт. Родилась в Голландии, в настоящее время работает в Англии. Директор Новой школы психотерапии и консультирования и Центра изучения конфликта и примирения в городе Шеффилд. Ее метод психотерапевтической работы основан на прояснении ценностей, смыслов и целей жизни пациента. Некоторые книги: «Практическое экзистенциальное консультирование и психотерапия» (1988), «Тайны каждый день: экзистенциальные измерения психотерапии» (1997), «Парадокс и страсть в психотерапии» (1998).

14

Дорцен Э. ван. Практическое экзистенциальное консультирование и психотерапия. Ростов-на-Дону: Ассоциация экзистенциального консультирования, 2007. С. 50.

15

Александр Ефимович Алексейчик (р. 1940) – врач-психиатр, психотерапевт, заведующий отделением пограничных расстройств вильнюсского центра психического здоровья, один из основателей восточно-Европейской школы практического экзистенциализма. В 1967 году основал первый в Литве психотерапевтический кабинет, позже – и первое стационарное отделение психотерапии, работавшее по принципам терапевтического сообщества. С 1977 года ведет ежегодный апрельский семинар для психотерапевтов и психологов. Является создателем метода «интенсивная терапевтическая жизнь» и метода «экзистенциальная библиотерапия». Ведет многочисленные авторские семинары в Прибалтике, России, Белоруссии.

16

Тиллих П. Мужество быть // Избранное: Теология культуры. М.: Юрист, 1995. С.51.

17

Чехов А. П. Смерть чиновника // Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. соч.: в 18 т. / АН СССР. Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького. М.: Наука, 1974–1982. Т. 2. [Рассказы. Юморески], 1883–1884. М.: Наука, 1975. С. 164–166.

18

Иеромонах Макарий. Половая тряпка. Проповедь в Неделю Православия [Электронный ресурс] // Священник отвечает: [сайт]. URL: http://convent.mrezha.ru/_text/rag.htm (дата обращения: 10.05.2017).

19

Карен Хорни (1885–1952) – американский психолог. Исследовала значение влияния окружающей социальной среды на формирование личности. Основу мотивации человека она усматривала в чувстве беспокойства, которое заставляет его стремиться к безопасности и в котором заключена потребность в самореализации. Некоторые ее работы: «Невротическая личность нашего времени» (1937), «Наши внутренние конфликты» (1945), «Невроз и рост личности» (1950).

20

Хорни К. Невротическая личность нашего времени [Электронный ресурс] // Самопознание и саморазвитие. Психологическая библиотека Киевского фонда содействия развитию психической культуры: [сайт]. URL: http://www.psylib.org.ua/books/hornk02/index.htm (дата обращения: 10.05.2017).

21

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого [Электронный ресурс] // Фридрих Ницше: [сайт]. URL: http:// nietzsche.ru/works/main-works/zaratustra/runkovich/ (дата обращения: 10.05.2017).

22

Петрановская Л. В. Травля [Электронный ресурс] // Православие и Мир: [сайт]. URL: http://www.pravmir.ru/travlya-1 (дата обращения: 10.05.2017).

23

Кристель Манске – доктор педагогики, психологии и философии, руководитель созданного ею Института развития функциональных систем мозга (Гамбург). Более 40 лет работает с особенными детьми. Автор ряда статей и книг: «Учение как открытие» (2014), «Каждый ребенок особенный» (2017).

24

Барсенева А. А. Дресс-кода у нас нет. Как выглядеть православной женщине? [Электронный ресурс] // Журнал для родителей «Виноград». № 1 (39), 2011: [сайт]. URL: http://www.vinograd.su/family/detail.php?id=43870 (дата обращения: 10.05.2017).

25

Протоиерей Павел Великанов. Покаяние нераскаянное? [Электронный ресурс] // Православие и мир: [сайт].URL: [сайт].URL: http://www.pravmir.ru/pokayanie-neraskayannoe/ (дата обращения: 02.06.2017).

26

Антоний, митр. Сурожский. Часть I. У порога // Труды. Книга вторая [Электронный ресурс] // Электронная библиотека «Митрополит Антоний Сурожский»: [сайт]. URL: http://www. mitras.ru/trudy2 (дата обращения: 10.05.2017).

