Хелен Раппапорт

Рок семьи Романовых. «Мы не хотим и не можем бежать…»

В память о моих родителях Кеннете и Мэри Уэр

Helen Rappaport

THE RACE TO SAVE THE ROMANOVS

The Truth Behind the Secret Plans to Rescue Russia’s Imperial Family Copyright c Helen Rappaport, 2018

Фотография на переплете: SZ Photo / Scherl / Russian Look.

В книге использованы фотографии:

Fine art images / Legion-Media;

World History Archive / Ann Ronan Collection / Age fotostock / Legion-Media;

Paul Fearn / Alamy Stock Photo / Legion-Media;

Alfred Pronier / Private Collection / Archives Charmet / Bridgeman Images / Fotodom.ru;

A. R. Coster / Topical Press Agency / Gettyimages.ru;

Hulton-Deutsch Collection / CORBIS / Gettyimages.ru;

Архив РИА Новости.

Для любого монарха нет худшего наказания, чем утратить любовь своего народа. Тому, кто этого не пережил, трудно это понять.

Король Испании Альфонсо в изгнании, 1933 год

Вместе с собой они все погубили весь наш мир… Все говорят, какое ужасное их постигло наказание, но я говорю: это не наказание, а закономерный результат их собственных действий. Они словно поднесли спичку к своей собственной одежде и подожгли ее.

Великая княгиня Виктория Федоровна, супруга Великого князя Кирилла Владимировича, своей сестре Марии, королеве Румынии, Петроград, 10 марта 1917 года

С той поры [c 1918 года] меня преследует мысль о том, что, если бы мне удалось подольше поспорить с Уральским Советом, возможно я бы сумел спасти российскую царскую семью.

Сэр Томас Престон, бывший британский консул в Екатеринбурге, письмо в журнал «The Spectator» 11 марта 1972 года

Список имен

Александра/Аликс/Алики – принцесса Гессен-Дармштадтская; Александра Федоровна, царица России, супруга Николая II

Алексеев, Михаил, генерал – начальник Генерального штаба Российской императорской армии с 1915 года до отречения Николая в марте 1917 года

Алексей Николаевич Романов — цесаревич, сын Николая и Александры, крестный сын Вильгельма

Альфонсо XIII – король Испании, муж Эны

Алиса – дочь королевы Великобритании Виктории принцесса Алиса, позднее великая герцогиня Гессен-Дармштадская, мать Александры, Ирены, Эллы, Виктории Милфорд-Хейвен и Эрни; сестра Берти

Анастасия Николаевна Романова — четвертая дочь Николая и Александры

Андерсен, Ханс Нильс — датский предприниматель и друг королевских семей Великобритании и Дании

Армистед, Генри — агент Компании Гудзонова залива в Архангельске

Авдеев, Александр — заместитель Яковлева, позднее комендант Ипатьевского дома в Екатеринбурге

Бальфур, Артур – министр иностранных дел Великобритании в 1916–1919 годах

Белобородов, Александр — председатель исполкома Уральского Областного Совета с января 1918 года

Бенкендорф, Павел, граф – обергофмаршал Российского императорского двора

Берти, принц Уэльский, позднее король Эдуард VII, отец короля Георга V, муж Александры, королевы-матери

Берти, сэр Френсис — посол Великобритании в Париже в 1905–1918 годах

Бетман-Гольвег, Теобальд фон — канцлер Германии в 1909 – июле 1919 года

Боткин, Евгений — врач российской императорской семьи, сопровождавший их в Тобольск и Екатеринбург

Боткин, Петр — посол Российской империи в Лиссабоне, брат Евгения Боткина

Брокдорф-Ранцау, Ульрих фон, граф – германский посланник в Копенгагене в 1912–1918 годах

Брэндстрём, Эдвард, генерал – шведский посланник в Санкт-Петербурге/Петрограде в 1916–1920 годах

Буксгевден, София, баронесса – почетная фрейлина Александры

Бьюкенен, сэр Джордж — посол Великобритании в Санкт-Петербурге/ Петрограде в 1906–1920 годах, отец Мерил Бьюкенен

Бьюкенен, Мерил — британская писательница, дочь сэра Джорджа Бьюкенена

Вальдемар, принц Датский – брат Дагмар и королевы-матери, дядя Николая

Васильев, отец Алексей — священник Благовещенской церкви в Тобольске, помощник Соловьева

Вильгельм — кайзер Германии, двоюродный брат Александры и Георга V, крестный отец Алексея

Виктория Мелита — см. Виктория Федоровна

Виктория Милфорд-Хейвен — принцесса Гессен-Дармштадская, жена принца Людвига фон Баттенберга, позднее английского маркиза Милфорд-Хейвена, сестра Александры, Эллы, Ирены, племянница Берти.

Виктория Федоровна — принцесса Виктория Мелита, великая княгиня, во втором браке супруга великого князя Кирилла Владимировича, дочь великой герцогини Саксен-Кобург-Готской, сестра королевы Румынии Марии и двоюродная сестра Николая и Александры

Воровский, Вацлав — советский посол в Стокгольме в 1917–1918 годах

Вудхаус, Артур — британский консул в Петрограде, представлявший там дипломатические интересы страны после того, как посол сэр Джордж Бьюкенен вернулся в Соединенное Королевство в январе 1918 года

Вырубова, Анна — близкая подруга и фрейлина Александры

Георг V — король Великобритании и Северной Ирландии, двоюродный брат Николая, Александры и Вильгельма

Голощекин, Филипп — военный комиссар Уральского Областного Совета

Густав V — король Швеции, приходящийся семье Романовых дальним родственником через свою жену

Дагмар / вдовствующая императрица — датская принцесса Дагмар, вдовствующая императрица России, известная как Мария Федоровна, сестра Александры, королевы-матери, мать Николая и тетя Кристиана X

Ден, Лили (Юлия) – дама из близкого окружения Александры, не занимавшая, однако, никакой официальной должности при дворе

Долгоруков, Василий, князь – генерал-майор, Гофмаршал свиты Его Императорского Величества при Николае; последовал за ним в Тобольск и (несмотря на запрет) в Екатеринбург, где и был расстрелян в 1918 году; пасынок графа Бенкендорфа

Дэвидсон, сэр Артур — шталмейстер Берти, а затем короля Георга V в 1910–1922 годах

Жильяр, Пьер — швейцарский наставник, учивший французскому языку великих княжон и цесаревича

Иган, Морис — американский посол в Дании в 1907 – декабре 1917 года

Иоффе, Адольф — советский посол в Берлине в 1918 году

Ирена, принцесса Прусская – супруга Генриха Прусского, сестра Александры, Эллы, Виктории Милфорд-Хейвен и Эрни; невестка Вильгельма

Камминг, сэр Мэнсфилд — первый директор MI1(c) (известной также как MI6 и SIS), Службы внешней разведки Великобритании (1909–1923)

Кенлин, Альберт фон — секретарь германской дипломатической миссии в Стокгольме

Керенский, Александр — министр юстиции Временного правительства с марта 1917 года, военный и морской министр с мая 1917 года, премьер-министр в июле – ноябре 1917 года

Кобылинский, Евгений, полковник – комендант и начальник караула Александровского дворца в Царском Селе; начальник особого отряда по охране царской семьи в Тобольске

Коковцев, Владимир — бывший премьер-министр России в 1911–1914 годах

Контрерас, Фернандо Гомес — испанский атташе по вопросам коммерции в Петрограде в 1918 году

Королева-мать — Александра, принцесса Датская, жена Берти, мать короля Георга V; тетя Николая и Александры

Кривошеин, Александр — русский монархист, бывший министр сельского хозяйства империи в 1908–1915 годах

Кристиан Х – король Дании (1912–1947) и Исландии (1918–1944), племянник вдовствующей императрицы Дагмар, королевы-матери Александры и Вальдемара, двоюродный брат Николая II

Ксения – великая княжна, затем великая княгиня Ксения Александровна, дочь Дагмар, сестра Николая и супруга Сандро

Кудашев, Иван, князь – посол России в Мадриде, замененный в июле 1917 года Неклюдовым

Кульманн, Рихард фон — министр иностранных дел Германии с августа 1917 года по июль 1918 года

Лид, Йонас — норвежский предприниматель, крупный судовладелец и авантюрист, первопроходец морского пути в Россию через Карское море.

Ллойд Джордж, Дэвид — премьер-министр Великобритании, глава коалиционного правительства военного времени, состоявшего из представителей консервативной и либеральной партий в 1916–1922 годах

Локер-Лэмпсон, Оливер — капитан-лейтенант добровольческого резерва Королевских военно-морских сил, командующий британским дивизионом бронеавтомобилей в России в 1916–1917 годах

Локхарт, Роберт Брюс — дипломат и разведчик; британский генеральный консул в Москве в 1917 году; первый британский посланник в Советской России в 1918 году

Львов, князь – премьер-министр Временного правительства в марте – июле 1917 года

МакДональд, Джеймс Рамсей (Рамси) – депутат Палаты общин Парламента Великобритании от лейбористской партии, лидер лейбористской оппозиции, ставший первым лейбористским премьер-министром в 1924 году

Мария Георгиевна, великая княгиня – дочь короля Греции Георгия I, супруга великого князя Георгия Михайловича

Мария Николаевна Романова — третья дочь Николая и Александры

Мария Павловна-старшая, великая княгиня – супруга, затем вдова великого князя Владимира Александровича, дяди Николая II (таким образом, последнему приходится неродной теткой), до замужества – принцесса Мария Александрина Элизабет Элеонора Мекленбург-Шверинская, старшая дочь великого герцога Мекленбург-Шверинского Фридриха Франца II

Мария Румынская (Мария Александра Виктория Эдинбургская) – кронпринцесса, затем королева Румынии; дочь великой герцогини Саксен-Кобург-Готской (великой княгини Марии Александровны), сестра Виктории Мелиты, во втором замужестве Виктории Федоровны, супруги великого князя Кирилла Владимировича; двоюродная сестра Николая и Александры

Мария, королева – урожденная принцесса Мария (Мэй) Текская, супруга короля Георга V

Марков, Николай – коллежский советник (в отставке), депутат Государственной Думы, монархист, черносотенец, известный как Марков Второй

Марков, Сергей, корнет – русский монархист, известный как «маленький Марков»

Мерри дель Валь, Альфонсо — испанский посол в Лондоне в 1913–1918 годах

Милюков, Павел — министр иностранных дел Временного правительства с марта по май 1917 года, замененный на этом посту Терещенко

Мирбах, Вильгельм фон, граф – германский посол в Москве в апреле – июле 1918 года

Михаил Александрович, великий князь – брат Николая, сын Дагмар

Михаил Михайлович, великий князь, «Миш-Миш» – сын великого князя Михаила Николаевича, внук Николая I и брат Сандро

Мод (Шарлотта Мария Виктория), принцесса – дочь Берти и королевы-матери Александры, королева Норвегии и супруга короля Норвегии Хокона VII

Мосолов, Александр, граф – начальник канцелярии Министерства императорского двора

Нейдгар(д)т, Дмитрий — сенатор, гофмейстер Высочайшего Двора, член Государственного совета, связанный с монархической организацией «Правый центр»

Неклюдов, Анатолий — посол Российской Империи в Стокгольме в 1914–1917 годах, посол в Мадриде в июне – сентябре 1917 года

Николай/Николя/Ники — царь России Николай II, муж Александры и сын Дагмар

Николай Николаевич (младший), великий князь – двоюродный дядя Николая; бывший Главнокомандующий Российской императорской армии

Ольга Николаевна Романовна — старшая дочь Николая и Александры

Палеолог, Морис — французский посол в Санкт-Петербурге/Петрограде в 1914–1917 годах

Панкратов, Василий — назначенный Временным правительством комиссар охранного отряда губернаторского дома в Тобольске

Престон, Томас — британский консул в Екатеринбурге в 1913–1918 годах

Пуль (Пул) Фредерик Катберт, генерал-майор – британский главнокомандующий силами Международной интервенции на севере России (май – октябрь 1918 года)

Ратибор, Максимилиан фон, принц – германский посол в Мадриде

Родзянко, Михаил — председатель Государственной думы Российской империи в 1911–1917 годах

Саксен-Кобург-Готская, великая герцогиня – великая княжна Мария Александровна, дочь Александра II, супруга Альфреда, второго сына королевы Виктории и великого герцога Саксен-Кобург-Готского; приходилась тетей по мужу Александре, Элле, Ирене, Виктории Милфорд-Хейвен и Эрни и родной тетей Николаю

Сандро — Великий князь Александр Михайлович, женатый на сестре Николая Ксении

Свердлов, Яков — председатель Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета и правая рука Ленина; поддерживая тесную связь с большевиками в Уральском Областном Совете, сыграл ключевую роль в судьбе семьи Романовых

Сесил, Роберт, лорд – парламентский заместитель министра иностранных дел Великобритании в 1915–1919 годах

Скавениус, Харальд — датский посол в Петрограде до 1918 года

Соловьев, Борис, поручик – русский монархист, несостоявшийся спаситель семьи Романовых; муж дочери Распутина Марии (Матрены)

Стэмфордхэм Артур Бигг, лорд – 1-й барон Стэмфордхэм, личный секретарь короля Георга V в 1910–1931 годах

Татьяна Николаевна Романова — вторая дочь Николая и Александры

Терещенко, Михаил — министр иностранных дел в мае – ноябре 1917 года, преемник Милюкова

Трепов, Александр — русский монархист и бывший премьер-министр России

Уотерс, Уоллскорт Хили-Хатчинсон, бригадный генерал – глава Военной миссии Великобритании в Российской императорской армии во время Первой мировой войны, друг Вильгельма

Хардиндж, лорд —1-й барон Пенсхёрст, постоянный заместитель министра иностранных дел Великобритании в 1916–1920 годах

Хардиндж, сэр Артур — британский посол в Мадриде в 1913–1919 годах

Хаушильд, Герберт — первый секретарь посольства Германии и исполняющий обязанности германского консула в Москве в 1918 году

Хитрово, Рита (Маргарита) – фрейлина двора, подруга Ольги Николаевны, вместе с ней работавшая сестрой милосердия в ее госпитале в Царском Селе.

Ховард, сэр Эсме — 1-й барон Пенрит, Чрезвычайный и Полномочный Посланник Великобритании при короле Швеции в 1913–1918 годах

Хокон VII — король Норвегии, двоюродный брат Николая, женатый на своей двоюродной сестре Мод, которая приходилась Николаю двоюродной сестрой

Хэнбери-Уильямс, сэр Джон, генерал-майор – глава Британской военной миссии в России (1914–1917) при ставке императора, советник Николая II

Чичерин, Георгий — народный комиссар иностранных дел в 1918–1930 годах в первом Советском правительстве

Юровский, Яков — уральский большевик, член ЧК (секретной полиции), назначенный комендантом Ипатьевского дома 4 июля 1918 года для организации убийства семьи Романовых и осуществления контроля за его исполнением.

Юсупов, Феликс, князь – убийца Распутина; был женат на племяннице Николая и Александры; один из заговорщиков, желавших убрать Александру с политической арены

Элла – принцесса Элизабет Гессен-Дармштадтская, затем великая княгиня Елизавета Федоровна, жена великого князя Сергея Николаевича, сестра Александры, Ирены, Виктории Милфорд-Хейвен и Эрни

Элли, Стефен — агент Службы внешней разведки Великобритании (SIS), действовавший в Санкт-Петербурге (Петрограде) и Мурманске

Эна — Виктория Эухения фон Баттенберг, королева Испании и супруга Альфонсо, двоюродная сестра Александры и племянница Берти

Эрни — Великий герцог Эрнст Людвиг III Гессен-Дармштадтский, брат Александры, Эллы, Ирены и Виктории Милфорд-Хейвен

Яковлев, Василий, известный также под именем Константин Мячин – советский комиссар, которому было поручено перевезти семью Романовых из Тобольска в Екатеринбург

Вместо предисловия

После публикации двух книг о семье последнего императора России в 2008 и 2014 годах, а потом еще двух – о Ленине в 2009 г. и о Русской революции в 2016 г. – я решила, что мой книжный роман с русским императорским домом и Россией подошел к концу. Мне казалось, что я высказала на эту тему все, что могла. Впредь я собиралась писать о чем-то более близком моей стране и вернуться к другому объекту моей любви – викторианцам.

Но что-то по-прежнему не давало мне покоя. Романовы не хотели меня отпускать.

Романовы. Россия. Революция. За тот век, что минул после гибели семьи последнего императора России, эти три манящих слова не раз заставляли многих из нас погружаться в ее трагическую историю. Эти слова подразумевают величие, во многом идущее вразрез с характером реальной семьи – пусть даже и царственной – о которой идет речь. Что такого было в царе Николае II, его жене Александре Федоровне и их пятерых детях: Ольге, Татьяне, Марии, Анастасии и Алексее, что не перестает завораживать и захватывать воображение? Несмотря на то что именно они воплотили в себе апофеоз трехсотлетнего правления в России династии Романовых, распоряжавшейся баснословными богатствами, обширными угодьями и множеством великолепных дворцов, внимание к ним притягивает не эпический рамах истории имперской власти, а глубоко трогательная и человечная история семьи скромной, любящей и совершенно не тщеславной, члены которой всему остальному предпочитали общество друг друга, но жизнь которой была оборвана чудовищным убийством.

Хотя главными героями начала нашей истории будет царская чета, которая, как увидит читатель, во многом сама предопределила свою жестокую участь, именно жизни их детей вселяют в сердца людей чувство неизбывного сострадания и желания, чтобы концовка этой истории была иной.

Будучи правителями самой могущественной империи на земле, Николай и Александра отчаянно хотели иметь сына, который ее унаследует. Рождение у них четырех дочерей: Ольги, Татьяны, Марии и Анастасии, появившихся на свет одна за другой между 1895 и 1901 годами, вызвало в обществе опасения, что наследника мужского пола они так и не дождутся, однако принесло великую радость им самим. Долгожданное появление на свет сына и наследника престола Романовых, Алексея, в 1904 году перевернуло всю жизнь царской семьи. В центре ее внимания оказались больной цесаревич и нескончаемая борьба за то, чтобы купировать постепенно калечащие его приступы гемофилии, которую невольно передала ему его мать и которая в любую минуту могла убить эту «надежду России».

Алексею уделялось основное внимание, а его сестры все больше и больше отходили на второй план и превращались в безликую четверку хорошеньких девочек, а затем и девушек, кажущихся очаровательными, кроткими – и скучными. Но хотя они жили в постоянной тени своего сестринского долга перед младшим братом и преданной любви к своей властной болезненной матери, сестры Романовы отнюдь не утратили свойственной каждой из них яркой индивидуальности. Ольга, добрая и чувствительная, любившая поэзию, склонная к рефлексии и резким переменам настроения, в полной мере ощущала на себе груз ответственности как самая старшая и, следовательно, обязанная подавать пример. Татьяна, в отличие от нее, никогда на показывала своих чувств, была бойкой, сообразительной и невероятно исполнительной. В то же время она оставалась осмотрительной и сдержанной, как и ее мать, которую она беззаветно любила. Мария – нежная, ласковая и любящая – была словно создана для того, чтобы заботиться о других, и очень любила детей. Правда, при этом ей как средней частенько доставалось от других сестер, особенно от четвертой – Анастасии. Об этой младшей из сестер Романовых было написано очень много – возможно, в ущерб остальным. Она была исключительной индивидуалисткой, необузданной натурой, пылкой, общительной, хорошо умела развлекать других и не давала окружающим пасть духом. И, наконец, младший из детей, Алексей – смышленый, любознательный ребенок, немилосердно избалованный слишком трясущейся над ним матерью; однако, взрослея, он демонстрировал все более острые ум и интуицию, а также сострадание к тем, кто, как и он, страдал от недугов.

Тот уютный, сердечный, созданный и тщательно оберегаемый мамá и папá мирок, в котором так счастливо жили эти дети до начала войны в 1914 году, очень отличался от мира публичного, где существовали сами Николай и Александра. К 1917 году широкие слои народа стремительно меняющейся, революционно настроенной России уже откровенно поносили некогда обожаемых «царя-батюшку» и «царицу-матушку», ставших олицетворением реакционного самодержавия. Страна устала от деспотизма замшелого царистского режима, и все громче звучали голоса несогласных, требующих свержения самодержавия и установления демократической конституционной власти.

В годы войны с 1914 по 1918 год дети Романовых впервые столкнулись с острой неприязнью, которую многие питали к их родителям. Опыт оказался горьким. Им пришлось стремительно повзрослеть – самые старшие сестры Ольга и Татьяна окончили курсы сестер милосердия, чтобы работать в госпитале, который их мать оборудовала в Царском Селе, и все они, включая Алексея, поддерживали благотворительные усилия Красного Креста, посещали раненых в госпиталях и всячески помогали фронту.

Но затем война породила революцию и хаос; в марте 1917 года метафорическая «золотая клетка», защищавшая царских детей от внешнего мира, превратилось в клетку реальную – страшную. Государственная Дума была распущена, царский Совет министров прекратил свое существование, а Николая убедили отречься от престола. Став узниками нового Временного правительства России, семья Романовых была помещена под домашний арест в Александровский дворец в Царском Селе. После шестимесячного царскосельского заключения в июле 1917 года их отправили в Тобольск, где они прожили с августа 1917 года по апрель 1918 года, после чего были перевезены в дом Особого Назначения в Екатеринбурге.

Именно здесь, в центре уральского горнорудного края, граничащего с Западной Сибирью, в последние девяносто восемь дней своей жизни Романовы наконец начали ощущать зловещие перемены в окружавшей их атмосфере. До тех пор они переносили однообразное течение своего существования в неволе с томительной скукой и спокойным смирением. Но совершившие революцию большевики знали – развязка уже близка, и это могло означать только одно: всю царскую семью ждет акт жестокого возмездия. Должно быть, Николай и Александра понимали, что рано или поздно революция свершит над ними мщение. Но неужели она не пощадит детей?

В ту эпоху убийство этих семи царственных узников, их врача и трех верных слуг, сегодня представляющееся ужасным, было быстро забыто. Расправа над ними очень скоро потонула в реках крови, пролитой в жестоких сражениях, и череде массовых убийств, которые унесли жизни одиннадцати миллионов жизней русских, погибших в результате гражданской войны и потрясений 1917–1922 годов.

Но несмотря на все это, для некоторых людей семья Романовых остается первой символической жертвой нового советского режима, системы, которая уничтожит еще миллионы людей за десятилетия сталинских репрессий. Есть еще один фактор, позволяющий этой истории постоянно будоражить общественное сознание – неотступное чувство (часто даже не вполне осознаваемое) того, что цареубийство есть убийство помазанника Божьего; что это некая грань, преступив которую, люди становятся способны на любое зло.

И все же именно убийство невинных детей ужасает нас больше всего.

Меня неодолимо потянуло к семье Романовых с самого начала, когда я ступила на улицы Екатеринбурга летом 2007 года, куда я прилетала в поисках материала для своей книги «Екатеринбург: последние дни Романовых». Стоял жаркий душный июль, и в призрачном свете белых ночей я бродила по улицам города с севера на юг и с запада на восток, рисуя в своем воображении последние дни жизни Романовых в доме Ипатьева на Вознесенском проспекте. Я поехала в Коптяковский лес, что в полутора десятках километров от Екатеринбурга, и вместе с молча скорбящими по Романовым паломниками стояла на том самом месте, где в ту далекую ночь были беспорядочно, торопливо свалены их останки и останки их приближенных. Я подошла к скромному деревянному кресту с пластиковыми цветами у подножия; он стоит на поляне неподалеку – там, где всех их, кроме Марии и Алексея, сбросили в неглубокую могилу сорок восемь часов спустя. Я стояла и пыталась осознать, почему именно эта история так захватила мое воображение. Я могла понять глубокое пронзительное чувство горя по злодейски убиенным Романовым, которое все еще хранят в своих сердцах набожные русские православные; и, как и всех других, меня с неодолимой силой затягивала в себя эта история, полная высокой драмы и трагизма. Но более всего она привлекала меня как историка и литератора. Я хотела отыскать ответы на вопросы, которые давно не давали мне покоя и на которые, как мне казалось, никто до сих пор так по-настоящему и не попытался ответить. Я хотела попробовать доискаться до правды о том, что в действительности произошло в 1917–1918 годах.

Царская семья была канонизирована Русской Православной Церковью за границей в 1981 году. А в процессе общего возрождения православия в России после падения коммунизма в 1991 году и Русская Православная Церковь Московского Патриархата в 2000 году причислила их к лику страстотерпцев. В результате почитание Романовых как мучеников достигло такого уровня, что сегодня Екатеринбург превратился в центр паломничества.

В постсоветской России за последние четверть века опубликовано множество свидетельств об обстоятельствах жизни семьи Романовых в неволе, начиная от их содержания под домашним арестом в Александровском дворце и до последних, роковых дней в Екатеринбурге. Начиная с 1990-х годов российские историки обнародовали ценнейшие документы, долго пылившиеся в советских архивах, и подробно написали и об обстоятельствах убийства Романовых, и о тех, кто его совершил. Продолжающиеся споры вокруг тестов ДНК, выделенных из найденных останков – сначала проведенных в 1990-е годы и повторенных недавно по просьбе Русской православной церкви – вновь и вновь заставляют СМИ обращаться к истории расправы над царской семьей. И всякий раз, когда это происходит, повторяются набившие оскомину теории заговоров и утверждения о том, что кому-то из Романовых удалось чудесным образом спастись. Кое-кто продолжает верить в это даже сейчас.

В июле 1918 года наступит столетняя годовщина со дня убийства семьи Романовых. Сейчас, несомненно, самое время для того, чтобы, выражаясь метафорически, закрыть наконец крышку гроба и подвести под всей этой историей черту. Меня как историка все еще мучают несколько вопросов, на которые никто еще всерьез не пытался ответить – разве что вскользь, «к слову», нередко поверхностно и фрагментарно, опираясь скорее на догадки, а не на тщательные исследования документальных свидетельств. А вопросы эти таковы:

Почему никто не смог спасти царскую семью?

Почему никто из венценосных кузенов Николая и Александры в Европе не пришел им на помощь? Почему правительства стран Антанты, вместе с которыми Россия с таким адским упорством три с половиной года вела войну, все без исключения покинули Романовых в беде? Почему Временное правительство России не сумело осуществить быструю и безопасную эвакуацию царской семьи после того, как Николай отрекся от престола? Почему Германия на мирных переговорах с большевиками в Брест-Литовске не воспользовалась своим статусом хозяйки положения, чтобы настоять на освобождении Романовых? И почему все так легко повелись на двуличную игру, в которую играл ленинский Совет народных комиссаров, скрывая истинные обстоятельства зверского убийства царской семьи?

Я говорила о Романовых на многочисленных книжных фестивалях уже много лет, и после окончания каждого такого выступления получала от аудитории два предсказуемых вопроса. Один из них: «Удалось ли спастись Анастасии?», а второй – «Почему король Георг V предал своих кузенов-Романовых и не предоставил им убежища в Англии?»

Так стало быть, во всем был виноват король Георг? Британский король не ринулся на выручку Романовым, своим кузенам? Если бы все на самом деле было так просто. История, которую я расскажу дальше, куда более сложна: это рассказ о внутрисемейных интригах; о соперничестве и предрассудках во внутренней и внешней политике; о причудах географии, капризах погоды и их влиянии на логистику; и, наконец, самое банальное – это рассказ о неудачно выбранном времени.

Чтобы разобраться, что к чему, я хотела сначала глубже вникнуть в суть отношений между венценосными кузенами, которые в августе 1914 года вдруг обнаружили, что находятся в состоянии войны или опасливо цепляются за свой статус монархов нейтральных государств. А это, в свою очередь, означало, что мне придется уйти в глубь времен еще дальше – и погрузиться в тесный, изобилующий близкородственными браками мирок августейших семей 1890-х годов.

Глава 1

Счастливые семьи

В апреле 1894 года в Кобурге, столице германского Великого герцогства Гессен-Дармштадт, состоялся последний из династических браков, устроенных «бабушкой Европы» королевой Викторией. Она была бабушкой и жениха, Эрнста, Великого герцога Гессен-Дармштадтского, и невесты, Виктории Мелиты, дочери второго сына Виктории принца Альфреда. Этот союз был олицетворением близкородственных браков между двоюродными и троюродными братьями и сестрами, столь характерных в семье королевы Виктории, начиная с 1850-х годов. Ко дню смерти Виктории в 1901 году ее августейшее потомство образовало целую сеть из запутанных и зачастую антагонистических династических связей, которая продолжит разрастаться вплоть до начала войны 1914 года.

Заключенный в Кобурге брак между Эрнстом (более известным как Эрни) и его двоюродной сестрой Викторией Мелитой остался, однако, в тени очередного акта закулисной драмы, длившейся уже десять лет с перерывами – романа между наследником российского престола Николаем Александровичем и сестрой Эрни принцессой Аликс (так ее называли тогда). Аликс считалась редкостной красавицей, а также завидной партией, поскольку она приходилась внучкой королеве Виктории. Николай вздыхал по ней уже несколько лет, но она раз за разом отвергала его просьбы выйти за него замуж. Аликс была горячо влюблена в Николая, однако непреодолимым препятствием к единению двух сердец оставалось упорное нежелание набожной немецкой принцессы отказаться от своей лютеранской веры и перейти в православие. Но на свадьбе в Кобурге эта драма получила неожиданное разрешение – в ход событий вмешался тот, от кого это меньше всего можно было ожидать: в судьбе Николая Александровича и Аликс принял участие кайзер Германии Вильгельм, известный своими натянутыми и порой даже враждебными отношениями с некоторыми своими родичами.

Германский император, пребывавший в Кобурге том же статусе, что и его бабушка Виктория, которая носила титул императрицы Индии, наслаждался возможностью сыграть первую скрипку в устройстве «августейшего воссоединения старейших династий Европы»1. Он настойчиво уговаривал Аликс сменить веру, дабы упрочить сеть династических браков, связывающую государства Европы, и 21 апреля[1] Аликс наконец уступила. В своем дневнике Николай записал, что это был «самый чудесный и незабываемый день в моей жизни – день моей помолвки с моей дорогой любимой Аликс»2[2]. Доставшаяся ему роль deus ex machina в устройстве помолвки своих германской кузины и русского кузена стала предметом пожизненной гордости Вильгельма. Своим счастьем они были обязаны ему, и эта несокрушимая вера в непререкаемость собственного авторитета так и останется неотъемлемой частью «патологической склонности к преувеличениям», которая была свойственна эксцентричной натуре Вильгельма^3.

Однако королева Виктория питала весьма серьезные опасения относительно будущего, которое сулит ее любимой внучке Аликс брак с российской царской семьей. «У меня стынет кровь, когда я думаю о том, что она, такая молодая, скорее всего, окажется на этом весьма шатком троне», – писала она сестре Аликс Виктории, предвидя, что «ее драгоценная жизнь и особенно жизнь ее мужа» будут находиться «под постоянной угрозой»4. И, как это часто бывало и прежде, история показала, что королева Виктория была права.

Ранее Вильгельм и сам подумывал о том, чтобы жениться на одной из своих красивых кузин из Гессен-Дармштадта: на Аликс, Элле, Виктории или Ирене. Пока они росли у себя в Гессен-Дармштадте, он часто приезжал к ним в гости из Берлина и всегда смотрел на старшую сестру Аликс Эллу как на свою «самую большую любимицу»5. В девятнадцать он надеялся взять ее в жены. Она была его двоюродной сестрой, но королева Виктория могла все-таки одобрить их брак, несмотря на их близкое кровное родство. Но у матери Вильгельма, кронпринцессы Виктории, были на этот счет другие мысли. Она предпочитала женить своего сына на принцессе не из Гессен-Дармштадта, а из Шлезвиг-Гольштейна, которую с Вильгельмом связывало более дальнее родство.

Вильгельм очень не любил, когда ему перечили, особенно если это делала его мать, и продолжал ездить к сестрам-принцессам в Гессен-Дармштадт. Но едва лишь Элла начала отвечать на его ухаживания, как известный своей непредсказуемостью будущий кайзер перенес свои симпатии на ту кандидатку в невесты, к которой склонялась его мать, Августу Викторию Шлезвиг-Гольштейнскую, причем сделал это, как писал его собственный отец, с «возмутительной быстротой»6. Однако Вильгельм так и не забыл своей прежней любви к Элле и воспылал маниакальной ненавистью к человеку, за которого она вышла замуж в 1884 году, – Великому князю Сергею Александровичу. Хотя Элла и стала женой русского, в глазах Вильгельма она так и осталась немкой.

Об этом вслух не говорили, но было ясно, что кронпринцесса Виктория боялась, как бы Элла не принесла в германскую королевскую семью гемофилию – эту «Гессенскую болезнь». Ведь мать Эллы, принцесса Алиса, Великая герцогиня Гессен-Дармштадтская и сестра кронпринцессы, несла в своей крови потенциально смертельную опасность, которую невольно передала ей ее мать, королева Виктория. Поэтому целесообразность близкородственных браков, связывавших венценосные семьи тогдашней Европы, к концу века начинала вызывать все большие сомнения. Правда, тогда, в апреле 1894 года, на свадьбе в Кобурге все собравшиеся родичи старались отгонять от себя эти страхи. Это была такая счастливая пора. «Казалось, никто не помнил обо всех тех ужасах, о которых толкуют в связи с браками между двоюродными и троюродными братьями и сестрами, – успокаивала Аликс одну из своих подруг, рассказывая ей о помолвке, заключенной между нею и Николаем. – Подумай сама, половина наших кузенов и кузин переженились друг с другом». К тому же «с кем же еще можно сейчас вступать в брак?»7

Состоявшаяся в ноябре 1894 года свадьба Николая и Аликс (которая приняла новое русское православное имя Александра Федоровна) создала новый семейный союз между августейшими домами России, Германии и Великобритании. Благодаря этому в течение следующих пятнадцати лет российская царская семья, включая родившихся в ней пятерых детей – Ольгу, Татьяну, Марию, Анастасию и Алексея, – регулярно ездила в гости к своим родственникам в Европе. Больше всего они любили ездить в родное великое герцогство Александры – Гессен и обычно останавливались в Новом дворце в городе Дармштадт, где она, принцесса правящего дома, родилась в 1872 году. Визиты сюда семьи Романовых были такими регулярными, что в конце 1890-х годов здесь на деньги Николая была построена православная часовня для Александры, которая так же ревностно относилась к своей новой православной вере, как раньше к лютеранской.

Но больше всего в Гессене семья Романовых любила уединенный летний охотничий дом Эрни, известный как замок Вольфгартен, куда отец Александры Людвиг часто уезжал после безвременной кончины ее матери, принцессы Алисы, в 1878 году. Находящийся неподалеку от столицы великого герцогства, этот скромный кирпичный дом стоял в прекрасном густом буковом лесу, и его окружали благоухающий розарий с искусно украшенным фонтаном и фруктовые сады. Здесь Романовы с удовольствием встречались с сестрами Александры – Иреной, вышедшей замуж за принца Генриха Прусского, и Викторией, состоящей в браке с принцем Людвигом фон Баттенбергом и теперь постоянно проживающей вместе с ним в Англии. Порой туда наведывалась из России и Элла, в православии звавшаяся Елизаветой Федоровной. Эти периоды беззаботного семейного отдыха нередко длились по несколько недель и включали в себя многие счастливые часы, когда родственники катались верхом, играли в теннис, устраивали пикники, музицировали и пели. Их раскованное настроение резко отличалось от той напряженной атмосферы, которая всякий раз воцарялась на семейных сборищах, когда их посещал Вильгельм.

Как и большинство их европейских царственных родственников, Гессен-Дармштадтские и Романовы находили Вильгельма несносным и часто просто демонстративно избегали его; многие из них его просто презирали. Вильгельм обладал – как как-то заметил глава Российской императорской придворной канцелярии граф Мосолов – «особым даром выводить из равновесия всех, кто к нему приближался». Николай терпеть не мог заносчивости Вильгельма и всегда старался держать его на расстоянии, как и его отец Александр III ранее. Александра тоже всегда испытывала «инстинктивную антипатию» к своему двоюродному брату и часто делала вид, что у нее «болит голова», когда на обед или ужин должен был явиться Вильгельм. О своем кузене она отзывалась уничтожающе: «Он комедиант, выдающийся клоун, насквозь фальшивый», – сказала она как-то одной из своих приближенных^8.

Английский двоюродный брат Николая Георг, ставший принцем Уэльским после смерти старой королевы в 1901 году, и его жена, наполовину немка Мария, ладили с Вильгельмом несколько лучше. Хотя в частных высказываниях Мария замечала, что сумасбродное поведение Вильгельма «делает из особ королевской крови посмешище», она и ее супруг относились к его странностям более терпимо. Частично это объяснялось памятью о тесных связях с Пруссией, за которые ратовал дедушка Георга, принц Альберт, когда он был еще жив и когда старшая дочь его и королевы Виктории Вики вышла замуж за отца Вильгельма, кронпринца и будущего императора Германии Фридриха^9.

Какое-то время два королевских дома связывала «глубокая династическая приверженность» ко всему немецкому, основанная на более чем столетнем правлении в Великобритании Ганноверской династии, которое предшествовало восшествию на престол Виктории^10. Подтверждением этого служат слова родственницы королевы, Марии фон Баттенберг, дочери принца Гессен-Дармштадтского Александра, которая заметила, что «никогда не чувствовала себя более немкой», чем в обществе Виктории. Пока королева была жива, «считалось само собой разумеющимся, что в ее семье часто и свободно говорят по-немецки»11. Но после смерти Виктории Вильгельму пришлось прилагать огромные усилия, пытаясь добиться расположения своего дяди Берти, ставшего королем Эдуардом. Однако задиристый и воинственный нрав Вильгельма отнюдь не способствовали союзу с Великобританией, мечту о котором так долго лелеяли его отец и мать. Агрессивный колониальный экспансионизм Вильгельма восстановил против него британцев еще больше, и к концу века атмосфера, царившая в дипломатических и политических отношениях между двумя странами, была холодной. В годы царствования Эдуарда VII всякий раз, когда этот король должен был встретиться со своим племянником кайзером, «в воздухе неизменно чувствовалось дыхание далекой грозы»12.

А вот датская королевская семья, по мнению королевы Виктории, напротив, всегда оставалась «примечательным исключением» на фоне разлада между столь многими ее европейскими родственниками^13. У членов этой семьи сложились самые теплые отношения с их британскими и русскими родственниками благодаря бракам двух датских принцесс, одна из которых, Александра, в 1863 году вышла замуж за Берти, а другая, Дагмар, в 1866 году сочеталась браком с будущим российским императором Александром III. Будучи молодыми родителями, Николай и Александра совершили несколько неофициальных летних поездок во Фреденсборг к датскому королю Кристиану IX и его жене королеве Луизе, которых они называли соответственно «апапа» и «амама». Именно там окрепла дружба между двумя двоюродными братьями – сыном Дагмар цесаревичем Николаем и сыном Александры принцем Уэльским Георгом. В самом деле, еще в 1883 году сестра Георга, Мод, впервые обратила серьезное внимание на пятнадцатилетнего «милого маленького Ники». Как и все остальные, она заметила его чувства к Аликс Гессен-Дармштадской, и дразнила его тем, что предмет его обожания выше него самого. Однако, когда Ники и Мод увидели вместе в 1893 году в Лондоне на свадьбе принца Георга с принцессой Марией Текской, отец жениха (тогда все еще носивший титул принца Уэльского) поинтересовался у своей тещи королевы Луизы, есть ли надежда поженить Ники и Мод. Но датская королева сочла это неудачной идеей; по ее мнению, Мод была «очень милой, но чересчур своенравной»14.

Так что идеи династических союзов занимали в мыслях будущего короля Эдуарда VII место не меньшее, чем в мыслях кайзера, правда, для последнего матримониальные планы были всего лишь частью грандиозного замысла создания нового Zollverein – могущественного континентального союза между Германией, Россией и Францией[3]. Склоняя Аликс Гессен-Дармштадтскую к браку с наследником российского престола, кайзер преследовал именно эти цели.

Возможно, в своих невероятных фантазиях, порожденных присущим ему живым воображением, Вильгельм видел себя новым Фридрихом Великим – ведь этот прусский король некогда поспособствовал браку своей дальней германской родственницы принцессы Софии Ангальт-Цербстской с российским цесаревичем, а стало быть, и ее последующему восшествию на российский престол, на котором она прославилась под именем Екатерины Великой. Но царица Александра никогда, ни в малейшей степени не продемонстрирует широты взглядов, размаха и энергии, свойственных императрице Екатерине. Скорее она, наоборот, унаследовала от своей матери Алисы приверженность прозаичным домашним викторианским ценностям – понятиям о долге, морали и служении семье, подавая родительский пример детям. Но в одном вопросе Александра позднее продемонстрирует такой же инстинкт, какой был присущ Вильгельму, – несокрушимую веру в абсолютистскую, самодержавную власть.

Разумеется, мать Вильгельма, вдовствующая императрица Виктория, надеялась, что восшествие ее племянницы Аликс на российский престол в 1894 году после внезапной смерти Александра III, возможно, поспособствует улучшению отношений между Германией и Россией. И вплоть до 1908 года Николай и Вильгельм часто ездили друг к другу с визитами – на военные маневры, смотры морских флотов или просто для того, чтобы насладиться охотой с проживанием в охотничьем домике Вильгельма в Пруссии или Николая в российских императорских охотничьих угодьях в Польше. Они даже вместе ходили на яхтах в море в окрестностях Киля и вокруг финских шхер: Романовы на своей императорской яхте «Штандарт», а кайзер на «Гогенцоллерне». Но раздражительный, назойливый кайзер слишком часто выводил окружающих из душевного равновесия^15. Несмотря на это, Вильгельм в своих письмах Ники неоднократно уверял его в своей любви и преданности; ведь, в конце концов, они оба разделяли веру в свое божественное право суверенных монархов. «На нас, христианских королях и императорах, лежит священный долг, возложенный на нас Небесами, – писал он Ники. – поддерживать принцип von Gottes gnaden (Милостью Божьей)»16.

Кульминацией периода сближения царской семьи с Вильгельмом стало крещение Алексея в 1904 году, когда кайзера попросили быть крестным отцом цесаревича, хотя это скорее было актом дипломатической вежливости, чем выражением родственных чувств. Вильгельм с нетерпением ожидал рождения у Романовых «славного маленького мальчугана» с самого венчания Николая и Александры в 1894 году – почти десять лет, пока в семье родились четыре девочки, прежде чем наконец появился на свет долгожданный цесаревич^17. Кайзер был в восторге от того, что ему оказана такая честь, и выразил надежду, что маленький Алексей «вырастет храбрым солдатом и могущественным государственным деятелем», а также «всю вашу жизнь останется для вас обоих лучом солнечного света»18.

Годом позже, во время русско-японской войны, в свете союза, заключенного в 1902 году между Японией и Великобританией, Вильгельм начал усиленно обрабатывать Николая, стараясь изменить его политические предпочтения. Его долгосрочная цель всегда состояла в том, чтобы его российский кузен увяз в войнах в Центральной Азии и на Дальнем Востоке, расчистив путь его собственным амбициям – достижению господства Германии в Европе^19. В своих письмах он много лет поучал Николая тонкостям политики и военной стратегии. И теперь, в июле 1905 года, Вильгельм, воспользовавшись унынием русского императора, находившегося на грани поражения в войне с Японией, фактически вынудил того согласиться на тайную встречу в городе Бьорко в Финляндии. Здесь Вильгельм убедил впечатлительного и легко поддающегося чужому влиянию Николая подписать их собственное «небольшое соглашение» – договор о взаимной обороне, согласно которому Германия и Россия обязывались приходить друг другу на помощь в случае нападения на одну из них. Подписание этого соглашения явно было направлено на подрыв союза, который Россия в 1894 году заключила с Францией, но, к счастью, советники Николая отказались его одобрить, и оно так и не вступило в действие.

В последующие годы, по мере того, как обстановка медленно накалялась, чтобы в 1914 году взорваться Первой мировой войной, становилось все очевиднее, что отношения Николая и Александры с их немецким родичем «были в какой-то мере окрашены подспудной и почти инстинктивной неприязнью» – и это обстоятельство сыграет ключевую роль в тех событиях нашей истории, которые произойдут позже^20. Для Николая семейственные отношения царственных особ, позволявшие называть друг друга домашними ласковыми прозвищами вроде Вилли и Ники, совсем не означали, что он готов согласиться на то, чтобы «славяне склонили головы перед милостивой немецкой ассимиляцией». Как заметил американский посол в Дании Морис Иган: «Царь может называть императора любыми ласкательными именами, но это вовсе не предполагает дружественности в политике». Николаю и Александре претили воинственное бахвальство и маниакальная гогенцоллерновская кичливость Вильгельма^21. Иган заключил, что «Германия и Россия вцепятся друг другу в глотки, как только на это дадут добро их финансисты»22.

При этом, к вящему неудовольствию Вильгельма, все эти годы августейшие семьи России и Великобритании явно и неуклонно сближались. Многие отмечали прекрасные манеры Николая и его безукоризненный английский – результат работы его английского наставника Чарльза Хита, который привил ему традиционные для британских частных школ ценности честной игры и джентльменства^23.

С момента своего первого визита в Виндзор к королеве Виктории в 1894 году Николай с большой нежностью называл ее «бабушкой», и когда в 1901 году королева умерла, написал своему кузену Георгу: «Я убежден, что с твоей помощью… дружественные отношения между нашими странами станут еще теснее, чем в прошлом… Пусть же новый век сблизит Англию и Россию ради их общих интересов и ради мира во всем мире». С этих пор принц Уэльский (и будущий король Георг) неоднократно уверял Николая: «Я, дражайший Ники, всегда остаюсь твоим любящим и преданным кузеном и другом»24. У Николая с Георгом было много общего, особенно скромная, скрытая от публики семейная жизнь и любовь к сельской пасторали.

Вместе с потеплением отношений с Россией Британия после триумфального государственного визита короля Эдуарда в Париж в 1903 году вступила в союз с Францией, а в 1904 году между Соединенным королевством и Францией был подписан ряд соглашений, получивший известность как Entente-Cordiale, то есть «Сердечное Согласие». Затем, после подписания российско-британской конвенции о разделе сфер влияния в Центральной Азии в 1907 году, образовалось Тройственное Согласие Британии, Франции и России, получившее известность как Тройственная Антанта или просто Антанта. Ее участники рассматривали это объединение как давно назревший противовес Тройственному Союзу, который дед Вильгельма заключил с Австро-Венгрией и Италией еще в 1882 году. Во времена королевы Виктории Великобритания видела в России своего традиционного врага, экспансионистский потенциал которого в Центральной Азии вызывал в Англии патологическую подозрительность. Однако к 1908 году, когда «кузен Вилли» начал амбициозную кораблестроительную программу в Германии, стремительно усиливая свой военный флот, стало ясно, что только сближение Британии и России позволит им вместе противостоять этой нарастающей военной мощи. Однако многие в британских парламенте, правительстве и прессе смотрели на Николая как на деспота и открыто критиковали царский режим и его драконовскую систему тюрем, каторг и ссылок.

Но прагматичный Эдуард VII понял настоятельную необходимость этого нового союза, который он назвал «Профсоюзом королей». Николай, подобно былинке на ветру, легко поддавался воздействию своих более властных и политически искушенных царственных кузенов и втягивался в сферу британского влияния все сильнее. Некоторое время личная королевская дипломатия Эдуарда была весьма результативной. В июне 1908 года он наконец прибыл в Россию с официальным визитом – морем, по соображениям безопасности – и встретился с Николаем в порту Ревель на Балтийском море (ныне столица Эстонии Таллин), который в то время был частью Российской империи. Задуманный, на первый взгляд, как встреча родственников, этот визит придал «дружеским отношениям двух монархов более личностный характер… чтобы окончательно покончить с любыми остатками недоверия» и еще больше укрепить англо-российские отношения. Он также дал Эдуарду возможность предложить Николаю воспользоваться багажом накопленного им богатого политического опыта^25.

Несмотря на ворчание лидера лейбористов в парламенте Рамсея МакДональда, заявившего, что король не должен «якшаться с кровавым животным», в Ревеле Эдуард сделал широкий жест, пожаловав Николаю чин адмирала британского флота, а Николай, ответив любезностью на любезность, назначил Эдуарда адмиралом русского императорского военно-морского флота^26. К концу этого пиаровского мероприятия, целью которого было, как писала «Таймс», «содействовать установлению мира во всем мире», между «монархами двух самых обширных империй под солнцем» царила атмосфера «искреннего доверия». Когда новости об этом дошли до кайзера, он пришел в ярость^27. В глубине души Эдуард питал большие сомнения относительно способности Николая выполнять свои обязанности монарха, считая его «прискорбно неискушенным и незрелым ретроградом», но Эдуард был искусным и тактичным дипломатом, который доказывал правильность своей точки зрения примерами, а не нотациями, как его племянник кайзер. В следующем году он пригласил семью Романовых в Великобританию.

В августе 1909 года Романовы в последний раз чудесно провели лето со своими английскими родственниками, прежде чем жизнь необратимо изменилась из-за войны. Николай, Александра и все их пятеро детей прибыли к острову Уайт, чтобы провести время с «дорогим дядей Берти» и его семьей. Но обеспечение безопасности русского царя было настоящим кошмаром, и четырехдневный визит Романовых пришлось проводить почти исключительно на палубах кораблей. Встречи, трапезы и приемы, в которых участвовали обе семьи, проходили вдалеке от глаз публики на двух яхтах. Императорская яхта «Штандарт» и королевская «Виктория и Альберт» стояли на якоре в проливе Солент, отделяющем остров Уайт от южного побережья Англии, за пределами бухты города Каус. Для Романовых устроили беглый осмотр королевской резиденции Осборн-хаус, а позже, в пять часов, они вместе с принцем Уэльским и его семьей пили чай в расположенном неподалеку старинном помещичьем доме Бартон-мэнор, так что царским детям удалось хотя бы один день поразвлечься на берегу. Они получили огромное удовольствие, играя на частном пляже королевской семьи рядом с Осборн-хаус, где они строили замки из песка и собирали ракушки, как любые другие дети. Однако наибольшее внимание островитян привлекли две старшие сестры Романовы, Ольга и Татьяна, которые в сопровождении держащейся на почтительном расстоянии от них толпы детективов отправились за покупками в западную часть городка Каус. Сестры вызвали у местных жителей настоящее восхищение. Они были так естественны, скромны и очаровательны и так радовались своим простеньким покупкам – открыткам и сувенирам для их родителей и приближенных[4].

В обстановке нарастающей внешнеполитической напряженности этот визит был необходим королю Эдуарду как свидетельство поддержки недавно заключенному англо-российскому соглашению. По его словам, «политически это было очень важно»28. Но тогда, в 1909 году, на обстоятельствах, в которых проходил этот визит, пагубно сказалась и внутриполитическая обстановка в Великобритании. Ожесточенная оппозиция правительству со стороны лейбористов под руководством Рамсея МакДональда отозвалась ростом враждебности британского общества по отношению к «Николаю Кровавому». Своего апогея эта враждебность достигла, когда императорская яхта бросила якорь в бухте под Каусом.