27

Сартр Ж.-П. Бытие и ничто. Опыт феноменологической онтологии [Электронный ресурс] // Самопознание и саморазвитие. Психологическая библиотека Киевского фонда содействия развитию психической культуры: [сайт]. URL: http://www.psylib.org. ua/books/sartr03/index.htm (дата обращения: 10.05.2017).

28

Там же.

29

Цвейг С. Нетерпение сердца [Электронный ресурс] // Библиотека Максима Мошкова: [сайт].URL: http://lib.ru/INPROZ/ CWEJG/heart.txt (дата обращения: 10.05.2017).

30

Дорцен Э. ван. Практическое экзистенциальное консультирование и психотерапия. Ростов-на-Дону: Ассоциация экзистенциального консультирования, 2007. С. 49–50.

31

Ялом И. Мамочка и смысл жизни. Психотерапевтические истории / Пер. с англ. Е. Филиной. М.: Эксмо-Пресс, 2002 [Электронный ресурс] // Педагогическая библиотека: [сайт]. URL: http://pedlib.ru/Books/2/0260/2_0260-1.shtml#book_page_top (дата обращения: 29.03.2017).

32

Джеймс Холлис (р. 1940) – философ, психоаналитик, исполнительный директор образовательного центра К. Г. Юнга в Хьюстоне, штат Техас. Некоторые труды: «Под тенью Сатурна» (1994), «Душевные омуты. Возвращение к жизни после тяжелых потрясений» (1996), «Создание жизни» (2000).

33

Холлис Дж. Душевные омуты. Возвращение к жизни после тяжелых потрясений [Электронный ресурс] // Самопознание и саморазвитие. Психологическая библиотека Киевского фонда содействия развитию психической культуры: [сайт]. URL: http://www.psylib.org.ua/books/holis01/index.htm (дата обращения: 10.05.2017).

34

Ролло Рис Мэй (1909–1994) – американский психотерапевт. В своих произведениях рассматривал основные проблемы человеческого существования: добро и зло, свобода, ответственность и судьба, творчество, вина и тревога, любовь и насилие. Наиболее известная работа Мэя – «Любовь и воля» (1969).

35

Виктор Эмиль Франкл (1905–1997) – австрийский психиатр, психолог и невролог, бывший узник нацистского концентрационного лагеря. Основатель логотерапии, одного из видов психотерапии, основанного на поиске и анализе смыслов существования. Некоторые труды: «Человек в поисках смысла» (1946), «Доктор и душа» (1955), «Воля к смыслу» (1988).

36

Франкл В. В борьбе за смысл [Электронный ресурс] // Лит-Лайф – литературный клуб: [сайт]. URL: https://litlife.club/br/?b=75407&p=1 (дата обращения: 10.05.2017).

37

Мартин Бубер (1878–1965) – философ, выходец из Австро-Венгрии. Центральная идея его работ – фундаментальная ситуация сосуществования Я с другой личностью, существования как «со-бытия» с другими людьми. Некоторые труды: «Я и Ты» (1923), «Проблема человека» (1942), «Два образа веры» (1950).

38

Бубер М. Вина или чувство вины? // Консультативная психология и психотерапия. 1999. № 1. С. 59–86.

39

Гессе Г. Степной волк [Электронный ресурс] // Библиотека «e-Reading»: [сайт]. URL: https://www.e-reading.club/bookreader.php/14643/Gesse_-_Stepnoii_volk.html (дата обращения: 10.05.2017).

40

Тиллих П. Мужество быть // Избранное: Теология культуры. М.: Юрист, 1995. с. 41.

41

Там же.

42

Франкл В. В борьбе за смысл [Электронный ресурс] // Лит-Лайф – литературный клуб: [сайт]. URL: https://litlife.club/br/?b=75407&p=1 (дата обращения: 10.05.2017).

43

Подробнее об этом можно узнать из классического труда врача-психиатра П. Б. Ганнушкина «Клиника психопатий. Их статика, динамика, систематика».