Корни ее стоит искать в трагических событиях января 1905 года в России, когда казаки и воинские части Лейб-гвардии расстреляли и разогнали мирную демонстрацию протеста в Санкт-Петербурге. На короля Эдуарда сыпались обвинения в том, что он братается с «обычным убийцей», и лейбористская партия заявила официальный протест. И тем не менее этот визит выгодно отличался по своей атмосфере от полного напряжения и неловкости визита, с которым Николай в 1907 году приезжал к кайзеру в Свинемюнде (сегодня – Свиноуйсьце в Польше) и визита короля Эдуарда в Берлин за полгода до приезда Романовых в Каус. Ни тот ни другой вояж ни на йоту не приостановили неуклонного ухудшения отношений России и Великобритании с Германией. Приезд Романовых в Каус в 1909 году, несмотря на антицаристстские протесты и тревожные признаки серьезной болезни короля Эдуарда, послужил дальнейшему укреплению активно развивающегося англо-российского союза. Присутствие царя на морском параде в Шербуре по пути на остров Уайт упрочило и союз между Россией и Францией. Тройственная Антанта представляла собой достаточно мощную силу, чтобы противостоять милитаризованной Германии.

Несмотря на явное желание российской императорской четы еще больше упрочить семейные связи в преддверии войны в Европе, которая казалась уже неминуемой, после 1909 года Николай и Александра все чаще были вынуждены оставаться дома. Угроза революционного террора, а также быстро ухудшающееся состояние здоровья Александры делали почти невозможными путешествия даже по России, не говоря уже о зарубежных поездках. От этих угроз царская семья спасалась за надежными стенами Александровского дворца в Царском Селе в тридцати километрах к югу от Санкт-Петербурга. Ехать куда бы то ни было поездом было бы самым опасным решением, поэтому теперь Романовы отправлялись повидать родню только по морю. Даже во время их почти тайного визита к королю и королеве Швеции в Стокгольм ходили слухи о попытке покушения на Николая, и в целях безопасности царская семья была вынуждена оставаться на борту своей яхты, куда к ним приходили шведы. Подобные визиты, обставленные множеством ограничений, давали царским детям слишком мало времени на общение со своими юными кузинами и кузенами – исключением являлись только благословенные поездки в охотничий домик Вольфсгартен в Гессене^29.

6 мая 1910 года умер Эдуард VII, монарх, стоявший в центре старого европейского монархического порядка. Его ожиревшее тело наконец не выдержало долгих лет постоянного курения, обильных возлияний и обжорства. Хотя Эдуард начал свое царствование, имея репутацию потакающего своим прихотям бонвивана, завершил он его как образцовый конституционный монарх, заслуживший всеобщие любовь и восхищение как у себя на родине, так и за рубежом. Однако, к несчастью, его пример так ничему и не научил его двух наиболее автократически настроенных племянников: Вильгельма и Николая.

Королю были устроены торжественные пышные государственные похороны, но прежде гроб с телом Эдуарда был на три дня с помпой выставлен в Вестминстер-Холле, зале, сохранившемся от старого Вестминстерского дворца, чтобы дать возможность всем желающим – а их набралось 250 000 человек, и в последний день очередь скорбящих растянулась на семь миль – пройти мимо усопшего короля и отдать ему дань уважения. Процессия из королевских особ, едущих верхом при полном параде – с перьями на шляпах, в золотом шитье и с золотыми кокардами, сверкающими на жарком солнце, – проследовала за орудийным лафетом, на котором по улицам Лондона везли гроб с телом короля, чтобы попрощаться с этим «самым царственным из всех королей»30.

Похороны короля Эдуарда, даже более многолюдные, чем похороны его матери в 1901 году, бесспорно, явились апофеозом европейских монархий. Среди почетных гостей, приехавших в Лондон со всего мира, чтобы почтить память покойного, находились девять царствующих монархов: восемь королей и один император, самому младшему из которых был двадцать один год, а самому старшему – шестьдесят шесть. Потом они вместе позировали в Виндзорском замке для теперь уже ставшего знаменитым совместного портрета: новый король Великобритании Георг V, кайзер Германии Вильгельм, король Дании Фредерик VIII, король Греции Георгий I, король Норвегии Хокон VII, король Испании Альфонсо XIII, король Португалии Мануэль II, царь Болгарии Фердинанд I и король бельгийцев Альберт I; все они приходились родственниками усопшему монарху, либо кровными, либо через своих жен. То же самое можно было сказать и про большинство из сорока пяти принцев и семи королев, что сопровождали их^31.

Однако один из европейских монархов блистал своим отсутствием. Где в то время был Николай? Ни для кого не стало сюрпризом, что он не смог явиться сам, и на похоронах его представляли его младший брат, великий князь Михаил Александрович, и его мать, вдовствующая императрица, приходившаяся покойному королю свояченицей. Официального объяснения отсутствия Николая представлено не было, но, скорее всего, ответственность за обеспечение безопасности русского царя, практически беззащитного в рядах похоронной процессии перед любым убийцей, не хотели брать на себя ни его советники, ни британская Специальная служба. Кузен Вильгельм не преминул воспользоваться отсутствием Николая и на мгновение сочувственно сжал руку Георга, когда они стояли вместе в Вестминстер-Холле у гроба покойного Эдуарда. Искреннее сочувствие, которое Вильгельм выказал Георгу в этот день, привело к тому, что он был приглашен приехать в Англию еще раз, в феврале будущего года, чтобы поприсутствовать на открытии памятника королеве Виктории, своей бабушке, которую он глубоко почитал как «создательницу величия современной Британии»32.

Хотя люди уже толковали о неизбежности войны между Великобританией и Германией, кайзер продолжал надеяться, что он и его английский кузен смогут остаться лучшими друзьями. Но за его спиной Георг уже твердо блокировался со своим русским кузеном, обмениваясь с Николаем письмами солидарности. Он писал, что надеется, что «мы навсегда сохраним нашу старую дружбу», и уверял, что «я всегда был и остаюсь очень к тебе привязан»33. «Если только Англия, Россия и Франция будут держаться вместе, – писал Георг Николаю вскоре после смерти своего отца, – то мир в Европе будет обеспечен». За следующие годы его переписка с Николаем стала регулярной, откровенной и сердечной. Он был уверен, что царь разделяет его чувства, ибо они оба были уже убеждены в необходимости и дальше укреплять англо-русско-французское согласие перед лицом нарастающей агрессивности Германии. «Я знаю, что ты не возражаешь против откровенности, с которой я пишу то, что думаю, ибо мы всегда были такими добрыми друзьями, что я с удовольствием рассказываю тебе все», – написал Георг Николаю год спустя^34.

Как оказалось, 1910 год стал последним, в котором Николай и Александра смогли навестить своих немецких родственников в Гессене. Всем сестрам – принцессам Гессен-Дармштадтским, Александре, Элле, Ирене и Виктории, а также их единственному брату Эрни представилась редкая возможность надолго собраться вместе в замке Фридберг. Из всех резиденций венценосных особ, в которых бывали Николай и Александра, во Фридберге, располагавшемся между Дармштадтом и Франкфуртом, царила, пожалуй, самая непринужденная атмосфера. Здесь Романовых окружала куда меньшая, чем обычно, свита, им не докучали ни церемониями, ни парадами, правила этикета соблюдались намного менее строго, а Николай мог наконец облачиться в обычное цивильное платье. Он мог выходить в город инкогнито вместе со своим шурином Эрни, мог посидеть в кафе и выпить кружку пива или походить по местным магазинам^35. Но здоровье Александры к этому времени уже серьезно ухудшилось и продолжало ухудшаться: она страдала хроническим пояснично-крестцовым радикулитом, у нее были проблемы с сердцем, головные боли и невралгия тройничного нерва. Все это усугублялось постоянным нервным напряжением из-за гемофилии, которой был болен ее сын. Перед этим визитом она уже лечилась на водах в Бад-Наухайме и теперь почти не покидала своих комнат, просиживая там в инвалидном кресле. Пятеро ее детей, давно уже приученные заботиться о себе самостоятельно во время частых недомоганий матери, в восторге от того, что они предоставлены сами себе, проводили почти все время со своими двоюродными братьями и сестрами.

В России же народ в последний раз видел вблизи императора и императрицу – своих царя-батюшку и царицу-матушку – во время празднования трехсотлетия правления дома Романовых в 1913 году. В Санкт-Петербурге и позже в Москве вся царская семья участвовала в массовых крестных ходах, на которые приходили тысячи простых русских людей. Кроме того, семья Романовых со свитой отправилась в путешествие на поезде, а потом и на целой флотилии пароходов по Волге, посетив Владимир, Суздаль, Нижний Новгород, Кострому и Ярославль. Торжества в Москве позволили широкой публике наконец увидеть маленького цесаревича, хотя многие с тревогой заметили, что с рук казака, носившего его, он не слезает. Алексей еще не оправился от тяжелого кровотечения, которое чуть не убило его в минувшем году и навсегда изувечило его ногу. Правда о том, что он болен гемофилией и что его жизнь постоянно находится под угрозой, все еще держалась в тайне.

Вскоре после прошедших в России торжеств Николай отправился в Германию на последнюю перед началом войны королевскую свадьбу, которая должна была состояться в Берлине. К этому времени один из монархов, участвовавших в похоронах короля Эдуарда, уже потерял свой трон: король Португалии Мануэль I был свергнут в результате военного переворота всего пять месяцев спустя.

Всегда стремящийся перещеголять свою английскую родню, Вильгельм пригласил к себе в Берлин еще больше родственников, чем собралось в 1910 году в Лондоне. Однако Николай приехал на торжества один. Его строго охраняемый бронепоезд прибыл на Анхальтерский вокзал Берлина, где были приняты такие меры безопасности, что он стал похож на «полицейский лагерь, в котором везде были полицейские и детективы»36. В Берлинском замке Николай присоединился к Георгу V и его жене Марии на бракосочетании единственной дочери кайзера Виктории Луизы с герцогом Эрнстом Августом Бруншвейгским, внуком последнего короля Ганновера и двоюродным братом Николая. Множество мужчин в парадной форме выглядели великолепно, военные парады и другие пышные имперские церемонии производили внушительное впечатление, на дамах ослепительно сверкали драгоценности, от подаваемых яств захватывало дух. Однако в общей атмосфере, несмотря на ее кажущуюся сердечность, чувствовалось напряжение из-за усугубляющегося англо-российско-германского соперничества и растущей озабоченности, которую вызывало у держав Антанты продолжающееся усиление германского военно-морского флота.

Во время берлинских торжеств Вильгельм демонстрировал еще большую, чем обычно, паранойю и ревность. Он сделал все возможное, чтобы его два кузена, русский и английский, не могли встречаться наедине. И все же Георгу удалось провести «долгую и приятную беседу с дорогим Ники» за чаем в отеле «Кайзерхоф»37. Он нашел в Николае все того же приятного дружелюбного кузена, которого помнил с детства, и наблюдатели отметили царившую между ними задушевную и даже жизнерадостную атмосферу. Чтобы увековечить близость своей дружбы, они вместе сфотографировались в парадной форме своих подшефных германских полков: Николай облачился в форму вестфальского гусарского полка, а Георг – в форму полка рейнских кирасир; в ту же самую форму, которая была на них на свадьбе. На этой фотографии их сходство еще более поразительно, чем всегда. Эта фотография стала канонической и вошла в историю как последнее фото, где Ники и Джорджи, эти «восхитительные близнецы» были сняты вместе.

Год и четыре месяца спустя в мире уже полыхала война. Николаю пришлось мучительно размышлять, прежде чем принять решение объявить всеобщую мобилизацию ради защиты сербов, братьев-славян, после того, как Сербии объявила войну Австро-Венгрия. Хотя он сделал это вопреки завуалированным предупреждениям Вильгельма о последствиях этого шага, царь был убежден, что Британия и Франция окажут ему поддержку. После того как английский и российский монархи еще больше сблизились, заключив политический союз, Георг доверительно сказал жене премьер-министра Марго Асквит, что его двоюродный брат русский царь «самый лучший, самый честный, самый здравый и решительный человек, которого я знаю». Их кузен Вильгельм, мечты которого об огромном континентальном альянсе Германии, России и Франции рассыпались в прах, был теперь их врагом^38.

Православная, консервативная Россия стала союзницей свободомыслящей, управляемой партией социалистов Франции – удивительный союз, от которого Николай чувствовал себя не в своей тарелке, несмотря на то восхищение, которое вызывал у него президент Пуанкаре. Но, по его мнению, быть союзником Франции было куда лучше, чем быть союзником Германии. Его мать, вдовствующая императрица, как и многие другие Романовы, испытывала по этому поводу огромное облегчение. «Вы даже представить себе не можете, каково это, после сорока лет, когда я была вынуждена скрывать свои истинные чувства, иметь наконец возможность сказать вам, как же я ненавижу германцев!» – сказала она в беседе с одним из депутатов Государственной думы^39. Раны, нанесенные датчанам аннексией когда-то принадлежавших Датскому королевству герцогств Шлезвиг и Гольштейн после проигранной ими войны с Пруссией и Австро-Венгрией в 1864 году, были слишком глубоки и так и не зажили. «Я полон решимости оставаться верным моему союзнику Франции до победного конца», – поклялся Николай II греческому принцу Николаю. «Мы не можем позволить себе проиграть эту войну, так как это означало бы конец всяческой свободе и цивилизации»40.

Теперь больше не будет никаких, даже самых кратких визитов к родственникам, ведь Европу раздирала война, и королевские семьи европейских стран были вынуждены принять сторону либо Союзных держав (Антанты), либо Центральных держав (в состав этого союза входили Германия, Австро-Венгрия, Османская империя и Болгария). Под подозрением, каким бы иррациональным оно ни было, оказались все члены царствующих домов Антанты, связанные семейными узами с Германией. Великая герцогиня Саксен-Кобург-Готская, русская жена второго сына королевы Виктории Альфреда, великого герцога Саксен-Кобург-Готского, которая была настроена крайне прогермански, была вынуждена посылать письма своим русским и английским родственникам через посольства нейтральных стран Скандинавии или прибегать к помощи шведской крон-принцессы, которая организовала что-то вроде королевской почтовой службы для своих родичей из воюющих стран.

Три скандинавских страны – Норвегия, Швеция и Дания – не желали вставать ни на чью сторону в конфликте, хотя все они были связаны историческими симпатиями либо с одной стороной, либо с другой. Король Швеции Густав V изначально сочувствовал Германии, поскольку с конца пятнадцатого века Швеция не раз воевала с Россией. К тому же жена Густава, Виктория, была дочерью великого герцога германского герцогства Баден, и Швеция издавна опасалась вторжения России, под контролем которой находилась тогда граничащая со Швецией Финляндия. В 1915 году Густав отправил секретное письмо Николаю, предлагая ему свое посредничество в заключении сепаратного мира с Германией, но Николай на это не пошел. «Россия еще никогда не была так едина и так полна решимости, как сейчас», – написал он в ответном письме Густаву. Она будет продолжать войну «до ее окончательного завершения»41. Приверженность своему нейтралитету на протяжении всей долгой войны вынудила Швецию ввести жесткую систему нормированного распределения и привела к голоду, в результате чего Густав V какое-то время даже опасался потерять свой трон.

Дания и Норвегия также выбрали политику нейтралитета, несмотря на родственные связи своих королей с царствующими домами основных сторон конфликта. Георг V и Николай II состояли в близком родстве с королями Дании и Норвегии: король Дании Кристиан X приходился племянником и Дагмар – вдовствующей императрице Российской империи Марии Федоровне, и Александре, королеве-матери Великобритании; король Норвегии Хокон также был их племянником. Однако с географической точки зрения Дания всегда считалась «частью Германии», писал американский посол в Дании Морис Иган; ее столица Копенгаген:

«был так близко от считавшихся центром европейской политической жизни германского двора и германской императорской семьи… был так тесно связан со всеми царствующими и нецарствующими венценосными семьями Европы, и его дипломатическая жизнь была такой напряженной и всеохватной, что его с полным на то основанием называли Галереей шепота[5] всей Европы»42.

Имея такие тесные родственные связи с царствующими семьями двух из держав Антанты через своих вдовствующих тетушек Александру и Дагмар, король Дании Кристиан предложил свое посредничество в письмах, которые были переданы монархам России и Великобритании через богатого датского предпринимателя и судовладельца Ханса Нильса Андерсена, личного друга как датской, так и британской королевских семей. В 1915 году Кристиан предложил провести мирную конференцию в Копенгагене; он считал, что как нейтральная страна Дания могла бы извлечь выгоду из послевоенного восстановления экономик как Германии, так и России. Тогда же, в 1915 году, датчане учредили Русскую торговую компанию и назначили на пост торгового атташе при посольстве Дании в Петрограде Харальда Шоу-Кьельдсена. Перспективы датского экспорта в Россию были огромны, и главной покровительницей датских интересов на российском рынке стала датчанка по происхождению вдовствующая императрица Мария Федоровна^43. Во время войны политикой двигали экономические интересы, а вовсе не кровные узы монархов; политика базировалась на потребностях в территориях, сырье и рынках сбыта.

Андерсен, как и Кьельдсен, во время войны работал на торговые интересы Дании, курсируя между Лондоном, Санкт-Петербургом, переименованным в Петроград, и Берлином. Он был идеальным посредником и уже в 1915 году по инициативе Берлина прибыл в Петроград, чтобы уговорить царя заключить сепаратный мир с Германией. Это вызвало резкое раздражение в правительстве Великобритании, которое не устраивало ничего, кроме заключения общего мира между всеми сторонами конфликта, и только после того, как Германия будет поставлена на колени. Но наиболее ценным для Николая II в ситуации, когда его держава была не только измотана провальной военной кампанией на Западном фронте[6], но и оказалась под угрозой внутренней смуты, мог оказаться совет монарха, правившего страной, наиболее удаленной от России географически. Король Норвегии Хокон был, пожалуй, самым прагматичным и демократически настроенным из всех монархов своей эпохи. По рождению Хокон был датским принцем Карлом, а когда в 1905 году уния, связывавшая Норвегию со Швецией, была расторгнута, его пригласили занять норвежский престол. Его жена Мод была той самой юной английской принцессой, которая когда-то в восьмидесятых годах дразнила Николая из-за его влюбленности в Аликс, будущую Александру.

Прежде чем согласиться занять престол, Хокон настоял на проведении в Норвегии всенародного референдума, желая, чтобы его воцарение одобрил народ. По его мнению, он и его собратья-монархи занимали свои троны только потому, что этого хотели их народы, и в откровенном разговоре между ним и Николаем, состоявшемся незадолго до войны, Хаакон дал совет российскому императору, как избежать революции в России:

«Предоставьте автономию полякам; позвольте малороссам[украинцам], грузинам и армянам иметь самоуправление и без помех развивать свои национальные культуры. Восстановите мир на Кавказе, признав права тамошних народов, и прекратите попытки русифицировать Финляндию».

«Одного этого хватит, – сказал король Норвегии своему русскому кузену, – чтобы положить конец стремлению к революции»44.

* * *

Это редкое интервью с Хоконом, опубликованное американской журналисткой Мэри Бойл О’Рейли в одном из номеров давно прекратившей свое существование газеты Fort Wayne Sentinel, было утеряно для широкой публики на целый век. И лишь недавняя оцифровка старых газет вернуло его читателю – вместе с огромным массивом ценнейшей документальной информации о том периоде. Это интервью содержит в себе самые здравые и прагматичные советы, когда-либо данные Николаю одним из его венценосных собратьев. Король Норвегии ясно понимал, что необходимо делать всем монархам, чтобы уцелеть: идти на компромиссы, проводить реформы, демократизировать свои страны, предоставлять народам избирательные права. Если бы только Николай его послушал…

* * *

Но Николай так и не последовал ни советам Хокона, ни другим разумным советам, которые его родственники давали ему в годы, предшествовавшие революции 1917 года. Он упрямо поворачивался спиной ко всему логичному и практически целесообразному и лицом к темным суевериям и жестоким превратностям судьбы.

К началу 1917 года королевские семьи Европы наперегонки пытались спасти Николая и Александру от их собственного неразумия. Но все их усилия пропали втуне. Вспоминали ли они об этом, когда многократно предсказанный кризис наконец произошел и дом Романовых оказался в отчаянном положении?

Глава 2

«Катастрофа, таящаяся во тьме»

Все началось с одного чемодана.

Должно быть, каждому историку несколько раз в жизни выпадают счастливые шансы, и один такой счастливый шанс выпал и мне, когда я только приступила к поиску материалов для истории о том, почему семье Романовых не было предоставлено убежище за пределами России. Со мной связалась одна из моих подруг, увлеченный знаток всего, что касается Романовых, знавшая, что я ищу новый материал для книги о них. С недавнего времени она была в числе душеприказчиков литературного наследия, оставленного таким же энтузиастом, как и мы с ней, который потратил всю жизнь, тщательно расшифровывая переписку царствующих особ, хранящуюся в Румынских королевских архивах. Письма были написаны по-английски, их собрание было обширным, находилось в некотором беспорядке, его пришлось перевозить в большой спешке, и оно совершенно не было каталогизировано…

– Хочешь взглянуть на эти папки? – спросила меня моя подруга, прежде чем отправить их все в королевский архив в Испании, который согласился их принять^1.

В подобных обстоятельствах ни один историк, находящийся в здравом уме, не скажет «нет». О преданности моей подруги исторической науке, а также о ее эрудиции и дружеских чувствах ко мне можно судить по тому, что из всех папок и досье, имевшихся в ее распоряжении, она отобрала те, которые, как ей казалось, могли меня заинтересовать, сложила их в большущий чемодан, покатила его по Лондону до железнодорожного вокзала и довезла его до самого моего дома в одном из графств, расположенных к юго-западу от Лондона.

Я быстро просмотрела какую-то наугад взятую папку и оторопела от встречающихся в письмах убийственных замечаний, касающихся царицы Александры. «Я глубоко убеждена, что она страдает от легкой, но имеющей серьезные моральные последствия формы помешательства», – писала тетя Александры, великая герцогиня Саксен-Кобург-Готская, своей дочери Марии, кронпринцессе Румынии в феврале 1913 года. Год спустя ее выводы становятся еще более уничтожающими: «По-моему, Аликс полностью сошла с ума; все, что она делает, делается под диктовку этого лжепророка [Распутина]»2. Градус желчи, изливаемой венценосной родней на больную царицу, показался мне запредельным. Неужели все они и впрямь так сильно ненавидели Александру? – спросила я себя. Не поэтому ли столь многие из них испытывали двойственные чувства, когда в 1917 году мир Николая и Александры рухнул?

И вскоре я обнаружила, что ненависть к Александре была куда более распространенной и что она самым решительным и драматическим образом повлияла на конечное решение августейших родственников четы Романовых по поводу убежища для царской семьи.

В 1986 году, когда Николай и Александровна в последний раз навестили королеву Викторию в ее шотландской резиденции – замке Балмораль, все их родственники заметили, что прежняя жизнерадостная и веселая Аликс разительно изменилась. Теперь, став императрицей России, она была полна чувства нескрываемого превосходства над теми ее европейскими родичами, кто оказался ниже ее по рангу. Ее переполняло ощущение собственного величия, одержимость своим первенством. В отличие от своих царственных родственников, включая ее свекровь, вдовствующую императрицу Марию Федоровну, которые считали, что аристократии нужно работать над собой, Александра полагала, что это вульгарно – открыто прилагать усилия для того, чтобы завоевать поддержку или симпатию своего народа.

При российском императорском дворе она вызывала к себе примерно те же чувства, которые испытывала теперь к ней ее родня за рубежом. Российская знать невзлюбила Александру едва ли не на следующий день после ее замужества в ноябре 1894 года. У нее совершенно не было изящества, навыков светского общения и элегантности, которыми в полной мере обладала ее «блестящая свекровь Дагмар Датская, [которая] все еще оставалась красивой и яркой», как писал посол США в Дании Морис Иган. Что еще важнее, Мария Федоровна умела держать себя так, как и подобает истинной императрице, и понимала значение придворной пышности и традиций, в то время как ее невестка упрямо отказывалась примириться с требованиями традиционного церемониала^3. Александра же питала патологическое отвращение к ритуалам придворной жизни как таковым, то есть к тому, в чем Мария Федоровна находила такое удовольствие. Александра считала эти громоздкие и затянутые процедуры прямым покушением на их с Николаем частную семейную жизнь. Императорскую свиту она полагала чрезмерно большой. С самого начала ее жизни в России официальная, публичная часть ее существования доставляла ей мучения, и она всеми силами пыталась избегать ее^4.

Когда Александра держалась в стороне от санкт-петербургского придворного общества, а случалось это часто, доминирующую роль в нем – разумеется, после общительной и элегантной вдовствующей императрицы – играла великая княгиня Мария Павловна-старшая, жена, а позднее вдова великого князя Владимира Александровича. Именно ее высказывания о людях определяли, кто в высшем свете свой, а кто нет. И серьезная сдержанная царица с самого начала оказалась там определенно чужой; ее появления при дворе, во время которых она была замкнута и немногословна, тут же становились предметом насмешек. Она недотягивала до стандартов, принятых в искушенном, пышном и блистательном высшем свете, собиравшемся во Владимирском дворце Санкт-Петербурга. Очевидное несоответствие Александры тем требованиям, которые предъявляла ей верхушка российской аристократии, – чего никто из ее родственников-Романовых никогда не пытался ни понять, ни простить, – давало наиболее рьяным из ее критиков в императорской семье все большее и большее влияние. Сыграв наряду с Вильгельмом немалую роль в том, чтобы уговорить Александру выйти замуж за Николая, Мария Павловна-старшая рассчитывала стать приближенной советницей молодой царицы. Но этого не произошло, и великая княгиня Мария Павловна так и не простила Александру, когда стало очевидно, что та не особенно жалует ни ее общество, ни ее советы. И с тех пор она неизменно «давала полную волю своему раздражению, отпуская едкие замечания по поводу всего того, что ее племянница делает и чего не делает», – вспоминал граф Мосолов. – «И двор – ее двор – следовал примеру, который подавала она. Наиболее обидные выдумки о царице исходили именно из ближайшего окружения Марии Павловны»5.

С годами эти обидные выдумки становились все более жестокими и ядовитыми, особенно после того, как в 1907 году Александра подпала под влияние «старца» и целителя Григория Распутина, ставшего ее духовным наставником. Часть ее родственниц всегда подозревала, что нервная и мнительная Александра – человек тяжелый и эмоционально ущербный. Теперь же ее поведение подтверждало, что так оно, похоже, и есть. Масла в огонь родственной вражды подливала и Виктория Мелита, бывшая невестка Александры, являвшаяся прежде женой ее брата Эрни, а теперь во втором браке ставшая великой княгиней Викторией Федоровной, женой великого князя Кирилла Владимировича. Во время же своих визитов в Санкт-Петербург дрова в топку добавляла и мать Викории Мелиты, великая герцогиня Саксен-Кобург-Готская Мария (великая княгиня Мария Александровна). Их полные сплетен письма друг другу ясно свидетельствуют о том, какого накала достигло в петербургском высшем обществе злословие, направленное против Александры.

* * *

Неприязнь к царице, разносимая множеством злых языков, достигла апогея во время войны. В сентябре 1915 года, когда российская армия терпела тяжелые поражения на Западном фронте, Николай II отправил в отставку ее главнокомандующего, великого князя Николая Николаевича, своего двоюродного дядю, и взял командование на себя. Он сделал это, искренне веря, что это убедит союзников в его непоколебимой решимости сражаться до победного конца и позволит опровергнуть упорные слухи о том, что Россия стремится выйти из войны, заключив с Германией сепаратный мир. Хотя его присутствие на фронте несколько подняло слабеющий боевой дух армии, отъезд царя из Петрограда снял последний барьер на пути потока слухов, сплетен и обвинений, мишенью которых стала его жена. Александра заполнила собой политический вакуум и занялась самоуправством, лично определяя назначения ключевых министров, заменяя сторонников реформ подхалимами и льстецами. Более того, старшие Романовы были убеждены в том, что все свои решения она принимала по советам Распутина, что в их глазах выглядело особенно отвратительно.

Александра неоднократно говорила о своей горячей любви к России, и не могло быть никаких сомнений в ее искренней приверженности Русской православной церкви. И все же ничто не могло развеять широко распространившегося – не только в пределах России, но и вне ее – убеждения, что родившаяся в Гессене царица втайне сочувствует Германии. Простой народ был уверен, что она подрывает военные усилия союзных держав и передает сведения военного характера германскому командованию. Во Франции ее открыто называли La bochesse, то есть «грязной немкой», именовали ее «немкой» и в России^6[7].

Многие верили, что Александра, Распутин и ее камарилья реакционных министров на самом деле предатели и тайно строят планы заключения сепаратного мира с Германией^7. Ходили даже слухи, что у императрицы в Александровском дворце есть «специальная радиотелеграфная машина», с помощью которой она передает секретные сведения о военном потенциале России в Берлин^8. Возмущенный такой наглой и злостной клеветой, на защиту Александры встал посол Франции Морис Палеолог. Императрица «вовсе не немка ни по помыслам, ни по духу и никогда ею не была», – заявил он. Она англичанка по линии своей матери и бабушки, королевы Виктории, а также по «безупречной и воинствующей чистоте ее совести». Британский государственный деятель лорд Хардиндж придерживался такого же мнения: если бы Николай был англичанином, считал он, он «был бы самым безупречным английским джентльменом», и не было никакого сомнения в том, что Александра «хотя она стеснительна и замкнута, предана Англии, и что по всем своим вкусам и склонностям она англичанка до мозга костей»9.

Полагая, что императрица не обязана никому давать никаких объяснений, и доверяя одному только Николаю, Александра не делала ничего, чтобы пресечь распространяемые о ней слухи. А ее длительное выпадение из общественной жизни только раздувало пламя подозрений. Она заперлась в Александровском дворце в Царском Селе и все больше отгораживалась от всех, кроме своего самого близкого окружения. Даже ее фрейлины почти ее не видели и изнывали от скуки и бездействия. Такой светской женщине, как великая герцогиня Саксен-Кобург-Готская, отшельничество Александры казалось возмутительным; по мнению великой герцогини, у императрицы был долг перед обществом. Во время поездки великой герцогини в Россию по случаю празднования трехсотлетия дома Романовых в 1913 году она нашла атмосферу, царящую в Царском Селе, «точно такой же, как жизнь в доме, где обитает невидимый призрак»10. «Она теперь совсем не выходит и бóльшую часть дня лежит на диване», – пожаловалась великая герцогиня. При этом Александра даже не попыталась с ней заговорить и просто лежала «со страдальческой улыбкой на лице». Терпение родичей Александры было на пределе, а она продолжала изображать «истерзанную мученицу»11.

Но особенно великую герцогиню беспокоило благополучие дочерей Александры. Они казались обделенными вниманием и заботой, они почти не выходили за пределы дворца, проводя все свои дни на побегушках у матери. Их жизнь была уныла – вместо того, чтобы наслаждаться обществом людей своего возраста и статуса, они превратились в сиделок при своей хворой матери и больном гемофилией брате. Александра всегда с неодобрением смотрела на участие своих дочерей в жизни того, что она считала декадентствующим высшим обществом Санкт-Петербурга, и каждая их поездка в театр на оперу или балет вместе с отцом до начала войны была для них событием. Так что им приходилось ограничивать свое общение тесным, находящимся под неусыпным контролем их матери кружком немногочисленных дам из ее близкого окружения, несколькими тщательно отобранными морскими офицерами из экипажа императорской яхты и элитным казацким эскортом, который их охранял.

Удовольствие дети Романовых находили в мелочах, особенно в пеших, велосипедных и лодочных прогулках на свежем воздухе со своим отцом. Все остальное время четыре сестры часами сидели дома со своей матерью, занимаясь вязанием и шитьем. – «А ваша матушка когда-нибудь читает? – спросила их великая герцогиня, шокированная узостью их мирка. – О нет, никогда, – отвечали сестры, – ведь у нее постоянно болит голова»12. Великая герцогиня была убеждена, что Александра c с головой ушла в какую-то свою внутреннюю болезнь и отказывается от операции, которая могла бы ее излечить, и что она нездорова психически. «Дядя Серж [муж Эллы] еще более десяти лет назад сказал мне, что он уже тогда был убежден в том, что у нее une douce folie[8], как он это назвал. Как же он был прав!»13

Если Александра полностью ушла в глухую изоляцию от общества и пребывала в вечной тревоге из-за болезни их сына, то Николай, похоже, стал слеп и глух к нарастающей политической и социальной напряженности. Даже иностранный дипломатический корпус предупреждал его о том, что стране грозит революция, если государь не пойдет на какие-то демократические преобразования. При дворе князь Волконский рассказал великой герцогине, что всякий раз, когда он или «какие-то другие благомыслящие люди, которые хотели бы открыть Ники глаза и спасти Россию, пытались высказать ему свою озабоченность», Николай отводил взгляд и, уставившись в окно, «так резко обрывал разговор, что не было никакой возможности его продолжать!» Похоже, его единственной и неизменной реакцией было уклонение от любых споров на эту тему. Более того, императрица препятствовала любой попытке вовлечь Николая в серьезный разговор. «Он рассказывает ей все, показывает ей каждое письмо, обсуждает с ней все дела, и она кладет конец всем его благим решениям, так что мы все чувствуем полную безнадежность всех попыток достучаться до Ники, потому что его супруга все равно все портит». Единственная надежда, сказал князь Волконский, сейчас состоит в том, чтобы «все влиятельные члены его семьи объединились и выступили совместно, явившись к нему, чтобы сказать правду». Это, как считал князь, «произвело бы на него впечатление»14.

К декабрю 1916 года враждебность других Романовых к Александре достигла такого накала, что из Москвы даже приехала ее сестра Элла (Елизавета Федоровна), чтобы попросить ее перестать вмешиваться в государственные дела и положить конец влиянию Распутина. Но на царицу никогда не действовали никакие разумные доводы; как вспоминала ее кузина Мария Луиза Шлезвиг-Гольштейнская, ей «было присуще некое странное непрошибаемое упрямство, которое ничто не могло преодолеть»15. Александра же была полна параноидальной уверенности в том, что все остальные Романовы строят против нее козни и восстанавливают против нее родственников за границей. К этому времени уважение к престолу со стороны русской знати упало до самой низкой точки из-за целого ряда скандалов среди великих князей – кузенов и дядей Николая. Череда супружеских измен, разводов и морганатических браков значительно подорвала престиж Романовых и их сплоченность. Даже младший брат царя, Михаил Александрович, нарушил закон дома Романовых. Он без разрешения уехал за границу и скрылся из-под надзора российской полиции, чтобы жениться на женщине незнатного происхождения – Наталии Вулферт.

Тем временем единственной реакцией Николая и Александры на все призывы к политическим уступкам было постоянное вмешательство в работу Государственной Думы и отчаянно-упрямая демонстрация приверженности своим ценностям и догмам^16. Вот типичный ответ Александры на обращение к ней ее двоюродной сестры великой княгини Виктории Федоровны:

«Кто против нас? Петроград – эта кучка аристократов, не понимающих ничего, кроме своего любимого бриджа. Я на троне уже двадцать два года, я знаю Россию, я изъездила ее всю и знаю, что народ любит нашу семью»17.

Зимой 1916–1917 годов иностранные дипломаты в Петрограде сообщали о том, что Россия стремительно катится к политическому кризису, и это касалось не только положения на фронтах, но и обстановки внутри самого дома Романовых. Россия понесла катастрофические потери на своем Западном фронте и страдала от массового дезертирства деморализованных солдат. Даже большие города испытывали проблемы со снабжением из-за неразберихи на железных дорогах и хронической нехватки подвижного состава. Население крупнейших российских городов, оказавшихся в транспортной блокаде, не получало жизненно необходимых ему продовольствия и топлива. Народ устал от войны и постоянного дефицита, ему надоело правительство, глухое к жалобам на тяжелые условия труда, низкую заработную плату и слишком долгий рабочий день. Люди уже не надеялись, что царь дарует им конституцию. Глухое поначалу политическое ворчание слышалось все явственнее, жизнь в столице остановилась из-за захлестнувших ее массовых стачек и рабочих демонстраций протеста. Обветшавший царский режим вот-вот должен был рухнуть, но Александра по-прежнему отказывалась признавать опасность, говоря, что охватившие город волнения – это дело рук неорганизованной кучки хулиганов. На фронте правая рука Николая генерал Алексеев в своих докладах царю также преуменьшал масштаб угроз, и царь, оставаясь в неведении относительно всей серьезности положения, полагал, что все рассосется само собой.

Однако в Петрограде ситуация была совершенно иной: чувствуя, что в их дверь стучится революция, Романовы строили планы дворцового переворота против бескомпромиссных царя и царицы. Морис Палеолог слышал, что трое сыновей великого князя Владимира Александровича и Марии Павловны-старшей «говорят ни о чем ином, как о спасении монархии путем смены государя». Другой Романов, великий князь Гавриил Константинович, толковал о том, чтобы ночью повести на Царское Село четыре гвардейских полка и силой лишить Александру власти^18. По словам Сандро (великого князя Александра Михайловича, мужа сестры Николая Ксении), который ездил к Александре в Царское село и пытался заставить ее прислушаться к голосу разума, она пребывала «в плену глубокого и неизлечимого бредового наваждения»19. Александру надо было остановить – или отослать в монастырь, или поместить в психиатрическую лечебницу. Существовал и другой, более экстравагантный план – под каким-нибудь предлогом заманить ее на борт броненосца и отправить в Англию^20. Даже такой крайне сдержанный человек, как британский посол сэр Джордж Бьюкенен, в более поздние годы признавал, что что в то время считал, что царь должен дистанцироваться от своей жены и спасать себя^21. «Ненависть к императрице достигла ужасающего накала, – признался один из русских офицеров в разговоре с двоюродной сестрой царицы Марией, королевой Румынии. – Ее считают бедствием для страны, и сейчас нет никого, кто бы с радостью не избавился от нее, причем любым путем»22. Даже вдовствующая императрица отбросила свою обычную осторожность: ее невестка «должна быть изгнана… Я не знаю, как это сделать, но это должно быть сделано. Иначе она может сойти с ума окончательно». Ее презрение к Александре было невероятно глубоким, и дальнейшая судьба невестки ее больше не заботила: «Пусть она уходит в монастырь или же пусть вообще исчезнет»23.

Что касается царя, то постепенно сформировалось общее мнение о том, что Николай должен согласиться на создание ответственного перед Думой конституционного правительства, в работу которого не сможет вмешиваться ни он сам, ни его жена. Если же он откажется, его надо было сместить, а трон передать наследнику, двенадцатилетнему Алексею, регентом при котором станет либо великий князь Николай Николаевич, либо великий князь Михаил Александрович. Но ситуация к тому времени уже вышла из-под контроля, и царственную чету уже невозможно было ни убедить, ни уговорить. На все предложения о реформах Александра, не раздумывая, отвечала высокомерно и категорично: «Ники – самодержец. Как же он может поделиться своими богоданными правами с парламентом?!»24 Романовы злословили и интриговали, замышляя дворцовый переворот, но, по мнению председателя Государственной Думы Михаила Родзянко, все их планы сместить Николая и Александру страдали роковой «нерешительностью». Он считал, что подобный заговор мог бы увенчаться успехом, только если «за ним будет стоять реальная сила» – иными словами, если в деле примут участие военные^25.

Произошедшее в конце декабря 1916 года убийство Распутина, лишившее Александру ее злокозненного (по общему мнению) советника, казалось, сняло остроту кризиса. Князь Феликс Юсупов и великий князь Дмитрий Павлович разработали и осуществили план устранения Распутина в надежде на то, что это спасет Россию от надвигающейся на нее катастрофы. «Отчаянная ситуация потребовала отчаянных действий, – написал впоследствии Юсупов. – Невозможно спорить с тем, кто потерял рассудок». «Все дошло до точки кипения, – вспоминал великий князь Павел Александрович. – В самом воздухе была разлита какая-то тяжесть». Людям уже не надо было агитировать за революцию. За них это делал сам императорский дом^26.

В Европе никто из венценосных кузенов и кузин Николая и Александры даже не попытался скрыть своего огромного облегчения, когда Распутин наконец был убит. В Британии королева-мать Александра написала, что «о смерти Распутина сожалеет только наша бедная дорогая Алики, которая под его влиянием могла разрушить все будущее России… она воображает себя императрицей Екатериной»27. Великая княгиня Виктория Федоровна, двоюродная сестра Александры, была с этим согласна: убежденность Александры в том, что «спасение и возрождение России зависят от нее … создало запутанную ситуацию, из которой не было выхода»28.

«Какое счастье, что Р[аспутин] теперь устранен», – написала вдовствующей императрице Марии Федоровне (Дагмар) королева Норвегии Мод 27 января 1917 года^29. Но для многих в императорском доме устранения Распутина было недостаточно. «Мы должны полностью избавиться от Александры Федоровны и Протопопова [российского министра внутренних дел]» – написал великий князь Николай Михайлович вдовствующей императрице, которая, вконец раздосадованная тем, что ее сын и невестка не желают прислушиваться к ее советам, уехала в Киев. – «Я опять ставлю вас перед той же дилеммой, – продолжал он:

Убрав гипнотизера, мы должны теперь вывести из игры ту, кого он загипнотизировал… Это вопрос спасения трона – не самой династии, положение которой по-прежнему крепко, а нынешнего Императора. Иначе будет слишком поздно… ведь вся Россия знает, что покойный Распутин и А. Ф. – это одно и то же. Один убит, теперь должна исчезнуть и другая»30.

При дворе по-прежнему преобладала атмосфера вражды и взаимных упреков. Николай и Александра «похоже, заняты только одним – местью тем, кто, как они, считают, замешан в этом деле, – писала великая княгиня Виктория Федоровна. – Здесь так ужасно, что мы живем словно в сумасшедшем доме»31. Реакция Николая на убийство Распутина была жесткой: двое убийц, Дмитрий Павлович и Феликс Юсупов, были сосланы; первый – на фронт в Персию, а второй – в одно из своих имений. Другие Романовы написали Николаю коллективное письмо протеста; его отказ смягчить наказание заставил некоторых из них опять серьезно заговорить об отстранении царя и царицы от власти. Как впоследствии вспоминал Морис Палеолог, за ужином в резиденции великого князя Гавриила Константиновича разговор шел о заговоре. Другие тайные встречи, на которых обсуждались его планы, проходили во дворце великой княгини Марии Павловны-старшей, вдовы дяди Николая Владимира Александровича. Родственники Николая опасались, что едва он вновь уедет на фронт, «императрица может объявить себя регентшей»32.

К началу 1917 года постоянное давление со стороны его родни и деспотичной жены, к которым добавлялась гнетущая тревога по поводу хода кампании на российском Западном фронте, страшно состарили Николая. Он казался совершенно вымотанным и все больше и больше впадал в фатализм. «В его волосах и бороде появилась седина, глаза ввалились», – вспоминал российский посол в Стокгольме Анатолий Неклюдов. Но еще больше поразило его другое:

«Я видел перед собой такое изнеможение, такую неослабную озабоченность, что они, казалось, мешали ему полностью сосредоточиться на теме нашего разговора; вся прежняя живость его манеры держать себя и ума, совершенно исчезла… мне представляется, что в манере держаться и наружности Императора Николая II было нечто большее, чем озабоченность, нечто большее, чем тревога. Быть может, он уже видел пропасть, разверзающуюся у его ног, и быть может, знал, что остановиться невозможно и что он должен пройти свой путь вплоть до неизбежного и смертельного падения»33.

Все жалели Николая из-за его слабости; но еще больше была всеобщая ненависть к Александре за ее омерзительную истеричность. «Ее воля активна, агрессивна и неуемна», – заметила как-то Палеологу великая княгиня Мария Павловна-старшая. А воля Николая, по ее мнению, – это «лишь безволие, воля наоборот. Когда он утрачивает веру в себя и думает, что Бог его оставил, он не пытается настаивать на своем, а просто заворачивается в мантию из тупого и отстраненного упрямства». Александра же забирала себе все больше власти: «В скором времени она станет единовластной правительницей России»34. Вдовствующая императрица Мария Федоровна была в отчаянии от апатии, овладевшей ее сыном. «Я чувствую, что мы неуклонно приближаемся к какой-то катастрофе, а Его Величество слушает только льстецов», – призналась она в разговоре с премьер-министром Владимиром Коковцевым. Ее сын, как она выразилась, не видит, «что под его ногами образуется нечто. Нечто, чего он еще не видит, я же инстинктивно это чувствую, но пока не могу понять, к чему именно мы идем»35. Было очевидно, что Николая вот-вот настигнет цунами перемен, и Палеолог отметил про себя, что внутри Государственной Думы даже самые «ярые монархисты и реакционеры уже открыто обсуждают возможность убийства Императора»36.

Как вспоминал американский посол в Дании, Морис Иган, судьба России была теперь «единственной темой дискуссий в дипломатических кругах… Все сходились во мнении, что Императрица – это главное препятствие, мешающее Императору дать своему народу либеральную конституцию»37. Зять Николая Сандро написал и отправил царю длинное письмо, в котором он умолял Николая пойти на политические уступки и обуздать свою деспотичную жену. «Ты не можешь править страной, не прислушиваясь к голосу народа, – писал он. – Всего несколькими словами, одним росчерком пера ты мог бы все успокоить и дать стране то, чего она жаждет, то есть правительство национального доверия и свободу развития общественных сил»38. Сандро был в отчаянии. Советники Николая, большинство из которых были поставлены на свои места Александрой, пока царь был в отъезде, вели его и Россию «к неминуемому краху». В предельно откровенной беседе с Михаилом Родзянко великая княгиня Мария Павловна-старшая теперь настаивала на том, что Александра «должна быть уничтожена»39.

На тайной встрече в Петрограде депутаты Государственной Думы, члены Государственного Совета Российской империи и Особого Совещания обсуждали возможность государственного переворота^40. Группа думцев, объединившихся вокруг князя Львова, предлагала отправить Александру в Крым и заставить Николая передать власть своему двоюродному дяде великому князю Николаю Николаевичу, однако великий князь отверг эту идею^41. Вместо этого «было решено заставить мальчика [Алексея] подписать заранее составленный документ, – вспоминал позднее депутат Думы Борис Энгельгардт, – и учредить при нем правящий совет» из нескольких думских министров^42. В первую очередь надо было остановить деятельность, подрывающую способность страны вести войну. Переворот был назначен на начало марта; Михаил Терещенко должен был отправиться на фронт, чтобы привлечь сочувствующих офицеров на сторону заговорщиков. Но, как это произошло и со многими другими из нескольких тогдашних заговоров против Николая и Александры, этот так и остался «на уровне салонных разговоров» и, как и все они, запоздал^43.

В Национальном архиве в Кью хранится не внесенная в указатели толстенная 573-страничная папка, подписанная «Россия и Сибирь», где собраны бумаги министра иностранных дел Великобритании Артура Бальфура за период войны. Обычно к этому досье обращаются, чтобы изучить содержащиеся в нем пространные документы, относящиеся к интервенции Антанты против революционной России, но кроме этих бумаг – что типично для причудливой организации документооборота британского министерства иностранных дел того периода – в папке хранятся также ключевые документы, связанные с вопросом о предоставлении убежища семье Романовых и с одним из ключевых игроков в этом деле, сэру Джорджу Бьюкенену. До сих пор некоторые из этих бумаг по большей части оставались без внимания, и именно к ним я и буду обращаться. В одной из таких бумаг – телеграмме Бьюкенена, отправленной в январе 1917 года, – отражены его опасения в связи с неминуемым крахом правящего российского режима. Официальный ответ на эту телеграмму является важнейшим индикатором того, как британское правительство и король Георг V собирались реагировать на то или иное событие на протяжении всей этой истории.

На протяжении 1916–1917 годов в посольстве Великобритании на Суворовской набережной Петрограда сэр Джордж Бьюкенен с тревогой наблюдал за обостряющейся ситуацией в России и просил у правительства разрешения сделать серьезное представление царю относительно опасности, которая ему грозит. «Революция носилась в воздухе» и «единственное, о чем можно было спорить – это совершится ли она сверху или снизу»44, вспоминал он. Несмотря на неоднократные и настойчивые предупреждения Бьюкенена о том, что царю надо открыть глаза на грозящую ему опасность, британское правительство не желало вмешиваться и ответило своему послу, что у него есть «серьезные сомнения, что советы дипломата по такому вопросу, какими бы дружескими они ни были, будут восприняты хорошо, а даже если и будут, то сомнительно, что они приведут к какому-либо практическому результату. Ведь, в конце концов, обстоятельства дела известны всем, и император просто не может их не знать»45.

Но сэр Джордж был настойчив: ситуация «становится настолько серьезной, – телеграфировал он 7 января 1917 года, – что, на мой взгляд, наш долг перед императором, перед Россией и перед нами самими как державой-союзницей России состоит в том, чтобы говорить без обиняков». Россия стояла на грани:

«Если не считать небольшой клики заинтересованных лиц, вся страна едина в своем противодействии нынешней политике Императора, которую осуждают также большинство министров… Министр иностранных дел, с которым я беседовал с глазу на глаз на эту тему сегодня утром, умолял меня испросить высочайшей аудиенции и сказал, что даже если я буду говорить с Императором только от своего собственного имени, в данный момент моя поддержка будет чрезвычайно полезна тем, кто уже высказывал ему примерно такие же взгляды. Французский посол… [сказал], что одно слово от нашего Короля было бы бесценно [курсив мой – авт.]»46.

Бьюкенен принимал ситуацию, сложившуюся в России, настолько близко к сердцу, что решил пойти на еще больший риск: если бюрократический аппарат не позволяет ему обратиться к царю в своем качестве посла и говорить с ним от имени короля Георга, не будет ли ему позволено обратиться к царю в личном качестве? Как он выразился, «я вполне готов целиком взять на себя ответственность за то, что я мог бы сказать, и, думаю, мне удастся выразиться таким образом, чтобы не оскорбить императора. Самое худшее, что может произойти в этом случае, – это то, что я могу навлечь временную немилость его величества лично на себя». Бьюкенен делал, что мог, чтобы подчеркнуть всю серьезность сложившегося положения:

«Я прошу лишь одного – чтобы мне было поручено передать Императору какое-либо послание от Короля, показывающее, что Его Величество и как родственник Императора, и как союзник России серьезно озабочен тем оборотом, который принимают события. Я желаю смиренно подать это мое предложение на милостивое рассмотрение Его Величества. Если Император внезапно не поменяет своего нынешнего отношения к делам большинство ведущих министров подадут в отставку, поэтому, по моему мнению, именно сейчас наступает момент, наиболее благоприятный с психологической точки зрения для моей с ним беседы. Если мы будем медлить и отложим эту беседу, потом, возможно, будет уже слишком поздно, и последствия могут быть непредсказуемы»47.

В телеграмме, отправленной Бьюкенену 8 января, британский министр иностранных дел Бальфур, учитывая убежденность посла в своей правоте, уже не возражал против того, чтобы Бьюкенен испросил у Николая аудиенции. Однако в одном вопросе Бальфур был непреклонен: он не желал «вынуждать Короля послать Императору телеграмму от себя лично». «Вся эта тема, – подчеркнул он, – причиняет Королю очень сильное беспокойство». Он полагался на присущие Бьюкенену «такт и осторожность, [которые позволят ему] поднять этот вопрос таким образом, чтобы не оскорбить чувств Николая», ибо в противном случае от этого может быть «больше вреда, чем пользы»48.

12 января Бьюкенен наконец смог встретиться с царем, но разговор оказался сухим и официальным, и Николай был еще более уклончив и недружелюбен, чем всегда^49. Он упрямо отказывался сколько-нибудь серьезно воспринимать разговор о революции. Сэр Джордж пришел в ужас и написал своему правительству, что оба российских венценосца, похоже, «охвачены помешательством и в безрассудстве своем слепо идут прямо к катастрофе»50.

Из этого обмена телеграммами становится очевидным как то, что в личном плане король Георг V разделял острое беспокойство Бьюкенена относительно безопасности российского престола, так и то, что его правительство уже тогда пыталось воспрепятствовать вовлечению британского монарха в решение этой проблемы, грозившей стать предметом политических споров и разногласий. Однако, получив копию последнего донесения своего посла в Петрограде и прочитав «тревожные сообщения» о роли членов семьи Романовых в убийстве Распутина, Георг – независимо от совета своего правительства – поступил именно так, как и должен был: по-родственному. Он пришел к очевидному выводу, что в этот критический момент только личное вмешательство члена семьи может заставить его двоюродного брата все-таки одуматься^51. Через своего шталмейстера Артура Дэвидсона он поручил своему другу-датчанину Хансу Нильсу Андерсену особую миссию. Английский король «крайне настоятельно» просил Андерсена убедить короля Дании Кристиана Х отправить его самого и принца Вальдемара (дядю Кристиана и Николая) в Петроград с тем, чтобы они попытались предотвратить то, что Георг назвал «угрожающей нашей семье катастрофой»52.

Приступив к выполнению просьбы короля, Андерсен 21 января приватно встретился в Лондоне с Бальфуром. «В случае революции или иного социального катаклизма», – сказал Андерсен Бальфуру, он, «в отличие от большинства остальных», опасается, что «Российское государство окажется недостаточно сплоченным для того, чтобы вести войну с Германии до победного конца». Он также добавил:

«Германия следит за всем тем, что происходит в России, с огромным вниманием и восторгом, и… когда настанет благоприятный момент, она предложит России Константинополь в качестве отступного за согласие заключить сепаратный мир и «оставаться в стороне» вплоть до окончания войны»53.

Андерсен выразился предельно ясно: если произойдет революция, «перед Германией встанет сравнительно легкая задача». Россия будет выведена из войны на Восточном театре военных действий. Такая перспектива грозила державам Антанты кризисом: «В настоящий момент весь результат войны буквально висит на волоске из-за того, что происходит в России». Говоря через своего шталмейстера Дэвидсона, король Георг подчеркнул, что «исключительное значение» миссии Андерсена и Вальдемара состоит не столько в том, чтобы спасти Николая от самого себя, сколько в том, чтобы не дать России выйти из войны.

Единственной проблемой была Александра: Андерсен опасался, что, если она узнает о содержании их с Вальдемаром бесед с Николаем, ее противодействие сведет все их усилия на нет – она убедит мужа, что надо поступить наоборот. Но, возможно, размышлял он, ей необходимо «узнать об опасностях, которые грозят дальнейшему существованию этого реакционного режима, из первых рук». Если не удастся перенаправить то влияние, которое она имеет на Николая, «в другое русло, – говорил Андерсен, – «то почти неизбежно произойдет катастрофа со всеми вытекающими из нее неизбежными последствиями»54. «Бесполезно, – заметил он Дэвидсону, – пытаться читать наставления Николаю о том, что необходима конституционная реформа и о том, как он должен вести дела со своим собственным правительством, но, возможно, он все-таки прислушается к своему дяде, если тот будет говорить с ним «по-семейному»55.

Кризис надвигался на Николая II стремительно, и единственной надеждой британского короля спасти ситуацию оставались родственные чувства. К сожалению, расчет на то, что династические связи эффективны для сохранения мира и стабильности, уже не оправдался – они не смогли предотвратить войну в 1914 году; теперь же к противостоянию королевских семей на фронтах добавилось их противостояние внутри России. Король Георг считал ситуацию критической. Находившиеся в Лондоне Андерсен и Вальдемар, получив добро от короля Кристиана, готовились отправиться с миссией в Петроград. Андерсен вез с собой датированное 22 января письмо, написанное Дэвидсоном от имени короля Георга и адресованное британскому послу сэру Джорджу Бьюкенену. На конверте красными чернилами было написано: «По прочтении немедленно уничтожить». В этом письме подтверждалась тревога короля и его уверенность в том, что царя и царицу нужно убедить, что «перед ними зияет пропасть»56.

К сожалению, это письмо так и не дошло до адресата: когда Андерсен и Вальдемар собирались отплыть в Россию в начале февраля, немцы установили полномасштабную блокаду Великобритании с помощью подводных лодок. Плыть было слишком опасно. Два дня спустя сэр Джордж Бьюкенен отправил своему королю и кабинету министров следующую телеграмму: «До моего сведения из нескольких источников дошли тревожные сообщения о том, что готовится либо дворцовый переворот, либо убийство самых первых лиц государства, но подтверждений этим сообщениям у меня нет»57. 10 февраля Андерсен телеграфировал, что, «по сообщению датского посланника в Петрограде, существует заговор, направленный на то, чтобы сместить царя и либо посадить на трон великого князя Александра Михайловича (Сандро), либо провозгласить республику»58.

27 февраля, через три недели после начала морской блокады Великобритании, когда паника немного улеглась, король Георг послал Андресену еще одну телеграмму, в которой еще раз подчеркивал безотлагательность его и Вальдемара поездки к царю Николаю^59. Но было уже поздно. На улицах Петрограда уже бушевала революция.

Сведения об этой неудавшейся попытке короля Георга V вмешаться в начале 1917 года в события и повлиять на Николая до сих пор ограничивались материалами в Королевских архивах и краткой дискуссией в некоторых датских источниках. В этой книге они впервые представлены широкой публике. Эта история ясно показывает, что Георг вовсе не был безразличен ни к судьбе своих российских родственников, ни – тем более – к тому, как их низложение может повлиять на ход войны. Так что, возможно, пора все-таки сказать о нем те несколько добрых слов, которые он заслужил[9].

Заявление, сделанное в мае 1917 года председателем Государственной Думы октябристом Михаилом Родзянко – одним из самых компетентных людей в правительстве Николая II – свидетельствует, до каких ужасающих пределов доходили упрямство и косность Николая и Александры перед лицом надвигающейся катастрофы. Родзянко был умеренным (конституционным) монархистом и целых шесть лет пытался убедить царя в необходимости срочно пойти на политические уступки, потому что сам он давно предвидел, чем все закончится. Но в конце концов даже он пришел к неутешительному выводу, что «не может представить себе спасения России без государственного переворота»60. Лучше заменить монархию новым правительством, чем позволить разразиться революции, когда Россия находится в состоянии войны.

«Я убежден, что если бы 25-го [февраля – 10 марта по новому стилю] страна получила кабинет министров, ответственный перед Думой, а Александру Федоровну отправили в Ливадию, движение общества к революции было бы остановлено, и ее можно было бы избежать. Народные массы – и с этим все согласны – не были склонны к эксцессам. Это стало бы якорем спасения. Если бы были приняты энергичные, законные и ответственные меры, все могло бы увенчаться успехом»61.

«Катастрофа, таящаяся во тьме», которую так давно предвидели зарубежные родственники Николая и Александры, наконец разразилась^62.

12 марта (27 февраля по старому стилю) 1917 года из Петрограда в Царское Село пришло телефонное сообщение, что полки, на которые всегда мог опереться режим – Преображенский, Павловский и Волынский – взбунтовались. Рано или поздно толпы протестующих могли двинуться из Петрограда на Царское Село. Однако с это время у царицы были иные неотложные заботы: Алексей, Татьяна и Ольга мучились корью, температура у них подскочила выше 38 градусов^63. Когда Александра услышала о бунте, она сказала своей фрейлине баронессе Буксгевден, что «все кончено». Ей надо было думать о безопасности своих детей, и она немедля послала за обер-гофмаршалом графом Бенкендорфом и начальником дворцового гарнизона полковником Гротеном. Ее первой мыслью было отправиться вместе с больными детьми в Ставку Верховного главнокомандующего в Могилеве поездом. Но по железной дороге туда нужно было ехать шестнадцать часов. Граф Бенкендорф сообщил об этом предложении царицы по телефону флигель-адъютанту царя Владимиру Воейкову, который передал его Николаю II^64. Царя эта идея привела в ужас. Его жена не должна делать этого «ни при каких обстоятельствах, – ответил он. – Больных детей нельзя отправлять сюда поездом… ни за что».

В десять часов вечера того же дня графу Бенкендорфу позвонил Родзянко и настоятельно посоветовал, чтобы Александра Федоровна увезла детей из Царского Села в какое-нибудь другое место – куда угодно. Завтра, сказал он, может быть уже поздно. Александра заартачилась – ей не хотелось, чтобы все видели, как она спасается бегством, однако она все же решила, что должна хотя бы предусмотреть план действий на случай чрезвычайных обстоятельств и утром 13-го велела баронессе Буксгевден: «Незаметно соберите мой чемодан, чтобы можно было отправиться вместе с ними [с детьми] в любую минуту, если возникнет такая необходимость»65. Однако вскоре после этого она получила ужасающее известие: в три часа дня 15 марта в 275 километрах от Царского Села, в Пскове, ее муж Николай отрекся от престола.

* * *

12 марта, в понедельник, Николаю наконец пришлось столкнуться с тем, что ему представлялось наихудшим поворотом событий – Дума утратила контроль над ситуацией в Петрограде, и охраняющие город войска, включая даже элитную императорскую гвардию, дезертировали и присоединялись к восставшим. Удрученный вестями об этой измене и снедаемый тревогой за своих заболевших детей и безопасность своей семьи, Николай отправил сообщение, что немедля возвращается в Царское Село. Наутро в пять утра он сел на свой поезд в Ставке, уверенный в том, что сможет навести в столице порядок. «Мыслях всегда вместе. Великолепная погода. Надеюсь, чувствуете себя хорошо и покойно. Много войск послано с фронта. Любящий нежно Ники»66, – телеграфировал он. Если все пойдет хорошо, он прибудет в Царское Село на рассвете 14-го.

Однако в 190 километрах от Петрограда, в Малой Вишере, царский поезд был остановлен. Восставшие захватили находящиеся ближе к Петрограду Гатчину и Лугу. Ему придется повернуть назад. Прибыв в Псков, где находился штаб Северной армии, Николай был проинформирован ее командующим генералом Рузским о том, что положение в Петрограде отчаянное. Получив сообщение от председателя Временного комитета Думы Родзянко, Николай вынужден был признать: «Мое отречение необходимо»67. Вскоре после этого в Псков прибыли будущий военный министр Временного правительства Александр Гучков и депутат Думы Василий Шульгин, чтобы увериться, что Николай не передумает, и наблюдать за тем, как он будет подписывать манифест о своем отречении от престола[10].

Однако никто не ожидал того, что произошло: Николай объявил, что не может передать власть конституционному правительству и, таким образом, отказаться от богоданного права на престол, ибо это будет нарушением воли Божьей; поэтому он решил отречься от престола не только от своего имени, но и от имени своего сына. До этого все ожидали, что престол займет Алексей, а регентом при нем будет младший брат царя Михаил Александрович. Николай принял такое решение, зная, что его больной гемофилией сын может не пережить подростковый возраст. Кроме того, восшествие на престол Алексея означало бы, что он и Александра как бывшие государь и государыня, должны будут отправиться в ссылку. Николай не мог и не хотел смириться с тем, что его разлучат с сыном. Таким образом, престол переходил к его младшему брату Михаилу. Однако Михаил, слишком хорошо понимая, какую отравленную чашу ему предлагают испить, прислушался к совету Родзянко и отказался от такой чести. Подобно своему здравомыслящему родичу королю Хокону, Михаил заявил, что «не примет престола, если его не призовет туда глас народа, выраженный учредительным собранием». Таким образом, отречение Николая открывало путь Государственной Думе во главе с Родзянко к верховной власти в стране^68.

Одним из наиболее примечательных парадоксов истории Николая и Александры стало то, что важнейшее решение об отречении от престола было принято Николаем в полной изоляции от жены, которая на протяжении последних двадцати трех лет делала все, чтобы контролировать каждое из его ключевых политических решений. Окажись она в тот момент рядом, она боролась бы против отречения до последнего вздоха. Но поскольку в столице больше не было закона и порядка, а общая ситуация в России была отчаянной, отречение казалось Николаю лучшим и единственным действием, которое он мог предпринять – актом самопожертвования, который поставит заслон на пути революции, лавиной накатывавшейся на страну. Отрекаясь от престола, он надеялся, что это спасет Российскую императорскую армию от кризиса, вызванного расколом между революционерами и монархистами, поддержит военные усилия Антанты и избавит Россию от гражданской войны.

Николай II действовал, как велела ему его совесть, как Бог положил его душе, исполнив таким образом свой долг благочестивого православного христианина. Его отречение стало для него «великим духовным облегчением». Он был готов «ради России расстаться не только со своим троном, но и с жизнью»69. Искренняя преданность стране, выраженная в его манифесте об отречении от престола, в котором он написал, что «благополучие России должно быть превыше всего», не произвела, однако, никакого впечатления на тех, кто считал себя новыми людьми. «Мы посмеялись над наивным анахронизмом в тексте… – вспоминал большевик Николай Суханов. – Это был никчемный клочок бумаги, имевший для нас разве беллетристический, но никак не политический интерес»70.

На следующий день, 16 марта, в час дня Николай II, последний русский царь, в последний раз сел в императорский поезд и под строгой охраной отправился в путь, который вел его под арест. Мысли о том, что ждало его впереди, вызывали у него глубокую меланхолию. «Кругом измена, трусость и обман», – записал он в своем дневнике^71.

Но самое худшее для него и его семьи только начиналось. Усилия, направленные на то, чтобы спасти чету Романовых от них самих, потерпели крах; можно ли будет теперь спасти их от возмездия революции?

Глава 3

«Причиной всему этому – Алики, Ники же оказался слаб»

В своем кабинете в Букингемском дворце 13 марта 1917 года король Георг V с ужасом отметил в своем дневнике, что неизбежное наконец произошло: «Плохие новости из России, в Петрограде разразилась настоящая революция». «Несколько гвардейских полков взбунтовались и перебили своих офицеров», – с тревогой продолжал он, но, по крайней мере, одно во всем этом могло быть поводом для облегчения: «это восстание направлено против правительства, но не против войны»1. С политической точки зрения первоначальная реакция короля на события в России закономерна. Ники свергнут, царизму пришел конец, и он уже ничего не может с этим поделать. Его первостепенной заботой как монарха должно было быть продолжение военной кампании Антанты на Западном и Восточном фронтах войны. Россия должна остаться воюющей страной, чего бы это ни стоило. На первом месте для короля стояли политические соображения, даже в его самой первой записи об отстранении от власти его двоюродного брата.

И все же он был в отчаянии от падения трона Николая после двадцати трех лет правления, особенно из-за того, что все попытки, и его собственные, и других родственников царской четы предостеречь их остались без внимания. У него не было ни малейших сомнений в том, кто в этом виноват: «Боюсь, причиной всему этому – Алики, Ники же оказался слаб». Его жена королева Мария мало что могла добавить, ограничившись одной записью в дневнике – о том, что на чай заходила жена великого князя Георгия Михайловича, сестра греческого короля Константина, и они «обсуждали неожиданные события в России»2.

В Берлине кайзер Вильгельм был несказанно рад. Сегодня был также серебряный юбилей царствования его кузена Эрни, великого герцога Гессен-Дармштадтского и брата Александры. Вильгельм не смог удержаться от искушения позлорадствовать по поводу вестей об отречении Николая и позвонил Эрни, чтобы сообщить ему, что его сестра Александра низвергнута с трона, и, не сказав ни слова сочувствия, добавил: «Счастливого юбилея» и бросил трубку^3.

Исторические свидетельства о реакции европейских монархов на падение Романовых были до сих пор в основном представлены документами о реакции короля Георга V, однако документы из АВРИЛ – Архива внешней политики Российской империи – учреждения, хранящего российскую дипломатическую документацию за дореволюционный период и печально известного своей труднодоступностью, – доказывают, что это событие с самого начала привлекло внимание и других игроков на политической арене. Первые послания со словами поддержки Николаю пришли не от короля Георга, как считалось всегда, а от одного из его менее заметных и куда менее близких царственных кузенов – короля Испании Альфонсо XIII.

14 марта к послу России в Испании князю Ивану Кудашеву явился нежданный посетитель[11]. Это был личный секретарь короля Альфонсо маркиз де Торрес де Мендоса, и он передал через Кудашева послание короля, «выражавшее его горячие дружеские чувства к императору и глубочайшее сочувствие России». В этом послании Альфонсо также высказал свою глубокую тревогу относительно благополучия царской семьи в свете последних волнений в Петрограде. Торрес попросил Кудашева подтвердить новости, пришедшие из России, и передал соболезнования, адресованные Николаю. На следующий день Альфонсо опять отправил Торреса к русскому послу, чтобы еще раз выразить свою озабоченность ситуацией в Петрограде^4.

До тех пор Альфонсо и члены испанской королевской семьи почти не принимали участия в жизни семьи Романовых, хотя их и связывали кровные узы, поскольку жена Альфонсо, Эна, приходилась Александре двоюродной сестрой. Как монарх нейтральной страны тридцатиоднолетний испанский король еще с 1914 года неустанно старался облегчить участь военнопленных с обеих сторон конфликта, и его обращение к Николаю тоже было продиктовано соображениями гуманности в первую очередь. У Альфонсо, вероятно, были и другие причины сочувствовать Николаю и Александре, ибо Эна, как и Александра, была невольной носительницей унаследованного от их бабушки королевы Виктории смертельного гена гемофилии. Ее брак с Альфонсо был омрачен рождением двух больных гемофилией сыновей: наследного принца Альфонсо в 1907 году и Гонсало в 1914 году.

Однако представляется более вероятным, что жест солидарности Альфонсо XIII с его собратом-монархом был инстинктивным выражением его стремления сохранить монархию вообще. Это было вполне в духе галантной рыцарственности этого Rey Caballero (Короля-рыцаря), в которой он видел суть своего правления. Нет никакого сомнения, что из всех венценосных особ Европы Альфонсо лучше всех понимал серьезность положения, в котором оказались Николай и Александра. Ведь он тоже много лет провел под угрозой «призрака революции» и пережил несколько попыток покушения на его жизнь, в том числе в день его свадьбы в 1906 году, когда бомба каталонского анархиста убила тридцать человек. И теперь, в 1917 году, Альфонсо тоже чувствовал нарастающую угрозу своему трону со стороны испанских республиканцев и анархистов^5.

В Копенгагене король Дании также встретил известия о революции в России и отречении Николая с немалым ужасом: «Родня царицы свергла с трона мою родню», – сказал он в разговоре со своим премьер-министром, намекая на то, что предками Александры были немцы, а его двоюродный брат Николай – сын принцессы-датчанки. Даже в 1917 году близкие родственники Александры все еще считали, что она интригует против России в интересах Германии. Король Кристиан Х был настолько встревожен, что отправил своему послу в Петрограде Харальду Скавениусу инструкции, предписывающие ему подробно сообщать в Данию о положении императорской семьи и выяснить все о возможности их отъезда из России. В тот момент датское правительство посчитало, что король Кристиан Х готов предоставить политическое убежище и императорской семье, и вдовствующей императрице, которая была датской принцессой и его тетей^6. Похоже, поначалу того же ожидали и в России, что подтверждается записью, которую сделала в своем петроградском дневнике британская сестра милосердия Дороти Сеймур: «Ходят слухи, что [императорская] семья должна будет почти сразу же отбыть в Данию»7.

Подписав в Пскове манифест о своем отречении от престола и еще раз безуспешно попытавшись вернуться к своей жене и детям в Царское Село, Николай попросил, чтобы ему разрешили возвратиться в Ставку, чтобы попрощаться с армией и офицерами его свиты. Его поезд прибыл в Могилев 16 марта в 20:20, и в одной из их последних частных бесед по пути туда его флигель-адъютант Анатолий Мордвинов спросил царя, что он собирается делать сейчас. «Вероятно, буду жить совершенно частным человеком… – отвечал в растерянности Николай. – …Думаю, уедем в Ливадию – для здоровья Алексея и больных дочерей это даже необходимо…». А может быть, высказав довольно химерическое предположение, добавил он, все они смогут поехать в тот монастырь в Костромской губернии в 350 километрах к северо-востоку от Москвы, откуда и был призван на царство основатель династии Романовых. Мордвинов не смог скрыть своей тревоги. «Ваше величество, уезжайте лучше возможно скорее за границу, – убеждал он Николая. – При нынешних условиях даже в Крыму не житье». «Нет, ни за что! – последовал ответ. Николай был непреклонен. – Я не хотел бы уехать из России, я ее слишком люблю…»8.

В Петрограде тоже обсуждали дальнейшую судьбу бывшего царя и его семьи. На заседании Кабинета министров вновь сформированного Временного правительства министр иностранных дел Павел Милюков высказался относительно их будущего. Необходимо, заявил он, выслать их за пределы Российского государства как по политическим соображениям, так и ради их собственной безопасности. Такая мера, настаивал Милюков, оправданна в отношении всех членов дома Романовых, но прежде всего правительство считало абсолютно необходимым применить ее в отношении Николая II, его брата великого князя Михаила Александровича и их семей. А пока что места их проживания будут взяты под строгую охрану, а их свобода будет ограничена. Их надежная изоляция – это дело, не терпящее отлагательств^9.

Тем временем в Лондоне, где только что было объявлено об отречении русского царя, «правящие круги были озабочены только одним – возможным ослаблением российской военной мощи», вспоминал в своих мемуарах посол России в Лондоне Константин Набоков. Даже британское профсоюзное движение, хотя оно и было занято поздравлениями российских трудящихся классов со свержением старого строя, тем не менее призывало их продолжать оказывать поддержку Союзным державам в ведении войны и предупреждало, что «любое ослабление усилий приведет к катастрофе»10. Министр иностранных дел Великобритании Артур Бальфур выразил озабоченность британского правительства относительно провозглашения в России республики после двойного отречения Николая II (за себя и за сына). Кроме того, он заявил, что Англия испытывает тревогу относительно того, как бы под давлением экстремистов не был «заключен позорный мир с Германией». Имея это в виду, министерство иностранных дел проинструктировало сэра Джорджа Бьюкенена в Петрограде о том, как надлежит вести дела с новым правительством России. «Вы должны бросить на чашу весов все ваше влияние, чтобы противостоять любой администрации, которая не будет твердо намерена сражаться до конца»11.

Теперь, когда его роли в войне пришел конец, Николай сел и карандашом написал записку, в которой изложил четыре основных требования относительно своего будущего и будущего своей семьи, а также тех приближенных, которые пожелают с ними остаться:

Чтобы мне было позволено беспрепятственно проехать в Царское Село вместе с сопровождающими меня лицами.

Чтобы [нам] было позволено благополучно проживать в Царском Селе, пока дети не выздоровеют, все с теми же лицами.

Чтобы [нам] было позволено беспрепятственно проехать в Романов-на-Мурмане [Мурманск] вместе с теми же лицами.

Чтобы после окончания войны нам было позволено вернуться в Россию и поселиться в Крыму – в Ливадии^12.

В тот же вечер текст этого документа был передан по телеграфу премьер-министру Временного правительства князю Львову Главнокомандующим генералом Алексеевым. Хотя ему и крайне не хотелось покидать Россию, Николай все-таки понял, что ему, возможно, придется согласиться на эвакуацию из страны на время войны в обмен на обещание, что ему будет разрешено вернуться, когда она закончится. Но он всем сердцем желал провести всю оставшуюся жизнь в тихой безвестности в том месте, которое он и его семья любили больше всего, – в своем дворце в Ливадии на берегу Черного моря. Это была наивная надежда, и Николай не знал, что, передавая рукописный текст его послания Временному правительству по телеграфу, Алексеев опустил его четвертое требование, понимая, что ответом на него будет категорическое «нет»13. Романовым никогда не будет позволено жить в Крыму; разрешить бывшей императорской семье продолжать жить в России – на это новое правительство пойти не могло. Куда бы ни отправилась жить царская семья, это должно быть далеко за пределами России, чтобы исключить любую попытку контрреволюции. Даже сейчас правительство опасалось, как бы офицеры Ставки не подняли мятеж в поддержку бывшего царя.

Пока что кузен Николая король Георг хранил молчание. Никто в Британии точно не знал, где именно сейчас находится царь, но одно было несомненно: «Похоже, нет никакой надежды удержать Императора на троне», – докладывал Бьюкенен. Как явствует из обмена телеграммами между ним и Лондоном, самой насущной заботой британского правительства было не допустить выхода России из войны и, еще важнее, восстановить там производство оружия и боеприпасов, прекратившееся во время революции. В день отречения Николая король Георг призвал лидеров британского профсоюзного движения направить Временному правительству послания о своей поддержке, поскольку «в настоящее время советы из Англии имеют большой вес». 16 марта британское министерство иностранных дел отреагировало на этот призыв посланием, в котором говорилось, что «Организованное рабочее движение в Великобритании… с глубочайшей симпатией следит за усилиями российского народа, направленными на избавление его от власти реакционных элементов, которые препятствуют его продвижению к победе… Германский деспотизм должен быть уничтожен… любое ослабление усилий означает катастрофу для тех наших товарищей, которые сейчас находятся в окопах, и для наших общих надежд на общественный прогресс»14.

Пока что известий о том, куда именно в изгнание отправятся Романовы, не было. Днем 17 марта сэр Джордж Бьюкенен имел встречу с министром Временного правительства Милюковым, на которой также присутствовали послы Франции и Великобритании. На этой встрече обсуждался широкий круг вопросов. Милюков, явно очень напряженный, подтвердил, что, как и у его собеседников, его приоритет состоит в том, чтобы Россия продолжала «любой ценой вести войну до победного конца». Но для этого требовались, с одной стороны, политические уступки, а с другой – устранение угрозы контрреволюции. Иными словами – императорской семьи. Понимая это, Бьюкенен спросил: «Что намерен делать император?» Милюков ответил уклончиво: «положение царя шатко, поскольку все промахи прежнего образа правления вменяются в вину именно ему». Не угрожает ли опасность жизни его величества, уточнил Бьюкенен. Нет, ответил Милюков, но он «хотел бы, чтобы тот как можно быстрее покинул страну»15.

Положение Временного правительства было так шатко, что посол Морис Палеолог отправил во Францию телеграмму, информируя, что оно всерьез рассматривает «выдворение [sic] всей императорской семьи за пределы России»16. Беспокойство Палеолога было настолько велико, что позднее, 17-го, он приехал в британское посольство, чтобы поговорить со своим коллегой Бьюкененом. За чаем, на котором присутствовала и жена Бьюкенена леди Джорджина, они втроем обсуждали опасности, грозящие императорской семье в Царском Селе, и необходимость срочно эвакуировать ее из России.

«Они считали, что надо будет послать за государем к мурманскому берегу британский крейсер. Было бы нецелесообразно отправлять туда французский корабль, поскольку Северный Ледовитый океан находится в зоне действия британского военно-морского флота»17.

В Могилеве генерал Алексеев все больше тревожился в ожидании ответа от Временного правительства на телеграмму, в которой излагались требования царя. Ответа все не было. 18 марта он отправил еще одну телеграмму, прося дать разрешение на то, чтобы поезд Николая как можно скорее покинул Ставку и отправился в Царское Село. К этому моменту Временное правительство уже начало осознавать все сложности вопроса о том, что делать с бывшим царем. После отречения прошло уже три дня, но, к своему изумлению, Временное правительство все еще не получило никаких предложений от короля Георга V.

Поскольку главным союзником России был он, все ждали решения именно от него. Посему 18 марта Милюков, торопя события, отправил телеграмму британскому правительству, прямо и недвусмысленно прося его предложить политическое убежище бывшему царю и его семье. Ничего не зная обо всей этой закулисной суете, Николай тем временем проводил время со своей матерью, Марией Федоровной, которая днем раньше по его просьбе приехала на поезде в Могилев из Киева. Она явилась вместе со своим зятем Сандро. Мария Федоровна сидела и «в голос рыдала, а [Ники] неподвижно стоял, уставившись на свои ноги и, конечно же, курил», – вспоминал Сандро, который полагал, что необыкновенное спокойствие его шурина «показывает его твердую уверенность в том, что его решение было оправданно»18. Три дня Мария Федоровна и Николай вместе гуляли, вместе плакали, обедали, ходили в церковь и разговаривали с глазу на глаз за закрытыми дверьми. 19-го пришли известия об Александре и детях: Ольга, Татьяна и Алексей уже выздоравливали после кори; у Анастасии, которая тоже заразилась этой болезнью, все еще был жар, а Мария, также хворавшая корью, страдала еще и от осложнений, вызванных пневмонией^19.

Утром того же дня Мария Федоровна послала за генерал-майором Хэнбери-Уильямсом, одним из высших офицеров союзных войск при Ставке, и между ними состоялась долгая беседа о будущем Николая. Оба они считали, что он должен покинуть Россию немедленно, уехав прямо из Ставки под защитой британских военных, но «основная проблема и сложность» состояла в том, что Николай ни за что никуда не уехал бы без Александры и детей^20. Как и Милюков, Хэнбери-Уильямс уже по собственной инициативе телеграфировал своему правительству о «возможных планах отправки царя в Англию», однако Мария Федоровна «опасалась морского путешествия» из-за продолжающейся блокады Великобритании германскими субмаринами и предпочитала перебраться в Данию, так как это было значительно ближе^21. Но и долгое путешествие по железной дороге до незамерзающего порта, как заметил Сандро, все равно будет связано с риском. Хэнбери-Уильямс заверил всех, что он вместе с другими генералами союзных армий, Морисом Жаненом и Луи де Рикелем готов сопровождать поезд царя обратно в Царское Село и далее, чтобы гарантировать его безопасность. «Мы являемся его гостями уже более года, и он явил нам большую доброту»22. Николай был тронут предложением Хэнбери-Уильямса, но сказал ему, что «надеется, что ему не придется покидать Россию». Он все еще цеплялся за надежду на то, что ему будет позволено жить в Крыму^23.

Только в понедельник, 19 марта, генерал Алексеев наконец получил ответ от Временного правительства, содержавший согласие выполнить три просьбы Николая. После того как он вернется в Царское Село и его дети оправятся от кори, его семья сможет «беспрепятственно доехать до Мурманска»24. Как стало известно позднее, правительство посчитало, что следует дать согласие на выполнение этих просьб для того, чтобы завоевать доверие Николая и обеспечить его скорый и добровольный отъезд из Ставки. У Николая состоялась долгая беседа с Хэнбери-Уильямсом, и он нехотя признал, что если ему действительно придется покинуть страну, то охотнее всего он отправится именно в Англию^25. И Хэнбери-Уильямс, и Бьюкенен настойчиво призывали британское правительство дать убежище Романовым, но британское министерство иностранных дел по-прежнему инструктировало Бьюкенена действовать с осторожностью. «Что касается будущих передвижений императора, то мы, разумеется, будем рады узнать, что он покинул Россию, хотя бы в интересах его личной безопасности». Вместе с тем сэр Джордж был проинформирован, что «его величеству не было, однако, направлено никакого приглашения прибыть в Англию, и представляется весьма сомнительным, что такое развитие событий было бы желательным»26. Позиция британского правительства по-прежнему состояла в полнейшем нежелании что-либо делать.

В своем разговоре с Бьюкененом, состоявшемся позже в тот же день, Милюков, однако, продолжал настаивать на том, чтобы британцы дали обещание принять Романовых и, как писал Бьюкенен, спросил меня, «известно ли мне, не ведутся ли какие-либо приготовления для приема его величества в Англии». На следующий день последовали новые просьбы о том, чтобы Бьюкенен сделал упор на необходимость безотлагательного решения этого вопроса, поскольку Временное правительство уже открыло свои карты, обнародовав «намерение отправить Николая II за границу» – это было подтверждено министром юстиции Александром Керенским на состоявшемся в тот же день заседании Московского Совета рабочих и солдатских депутатов. На петроградских заводах уже проходили митинги, на которых разгневанные рабочие требовали возмездия «свергнутому Николаю Кровавому». «У нас нет никаких гарантий, что этот упырь не будет предпринимать новых попыток вторгнуться в нашу жизнь», – говорилось в одной из резолюций. Другие рабочие требовали ареста всех членов дома Романовых. Отречения было недостаточно, в воздухе носилось требование о цареубийстве^27. К 20 марта Хэнбери-Уильямс был уже охвачен тревогой. «Уже есть проявления анархизма, – записал он в дневнике, – и будет большой удачей, если императорскую семью удастся вывезти благополучно хотя бы куда-нибудь»28.

В ответ на призывы заключить Николая в тюрьму и даже казнить его Керенский настойчиво повторял, что правительство взяло на себя ответственность за личную безопасность царя и его семьи и что оно будет выполнять свои обязательства неукоснительно. Совсем скоро под его личным контролем они все будут перевезены в Мурманск, а оттуда отплывут в Англию^29. Но плывет ли уже за ними корабль? – спрашивал измотанный сэр Джордж Бьюкенен в своей очередной, которой уже телеграмме в Лондон, отправленной 20 марта. Министр иностранных дел Временного правительства Милюков «категорически настаивает на отъезде царя и считает само собой разумеющимся, что Британия пришлет корабль, чтобы его забрать»30.

Но официальное предложение так и не приходило; британский кабинет министров явно умышленно затягивал дело. Максимум что он мог предложить в ответ на исступленные призывы Милюкова и Бьюкенена, было предположение, что Дания или Швейцария, возможно, были бы лучшим местом для убежища императорской семьи^31. Это было неудачное предложение – Дания для Антанты была вариантом нереалистичным, поскольку она находилась слишком близко от Германии. Такая близость представляла бы «серьезную опасность, ибо его императорское величество мог бы оказаться в центре германских интриг»32. Надо было также иметь в виду и другие политические соображения: премьер-министр Великобритании Дэвид Ллойд Джордж лишь недавно поздравил русский народ с революцией, ставшей «самой лучшей службой», которую тот «до сих пор сослужил делу, ради которого народы Союзных держав сражаются с августа 1914 года»33. «Пожалуй, он несколько перегнул палку», – подумал король Георг, прочитав эти слова, хотя оказалось, что такая формулировка была выбрана по совету русского посла в Лондоне Набокова^34.

К этому времени Милюков был уже серьезно встревожен тем, что его правительство не сможет защитить царя, если революционеры двинутся маршем из Петрограда на Царское Село, и на сей раз он задал вопрос прямо: готов ли «король и правительство его величества… незамедлительно предложить императорской семье убежище в Англии?»35 Он признался французскому послу Палеологу, что хочет, чтобы они уехали, «в основном ради того, чтобы избавить их от невзгод, связанных с заточением и судом, которые, в свою очередь, еще усугубили бы проблемы, стоящие перед правительством»36. Дальнейшее пребывание царя в России было дестабилизирующим фактором; а его отъезд «сделал бы Временное правительство более сильным и помог бы успокоить ситуацию»37. Милюков также надеялся, что британцы смогут гарантировать, что «Николай воздержится от вмешательства в российскую политику, пока будет пребывать на английской земле»38. И в России, и вне ее бывшая императорская семья быстро стала для него и его коллег головной болью, и они отчаянно желали от нее избавиться.

* * *

Перед тем как наконец покинуть Ставку 21 марта и после того, как ему объявили, что отныне он находится под официальным арестом, Николай составил последний приказ своим войскам, в котором говорилось, что он верит в их неизменную любовь и преданность России и их стремление продолжать свою битву на Западном фронте. Затем он сдержанно попрощался со своими офицерами и, в частности, с верными казаками царской охраны. Казалось, что «люди вокруг него расстроены куда больше, чем он сам», вспоминал впоследствии один из офицеров, но позже Николай записал в своем дневнике: «Сердце у меня чуть не разорвалось»39. Затем он пообедал со своей матерью и во время обеда опять повторял, как ему хотелось бы остаться в России. Однако она просила его не медлить после того, как он вернется в Царское Село – и сразу же покинуть Россию, даже если дети еще больны^40. Мать и сын продолжали сидеть в поезде Марии Федоровны до тех пор, пока в 16:30 не состоялось «ужасное, мучительное прощание», как позднее вспоминала вдовствующая императрица. Через четверть часа Николай, одетый в свой простой защитного цвета мундир «с георгиевским крестом в петлице», уже стоял у окна вагона отходящего поезда. «Выражение его лица, – вспоминал Сандро, – было бесконечно печально». Вот поезд поехал прочь, и скоро стала видна только «струя дыма на горизонте». Николай уезжал из ветреного и морозного Могилева назад в Царское село. Вскоре после отъезда он коротко проинформировал своих спутников: «Вы уже знаете? Меня лишили свободы». Небрежный тон, которым это было сказано, напомнил одному из них знаменитое “Rien!”[12] в дневнике Людовика XVI, написанное им в тот день, когда пала Бастилия^41.

Просьба Марии Федоровны к Николаю как можно скорее уехать из России, была, разумеется, невыполнима, поскольку было уже поздно. Как пленник Временного правительства он уже не имел никакого контроля за своими передвижениями. 21 марта в Царское Село явился генерал Лавр Корнилов, начальник Петроградского гарнизона, и сообщил Александре, что она и ее семья также находятся под арестом. Это, объяснил он, делается ради их собственной безопасности, а также для того, чтобы положить конец слухам о каких бы то ни было потенциальных попытках восстановить монархию^42. (Из появившихся с тех пор свидетельств становится ясно, что Временное правительство почти наверняка поместило Николая и Александру под арест для того, чтобы утихомирить Петроградский Совет, который уже тогда мог самочинно взять судьбу императорской семьи в свои руки, если бы правительство не арестовало их само). Именно Корнилову выпало уверить Александру в том, что «как только позволит состояние здоровья детей, императорская семья будет отправлена в Мурманск, где их будет ожидать британский крейсер, чтобы увезти их в Англию», предположение, подтверждения которому правительство так и не получило^43. А до тех пор все входы в Александровский дворец, кроме одного, были крепко заперты, а сам дворец взят под усиленную охрану.

* * *

После того как 22 марта в 11:30 дня измученный Николай вернулся в Александровский дворец, он и его семья начали свою жизнь в неволе, не ведая о том, что два дня назад его кузен Георг отправил ему в Ставку телеграмму со словами поддержки. Она пришла туда уже после того, как Николай уехал. В то время как его правительство по-прежнему уклонялось от прямого ответа, король Георг решился отправить личное послание Николаю как царю и императору через генерал-майора Хэнбери-Уильямса. В послании говорилось:

«События последней недели причинили мне глубокую душевную боль. Мои мысли постоянно с тобой, и я навсегда останусь твоим верным и преданным другом, каковым, как тебе известно, я был и раньше»44.

Наконец, через неделю после отречения Николая от престола из Англии пришло ни к чему не обязывающее послание с символическим выражением поддержки, а вовсе не предложение конкретной помощи, что было явным разочарованием, учитывая заверения Георга в его глубокой привязанности к Ники. Но это хотя бы говорило о том, что Николай не забыт. Телеграмма была переправлена из Ставки в Петроград сэру Джорджу Бьюкенену. Он получил ее 24 марта и, не имея возможности вручить ее лично царю, находившемуся под арестом в Царском Селе, отдал ее министру иностранных дел Милюкову, попросив передать адресату^45.

Эта относительно невинная телеграмма уже много лет служит источником множества недоразумений и откровенно превратных истолкований. Многие авторы воспоминаний о тех событиях, включая французского посла в Петрограде Мориса Палеолога, ошибочно полагали, что в ней содержалось предложение предоставить императору и его семье убежище, чего в ней заведомо не было. Король не имел возможности принять подобное решение – оно оставалось прерогативой правительства. Такая превратная интерпретация получила, однако, широкое распространение. Она была просто принята на веру как нечто само собой разумеющееся. Именно ей, по всей видимости, король Георг V и обязан тем, что его впоследствии назначили козлом отпущения за то, что семью Романовых так и не вывезли из России. Также нередко утверждалось, что сэр Джордж Бьюкенен сам решил не передавать телеграмму Николаю, но и это не соответствует действительности. Именно Временное правительство решило не передавать эту телеграмму адресату. Милюков проинформировал Бьюкенена, что они не передадут телеграмму царю, во-первых, потому, что она адресована «императору», а Николай больше не носит этого титула, а во-вторых, потому, что ее содержание, в каких бы невинных выражениях оно ни изъявлялось, может быть превратно истолковано «как еще один аргумент для содержания императорской семьи под стражей и может, вероятно, усугубить строгость этого содержания». Сэр Джордж выразил протест, но ему заявили, что «телеграмму невозможно доставить адресату», поскольку это может быть использовано как свидетельство существования «британского заговора прийти не выручку царю»46.

Этот незначительный, чисто личный порыв короля Георга вызвал, однако, эффект домино. Когда 8 апреля британский кабинет министров узнал о посланной им телеграмме, от Георга потребовали показать ее, но король отказался. Она «носила чисто личный характер», – сказал министрам личный секретарь короля лорд Стэмфордхэм, и король «не склонен раскрывать ее текст». Собственно, Георг уже жалел, что его личное послание вообще было упомянуто в официальной телеграмме его министерства иностранных дел. Если его послание Николаю еще не было вручено адресату, то теперь король и не желал, чтобы Бьюкенен его вручал^47.

Король Георг был явно раздражен. Шумиха, поднявшаяся из-за его телеграммы, отразилась в записи телефонного разговора между Хэнбери-Уильямсом и сотрудником британского Министерства иностранных дел Генри Верни. Остававшаяся до сих пор незамеченной, эта сделанная от руки запись хранится в досье Национальных архивов под номером FO 800/205 и грифом «Россия и Сибирь». В ней отмечается, что Бьюкенену не стоило выносить на «официальный уровень» это число личное дело в своих телеграммах в британское министерство иностранных дел, а также говорится: «То, что все правительство, похоже, было немало заинтриговано этой естественной и невинной телеграммой, весьма раздосадовало Е[го] В[еличество]»48. Все это могло бы показаться бурей в стакане воды, но официальная реакция правительства на телеграмму короля явно привела к тому, что он более не желал принимать участие в том, что касалось Романовых.

Королю и так приходилось действовать с величайшей осторожностью и выверять свои шаги с тщательностью человека, ступающего по зыбкой трясине. Поэтому он не повторил свой жест сочувствия, в котором так нуждался Николай, и не отправил своему кузену эту телеграмму снова. Георгу слишком ясно дали понять, насколько политически неоднозначно было бы истолковано любое его самостоятельное выражение поддержки бывшему царю. Британские власти не могли рисковать скомпрометировать новое Временное правительство России – их союзницы в войне. Единственное, что, по мнению Кабинета министров, король мог позволить себе на данном этапе крайне деликатного политико-дипломатического кризиса, было поддержать инициативу Бьюкенена. Тот предложил обратиться к Временному правительству с общим призывом о человеколюбии, который подчеркивал, что «любое насилие по отношению к императору» имело бы «прискорбный эффект» и «могло бы стоить нынешнему режиму симпатий со стороны Правительства Его Величества»49.

* * *

Вечером 21 марта к сэру Джорджу Бьюкенену в посольство Великобритании на Дворцовой набережной Петрограда явился посетитель. Как вспоминала впоследствии дочь Бьюкенена, Мерил, герцог Александр Лейхтенбергский, близкий друг императорской семьи, явился специально для того, чтобы «умолять моего отца немедленно сделать что-нибудь, чтобы вывезти императора, а также его жену и детей из России». «Они находятся в величайшей опасности, – настаивал он, – и если они не будут отправлены в Англию как можно скорей, то станет уже слишком поздно для того, чтобы можно было их вывезти, слишком поздно для того, чтобы можно было спасти их от грозящей им катастрофы»50.

На следующее утро, после еще одной встречи с Милюковым, только усугубившей тревогу посла, сэр Джордж телеграфировал в Лондон, в очередной раз «призывая к принятию срочных мер»51. У него были веские причины давить на свое правительство, поскольку «радикалы настраивали общественное мнение против его величества». «Я полностью согласен с тем, что император должен покинуть Россию прежде, чем агитация против него успеет накалить общественное мнение, и я искренне верю, что, невзирая на имеющиеся возражения, мне могут быть незамедлительно даны полномочия предложить его величеству убежище в Англии»52. В этот день мрачный Милюков сказал сэру Джорджу, что время на исходе. «Это последний шанс обеспечить этим бедолагам свободу и, возможно, спасти им жизнь», – сказал он^53. «Я выразился очень категорично, – рассказал сэр Джордж вечером своей дочери. – Думаю, теперь им придется начать действовать»54.

Находящийся в Ставке генерал-майор Хэнбери-Уильямс также пытался надавить на британское правительство. Генерал Алексеев держал его в курсе развития событий в Петрограде после того, как Романовы были взяты под стражу в Царском Селе, и умолял незамедлительно телеграфировать,

«прося, чтобы правительство Его Величества сделало как можно более настоятельное представление о скорейшем предоставлении безусловных гарантий безопасности для отъезда всей императорской семьи в РОМАНОФФ [Мурманск] и дальнейшего их отплытия в Англию. Он опасается за их личную безопасность, если такие меры не будут приняты в самое ближайшее время»55.

Хэнбери-Уильямс мог только надеяться, что «все возможные шаги будут приняты безотлагательно»56. Однако «в глубине души» он считал выдвинутое Временным правительством «условие отъезда императора в Соединенное Королевство несправедливым и оскорбительным для него». Бывшему монарху следует по меньшей мере разрешить остаться в России, как он того желает, под защитой правительства, полагал он^57.

И только 22 марта в резиденции британского премьер-министра на Даунинг-стрит, 10, премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж наконец встретился с личным секретарем короля лордом Стэмфордхэмом, чтобы обсудить бедственное положение, в которое попала российская императорская семья. Позднее к их дискуссии присоединились также министр финансов Эндрю Бонар Ло и постоянный заместитель министра иностранных дел лорд Хардиндж. Они пришли к выводу, что британское правительство, нравится ему это или нет, обязано «пригласить царя и императрицу поселиться в нашей стране» в интересах «их личной безопасности» и в качестве жеста солидарности с военным союзником. В исполнении просьбы Милюкова «отказано быть не может»58. Но не отказать в просьбе – это не то же самое, что добровольно предложить помощь. К тому же приглашение было обставлено условиями: правительство, министром которого является Милюков, должно будет дать гарантии того, что «Его Императорское Величество» будет обеспечен финансово, «достаточными средствами, дающими ему возможность жить здесь достойно, как ему и подобает»59.

Эти и другие условия были переданы в Петроград послом России в Лондоне Константином Набоковым после состоявшейся у него позднее в этот же день «дружественной беседы с глазу на глаз» с Хардинджем, подчеркнувшим, что пребывание царя в Англии будет сопряжено с «большими трудностями». Его правительство, сказал он Набокову, озабочено возможностью «нежелательной агитации», которая может начаться в Соединенном Королевстве в связи с присутствием в нем царя, и Временное правительство должно будет осуществлять жесткий контроль за всеми поездками граждан России в Англию и обратно во время пребывания здесь императорской семьи, дабы предотвратить «интриги и агитацию, направленные на восстановление монархии»60.

В тот момент никто, разумеется, понятия не имел, какого размера свиту захотят привезти с собой бывшие государь и государыня. Где они будут жить и кто за это заплатит? Возможно, им можно будет передать одну из королевских резиденций? Но Сэндрингем, Виндзор и Букингемский дворец регулярно использовались членами королевской семьи, а Осборн-Хаус на острове Уайт был превращен в санаторий для долечивания раненых офицеров. Единственной подходящей резиденцией, находящейся в собственности королевской семьи, был замок Балмораль, но Стэмфордхэм уверял, что там невозможно жить зимой^61. (Когда Николай и Александра приезжали туда к королеве Виктории в 1896 году, вся их русская свита жаловалась на ужасающий холод, царивший в замке). Что касается финансового обеспечения семьи Романовых, то Милюков согласился на то, чтобы российское правительство выделило им «щедрое содержание», однако «попросил, чтобы тот факт, что Временное правительство взяло на себя инициативу в этом вопросе, не предавался огласке»62. В действительности, как царь признался обер-гофмаршалу двора графу Бенкендорфу после своего возвращения в Царское Село, у него в Англии не осталось никаких финансовых средств; «все вложенные им там деньги были возвращены в Россию», (на военные нужды), и «если он окажется в Англии, ему придется полагаться на благорасположение своих родственников»63.

По наблюдениям британских чиновников, Милюков все больше нервничал, опасаясь, что, «настаивая на предоставлении Англией убежища бывшему императору», он пошел дальше, «чем того хотели некоторые из его коллег»64. Как бы то ни было, 22 марта, после полудня, лорд Хардиндж проинформировал Бьюкенена в Петрограде, что британское правительство согласилось выполнить его просьбу принять у себя царя и его семью. 23 марта, в день, когда послы Франции, Италии и Великобритании объявили об официальном признании их правительствами нового режима в России, было наконец сделано британское предложение о предоставлении убежища императорской семье. Но вопреки тому, чего Милюков просил у Бьюкенена, правительство Дэвида Ллойд Джорджа требовало, чтобы в публичном объявлении об этом предложении было ясно заявлено, что оно было сделано по просьбе русских^65.

Король Альфонсо внимательно следил за развитием событий в России из Мадрида. Все сильнее опасаясь, что время на исходе, он пригласил российского посла Кудашева явиться к нему. Из Мадрида полетела срочная телеграмма Милюкову:

«Срочно и весьма доверительно. Вернувшись сегодня из Андалусии, король вызвал меня. Его Величество очень обеспокоено за судьбу Императорской Семьи и, с другой стороны, опасается, что пребывание в России отрекшегося от престола Государя Императора может вызвать революцию и сильное кровопролитие. Хотя разговор имел частный характер и король просил о нем не доносить, считаю долгом, тем не менее, предупредить Вас, что испанскому послу [в Петрограде] будет поручено обратиться к Временному правительству касательно дальнейшей судьбы Императорской Семьи. Сущность мне неизвестна. Король опасается того, что русские события отзовутся в Испании. В рабочих районах уже замечается революционное брожение. В Барселоне произошли беспорядки с человеческими жертвами, которые стараются скрыть»66.