44

Хаэр Р. Лишенные совести: пугающий мир психопатов [Электронный ресурс] Библиотека «e-Reading»: [сайт].URL://http:// www.e-reading.club/bookreader.php/1036929/Haer_-_Lishennye_ sovesti_pugayuschiy_mir_psihopatov.html (дата обращения: 10.05.2017).

45

Там же.

46

Там же.

47

Там же.

48

Архимандрит Платон (Игумнов). Православное нравственное богословие [Электронный ресурс] // Азбука веры. Православная библиотека: [сайт]. URL: https://azbyka.ru/otechnik/bogoslovie/pravoslavnoe-nravstvennoe-bogoslovie-igumnov/5_20 (дата обращения: 02.06.2017)

49

Святитель Григорий Богослов. Стихотворения богословские [Электронный ресурс] // Азбука веры: [сайт]. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Bogoslov/stihotvorenijabogoslovskie/(дата обращения: 10.05.2017).

50

Там же.

51

Архимандрит Платон (Игумнов). Православное нравственное богословие [Электронныйресурс] // Азбука веры. Православная библиотека: [сайт]. URL: https://azbyka.ru/otechnik/bogoslovie/pravoslavnoe-nravstvennoe-bogoslovie-igumnov/5_20 (дата обращения: 02.06.2017).

52

Бубер М. Вина или чувство вины? // Консультативная психология и психотерапия. 1999. № 1. С. 59–86.

53

Сент-Экзюпери А. де. Цитадель. М.: АСТ: АСТ Москва: Тразиткнига, 2006. С. 58–59.

54

Там же.

55

Померанц Г. С. Сны Земли. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2013. С. 88.

56

Иоанн Златоуст. Толкование на Рим. 5:14. [Электронный ресурс] // Толкования Священного Писания: [сайт]. URL: bible.optina.ru/new:rim:05:14#svt_ioann_zlatoust (дата обращения: 02.06.2017).

57

Об искуплении словами новомучеников. [Электронный ресурс] // Верую: [сайт]. URL: https://orthodoxy33.wordpress.com/2011/03/12/isknovm/ (дата обращения: 02.06.2017).

58

Протоиерей Алексей Уминский. Тайна примирения [Электронный ресурс] // Православие и мир: [сайт]. URL: [сайт]. URL: http://www.pravmir.ru/tajna-primireniya/ (дата обращения: 02.06.2017).

59

Протоиерей Павел Великанов. Покаяние нераскаянное? [Электронный ресурс] // Православие и мир: [сайт].URL: [сайт]. URL: http://www.pravmir.ru/pokayanie-neraskayannoe/ (дата обращения: 02.06.2017).

60

Протоиерей Андрей Ткачев. Покаяние: дурная бесконечность или творческое озарение? [Электронный ресурс] //  Православие и мир: [сайт]. URL: [сайт]. URL:http://www.pravmir.ru/pokayanie-durnaya-beskonechnost-ili-tvorcheskoe-ozarenie/ (дата обращения: 02.06.2017).

61

Холлис Дж. Душевные омуты. Возвращение к жизни после тяжелых потрясений [Электронный ресурс] // Самопознание и саморазвитие. Психологическая библиотека Киевского фонда содействия развитию психической культуры: [сайт]. URL: http://www.psylib.org.ua/books/holis01/index.htm (дата обращения: 10.05.2017).

62

Иван Сергеевич Шмелев (1873–1950) – русский писатель, публицист, православный мыслитель. С 1922 года жил в эмиграции. Некоторые труды: «Солнце мертвых» (1923), «Лето Господне» (1933–1948), «Старый Валаам» (1935).

63

Ильин И. А. Собрание сочинений: переписка двух Иванов (1935–1946). М., 2000. C. 442.

64

Там же. С. 442.

65

Мэй Р. Искусство психологического консультирования. Как давать и обретать душевное здоровье [Электронный ресурс] // Электронная библиотека RuLit: [сайт]. URL: http://www.rulit.me/books/iskusstvo-psihologicheskogo-konsultirovaniya-kakdavat-i-obretat-dushevnoe-zdorove-download-free-251486.html (дата обращения: 10.05.2017).