Достигнув наконец соглашения с британцами о вывозе Романовых из России, Временное правительство не сочло нужным обращать большого внимания на просьбы короля Альфонсо «дать гарантии относительно будущей судьбы царя», отмахнувшись от них как от «надуманных»67. Но из послания короля Испании видно, что у него сработал инстинкт самосохранения. Он беспокоился не только о благополучии Романовых, но и о том, какое воздействие их пребывание в России окажет на его собственный трон, учитывая симпатии испанских республиканцев-радикалов и анархистов к Русской революции. Как по поводу ситуации в России провидчески заметила одна газета, «что подействовало на один трон, может отразиться и на другом. История свидетельствует о том, что любая масштабная революция в одной стране делает шатким положение правителей и в других»68.

Невольно задаешься вопросом, приходили ли подобные мысли на ум королю Георгу уже тогда. Некогда именно Англия становилась излюбленным убежищем для изгнанных монархов – особенно французских. Карл X Бурбон, Луи-Филипп и Луи-Наполеон, потеряв свои троны в XIX веке, воспользовались британским гостеприимством. Но международный резонанс Русской революции был куда масштабнее, и левые народные симпатии к делу революции уже распространялись по всей Европе, свидетелем чего и стал у себя в стране король Альфонсо. Не в этом ли причина странного молчания короля Георга, ни разу не обратившегося к своему правительству с призывом принять меры в защиту своих кузена и кузины, когда королева-мать Александра засыпала Министерство иностранных дел вопросами о судьбе своей сестры Дагмар? Являясь монархом конституционным, король Георг не имел власти приказывать своему правительству, что подводит нас к следующему вопросу: если бы не настойчивые просьбы Милюкова к британскому правительству, поддержанные неоднократными призывами со стороны Бьюкенена и Хэнбери-Уильямса, выступили ли бы когда-нибудь король Георг и его правительство с этой инициативой сами и предложили бы Романовым убежище в своей стране?

Только через восемь дней после отречения и после того, что всем показалось мучительно долгим ожиданием, российское министерство иностранных дел получило наконец от британского посла Бьюкенена официальное обращение:

«Господин Министр,

В ответ на беседу, которую я имел честь провести с Вашим Превосходительством в прошлый понедельник, я имею честь объявить, что Король и Правительство Его Величества счастливы предложить бывшим Императору и Императрице убежище и надеются, что их бывшие Величества воспользуются этим предложением на время войны»69.

«Увы, боюсь, теперь уже слишком поздно», – вздохнул Милюков, получив письмо Бьюкенена^70. У российского министра иностранных дел были веские причины так думать, поскольку он отлично знал, что теперь в игру вступила куда более воинственно настроенная политическая сила, которая сделает все, чтобы помешать семье Романовых выехать из страны, кто бы ни предложил им убежище.

Сэр Джордж Бьюкенен уже много дней торопил свое правительство принять решение о предоставлении Романовым убежища, предупреждая, что «могущество Совета растет с каждым днем»71. Он был прав, ибо в конце концов судьба царской семьи весной 1917 года окажется не в руках Временного правительства, а в руках Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов.

Глава 4

«Озабоченность короля растет с каждым днем»

Не прошло и нескольких дней после революции, как старая имперская Государственная Дума торопливо сформировала что-то вроде переходного правительства. Депутаты надеялись, что этого будет достаточно для наведения и поддержания порядка до намеченных на конец года выборов в Учредительное собрание. Но вместо этого это так называемое Временное правительство все больше втягивалось в противостояние с соперничающим органом власти – Петроградским Советом (Петросоветом). Этот воинственно настроенный совет революционных рабочих и солдат объявил своей целью провозглашение республики и создание нового социалистического государства, управляемого народом и существующего для народа. Многие из членов этого Совета верховодили среди рабочих ключевых секторов промышленности Петрограда, работников почты и телеграфа, а также на стратегически важных железных дорогах. Усиливался их контроль и над еще одним элементом, игравшим важнейшую роль в соотношении сил, – над армией. Таким образом, до ноября (по старому стилю – октября 1917 года), когда большевики под руководством Ленина наконец захватили власть, в стране установилось двоевластие: областные и городские Советы с одной стороны и Временное правительство – с другой часто прямо конфликтовали друг с другом.

И если Временное правительство, возглавляемое князем Львовым и состоявшее из помещиков-монархистов и буржуазных политиков, быть может, и хотело, чтобы бывшему царю было разрешено уехать из России подобру-поздорову и даже более или менее достойно, радикалы из Петроградского Совета не желали позволить Николаю II покинуть обломки прогнившего царистского строя безнаказанно. Он должен был заплатить за столетия имперского деспотизма. 19 марта 1917 года, как только в Совете стало известно, что Временное правительство планирует отправить семью Романовых за границу, было созвано экстренное собрание Исполнительного комитета (Исполкома). Слухи о том, что уже готовится специальный поезд, чтобы вывезти царскую семью из России, чрезвычайно обеспокоили делегатов Совета. Верным Совету войскам было дан приказ занять все железнодорожные станции, а всем начальникам станций и железнодорожным рабочим разослали телеграммы с указанием «задержать Романовых и их поезд, где бы их ни обнаружили»1. Петроградский Совет успел даже отправить указание остановить царский поезд по пути из Ставки и немедля после отречения арестовать бывшего царя, но эти телеграммы были получены только после того, как Николай вернулся в Царское Село^2.

«Было очевидно: пускать Романовых за границу искать счастья по свету, ждать погоды за морем нельзя», – вспоминал впоследствии член Исполкома Петроградского Совета Николай Суханов; нельзя было позволить им вернуться на «арену истории». «Было признано очень быстро и единодушно, что дело Романовых Совет должен взять в свои руки», даже если «это будет грозить разрывом с Временным правительством»3. Депутаты Совета были убеждены, что у Романовых есть несметные богатства, надежно спрятанные в иностранных банках; так с какой стати выпускать их из страны – чтобы они могли воспользоваться своими «миллионами» для финансирования контрреволюции? – вопрошала новая официальная газета, руководимая большевиками «Правда». «Нет! Романовых нельзя выпускать за границу. Это было бы государственным преступлением; предательством страны»4. К тому же речь шла о государственной безопасности: «императору известны слишком многие государственные секреты»; его необходимо изолировать, и лучше всего заточить в Петропавловскую крепость или отправить в цитадель революции Кронштадт^5.

22 марта Сергей Масловский, комиссар Петроградского Совета, был отправлен в Царское село, чтобы «взять ситуацию под контроль» – иными словами, перевезти Николая в крепость, где тот будет помещен в страшный Трубецкой бастион^6. Масловский прибыл в Александровский дворец с толпой вооруженных людей, в сопровождении трех захваченных броневиков, ощетинившихся пулеметами. По дороге он размахивал пистолетом и клялся «арестовать Николая Романова и доставить его в Петроград живым или мертвым». Если понадобится, он был готов «покончить с этим делом прямо в Царском», хвастался он. Прибыв во дворец, он и большевистский комиссар Алексей Тарасов-Родионов попытались подбить охрану передать им «Николашку», поскольку правительство может «тайком вывезти его за границу, а потом снова посадить на ваши шеи». Когда офицеры охраны уверили его, что бывший царь находится здесь под арестом и никуда не денется, Масловский пошел на попятный. Ему дали увериться, что Николай никуда не скрылся, позволив издалека взглянуть на низложенного царя, проходившего по коридору. После этого полковник Евгений Кобылинский, начальник внешней охраны Царского Села, быстро выпроводил Масловского прочь^7.

Вечером того же дня председатель Совета меньшевик Николай Чхеидзе сообщил, что Временное правительство уступило нажиму и «не позволит бывшему царю и его семье покинуть Царское Село без прямого согласия Исполкома», который к этому времени уже постановил «незамедлительно принять чрезвычайные меры», если будет совершена такая попытка^8. Созданная Советом собственная сеть наблюдателей должна была контролировать выполнение правительством своего обещания, подтверждая, что царская семья остается под замком в Александровском дворце^9. Французский посол Морис Палеолог отметил, что Совет также «расставил «революционных» гвардейцев в самом Царском Селе и на ведущих из него дорогах, дабы предотвратить тайный вывоз государя и государыни» Временным правительством или кем-либо еще^10.

Так что уже вечером накануне того дня, когда министр иностранных дел Милюков наконец получил от британцев предложение о предоставлении императорской семье убежища, Временное правительство оказалось в безвыходном положении: они не могли надеяться благополучно эвакуировать императорскую семью из России, пока Петроградский Совет делал все возможное, чтобы этому помешать, и требовал суда над Николаем и его казни.

Таким образом, поступившее на следующее утро предложение британского правительства практически было уже совершенно бесполезным. В истории оно осталось лишь очередным клочком бумаги с пустыми обещаниями. Почему же тогда Милюков не остановил фарс и продолжил обсуждать эвакуацию царской семьи, которая, как он уже знал, была логистически невозможна, а если бы все-таки была предпринята, закончилась бы насилием? Вопрос об отправке Романовых за границу уже через неделю после отречения царя стал чисто академическим. И все же яростные споры о том, кто именно виноват в последовавшей затем постыдной катастрофе, будут вестись еще несколько десятилетий.

* * *

Упорное стремление Петросовета вырвать контроль над судьбой семьи Романовых из рук правительства, вынудило Временное правительство принять ответные меры. Новому министру юстиции, эсеру Александру Керенскому[13], занимавшему также должность заместителя председателя Исполкома Петросовета, был поручен надзор за обеспечением безопасности имперской семьи в Царском Селе до тех пор, пока не будет устроено их будущее. «Мы считали всякое проявление мстительности недостойным для свободной России», – вспоминал впоследствии Керенский. Арест царя, царицы и их семьи, уверял он, был мерой защитительной, а вовсе не карательной, и он полагался на полковника Кобылинского, который вскоре будет назначен начальником гарнизона Александровского дворца, чтобы обеспечить справедливое отношение к царской семье и предотвратить нарушения режима безопасности^11. А пока, чтобы успокоить нестабильную обстановку, и с одобрения сэра Джорджа Бьюкенена Временное правительство заверило Петроградский Совет, что оно пока не сообщило Николаю о предложении британцев. В разговоре с глазу на глаз с Милюковым Бьюкенен согласился, что прежде чем заводить с царем и его женой речь о предоставлении им убежища, надо решить два важных вопроса. Правительству будет необходимо «преодолеть сопротивление Совета… и их величества ни при каких обстоятельствах не могут тронуться в путь, пока не оправятся от болезни их дети»12. Внешний периметр дворца теперь охраняли 300 солдат; все телефонные и телеграфные аппараты были вынесены за его границы; вся почта, и входящая, и исходящая, тщательно проверялась. Прогулки на свежем воздухе в отгороженной части парка строго регламентировались. Те приближенные императорской семьи, которые не приняли предложения Временного правительства покинуть ее, тоже теперь стали узниками^13.

Керенский и Милюков вели сложную двойную игру: с одной стороны, они пытались успокоить Петросовет, заверяя его в том, что не позволят Романовым выехать из России, а с другой – вели с Англией переговоры именно о таком исходе. А в Царском Селе семья бывшего императора и ее приближенные томились неизвестностью; Николаю и Александре по-прежнему ничего не говорили насчет того, где они окажутся в конце концов. Сами они посчитали наилучшим вариантом отъезд в Норвегию – как сказала Александра своей фрейлине баронессе Буксгевден, это было бы хорошо для здоровья Алексея^14. По крайней мере, именно такие сведения просочились в западную прессу, отчаянно жаждущую хоть какой-нибудь более или менее надежной информации об императорской семье. Согласно сообщению в Copenhagen telegram, «бывший царь попросил разрешения отпустить его сына в Норвегию, чтобы тот поправил здоровье». Liverpool Echo в статье «Будущий дом бывшего царя» от 29 марта активно спекулировала на тему о том, приедет ли императорская семья в Англию или нет. В газете отмечалось, что из «хорошо информированного источника» пришло сообщение о вероятности того, что «в конце концов русская царская семья обоснуется в Дании»15.

Днем позже появился первый признак того, что официальная позиция Британии меняется. С того момента, как правительство выразило свое неодобрение отправкой его личной телеграммы царю, король Георг терзался сомнениями, стоит ли ему все же предоставлять убежище Романовым, и в четверг 30 марта он дал указание лорду Стэмфордхэму написать письмо министру иностранных дел:

Мой дорогой Бальфур,

Король много думал о предложении правительства о том, чтобы Император Николай и его семья приехали в Англию.

Как вам, несомненно, известно, Короля с Императором связывает крепкая дружба, и потому он был бы рад сделать все что угодно, чтобы оказать ему помощь в выходе из этого кризиса. Но не только из-за опасностей, связанных с плаванием из России в Англию, но и исходя из соображений общей целесообразности [курсив мой – авт.], Его Величество не может удержаться от сомнений относительно того, разумно ли императорской семье переселяться в нашу страну»16.

Британское правительство три дня размышляло над этим посланием, прежде чем дать королю ответ. Оно никогда не поощряло идеи предоставления императорской семье убежища в Англии, надеясь, что это может сделать и Дания, и даже Швейцария, и тем не менее под давлением Милюкова оно поступило достойно и официально пригласило Романовых в страну. И хотя теперь оно понимало, что король изменил свое мнение, Дэвид Ллойд Джордж оказался в весьма щекотливом положении. И на следующий день Стэмфордхэм был проинформирован, что «правительство считает, что если положение не изменится, сейчас невозможно отозвать приглашение, и посему оно надеется, что король согласится подтвердить его». Конституционному монарху оставалось только уступить. На следующий день от Стэмфордхэма пришел краткий ответ, в котором Бальфуру сообщалось, что король «будет считать вопрос закрытым, разве что российское правительство примет какое-либо иное решение по этому вопросу»17.

Но что именно представляли собой эти соображения общей целесообразности, которые так беспокоили короля Георга? Говоря вкратце, он опасался роста леворадикальных настроений – в Британии за революцию и против приезда российской императорской семьи ратовали носители тех же идей, адепты которых в Петрограде делали все, чтобы не выпустить Романовых из России. И то, что поначалу представлялось простой демонстрацией человеколюбия, теперь начало обрастать опасными политическими обертонами. Речь шла уже не только об антимонархических или антивоенных настроениях, способных подорвать положение Антанты на фронтах Первой мировой – перед королем грозила встать очень неприятная моральная дилемма, которая к тому же была очень личной.

С начала войны в Великобритании набирало размах забастовочное движение, распространение социалистических идей подпитывало волнения среди рабочих и способствовало росту авторитета партии лейбористов. Все это серьезно омрачало царствование Георга V. Социалистические идеи несли с собой пугающий призрак республиканства, а король Георг слишком ясно понимал, что главная задача его правительства – поддерживать стабильность внутри страны в военное время. Он боялся, что из России стихия классовой борьбы перекинется на Британию; низложение его кузена Ники превратилось для Георга в серьезный конфликт интересов, из-за которого он мучился и колебался, пытаясь найти баланс между родственными узами и долгом главы государства.

Голоса несогласных раздавались все ближе к дверям его дворца. 31 марта в Королевском Альберт-холле состоялся митинг в поддержку русской революции, на котором председательствовал не скрывавший своих республиканских убеждений лейборист Джордж Лэнсбери. И это не было собранием горстки леворадикальных экстремистов – Альберт-холл был забит под завязку: 12 000 человек в самом зале, и еще 5 000 столпилось у входа, поскольку здание не смогло вместить всех желающих^18. Хотя митинг в Альберт-холле и не был открыто направлен против короля, празднование революции и освобождения России серьезно укрепило уверенность рабочего класса Великобритании в собственных политических силах. Всегда чуткий к малейшим проявлениям социальной напряженности, личный секретарь короля лорд Стэмфордхэм то и дело плескал маслица в костер беспокойства Георга, снабжая его вырезками из прессы с негативными ремарками по поводу возможного приезда царя в Англию.

День за днем Стэмфордхэм перерывал кипы газет в поисках любых критических высказываний в адрес короля, любых проявлений антимонархизма в обществе и вклеивал все найденные вырезки в досье, озаглавленное «Брожение в стране». Один абзац был обведен жирной красной чертой, чтобы привлечь внимание короля – это был фрагмент статьи, опубликованной 5 апреля одним из лидеров лейбористской партии из числа независимых и озаглавленной «Нам необходима Британская республика». Напечатанная в газете Justice – The Organ of Social Democracy, которой вскоре суждено было стать официальным печатным органом лейбористской партии, статья напоминала читателям, что британская королевская семья «по сути своей – немецкая»[14], и призывала к установлению в Британии республики, замечая, что если «король и королева пригласили приехать к нам сюда своих свергнутых русских кузена и кузину, они совершенно превратно толкуют настроения простых англичан»19.

Далее в статье говорилось о желании установить в послевоенной Британии республиканскую форму правления. В тот же день король получил от своего друга, епископа Челмфордского, письмо с предостережением о том, что «в обществе сложилось подозрение, будто наша страна поддерживает царя». Поступали на имя короля и другие письма, как написанные в ответ на депеши самого короля, так и отправленные знакомыми и незнакомыми людьми по собственной инициативе. Их авторы выражали серьезную озабоченность укреплением позиций лейбористской партии и ее ролью в возбуждении общественного недовольства^20. Так что страх перед толпами черни был распространен широко.

Вероятно, правительство не приняло всего этого в расчет, давая согласие на просьбу Милюкова предоставить царю убежище в Англии. Не учло оно и того, что британский народ не забыл жестокости, с которой в России была подавлена революция 1905 года. Стэмфордхэм был дотошен, если не сказать навязчив, делая все, чтобы привлечь внимание монарха к любой статье или заметке, способной вызвать его беспокойство. «Нет ни одной социалистической газеты, ни одного клеветнического листка, с любыми оценками – позитивными или негативными – его величества и королевской семьи, которые не были бы прочитаны и показаны королю», – заявил он^21. Его систематические атаки на и без того пошатнувшуюся уверенность короля в том, что правительство верно подходит к проблеме, вскоре принесли желаемые плоды.

* * *

Между тем 3 апреля в Александровский дворец со своим первым официальным визитом к арестованным Романовым явился Александр Керенский, прибыв с помпой в одном из многочисленных роскошных автомобилей, конфискованных в императорском гараже. Будучи представлен Николаю, он с напыщенным видом сообщил, что одним из его первых действий на посту министра юстиции была отмена смертной казни. Эта декларация, однако, была, вероятнее всего, продиктована не столько общим альтруизмом, сколько желанием предупредить предсказуемое давление со стороны тех, кто призывал судить и казнить Николая. От Керенского все настойчивее требовали сохранить смертную казнь для «предводителей старого режима»22.

Отвечая на вопрос Николая, Керенский не смог сообщить что-либо определенное относительно его отъезда из России, но сказал, что все еще надеется устроить такой отъезд. Керенского привели в замешательство пассивность и отрешенность царя, показавшиеся ему странными – ведь после тех бурных событий, которые Николай пережил, прошло еще совсем мало времени. В нем чувствовалось глубокое одиночество, даже какая-то опустошенность. «Он не желал бороться за власть, и она просто выпала из его рук»; уход Николая в безвестность существования обыкновенного частного лица «не принес ему ничего, кроме облегчения». Освободившись от необходимости сидеть часами за письменным столом и подписывать «эти бесконечные документы», он, казалось, был вполне доволен жизнью, читая, гуляя, коля дрова и ухаживая за садом вместе со своими детьми. Только Александра «остро переживала утрату власти и не могла примириться со своим новым статусом»; ее отрицательное и враждебное отношение ко всему, что ее окружало, на всех действовало деморализующе^23. Позднее Керенский признался одному из своих друзей, что его составленное заранее мнение о Николае было предвзято и несправедливо. Полное чувства собственного достоинства поведение бывшего царя произвело на него столь глубокое впечатление, что он неожиданно для себя самого, обращаясь к нему, говорил: «Ваше императорское высочество» вместо того, чтобы именовать его просто Николаем Александровичем^24.

В первые дни апреля, ничего не зная обо всей закулисной возне вокруг его эвакуации из страны, Николай записал в своем дневнике, что начал разбирать свои вещи, «откладывать все то, что хочу взять с собой, если придется уезжать в Англию»25. Когда один из вынужденных тюремщиков семьи Романовых (П.П. Коцебу. – Прим. ред.) намекнул Александре, что, возможно, ей следует поторопить события и «написать английской королеве, чтобы она позаботилась о ней и ее детях», она резко его оборвала: «Мне не к кому обращаться с мольбами после всего пережитого нами, кроме Господа Бога. Английской королеве мне не о чем писать…»26.

Во время своего визита Керенский сообщил семейному врачу Романовых доктору Евгению Боткину, что королева Дании отправила из Копенгагена телеграмму Временному правительству, «чтобы справиться о здоровье бывшей императрицы». Это беглое замечание всегда толковалось как вопрос о здоровье царицы Александры, но оно, разумеется, относилось не к ней. С какой стати датчанам было вдруг интересоваться здоровьем немки по рождению Александры? К тому же больна была не она, а ее дети. Так что не было ли это вопросом о здоровье вдовствующей императрицы Марии Федоровны, до замужества датской принцессы Дагмар и тети короля Кристиана, которая к этому времени уже вернулась в Киев и вести о которой доходили в Данию нерегулярно?[15]

Кроме того, очевидцы слышали, как Керенский обронил, что «английская королева» тоже справлялась о здоровье императрицы. И эти слова обычно истолковываются так же неверно из-за неточного употребления в столь коротких телеграммах терминов «королева» и «императрица». Учитывая шумиху, поднятую вокруг недавней телеграммы ее мужа Николаю – пусть та носила и частный характер, – королеве Марии, разумеется, и в голову бы не пришло отправлять такое же частное послание, чтобы справиться о здоровье царицы. Нет, упомянутая телеграмма была отправлена Александрой, королевой-матерью, настойчиво пытающейся получить вести о своей сестре – вдовствующей императрице, до замужества – принцессе Дагмар^27.

В тот критический период переговоров о предоставлении семье Романовых убежища в Англии королева-мать стала для британского правительства чем-то вроде камня в ботинке. «Милая матушка» постоянно изводила своего сына Георга вопросами «о России и Ники», ибо ее «все это очень огорчало». Хотя король и провел приватную встречу с изгнанным из России великим князем Михаилом Михайловичем[16] о «планах приезда в Англию бедного Ники», в его посольство в Петрограде без его ведома поступали и телеграммы от его матери, которая «жаждала узнать новости», поскольку она не получала вестей от своей сестры Дагмар «уже несколько дней»28.

Королева-мать просила сэра Джорджа Бьюкенена пересылать ее письма своей сестре в Киев в обход бюрократических процедур. С такими же просьбами обращались к нему и другие члены королевской семьи – все они беспокоились о своих родственниках в России, но никто не мог ничего сообщить об их судьбе. Однако посол с сожалением сообщал всем, что не может этого сделать, «пока не получит разрешения от правительства». В телеграмме, отправленной в британское Министерство иностранных дел 4 апреля, Бьюкенен признавался, что эти частные вторжения вызывают у него массу проблем. «Я слышал, что две телеграммы, отправленные королевой Александрой, были задержаны. Одна из них была вполне безобидной, но боюсь, выражения, в которых была составлена вторая, были довольно компрометирующими. Так что сейчас ее величеству нет смысла посылать телеграммы»29. Имелись веские основания полагать, что подобные телеграммы окажутся не в тех руках: русские перехватывали и читали все британские телеграммы, отправляемые открытым текстом, а также, вероятно, и зашифрованные дипломатические – взлом кодов был давнишней традицией «охранки» (российской тайной полиции, учрежденной еще при царском режиме).

В архивном деле FO 80/205 под грифом «Россия и Сибирь» содержится прежде нигде не опубликованная, но о многом говорящая переписка между личным секретарем королевы Александры сэром Артуром Дэвидсоном и министром иностранных дел Артуром Бальфуром. Ее содержание демонстрирует, какое раздражение британского правительства вызывали постоянные попытки членов королевской семьи отправлять частные весточки в Россию через голову политиков – при том, что лишь несколькими днями ранее неофициальная телеграмма короля Георга со словами поддержки Николаю вызвала в правительстве такой переполох.

Сэр Артур Дэвидсон объяснил Бальфуру суть проблемы:

«Мы надеялись, что Ее Величество более не будет посылать телеграмм, поскольку продолжение этой практики может легко привести к весьма неприятным последствиям, которых лучше избежать. Однако Королева Александра совершенно не расположена прислушиваться к советам, если только они не исходят от Первоисточника мудрости [т. е. ее сына короля Георга], и я боюсь, что на нее не подействуют или почти не подействуют никакие предостережения, если только они не будут подкреплены чем-то исходящим из гораздо более авторитетного источника.

В этой связи не могли бы вы послать мне… короткий меморандум, объясняющий, что поскольку в России сейчас переходный период, ситуация в настоящий момент очень щекотлива и может очень легко стать еще более опасной»30.

Бальфур ответил быстро, отправив Дэвидсону официальный меморандум, чтобы тот передал его королю и его матери:

«Правительство очень опасается распространения идеи о том, что из Англии оказывается влияние с целью восстановления царского режима. Если бы революционный комитет [Совет] смог предоставить какие-либо свидетельства того, что дело обстоит именно так, [Временное] правительство было бы значительно ослаблено, и под угрозу было бы поставлено само существование нашего союза и дальнейшее участие России в войне. Кроме того, безопасность всей императорской семьи в значительной мере зависит от строжайшего и тщательнейшего воздержания от любых форм вмешательства или выражения какого-либо мнения со стороны Англии, особенно со стороны Короля, Королевы и Королевы Александры. Даже простые послания с выражением сочувствия могут легко деформироваться в декларацию политических взглядов и политические действия»31.

Было 6 апреля, Страстная пятница, но усугублявшийся кризис вокруг убежища для Романовых оставил всех в Виндзорском замке и в Вестминстере за рабочими столами. Разумеется, тем утром король внимательно прочел последние вырезки в папке «Брожение в стране» и сразу после завтрака послал за Стэмфордхэмом. Вскоре в Министерство иностранных дел Бальфуру уже летела депеша:

«Озабоченность короля по поводу прибытия в нашу страну императора и императрицы растет с каждым днем.

Его Величество получает письма от людей из всех классов общества, как известных ему, так и неизвестных, и в этих письмах говорится, как широко обсуждается этот вопрос не только в закрытых клубах, но и среди людей труда. Депутаты Палаты общин от лейбористской партии выступают резко против этого предложения.

Как вам известно, Король с самого начала считал, что присутствие в нашей стране императорской семьи (и особенно Императрицы) вызовет всевозможные проблемы, и думаю, вы понимаете, в какое затруднительное положение это поставит нашу королевскую семью, которая связана близкими родственными связями с Императором и Императрицей…

Король желает, чтобы я спросил вас, нельзя ли после соответствующих консультаций с Премьер-министром связаться с сэром Джорджем Бьюкененом с тем, чтобы он обратился к российскому правительству для поисков им какого-либо другого места дальнейшего пребывания их Императорских Величеств»32.

Шесть часов спустя от Стэмфордхэма прибыла еще одна записка; к этому времени беспокойство короля Георга достигло уже таких пределов, что он буквально умолял Бальфура

«довести до сведения Премьер-министра, что Король заключил, исходя из того, что он слышит и читает в прессе, что пребывание в нашей стране бывших Императора и Императрицы будет крайне негативно воспринято обществом и, несомненно, скомпрометирует Короля и Королеву, поскольку все решат, что приглашение исходило именно от них»33.

Король Георг явно прочел статью Хиндмана в газете Justice за прошедшую неделю и теперь паниковал по поводу высказанного в ней предположения, что приглашение царя в Англию «исходило от Их Величеств». На сей раз Стэмфордхэм обошелся без экивоков:

«Бьюкенену надо дать указание сообщить Милюкову, что противодействие прибытию сюда Императора и Императрицы так велико, что нам должно быть позволено отозвать согласие на их приезд, которое мы прежде дали в ответ на предложение российского правительства»34.

У Бальфура не оставалось иного выхода, и в тот же вечер он послал Ллойд-Джорджу записку о том, что русским надо предложить запасной вариант. «Думаю, мы можем предложить Испанию или юг Франции как место, более подходящее для проживания Царя, чем Англия»35.

Одна из первых исследовательских работ об убийстве семьи Романовых, опубликованная в Париже в 1931 году, была написана русским историком-эмигрантом Сергеем Мельгуновым. В книге «Судьба императора Николая II после отречения» Мельгунов процитировал статью из британской газеты, в которой в резких выражениях ясно давалось понять, какого накала уже достигло нарастающее официальное противодействие приезду Романовых в Англию^36. Однако Мельгунов ошибочно приписал эту статью Daily Telegraph и не назвал даты, когда она была напечатана. Из ее тона было ясно, что это была редакционная статья, поскольку она была озаглавлена «Почтительный протест». Номера Daily Telegraph за соответствующий период не оцифрованы, и хотя я долго искала номер с этой статьей на микрофильмах, мои поиски не принесли результатов. И тогда, как-то воскресным утром, я села за свой письменный стол, чтобы попытаться отыскать эту статью в онлайн-архиве британских газет. Я ввела в компьютер ключевые слова «почтительный протест» и несколько других возможных словосочетаний – и внезапно увидела статью на экране.

Отсылка к Daily Telegraph была неверна – в действительности статья была напечатана в лондонской вечерней газете Globe. Дата выхода этой статьи – 5 апреля – чрезвычайно важна, а ее политическая значимость не вызывает сомнений.

«Почтительный протест

Мы искренне надеемся, что если действительно существует какой-то замысел пригласить бывшего Царя и его Супругу поселиться в Англии, то этот замысел будет похоронен. Об этом деле надо говорить без обиняков. Если бы мы предложили убежище императорской семье в нашей стране, это вызвало бы глубокое и справедливое возмущение у русских, которым пришлось организовать великую революцию в основном из-за того, что пока Царь оставался на троне, их постоянно предавали те, кто является как нашими, так и их врагами. Мы сожалеем, что нам приходится высказываться так резко, говоря о высокопоставленной даме, приходящейся близкой родственницей нашему собственному Королевскому Дому, но невозможно проморгать [sic] тот факт, что бывшая Царица была центром, если не автором прогерманских интриг, которые принесли огромные бедствия нашим союзникам и едва не привели к тому, чтобы обманом склонить Россию подписать преждевременный и позорный мир. Жена русского Царя никогда не забывала, что она – германская принцесса. Она привела династию Романовых к краху, пытаясь предать страну, которая ее приняла, стране, в которой она родилась. Англичане не потерпят, чтобы ей дали убежище в Англии, где она смогла бы возобновить свою опасную деятельность, и никакое сочувствие к падшему величию на заставит их пойти на столь самоубийственный шаг. Мы говорим прямо, потому что таков наш долг, и потому что опасность велика и близка. Если бы это было сделано, под угрозой оказался бы сам Британский Трон»37.

Для того чтобы эта убийственная, если не прямо клеветническая статья появилась именно в Globe, имелись веские основания. Эта газета выражала взгляды консервативной партии и время от времени печатала правительственные сообщения; ее целевой аудиторией были образованные классы. В 1917 году она контролировалась промышленным магнатом Максом Эйткеном, который, будучи владельцем газеты Daily Express, годом ранее сыграл ключевую роль в падении либерального правительства Эскуита. Эйткен был также ведущим сторонником нового коалиционного правящего правительства Дэвида Ллойд-Джорджа. Чтобы вознаградить Эйткена за поддержку, Ллойд-Джордж возвел его в пэрское достоинство и добился дарования ему титула барона Бивербрука.

Как ни странно, наиболее оголтелый выпад против царицы Александры не попал в папку с газетными вырезками и надписью «Брожение в стране», которую лорд Стэмфордхэм давал читать королю. Возможно, ее провокационный тон был сочтен слишком резким – ведь Александра как-никак была его двоюродной сестрой. Но из этой статьи, поскольку она была своего рода завуалированным рупором Ллойд-Джорджа, становится ясно, что позиция британского правительства по вопросу предоставления убежища семье Романовых, несмотря на демонстративную благорасположенность, была с самого начала полностью негативной. Оттого еще горше понимать, что единственная телеграмма с выражением теплых чувств, которую послал ему его британский кузен и друг король Георг, так никогда и не дошла до Николая.

* * *

Тем временем в России сэр Джордж Бьюкенен по-прежнему обсуждал с Керенским возможную дату отъезда царской семьи. Керенский сообщил Бьюкенену, что на следующий день он заедет к царю в Царское Село, но что

«он не думает, что Император сможет отбыть в Англию, по крайней мере, в ближайший месяц. Было бы затруднительно позволить ему выехать до тех пор, пока не будут изучены конфискованные документы, и Керенский надеется, что я не буду просить мое правительство торопить его (царя. – Прим. ред.) отъезд. Я сказал, что не имею такого намерения, хотя мы оба, естественно беспокоимся о том, чтобы для обеспечения безопасности Его Величества были приняты все необходимые меры»38.

Керенский намекнул, что, возможно, имеются документы, изобличающие прогерманские симпатии царицы и ее участие в заговоре с целью добиться подписания с Германией сепаратного мира. В результате Николая и Александру в Царском Селе временно разлучили, и пока шло следствие, они могли встречаться только за едой.

В телеграмме Бьюкенена поражает то, что она была отправлена Бальфуру 9 апреля, то есть через три дня после того, как король и его правительство начали давать задний ход; в момент, когда от решимости Британии дать убежище царской семье уже не осталось практически ничего. Почему Бьюкенена держали в неведении об этом? Опубликованное при невыясненных обстоятельствах почти незаметное, но крайне важное письмо заместителя Стэмфордхэма – помощника личного секретаря короля сэра Клайва Уигрэма – представляется совершенно убийственным в своей прямой и откровенной оценке ситуации:

«Возможно, до вас доходили слухи, будто Император и Императрица России вместе со множеством Великих Князей должны прибыть в Англию, чтобы обрести здесь убежище. Само собой, Короля обвиняли в том, что он пытается добиться этого для своих близких друзей. Однако на самом деле Его Величество с самого начала выступал против этого предложения и просил своих министров выбросить его в корзину. Я не думаю, что Романовы действительно приедут, но если это произойдет, то не благодаря Королю, а благодаря нынешнему Кабинету военного времени»39.

10 апреля король настолько категорично изъявил желание предельно ясно изложить свое мнение правительству, что лорд Стэмфордхэм, вооружившись своей папкой с газетными вырезками, отправился из Виндзорского замка, где проводила пасхальные праздники королевская семья, в резиденцию премьер-министра на Даунинг-стрит, 10, дабы встретиться лицом к лицу с Дэвидом Ллойд-Джорджем. На этой встрече Стэмфордхэм яростно защищал позицию Георга и «старался донести до него [Ллойд-Джорджа] твердое мнение Короля, что Император и Императрица России не должны приезжать в нашу страну». Пусть король некогда выразил Николаю свою поддержку – теперь ситуация изменилась кардинальным образом, утверждал он; общественное мнение настроено резко против этой идеи; Стэмфордхэм подчеркнул, что король каждый день получает письма, «и анонимные, и подписанные, как от людей, ему неизвестных, так и от своих друзей, письма, в которых содержится резкая критика имеющегося плана, авторство которого, что бы ни утверждало Правительство, наверняка «будет целиком приписано Королю [курсив мой. – Авт.]»40.

Для защиты королевской чести, настаивал Стэмфордхэм, необходимо было сделать много больше. «Даже если бы Правительство публично объявило, что ответственность за приезд сюда И[х] И[мператорских] В[еличеств] целиком лежит на нем, НАРОД ответил бы, что это было сделано для того, чтобы прикрыть Короля». Георг не желал, чтобы вся ответственность была переложена лично на него – и, если уж на то пошло, не хотел идти на такой риск. «Правительство Его Величества – настаивал Стэмфордхэм, – должно отозвать прежде данное им согласие»41. Ллойд-Джордж согласился, что для Романовых юг Франции мог бы быть лучшим местом, чем Англия, и сказал, что, что поднимет этот вопрос перед премьер-министром Франции Александром Рибо во время их предстоящей встречи; сказал он также, что его министр иностранных дел, Артур Бальфур, запросит мнения Френсиса Берти, британского посла в Париже.

Сразу после разговора с Ллойд-Джорджем Стэмфордхэм встретился с Бальфуром и с некоторым удивлением узнал, что сэр Джордж Бьюкенен по-прежнему «считает само собой разумеющимся, что Император и Императрица должны приехать в Англию и что они не могут выехать немедля только из-за задержки, связанной с выяснением каких-то деталей». Разве посла «не следовало проинформировать, что весь этот вопрос сейчас пересматривается и что наше прежнее Соглашение более не обязывает нас ни к чему?» – спросил он. Бальфур согласился, что надо незамедлительно телеграфировать в Петроград.

В ее позднейших мемуарах дочь Бьюкенена Мерил утверждает, что ясно запомнила тот момент, когда в британское посольство в Петрограде прибыла срочная телеграмма. «У меня плохие новости из Англии, – сказал ее отец, и голос его прозвучал глухо и безжизненно. – Они отказываются позволить Императору приехать»42. «Это было 10 апреля», – утверждала она, но этого просто не может быть^43[17]. Я долго и упорно пыталась разыскать эту неоднократно упомянутую телеграмму от 10 числа, но не смогла найти в официальных архивных делах подобной МИДовской депеши сэру Джорджу Бьюкенену, датированной именно этим числом, хотя среди них есть телеграмма, касающаяся писем королевы-матери ее сестре Дагмар. Телеграмма Бьюкенену, в которой сообщалось, что правительство изменило свою точку зрения, была отправлена в Петроград 13 апреля в 16:00 с пометкой «Лично в руки, строго секретно» и, вероятно, добралась до адресата только на следующее утро – то есть 14-го.

В этой одобренной лордом Хардинджем и Ллойд-Джорджем телеграмме излагались причины, вызывающие у правительства серьезное беспокойство:

«Имеются признаки, свидетельствующие о том, что в стране набирает силу влиятельное антимонархическое движение, причем планируются также и личные нападки на Короля… Есть мнение, что, если в Англию прибудет Император, масштаб этого движения может стать угрожающим. Надо также понять, не ослабит ли присутствие в нашей стране Императора нашу позицию на переговорах с новым Правительством России… Пожалуйста, сообщите мне, что вы об этом думаете, пока что ничего более не говорите об этом вопросе Российскому Правительству, разве что они поднимут его сами»44.

Сэра Джорджа очень огорчило это изменение намерений правительства, но к 15 апреля он и сам начал с сожалением понимать целесообразность решения, принятого в Лондоне, ибо постепенно уяснил те отдаленные политические последствия, которые мог бы иметь приезд императорской семьи в его страну. Накануне он принимал в Петрограде двух депутатов Палаты общин от лейбористской партии, Уилла Торна и Джеймса О’Грейди. В частной беседе Торн сказал ему, что «если бы мы предложили Его Величеству убежище в Англии, последствия могли бы быть очень серьезными» – это, несомненно, была завуалированная угроза леворадикальных волнений. А что, если бы это была инициатива Временного правительства, а не приглашение от самих британцев? – с надеждой спросил сэр Джордж. Торн ответил: «Мы ни при каких обстоятельствах не должны позволять Царю останавливаться в Англии, пока идет война»45. Вскоре после этого на званом ужине для британской колонии в Москве другой депутат-лейборист высказался еще более откровенно: «Люди поговаривают, что Царь собирается в Англию. Ну так позвольте мне сказать вам сразу, что это не так. Если он недостаточно хорош для России, то он недостаточно хорош и для нас»46.

Но даже несмотря на то что официальная британская инициатива предоставить убежище Романовым была отозвана, сэр Джордж Бьюкенен продолжал искать альтернативное решение этого вопроса. Почему Временное правительство не может позволить царю «уехать в Ливадию, как, насколько я понимаю, он и хотел?» – спросил он князя Львова. По его мнению, «было бы очень легко изолировать его там, а также обеспечить его защиту». «Такая поездка была бы сопряжена со слишком большим риском», – ответили Бьюкенену. Правительство Львова все еще надеялось отправить царя в Англию. Но к этому времени уже и сам посол беспокоился по поводу реакции «крайне левых партий» на такую возможность. «Если бы только французское правительство дало свое согласие, с нашей точки зрения, это было бы куда лучше, – телеграфировал он в Лондон. – Возможно, стоило бы узнать их мнение на этот счет?»47

Заместитель британского министра иностранных дел лорд Сесил подтвердил, что к Франции уже обращались с этим вопросом^48. Лорд Хардиндж отправил британскому послу в Париже Френсису Берти конфиденциальное письмо, подкрепленное к тому же личным посланием Стэмфордхэма, написанным по поручению короля. Британское правительство оказалось в «крайне неловком положении». Король не хотел бы оказывать царю «холодный прием», объяснил Хардиндж, так не могли бы французы вступить в игру и спасти положение?49

Увы, вскоре все надежды на благополучный исход были разбиты. Французы были не только безразличны к судьбе Романовых, но даже проявляли открытую враждебность к ним. Многие в правящих кругах Франции с восторгом приняли свержение царя, найдя в этом исторические параллели с французской революцией 1789 года; подобно британцам, французы в апреле также послали в Россию депутацию делегатов-социалистов, чтобы поздравить новое правительство. А президент Франции Раймон Пуанкаре, как и его британские коллеги, опасался, что революция может оказать негативный эффект на военные усилия России^50. Так что никто не удивился, когда Френсис Берти написал Бальфуру: «Слава Богу, что от этой идеи отказались».

«Не думаю, что экс-Императора и его семью встретили бы во Франции тепло. Императрица – грязная немка не только по рождению, но и по своим симпатиям. Она сделала все, чтобы достичь соглашения с Германией. Ее здесь считают преступницей или преступной безумицей, и экс-Императора также считают преступником из-за того, что он был слаб и плясал под ее дудку»51.

Раз уж столь остервенелая враждебность к Александре высказывалась даже в дипломатических кругах, было очевидно, что Николай и Александра превратились в своего рода политический «чемодан без ручки», изгоев, с которыми никто не хотел иметь дела. К концу апреля, всего через шесть недель после того, как революция лишила их власти, бывший император и бывшая императрица превратились в персон нон грата по всей Европе. «Мы ищем для них убежище, – писал лорд Хардиндж Берти в Париж, – но я не вижу, где им были бы рады. Я вполне понимаю, что французам они нужны не больше, чем нам, но здесь ситуация была бы намного более сложной, чем во Франции»52.

Между тем в России императорская семья и Временное правительство продолжали ожидать известий об эвакуации, не ведая, что британское предложение уже утратило силу и что бывшие царь и царица стали париями в глазах остальной Европы. И тем не менее неутихающие слухи, упорно ходящие уже 100 лет, говорят о том, что в самые первые дни после революции у британцев действительно имелись какие-то предварительные планы эвакуации.

Глава 5

«Порт Романофф на мурманской железной дороге»

В конце марта 1917 года швейцарский гувернер Пьер Жильяр, который вместе с семьей Романовых содержался под арестом в Александровском дворце, заметил, как начала развеиваться надежда на вожделенную эвакуацию в Англию. «Дни шли, а наш отъезд все откладывался и откладывался». Жильяр уже понял, что в вопросе об организации отъезда Временное правительство наталкивается на непреклонность Петроградского Совета и что «власть ускользает из его рук». «Однако мы находились всего в нескольких часах езды по железной дороге от финской границы, – печально заметил он, – и единственным серьезным препятствием было то, что нужно для этого было проехать через Петроград… Если бы власти действовали решительно и тайно, было бы нетрудно довезти императорскую семью до одного из финских портов и оттуда переправить в какую-нибудь другую страну»1.

Вывод Жильяра был, разумеется, совершенно логичным, но действительность была куда сложнее. После Февральской революции Финляндия – которая до того была Великим княжеством Финляндским Российской Империи – получила полуавтономный статус и свой собственный парламент[18] и могла бы предложить Романовым, доберись они туда, какую-никакую защиту на их пути из России. Но все потенциальные планы эвакуации Романовых из Петрограда в марте или апреле 1917 года рушились при столкновении с самым первым барьером – обстоятельствами, при которых надо будет вывезти семью из Царского Села. Зимняя погода; расстояние; болезни царских детей; состояние железных дорог и контроль над ними – все это играло ключевую роль. И это не говоря уже об угрозе, исходившей от Петроградского Совета, который к этому времени следил за каждым шагом Романовых.

Когда военное министерство спросило британского военного атташе в Петрограде генерал-майора Уотерса в марте 1917 года, что он думал о возможности эвакуации, тот без запинки заметил, что если бы «умеренные» действовали достаточно быстро – и до того, как Петроградский Совет взял ситуацию в свои руки – то «достаточно было бы быстрого торпедного катера и нескольких мешочков английских золотых соверенов», чтобы перевезти императорскую семью через Финский залив. Но это надо было делать «в течение двух недель»2. Уотерс, конечно же, был прав относительно выбора времени: единственное окно возможностей для проведения успешной эвакуации императорской семьи было на самом деле даже уже, чем его приблизительная оценка. Оно равнялось тем шести дням, которые прошли между отречением Николая 15-го и принятого 20 марта Временным правительством решением о том, чтобы «низложенный император и его супруга считались лишенными свободы» – и, разумеется, до того, как Петроградский Совет послал своих боевиков к Царскому Селу, чтобы помешать царской семье уехать из страны^3.

Если бы Николай после своего отречения отправился прямиком в Царское Село вместо того, чтобы вернуться в Ставку, дабы обратиться к армии и повидаться с матерью, он мог бы вернуться туда 16 марта – при условии, что его поезд не остановили бы по дороге^4[19].

Предложение Уотерса о спешном бегстве Романовых с побережья Финского залива (например, со своей летней дачи в Петергофе) и затем по Балтийскому морю в сторону Англии было бы, конечно, самым коротким путем из России, но при этом Романовым пришлось бы преодолеть минные поля, поставленные самой Россией против немецких подлодок. Однако в марте бóльшая часть Финского залива была бы скована льдом, а за его пределами Балтийское море патрулировали бы немецкие военные корабли и субмарины, заблокировавшие российские и британские суда в заливе^5.

Известно, что в дни, предшествовавшие официальному предложению британского правительства и даже до того, как Николай вернулся из Ставки, желание Временного правительства вывезти Романовых из России было так велико, что оно уже тогда изучало реальные возможности эвакуации. В своих опубликованных позднее мемуарах Керенский и Милюков подчеркивали, что они считали арест императорской семьи в Царском Селе временной мерой, необходимым жестом, призванным умиротворить Петроградский Совет в преддверии вывоза их за границу. Правительство было так уверено в своей способности осуществить это, что 20 марта в своей речи на собрании Московского Совета Керенский во всеуслышание объявил, что проводит императорскую семью до Мурманска^6. А позднее в тот же день, как он подтвердил в статье, опубликованной в 1932 году, «мы твердо договорились об отъезде царя и разработали четкий маршрут его следования»7.

Как пишет Мерил Бьюкенен, когда 23 марта поступило британское предложение о предоставлении убежища царской семье, ее отец немедля отправился к Милюкову, «чтобы сделать все необходимые приготовления». «Было условлено, – пишет она, – что император поедет в порт Романофф на Мурманской железной дороге… а там их должен был встретить британский крейсер и отвезти в Англию»8. Наличие каких-то предварительных планов подтверждает недатированный «Перечень мероприятий к осуществлению в связи с предполагающимся отъездом Николая II за границу», составленный одной из ключевых фигур в этой истории, графом Бенкендорфом. Вот намеченные в нем приоритеты:

«1. Выезд за границу либо через Романов-на-Мурмане, либо через Торнио (пограничный переход из Финляндии в Швецию) в связи с намерением остановиться в Норвегии для лечения детей.

2. Графу Бенкендорфу поручить поддерживать связь с представителем Временного правительства для обсуждения вопросов, связанных с поездкой».

Другие пункты этого документа включали в себя охрану личного имущества императорской семьи и оставляемой в Александровском дворце мебели, а также охрану содержимого петроградского Аничкова дворца вдовствующей императрицы Марии Федоровны (Дагмар) и дворцов семьи Романовых в Петергофе и Ливадии, а также требование гарантий выплаты пенсий бывшим слугам императорской семьи^9. Из тона этого документа явствует, что поначалу надежды возлагались на организованную эвакуацию императорской семьи из России. В этом контексте любое мелодраматическое «тайное освобождение» Романовых из Александровского дворца выглядело бы абсурдно.

И здесь мы должны задаться вопросом, которым уже озадачивались многие: был ли в марте 1917 года к российской границе действительно отправлен британский корабль, после того, как британское правительство озвучило свое приглашение? Соответствующего документа нет нигде: ни в архивах британского Министерства иностранных дел, ни в архивах Военного министерства, ни российских архивах. В секретном архиве российского министра иностранных дел в АВПРИ имеется, однако, документ, подтверждающий, что стороны ощущали исключительную неотложность этого вопроса. В памятной записке, составленной после разговора Бьюкенена и Милюкова (но не в официальном меморандуме, врученном сэром Джорджем Бьюкененом Милюкову 24 марта), подчеркивается «чрезвычайно экстренное значение, которое правительство его величества придает осуществлению в кратчайшие сроки благополучной эвакуации в Англию бывшего императора и членов его семьи»10. Так что любые предварительные планы, составленные сэром Джорджем и Милюковым, если таковые и были, видимо, обсуждались в сугубо неофициальном порядке.

В тот период времени Романовых из России можно было эвакуировать двумя путями. Во-первых, через Мурманск^11. Действительно, упоминание Мурманска как пункта выезда из России повторяется, как мантра, во всех книгах о Романовых начиная с 1920-х годов, однако ни в одной из них нет логистического анализа такого маршрута. Остается только гадать, была ли практическая возможность эвакуации через Мурманск должным образом изучена хотя бы тогда, в марте 1917 года. Насколько реалистичным был план довезти императорскую семью до направляющегося в Англию британского эсминца, если учесть систематические нападения на корабли Антанты германских субмарин и нестабильность ситуации в самой России? Каковы были шансы, что поезд с царской семьей вообще смог бы покинуть Петроград? Неосуществимость плана по вывозу Романовых через Мурманск тут же становится ясной, стоит лишь проанализировать детали. Любой поезд, вывозящий Романовых за границу, должен был бы со станции в Царском Селе проследовать через Петроград, затем на восток в Петрозаводск по недавно построенной железнодорожной ветке Вологда – Петроград, и затем на север через Званку до Романова-на-Мурмане (переименованного 16 апреля 1917 года в Мурманск).

Городок Романов был основан на Кольском полуострове русской Арктики как важный пункт снабжения и обеспечения – через него поставляемые из Англии через близлежащий незамерзающий порт на Баренцевом море припасы должны были попадать на территорию Российской империи. В начала 1917 года это была просто горстка лачуг, доков и железнодорожных подъездных путей. Но позднее он станет крупной базой как для интервенции Антанты, так и для Белой армии в Гражданской войне 1917–1922 годов. Представление о том, что британская подводная лодка или эсминец стал бы терпеливо ожидать появления Романовых возле Мурманска весной 1917 года – это чистая фантастика. Хотя Мурманск и был незамерзающим портом, путь по морю туда в это время года был бы чрезвычайно опасен, так как в воде в этот период всегда плавает много льда. К тому же подлодки в ту эпоху не могли совершать длительные подводные переходы – им в основном приходилось идти в надводном положении, имея при себе в качестве корабля сопровождения крейсер, а в районе Мурманска германские субмарины уже успели потопить несколько кораблей. Кроме того, большую часть дня и всю ночь в этих местах царила кромешная тьма. Известно, что в начале 1917 года в районе Мурманска находились старый броненосец, крейсер (постоянно базирующийся там) и шесть вооруженных тральщиков. Британское адмиралтейство и в самом деле направило к Мурманску две субмарины для боевых операций, но они прибыли туда только 27 апреля 1917 года^12.

Предложение в качестве возможного пункта эвакуации другого порта, Архангельска, в то время года представляется еще менее реалистичным. Хотя он находится в полутора с лишним тысячах верст (более 1600 км) юго-восточнее Мурманска, на берегу Двинской губы Белого моря, слой льда в марте – апреле там достигает двенадцати футов толщины (ок. 360 см. – Прим. пер.), там стоят сильные холода и дует пронизывающий ветер, а сам порт с его обширным пространством сплошного льда напоминает Северный полюс. Море здесь свободно ото льда только с середины мая по начало ноября, но даже в этот период лед имеет тенденцию скапливаться в узком проливе между Двинской губой и Белым морем, так что войти в Архангельск и выбраться из него часто невозможно до середины июня^13. И все же согласно секретной телеграмме, отправленной послу Набокову в Лондон, предпочтение отдавалось именно эвакуации через Архангельск, как только навигация станет возможной в середине мая^14.

Весной 1917 года поездка длиной в без малого 1300 верст (более 1300 км) на север из Царского Села в Мурманск была бы крайне тяжела – особенно для императорских детей, ослабленных перенесенной корью, даже при самом благоприятном стечении обстоятельств. Железная дорога туда имела только один путь, и под ней не было насыпанной как положено подушки из щебня (это было сделано специально в условиях военного времени на случай, если из-за аварии рельсы придется снимать и укладывать заново, чтобы обойти аварийный участок). Дорога была проложена в спешке, в основном силами военнопленных, чтобы соединить пункт снабжения со столицей. Чтобы добраться до Мурманска, пассажирскому поезду потребовалось бы до шести суток. Только поезда, везущие военное снаряжение и боеприпасы, имевшие наивысший приоритет, могли проделать этот путь быстрее. И в любой момент этого долгого тяжелого пути поезд с царской семьей мог быть остановлен воинственно настроенными железнодорожными рабочими, которые могли бы просто разобрать перед ним путь. Хуже того, на него могли напасть красногвардейцы, у которых руки чесались захватить бывших царя и царицу и свершить над ними свое собственное скорое правосудие. На протяжении подобной поездки царская семья постоянно представляла бы собой легкую мишень.

Однако на этом сценарий пути через Мурманск или Архангельск еще не заканчивается. Мурманск снова появится в нашей истории в начале 1918 года.

Однако есть и второй путь из России, более удобный и куда более целесообразный, который можно было бы изучить и который предлагался в меморандуме Бенкендорфа – это путь через Торнио. В этом случае императорскую семью надо было бы провезти по железной дороге через Петроград, затем на север через Карельский перешеек к финской границе, находящейся в шестидесяти трех верстах (ок. 67 км) на реке Сестра. Отсюда поезду надо бы было проехать мимо русской железнодорожной станции в Белоострове, направиться на запад, а потом на север по одноколейке с медленным движением к контролируемому Британией пограничному переходу в нейтральную Швецию Хапаранда – Торнио. Этот путь по железной дороге составлял чуть более 1100 верст (ок. 1100 км), что лишь на 300 верст (321 км) длиннее, чем кратчайший путь по прямой. Ситуация в Финляндии была куда стабильнее, чем в России, и поезд с семьей Романовых имел хороший шанс достичь шведской границы. Оттуда при содействии нейтральных шведов царскую семью под охраной переодетого британского военного эскорта могли бы перевезти через территорию Швеции в Норвегию (поскольку до 1905 года эти две страны были связаны унией, между ними наверняка имелось достаточное количество дорог) до пункта эвакуации в морском порту Берген.

В записи своего разговора с Дэвидом Ллойд-Джорджем, состоявшегося 22 марта, лорд Стэмфордхэм отметил, что Временное правительство «желает, чтобы император отправился именно в Романов, поскольку в этом случае он будет находиться под их контролем до тех пор, пока не окажется на борту английского корабля, меж тем как если бы он отправился в Берген, он оказался бы на свободе сразу после пересечения российской границы [курсив мой. – Авт.]»15. Путь через Берген мог бы стать единственным практически осуществимым способом доставить Романовых из Скандинавии в Англию в первые и решающие дни. Ибо в начале марта незадолго до отречения Николая британское адмиралтейство открыло регулярное еженедельное скоростное морское сообщение между Бергеном и Абердином – безопасным портом, входить в который могли только британские суда, чтобы обеспечить более надежный и эффективный способ перевозки дипломатической почты, а также дипломатов и военных между Британией и Россией. Необходимость в создании такого маршрута была вызвана постоянными задержками при доставке важнейших разведывательных донесений из Петрограда в Англию, которые прежде перевозились на обычных судах, идущих из Норвегии. Это стало бы идеальным способом для путешествия инкогнито, что и было нужно Романовым, к тому же пароходы на этой линии были оснащены вооружением, а британское консульство в Бергене строго контролировало доступ к нему. Куратором бергенского маршрута от британских Вооруженных сил был капитан Стефен Элли. Этот базирующийся в Петрограде агент Службы внешней разведки (SIS) еще появится на страницах этой книги. В Абердине эту операцию курировал специальный офицер портового контроля – сотрудник Британской службы безопасности MI5^16.

Возможно, это просто совпадение, но еще одна версия британского плана эвакуации Романовых, которую озвучил историку Саймону Себаг-Монтефиоре принц Майкл Кентский, была возможность перевезти царскую семью на военную базу в Скапа Флоу на Оркнейских островах, а затем на время разместить их в замке Балмораль^17. Таким путем действительно проследовал бы британский крейсер, идущий из Мурманска – но все это кажется нелогичным, поскольку от Абердина до Балмораля всего сорок семь миль по прямой дороге. Разве с учетом этого сценарий с переправой из Бергена в Абердин не кажется гораздо лучше?

Неизвестно, рассматривался ли когда-нибудь вариант с эвакуаций через Берген, хотя эта возможность представляется достаточно очевидной, чтобы ее хотя бы могли держать в уме. Но если это и так, то никаких документов в пользу этого не осталось, или же она обсуждалась через секретные неофициальные каналы. Из России в Англию наверняка поступали неотцензурированные разведывательные материалы, которые никогда не фигурировали в описях документов Министерства иностранных дел, а у Адмиралтейства были свои собственные телеграфные адреса и корабельные радиоприемники.

* * *

Таковы были лучшие ориентировочные сценарии эвакуации Романовых из России – эвакуации, от которой отказались, едва обсудив. Отъезд Романовых из Царского Села в апреле «оказался невозможен… по внутренним причинам», как позже признал Керенский^18. Проще говоря, любой план эвакуации, независимо от желания сторон ее осуществить, оказался неисполнимым – все эти планы предусматривали передвижение по железной дороге, а большинство железнодорожных путей контролировалось враждебно настроенными к бывшим царю и царице большевиками. Даже относительно короткая поездка из Царского Села в Петроград могла оказаться слишком опасной, учитывая, что правительство еще «не полностью управляло административной машиной», как завуалированно выразился Керенский. «Железные дороги в особенности, – признал он, – были в значительной мере в распоряжении всевозможных Союзов и Советов». Следующее признание было опубликовано еще в 1935 году, и его мог прочесть каждый: «Удар был бы нанесен, едва лишь царь был бы отправлен поездом в Мурманск [или, если уж на то пошло, в любое другое место], и этот поезд никогда бы не вышел со станции»19.

И все же в последние 100 лет подавляющее большинство авторов, писавших о неудавшейся попытке найти убежище для Романовых, довольствовались упрощенным взглядом на ситуацию, не отягощая себя сколько-нибудь глубоким изучением тогдашних обстоятельств. Вместо этого они предпочитали обрушивать весь свой гнев на короля Георга и перекладывать всю вину на него. Возможно, с моральной точки зрения король и выставил себя трусом, но если говорить о практическом осуществлении вывоза Романовых из России и их благополучной доставке в Англию весной 1917 года, то Георг абсолютно никоим образом не мог этого устроить. И никто не мог. Лучше всего эту ситуацию обрисовал военный министр Александр Гучков: «Императора можно было вывезти за границу только одним способом – неожиданно и, насколько это возможно, тайно»20.

Разумеется, всегда существовала более романтическая альтернатива спасения Романовых преданными им русскими монархистами. Вся история пребывания Романовых под стражей переполнена интригами и спекуляциями на этот счет, но относящихся к этому деталей опубликовано мало, если не считать тех, что представлены в белоэмигрантской прессе 1920-х и 1930-х годов. Однако документальные свидетельства показывают, что близкие подруги царицы Анна Вырубова и Лили (Юлия) Ден, которых Керенский 3 апреля изгнал из Александровского дворца за чрезмерную близость к ней, в течение нескольких месяцев после этого пытались договориться с различными разрозненными монархическими группами о том, чтобы подготовить побег царской семьи^21. Относительно дружелюбный режим содержания царственных пленников в Александровском дворце, установленный комендантом Евгением Кобылянским, позволял Александре тайно передавать письма вымышленным адресатам (которыми на самом деле были Вырубова и Ден) через еще одну свою бывшую фрейлину Риту Хитрово. В то время Хитрово на добровольческих началах работала сестрой милосердия в одном из госпиталей в Царском Селе, и Кобылянский разрешал ей регулярно приходить во дворец и обмениваться письмами с заключенными.

В мае 1917 года германская разведка доложила в Берлин канцлеру Теобальду фон Бетману-Гольвегу, что в российских монархических кругах втайне надеются, что великий князь Николай Николаевич, двоюродный дядя царя и бывший Верховный главнокомандующий, «достаточно решительно настроен, чтобы встать во главе контрреволюции»; однако на самом деле он находился под домашним арестом в Крыму, где его усиленно охраняли и где ему грозил военный трибунал. Тем не менее подобные слухи «беспокоили умы как в санкт-петербургских [sic] правительственных кругах, так и в настоящем правительстве, если не «второй власти» – в Петроградском Совете»22. К июню в Берлин начали поступать сведения из «весьма надежного источника» о том, что «в Москве сложился крепкий монархический заговор». Назывались даже имена возможных претендентов на корону, включая убийцу Распутина Феликса Юсупова и его отца графа Сумарокова-Эльстона»23. Многие из потенциальных заговорщиков-монархистов были офицерами, служившими в собственных полках царя либо царицы или лечившимися в госпитале в Царском Селе, который опекали Александра, ее дочери и другие знатные дамы.

Примерно в июне 1917 года некоторые из этих офицеров-монархистов, обеспокоенные тем, что царская семья так и не была вывезена из России и не обрела безопасного убежища за границей, начали составлять реальный план их спасения. Монархисты попытались взять Александровский дворец под наблюдение почти сразу после революции, когда корнет Крымского кавалерийского полка Александры Федоровны Сергей Марков сумел пробраться во дворец, чтобы встретиться с ней как раз перед возвращением Николая из Пскова. Александре нездоровилось, и она послала Лили Ден, чтобы та приняла его. Марков заявил, что верность его осталась неизменна. «Я пробивался сквозь толпы черни ради того, чтобы увидеть Государыню Императрицу и заверить Ее в своей преданности. Эти убийцы хотели сорвать с меня ЕЕ вензеля. Я им заявил, что мне подарила их Императрица, и что только она и никто другой вправе лишить меня их»24. Когда Лили Ден выслали из Царского Села, верный Марков (в других источниках по причинам, которые станут понятны позднее, его называют Маленьким Марковым) нанес ей визит. Незадолго до того она получила тайно вынесенную из дворца записку, в которой царица подтверждала, что по-прежнему категорически отвергает идею о том, чтобы быть «спасенной из этого чудовищного положения», в котором оказались она и ее семья, и бежать за границу. «Негодяем будет тот, кто покинет страну в такой судьбоносный момент, – писала она. – Они могут сделать с нами все что угодно, могут бросить нас в Петропавловскую крепость, но мы ни при каких обстоятельствах не покинем России»25. Нежелание Александры сдаться и покинуть Россию было, возможно, отражением ее упрямой мысли о том, что она и Николай смогут когда-нибудь вернуть трон – если не себе, то своему любимому сыну.

Однако это не помешало Маленькому Маркову сколотить группу примерно из дюжины верных офицеров в Новогеоргиевске в Херсонской губернии на юге России. Они запланировали операцию по освобождению царской семьи «со специальным секретным кодом, фальшивыми адресами, вымышленными именами и условными словами»26. В это время он и познакомился с другим Марковым, Николаем Евгеньевичем (известным как Марков Второй), которому он приходился дальним родственником. Бывший депутат Думы и влиятельная фигура в монархических кругах, Марков 2-ой был одним из ведущих членов праворадикальной организации «Союз русского народа». Эта организация, провозгласившая своей главной целью защиту «веры, царя и отечества», была основана в 1905 году и получила благословление самого Николая II. Теперь же СРН втайне готовил восстание и «ставил перед собой задачу защиты и освобождения находящейся в заключении царской семьи». Несмотря на то что «Союз русского народа» подвергался преследованиям с самого начала революции (после Февральской революции СРН был запрещен. – Прим. ред.) и некоторые его члены были арестованы и даже убиты, сам Марков Второй сумел залечь на дно, установив подпольные связи с группами офицеров на юге и в других частях страны. Впоследствии они сумели поднять контрреволюционные силы на борьбу против власти большевиков. Члены «Союза русского народа» проникли даже в ряды большевиков в надежде узнать какие-то сведения о планах правительства в отношении императорской семьи^27. Стремясь освободить царскую семью, Марков Второй и другие монархисты уже установили связь с Лили Ден и устраивали тайные встречи в месте относительно безопасном – на даче в Келломяки (ныне Комарово), находящейся за финской границей. После одной из таких встреч Ден передала Александре тайное письмо, в котором говорилось, что монархисты всецело преданы своему делу и что можно положиться на их действенную помощь^28.

Оба Маркова были согласны, что положение царской семьи в Царском Селе становится все более опасным: настрой охраны Александровского дворца был переменчив, и верить ей было нельзя, а сам город был «наводнен деморализованными солдатами», которые в любой момент могли двинуться на штурм дворца. Марковы пришли к выводу, что «царя и царицу надо вывезти, если понадобится, силой, ради их собственной безопасности»29. В частности, обсуждалось создание «группы из тридцати офицеров (включая ту дюжину, что Маленький Марков уже завербовал на юге), готовых на все». Маленький Марков разработал целый план: члены группы переоденутся в штатское платье и будут иметь при себе фальшивые документы, как для себя, так и для семерых членов императорской семьи. Вооружившись пистолетами и ручными гранатами и заранее предупредив в секретной записке царскую семью о точном дне и часе акции, они организуют отвлекающее нападение на дворец. Маленький Марков считал, что будет достаточно легко «снять внешних часовых с помощью пневматических ружей, стреляющих отравленными дротиками», а затем «ворваться во дворец». Николаю будет нужно только сбрить бородку и переодеться в штатское платье, «чтобы никто его не узнал»30. Затем нападающие организуют еще один мощный отвлекающий взрыв – это даст им возможность тайно вывести всю семью к заранее подготовленным автомобилям с «надежными водителями». Те должны были ожидать в ближайших переулках с уже заведенными двигателями. Устроив сбежавших Романовых в заранее подготовленном безопасном доме, они затем организуют их выезд в Финляндию, а из нее – в Швецию. Если Романовы откажутся покидать Россию, они спрячут их – по отдельности – «в отдаленных деревнях на русском севере, где их наверняка не сможет выследить ни один шпион и где они смогут спокойно ожидать дальнейшего хода событий»31.

Фантастическая затея Маленького Маркова подкупала своей простодушной наивностью. Но Марков Второй тут же отбросил этот замысел как «совершенно невыполнимый»; они просто «не имели права подвергать Их Величества такому риску». Марков Второй с загадочным видом заявил, что разрабатывает «совершенно иной план действий», но в детали вдаваться не стал. Подписавшись несуразным именем «тетушка Иветта», он через Лили Ден передал Николаю в пачке папирос записку, в которой просил у царя разрешения послужить интересам его и его семьи любыми доступными им способами. Не мог бы царь благословить его группу, послав им икону? – спрашивал он. В ответ Николай через Лили Ден передал икону Николая Чудотворца с инициалами царской четы^32.

Между тем безрассудная затея Маленького Маркова обнаруживает некоторые интересные параллели с таким же дерзким, хотя и более реалистичным планом освобождения, составленным примерно в тот же период. Его автором был британский офицер Оливер Локер-Лэмпсон, командовавший тогда британским дивизионом бронеавтомобилей в России. Это подразделение Королевских военно-морских сил было направлено туда для помощи союзникам на Западном фронте. Лэмпсон познакомился с Николаем II в Ставке в Могилеве и во время Февральской революции находился в Петрограде. Он обратил внимание на то, как часто царя можно было видеть за работой в парке Александровского дворца, где он вскапывал землю для посадки овощей, колол дрова или беседовал с охраной. «Мне показалось, что освободить его было настолько просто, что я немедленно решил это сделать»33. Лэмпсон планировал использовать для этого своего человека во дворце, одного из слуг, которого он завербовал под псевдонимом Владимир – этот человек специально научился стричь волосы и брить, чтобы его сделали цирюльником царя. Лэмпсон также подкупил ключевых охранников с помощью водки, сигарет и банок британской тушенки. Он планировал, что Владимир тайком проведет во дворец ординарца Лэмпсона, Товелла (который ростом и фигурой был похож на царя), пока охранники будут пьяны или отвлечены чем-то еще. Затем Владимир сбреет царю бороду и поможет ему переодеться в военную форму цвета хаки, которая Товелл пронесет под собственной одеждой. Затем Николай под носом у охраны выйдет вон, а Владимир, прицепив фальшивую бороду и надев плащ, займет его место. За оградой одетый санитаром Локер-Лэмпсон встретит Николая, после чего того увезет прочь санитарный автомобиль. Затем царь будет поездом отправлен в Архангельск, а оттуда тайно перевезен в Британию морем. Когда Николай узнал об этом плане, он «категорически отказался от возможности спасения, разве что освобождены будут также его жена и дети». Это подтверждает, что царь никогда не согласился бы расстаться со своей семьей, чтобы спастись самому. По крайней мере в глазах Лэмпсона это доказывало, что он «настоящий король и настоящий человек»34.

Марков Второй был решительно настроен против попытки насильственно освободить узников Царского Села, раз уж это явно противоречит воле самого царя, однако осенью он и Маленький Марков вновь ввяжутся в заговор с целью спасения императорской семьи. Но в мае 1917 года Елизавета Нарышкина, бывшая обер-гофмейстерина императрицы, записала в своем дневнике: «Реакция со стороны монархистов в настоящее время невозможна; нет ни руководителей, ни организаций; реки крови пролились бы напрасно. Позже – да»35.

Глава 6

«Я не успокоюсь, пока они благополучно не уедут из России»

Когда в начале апреля 1917 года король Георг высказал серьезные опасения о том, что приглашение его русских родственников может пагубно отразиться на положении в стране, все надеялись на лучшее, на то, что внутренняя обстановка изменится; к вопросу об эвакуации Романовых можно будет вернуться, когда «удастся выбрать момент, более благоприятный с психологической точки зрения». Британское правительство было твердо намерено хранить по этому вопросу полное молчание, хотя его упрямый посол сэр Джордж Бьюкенен продолжал поднимать его снова и снова, считая это делом своей чести.

Вся официальная переписка того периода по поводу русской императорской семьи буквально проникнута духом секретности; Романовы быстро стали проблемой, которая, как надеялись все министры Британского кабинета, незаметно уйдет сама собой. Были разосланы инструкции «постоянно отслеживать всю попадающую в протоколы заседаний Кабинета информацию, которая могла бы задеть чувства Короля»1.

Французы дали ясно понять лорду Хардинджу, что «во Франции не будут рады приезду бывшего императора и его семьи», однако король Испании Альфонсо продолжал задавать вопросы, опасаясь за жизнь императорской семьи^2. Британскому послу в Мадриде сэру Артуру Хардинджу (который в некотором смысле тоже оказался заложником ситуации) ранее сообщили, что Романовым «будет предоставлено убежище в Англии». Всех британских дипломатов, за исключением сэра Джорджа Бьюкенена, продолжали держать в неведении относительно реального положения дел, в то время как все острее ощущающий свое бессилие Бьюкенен твердил жене и дочери: «Я не успокоюсь, пока они благополучно не уедут из России»3.

Хотя Британский кабинет министров и не обсуждал Испанию в качестве альтернативного места убежища, угроза, исходившая от тамошних левых, внушала им опасения, что против императорской семьи там «будут постоянно составляться заговоры». Как бы то ни было, Испания могла представлять интерес как потенциальное убежище «только в случае присоединения Испании к Антанте»4. Хотя Испания и сохраняла нейтральный статус, Мадрид в то время был центром международного шпионажа, и тамошняя германская резидентура внимательно отслеживала ситуацию. Посол Германии, принц Максимилиан фон Ратибор, доложил в Берлин о заступничестве короля Альфонсо и отметил, что Временное правительство в ответ сообщило, что «оно ожидает в этой связи больших проблем со стороны рабоче-крестьянских комитетов». Вопрос о Романовых, также заметил Ратибор, «рассматривается в Британии с большим пессимизмом»5.

* * *

К концу апреля потребовались бы уже немалые усилия для того, чтобы выяснить хоть что-нибудь о физическом, не говоря уже о моральном состоянии узников Александровского дворца. «Заточение наших несчастных царя и царицы стало настолько суровым, – писал дядя Николая Павел Александрович, который по-прежнему продолжал жить в своем доме в Царском Селе неподалеку от Александровского дворца, – что, – как он вынужден был признать, – мы почти нечего не знаем о том, что они думают или делают»6. Керенский заметил, что «простые люди с улицы» больше не проявляли к Романовым никакого интереса. Иностранные корреспонденты в Петрограде также не могли выяснить, что происходит с бывшим монархом. Как вспоминала американская журналистка Бесси Битти, «я с удивлением обнаружила, что имя бывшего царя упоминается здесь нечасто. Он утратил какое-либо значение. Через месяц после начала революции его забыли так основательно, словно он никогда и не жил»7. Из Англии принц Людвиг фон Баттенберг мрачно писал в мае 1917 года: «Это ужасно, и во всем виновата тетя Аликс»8.

Семья Романовых, похоже, смирилась с ограничениями своего положения узников, а на дипломатическом фронте по отношению к их участи царило затишье. Однако с повестки дня Временного правительства вопрос об их судьбе не сходил. Не имея достаточно власти, чтобы добиться их выезда, министр юстиции Керенский по-прежнему перестраховывался, не говоря ни да, ни нет. Когда царь опять спросил его, нельзя ли ему и его семье отправиться в Ливадию, чтобы дети могли как следует поправить здоровье, Керенский ответил, что «в настоящее время это совершенно невозможно», но, насколько понял Пьер Жильяр, он, похоже, был согласен, что Крым – это лучший вариант. Царской семье опять давали ложную надежду^9. Как заметил граф Бенкендорф, Керенский пока что пользовался доверием царя и даже царицы, особенно с тех пор, как он снова разрешил им общаться, сняв запрет, который сам же был вынужден ввести месяц назад^10. Поскольку британцы так и не уведомили Временное правительство о том, что их намерения относительно Романовых изменились, оно продолжало терпеливо ждать прибытия мифического эсминца, который увезет императорскую семью в безопасное место, после чего стоящая перед правительством проблема наконец разрешится.

Затем в начале мая искренне сочувствовавший царской семье министр иностранных дел Милюков был вынужден подать в отставку из-за своих разногласий с другими членами правительства по поводу аннексий и контрибуций, которые Россия получит по окончании войны (широко распространенным требованием в правительстве и в послереволюционной России вообще был «мир без аннексий и контрибуций»). За несколько дней до своей отставки Милюков, который надеялся на то, что в конце концов в России установится конституционная монархия с Алексеем в качестве царя и великим князем Михаилом Александровичем в качестве регента, опять задал Бьюкенену вопрос, придет ли британский крейсер с тем, чтобы на время увезти Романовых в безопасное место? В своих мемуарах Милюков написал, что в ответ сэр Джордж Бьюкенен «смущенно» сказал, что его правительство «больше не настаивает» на своем приглашении^11. Милюков выразился в этой связи очень ясно. «Я воспроизвожу здесь термин «настаивать» намеренно. Он вовсе не означает, что инициатива в данном вопросе исходила от английского правительств. Инициатива исходила от нас, от Временного правительства. Термин «настаивать» был употреблен в том значении, которое принято в дипломатическом обиходе»12.

Ключевая фраза «Правительство его величества не настаивает» – или ее слегка видоизмененные версии – широко цитировалась как свидетельство окончательного отказа британцев от предоставления убежища семье Романовых. Во многих источниках повторяется утверждение Керенского, что она была употреблена в полуофициальном заявлении Британского министерства иностранных дел от 10 апреля, которое было опубликовано в газетах^13. Но, несмотря на тщательные поиски, я так и не смогла отыскать ни одного подобного документа ни в архивах Министерства иностранных дел, ни в архивах Кабинета министров. Вопреки утверждению Керенского, не смогла я найти его и в тогдашней британской прессе – ни в такой формулировке, ни в какой-то другой. В самом деле, крайне маловероятно, что британское правительство сделало бы столь решительное и определенное заявление по такому непростому с политической точки зрения вопросу, к которому оно явно не собиралось привлекать внимания и относительно которого не собиралось распространяться. В действительности сэру Джорджу Бьюкенену было недвусмысленно указано, чтобы он «ничего более не говорил» на эту тему, что ясно показывает: представление о том, что британское правительство сделало такое публичное заявление, неверно. Оно его не делало, но миф о том, что подобное заявление было сделано, продолжает жить, и никто до сих пор не ставил его под сомнение^14.

Несмотря на то что в частной беседе с Милюковым сэр Джордж и признал, что его правительство больше не настаивает на своем предложении (что несколько отличается от фразы отзывает его), в середине мая его преемник Михаил Терещенко «возобновил переговоры с британским послом сэром Джорджем Бьюкененом относительно перемещения императорской семьи с Англию». И фарс опять продолжился, и снова начали обсуждаться пути эвакуации через Мурманск или через Финляндию и Швецию в Норвегию, а оттуда по Северному морю в Англию, хотя Терещенко и предупреждал, что его правительство не может гарантировать, что царская семья сможет выехать из России «целой и невредимой»15.

Ничего не зная о спорах, ведущихся относительно их будущего, семья Романовых как могла наслаждалась весенней погодой во время тех редких прогулок на свежем воздухе, что им дозволялись (дважды в день) в обнесенном оградой парке Александровского дворца. Здесь они разбили огород и ухаживали за ним, а присматривала за этим болезненная Александра, проводившая большую часть времени в кресле на колесах за вязанием или шитьем. Тоскующий по свободе Николай, изнывая без любимых долгих пеших прогулок, в поисках физической нагрузки охотно чистил нерастаявший снег, разбивал лед на каналах, а с приходом весны пилил сухие деревья и колол дрова, в чем ему помогали его дети. Вечерами он читал своей семье их любимые детективные и приключенческие книги, такие как «Собака Баскервилей» и «Граф де Монте-Кристо». В своем дневнике он отметил, что теперь проводит со своей любимой семьей куда больше времени, чем в обычные годы, и только это и имело для него значение.

Он скрупулезно заносил в дневник все эти повседневные мелочи, либо не реагируя, либо почти не реагируя на мелкие унижения, которым его и его семью регулярно подвергали охранники, размахивающие винтовками с примкнутыми штыками^16. Он очень старался вести себя с ними вежливо и дружелюбно, хотя подобные попытки с его стороны в основном встречались враждебно. Согласно газетной статье о жизни царской семьи, Николай «осознал всю безнадежность своего положения и покорился судьбе»; единственное, что он переносил тяжело было «отсутствие известий о дорогой мамá»; однако «ко всему остальному он был безучастен»17. «Он все еще не осознал, что ему не позволят уехать в Ливадию, как он надеялся, но, похоже, утрата престола его не угнетает», – доложил Бьюкенен в Лондон. Однако его жена «остро чувствует всю унизительность своего нынешнего положения»18. Александра даже не пыталась скрыть своей горечи от потери власти; не в силах примириться с нынешним положением, она по-прежнему считала, что «Россия не может существовать без царя». Елизавета Нарышкина отмечала в своем дневнике, как упорно царица цеплялась за надежду на контрреволюцию^19.

Наконец-то оправившиеся после кори царские дети возобновили свои уроки, причем их наставники, родители и приближенные все вместе старались участвовать в их обучении и сделать так, чтобы у них было четкое расписание занятий. Для Николая и Александры было важно привнести хоть какую-то толику нормальности в существование их детей в неволе^20. Когда в мае в парке расцвела великолепная сирень, они все с наслаждением вдыхали ее чудный аромат и радовались первым овощам, выросшим в их огороде. Летнее тепло на время уняло их тревоги, но часто все дело портили агрессивные и нередко оскорбительные замечания охранников и сознание того, что из-за дворцовой ограды за ними наблюдают толпы любопытных. Они не знали, какиеми пустяками были эти замечания по сравнению с призывами радикалов, ратовавших за применение к ним более драконовских мер, такими, например, как приведенный ниже:

«Ввиду несоответствия условий, в которых живут бывший царь и бывшие царицы [т. е. Александра и Мария Федоровна (Дагмар)] тяжести их преступлений перед народом, а также учитывая опасность их дальнейшего существования в подобных условиях, дающих им возможность поддержания связей с сочувствующими им кругами, Съезд делегатов с фронта постановил… предъявить Исполкому Совета рабочих и солдатских депутатов однозначное требование перевести бывшего царя и обеих бывших цариц в Петропавловскую крепость»21.

Ближе к концу мая, как подтвердил американский фотокорреспондент Дональд Томпсон, требования отомстить Романовым становились все настойчивее.

«Протесты с требованиями посадить бывшего царя в Петропавловскую крепость нарастают с каждым днем. Если раньше этого хотели только некоторые из солдат и анархистов, теперь разговоры об этом слышны повсеместно. Ленин [sic] требует, чтобы бывшего царя отправили в Кронштадт или на сибирские рудники. Матросы на кораблях, стоящих в Гельсингфорсе, потребовали, чтобы Николая отдали им; они говорят, что доставят его в Петроград и будут сторожить его там, пока его не отдадут под суд, а если их требование будет отвергнуто, они придут на военных кораблях и заставят отдать им его силой. Они говорят, что это должна быть последняя революция в России, а единственный способ сделать ее последней – это заточить бывшего царя в тюрьму. В тысячах разбрасываемых листовок и призывах, которые выкрикивают в рупоры из разъезжающих по Петрограду автомобилях, говорится одно: «Немедля отдать Николая II под суд!»22

Среди венценосных родственников Романовых в Европе еще в апреле ходили подобные слухи. Так посланник Швеции в Петрограде сообщил своим королю и королеве, что «Царя и Царицу заключили в Петропавловскую крепость». «Его Величество боится, что императорскую чету могут убить или казнить, – докладывал в Берлин немецкий посол в Мадриде Ратибор. – Согласно другим (британским) источникам информации, ситуация вселяет страх, и каждый день можно ожидать самых ужасных событий». Основные обвинения в государственной измене предъявляются императрице, и ей придется столкнуться «с законом во всей его суровости»23.

До короля Георга, несомненно, доходили похожие тревожные сообщения в прессе, ибо 4 июня он записал в своем дневнике: «Боюсь, если бедный Ники отправится в Петропавловскую крепость, он уже не выйдет оттуда живым»24. Незадолго до этого в газете «Известия», органе Петроградского Совета, была опубликована статья «Призывы к мщению», в которой сообщалось о принятой Советом резолюции о переводе Николая в цитадель левых радикалов Кронштадт. «Хотелось бы отметить, что все подобные резолюции пропитывает один и тот же настрой – недовольство тем, что победившая революция крайне мягко обращается с человеком, который являлся злейшим врагом народа»25. Испанский посол в Петрограде послал нервную шифрованную телеграмму в Мадрид; в ней говорилось об «ультрарадикальной программе кронштадтцев», которые отказываются признавать власть Временного правительства и требуют, чтобы «император Николай II, его жена и их дети были переданы городу Кронштадту, иначе кронштадтцы нападут на Петроград»26.

Призывы отдать Николая и Александру под суд и посадить их в тюрьму множились. Этот поток требований подпитывало нарастающее опасение, что сам факт пребывания царской семьи рядом с Петроградом представляет собой угрозу новому революционному порядку. Романовы были напоминанием о ненавистном прошлом и о канувшем в лету царистском режиме, который уничтожила революция. Любое решение о судьбе Романовых могло склонить чашу весов как в пользу Временного правительства, так и против него, что ставило правительство в чрезвычайно деликатное и затруднительное положение. Дальнейшее содержание Романовых в Царском Селе могло спровоцировать нападение на дворец разъяренных толп из Петрограда, а отправка их за границу могла мобилизовать монархистов, которые уже сплачивались вокруг них в Царском Селе и других местах, и побудить их попытаться восстановить монархию. Иными словами, вывоз Романовых из России мог дестабилизировать и без того очень непростую политическую ситуацию – а правительству, в котором Керенский теперь был военным министром, как никогда важно было сохранять в стране стабильность, ибо ее армия должна была вот-вот начать важнейшее наступление на Западном фронте^27.

* * *

В июне, спустя три месяца проволочек и экивоков, британская политика пришла к закономерному и бесславному фиаско. Чрезвычайно взволнованный сэр Джордж Бьюкенен «со слезами на глазах» явился в российский МИД, чтобы встретиться с министром иностранных дел Михаилом Терещенко. Бьюкенен наконец получил из Лондона категорический отказ принять императорскую семью. Воспоминания Терещенко полностью совпадают с воспоминаниями Керенского относительно того, насколько сэр Джордж был расстроен, получив «окончательный отказ британского правительства предоставить убежище бывшему российскому Императору»28. Керенский позднее писал, что не видел письма с этой новостью, но ему пересказали ее суть. В результате он мог «совершенно однозначно» сказать, что «этот отказ был обусловлен исключительно соображениями внутренней британской политики».

До настоящего времени мы могли опираться только на утверждение Керенского об окончательном отказе британцев предоставить убежище семье Романовых. Ни одного упоминания о подобной директиве Бьюкенену нет ни в архивах британского Министерства иностранных дел, ни в других британских источниках. Но директива пришла не от Ллойд-Джорджа и не от министра иностранных дел Бальфура – она пришла не от кого иного, как от лорда Хардинджа, постоянного заместителя министра иностранных дел, сыгравшего в этом решении ключевую роль. Я нашла упоминание об этом важнейшем документе среди бумаг Николая де Базили, одного из высокопоставленных российских дипломатов, хранящихся в Институте Гувера в Калифорнии.[20]

Среди этих бумаг есть несколько папок со свидетельствами очевидцев, имеющими отношение к Романовым и к вопросу о предоставлении им убежища, собранными де Базили в эмиграции в 1920-х и 1930-х годах. Эти свидетельства включают в себя и четырехстраничное заявление на французском языке, которое Михаил Терещенко сделал де Базили в Париже в апреле 1934 года. Письмо, отправленное сэру Джорджу Бьюкенену, не было официальной депешей, зашифрованной и напечатанной на машинке, это было личное, написанное от руки письмо от Хардинджа, подписанное именем «Чарли». То, что оно было передано частным образом, а не по официальным каналам (в архивах британского Министерства иностранных дел его копии нет) свидетельствует о том, что «Чарли» решил, что пришло время лично раз и навсегда избавить сэра Джорджа от любой еще остающейся у него иллюзорной надежды на то, что семью Романовых можно вывезти в Англию.

Когда сэр Джордж показал это письмо Терещенко, его содержание произвело на того такое сильное впечатление, что Терещенко, пусть и не запомнив его слово в слово, накрепко сохранил в памяти саркастический тон письма и на своем не вполне правильном английском повторил де Базили то, что в нем говорилось, так:

«Как может Временное правительство ожидать, что Его Величество можно озаботить проблемой предоставить убежище его Кузену, когда нынешняя странная политика Временного правительства может объясняться исключительно тем, что оно стремится убедить мировое общественное мнение в том, что оно пытается восстановить в России национальную российскую политику по контрасту с прогерманскими тенденциями в политике бывшего Царя. Вы не можете ожидать, что члены Правительства Его Величества подвергнут чувство привязанности, которое Король питает к своему кузену, такому испытанию»29[21].

В собственных воспоминаниях об этом эпизоде Керенский подтвердил, что из полученного сэром Джорджем письма следовало, что британский премьер-министр вряд ли может посоветовать королю Георгу «предложить гостеприимство людям, чьи прогерманские симпатии хорошо известны»30. Терещенко был с ним согласен: окончательный отказ британского правительства предоставить убежище Романовым был равносилен открытому признанию, что оно никогда не доверяло царю и царице, подозревая их в симпатиях к Германии. Правительство не желало рисковать, принимая их в Великобритании во время войны с Германией. Судя по всему, после отправки этого письма сэру Джорджу с королем больше не консультировались по этому вопросу. В Лондоне Ллойд-Джордж втайне испытал облегчение. Как он признался в своей записке к Хардинджу, он был рад тому, что «от мысли о предоставлении убежища отказались, так как это было бы использовано немцами»31. Кроме того, сэру Джорджу Бьюкенену ясно давали понять, что официальная позиция по этому вопросу непоколебима настолько, что Лондон откажется давать принимать у себя любых членов императорской семьи вплоть до окончания войны. После нескольких месяцев безуспешных попыток оказать влияние на свое правительство, чтобы спасти бывшего царя, сэр Джордж Бьюкенен был наконец вынужден сдаться. И этот туманный «английский мираж» (как позднее белые эмигранты назвали закончившееся таким фиаско британское предложение) развеялся над горизонтом^32.

Что же теперь будет с Романовыми, по-прежнему остающимися пленниками в Царском Селе и все еще надеющимися на то, что будет найден какой-то выход? Когда вскоре после получения письма Керенский явился в Александровский дворец, чтобы выполнить «неблагодарную задачу, состоящую в том, чтобы сообщить бывшему царю эту новость», Николай «воспринял это известие спокойно и выразил желание отправиться вместо этого в Крым»33.

* * *

Одним из наиболее удручающих аспектов всей этой истории поиска зарубежного убежища для семьи Романовых в 1917 году является полное отсутствие координации между различными заинтересованными сторонами, которые, действуй они слаженно, могли бы совместными усилиями все-таки осуществить безопасную эвакуацию царской семьи из России. Хотя правительства Британии и Германии были врагами в войне, очевидно, что датская королевская семья была готова в поисках решения сотрудничать как с теми, так и с другими. Разумеется, к Харальду Скавениусу, датскому послу в Петрограде, работавшему в тандеме со своим братом Эриком (датским министром иностранных дел), обращались с просьбой получить у немцев обещание, что их подлодки не станут нападать на британский корабль, вывозящий семью Романовых из России под белым флагом^34. Хотя между Антантой и Континентальными державами велась война, Германии было достаточно просто не ставить палки в колеса планировавшейся эвакуации. На тайную просьбу Терещенко, обращенную к кайзеру через датчан, всего через несколько дней пришел хотя и весьма высокопарный, но вполне официальный ответ:

«Имперское правительство почитает своим долгом гарантировать, что ни одно судно германского военно-морского флота не осмелится атаковать какой-либо корабль, перевозящий российского Императора и его семью»35.

Дав такое обязательство, немцы, по сути, выполнили свой долг помощи российскому монарху, исходя из соображений человеколюбия^36. Но, к сожалению, в своих попытках получить документы, связанные с деятельностью датчан в этом отношении, историки наталкиваются на закрытую дверь. Согласно информации, переданной мне датской исследовательницей Бернадеттой Пребен Хансен, которая занималась изучением деятельности Харальда Скавениуса, датские королевские архивы за этот период «наглухо закрыты» для историков. По ее словам, хотя в архивах датского Министерства иностранных дел и в делах, касающихся деятельности датского посольства в Петрограде, можно найти немало намеков на желание вывезти семью Романовых из России, на эту тему пока нет никаких систематических исследовательских работ. Когда авторы Энтони Саммерс и Том Мэнголд, проводившие в 1987 году дополнительные исследования для второго издания своей книги «Досье на царя», обратились в датский королевский архив, им сразу же дали от ворот поворот. От датской королевы пришел ответ, что «это семейное дело, и оно никого больше не касается»37. По словам других исследователей истории царской семьи, когда они пытались получить какую-либо информацию о датской королевской семье того периода, то реакция на их запросы была такой же. В делах британского Министерства иностранных дел того периода в Национальном архиве также на удивление мало или почти совсем нет хоть сколько-нибудь заметных материалов относительно отношений Британии с Данией и с датской короной и нет ничего, имеющего прямое касательство к Романовым.

Но как насчет остальных скандинавских монархов?

29 мая британский посланник к королю Швеции сэр Эсме Ховард доложил в Лондон, что российский посол Анатолий Неклюдов обратился к нему с просьбой. Посол интересовался, можно ли будет в случае опасности для жизни царской семьи «вывезти их на британской подлодке, которую затем встретили бы шведские эсминцы, чтобы таким образом благополучно доставить их в Швецию. Он сказал, что уверен: король Швеции сделает все, чтобы обеспечить их безопасность». По-видимому, Неклюдов просил генерал-майора Хэнбери-Уильямса «представить этот план на рассмотрение Королю, когда он вернется в Лондон». Однако Хэнбери-Уильямс и Ховард сошлись во мнении, что этот план «совершенно неосуществим», не говоря уже о том, что он «со многих точек зрения весьма нецелесообразен и неуместен». Все сводилось к той же старой проблеме:

«Если российская Императорская семья попадет в Швецию, она почти наверняка станет центром германских интриг. По-моему, только в том случае, если Россия окажется во власти партии крайних анархистов [т. е. большевиков], которые и без того готовы вести переговоры с Германией, против подобного плана не осталось бы возражений, но в этом случае, вероятно, было бы уже поздно что-либо предпринимать, если это не слишком поздно уже и сейчас»38.

Приходила ли когда-либо королю Швеции мысль послать за Романовыми корабль, остается тайной, хотя в 1987 году Саммерс и Мэнголд утверждали, что «британские официальные документы свидетельствуют о том, что король Швеции Густав… предложил отправить шведскую подводную лодку, чтобы вывезти семью Романовых в безопасное место морем»39. Далее они утверждают, что в ответ лорд Хардиндж в британском МИДе написал на папке с делом, что эта шведская инициатива – типичный пример деятельности «Треста королей», или, как его называл король Эдуард VII, «Профсоюза королей» – закрытого мирка инстинктивного взаимопонимания и симпатий королевских особ, который действует независимо от правительств. К сожалению, шведские королевские архивы так же недоступны для историков, как и датские. В 1917 году королю Швеции Густаву V пришлось иметь дело с собственным внутренним кризисом, в процессе которого одно за другим разрушились три состава правительства из-за введения системы нормированных пайков и голода, вызванных морской блокадой. Ему пришлось столкнуться с демонстрациями голодающих и волнениями рабочих, подогреваемыми симпатиями к событиям в России. Густав, как и король Георг и король Альфонсо, начал опасаться за свой собственный трон, причем настолько, что ходили толки, будто он сложил чемоданы на тот случай, если разразится революция и ему придется бежать из страны.

На фоне всех этих слухов и дипломатической суеты посол Неклюдов вновь оказался втянут в вопрос о судьбе семьи Романовых, когда в конце июня 1917 года он получил новое назначение – в Мадрид. 2 июля он в золоченой карете с ливрейными форейторами на запятках отправился на роскошный прием в королевском дворце Эскориал, где он должен был вручить королю верительные грамоты. Приблизившись к Альфонсо, в пышном одеянии восседавшему на троне с позолоченными львами по краям, Неклюдов обнаружил, что на прием явились все гранды испанского двора, дабы посмотреть, как «московитский революционер» будет представлен королю – они были несколько разочарованы, увидев, что посол Временного правительства облачен в традиционный обильно расшитый золотом императорский мундир^40. После того как Неклюдов зачитал свою речь, в которой он, помимо всего прочего, превознес человеколюбивую заботу испанского короля о российских военнопленных, Альфонсо, явно желая поговорить с русским послом приватно, отвел его в сторону, чтобы их не могли слышать присутствовавшие в зале вельможи.

«Месье, в вашей речи вы любезно упомянули ту помощь, которую мы сумели оказать вашим пленным. Позвольте же мне сказать, что я питаю глубокий интерес и к судьбе других «русских пленников». Я имею в виду Его Величество бывшего Императора Николая II и его семью. Я прошу вас, месье, передать вашему правительству мои горячие мольбы об их освобождении»41.

Кто является официальным главой Временного правительства? – спросил Альфонсо. Он хотел убедиться, что его призыв дойдет до самого главного лица. Это председатель Совета министров князь Львов, ответил Неклюдов. Он уверил короля, что сам он, несмотря на свержение царистского режима, по-прежнему питает к царю глубокие чувства симпатии и преданности. И, не колеблясь, «передаст своему правительству слова, сказанные сейчас Вашим Величеством». «Вы можете быть уверены, – продолжал он, – что пока нынешнее правительство находится у власти, с головы бывшего царя не упадет ни один волос». Он сообщил Альфонсо, что единственным желанием Временного правительства является «разрешить Императору и его семье выехать за пределы России, и если оно не делает этого, то только из-за деятельности радикалов»42. Более того, любые попытки заступничества со стороны иностранных правительств или просьбы освободить императорскую семью только бы накалили и без того непростую обстановку. По этой причине Неклюдов не рекомендовал посылать официальное ходатайство его правительству от имени испанского короля; вместо этого он сам передаст слова короля Альфонсо князю Львову, но не в официальной телеграмме, а в личном письме^43. Верный своему слову, Неклюдов 3 июля написал князю Львову, передав личную идущую от самого сердца просьбу короля Испании о том, чтобы правительство обеспечило безопасность «первого гражданина России, в настоящее время низложенного и заключенного под стражу», а также его семьи^44.

И снова король Альфонсо оказался единственным европейским монархом, который прямо и горячо вступился за Романовых. Но Неклюдов был прав, призывая короля к осторожности, поскольку даже само Временное правительство, по правде говоря, уже меняло свою позицию и по соображениям политического прагматизма больше не считало нужным настаивать на предоставлении царской семье убежища за границей. Ибо к лету 1917 года Временному правительству грозила не только катастрофа на Западном фронте, ему также бросали серьезный вызов большевики, позиции которых все укреплялись с тех пор, как в начале апреля из-за границы вернулся их вождь, Ленин.

16 июля в Петрограде группы обозленных рабочих и солдат устроили беспорядки. Выйдя на улицы, они призывали других петроградцев объявить забастовку и присоединиться к их демонстрациям в надежде, что это станет сигналом к еще одной революции и захвату всей власти Петроградским Советом. Таки призывы только разжигали общественное недовольство, вызванное крахом недавней попытки наступления русских войск. Вскоре протестующие озверели, и протесты переросли в вооруженные столкновения. Восставшие вроде бы собирались двинуться на Царское Село в сопровождении броневиков «и вырвать из-под контроля Временного правительства Императора и всю его семью»45.

Однако большевики, хотя теперь у них было большинство в Петроградском Совете, были не готовы к такому внезапному повороту событий. Их вожди колебались, не в силах решить, достаточно ли сейчас удобный момент для того, чтобы захватить власть. Угроза восстания вспыхнула и погасла, некоторых большевистских главарей, включая Троцкого, арестовали и заключили в тюрьму, однако Ленин успел сбежать в Финляндию. Большевики были дискредитированы еще больше, когда Временное правительство предъявило доказательства того, что Ленин и его собратья были в сговоре с Германией и получили от них финансовую помощь[22].

20 июля, в тот день, когда насилие в Петрограде прекратилось, уставший от всего князь Львов, у которого возникало все больше разногласий с собственным правительством, не говоря уже о Петроградском Совете, подал в отставку с поста премьер-министра. Ему на смену пришел Керенский и таким образом получил полный контроль над судьбой семьи Романовых. Поскольку большевики пока что отступили, Временное правительство получило перевес, включая контроль за железными дорогами. На короткое, слишком короткое время Временное правительство получило возможность вывезти семью Романовых если и не из России, то, по крайней мере, – как выразился Хэнбери-Уильямс – «как можно дальше от этого вечного источника бед – Петрограда»46.

Пока там находилась императорская семья, «Царское Село было уязвимым местом существующей власти», – признал Керенский, и теперь ему надо было действовать быстро. 24 июля, в воскресенье, он приехал на автомобиле в Александровский дворец и сообщил Николаю, что его семью требуется перевезти на юг, в более тихое и отдаленное место «из-за близости Царского Села к беспокойной столице»47. Он не сказал, куда именно рассчитывает их отправить, но было очевидно – он боится, что рано или поздно может произойти нападение на дворец, попытка отправить Николая и Александру в тюрьму или еще хуже. Его решение эвакуировать царскую семью было подстегнуто не только недавними беспорядками в Петрограде, но и возрастающим страхом перед действиями «дилетантствующих заговорщиков-монархистов», которые, как заметил Керенский, передавали царице «таинственные записочки», намекающих на «скорое освобождение». «Неискушенность и детское простодушие были переплетены с фарсом и изменой», – вспоминал он; гарнизон в Царском Селе «взбаламучен толками о заговорах и попытках освободить царя». До Керенского доходили также и слухи о нарастании правых настроений и антиправительственного недовольства в армии. И ему надо было действовать^48.

Из Крыма на юге с его незамерзающими портами и отсутствием германских субмарин было бы легче всего выбраться за пределы России морем, и потому он мог считаться наиболее логичным перевалочным пунктом для последующей эвакуации из страны. Именно в Крым Николай после своего отречения надеялся перебраться вместе с семьей – этого он хотел куда больше, чем отправиться в Англию. Но это было последнее место, куда отправил бы его Керенский; как в Крыму, так и в прилегающих к нему районах монархисты имели прочную базу, здесь они контролировали телеграф и телефон и активно агитировали за восстановление монархии^49. В Крыму уже собрались и несколько других членов «низвергнутой династии», включая Марию Федоровну (Дагмар) и двух сестер Николая, что уже создавало для Временного правительства немалую проблему, учитывая присутствие на полуострове крайне воинственных матросов Черноморского флота.