66

Антоний, митр. Сурожский. О творении и спасении мира. [Электронный ресурс] // Электронная библиотека «Митрополит Антоний Сурожский»: [сайт]. URL: http://www.mitras.ru/ besedy/besedy6.htm (дата обращения: 02.06.2017).

67

Толкование Феодорита Кирского на послание к Галатам [Электронный ресурс] // rusbible.ru: [сайт].URL: http://www.rusbible. ru/books/gal.fk.html (дата обращения: 10.05.2017).

68

Холлис Дж. Душевные омуты. Возвращение к жизни после тяжелых потрясений [Электронный ресурс] // Самопознание и саморазвитие. Психологическая библиотека Киевского Фонда содействия развитию психической культуры: [сайт]. URL: http://www.psylib.org.ua/books/holis01/index.htm (дата обращения: 10.05.2017).

69

Там же.

70

Виктор Каган (1943) – психиатр и психотерапевт, доктор медицинских наук, автор первого в стране фундаментального исследования аутизма у детей и первых книг о нем для врачей и родителей.

71

Каган В. Е. Понимая себя: взгляд психотерапевта. М.: Смысл, 2002.

72

Холлис Дж. Душевные омуты. Возвращение к жизни после тяжелых потрясений [Электронный ресурс] // Самопознание и саморазвитие. Психологическая библиотека Киевского фонда содействия развитию психической культуры: [сайт]. URL: http://www.psylib.org.ua/books/holis01/index.htm (дата обращения: 10.05.2017).

73

Седакова О. Из приступа небывалой свободы [Электронный ресурс] // Православие и мир: [сайт].URL: http://www.pravmir.ru/olga-sedakova-iz-pristupa-nebyivaloy-svobodyi/ (дата обращения: 10.05.2017).

74

Святитель Иоанн Златоуст. Беседа о мучениках и о сокрушении и милостыне / Похвалы святым [Электронный ресурс] // Fзбука веры: [сайт]. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Ioann_Zlatoust/svyatii/5 (дата обращения: 10.05.2017).

75

Толстой Л. Смерть Ивана Ильича [Электронный ресурс] // Интернет-библиотека Алексея Комарова: [сайт]. URL: http://www.ilibrary.ru/text/7/p.1/index.html (дата обращения: 10.05.2017).

Content

Марина Сульдина
Вина мнимая и настоящая. Как научиться жить в мире с собой

Вместо предисловия Опоздание опозданию рознь

1 О подлинной и двойственной вине

Подлинная вина: сила правды

Путь Иудушки

Шестьдесят лет вины

Дырка от «вилки»

Эгоизм или забота о себе?

2 Вина как невроз

Без вины виноватый

Хамелеон и дерево

Бегство от свободы

Смелости не бывает без тревоги

Искаженный взгляд

Человек, прижатый к стенке: первый тип невротической вины

Страхи «хороших девочек»

Смирение «половой тряпки»

Раздавленный виновностью, или Чем недовольна мама: второй тип невротической вины

«Неожиданный» грех

«Я никому ничего не должен»

О правильных и неправильных наказаниях детей

Невротическая вина и церковная жизнь

Страх вместо совести

Освобождение от самозащиты

Самообвинения вместо вины: третий тип невротической вины

Самообвинения как сливной канал: четвертый тип невротической вины

Моя чужая ответственность: пятый вид невротической вины

В поисках опоры

Часть ответственности – Богу!

Порванные чулки на пороге Майданека: шестой тип невротической вины

Невротическая вина: постскриптум

3 Подлинная вина

Ответственность и вина: что их связывает?

Это уже случилось

Поблагодарим наше чувство вины

Грех и лекарство от него

Как не заглушить голос Божий

Два пути к прощению

4 Неизбежная вина

Конфликт, которого не миновать

«Друг друга тяготы носите»

Последний и решающий аргумент

Невыразимая ценность вины

Взвесить свою вину

Как преодолеть двойственную вину

Один день виноватого

Наука прощать себя

5 Вина перед собой, или Зов бытия

«Я – плохой» против «я – не плохой!»

В заключение Страх сковывающий и освобождающий

Приложение Что делать, если вас мучает вина

Об авторе

Примечания