Отказавшись от мысли отправить царскую семью в Брасово – имение великого князя Михаила Александровича в южной российской Орловской губернии, – Керенский решил выбрать какое-нибудь более захолустное место. Однако подобрать такое оказалось непросто – большинство железнодорожных маршрутов пролегало по центральным густонаселенным губерниям, проходило через промышленные города или регионы, где бушевали крестьянские бунты, направленные против помещиков^50. Потому в конце концов был выбран Тобольск, городок в Западной Сибири. Керенский слышал о нем и знал кое-что о его местонахождении. Это была далекая глушь, до которой в это время года нельзя было добраться по железной дороге – только по реке; при этом не нужно было пересекать никакие густонаселенные губернии, а зимой город был со всех сторон окружен снегом и льдом. У него был «очень небольшой гарнизон, в нем не было промышленного пролетариата, его население было зажиточно и умиротворенно, если не сказать старомодно». К счастью, в городе была также «весьма недурная резиденция губернатора… где императорская семья могла бы жить с некоторым комфортом»51. Отправка Романовых именно в Сибирь также имела символическое значение, которое, как хорошо знал Керенский, не осталось бы незамеченным в российском обществе. Отправка бывшего царя туда, куда при старом режиме на каторгу и в ссылку отправляли стольких осужденных инакомыслящих, было актом высшей социальной справедливости, благодаря которому Керенский рассчитывал «заработать дивиденды» – позднее, когда ему это будет нужно^52.

Керенский отправил в Тобольск на разведку двоих доверенных чиновников. Когда в середине июля те вернулись, подтвердив пригодность города для его целей, он дал ход планам перевозки туда царской семьи, не обсудив их с правительством и ничего не говоря о них публично. В частном разговоре Керенский сказал графу Бенкендорфу, что надеется сформировать устойчивое правительство после выборов в Учредительное собрание, и тогда Романовым, вероятно, будет разрешено вернуться в Царское Село или же уехать из России в выбранную ими страну, отправившись по Транссибирской железной дороге во Владивосток, а затем в Японию^53.

25 июля министр иностранных дел Терещенко встретился с сэром Джорджем Бьюкененом, чтобы сообщить ему о скором отъезде царской семьи. «Я выразил надежду, что в Сибири свобода Императора будет ограничена в меньшей мере, чем в Царском Селе, и что ему будет позволено выезжать в город, – сообщил Бьюкенен в Лондон. – Несмотря на свои многочисленные ошибки и слабый характер, Император не является преступником и заслуживает того, чтобы с ним обращались с максимальным уважением». Терещенко подтвердил, что так оно и будет и что царю будет позволено выбрать «тех, кого он пригласит поехать с собой, и у него будет очень комфортабельный дом с большим садом. Сможет ли он выезжать в город, будет сильно зависеть от царящих в Тобольске общественных настроений»54.

На этом этапе появилась еще одна фигура, призвавшая к освобождению императорской семьи. Надо отметить, что до настоящего времени его усилия оставались совершенно не воспеты. Его звали Петр Боткин, и он был бывшим послом Российской империи в Португалии. У него была очень веская причина беспокоиться о судьбе царской семьи – он приходился братом доктору Романовых Евгению Боткину, который решил сопровождать их в Тобольск. Полный благих намерений, Петр Боткин обратился за помощью к французскому правительству, ничего не зная о том, что оно уже абсолютно ясно дало понять британцам, что у него нет ни малейшего желания помогать Романовым.

25 июля Боткин от себя лично и без санкции своего правительства обратился к своему коллеге-дипломату, барону де Беркейму, французскому поверенному в делах берлинского посольства, «по вопросу, который сейчас волнует многих русских и касающемуся опасности, которая угрожает Императору, содержащемуся в неволе» – опасности, которая стала еще более зримой, учитывая недавние волнения, произошедшие в июле. Хотя Боткин и находился на службе у Временного правительства, он откровенно признал, что, несмотря на его лучшие намерения, оно просто не способно защитить императорскую семью от грозящей ей опасности. Поэтому, «учитывая чувства симпатии и лояльности, которые Французская республика всегда выказывала Его Величеству императору Николаю II, верному союзнику Франции», не будет ли более эффективно, спрашивал он, если бы «великие державы, союзницы России, предприняли какие-то коллективные усилия», чтобы помочь Временному правительству с решением проблемы, которую ему трудно разрешить по своей собственной инициативе»? Возможно, король какой-то нейтральной страны, такой как Дания, мог бы помочь эвакуировать императорскую семью из России? В Финский залив мог бы зайти датский крейсер, и царская семья могла бы сесть на него, отплыв из Петергофа. Боткин предоставлял себя в распоряжение французского правительства с тем, чтобы сделать все необходимое для освобождения императора и «спасти историю нашего времени от катастрофы, последствия которой были бы чрезвычайно опасны»55.

Ответа он так и не получил. Более того, никто даже не удосужился сообщить ему, что его письмо было получено. Но, не падая духом, 5 августа Боткин написал еще одно письмо, пронизанное еще большей тревогой, на сей раз адресовав его Жюлю Камбону, главе политического отдела французского Министерства иностранных дел. Вежливо, но настойчиво он предложил, чтобы Франция как давний союзник России «взяла на себя инициативу освобождения Императора из заточения». В несколько обвинительном тоне Боткин также напомнил Камбону, что Франция «поспешила приветствовать русскую революцию, закрыв глаза на прошлое, но что прошлое не забыто и может когда-нибудь предстать перед ней как живой укор». Французы недавно прислали в Петроград делегацию социалистов, чтобы поприветствовать новое революционное государство, но что они сделали, чтобы «облегчить участь несчастного Монарха, перед которым Франция, что ни говори, в каком-то смысле в долгу»?

Боткин знал, что времени терять нельзя. Он ждал, что Франция ответит, сделав «красивый и великодушный жест, который войдет в историю». Но, к сожалению, в данный момент Францию «великодушные жесты» интересовали не больше, чем Великобританию, если речь шла о Романовых. И это письмо Боткина также осталось без ответа^56.

В Царском Селе царь по-прежнему не имел никаких сведений о том, куда именно его и его семью отправят в ссылку. После того как ему объявили о том, что их все же куда-то перевезут, он спокойно собирался в дорогу, вклеивая в свои альбомы фотографии, разбирая книги и вместе с Александрой складывая вещи, которые они хотели взять с собой. Их дети проводили все больше времени на свежем воздухе, работая в огороде и с огромным удовольствием поедая овощи, которые они впервые в жизни вырастили сами. Но погода была такой жаркой, и им всем не хватало прохлады Балтики, когда они на яхте «Штандарт» ходили вокруг финских шхер или дворца в Ливадии, где они проводили лето чаще всего, плавая в Черном море.

Только 10 августа Николай в обычной для него невозмутимой, будничной манере написал в своем дневнике о том, как утром, после завтрака, они «узнали от гр. Бенкендорфа, что нас отправляют не в Крым, а в один из дальних губернских городов в трех или четырех днях пути на восток! Но куда именно, не говорят, даже комендант не знает. А мы-то все так рассчитывали на долгое пребывание в Ливадии!» Царская семья знала, что восток может означать только одно – Сибирь. И со свойственным им смирением они приготовились проехать многие сотни миль от Царского Села внутрь страны, наверняка страшась в глубине души незнакомого места, тамошних зимних холодов и отдаленности от родни и друзей. В их крови жило солнце Крыма, а безлюдные снежные просторы Сибири были им совершенно чужды.

Через четыре дня, 14 августа, сэр Джордж Бьюкенен сообщил королю Георгу в Лондон, что «Император и его семья в сопровождении немногочисленной свиты отбыли сегодня утром в Тобольск» и что Терещенко уверил его, что «были приняты все меры, чтобы обеспечить им в пути комфорт и защиту», добавив, что «Император, по его словам, был весьма весел». Николай действительно был благодарен. «У меня нет страха. Я вам верю, – сказал он Керенскому, узнав, куда именно их отправляют. – Если вы говорите, что мы должны уехать, наверное, так и есть… Мы вам доверяем»57.

Всех тех, кого в прошлом какое-то время заботила судьба российской императорской семьи, но кто так ничего и не сделал, чтобы всерьез предложить им помощь, эти кроткие слова, сказанные Николаем, успокоили вполне. Теперь нет причин для беспокойства, сказали они себе; семья Романовых будет в безопасности в этой сибирской глуши. Как заметил французский посол Палеолог, в настоящее время «неутихающей на Западе Великой войны более чем достаточно, чтобы удовлетворять всеобщее любопытство»58. Британских чиновников куда больше заботило положение вдовствующей императрицы, находящейся под домашним арестом в Крыму. Как может российское правительство, вопросил Терещенко сэр Джордж, «так жестоко обходиться с дамой ее возраста, которую все любят?» (в то время как Николая и Александру, как можно предполагать, не любили). «Подобное ничем не оправданное жестокое обращение с близкой родственницей Короля произведет в Англии крайне неблагоприятное впечатление»59. Вполне очевидно, что, когда речь шла о членах императорского дома России, забота о Дагмар (вдовствующей императрице Марии Федоровне) была куда большей, чем о Николае и Александре – не говоря уже об их детях.

В ночь на 14 августа 1917 года Георгий Лукомский, недавно назначенный правительством Керенского уполномоченным по сохранению дворцов Царского Села, оказался одним из немногочисленных свидетелей отъезда русской царской семьи из дворца, который двадцать три года служил им домом. До этого Лукомский провел несколько дней в Александровском дворце, оценивая его убранство и прикидывая, как будет лучше содержать его, когда после отъезда царской семьи он станет музеем.

Вместе с Керенским и бароном Штейнхелем, политическим администратором Александровского дворца, Лукомский смотрел, как царская семья в ту ночь терпеливо ждет своего отъезда. В соответствии с данными им указаниями чемоданы были уложены и готовы к отъезду, намеченному на полночь, но даже теперь, после нескольких часов ожидания, кортеж автомобилей, который должен был отвезти их на железнодорожную станцию, так и не прибыл. Керенский весь изнервничался, вспоминал Лукомский, ходя взад и вперед и непрестанно звоня, пытаясь выяснить, в чем дело. Он был так взвинчен, что не мог сдержать своего раздражения из-за этой задержки. Романовы между тем хранили спокойствие, четыре сестры боролись с желанием заснуть, а цесаревич, одетый в костюмчик цвета хаки, играл на паркетном полу. В пять утра автомобили наконец прибыли, и Лукомский видел, как царь с трогательным выражением спокойствия на лице, которое он сохранял всю ночь, поддерживал царицу, закутанную в черный шелковый плащ, когда они спускались по лестнице дворца^60. В это время солдаты во дворе неожиданно образовали почетный караул и приветствовали их традиционным «Доброго утречка, царь-батюшка». Лукомский смотрел, как над Александровским садом разгорается рассвет, пока автомобильная процессия уезжает прочь; позже он написал, что, глядя вслед Романовым, он невольно подумал о Великой французской революции и о той роковой ночи в июне 1791 года, когда король Людовик XVI и его семья бежали из дворца Тюильри в Варенн, чтобы искать поддержки делу контрреволюции.

После того как Романовы освободили свои шестнадцатикомнатные апартаменты, Лукомский обошел их, делая фотографии всех комнат. Он был поражен тем, как они отражали дух семьи и особенно бывшего государя. Ибо в этом величественном дворце, построенном для Екатерины II великим архитектором Джакомо Кваренги, царская семья вела образ жизни скромных буржуа, явно ограничивая себя в своих пристрастиях. «Все личное имущество царя было оставлено в идеальном порядке», – сказал Лукомский журналисту в 1928 году:

«В его кабинете находились двадцать шесть альбомов с фотографиями, на которых было отражено все время его правления, фотографиями, которые он методично рассортировал и терпеливо собрал воедино – это был бесценный документальный источник для будущих изысканий. Он сделал символический жест – оставил на письменном столе недавно изданный сборник своих выступлений и речей; рядом с этим томиком лежали револьвер, богато инкрустированный императорской символикой, и карманные часы на золотой цепочке, которые он оставил здесь незадолго до своего ухода, сказав барону Штейнхелю: «Это не мое. Это принадлежит народу».

В отличие от его комнат, вспоминал Лукомский, в апартаментах императрицы «царил невообразимый беспорядок; опустошенные шкатулки были свалены в кучу»61. Произведя осмотр всех комнат, Лукомский опечатал их: так была проведена окончательная символическая черта между старым царским режимом и новой социалистической Россией. Он был удручен тем, что все не произошло иначе. «В то время, – сказал он в 1928 году, – объявись несколько решительных мужчин, никто бы им не помешал, и я уверен, императорская семья была бы спасена, а мир, возможно, ждала бы иная судьба»62.

Глава 7

«Это отдает романом Дюма»

За два дня до отъезда из Александровского дворца Романовым сказали, чтобы они уложили в чемоданы теплые вещи, а сопровождавшему их повару было велено «приготовить провизии на пять дней». Императорская семья, разумеется, уезжала из Царского Села не одна и не без помощи – с ней ехала изрядная свита. Она включала в себя тридцать девять слуг – горничных, поваров, лакеев – а также семейного врача Евгения Боткина и гувернера Пьера Жильяра. Позже за ними последовали Сидни Гиббс, баронесса Буксгевден, дети доктора Боткина и еще несколько слуг. Царскую семью также сопровождали две личных фрейлины Александры, Анастасия Гендрикова и Екатерина Шнейдер, и два конюших Николая, граф Илья Татищев и князь Василий Долгоруков. Они ехали в двух поездах в сопровождении охраны из более чем трехсот солдат, вооруженных пулеметами, под командой бывшего коменданта дворца Кобылинского, которому было поручено благополучно довезти царскую семью до Тобольска.

Но двое придворных, служивших семье Романовых дольше всех и наиболее ей преданных – Елизавета Нарышкина и граф Павел Бенкендорф – были вынуждены остаться из-за возраста и слабого здоровья. Бенкендорф переживал эту разлуку особенно тяжело, однако затем на протяжении нескольких месяцев именно он будет важнейшим звеном связи с императорской семьей. Его пасынок, князь Долгоруков, будет писать ему из Тобольска, рассказывая о том, как живет там семья бывшего царя. Бенкендорф был также важным источником новостей для находящейся в Крыму вдовствующей императрицы. В одном из своих писем, которое он писал со 2 по 8 августа 1917 года, он сообщал ей, что последние дни в Царском Селе прошли «чрезвычайно болезненно». «Император держится хорошо, насколько это вообще возможно в этих ужасных обстоятельствах, – написал он вдовствующей императрице. – Однако физически он сдал и стал нервным. Он старается как можно больше утомлять себя, занимаясь физическим трудом, что приносит ему душевное облегчение». Императрица же «полна иллюзий» относительно того, что принесет с собой будущее. Более всего Бенкендорф беспокоился об Ольге Николаевне, старшей и наиболее впечатлительной из дочерей Николая и Александры, которая, по его словам, пребывала «в таком меланхолическом состоянии, что это не могло не тревожить. Она похудела и не может сдерживать слез»1. Отречение отца Ольга, судя по всему, переживала сильнее всех; она, похоже, находила резкую перемену обстоятельств мучительной и никак не могла с ней смириться. Она была особенно удручена лютой ненавистью, направленной на ее родителей, хотя, по ее разумению, они всегда делали только одно – любили Россию и желали всего самого лучшего ей и ее народу.

* * *

Трехдневная поездка по железной дороге в Сибирь оказалась на удивление комфортной для семьи Романовых, которые ехали в вагоне первого класса международной компании железнодорожных пассажирских перевозок класса «люкс» International Wagons-Lits Company. В пути им подавали утренний кофе, обед, чай и ужин так же исправно и церемонно, как если бы они по-прежнему находились в Александровском дворце. Каждый день поезд делал часовую остановку, чтобы царская семья могла погулять и размять ноги. Последняя часть поездки прошла на пароходе вверх по реке Туре и затем по реке Тобол после того, как поезд прибыл на железнодорожный вокзал в город Тюмень. Романовы прибыли в Тобольск в шесть вечера 19 августа и были встречены на набережной пришедшей поглазеть на них любопытной и почтительно настроенной толпой – местное население в основном сочувствовало царской семье и позднее приносило им сладости, яйца и другую дефицитную еду^2.

В 1917 году Тобольск с населением в 21 000 человек был торговым центром огромной губернии, занимающей полмиллиона квадратных миль – почти в восемь раз больше, чем территория Великобритании, хотя «в масштабах азиатской части России это был всего лишь блошиный укус», как выразился один из заезжавших туда путешественников^3. Значительная часть этих просторов была болотистой и малонаселенной; сам город представлялся «воплощением застойного запустения, даже летом», когда жителей изводили тучи гнуса. Значительная часть товаров, которыми здесь торговали, приходили по рекам Тобол и Иртыш, но Иртыш освобождался ото льда лишь на 200 дней в году. Тобольск был построен на высоком правом берегу Иртыша на месте впадения в него реки Тобол. Над городом возвышался кремль, возведенный шведами, попавшими в плен к Петру Великому в битве под Полтавой в 1709 году.

Пока Романовы оставались на борту парохода, конюшие Николая Долгоруков и Татищев вместе с Кобылинским и представителем Временного правительства отправились проверять состояние дома, предназначенного для императорской семьи. Дом находился в центре города на его главной площади, площади Свободы. Внутренность его привела их в ужас: «грязный, вонючий дом с окнами, забитыми досками, состоящий из тринадцати комнат, с какими-то остатками мебели и с ужасающими туалетами и ванными комнатами», – написал Долгоруков в своем первом письме Бенкендорфу 27 августа^4. На чердаке располагались пять комнат для слуг, но остальной свите – ему самому, Татищеву, Гендриковой, Боткину, Шнейдер, другим слугам, офицерам охраны и коменданту Кобылинскому – пришлось поселиться в арендованном доме напротив. Он был довольно просторен, но так же запущен внутри и совершенно лишен мебели, которую пришлось покупать в городе. Но те, кто поселился в этом съемном доме, в отличие от императорской семьи, могли передвигаться по городу более или менее свободно, так что местные монархисты могли с ними встречаться и передавать через них послания с выражениями поддержки, деньги и предметы первой необходимости.

После отъезда из Царского Села Керенский проинструктировал Кобылинского: «Не забывайте, что это бывший император. Ни он, ни его семья не должны испытывать никаких лишений». И комендант действительно делал все возможное, чтобы обеспечить Романовым определенный комфорт и свободу передвижения по примыкающему к дому большому огороженному двору; он также разрешал им время от времени выходить за его пределы, чтобы посетить церковь^5. Охрана здесь тоже была куда более дружелюбной и вежливой, чем в Царском Селе, и из окон своих комнат на втором этаже и небольшого балкона, на котором им разрешалось сидеть, царская семья могла смотреть, как мимо проходят простые жители Тобольска, часто останавливаясь, приветственно махая и даже крестясь.

Для верных царю монархистов, собиравшихся в Тобольске и вокруг него и наблюдавших за резиденцией губернатора, период с августа по ноябрь 1917 года, бесспорно, был самым подходящим временем для того, чтобы силой освободить царственных пленников из неволи. Политически Сибирь в то время была еще относительно «тихой», и там гражданин Романов (как его теперь называли в газетах) и его семья ушли на далекую периферию общественного сознания. Кобылинский сочувствовал царской семье и не оказал бы сопротивления ее силовому похищению, охрана была слаба, а двор, где гуляли Романовы, сплоченной группе решительных монархистов было бы сравнительно легко взять штурмом. Более того, некоторые охранники из бывшей 4-й императорской стрелковой бригады сами говорили Николаю, что часы их караула – лучшее время для побега^6.

С точки зрения логики лучшим путем выезда из страны для любой группы, рассчитывающей освободить Романовых из Тобольска, был тот, по которому Керенский надеялся вывезти их позже – из Тюмени по Транссибирской железной дороге во Владивосток на дальневосточном побережье, а оттуда на корабле в Японию и в конце концов – в США. Но такие планы выходили далеко за рамки понимания местных тобольских монархистов, которые, похоже, обсуждали только один вариант – спрятать Романовых внутри России и защищать до тех пор, пока политическая ситуация в стране не изменится.

К осени 1917 года в России не было недостатка в горячих офицерах-идеалистах из бывшей Российской Императорской армии, жаждущих снискать свою толику славы за освобождение царя и его семьи. К сожалению, большая часть из того, что написано об их заговорах по спасению Романовых, – это зыбкий и по большей части спекулятивный миф, мешанина из часто сумбурных и невнятных рассказов тех, кто будто бы участвовал в этих заговорах. Зачастую такие воспоминания записывались много лет после этих событий, уже в эмиграции. Многие из этих рассказов противоречат друг другу, и в большинстве из них люди, о которых идет речь, обозначаются только первой буквой фамилии, что просто бесит. По большей части они только сбивают с толку любых историков, которые пытаются в них разобраться. К сожалению, все эти планы были обречены на провал, поскольку самый горячий энтузиазм монархистов перевешивался соперничеством в их среде и их неспособностью держать свои замыслы при себе. Как в одной из многих состоявшихся между нами бесед выразился специалист по Первой мировой войне Фил Томаселли,

«Если в заговоре участвует один русский, произойдет утечка; если русских двое, утечка произойдет скоро; если русских больше двух, то она уже произошла. А если русских 70, то он обречен с самого первого дня».

А теперь давайте вернемся к Маркову Маленькому, который в Петрограде в августе 1917 года, следуя указаниям Маркова Второго, завязывал контакты с ячейками монархистов. Он полагал, что к тому времени существовало уже около пятидесяти подобных групп – некоторые из них отсиживались в гостинице «Астория», где тайно встречались с Лили Ден, входившей прежде в ближний круг Александры. Тем временем Марков Второй проводил конспиративные встречи с другими группами монархистов в помещениях торговой компании, располагающейся на Невском проспекте. Их всех «одушевляли одни и те же чувства», отмечал Маленький Марков, однако среди них царила «невероятная неразбериха», и они явно были не способны действовать слаженно и последовательно. Главными проблемами, заметил он, были взаимная подозрительность и отсутствие организационных навыков. К тому же на том этапе у них не было важнейшей составляющей – им не хватало денег, чтобы финансировать свои планы. «Молодые офицеры с энтузиазмом смаковали тайны, пароли, условные знаки и прочие атрибуты заговора, – вспоминал он, – но понятия не имели о технической стороне подобной деятельности»7. Между тем Лили Ден заметила, что власти за ней следят, и решила переехать к своей матери на юг России, чтобы не привлекать к себе внимания. Маленький Марков доехал вместе с ней до Белецковки на юге Украины. Во время своего путешествия они обнаружили, что «весь юг напичкан группами монархистов»8. Среди здешних монархистов было много разговоров о контрреволюции, но пока не было никого, кто объединил бы эти группы в сплоченную силу.

Типичный примером «рьяного – и совершенно бессмысленного – проявления верности», как его назвал Александр Керенский, была поездка одной из ближайших подруг царской семьи, двадцатидвухлетней Маргариты Хитрово в Тобольск в августе 1917 года^9. Действуя совершенно самостоятельно и даже не связавшись с другими сторонниками Романовых, она приехала туда с подушкой, набитой подарками, и пачкой из полутора десятков писем, адресованных императорской семье^10. Отправляясь в путь, она проявила такую бездумную опрометчивость и неосторожность, что весть об этом скоро дошла до Керенского. Узнав о ее отъезде и панически боясь, что она замешана в заговоре с целью освободить Романовых, он приказал Кобылинскому арестовать и обыскать ее, как только она приедет в Тобольск.

Маргарита Хитрово отправилась навестить царскую семью, движимая лишь безрассудной преданностью. Здесь не было и речи о каких-то контрреволюционных планах, но ее поступок насторожил власти, и они бросились искать заговоры повсюду. Ее немедля посадили на поезд, идущий в Москву, допросили и в конце концов отпустили. Хитрово, однако, сумела распространить ценную информацию о тех стесненных обстоятельствах, в которых царская семья живет в доме тобольского губернатора – в результате в Петрограде и Москве начался активнейший сбор денег для них. Но в Тобольске ее «бездумный приезд» только осложнил положение Романовых, произведя «эффект тяжелого камня, обрушившегося на спокойную поверхность жизни узников»11. К счастью, Кобылинский счел привезенные ею письма вполне невинными, и царская семья хотя бы смогла их прочесть. Но в результате этого инцидента из Москвы были присланы новые лица, которые стали отвечать за узников: комиссар, эсер Василий Панкратов и его помощник Александр Никольский, а Кобылинский был отодвинут на второй план, так что теперь он командовал только состоящей из 337 человек охраной.

В отличие от достаточно лояльного к узникам Кобылинского, Панкратов был профессиональным революционером, который провел шестнадцать лет в печально известной Шлиссельбургской крепости за убийство полицейского и еще двадцать семь – в сибирской ссылке. В Тобольск Панкратов прибыл 14 сентября. Он совсем не горел желанием выполнять возложенную на него миссию, однако, будучи преданным слугой революции, строго следовал своим инструкциям со всей присущей ему ему моральной строгостью^12. И хотя гувернеру Пьеру Жильяру он и показался «фанатиком, проникнутым гуманными принципами», для революционера Панкратов был человеком порядочным и справедливым; он не желал царской семье зла и бдительно ее охранял. Вел он себя вежливо, ладил с царем и его детьми и заслужил их уважение^13. Он был настолько беспристрастен, что некоторые из наиболее агрессивно настроенных солдат охраны губернаторской резиденции сформировали свой собственный Солдатский комитет и начали настаивать, чтобы Панкратов и Кобылинский обращались с пленниками гораздо более сурово.

* * *

В начале ноября 1917 года захват власти в Петрограде большевиками и свержение Временного правительства вызвало растущее беспокойство – все опасались, как приход к власти этого безжалостного социалистического режима отразится на Романовых, сосланных в Тобольск. Николай был удручен новостью об этом перевороте, когда вести о нем достигли его две недели спустя. Он отрекся от престола ради России, но его жертва не помогла объединить страну; напротив, она еще сильнее страдала от насилия и раздоров. Александра тем временем на глазах теряла терпение и настойчиво спрашивала Ден и Вырубову: «Что делает Марков Второй, и как далеко на самом деле продвинулась работа над освобождением Их Величеств»14. К этому времени Марков Маленький и Лили Ден уже вернулись в Петроград и обнаружили, что их группа все еще собирает деньги, чтобы отправить офицеров в Тобольск и силой освободить императорскую семью. Они, как он утверждал, набрали уже 150 человек, нервничавших все сильнее, поскольку им «положение императора и императрицы казалось… опасным и даже критическим»15.

Между тем на сцену вышла еще одна важная фигура – епископ Гермоген. Этот известный духовный лидер и монархист, немало поспособствовавший тому, чтобы Распутин приобрел такое влияние на семью Романовых, теперь был епископом Тобольским и Сибирским с кафедрой в Тобольске. Хотя в конце концов он и выступил против Распутина, царской семье Гермоген остался верен, активно ратовал среди прихожан за оказание ей поддержки и собирал для нее деньги. Он также поддерживал тайную переписку со вдовствующей императрицей, находящейся в Крыму, и с мобилизующимися монархистами как в Петрограде, так и в других частях страны. Гермоген контролировал сеть монастырей в Западной Сибири, которые могли бы стать идеальными местами для укрытия царской семьи после ее освобождения^16. Однако его посредническая деятельность – особенно в качестве передаточного звена для переписки с Романовыми – вызвала сильные подозрения в местных Советах. Именно при его содействии и с помощью отца Алексея Васильева, священника, которого он назначил служить в церкви, куда Романовым иногда разрешалось ходить на литургию, на сцене появился один из наиболее таинственных заговорщиков, якобы ставивший себе целью освободить царя и его семью.

Поручик Борис Соловьев, прежде служивший в 137-м Нижинском пехотном полку, а затем во 2-м пулеметном полку, был главой «распутинского кружка» петроградских монархистов. Ему было двадцать семь лет, он был «высок и русоволос, с усами щеточкой» и пронзительными серо-зелеными глазами^17. Сын казначея Священного Синода, он учился в Берлине, одно время заигрывал с теософией и успел пожить в коммуне мадам Блаватской в Индии. В 1915 году его интерес к оккультизму привел его в руководимый Анной Вырубовой кружок почитателей Распутина, где он встретил дочь Распутина, Марию (Матрену), к которой Распутин всячески его подталкивал. Соловьев делал ей предложение несколько раз, но Мария отвергала его, пока наконец не согласилась выйти за него замуж в сентябре 1917 года^18. Мотивы, по которым он вступил в этот брак, вызывают сомнения. Многие затем будут утверждать, что он женился на Марии из соображений циничного карьеризма, чтобы завоевать доверие императрицы как человек, связанный с теми двумя людьми – Распутиным и Вырубовой – которые были ей наиболее близки (за пределами, разумеется, круга ее семьи)19. Заняв столь выгодное положение, он, похоже, сумел убедить Александру, что, руководимый всемогущим духом Распутина, он явился сюда не только затем, чтобы обеспечить ее семье финансовую поддержку и безопасность, но и освободить их в конечном итоге.

В октябре до Соловьева дошли слухи, что в неволе царской семье живется все труднее и что у нее кончаются деньги. Александра не раз посылала записки Анне Вырубовой, прося прислать финансовую помощь и предметы первой необходимости. Перед отъездом императорской семьи в Тобольск граф Бенкендорф как гофмаршал императорского двора вручил Кобылинскому крупную сумму денег на хозяйственные расходы царя и его семьи, провизию, жалованье слугам и гонорары врачам. Но из этой суммы Кобылинскому приходилось брать деньги и на то, чтобы платить солдатам, охранявшим Романовых, и к ноябрю князь Долгоруков уже писал своему отчиму, что деньги закончились и Романовы вынуждены жить в долг^20. Надо было экономить, и нескольких слуг пришлось рассчитать; многие члены свиты жили теперь за свой счет, и все равно семье Романовых приходилось существовать в очень стесненных обстоятельствах. Бенкендорф просил для них вспомоществования отовсюду – из Москвы и даже из-за границы^21. К французскому и британскому послам – Нулану и Бьюкенену – обратилась за финансовой поддержкой еще одна монархическая группа, но оба они вежливо отклонили эти просьбы, однако во Франции маркиз де ла Гиш и другие монархисты собирали деньги для царской семьи^22. То же самое делал и Борис Соловьев, который нашел щедрого дарителя – живущего в Киеве банкира и сахарозаводчика Кароля Ярошинского, у которого Соловьев некогда служил помощником. Ярошиский владел акциями многих банков и железнодорожных компаний, имел капиталовложения в сельское хозяйство Украины и был хорошо известен семье Романовых, как человек, финансировавший госпитали в Царском Селе, находившиеся под патронажем младших дочерей царя Анастасии и Марии. Имеющиеся сведения разнятся, но, по некоторым данным, он выделил примерно 175 000 золотых рублей (на нынешние деньги это более 3 млн долларов, или 2 175 000 фунтов стерлингов), которые Анна Вырубова передала Соловьеву, чтобы он доставил их семье царя в Тобольск в своем качестве «облеченного всеми полномочиями представителя различных монархистских организаций, оказавших ему доверие по рекомендациям Вырубовой»23.

В ноябре 1917 года в Тобольске Соловьев отдал деньги священнику Алексею Васильеву. Часть этих пожертвований была тайно пронесена в резиденцию губернатора двумя служанками: Анной Романовой (однофамилицей) и Анной Уткиной; другая часть затерялась. Обе эти женщины приехали в Тобольск отдельно от царской семьи и смогли передать Романовым деньги, поскольку жили сами по себе^24. Александра выразила свою благодарность Ярошинскому за оказанную им финансовую поддержку в зашифрованном письме Вырубовой: «В самом деле трогательно, что нас не забыли даже сейчас… Да благословит его Бог»25. К этому времени она также получила сведения о «трехстах» монархистах, готовых участвовать в освобождении ее и ее семьи, монархистах, которые собирались в окрестностях Тобольска якобы под руководством Соловьева и которых он называл Братством Святого Иоанна Тобольского. Выражая свою преданность царице, они сделали своим условным знаком принятый в буддизме символ левонаправленной свастики, который, как издавна считала Александра, приносил ей удачу^26. Вечно ища везде знаки, посланные свыше, Александра целиком доверилась Соловьеву и его доблестным рыцарям. «Я неустанно молюсь Господу и уповаю на Него одного, – писала она ему. – Вы говорите о чуде, но разве не чудо, что Он послал сюда к нам Вас?»27

Возложив все свои надежды на это обещанное Соловьевым освобождение, Александра открыла ему еще один источник финансирования – свои припрятанные драгоценности, произведения искусства и другие фамильные ценности: богато украшенные шпаги, инкрустированные золотом и драгоценными камнями образки, украшенные драгоценностями ордена… Все это богатство были тайно вывезенные ею из Царского Села. Трудность состояла в том, чтобы обратить эти предметы в наличность. Некоторые из этих ценностей Александра Федоровна и Анна Уткина сумели тайком вынести из дома и отдать епископу Гермогену и отцу Алексею Васильеву; другие были переданы Соловьеву, чтобы обратить в наличные деньги, и с тех пор о них ничего не было слышно. Большую коллекцию драгоценностей из золота и бриллиантов камердинером царя Чемодуров передал матери-игуменье близлежащего Ивановского женского монастыря, где они были спрятаны много лет[23]. Другие драгоценности и ценные предметы раздали на хранение приближенным царской семьи как единственную финансовую гарантию, способную обеспечить Романовых за границей, если им удастся выехать из России.

Однако к началу 1918 года ситуация в Тобольске начала радикально меняться. Какое-то время местная администрация сопротивлялась медленному наступлению Советской власти в своей губернии, но после того, как известия о второй революции, произошедшей в ноябре, достигли ушей солдат, охранявших дом губернатора, некоторые из тех, кто был настроен более агрессивно, начали проявлять все большую враждебность к царской семье. Кобылинскому с трудом удавалось держать их в узде: ими завладевали все более революционные настроения, они жаловались, что у Романовых и еда, и постели лучше, чем у них, и требовали повышения своего жалования. Когда из Царского Села для императорской семьи прибыла партия из шести ящиков вина, они потребовали, чтобы это вино было вылито в Иртыш. Их Солдатский комитет продолжал настаивать на более строгом режиме содержания временных жильцов губернаторского дома. Постепенно они фактически узурпировали полномочия Кобылинского и даже более властного коменданта Панкратова.

Панкратов надеялся, что выборы в новое Учредительное Собрание, которые должны были пройти в ноябре-декабре, стабилизируют политическую ситуацию, но его надежды не оправдались. Едва делегаты Учредительного Собрания съехались в Петроград, как Ленин 19 января распустил его, потому что большевики получили в нем меньшинство. Это подорвало позиции Панкратова, и из-за трений со все более и более агрессивным Солдатским комитетом в конце января он был вынужден подать в отставку^28. Начиная с этого времени режим содержания царской семьи ужесточился, а поведение наиболее радикально настроенных солдат охраны сделалось еще более дерзким и угрожающим. Они потребовали, чтобы все офицеры сняли погоны, что относилось также к Николаю и Алексею, которые до сих пор с гордостью носили свои армейские мундиры и очень расстроились, когда им пришлось подчиниться и избавиться от погон. Кобылинский с тревогой отмечал, что на смену его солдатам, отбывшим воинскую повинность, приезжают из Петрограда новые, гораздо более агрессивные; эти охранники, как писал Пьер Жильяр, «выглядели как свора молодых негодяев»29.

Между тем 20 января 1918 года Борис Соловьев вновь отправился в Сибирь, везя с собой еще 10 000 рублей (на нынешние деньги 173 000 долларов, или 125 000 фунтов) от Ярошинского, чемодан, полный шоколада, духов, нательного белья и зимних вещей от друзей императорской семьи в Петрограде, а также три пачки писем, переданных ему через Вырубову. В Тобольске эти дары опять были тайно доставлены в дом губернатора все теми же служанками. Александра, веря, что Соловьева послал ей дух отца Григория, в ответ передала ему в дар икону^30. Вскоре Соловьев создал в Тюмени базу для своего «заговора по освобождению царской семьи». Там, видя в других группах монархистов из Москвы и Петрограда соперников, которые могут покуситься на средства, собранные для императорской семьи, Соловьев «установил своего рода шлагбаум для всех, кто хотел ехать в Тобольск, чтобы встретиться с Романовыми»31. Он настаивал, что «его люди» полностью готовы к тому, чтобы освободить императорскую семью, что у них есть свои люди на телеграфе и в тобольской милиции^32. Другим сторонникам Романовых он сообщил, что под его началом находятся восемь бывших революционных полков, перешедших на сторону правого дела, «которые заняли все подступы к Тобольску, так что город полностью окружен» Он даже утверждал, что у него есть «несколько верных людей в самом узилище» и «каждый мост, до которого можно добраться из города, заминирован, так что Тобольск можно мгновенно отрезать». Когда настанет подходящий момент, чтобы нанести удар, его верные люди будут по цепочке передавать Романовых от одной группы к другой. Соловьев заявлял, что нет нужды посылать новых монархистов из Петрограда и Москвы, «потому что появление каждого нового лица увеличивает риск возникновения подозрений». «Он просил одного – денег», и, само собой разумеется, «деньги поступали»33. По его словам выходило, что теперь надо только дождаться подходящей погоды и подходящего момента, чтобы взять дом губернатора штурмом.

Как и следовало ожидать, обещанная Соловьевым операция по освобождению царской семьи так и не состоялась. Многие в среде белой эмиграции, особенно сторонники Маленького Маркова, впоследствии обвиняли именно Соловьева в том, что освободить Романовых так и не удалось. Но ставил ли он себе вообще такую задачу? Всю затею Соловьева и сейчас рассматривают как «псевдозаговор», а его самого часто обвиняют в том, что он был просто авантюристом и рвачом, замыслившим присвоить деньги, предназначенные для освобождения царя и его семьи. Наивные и доверчивые Лили Ден и Вырубова отсылали средства, собранные в Петрограде, в Тобольск, и Соловьев вполне мог прикарманить часть из них. Другие суммы и ценности, которые он передавал священнику Васильеву, также бесследно исчезали, и утверждают даже, что эти двое ссорились между собой из-за их дележа. Следствие по делу об убийстве Романовых, проводившееся позднее следователем Николаем Соколовым, показало, что из полученных им от Ярошинского 175 000 рублей Соловьев передал Романовым только 35 000^34.

Соловьева называли также тайным большевиком и двойным агентом, который «препятствовал» эмиссарам Маркова и «даже выдал по меньшей мере двух из них большевистским властям»35. Существуют также ничем не подтвержденные утверждения, что он был германским шпионом. Каковы бы ни были его истинные мотивы, он остается в этой истории загадкой. Однако в малоизвестных эмигрантских публикациях 1920-х годов можно найти тщательно закамуфлированные сведения о существовании в это же время более реального и кажущегося более убедительным заговора русских монархистов с целью освободить императорскую семью, сведения, которые до сих пор не рассматривались.

В конце 1917 года другая группа монархистов, совершенно не зависимая от Соловьева с его Распутинским кружком, сплотилась вокруг князя Владимира Трубецкого, его двоюродных братьев князей Александра и Сергея Трубецких и еще нескольких офицеров Сумского гусарского полка. Это был один из старейших российских гусарских полков, основанный в 1651 году, и офицеры в него набирались только из знатных и очень богатых семей. В декабре ротмистр Виктор Соколов[24] объединился с двумя другими офицерами этого полка, братьями Раевскими, которые, когда их отправили на разведку в Тобольск, взяли себе нелепые саморазоблачающие псевдонимы Кириллов и Мефодиев[25].

Они сообщили, что в городе и вокруг него есть немало сторонников монархии, что они есть даже среди тех, кто охраняет царя. По их мнению, наилучшим временем для освобождения будет одно из воскресений, когда императорской семье разрешено приходить в церковь и их охраняет отряд всего из двадцати человек. Группа заговорщиков спрячется в церкви за иконостасом и нападет на охрану, когда Романовы явятся на службу. Как и план освобождения их из Александровского дворца, автором которого был Маленький Марков, этот замысел также казался нелепым и фантастическим, он «отдавал романом Дюма», как признал сам Соколов, и прошло совсем немного времени, прежде чем он и братья Раевские были арестованы милицией и допрошены местным Советом^36.

Как бы то ни было, вспоминал впоследствии Соколов, несколько офицеров Сумского гусарского полка приехало в Тобольск, чтобы своими глазами увидеть, какими силами охраняют императорскую семью, и наладить контакты с местными монархистами. Однако их ждало глубокое разочарование: оказалось, что эти так называемые «монархисты» – всего лишь три десятка зеленых юнцов-бойскаутов, и, хотя местное население было в основном настроено безразлично, охранявший Романовых гарнизон был огромен. И тем не менее через отца Алексея Васильева они дали знать о своем плане Николаю, и тот согласился бежать, но только если с его семьей отправятся и ее верные слуги – требование, которое немедленно свело на нет все надежды на успешное освобождение^37.

Но в любом случае весь план освобождения рухнул, когда 19 декабря дьякон Вознесенской церкви ненароком прочитал старые отмененные молитвы во здравие императорской семьи и пропел «Многая лета» царю^38. В отместку за эту молитву за долголетие императора солдаты, охранявшие царскую семью, устроили митинг и постановили немедля запретить им ходить в церковь^39. Единственный оставшийся вариант, как вспоминал Соколов, состоял в том, чтобы попытаться освободить одного только Николая из дома губернатора ночью, когда половина солдат охраны будет спать, – но Николай, разумеется, никогда бы на это не согласился.

Теперь надо было составить другой план – и новую версию придумал монархист по фамилии Полянский, московский адвокат, который, по-видимому, пользовался моральной и материальной поддержкой нескольких видных государственных чиновников, а также, как он утверждал, французского посла Нулана. Его план заключался в том, чтобы в Тобольск явился отряд гардемаринов с фальшивым приказом о том, что охрана дома губернатора передается им^40. Если нынешние солдаты охраны будут возражать, то гардемарины возьмут дом силой. Александру и царских дочерей отправят по железной дороге на тихоокеанское побережье, а затем морем в Японию. Николай, который, как заговорщики знали, категорически отказывался покинуть Россию и расстаться с Алексеем, будет спрятан вместе с сыном внутри страны. Вместе они инкогнито отправятся верхом в Троицкий монастырь Оренбургской губернии, которую контролируют преданные царю казаки, при этом царь сбреет бороду и будет выдавать себя за французского гувернера Алексея, мальчика из некоей богатой семьи.

На этом этапе у любого историка немедленно возник бы очевидный вопрос: а задумывалась ли эта группа заговорщиков о том, дадут ли Николай и Александра согласие на то, чтобы так внезапно расстаться? Узнали ли они заранее, каково их мнение относительно всего этого бестолкового плана? Если бы они это сделали и начали заблаговременно прорабатывать детали, то могли бы избавить себя от массы усилий, затраченных впустую.

Тем не менее десять заговорщиков назначили отъезд в Тобольск на 10 января 1918 года. Они собирались отправиться туда двумя отдельными группами под вымышленными именами и разными путями. Одна группа, возглавляемая князем Александром Трубецким, поехала через Вятку (ныне Киров), Екатеринбург, Пермь и Челябинск, а вторая во главе с ротмистром Михаилом Лопухиным – через Оренбург и Уфу^41. За семь изнурительных дней пути первая группа, едущая на поезде из Москвы в Челябинск, к своему ужасу, обнаружила, что на железных дорогах царит полнейший хаос; станции на пути следования патрулировались красногвардейцами, а на поезда, идущие на восток, нередко нападают. Прибыв в Челябинск, они узнали, что монастырь в Троицке, до которого было восемьдесят семь миль и который прежде занимал белый генерал Дутов, тот самый монастырь, где они надеялись спрятать Николая и Алексея, 25 декабря был захвачен большевиками. И у них не осталось ничего другого, как послать закодированную телеграмму в Москву: «Цены изменились, сделка состояться не может»42.

Не пав духом, заговорщики вновь обратились к плану внезапного нападения на дом губернатора, предварительно выведя из строя телеграф и почту. Готовясь к осуществлению этого замысла, они подобрали сеть безопасных убежищ – старообрядческих скитов, находившихся в глухих местах Сибири, где царская семья сможет укрыться, если все-таки представится случай ее освободить. На сей раз заговорщики планировали отвезти Романовых в Ялуторовск в Тюменской губернии, проехать с ними верхом шестьдесят восемь миль на юго-запад до города Курган, используя верховые тропы, идущие вдоль южной ветки сибирского тракта. Чтобы проехать это расстояние, понадобится два дня, ехать придется тайно, по ночам, надо будет двадцать три раза сменить лошадей – не говоря уже о прочих аспектах организации этого похода^43. Выполнение такой сложной задачи, да еще осложненной рыщущими по этим местам отрядами большевиков, выходило за рамки возможностей любой организации, не говоря уже о небольшой плохо организованной немногочисленной группировке монархистов. В результате нескольких офицеров поймали и задержали, а те, которые успели добраться до Тобольска, оказались в серьезной опасности. Затем из Москвы пришло сообщение, в котором говорилось, что «задача освобождения императорской семьи неосуществима и их миссия подошла к концу»44. Однако, оглядываясь на те события много лет спустя, из эмиграции, Трубецкой по-прежнему считал, что при более благоприятных обстоятельствах императорскую семью было вполне возможно освободить:

«Их освобождение и вывоз из Тобольска были не самой трудной частью дела. Главная трудность состояла в том, как прятать и защищать их после освобождения. Для этого была нужна куда более мощная организация, более масштабная подготовительная работа, лучшая разведка и – самое главное – деньги, деньги и еще раз деньги. Во всем остальном у тех, кто желал осуществить этот план, не было недостатка»45.

Еще один непродуманный план спасения семьи Романовых закончился провалом, но упрямый Марков Маленький по-прежнему был полон решимости помочь «покинутой царской семье», на сей раз силами группы, с которой были связаны Марков Второй и граф Бенкендорф. Группа называлась «Правый центр»[26] и ставила себе целью восстановление монархии^46. Один из членов группы, Николай Седов, был отправлен в Тюмень еще в сентябре 1917 года, чтобы следить за ситуацией, но денег для того, чтобы послать кого-либо еще, у организации в то время не было, а связь с Седовым была вскоре потеряна^47. Маленький Марков был обескуражен некомпетентностью Маркова Второго. У монархистов просто-напросто не было достаточного количества денег, «чтобы принять какие-либо серьезные меры по освобождению императорской семьи», а между тем Марков Второй носился с какими-то наполеоновскими планами массового восстания и свержения власти большевиков и хвастался, что «в его распоряжении есть более сотни офицеров, что все они имеют нужные бумаги и готовы выступить в любой момент»48.

10 марта Маленький Марков явился в Тобольск, везя письма, книги и другие подарки для Романовых. Перед отъездом Марков Второй уверил его, что он убежден, «что мы сможем закрепиться в Тобольске»49. «Не забывайте, что вы не долго будете оставаться там в одиночестве, – сказал он. – За вами один за другим последуют и другие офицеры»50. Когда Маленький Марков отдавал посылку с подарками и письмами отцу Алексею Васильеву, тот сообщил ему, что положение царской семьи «становится хуже с каждым днем», поскольку местные большевики «следят за ними со все большим вниманием», и из Петрограда прислали гораздо более опасных людей, чтобы их охранять^51. Из своей квартиры Маленький Марков написал письмо царице, заверяя ее, что Tante Ivette[27] (псевдоним Маркова Второго) «трудится не покладая рук, что все работает, как часы, и день их освобождения уже близок». На следующий день он получил образок, чтобы носить его на шее, и молитвенник, подписанный Александрой: «Маленькому М. с моим благословением». Она подписалась под этими словами «Шеф», поскольку была шефом его полка^52. Однако, беспокоясь за безопасность Маленького Маркова, Александра просила его уехать в село Покровское и присоединиться к Соловьеву, который жил там в доме Распутина^53.

Прежде чем уехать, Маленький Марков поблагодарил Бога за то, что смог некоторое время видеть царскую семью, члены которой стояли у окон своих комнат на втором этаже дома губернатора. Он осмелился остановиться и задержаться на улице достаточно долго, чтобы они узнали его и улыбнулись ему. Александра упомянула эту встречу в своем дневнике^54. Маленький Марков был вне себя от радости. «Я вновь увидел императорскую семью и сдержал свою клятву. Но в то же время я был отчаянно обеспокоен безнадежным положением Их Величеств». Наутро на рассвете, когда его сани ехали через лес в Покровское, навстречу ему попались две тройки со смуглыми людьми в кожанках, вооруженными до зубов винтовками и пулеметами. Это был недобрый знак. «Большевики тянули свои обагренные кровью руки к Тобольску»55. И Маленький Марков поспешил отправить Вырубовой, Ден и другим своим сторонникам в Петрограде известие о том, что «Их Величествам необходимо спешно оказать помощь»56.

Пытаться понять, что к чему в крайне отрывочных, часто противоречащих друг другу и плохо написанных рассказах о попытках монархистов спасти Романовых – чрезвычайно трудная задача для любого исследователя последних дней царской семьи, и в моих изысканиях это тоже было одним из главных раздражителей. Поставленная в досадный тупик отсутствием надежной и конкретной информации по этому вопросу, в апреле 2017 года я отправилась в Бахметьевский архив Колумбийского университета в Нью-Йорке в надежде, что не привлекавшая доселе ничьего внимания машинописная рукопись, упоминание о которой я нашла в его онлайн-каталоге, может оказаться полезной. И мои усилия увенчались успехом. Написанная Александром Евреиновым «Поездка в Тобольск», до сих пор не попадавшая в руки историков, дает не только ценные сведения о ситуации в Тобольске весной 1918 года, но и представляет собой значительное более связное и упорядоченное описание некоторых из планов спасения царской семьи.

Во время своей безрезультатной поездки в Сибирь Марков Маленький, похоже, не знал, что своих эмиссаров в Тобольск послал и другой член петроградской группы Маркова Второго – экономист и бывший сенатор Михаил Туган-Барановский. Одним из этих эмиссаров был полковник лейб-гвардии егерского полка Александр Евреинов, выходец из служилых дворян Курской губернии. Члены его семьи немало отличились на военном поприще. Переменив внешность, под чужими именами и с фальшивыми паспортами, Евреинов и еще один офицер, Туношенский, отправились в Тобольск под видом братьев-купцов, едущих по делам, чтобы попытаться связаться с царем и передать ему письма со словами поддержки. Граф Бенкендорф знал об этом плане, но опасался, что Евреинова и его товарища легко разоблачат, так что императорской семье их миссия принесет больше вреда, чем пользы^57.

Прибыв в Тобольск в марте 1918 года, Евреинов быстро выяснил через местное духовенство, что лучший способ установить связь с царем – это обратиться к одному из двух врачей царской семьи: доктору Боткину или доктору Деревянко, которые жили в доме Корнилова напротив дома губернатора. Врачи могли свободно передвигаться по городу, оказывая медицинскую помощь местным жителям. И главное – они были единственными членами свиты, кого не обыскивали, когда они входили в дом губернатора или выходили из него^58. Притворившись, что у него тяжелая ангина, Евреинов явился к Боткину в его врачебную приемную, но разговор не получился, потому что в помещении было полно людей. Евреинов напросился на прием позже, когда доктор будет один, и, встретившись с ним вновь, раскрыл ему свое истинное имя и цель приезда. Успокоенный Боткин доверился ему, и Евреинову удавалось так убедительно притворяться больным, что Боткин смог несколько раз посетить его у него на квартире, где они обсуждали тяжелое положение императора и его семьи^59.

Во время этих бесед Боткин рассказал, как царская семья живет в доме губернатора. Памятуя о недостатке денег, царь стал очень бережлив. Экономя спички, ставшие настоящим дефицитом в городе, он теперь просил дать ему прикурить, если кто-то курил в его комнате. Местные жители вечно просили Боткина пронести в дом губернатора то сахар, то пироги, то варенье, которые он прятал в карманах своего свободного английского пальто, хотя и боялся, что варенье протечет и выдаст его с головой. Во время своих визитов к Евреинову Боткин также объяснил ему нечто такое, что сыграет важную роль в последней части этой истории – Николай и Александра были согласны с планами освобождения с помощью русских монархистов, с тем, чтобы затем спрятаться в России, но «их величества категорически отказываются быть объектом каких-то политических ходов с целью оказать им помощь – и особенно это относится к каким-либо переговорам от их имени с немцами»60.

«К сожалению в последнее время такие люди, как вы, встречаются очень редко», – устало сказал Евреинову Боткин. Сейчас так трудно кому-нибудь доверять, и царь с царицей были бы очень благодарны, если бы им удалось услышать последние вести об их друзьях в столице и если бы они знали, что здесь, в Тобольске, есть несколько опытных и преданных людей, заботящихся об их интересах^61. Глава монархистов – по-видимому, Марков Второй, – с которым они держали связь, сказал Боткин, несмотря на всю свою энергию и преданность, похоже, «не имеет полномочий». Евреинов также пришел к выводу, что сторонники Романовых в Петрограде безнадежно неорганизованны и у них нет компетентного лидера, способного объединить их усилия. Они уделяли слишком много внимания политической стороне дела и слишком мало его практическим аспектам, таким, как, например, договоренность с такой ключевой фигурой, как Кобылинский, который, как Боткин заверил Евреинова, «предан императорской семье всем сердцем и всей душой, до последней капли крови». И Евреинов пришел к выводу, что при содействии Кобылинского было бы относительно нетрудно освободить Романовых из дома губернатора в такой день, когда его люди из охраны будут в добром расположении духа^62.

Но куда же везти императорскую семью потом? Евреинов долго обдумывал варианты дальнейшего пути. До ближайшей железнодорожной станции было 132 мили – это было слишком далеко, и путь туда для царской семьи был слишком опасен. Их надо было перевезти куда-то вглубь страны, например, в Семипалатинскую область на границе с Туркестаном – или, может быть, на восток[28]. О том, чтобы вывезти их в европейскую часть России, не могло быть и речи^63. И в любом случае надо было путешествовать верхом. Перед Евреиновым стояли те же проблемы, что и те, которые не могла решить группа Трубецкого/Соколова. Подобное путешествие потребовало бы помощи кочевников из киргизских племен, долгого времени и большого количества ресурсов, знания местных наречий и верховых троп, а также всей цепочки возможных пунктов остановки, где можно бы было отдохнуть. Еще больше дело осложнялось тем, что этот путь невозможно было проделать весной, когда сильные дожди делали дороги совершенно непроезжими. Так что путешествие верхом было возможно только осенью^64. Но смогли бы болезненный цесаревич и его столь же больная мать проделать такой путь в седле? Этим вопросом, похоже, еще не задавался никто. С какой стороны ни смотри, все было против осуществления такого плана.

Сын доктора Боткина Глеб, живший с отцом в доме Корнилова в Тобольске, позже писал, что, по его убеждению, Кобылинский надеялся увезти царскую семью в безопасное место сразу после их приезда в Тобольск. Он считал, что единственный реальный путь бегства – это путь на север через Березов (ныне Березово) до Обдорска (ныне Салехард), а затем на одной из заходивших в Обдорск норвежских шхун в Северный ледовитый океан. Он надеялся сбежать этим путем до того, как появился Панкратов, взяв с собой тридцать верных людей из числа охраны. Когда большевики опомнились бы, сбежавшие уже были бы слишком далеко; и даже если бы их как-то догнали, стрелять на столь сильном морозе было бы практически невозможно. Но после таяния снега дороги за Березовом становились непроходимыми. Как и всем потенциальным освободителям Романовых, Кобылинскому нужны были средства для осуществления своего плана, однако монархисты, которых Боткин считал «не способными ни на какие разумные действия», отказались ему помогать из-за недоверия к его мотивам. Они были, заключил Боткин, «совершенно пустыми болтунами», упустившими бесценную возможность, предложенную Кобылинским, который, по его мнению, был всецело предан Романовым^65.

Евреинов считал, что единственный осуществимый вариант бегства из Тобольска – это путь по воде, как только скованные льдом реки вновь станут судоходными. На берегу тихой заводи на Иртыше, недалеко от Тобольска, вытащенная из воды на зимнее время, стояла винтовая шхуна, годная – как говорили знающие люди – для плавания по морю и даже по океану^66[29]. Она была намного быстрее, чем обычные колесные пароходы, которые ходили тогда по Иртышу. Завладеть шхуной было бы нетрудно; один из членов монархической организации – возможно, бывший моряк торгового флота, который знал северные речные пути, – мог обеспечить навигацию. Этот план предусматривал также выведение из строя телеграфных станций вдоль Оби и на побережье океана, чтобы с них нельзя было отправить предупреждение властям. Когда реки освободились бы ото льда, Романовых можно было бы отправить по ним до Северного Ледовитого океана и по океану – в Архангельск. Но через верховья Иртыша и Оби можно было пройти только с июня, после того, как растаял весь лед. С этим конкретным предложением Евреинов безотлагательно отправил своего товарища, офицера Туношенкова, в Петроград, чтобы проконсультироваться с руководством своей организации монархистов^67.

Наконец-то мы видим первое серьезное изложение на русском языке спорного предложения о побеге из Тобольска по реке, написанное одним из тех, кто принял непосредственное участие в кампании монархистов по освобождению Романовых. Собственно говоря, Александр Евреинов был не единственным, кто рассматривал этот вариант. Рассказы о нем циркулировали давно, хотя и в раздражающе обрывочном виде, в источниках, где говорится о судьбе Романовых. Но есть документальные свидетельства того, что план освобождения по реке обсуждался еще раньше, в самом начале 1918 года. Однако он исходил не от русских монархистов, а от норвежского судовладельца по имени Йонас Лид – и в этом деле неофициально участвовали британцы.

Глава 8

«Пожалуйста, не упоминайте моего имени!»

Зимой 1917–1918 годов казалось, что о безопасности семьи Романовых целиком и полностью позаботилось Временное правительство. Изоляция их в снегах Западной Сибири, где реки скованы льдом, означала, что царская семья недосягаема. Казалось, им не грозит никакая опасность – во всяком случае, пока. Последняя вспышка какого-то интереса короля Георга к судьбе его двоюродного брата случилась 5 августа 1917 года, когда король попросил Стэмфордхэма отправить Кабинету записку с вопросом о том, «был ли вывоз императора и императрицы из Царского Села осуществлен… как это было решено Временным правительством». Сэр Джордж Бьюкенен был не уверен: «это держится в такой строжайшей тайне, – ответил он, – что даже министр иностранных дел, которого я расспрашивал неделю назад, не смог дать мне определенного ответа»1. Он не получил официального подтверждения отъезда царской семьи в Тобольск до самого дня их отбытия – 14 августа^2.

Начиная с этого момента ни в досье Министерства иностранных дел «FO Россия и Сибирь 800/205», ни в Королевском архиве нет ничего касающегося российской императорской семьи вплоть до краткого всплеска интереса в мае 1918 года. И британская корона, и правительство, похоже, полностью устранились от этой проблемы, лишь спорадически уделяя внимание тому затруднительному положению, в котором оказалась в Крыму вдовствующая императрица Мария Федоровна, как это делал и король Дании Христиан – и то лишь потому, что Министерству иностранных дел все время надоедала королева-мать, требуя сообщить ей новости о ее сестре.

Если бы на этом этапе все шло так, как хотелось британскому правительству, то все, что касалось плачевного положения Романовых в России, так и осталось бы в неизвестности. Архивы молчат. Какой же вывод мы можем из этого сделать?

В вышедшей в 1976 году книге «Досье на царя» Саммерс и Мэнголд утверждали, что этот «пробел в документации» за период вплоть до самого июля 1918 года «экстраординарен и в высшей степени неправдоподобен» – и вывод, который они сделали, заключался в том, что официальные документы, относившиеся к семье Романовых, были либо намеренно изъяты, либо уничтожены^3. Вопреки этому мнению, в начале мая 1918 года, как мы увидим ниже, со стороны Британии все-таки был проявлен какой-то интерес, и тем не менее, изучая документальные свидетельства, я долго и упорно думала над выводом упомянутых авторов. И хотя мы никогда не узнаем, какие документы (если они вообще были) могли проходить по тайным каналам разведки, возможно, молчанию официальных архивов все-таки есть объяснение, логичное и само собой разумеющееся. Не заключается ли все дело в обыкновенных самоуспокоенности и беспечности официальных кругов – так сказать, «с глаз долой – из сердца вон»? В мире по-прежнему бушевала война, и теперь, после прихода к власти большевиков, правительства стран Антанты были куда более озабочены тем, чтобы не дать России выйти из войны против Германии. Любое беспокойство по поводу императорской семьи отходило на весьма отдаленный второй план. Казалось, что в относительно спокойной западносибирской глуши Романовым не грозят никакие беды – по крайней мере, пока.

Хотя императорская семья в то время и находилась очень далеко от очага смуты – Петрограда, но и в отдаленном Тобольске Романовы жаждали уверений в том, что они не забыты. К концу 1917 года они явно чувствовали себя оторванными от всех, кого любили. Как Ольга объясняла своей подруге, Зинаиде Толстой, «когда река замерзает, Тобольск становится затерянным уголком, единственной ниточкой, связывающей его с остальным миром, является дорога в Тюмень, а это более 200 верст [более 210 км]. Все новости доходят до нас с большим запозданием»4.

Многие месяцы в своих на первый взгляд невинных письмах и открытках, посылаемых ими из дома губернатора родным и друзьям на воле, они предоставляли разведывательные данные о доме, в котором их держали, о его огороженной забором территории, о том, где расположены их комнаты, и даже о распределении сил охраны. Четыре сестры Романовы писали о том, как часто они выходят из дома во двор или сидят на солнце на балконе или на крыше оранжереи; сообщали они и о том, как могут видеть проходящих мимо обывателей, а значит, и о том, как можно увидеть их семью снаружи, если не добраться до нее, учитывая наложенные на них всех ограничения.

Анастасия в письмах к своей подруге Кате Зборовской была особенно откровенна, когда посылала ей фотографии: «Вот место, где мы гуляем. Мы часто сидим на балконе; там очень мило. Одно из окон, которое выходит на эту сторону – это окно папиного кабинета. Наши окна выходят на другую сторону; там проходит улица». И еще: «Я посылаю тебе фотографию с видом дома губернатора. Это балкон, на котором мы сидим часто и подолгу. Наши окна выходят на улицу, которая расположена в углу, за деревьями. Окна, выходящие на балкон, который находится ближе всего к улице, – это окна нашей большой гостиной»5. Это явно замаскированная передача данных, которые, как было известно Анастасии, Катя передаст своему брату Виктору, близкому другу царской семьи и в прошлом офицеру Императорского казачьего конвоя, который преданно охранял их в Царском Селе. Многие участники этого казачьего конвоя, включая Виктора, ушли к белым и сражались с большевиками на юге.

Несомненно, такие же чувства побудили Александру написать письмо Маргарет Джексон, бывшей ее английской гувернанткой в дни ее детства в Гессене. Раньше она переписывалась с Мэджи, ушедшей на покой и жившей в Доме гувернанток в лондонском Риджент-парке, но уже некоторое время не получала от нее вестей. В этом письме, написанном под диктовку Александры Сидни Гиббсом – в надежде на то, что, поскольку его написал безобидный иностранный учитель, оно не вызовет подозрений – она подробно описала расположение комнат в доме и обычный распорядок дня ее семьи. На первый взгляд, это могло показаться невинными сплетнями, но эти данные явно являлись ценной информацией, предназначенной для тех, кто, возможно, попытается освободить царскую семью.

«Наш дом, а вернее, дома, поскольку их два: один на одной стороне улицы, один на другой – являются лучшими в городе; тот из них, в котором живет наша семья, полностью изолирован и имеет при себе небольшой сад рядом с участком проезжей части дороги, огороженным, чтобы мы могли там гулять. Второй дом, находящийся почти точно напротив, занят правительственными чиновниками, и там же расквартирована наша свита»6.

Еще более многозначительным был следовавший за этим вопрос, написанный лишь слегка завуалированным кодом: «Я слышала, что Дэвид уже вернулся из Франции, как поживают его отец и мать?» 7 Это упоминание о Дэвиде, принце Уэльском (будущем короле Эдуарде VIII) и о его родителях, короле Георге и королеве Марии, очень ясно показывают, что содержание письма предназначалось для глаз королевской семьи. Это был чуть слышный, но жалобный крик о помощи.

Гиббс сохранил черновик письма, и 15 декабря этот черновик пришел из Тобольска в британское посольство в Петрограде, а затем дипломатической почтой отправился в Англию, в Министерство иностранных дел. Но дошло ли это письмо? В Тобольске не получили никакого сообщения о том, что оно получено, не сохранился и оригинал письма. Передала ли его Мэджи королевской семье? Если и так, то в Королевском архиве нет об этом никаких упоминаний. Но то, что письмо дошло до королевской семьи, крайне маловероятно. Ибо мисс Маргарет Хардкасл Джексон умерла 28 января 1918 года. Даже если она и получила письмо от Александры, она почти наверняка была слишком стара и немощна, чтобы поступить с ним должным образом, ведь одной из причин ее кончины в свидетельстве о смерти значилось «старческое слабоумие»8.

Хотя письмо к мисс Джексон так, к сожалению, и не достигло поставленной цели, фамилия Романовых все же вновь бегло всплывает в одном из документов, которые я обнаружила, проводя изыскания для написания этой книги. Само по себе это упоминание противоречит утверждению Саммерса и Мэнголда, что в официальных архивах, относящихся к тому времени, о Романовых нет ни слова, однако обстоятельства, при которых они упоминаются, хотя и важны, но, возможно, совсем не по тем причинам, на которые надеялись бы историки, пишущие о судьбе царской семьи.

В декабре 1917 года по приглашению британского Министерства иностранных дел опытный журналист Роберт Уилтон, который, проработав в России корреспондентом Times с 1903 года, в сентябре 1917 года вернулся в Лондон, представил правительству конфиденциальный доклад, озаглавленный «Россия по-прежнему остается главнейшим фактором в войне. Германские планы – необходимость безотлагательных мер». Значительная часть этого доклада была посвящена экономическим вопросам. Британцы были теперь чрезвычайно озабочены, с одной стороны, тем, что большевики по мере своего продвижения на север конфискуют военные припасы Антанты, а с другой – тем, что немцы, развернув наступление по юго-востоку России, захватят ее главные житницы и заблокируют Крым и черноморское побережье через богатый нефтью Кавказ. Уилтон предупредил, что, если немцы «силой захватят страну», они смогут снова поставить во главе ее Романовых как своих марионеток – «возможность, которую ни в коем случае нельзя исключать даже под эгидой большевиков»9.

К этому времени были уже широко распространены слухи о том, что большевики строят интриги, собираясь заключить с Германией сепаратный мир. В своих состоящих из пяти пунктов рекомендациях Уилтон призвал государства Антанты подготовить силы для интервенции в Россию в том числе через Дальний Восток и черноморские порты, чтобы помочь антибольшевистским группам казаков, сибиряков и украинцев, а также через Архангельск на севере, чтобы обеспечить сохранность хранящихся там британских военных припасов. Пятый, и последний пункт рекомендаций Уилтона, пожалуй, был наиболее важен в контексте этой истории, и он сделал акцент на его важности, подчеркнув его текст:

«5. Необходимо предпринять секретные и эффективные меры, чтобы помешать большевикам захватить бывшего царя и его семью или любых других Романовых»10.

«Поймет ли Антанта всю важность стоящих на кону проблем, – спрашивал Уилтон в заключение, – и примет ли она, не теряя времени, необходимые меры»?11 Но ведь императорская семья уже и так находилась в неволе, ведь так? Да, но до недавних пор ее держало в неволе довольно благодушное Временное правительство, которое, пусть неуклюже, все-таки желало ее защитить. После недавней узурпации власти Лениным и его левыми радикалами британские власти следили за их переговорами о мире с Германией, читая перехваченные телеграммы русских военных и военно-морских советников на этих переговорах, которые британские атташе затем пересылали из Петрограда в Лондон. Теперь у британцев появился новый повод для беспокойства: они опасались, что большевики, утвердившись в Сибири, захватят контроль над тобольскими узниками и будут использовать их в качестве политических пешек в игре с Германией, ведя переговоры о заключении сепаратного мира.

В официальных документах британского Министерства иностранных дел нет ничего, проливающего свет на то, как именно и насколько активно исполнялись рекомендации Уилтона насчет «секретных мер» по отношению к Романовым и исполнялись ли они вообще, однако есть доказательства, говорящие, что зимой 1917–1918 годов существовали планы приютить царскую семью в Мурманске^12. Под защитой войск Антанты, которые уже укрепились там, Романовы после освобождения из Тобольска подождали бы в этом порту подходящего момента для эвакуации морем либо в Британию, либо в Скандинавию. Телеграмма, которую британский консул в Архангельске отправил 9 октября в контору Компании Гудзонова залива в Бишопсгейте, подтверждает, что для их размещения планировалось построить отдельный дом. Как недвусмысленно говорится в этой телеграмме, дом должен был быть сначала собран в Архангельске, причем консул подтвердил, что он «разместил заказ на немедленное строительство дома, который мы намерены перевезти в Мурманск последним пароходом для последующей установки его на земле на участке, выделенном нам правительством». Но время поджимало, и консул объяснил, что ему пришлось «действовать быстро, ибо иначе дом не был бы готов вовремя, да и теперь его собирают из-под палки»13. Дальнейшие телеграммы из Лондона подтверждают, что Адмиралтейство пришлет мебель, убранство и припасы, чтобы подготовить этот дом для проживания, однако упоминания о Романовых в них нет^14. Похоже, что на этом этапе из-за хронического дефицита жилья в Мурманске этот восьмикомнатный дом должны были временно отдать под жилище сотрудникам Компании Гудзонова залива и британским офицерам. Однако 2 ноября из Архангельска пришла телеграмма, в которой сообщалось, что обстановка и припасы для дома не понадобятся, поскольку «при данных условиях маловероятно, что дом будет построен в этом сезоне [курсив мой – авт.]». В ответ пришла телеграмма, сообщающая, что обстановка и припасы уже заказаны, и требующая, чтобы «были приложены все усилия, чтобы дом был готов до конца ноября». На эти цели были выделены 50 000 рублей^15.

На этом информация обрывается. Но есть еще одно дошедшее до нас важнейшее документальное свидетельство. 10 августа 1918 года – обратите внимание на дату – первоначальное предназначение дома было подтверждено, хотя и задним числом, в телеграмме Королевских ВМС, обнаруженной в архивах Адмиралтейства. Она адресована старшему морскому офицеру в Мурманске и отправлена Френсисом Кроуми, британским военно-морским атташе в Петрограде, и в ней говорится следующее:

«Получено через Христианию [ныне Осло] от военно-морского атташе в Петрограде для старшего морского офицера в Мурманске:

Я получил от мистера Брауда, представляющего Мурманскую научно-промышленную компанию, предложение возвести рядом с британским консульством в Мурманске здание, первоначально предназначавшееся для покойного царя, которое теперь будет предложено занять генералу Пулу или адмиралу Кемпу. Здания, оборудованные отопительными и осветительными приборами и т. п., находятся сейчас в распоряжении инженера Камбулина, который занимается их возведением [курсив мой. – Авт.]»16.

Из отчета, представленного Компании Гудзонова залива русским подрядчиком П.С. Кузнецовым, следует, что примерно в середине ноября 1917 года действительно была начата работа над деревянным домом, части которого были изготовлены и собраны на лесопилке в поселке Соломбала под Архангельском, после чего он был разобран, по частям перевезен на находящийся напротив в устье Двины остров Хабарка и сложен там на хранение^17. Это было сделано под руководством Генри Армистеда[30], агента Компании Гудзонова залива в Архангельске; оттуда секции дома должны были быть перевезены в Мурманск^18.

Место для возведения дома было самым лучшим в Мурманске; стоящее рядом здание британского консульства, хотя оно было деревянным и одноэтажным, выглядело настолько «внушительно», насколько только это возможно для строения из бруса. Дом, предназначавшийся для Романовых, должен был находиться «поблизости от филиалов нескольких петроградских банков, правительственных зданий и собора» согласно тогдашнему описанию города, и должен был быть даже лучшего качества, чем все они^19. Но его так и не построили вовремя, чтобы Романовы – если бы их все-таки смогли вывезти из Сибири – могли бы в нем поселиться. Телеграмма от 10 августа 1918 года ясно показывает, что его секции были не только еще не собраны, но даже не доставлены.

Это, однако, не отнюдь не умаляет того факта, что у британцев, должно быть, все-таки существовал какой-то ориентировочный план освободить той зимой Романовых из Тобольска и доставить их в безопасный Мурманск. И человеком, имевшим для осуществления этого плана наилучшие возможности, был норвежский предприниматель и авантюрист Йонас Мариус Лид. Лид лучше кого бы то ни было знал Белое и Карское моря, а также систему сибирских рек, которые сыграли бы в подобном предприятии ключевую роль. Этот человек родился в Сольснесе в 1881 году, он был «высок, худ, с внешностью, внушающей уважение, высоким лбом, решительной складкой губ и упрямым подбородком». По словам одного из его друзей, Лид был человеком, «который умел растапливать социальный лед, собственно, он был человек-ледокол, и в то же время он являлся самым выдающимся предпринимателем, которого когда-либо производила Скандинавия»20. В молодости Лид набрался опыта, работая на различные машиностроительные компании Европы, а в 1910 году объектом его внимания стал потенциал России, по которой он пропутешествовал два года, уча ее язык, прежде чем основать в 1912 году в Христиании «Сибирскую пароходную, промышленную и торговую компанию», имевшую филиалы в Красноярске, Санкт-Петербурге и Архангельске^21. Его длительная связь с Россией стала такой тесной, что Лид «был привязан к России даже больше, чем к своей родной стране»22.

Его целью была реализация многовековых стремлений мореходов раскрыть торговый потенциал пути через Карское море и открыть новый маршрут для торговли минералами и лесом между Сибирью и Западной Европой. Он хотел использовать две великие реки, Енисей и Обь, текущие через всю Сибирь от русско-китайской границы до Карского моря и оттуда в Северный Ледовитый океан. В то время на этих обширных просторах не было ни железных, ни иных дорог, а речные пути могли использоваться только в короткий период с июля по сентябрь^23.

Чтобы лучше узнать географию Сибири, Лид в 1913 году исследовал Енисей, отправившись в плавание на зафрахтованном пароходе вместе со знаменитым норвежским исследователем Фритьофом Нансеном, и стал таким образом первопроходцем речного пути из южной Сибири. К 1914 году Лид был назначен королем Хоконом на пост норвежского консула в Красноярске и открыл оборудованную по последнему слову техники лесопилку в Малаково на Енисее. Один из великих князей с удовольствием добился предоставления Лиду российского подданства, которое ему было нужно, чтобы проникнуть в пароходную отрасль, приобретя без посредников доли в пароходных компаниях, действующих на Оби и Енисее. В 1915 году царь пожаловал Лиду наследственный статус почетного гражданина России «в знак признательности за успешный провод им каравана грузовых судов и речных пароходов из Гамбурга через Северное море в Сибирь в начале Первой мировой войны»24. К 1916 году его Сибирская торговая компания владела большей частью пароходов, которые плавали по Енисею и контролировала сорок девять пароходов, плававших по Оби, и еще сто сорок барж^25.

Когда в ноябре 1917 года большевики захватили власть, Лид был в Петрограде. Он встречался с Лениным и Троцким в надежде договориться с новым правительством и, имея квартиру в Петрограде, где он собрал большую коллекцию произведений искусства, метался по городам и весям, пытаясь сохранить свою русскую компанию или хотя бы продать ее и вывезти прибыль из страны^26. Поэтому он был рад получить 26 февраля 1918 года приглашение отправиться в Лондон, чтобы «обсудить возможность возглавить экспедицию в Карское море в течение будущего лета». Это приглашение поступило сразу после того, как он ушел в отставку с поста управляющего директора Сибирской торговой компании, которая вскоре будет национализирована большевиками, как и все остальные иностранные предприятия в России.

Приглашение пришло от Генри Армистеда, сотрудника Компании Гудзонова залива, который участвовал в строительстве дома, вроде бы предназначавшегося для того, чтобы Романовы жили в нем в Мурманске. Армистед встречался с Лидом в 1916 году во время своих деловых поездок на север России. Он уже какое-то время обсуждал с бухгалтером Компании Гудзонова залива, целесообразно ли и дальше торговать с Сибирью и достаточен ли спрос на ее пеньку, лен и льняное семя. Они пришли к выводу, что важно узнать мнение Лида по этому вопросу и что «можно извлечь пользу из его опыта и организаторских навыков»27.

В ответ на поступившее приглашение Лид, не теряя времени, сел на быстрый британский пароход из Бергена в Абердин. Прибыв в Лондон 4 марта, он был встречен и препровожден в номер-люкс шикарного отеля «Савой» самим полковником Фредериком Браунингом. Это несколько удивило Лида, поскольку Браунинг был отнюдь не обычным армейским офицером, фактически он был правой рукой Мэнсфилда Камминга, главы иностранного отдела Службы внешней разведки Великобритании SIS (ныне MI6), которая уже начала проявлять к Лиду интерес^28.

Согласно дневнику Лида, хранящемуся в Норвежском морском музее в Осло, в отеле «Савой» у него состоялось несколько встреч с Армистедом и его начальником Чарльзом Сэйлом, на которых они обсуждали экспедицию в Карское море^29. Затем, за несколько следующих дней, он встретился с целым рядом ведущих членов правительства. Их имена остались в дневнике Лида: Уильям Митчел-Томпсон, директор Департамента по ограничению поставок врагу, значение встречи с которым станет понятно ниже в настоящей главе, министр иностранных дел Артур Бальфур и лорд Роберт Сесил, парламентский заместитель министра иностранных дел. Лид вместе с Армистедом был также приглашен на ужин в доме сэра Реджинальда Холла, директора Британской военно-морской разведки. Этот перечень государственных деятелей и военных, занимавших важные посты, свидетельствует о том, что их конфиденциальным беседам с Лидом придавалось исключительное значение, но на тот момент никто из них так и не открыл ему, почему они уделяют ему такое внимание. «Что все это значит?» – написал он в своем дневнике 8 марта^30.

До настоящего времени желаемое много раз принималось за действительное – сначала Саммерсом и Мэнголдом, затем Шеем Макнилом в его книге The Secret Plot to Save the Tsar – а затем и всеми остальными, кто опирался на эти два источника как на прописную истину в истории о судьбе царской семьи и повторяли ее в своих исследованиях без критического осмысления. Все они исходили из предположения, что Лид был приглашен в Лондон специально для того, чтобы обсудить план освобождения Романовых. Но это вовсе не так. У нас здесь классическая дилемма первичности – что было раньше, курица или яйцо? Лида пригласили в Лондон не потому, что хотели спасти царя и его семью, а потому, что это диктовалось своекорыстными интересами Великобритании как воюющей страны. На этих встречах Лида использовали как источник информации и как эксперта, чтобы организовать секретную операцию, целью которой была защита торговых интересов Британии в Сибири и сама торговля^31.

Экспедиция отправилась в путь в конце июня 1918 года, и в ней, в частности, участвовали Генри Армистед, британский промышленник Лесли Уркварт и некоторые другие, получившие инструкции от главы Службы внешней разведки Великобритании Мэнсфилда Камминга^32. Это подтверждает архивное дело по торговле с Россией FO 368/1970, хранящееся в Национальном архиве и озаглавленное «Поставки из центральной Сибири: касательно предложения Сибирской торговой компании об организации экспедиции в Карское море». В этом деле идет речь идет об экспедиции «с целью скупки ресурсов в регионе между Тобольском и Красноярском… для наших собственных нужд». Документы в этом архивном деле, относящиеся к марту – маю 1918 года, касаются Компании Гудзонова залива, Армистеда и Лида – но говорится о них вовсе не как о предполагаемых спасителях царской семьи. Эта экспедиция (она проводилась под эгидой Департамента по ограничению поставок врагу) должна была включить в себя четыре 3000-тонных парохода, нагруженных «солью, гвоздями, одеждой, листовым железом и плотницкими инструментами», которые должны были быть «выгружены в устьях рек Енисей и Обь», где вместо них на пароходы будут погружены товары из Сибири – лен, пенька, льняное масло, сливочное масло и шкуры скота, которые будут доставлены на баржах из Красноярска и Тобольска. Эти сырьевые товары (из коих пенька и лен[31], имевшие важнейшее значение для военной промышленности Великобритании, были в дефиците) имелись в Сибири в изобилии, но вывезти их оттуда можно было только по рекам и морям, поскольку железнодорожные перевозки на севере России находились «в состоянии полного хаоса»33. Но, чтобы вывезти это сырье из Сибири, надо было договориться с русскими.

Для этого и нужен был Йонас Лид. Британская разведка была уже хорошо осведомлена о том ценном опыте, который он накопил в России; «было известно, что он в хороших отношениях с режимом большевиков и поэтому, возможно, имеет хорошие шансы поладить с Советами». Директор Компании Гудзонова залива Чарльз Сэйл считал, что подобная экспедиция «будет очень рискованной и дорогой», но что «мистер Лид, который сейчас ненадолго приехал в Лондон [имеется в виду его визит в марте 1918 года. – Авт.]… выразил готовность вести такие дела в сотрудничестве с Компанией Гудзонова залива»34.

И только на этом этапе впервые появляется связь с делом Романовых, о которой было столько разговоров и спекуляций.

Как он вспоминал в мемуарах, изданных в 1943 году, во время этих бесед с британскими официальными лицами его «воображением завладела еще одна идея», которую, возможно, удастся осуществить в процессе этой экспедиции – идея «освободить царя и его семью из Сибири»35. Экспедиция по Карскому морю и рекам Сибири будет включать в себя как подход судов к Тобольску, так и плавание от него – так почему бы не попытаться воспользоваться этой ситуацией, чтобы помочь запертой в нем императорской семье?

Для опытного навигатора, такого, как Лид, лучшим путем вывоза царской семьи из России было бы плавание на его речном пароходе, базирующемся в Находке в устье Оби и также обслуживающем Тобольск. «Должно быть сочувствующие царю имеют достаточно сил, чтобы организовать побег царя и его семьи по рекам до Арктики и затем в Западную Европу», – рассуждал он. Их задачей и первой фазой операции будет освободить царскую семью из их заточения в Тобольске. И действительно, возможность побега по реке рассматривалась Евреиновым минувшей осенью, и Марков Второй тоже впоследствии утверждал, что у него был шкипер, готовый провести находящуюся недалеко от Тобольска шхуну «Святая Мария» по Оби, в которую впадает Иртыш (хотя неизвестно, был ли его план как-то связан с планом Евреинова). Но на самом деле нужен был бы очень опытный навигатор, такой, как сам Лид, чтобы осуществить весь побег царской семьи из Тобольска вниз по Иртышу до устья Оби и дальше в Карское море^36.

Почти через две недели после его прибытия в Лондон и после того, как он был подвергнут тщательной проверке всем этим множеством высших чиновников и обсудил с ними свою идею освобождения Романовых, Лида пригласили на еще одну встречу. 20 марта он встретился с сэром Френсисом Баркером, директором знаменитой машиностроительной и оружейной фирмы «Виккерс», которая во время войны «заработала на императорской России миллионы». «Виккерс», сказал Лид, могла предоставить последнее звено в его плане – «быстроходный моторный катер», чтобы вывезти Романовых из Карского моря и, по-видимому, дальше, до конспиративного дома, их тайного пристанища в Мурманске^37.

Такая эвакуация царской семьи по северному маршруту была осуществима только после того, как растает лед, то есть самое раннее в конце июня 1918 года, что, разумеется, совпадало со временем проведения экспедиции через Карское море, запланированной на июль. Сэр Френсис Баркер, как вспоминал Лид, счел его замысел «осуществимым», хотя и «дерзким и, разумеется, весьма романтичным», но исключил любое официальное участие в нем со стороны «Викерс». Кроме того, как и всегда, возникла проблема получения финансовой поддержки, хотя один из норвежских друзей Лида по фамилии Хаген[32] предложил ему 500 фунтов стерлингов на реализацию его плана. «Виккерс», как сказал Лиду Баркер, «не желает, чтобы имя компании было как-либо связано с этой авантюрой». Вместо этого он связал норвежца с кузеном царя, великим князем Михаилом Михайловичем, жившим в районе Кембридж Гейт поблизости от Риджентс-парка, сказав при этом, что это «тот самый человек, с которым вам следует встретиться»38. Хотя во время их встречи великий князь также оказал Лиду «любезное внимание» и пожелал успеха его замыслу, говоря о Николае, он несколько пренебрежительно называл его «человечком» и, как и директор «Виккерс» Баркер, был категоричен в одном – «его имя ни в коем случае не должно упоминаться в связи с этим предполагаемым предприятием». Лида это инстинктивное британское желание остаться в стороне крайне раздражало: «Ну хорошо, если его имя не должно упоминаться, то чье же должно? Все они реагировали на мой план одинаково: «Пожалуйста, не упоминайте моего имени!»»39

«Будучи норвежцем, я не считал революцию своим делом. И мой план по спасению Императора тоже не был связан с политикой. Отчасти его вдохновил зов Карского моря, а отчасти, должен признаться, – чувство благодарности императорскому дому за ту благосклонную помощь, которую он оказал мне в открытии моего дела в Сибири»40.

Лид испытывал некоторое расположение к царю, которого он нашел человеком «чрезвычайно сердечным и дружелюбным», когда до революции познакомился с ним в Царском Селе, а кроме того, Романовы ведь были родней норвежскому королю Хокону^41.

Как и следовало ожидать, в официальных бумагах Британского Кабинета военного времени, Адмиралтейства и Министерства иностранных дел нет абсолютно никаких упоминаний о плане Лида по спасению Романовых. Нет ни единого письменного слова (если записи вообще велись) о тех беседах, которые состоялись с ним в марте 1918 года относительно вывоза Романовых из Тобольска. Ситуация осложняется еще и тем, что есть некоторые расхождения между записями в рукописном дневнике Лида и тем рассказом, который содержится в его опубликованных значительно позже мемуарах^42. Саммес и Мэнголд много лет пытались получить доступ к британскому «Военно-морскому досье об операции по вывозу императорской семьи», которое могло бы стать подтверждением сведений о плане Лида. В 1974 году тогдашний заместитель министра сэр Энтони Ройл подтвердил им факт его существования, однако «он, по его словам, не мог раскрыть его содержания, поскольку был связан Законом о неразглашении государственной тайны»43. Существует ли еще это досье где-то в Национальном архиве?

Внимательное изучение всех доступных скандинавских и английских источников показывает, что вся история о якобы имевшемся у британских властей плана по спасению Романовых с помощью Лида неоднократно истолковывалась превратно, представлялась в ложном свете. Британцы просто недолго поиграли с этой идеей, прежде чем отказаться от нее, сочтя ее безрассудной. То, что все, с кем говорил Лид, желали, чтобы их «в это не втягивали» ясно говорит, что инициатива в этом деле исходила от Лида, а не от них. Видя их прохладную реакцию, Лид, покинув Лондон 30 марта, решил отложить все до лучших времен. Более того, он явно счел за лучшее опустить некоторые детали этой истории, когда опубликовал крайне невинную и благостную ее версию в своих мемуарах «Возвращение к счастью» двадцать лет спустя. Это подтверждается и тем, что в этих мемуарах описывается встреча Лида с сэром Джорджем Бьюкененом, состоявшаяся после Октябрьской революции, на которой они якобы обсуждали «будущее крупных британских проектов» в России, таких как британские нефтяные промысли в Закавказье и горнорудные предприятия на Урале, однако, как ни странно, никто из них при этом ни словом не обмолвился о предмете, столь близком сердцу сэра Джорджа, – о судьбе семьи Романовых^44.

Согласно Саммерсу и Мэнголду, позднее Лид все-таки рассказал правду о своем плане спасения царской семьи своему английскому другу Ральфу Хьюинзу, который много лет был специальным газетным корреспондентом в Скандинавии и получил наибольшую известность как автор биографии норвежского предателя и подручного немецких нацистов Квислинга. В приватном разговоре Лид рассказал Хьюинзу следующее:

«Фирма «Метрополитан-Виккерс» … попросила его поставить на якорь возле склада его лесопилки в устье Енисея [должно быть, в Маклаково. – Авт.] британское судно и перевезти императорскую семью из Тобольска вниз по реке на одном из его грузовых пароходов. Этот план был вполне осуществим. Торпедный катер [то есть специально посланное британское военное судно или судно «Виккерс». – Авт.] должно было взять курс далеко на север, в Арктику, и проплыть между островами архипелага Новая Земля, чтобы избежать минных полей и погони большевиков»45.

Как подтвердил мне в электронном письме Вильгельм Вилкенс, племянник Йонаса Лида: «Я помню, как мой дядя (он умер в 1969 году) рассказывал мне, что ни британский король, ни британское правительство не были заинтересованы в спасении царской семьи. Думаю, по политическим причинам»46. Вообще-то даже до встреч в Лондоне Компания Гудзонова залива уже выражала сомнения относительно способности Лида встать во главе планировавшейся торговой экспедиции, полагая, что он «склонен недооценивать ее трудности и переоценивать ее возможности» и заключив, что «будет необходимо рассматривать мистера Лида и его организацию в качестве орудий достижения наших сил, а не в качестве органа управления»47.

Неточные, полученные из вторых или третьих рук рассказы о важных событиях, произошедших в прошлом, поведанные через много лет, – это проблема, с которой регулярно приходится сталкиваться историкам. В повести о том, как не спасли Романовых, есть немало таких рассказов, и особенно часто фигурируют утверждения о монархистском плане или плане британской разведки по спасению Романовых, имевшем поддержку короля Георга V – или даже инспирированном им самим. Я часто обсуждала возможность существования плана такой операции с моим консультантом по истории Первой мировой войны и разведывательных служб Филом Томаселли. Мы с ним уныло перебирали те немногие свидетельства, которыми мы располагали, и приходили к выводу, что, хотя план Лида по вывозу царской семьи в Мурманск и был осуществим, в официальных документах либо нет, либо почти нет ничего говорящего о том, что он был поддержан и уж тем более связан с какой-либо конкретной британской инициативой.

Но затем я получила кое-какие зацепки, как это часто случается с историками. Эти зацепки содержались в неожиданном электронном письме от незнакомого читателя.

«Прямо не знаю, с чего начать… Я только что посмотрел чудесный документальный фильм про семью Романовых[33] и подумал, не заинтересует ли Вас кое-какой дополнительный материал, касающийся их последних дней и запланированной британской операции по их спасению, подлинность которого я могу подтвердить… В этом участвовал мой дед по материнской линии… который отвечал за очень хорошо продуманную британцами операцию по их спасению. Его полное имя было Стефен (или Стивен. – Ред.) Бертольд Гордон-Смит».

Затем мой информатор описал, каким образом его дед участвовал в операции:

«при содействии многих простых местных русских жителей… подкупал нужных людей… таких как домашняя прислуга, чтобы подготовить необходимые припасы, одежду, провизию и ценности для проезда, организовывал проезд по суше на повозках и санях, находили возчиков с северными оленями или лошадьми и местами для привалов для всех участков пути в Архангельск, плюс тщательно продуманные приготовления, в результате которых в единственном незамерзающем порту Архангельск в назначенное время их должна была ждать укомплектованная и имеющая четкие инструкции британская подводная лодка»48.

Были еще какие-то рассуждения о «гидросамолете», который якобы должен был быть задействован в операции по освобождению, но вся эта довольно бессвязная информация была передана мне через пересказ двух поколений и наверняка в процессе передачи подверглась немалой обработке. Так что, хотя он в этом был и не виноват, версия, переданная мне моим информатором, оказалась как минимум запутанной, изобилующей логическими нестыковками^49. Но могла ли в ней содержаться и крупица истины?

Мог ли действительно существовать план эвакуации Романовых из Тобольска в Архангельск по суше? Конечно же, нет, ведь ясно, что даже монархисты, действовавшие в России, отказались от него как практически неосуществимого. План Лида вывезти их по рекам был куда более реалистичен. Единственными свидетельствами, которые мой информатор смог мне предоставить, были вырезка из газеты за 1980 год и несколько машинописных страниц, которые его приемная бабка, вторая жена Гордона-Смита, Патрисия Эйкин, оставила для семьи:

«В 1917 году Стивена [sic] послали в Россию, по официальной версии, по заданию Британской военной миссии. Вместе с ним поехали Виктор Уоррендер (ныне лорд Брантисфильд) и Брюс Локхарт[34], но истинной задачей Стивена был вывоз Императорской семьи в Англию. Он не только был знаком с Императорской семьей, но и мог легко выдать себя за русского. Рядом с Архангельском ждала британская подводная лодка. А затем из Лондона пришло указание: «Прекратите операцию, возвращайтесь через Стокгольм»… и Стивен, как он потом так часто рассказывал мне, сделал то, о чем будет жалеть до самой смерти. Он выполнил приказ. Никто, кроме Стивена, никогда не узнает всех деталей и всей правды»50.

Внук Стефена-Стивена подтвердил, что дневники и письма, относящиеся к этой операции, хранились у дочери Стивена – его матери Джой – и что его сестра и вторая жена Стивена, Патриция, обе их видели. И в самом деле «эти дневники и письма свидетельствовали о том, что определенно существовал план спасения, в реализации которого должен был участвовать Стивен»51.

«Но где эти дневники и записи теперь?» – спросила я с нарастающим волнением.

Пришедший ответ был именно таким, какого страшатся все историки: «Джой все это сожгла». Когда Патриция Эйкин вышла замуж повторно, она «из уважения к своему новому мужу» передала все письма и дневники своего предыдущего мужа их дочери Джой. Но она, к сожалению, сожгла все бумаги Гордона-Смита, включая эти драгоценные документальные свидетельства^52.

При проведении исторических исследований подобные горькие разочарования встречаются сплошь и рядом, и имя им легион.

Газетная вырезка, присланная мне, чтобы подтвердить историю о Гордоне-Смите, была взята из номера Mail on Sunday от 20 ноября 1988 года и озаглавлена «Король мог бы спасти Царя». В ней Патриция Эйкин утверждала, что «хотя он никогда не рассказывал мне многих деталей», «настоящей целью» отправки ее мужа в Россию было «привезти [курсив мой. – Авт.] царя в Англию» – возможно, намекая на то, что он должен был сыграть роль эскорта. Но в этой бочке меда есть и изрядная ложка дегтя: когда Mail спросила лорда Брантисфильда о его роли в этой гипотетической миссии, тот заявил, что ничего о такой миссии не знает, добавив, однако, что «если бы влиятельные люди в Британии предприняли серьезную попытку вывезти царя из России, я практически уверен, что у них бы это получилось»53.

Изучив эти зыбкие свидетельства о якобы имевшей место миссии Гордона-Смита и отбросив явные нестыковки, можно заключить, что у этого человека как минимум были для исполнения такой миссии и все необходимые личные качества, и подходящий послужной список. В то время миссия Британской службы внешней разведки SIS в России насчитывала только около десятка сотрудников и состояла в основном из штабных офицеров, занимавшихся кабинетной работой, и сотрудников, отвечающих за безопасность, то есть проверяющих подорожные документы и наблюдающих за пересечениями границы. Так что вполне логично, что им на помощь могли призвать опытных военных, знакомых с российским Севером, таких как Гордон-Смит^54.

Стефен Бертольд Смит (пока без второй фамилии «Гордон», прибавленной во время Первой мировой войны, чтобы избежать путаницы, поскольку на фронтах погибло столько людей по фамилии Смит) родился в 1890 году в России в семье богатого экспортера зерна, который женился на русской и поселился в Таганроге. Его семья имела очень хорошие связи в русском обществе, и в детстве он встречался с несколькими членами императорской семьи. Он одинаково хорошо владел английским и русским, а также свободно говорил по-французски и по-немецки. Закончив Кембридж, он с началом Первой мировой войны поступил на службу в 8-й Южно-Стаффордширский полк, но в 1915 году был комиссован из-за «траншейной стопы», поскольку у него из-за длительного пребывания в холодных и сырых окопах развился некроз кожи и пальцев стоп. «Пусть я не могу маршировать, но я могу летать», – с вызовом заявил он и поступил в Королевский летный корпус. Вскоре он уже выучился на летчика и примерно в ноябре 1916 года, несомненно, отчасти благодаря его владению русским языком был прикомандирован к Императорскому военно-воздушному флоту России^55, и его вместе с группой британских авиаторов отправили собирать и испытывать британские аэропланы, привезенные морем в Архангельск и оттуда по железной дороге доставленные в Москву. На базе летного училища при Императорском Всероссийском аэроклубе специалисты из Королевского летного корпуса обучали русских летчиков и авиамехаников, и в марте 1917 года Гордон-Смит был награжден орденом Святого Станислава третьей степени за «достижения в подготовке аэропланов и авиационного оборудования из Британии»56. В июне 1917 года эта команда авиаторов из Королевского летного корпуса была отправлена на Юго-западный фронт в Галицию. Во время летнего наступления, начатого по приказу Керенского, британцы были прикомандированы к Одиннадцатой армии, но осенью, когда в результате большевистской революции дисциплина в российской армии полностью развалилась, было решено вернуть британских пилотов домой. К началу 1918 года Гордон-Смит был уже в Англии, но вскоре ему дали новое назначение в Британскую миссию по снабжению (известную как Rusplycom), расквартированную в Архангельске.

Поскольку освобождение Романовых из Царского Села с помощью авиации в 1917 году было абсолютно невозможно – кстати, тогда Гордон-Смит находился вместе с другими авиаторами из Королевского летного корпуса на юге России (хотя существует миф, что Королевский летный корпус должен был как-то участвовать в осуществлении такого плана) – его участие в операции по спасению царской семьи могло иметь место только весной 1918 года, когда его снова отправили в Россию. Это согласуется с тем фактом, что Роберт Брюс Локхарт, с которым он туда отправился, до января 1918 года находился в Англии, прежде чем оказаться в России как глава неофициальной британской миссии при новом большевистском правительстве в Москве. Было ли совпадением то, что плывший вместе с ними Виктор Уоррендер также возвращался в Россию для продолжения его службы в Британской миссии по снабжению? А как объяснить тот факт, что Уоррендер был награжден Военным крестом, когда ему было всего восемнадцать лет, о чем было объявлено в газетах 3 июня 1918 года? Награда была вручена ему лично королем Георгом V на церемонии присуждения почетных титулов и званий и награждения орденами и медалями по случаю официального дня рождения монарха «за выдающиеся заслуги, связанные с военными операциями в России» – а между тем в его наградном листе, хранящемся в Национальном архиве, нет никакого упоминания о его службе в России^57[35].

Гордон-Смит мог получить приказ отправиться со своего места службы в Архангельске к Обской губе, чтобы принять участие в осуществлении операции по спасению царской семьи, основанной на плане Лида. Но расстояние, которое ему надо было в таком случае преодолеть, было значительным – более 2100 верст (более 2250 км). Санный путь занял бы несколько недель, и ни один из британских аэропланов – даже если они в то время базировались в Архангельске – не смог бы пролететь такое далекое расстояние без многочисленных остановок. Но как бы то ни было, из Обской губы Романовых предположительно должны были погрузить на британский торпедный катер (возможно, на один из тех, которые входили в состав североморских флотилий патрульных кораблей, заходивших и в Карское море), присланный специально для их спасения. Разумеется, если в конце концов фирму «Виккерс» не уговорили предоставить для этой цели один из их собственных катеров. Эти катера имели скорость в двадцать шесть узлов и уступали по быстроходности только самым крупным эсминцам, но отличались гораздо большей маневренностью и потому идеально подходили для скоростной спасательной операции.

Или же Гордон-Смит мог возглавить группу, которая должна была позаботиться о Романовых уже после того, как те поселились бы в безопасном доме в Мурманске. Упоминание о припасах и транспорте и подкупе домашней прислуги, которое содержится в электронном письме его внука, в этом контексте вполне может иметь смысл.

Надо сказать, что Британская миссия по снабжению, к которой в 1918 году был прикомандирован Гордон-Смит и которую из Лондона курировал Митчел-Томпсон (на встречу с ним в марте возили Лида), все больше и больше занималась секретной работой. В числе прочего в их задачу входило предотвратить попадание британских военных, промышленных и пищевых припасов, складированных в русских северных портах Архангельск и Мурманск, в руки либо наступавших немцев, либо большевиков, которые к февралю уже начинали укреплять свои позиции в этом регионе. К этому времени Британская миссия по снабжению, вероятно, располагала самой крупной и жизнеспособной группой британских военнослужащих в России, если не считать флотилии подводных лодок королевских ВМС и дивизиона броневиков. Поскольку отношения Британии с непредсказуемыми и коварными большевиками стали напряженными, деятельность персонала Британской миссии по снабжению носила все более и более секретный характер, и некоторые из тех, кто при ней служил, в конце концов стали сотрудниками Службы внешней разведки SIS^58.

И все же весной 1918 года, как бы нам ни хотелось, чтобы дело обстояло иначе, британские правящие круги вовсе не были озабочены спасением Романовых. Их куда больше заботили более крупные задачи в области торговли, финансов и промышленности, связанные с открытием российских рынков после захвата власти большевиками. И они удвоили усилия, когда 3 марта 1918 года – в тот самый день, когда Йонас Лид прибыл в Лондон для проведения серии встреч – после трех с половиной месяцев препирательств в Брест-Литовске Троцкий подписал мир с Германией. Сделав это, он вывел Россию из войны и отдал огромные куски российской территории на Балтике, Украине и в Белоруссии Германии, а также некоторые территории на Кавказе туркам. Весьма реальная перспектива господства Германии над все еще раздробленной Россией, истощаемой гражданской войной, привела к тому, что ситуация приняла новый и опасный поворот. Если российские войска будут выведены с Восточного (для России – Западного. – Ред.) фронта Первой мировой войны, немцы смогут направить свою армию на Западный театр военных действий.

10 марта 1918 года большевики перенесли столицу России обратно в Москву. Вскоре после этого большинство иностранных дипломатов перебазировались в безопасную Вологду, и в британском посольстве в Петрограде остался минимум персонала. После того как заболевший сэр Джордж Бьюкенен был в январе отозван домой, в Англию, а нового посла так и не прислали, кто в России мог выступить в защиту Романовых по официальным британским дипломатическим каналам? И предостережение Роберта Уилтона, сделанное им в декабре предыдущего года, стало звучать еще более веско: «Из предложений, сделанными немцами в Брест-Литовске в их интересах, явствует, что враг намерен использовать [бывшую императорскую семью]». Многие русские монархисты были настроены прогермански, яростно ненавидели большевиков и поддержали бы немецкую интервенцию в Россию и реставрацию марионеточной монархии»59. Но какие мотивы стояли за этими «предложениями», которые немцы сейчас делали в интересах Романовых?

Глава 9

«Я скорее погибну в России, чем приму спасение из рук германцев»

Повествуя о своей жизни и работе в России, бывший французский посол в Петрограде Морис Палеолог, уже находившийся в отставке в 1930-х годах, не имел никаких сомнений относительно того, кто имел наилучшие возможности добиться эвакуации Романовых из России в начале 1918 года. В своем исследовании о двух низложенных императорах, Вильгельме II и Николае II, опубликованном в Париже в 1935 году, он утверждал:

«Только один отдельно взятый человек был способен спасти царя, царицу и их детей, и это был Вильгельм. У него была для этого возможность, и он больше всех других монархов был связан моральным долгом, велящим ему это сделать, поскольку ни одного другого государя не связывали с домом Романовых такие прямые и тесные узы. Ибо разве не он был крестным отцом Цесаревича Алексея?»1

В поддержку этого своего аргумента Палеолог процитировал долго остававшееся без внимания открытое письмо, написанное генералом Максимом Леонтьевым, командиром 85-го Выборгского пехотного полка, шефом которого долго был Вильгельм, и опубликованное в 1918 году в Париже. Леонтьев присутствовал на борту императорской яхты «Штандарт» во время встречи семьи Романовых с кайзером в гавани Палдиски на Балтийском море (ныне Эстония) в 1912 году, когда Вильгельм разыгрывал роль благосклонного дядюшки, осыпая детей Романовых подарками. В своем письме Леонтьев напомнил Вильгельму о той нежности, которую он выказал в тот день своему крестнику Алексею:

«Помните ли Вы, как в тот самый первый день после Вашего приезда, когда на борту «Штандарта» Вы сидели за столом рядом с императрицей, в столовую вбежал живой и игривый маленький мальчик и, увидев перед собой такое большое собрание не знакомых ему людей, застеснялся и схватился за свою мать? Вы тогда поманили его к себе, посадили к себе на колени, шутили с ним и гладили его по голове»2.

А как внимательны к Вильгельму были все четыре юные царские дочери, как все пятеро детей ловили каждое его слово. «Были ли они не правы, – вопрошал Леонтьев, – видя в Вас своего гостя и друга, не только друга России, коим Вы тогда себя объявляли, но также и истинного друга их собственной семьи?» Далее в своем письме Леонтьев пенял Вильгельму за те многочисленные прегрешения, которые он совершил как мнимый друг России, но больше всего его заботил вот какой вопрос: «Что Вы сделали, чтобы защитить эту семью?… Почему Вы не пришли ей на помощь? Хватило бы одного слова Вашего посла Мирбаха, сказанного большевикам. Вы могли спасти их, но Вы этого не сделали!»3

Давно утверждают, что в Брестском договоре содержалось особое секретное условие, согласно которому большевики должны были освободить Романовых и позволить им уехать из России. Однако до сих пор не было обнаружено никаких доказательств того, что это действительно было так, как нет никаких доказательств и того, что немцы на переговорах в Брест-Литовске в самом деле делали какие-то «предложения» в интересах Романовых. Немецкий историк Курт Ягов яростно оспаривал утверждение Палеолога о том, что немцы будто бы могли включить в договор такое условие. Они едва ли стали бы рисковать, вступаясь за монарха вражеского государства, который недавно был свергнут, писал он, «одновременно ведя переговоры с теми, кто его сверг». «Вопрос о монархистах был для большевиков как красная тряпка для быка»; так с какой же стати Германии было рисковать и идти на такой шаг после того, как Николаю не помогли его собственные союзники?4 Разумеется, после того, как британцы так и не помогли царской семье весной 1917 года, появились надежды, что заключение мира между Россией и Германией обеспечит Романовым благополучный выезд из страны и безопасное убежище. К весне 1918 года русские монархисты наверняка уже пришли к выводу, что единственная надежда на спасение царской семьи – это призыв к кайзеру о помощи. Более того, многие из них и до войны, и даже во время войны оставались настроенными прогермански.

Ленин в конце концов решил капитулировать перед кайзером из прагматических соображений, хотя и без всякого желания: российский Западный фронт совершенно развалился, и немцы наступали, причем с пугающей легкостью. Если бы он не согласился на условия немцев, его правительству пришел бы конец^5. Вильгельм был не менее прагматичен: он не питал любви к большевикам, называя их «разбойничьими главарями» и находя ведение переговоров с ними крайне неприятным. В его глазах все они были «свиньями» и «жиденышами», и он даже не пытался скрывать своего полнейшего, яростного презрения к ним^6. Но ему приходилось работать с ними, чтобы добиться германского господства над Россией; его мечта состояла в том, чтобы в конце концов раздробить бывшую империю на «четыре «царства»: Украина, Восточный Кавказ, Сибирь и Коренная Россия», которые должны будут служить германским промышленным и экономическим интересам^7. Поддерживать большевиков и тем самым способствовать распространению германского влияния на юг, на богатый нефтью Кавказ и обширные зернопроизводящие губернии, было куда предпочтительнее, чем помогать белогвардейцам восстанавливать монархию^8. Но как бы все могло перемениться, если бы весной 1918 года немцы осуществили план своего главнокомандующего, генерала Людендорффа, сделать все для свержения власти большевиков и завоевать поддержку со стороны казаков и других групп белогвардейцев и монархистов, чтобы установить в России, как писал Роберт Уилтон, «более покладистое правительство»?9 Но вместо этого правительству Ленина была дана передышка, так необходимая ему, чтобы упрочить свою власть, что в конечном итоге и решило судьбу Романовых.

Николай и Александра пришли бы в ужас, узнай они о том, что в России оживились надежды на то, что их спасут немцы. Брестский мир был для них подлым предательством их любимой страны, который превратит ее в государство-сателлит Германии. «Подумать только, они называли предательницей ее величество! – воскликнул Николай. – Так кто же все-таки предатель?»10 Николаю было о чем горевать, ведь этот договор давал начало расчленению России, которой он и его предки-Романовы правили триста лет. Во многих отношениях Россия оказалась «втиснута почти в старые границы Московии времен Ивана III»11. Для благородного воина и человека чести, каким был Николай, этот триумф прусского милитаризма был бесстыдным предательством его военных союзников. Это был «позор для России», равносильный самоубийству, записал слова Николая гувернер Жильяр, «и это не спасет большевиков от краха»12.

Александра держалась того же мнения. И в неволе она никогда не переставала с крайней едкостью поносить своего кузена Вильгельма и его «мелкую натуру»13. «Я никогда не думала, что он падет так низко, чтобы пойти на сделку с большевиками, – воскликнула она. – Какой позор!»14 Ей была ненавистна любая мысль о том, чтобы им предложили свою помощь немцы. Когда князь Долгоруков прочитал вслух статью в газете, в которой утверждалось, что договор содержит секретное условие, гарантирующее безопасность императорской семьи, Александра сказала по-французски, чтобы не поняли их тюремщики: «Я скорее погибну в России, чем приму спасение из рук германцев!»15

Много лет спустя Пьер Жильяр вспоминал, что «Брест-Литовский договор был ударом, от которого Император так и не оправился». Россия для Николая представляла собой «прежде всего мужика и армию… И до, и после его отречения у него была только одна-единственная забота – забота о будущем его страны, и одна-единственная надежда – надежда на победу российских армий». Впервые Жильяр услышал от Николая, что тот сожалеет о том, что он позволил убедить себя подписать отречение:

«Брест-Литовск оказал на него такое тягостное и угнетающее воздействие, что это значительно подорвало его здоровье. После этого он сильно постарел. Мы все в Тобольске это заметили: его лицо побледнело, под глазами появились большие мешки, борода стала совсем седой»16.

В самые мрачные дни своего заключения Николай возлагал свои надежды на Россию. Но теперь все погибло. Брест-Литовск погрузил его в глубокую депрессию и фатализм, он перестал противиться всему тому, что жизнь обрушила на него в дальнейшем. При этом мысль о том, чтобы покинуть Россию, вызывала у него еще большее неприятие – если не сказать ужас; «более всего они страшились того, что их отошлют куда-нибудь за границу» (то есть в Германию), – вспоминала Клавдия Битнер, гувернантка девочек в Тобольске^17. В беседе с комендантом Панкратовым в начале года одна из сестер Романовых заметила, что в газетах пишут, что когда соберется новое Учредительное Собрание, оно «отправит нас всех за границу». Это ее беспокоило. «Было бы лучше, если бы нас послали еще куда-нибудь в Сибири, чем за границу», – сказала она. Панкратов был удивлен: «Вы не ходите уезжать из России»? «Лучше всего нам остаться, – упорствовала Татьяна. – Пусть нас отправят еще дальше в глубь Сибири»18.

После Брестского мира дипломатическое отношение к защите Романовых или их эвакуации из России резко изменилось – так же резко, как измелилось политическое отношение к их судьбе внутри самой России. Противостояние между правительством в Москве и некоторыми из наиболее воинственно настроенных местных Советов обострилось, когда последние начинали пытаться диктовать, что нужно сделать с Романовыми. 4 марта «в ответ на озабоченность относительно того, что Николай может стать марионеткой немцев», исполком Коломенского уездного Совета Московской губернии стал первой из многочисленных групп сторонников крайних мер, которые начали требовать государственное возмездия над царской семьей. В своих телеграммах они «единогласно» настаивали на «скорейшем уничтожении всей семьи и родственников бывшего царя» для того, чтобы предотвратить любые попытки «немецкой и русской буржуазии» восстановить царский режим^19.

В этой сгустившейся грозовой атмосфере за границей вновь начали выражать тревогу за безопасность императорской семьи. 12 марта король Дании Кристиан Х получил от своего посла в Петрограде Харальда Скавениуса такие тревожные сообщения, что он почувствовал, что должен вновь обратиться к Вильгельму, чтобы тот «вмешался в судьбу низложенного монарха и его семьи». Серьезная опасность угрожает их жизням, телеграфировал он, а также жизням датчанки по рождению матери Николая, ее дочерей Ольги и Ксении и ее зятя Сандро, которые в Крыму сейчас страдают от жестоких «нужды и лишений» и находятся «полностью во власти непредсказуемого норова шаек оголтелой матросни»20. Немцы были единственной силой, которая имела влияние на советскую власть, и Кристиан призвал кайзера что-нибудь сделать

У нас нет доступа к конфиденциальным докладам Скавениуса королю Кристиану, так как Датский королевский архив закрыт для историков, но то, что до Скавениуса в Петроград дошли сведения о тяжелом положении Романовых в Тобольске и Крыму, подтверждается письмом, которое его секретарь, Эстер Аксель-Хансен написала своей семье:

«Императорская семья очень страдает. Похоже, они почти что голодают, подвергаются всевозможным унижениям, а защиты у них нет никакой. Было бы удивительно, если бы они вышли из всего этого живыми»21.

Для роста тревоги была веская причина: брат Николая, Михаил, который собирался сбежать из России через Финляндию, был недавно арестован в Гатчине и выслан в Пермь, что в 905 верстах (почти 1000 км) от Тобольска. Охранники в губернаторском доме в Тобольске пребывали «в очень злобном настроении». Никто не смог бы «предсказать судьбу царя и царицы, а также их детей». «Я обращаюсь к Вам, – телеграфировал король Кристиан Вильгельму, – на тот случай, если вы можете что-то сделать для улучшения участи и безопасности людей, которые так мне дороги»22.

В ответ на телеграмму Кристиана Вильгельм ответил 15 марта, что его послание «произвело на него глубокое впечатление»:

«Я вполне понимаю, что что судьба императорской семьи, которая так вам близка, вызывает у вас величайшее беспокойство. Несмотря на публичные оскорбления и великий ущерб, которые мое отечество и я понесли от этой некогда дружественной нам страны, я не могу сдержать моего продиктованного чисто гуманными соображениями беспокойства по поводу Императорской семьи, и, будь это в моих силах, я бы охотно внес свой вклад, чтобы обеспечить Императорской семье безопасность и достойную участь»23.

Но, как и его кузена Георга, короля Великобритании, Вильгельма невозможно было подтолкнуть к тому, чтобы действовать, руководствуясь чисто родственными чувствами. «В сложившихся обстоятельствах, – написал он, – оказание немедленной помощи невозможно». Почему? Да примерно по таким же причинам, которые заставили изменить свою позицию британцев: подобная помощь была бы сочтена недемократичным вмешательством в дела правительства другой страны. Любое прямое вмешательство Вильгельма было бы «превратно истолковано российским правительством» и «понято как наше намерение восстановить власть царя». Вильгельму было жаль, но, как он написал, «по этой причине я, к сожалению, не вижу никакой возможности предложить свою помощь». Наилучшим выходом, написал он в заключение, было бы «для скандинавских королевств послать коллективное обращение к российскому правительству. Поскольку они являются нейтральными державами, русские с гораздо большей долей вероятности поверят, что они действуют из соображений чистого человеколюбия, а не преследуют какие-то политические интересы»24.

Германский посланник в Копенгагене граф Ульрих фон Брокдорф-Ранцау передал датскому королю эту ответную телеграмму кайзера два дня спустя. Реакция Кристиана удивляет своей покладистостью: он «от всего сердца» поблагодарил Вильгельма за «гуманность и чуткость», проявленные им по отношению к «судьбе моих несчастных родственников». «Я убежден, – написал он кайзеру, – что в том, что касается этого вопроса, вы всегда будете готовы делать все, что в ваших силах, но я также понимаю важные причины, которые в настоящий момент мешают вам что-либо предпринять». А пока что он сделает все, что может, чтобы последовать рекомендации Вильгельма^25.

Тут надо подчеркнуть, что главным предметом беспокойства Кристиана по-прежнему оставалась его тетушка, находящаяся в Крыму, а потому, хотя его усилия относительно императорской семьи в Тобольске после заверений Вильгельма можно было пока отложить до лучших времен, попытки освободить Дагмар, вдовствующую императрицу Марию Федоровну, продолжились. В апреле Кристиан и принц Вальдемар отправили Скавениусу в Петроград секретную телеграмму, прося его организовать срочную эвакуацию Марии Федоровны и ее родственников-Романовых, которые сейчас находились в заключении в Крыму на вилле Дюльбер, по Черному морю в Констанцу в Румынии. На эти цели было выделено 60 000 рублей^26. Не прекращал Харальд Скавениус и своих усилий по вызволению также и других членов семьи Романовых из России. Так, после ареста великого князя Михаила Александровича он срочно организовал вывоз за границу его семилетнего сына Георгия. Скавениус активно участвовал в гуманитарной работе по репатриации военнопленных и сумел тайно посадить Георгия и его няню-англичанку, мисс Ним, на поезд с немецкими военнопленными, возвращавшимися в Германию, поскольку военные действия были прекращены. Выдавая себя за мать и сына, с фальшивыми паспортами и в сопровождении датского офицера, они выехали 25 апреля из Петрограда и добрались до датского посольства в Берлине, где им уже не грозила опасность. Кайзер был в курсе этой спасательной операции и, закрыв глаза на то, что мисс Ним являлась англичанкой, то есть подданной вражеского государства, позволил вывезти ее и Георгия в Копенгаген. В 1919 году, пожив некоторое время вместе с датской королевской семьей во дворце Соргенфри, Георгий переехал в Англию и поселился там^27.

* * *

С конца 1917 года большевики были осведомлены о слухах – вероятно, распространяемых Борисом Соловьевым и отцом Алексеем Васильевым – о мифических «трехстах офицерах», которые якобы находились в Тобольске и намеревались освободить царскую семью. Это, несомненно, и привело к аресту Михаила и усилению охраны тех Романовых, которых держали в Крыму и в Тобольске. По Петрограду ходили нелепые слухи о том, что Николай и даже несколько членов его семьи сбежали из губернаторского дома в Тобольске. В ответ Совет народных комиссаров уже 29 января 1917 года отметил в протоколе своего заседания, что необходимо срочно рассмотреть вопрос о возвращении Николая в Петроград для суда над ним^28.

Народный комиссар юстиции Исаак Штейнберг вспоминал, что три недели спустя, когда немцы, воспользовавшись приостановкой переговоров в Брест-Литовске, возобновили свое наступление в России, этот вопрос был поднят опять. 20 февраля «представители Съезда крестьянских депутатов явились на заседание Совнаркома», написал он, «и представили ходатайство, требующее возвращение царской семьи из Тобольска… для открытого суда», аргументируя это тем, что подобный акт поднял бы боевой дух во время нынешнего обострения германской угрозы^29. По мнению этих представителей, задачей Штейнберга стало бы «планирование и осуществление этого грандиозного зрелища торжества права и возмездия», однако сам он выступил категорически против этой идеи:

«Монархия больше не являлась для народа чем-то злободневным… и суд над бывшим царем – как бы торжественно и театрально он ни проходил – не вызвал бы у людей ликования и не придал бы им мужества… Я предупредил, что длительная транспортировка царя из Сибири могла бы послужить соблазном для того, чтобы фанатики и самозваные революционеры устроили над ним самосуд»30.

Все взгляды в комнате устремились на Ленина, который – к удивлению Штейнберга – согласился с ним, сказав, что он «сомневается в своевременности такого суда, что массы поглощены другими заботами и что было бы лучше отложить рассмотрение этого вопроса». Тем не менее Штейнбергу было дано указание подготовить «соответствующие документы для использования в дальнейшем». В тот вечер этот вопрос был отложен на неопределенное время, и Штейнберг получил ясный приказ: «Пока что не занимайтесь предварительной подготовкой помещения для суда над Николаем Романовым». Несколько дней спустя Штейнберг как член партии левых эсеров, которые выступали против Брестского мира, подал в отставку со своего поста в знак протеста против капитуляции своего правительства перед Германией^31.

В Тобольске упорные слухи о заговорах монархистов продолжали нервировать местный Совет, что вызвало шквал тревожных телеграмм в Совнарком. Нарастающая угроза побега царской семьи и страх перед монархическими заговорами, которые мерещились им повсюду, заставили самых ярых большевиков попытаться взять решение вопроса в собственные руки^32. Страхи перед побегом царской семьи достигли таких размеров, что местные рабочие начали следить за всеми ведущими из Тобольска речными и сухопутными путями – как на север вниз по реке до Обдорска, так и на юго-восток через Ишим и Тюмень. Еще рабочие прибыли из Екатеринбурга, чтобы перекрыть дороги из Тобольска в Тюмень. В селе Голопутовском была раскрыта и убита без суда группа офицеров, пытавшаяся помочь Романовым. По всей Тобольской губернии рыскали банды большевиков, стараясь выловить всех потенциальных освободителей-монархистов^33. В тобольском Совете даже поговаривали о том, чтобы перевести Романовых и их свиту «на гору», то есть в печально известный острог внутри стоящего на холме кремля, в котором при царском режиме содержались политические заключенные – и для этого уже начались приготовления^34. А несколько случаев явного небрежения, проявленного охраной губернаторского дома, накалили обстановку до предела. Западно-Сибирский Совет отправил Ленину в Москву телеграмму, в которой утверждалось, что старая охрана стала враждебной и неуправляемой. Они ненадежны, говорилось далее, и их надо заменить красногвардейцами, которых Совет пришлет из Омска. Сторонники крайних мер в Уральском Областном Совете также жаждали взять царскую семью под свой контроль и перевезти их в оплот своей власти – Екатеринбург, который в то время являлся, «пожалуй, наиболее рьяно большевистским городом в России»35.

* * *

23 марта узники губернаторского дома на площади Свободы узнали новость, которой страшились больше всего. «Из Омска прибыл отряд из более, чем сотни красногвардейцев, – записал в своем дневнике Пьер Жильяр. – Это первые солдаты-максималисты [т. е. большевики. – Авт.], которые были присланы в Тобольск, чтобы нести гарнизонную службу». Для всех это был тягостный момент. «У нас отняли нашу последнюю надежду на освобождение»36. Комиссар, сопровождавший этот новый контингент охраны, настоял на том, чтобы произвести осмотр губернаторского дома, а 30 марта приказал всем членам свиты, кроме двух врачей – Боткина и Деревенко, перебраться из дома Корнилова на другой стороне улицы, в дом, который занимала царская семья, чтобы охрана могла не выпускать их из поля зрения. Но еще более настораживающим было объявление о том, что по приказу из Москвы четверо приближенных царской семьи: Татищев, Долгоруков и две фрейлины: Анастасия Гендрикова и Екатерина Шнейдер, отныне находятся под арестом, как и сами Романовы – надо думать, по подозрению в том, что они втайне передавали им и от них записки и находились в сговоре с монархистами^37. В жизни обитателей губернаторского дома появились и другие мелочные ограничения: периоды прогулок во дворе стали короче, а слуги больше не могли свободно передвигаться по городу. Еще хуже было то, что вместе с последними благожелательными охранниками из контингента, которым командовал Кобылинский (они уезжали, так как срок их службы подошел к концу – и некоторые из них тайком приходили к Романовым в их комнаты, чтобы проститься), узники постепенно лишались последней моральной поддержки, оказываемой им иными из их тюремщиков.

Вскоре в город прибыл отряд из 400 красногвардейцев из Екатеринбурга, чтобы отобрать у омского отряда контроль над губернаторским домом. Они сразу же начали терроризировать местных жителей и запугивать других охранников в доме^38. 10 апреля Николай записал в своем дневнике: «К ночи был удвоен караул, усилены патрули и высланы на улицу заставы. Говорили о мнимой опасности для нас в этом доме и о необходимости переехать в архиерейский дом на горе»39. В городе царила напряженность, особенно теперь, когда местный Совет после прошедших в апреле выборов перешел под контроль большевиков. К середине месяца ситуация в Тобольске стала такой нестабильной, что появилась угроза вооруженных столкновений между соперничающими отрядами красногвардейцев из Омска и Екатеринбурга. Опасаясь, что монархисты попытаются освободить царскую семью, и те и другие неоднократно требовали, чтобы Романовы были переданы именно им^40.

Между тем 1 апреля в Москве было принято решение положить конец соперничеству между красногвардейцами из Омска и из Екатеринбурга, отправив в Тобольск дополнительный отряд из 200 человек, специально отобранных Всероссийским Центральным Исполнительным Комитетом (ВЦИК), «дабы усилить наблюдение за арестованными… укрепить караулы и, если представится такая возможность, немедленно перевезти арестованных в Москву»41. Это постановление было подписано Яковом Свердловым, который как правая рука Ленина получал отныне общий контроль над всем, что касалось Романовых. Свердлов, во время революции 1905 года действовавший на Урале в качестве политического агитатора, теперь напрямую связался с большевиками в Екатеринбурге и Омске и сообщил им о том, что Москва посылает в Тобольск «отряд особого назначения», «чтобы обеспечить перевозку всех арестованных». Однако не прошло и пяти дней, как ВЦИК передумал перевозить узников в Москву, и Свердлов телеграфировал, чтобы царская семья на некоторое время была перевезена на Урал. Вполне возможно, что это была уступка давлению из Екатеринбурга и Омска – тамошние радикалы, опасаясь, что в Москве Романовым разрешат выехать за границу, требовали, чтобы их оставили на Урале под неусыпным присмотром^42.

Однако Свердлов настаивал на том, чтобы поставить своего человека во главе особого отряда, который будет прислан из Москвы. Он был известен под партийным псевдонимом Василий Яковлев, хотя его настоящее имя было Константин Мячин, и вырос он в Уфе на южном Урале. С 1905 года он был хорошо известен Свердлову и Ленину как профессиональный революционер, и его преданность и безжалостность не вызывали у них сомнений. «После моего самого первого выступления за мной неотступно следовали пуля и намыленная петля», – написал позднее Яковлев в своих биографических заметках^43. Находясь под постоянной угрозой ареста за свою подрывную деятельность – экспроприациии, террор, диверсии и убийства, он бежал из России в 1909 году и какое-то время жил в Брюсселе, прежде чем переехать в Канаду. Он вернулся в Россию после Февральской революции и возобновил партийную работу на Урале. Квартировал он в Уфе, но хорошо познакомился также с Тобольском и Екатеринбургом. Приехав в Петроград[36] в начале 1918 года, он был назначен комиссаром телеграфных и телефонных станций и стал одним из создателей ВЧК^44. Весной 1918 года, получив назначение с повышением во ВЦИК, он был неожиданно вызван к Свердлову. Полностью доверяя Яковлеву как преданному партийцу, Свердлов сообщил ему, что ему предстоит действовать совершенно самостоятельно, но он должен доставить Романовых живыми в конечный пункт их назначения, какой бы город ни был выбран для этого в конце концов^45.

В рабочей записке ВЦИК от 6 апреля подтверждается решение перевезти «всех арестованных» на Урал, а 9 апреля в дополнительной рукописной директиве председателю исполкома Уральского Областного Совета Александру Белобородову Свердлов подтвердил, что задача Яковлева состоит в том, чтобы «пока что разместить [Николая. – Авт.] в Екатеринбурге»46. Это было временное решение, принятое в преддверии конечной перевозки Николая в Москву для открытого суда, но в то время Свердлов предпочел не оглашать это открыто. Яковлев должен был лично доставить Николая и его семью либо в распоряжение Белобородова, либо в распоряжение Филиппа Голощекина, военного комиссара по Уральской области (который также был большевиком и к тому же близким личным другом Свердлова, ибо они вместе отбывали ссылку в Сибири). Смысл этой временной меры был в том, чтобы убрать Романовых оттуда, где до них могли добраться монархисты, и поместить их в город, настроенный крайне пробольшевистски, который станет для них гораздо более надежной тюрьмой^47. Свердлов отправил екатеринбургским большевикам указание, чтобы они при содействии ЧК оказали Яковлеву всестороннее сотрудничество. «Решайте сами, помещать ли его [Николая. – Авт.] в тюрьму или в какой-нибудь особняк, – написал он. – Не вывозите их никуда из Екатеринбурга без нашего прямого указания»48. Но Свердлов явно недооценил отчаянное стремление соперничавших друг с другом радикалов из Екатеринбурга и Омска стать вершителями судьбы царя и те проблемы, которые это создаст для Яковлева.

* * *

Темная пелена опустилась на дом губернатора, когда 22 апреля сюда пришла не предвещающая ничего доброго весть о том, что в город со своим собственным особым отрядом только что прибыл «комиссар с чрезвычайными полномочиями», чтобы взять ответственность за арестантов на себя. Его прибытие, написал Жильяр, «принесло с собой чувство некоего зловещего предзнаменования, неясного, но реального»49. Александр Евреинов, по-прежнему проживавший под прикрытием в Тобольске, узнал от своего осведомителя, что Яковлеву приказано выполнить свою миссию в течение следующих трех недель. Ходили также толки о том, что царя увезут по приказу германцев и монархия будет реставрирована^50.

Яковлев, явившийся в губернаторский дом 25 апреля, «одетый в матросскую форму и вооруженный до зубов», был красивым импозантным тридцатидвухлетним мужчиной с черными как смоль волосами и тонкими стильными усиками. Кобылинский потом вспоминал его как человека «выше среднего роста, худощавого, но сильного и мускулистого». «Он производил впечатление очень энергичного человека». Он также казался человеком хорошо образованным – как считал доктор Боткин, даже культурным – и говорил по-французски^51. Куда менее приятным был его ближайший подчиненный, Александр Авдеев, бандитского вида комиссар из Екатеринбурга, в прошлом слесарь. Кобылинский нашел его «грязным и неотесанным», и впоследствии царская семья возненавидит его за хамство^52.

Во время своего общения с Николаем новый комиссар вел себя на редкость вежливо, можно даже сказать, почтительно, «он говорил с императором, стоя все время по стойке «смирно», и даже несколько раз, обращаясь к нему, назвал его «Ваше Величество», – писал доктор Боткин^53. Яковлев показал Кобылинскому «все свои бумаги, мандаты и секретные инструкции», подписанные Лениным и Свердловым, и объявил, что увезет Николая в четыре утра 27 апреля, однако, несмотря на неоднократно высказанные просьбы, не пояснил, куда он собирается увезти бывшего царя, и отвечал, что пока конечный пункт назначения ему неизвестен; об этом ему будет сообщено в пути^54.

Первоначально Яковлеву было приказано увезти из Тобольска всю царскую семью, однако незадолго до его приезда, 11 апреля, у Алексея случился тяжелый приступ кровотечения и боли – результат растяжения паха – и он был на много дней прикован к постели. Это было огромным разочарованием для семьи после того, как он так долго чувствовал себя хорошо – худшим приступом после того, почти смертельного, который случился с ним в местечке Спала в Польше в 1912 году^55. Увидев, как серьезно болен мальчик, Яковлев сразу же понял, что его невозможно будет перевозить до весны, когда он сможет плыть на пароходе по реке вместо того, чтобы терпеть тяжелое путешествие по уже начавшим раскисать дорогам. 24 апреля по телеграфу пришел ответ от Свердлова: Яковлев должен увезти царя немедленно. Яковлев понимал, что надо делать это быстро, не давая времени разгореться конфликту между соперничающими за контроль над царской семьей группировками из Омска и из Екатеринбурга. И дело становилось еще более безотлагательным из-за начала весенней оттепели, превращающей дорогу между Тобольском и железнодорожным вокзалом в Тюмени в почти что непроезжую^56.

Узнав, что его увезут одного, Николай пришел в ужас; его первой мыслью было то, что его собираются везти в Москву, а там большевистское правительство попытается заставить его подписать по просьбе Германии Брестский мир. «Лучше я отрублю себе руку… чем подпишу его!» – воскликнул он^57. «Наверное, они собираются выслать его из страны!» – с тревогой вскричала Александра, на что Николай в отчаянии ответил: «Упаси Бог! Все что угодно, лишь бы не быть высланным за границу!»58 Они с Александрой были убеждены, что конечным пунктом их следования будет Москва, и в этом убеждении их поддерживал Кобылинский.

«Успокойтесь, – просил его Яковлев. – Я отвечаю за вашу безопасность головой. Если вы не хотите ехать один, вы можете взять с собой любых людей, каких пожелаете»59. Кобылинскому пришлось пустить в ход все свое красноречие, чтобы уговорить царскую семью уступить требованиям Яковлева. Много часов семья спорила о том, кто должен поехать, а кто остаться с больным Алексеем. Александра была удручена мыслью о том, что может расстаться с Николаем; ее материнский инстинкт всегда подсказывал ей оставаться рядом с больным сыном, но на сей раз ее страх за мужа был куда сильнее. Боясь, что без нее Николая могут запугать, она после долгих мучительных колебаний решила ехать вместе с ним. Их четыре дочери, всегда старающиеся защищать свою мать от всех невзгод, настояли на том, чтобы одна из них отправилась в путь с нею в качестве помощницы и компаньонки. Было решено, что с родителями поедет Мария, в то время как распорядительная Татьяна останется в доме губернатора на хозяйстве. Ольга, к всеобщему сожалению, была нездорова, а самая младшая из сестер, Анастасия, была нужна остающимся сестрам и брату, чтобы поддерживать их моральный дух. Все надеялись, что через три недели, когда Алексей оправится, они поедут вместе^60.

Эти последние дни апреля были для Романовых и их приближенных самыми тягостными за все год и два месяца, что они находились в неволе. «Нас всех терзает душевная боль», – написал 24 апреля в своем дневнике Пьер Жильяр.

«У нас такое чувство, будто мы всеми забыты, брошены на произвол судьбы и отданы на милость этого человека [Яковлева. – Авт.]. Возможно ли, что никто не ударит палец о палец, чтобы спасти императорскую семью? Где же те, кто остался верен царю? Посему они медлят?»61

Когда Николай, Александра и их дочь Мария уложили свои вещи, чтобы ехать, стало ясно, что монархисты так и не пришли на помощь царской семье. Что им сулило новое заключение – в неизвестной им и куда более недружелюбной среде?

* * *

Между тем с началом 1918 года русские монархисты возобновили свои попытки спасти семью Романовых. В первую очередь этим занимался Правый центр, группа бывших царских чиновников, фабрикантов и политиков, с которым был связан и Марков Второй. Эту группу возглавляли бывший министр сельского хозяйства Александр Кривошеин и бывший премьер-министр Александр Трепов, и они внимательно отслеживали ситуацию в Тобольске. После Февральской революции многие из них хотели установить в России конституционную монархию и после Брестского мира все еще надеялись, что немцы помогут им в этом. Встретившись в январе с еще одним членом Правого центра, Дмитрием Нейдгартом, граф Бенкендорф высказал ему свою обеспокоенность из-за отсутствия вестей из Тобольска.

В начале года для отправки в Тобольск был выбран член группы Владимир Штейн с заданием выяснить текущие материальные и духовные нужды царской семьи^62. Он сумел связаться с Татищевым и Долгоруковым и вернулся с печальными вестями о том, что царь и его семья страдают от притеснений своих тюремщиков, а также от острой нехватки денег и провизии^63. Узнав об этом, Правый центр в Москве тут же собрал помощь и в конце февраля отправил Штейна обратно в Тобольск с 250 000 рублей, которые тот ухитрился передать Татищеву и Долгорукову. В ответ Романовы попросили передать свою благодарность и подарки – амулеты, сшитые руками Александры и великих княжон^64. Поскольку положение царской семьи становилось все более опасным, Правый центр решил послать в Тобольск своих людей, чтобы они находились там постоянно. Но не успели эти два офицера прибыть в город, как Штейн, который по-прежнему оставался там, отправил в Москву сообщение, что царя и его семью должны увезти. Это сообщение имело форму закодированной телеграммы:

«Врачи настаивают на срочном отъезде на курорт на юге. Это требование вызывает у нас сильную обеспокоенность. Мы считаем эту поездку нежелательной. Просим совета. Ситуация чрезвычайно осложнилась»65.

Ничего не зная еще о прибытии Яковлева и о его секретном задании, Правый центр в Москве был обеспокоен и озадачен этой телеграммой, поскольку его члены не могли понять, по какой причине большевикам вдруг понадобилось увозить Романовых из Тобольска. Ответ был следующим: «К сожалению, у нас нет сведений, объясняющих причины подобных требований. Поскольку нам не известны ни состояние пациента, ни его положение, нам очень сложно сделать точное заключение, но мы советуем, если возможно, отложить поездку; подчинитесь врачам только в крайнем случае, если они будут категорически настаивать»66.

Крайне обеспокоенные этой неприятной вестью, монархисты видели для себя только один возможный выход – обратиться к «единственной державе, способной облегчить положение, в котором оказалась царская семья, и предотвратить грозящую ей опасность, т. е. пойти в германское посольство»67. Незадолго до отправки второй телеграммы в Тобольск между Россией и Германией были полностью восстановлены дипломатические отношения, и 23 апреля граф Вильгельм фон Мирбах, который к тому времени уже некоторое время находился в России, был назначен новым послом Германии при Советском правительстве в Москве. В тот же день в Берлин прибыл советский посол, Адольф Иоффе.

Только теперь окончательно прояснилась позиция Германии по вопросу о судьбе Романовых^68.

Не успел Мирбах освоиться, как получил просьбу о встрече от членов Правого центра. Суровый и официальный Мирбах, дипломат старой школы из семьи, всегда верно служившей кайзерам Гогенцоллернам, держался очень отстраненно. Поначалу он не желал иметь никакого дела с Правым центром, отказываясь общаться с теми, кого он считал членами контрреволюционного подполья, но в конце концов все же согласился встретиться с Дмитрием Нейдгартом. Эта встреча была недолгой, проходила в ледяной обстановке и не дала каких-либо определенных результатов. «Сохраняйте спокойствие, – настаивал Мирбах. – Мы, немцы, полностью контролируем ситуацию, и императорская семья находится под нашей защитой. Мы знаем, что делаем, и когда настанет время, имперское правительство примет необходимые меры»69. Мирбах пообещал, что окажет давление на большевиков; не просто попросит, а «потребует», чтобы они улучшили условия содержания Романовых^70.

В это время Правый центр еще не знал, что Николай и Александра выехали из Тобольска. Вскоре в Москву пришло еще одна телеграмма: «Пришлось подчиниться врачам»71. Нейдгарт отправился прямиком к Мирбаху, который, как он потом вспоминал, успокоил его, вновь заверив, что он не только «потребовал», чтобы большевики обеспечили благополучие царской семьи, но и «сопроводил свое требование предостережением». На этом этапе Нейдгарт решил, что ничего не потеряет, если переведет дело в более личную плоскость: «Как он [Мирбах. – Авт.] хочет, чтобы на него смотрели в Москве? – спросил он. – Как на диктатора, как на посла или как на заложника большевиков?»72

Обсудив ситуацию с Александром Треповым, Нейдгарт затем решил заручиться помощью графа Бенкендорфа, чтобы тот написал Мирбаху письмо более личного плана, призывая Германию помочь в защите императорской семьи^73. Для такого выбора была веская причина: Бенкендорф был из русских немцев, и его сестра была близкой подругой сестры Мирбаха. Так что Нейдгарт и Трепов выехали в Петроград, чтобы встретиться с Бенкендорфом, который жил на Миллионной улице, и вместе согласовали текст письма. Рассказывая об этом позднее следователю Соколову, Трепов подчеркнул, что это письмо не было написано тоном просителей, что в нем не было политического подтекста и что акцент в нем делался на то, что их просьба продиктована чисто гуманными соображениями и личной преданностью императорской семье.

В своем письме Бенкендорф напомнил Мирбаху, что «в сложившихся в России обстоятельствах только немцы способны принять эффективные меры, чтобы достичь желанного результата. А потому, если они в силах спасти жизни государя и его семьи, то они должны сделать это из чувства чести». Бенкендорф также просил, чтобы его письмо «было доведено до сведения лично Вильгельма с тем, чтобы именно на него легла вся ответственность в том случае, если российская Императорская семья погибнет, потому что именно германцы – единственные, кто мог бы их спасти – не приняли безотлагательных и решительных мер»74. Возвратившись в Москву, Нейдгарт передал письмо Мирбаху. После этого отношения между монархистами из Правого центра и немцами несколько потеплели; граф Бенкендорф теперь был уверен, что его письмо возымеет свое действие и что их группа может быть «вполне спокойна»75.

Бенкендорф обратился не к одному только Мирбаху, но и к шведам. Он встретился с их послом в Москве генералом Эдвардом Брэндстрёмом, который, в свою очередь, 27 апреля описал положение императорской семьи королю Густаву как «отчаянное». Густав немедленно вызвал к себе секретаря германской дипломатической миссии в Стокгольме, Альберта фон Кенлина, чтобы выразить ему свою обеспокоенность. «Венценосные особы подвергаются неуважительному обращению со стороны красногвардейцев и страдают от всевозможных лишений, – сказал он дипломату, – а поскольку у наследника иногда случаются приступы его болезни, переносить все это еще труднее»76.

Кенлин сообщил об обращении Брэндстрёма к шведскому королю, дав телеграмму в Берлин и добавил в ней, что Мирбах в Москве отклонил просьбу шведского посла вмешаться, сказав, что с дипломатической точки зрения это дело слишком деликатно. Это свидетельствует о том, что все заверения, которые Мирбах давал монархистам из Правого центра, были лживы и делались лишь затем, чтобы от них отделаться. Поэтому король Густав сказал Кенлину попросить кайзера «предпринять усилия по улучшению положения царя и его семьи через Иоффе [нового советского посла в Берлине. – Авт.] и указал, что король Георг уже действовал подобным образом при правительстве Керенского». Заканчивая свою телеграмму, Кенлин заметил, что король Густав «намеревается дать Брэндстрёму указание обсудить эту тему с российским представителем в Стокгольме Воровским»77.

Когда эта депеша пришла в Берлин, кайзер Вильгельм, до чрезвычайности любивший испещрять собственными возмущенными заметками любые документы германского Министерства иностранных дел, передаваемые ему для изучения, сделал на полях этой телеграммы несколько циничных презрительных замечаний. О советском после в России, Адольфе Иоффе, который был по национальности евреем, он написал: «мне никогда и в голову не придет иметь какие-то дела с этой свиньей», а к сообщению о том, что король Густав собирается обратиться к Вацлаву Воровскому он присовокупил, что «это будет совершенно бесполезно». Он также добавил, что любые прямые просьбы к Советам улучшить положение царя не принесут успеха; он явно был убежден, что подобные попытки будут тщетны^78.

Однако кайзер все-таки испытывал кое-какую личную обеспокоенность относительно одной своей родственницы в России, и эта обеспокоенность уже была передана Мирбаху. Александру Кривошеину было сказано, что в частной беседе с еще одним монархистом, который обратился к Мирбаху, тот признался: «Собственно говоря, судьба русского царя целиком зависит от русского народа. Нас заботит только безопасность находящихся в России германских принцесс»79.

Под германскими принцессами Мирбах разумел не только царицу Александру и ее сестру Эллу (великую княгиню Елизавету Федоровну), принцесс Гессен-Дармштадтских, но также великую княгиню Марию Павловну Старшую, вдову великого князя Владимира Александровича, носившую также титул герцогини Мекленбург-Шверинской, и великую княгиню Елизавету Маврикиевну, вдову великого князя Константина Константиновича, носившую также титул принцессы Саксен-Альтенбургской. Дочери царя, поскольку в них текла кровь их матери, также рассматривались как германские принцессы. На встрече с комиссарами Львом Караханом и Карлом Радеком, состоявшейся 10 мая, когда германская сторона впервые подняла этот вопрос перед Советами, Мирбаху были даны заверения, что «с германскими принцессами будут обращаться со всем возможным уважением» и им «не будут причинять лишних мелких неудобств или угрожать их жизням»80. Но Карахан и Радек очень ясно дали понять, что судьба царя (и, вероятно, как следствие, его наследника мужского пола Алексея) – это вопрос политический, в который немцы вмешиваться не должны^81.

Выражая обеспокоенность судьбой находящихся в России германских принцесс, Мирбах наконец официально озвучил тревогу кайзера, которая заставила его в минувшем году, вскоре после революции, попытаться обеспечить безопасность своей давно потерянной возлюбленной Эллы, ныне великой княгини Елизаветы Федоровны, вдовы великого князя Сергея Александровича. В апреле 1917 года он отправил ей послание через шведского посла в Петрограде Брэндстрёма, в котором просил ее немедля покинуть Россию и предлагал ей безопасный проезд в Германию. Следуя ясно выраженному желанию кайзера, Брэндстрём поехал к Элле (Елизавете Федоровне) в Москву, в основанную ею Марфо-Мариинскую обитель, чтобы предупредить ее об опасностях, которые принесет с собой грядущий большевистский переворот. Близкая подруга Эллы (Елизаветы Федоровны), в прошлом ее гофмейстерина, графиня Олсуфьева впоследствии вспоминала:

«Она приняла посла Швеции, представлявшего нейтральную державу, и он настоятельно посоветовал ей последовать совету германского Императора. Она внимательно его выслушала и ответила, что сама она тоже считает, что грядут страшные времена, но она разделит судьбу принявшей ее страны и не оставит свою духовную семью – сестер ее обители. Затем она встала и положила аудиенции конец»82.

Как и следовало ожидать, весть о том, что в апреле и мае монархисты начали активно обращаться к немцам в Москве, через королей нейтральных стран, Густава и Кристиана, в конце концов дошла и до Лондона. Но в Петроград после возвращения в Англию сэра Джорджа Бьюкенена так и не приехал новый посол – вместо посла там все еще находился британский консул Артур Вудхаус, после того, как большая часть сотрудников посольства уехала. Именно до него дошла новость о том, что Романовы находятся теперь в тяжелом положении, если не в опасности.

В журнале учета телеграмм, полученных британским Министерством иностранных дел из России, значится краткий отчет от 26 апреля 1918 года о сообщении, поступившем от консула Вудхауса. Он озаглавлен: «Бывшая императорская семья», и в нем говорится:

«Граф Бенкендорф получил плачевное сообщение о состоянии [императорской семьи. – Пер.]; просит, чтобы мистеру Локхарту было дано указание предложить изменить обращение»83.

Расследовать эту ситуацию должен был Роберт Брюс Локхарт, недавно вернувшийся в Москву и теперь являвшийся самым высокопоставленным британским дипломатом в России. Говорит ли это о том, что британские правящие круги наконец-то зашевелились и решили что-то сделать, чтобы помочь Романовым после того, как столько месяцев оставались слепы и глухи к их судьбе? Когда мы начали искать оригинал «телеграммы Вудхауса» – как ее назвали мы с Филом Томаселли, – то в архивном деле Национального архива FO 371/3329, там, где должен был находиться подраздел 78031, этой телеграммы не оказалось. Мы не поддались соблазну спешить с выводом о том, что этот документ был удален или уничтожен, и вместо этого принялись целенаправленно его искать.

А тем временем в Сибири в апреле 1918 года Николай, Александра и Мария отправились в полную неопределенности и пугающую поездку в Екатеринбург во власти загадочного большевистского комиссара, к которому мы сейчас должны вернуться.

Глава 10

«Багажу всегда будет угрожать крайняя опасность»

Во всей истории о судьбе Романовых не найдется фигуры более загадочной и туманной, чем Василий Яковлев. До сих пор не прекращаются споры о том, какие мотивы им руководили и не пытался ли он сорвать свою миссию и спасти Романовых. На чьей стороне был Яковлев на самом деле? Был ли он и впрямь преданным делу партии большевиком, в точности выполнявшим приказ, который дал ему Свердлов? Или же он был тайным монархистом, который взял дело в свои собственные руки, чтобы попытаться вывезти Романовых в безопасное место? Есть также и третья версия, выдвигаемая, в частности, Виктором Александровым, а также Саммерсом и Мэнголдом, что он был британским агентом, посланным для осуществления опасной операции по их освобождению^1.

Ввиду того, что теперь документальные свидетельства из России стали куда доступнее, эта последняя версия представляется абсурдной. Однако все еще есть авторы, утверждающие, что Яковлев был двойным агентом, работавшим на германское командование, который явился в Тобольск, чтобы вывезти Романовых в зону, оккупированную немцами, а оттуда – в безопасное место. Также есть утверждения, что это было сделано по настоянию графа Мирбаха, германского посла в Москве. Это было излюбленной версией в русской эмигрантской среде с момента опубликования в 1925 году результатов следствия по делу об убийстве царской семьи, которое провел Соколов. Эта версия фигурирует в записках Булыгина, Керенского, Мельгунова и других. Однако согласно данным немецкого историка и архивиста Курта Ягова, который внимательно изучил официальные немецкие бумаги, касающиеся дела Романовых, вся эта история есть не что иное, как «фантазия», «основанная исключительно на косвенных доказательствах, которые при ближайшем рассмотрении оказываются пустышкой»2. В документах просто нет никаких данных, которые бы свидетельствовали о какой-либо серьезной попытке немцев спасти Романовых в 1918 году, не говоря уже об участии в этом деле какого-то высокопоставленного большевика по просьбе Мирбаха.

Появившиеся за прошедшие с тех пор годы многочисленные домыслы о роли Яковлева и попытки окутать ее ореолом тайны – причем в отсутствии убедительных доказательств – лишь донельзя запутали историю о том, что случилось после того, как Николай, Александра и Мария ранним утром 26 апреля 1918 года покинули губернаторский дом. На том этапе большевистское правительство еще не приняло окончательного решения о том, что оно будет с ними делать. Но одно было ясно – задача Яковлева состояла в том, чтобы не дать им попасть в руки той или другой группы непокорных уральских радикалов, желающих заполучить царскую семью, чтобы осуществить над ней скорую расправу.

Было немало полемики по поводу того, не желал ли Ленин использовать Романовых для получения выкупа либо от англичан, либо от немцев – широко муссировалась цифра в 500 000 фунтов – при посредстве таинственной фигуры британского шпиона Сиднея Рейли. Фигура Рейли, этого классического типа разведчика-авантюриста, с пугающей регулярностью возникает в различных тайных интригах, связанных с участием России в Первой мировой войне. Однако любые утверждения о том, что он якобы играл какую-то роль в подобной операции, были полностью опровергнуты в биографии Рейли Ace of Spies[37], написанной Эндрю Куком и вышедшей в 2004 году^3. Как показали уже приведенные здесь документальные свидетельства, ни немцы, ни британцы не были заинтересованы в том, чтобы пачкать руки, участвуя в подобной сделке. И у тех, и у других имелись гораздо более безотлагательные интересы военного, экономического и политического характера, и эти интересы никак не могли быть оттеснены на задний план заботой о спасении Романовых. И ни одна из сторон не стала бы финансировать или разрабатывать операцию по их спасению, в результате которой их могли бы обвинить во вмешательстве во внутреннюю политику России.

Самым простой и логичный вывод – более того, единственный, который можно рассматривать, если только не станут известны какие-то новые доказательства – это то, что миссию Яковлева нужно принимать буквально, очистив ее от всех противоречащих друг другу и невразумительных мифов, которыми ее окружали начиная с 1918 года. В преддверии сотой годовщины со дня убийства Романовых Государственный архив Российской Федерации впервые выложил в Интернет целый ряд оригинальных российских документов, связанных с делом Романовых. Когда изучаешь эти первичные документальные свидетельства (некоторые из которых уже переведены и опубликованы), то из переписки между Яковлевым, находившимся в Сибири, и Свердловым, находившимся в Москве, становится ясно, что никакой тайной комбинации не было и в помине и что Яковлев просто прилагал все усилия, чтобы в точности выполнить данные ему инструкции. Его задачей было сохранить «багаж» в целости и доставить его тем, на кого пал выбор Свердлова, – Уральскому Областному Совету^4.

* * *

В четыре часа утра 26 апреля кортеж из девятнадцати запряженных лошадьми убогих тарантасов без рессор и нескольких повозок, груженных багажом, тронулись в путь, чтобы преодолеть почти 240 верст (более 250 км), отделявших Тобольск от лежащей на юго-западе Тюмени. Это была тяжелая поездка сквозь ветер, грязь и дождь, по изрытым глубокими колеями дорогам. На этом пути пришлось много раз останавливаться, чтобы заменить лошадей или починить сломавшееся колесо, а кроме того, надо было пересечь реки Иртыш и Тобол, лед на которых уже местами вскрылся.

Никто в конвое, кроме самого Яковлева, не знал, куда они направятся дальше после того, как доберутся до железнодорожного вокзала в Тюмени. Ясно также, что и сам Яковлев действовал, исходя из предположения, что маршрут и конечный путь следования – Екатеринбург – возможно, придется поменять в зависимости от быстро меняющихся обстоятельств в регионе^5. Яковлев был твердо намерен с точностью до запятой исполнить указание Свердлова, но у него уже начали появляться сомнения относительно того, что он сумеет успешно это сделать. За ними по пятам уже ехали отряды екатеринбургских красногвардейцев, собиравшихся напасть на конвой еще до того, как он доедет до Тюмени^6.

По мнению Яковлева, все эти группы отщепенцев были «бандитами». Уже на следующее утро он телеграфировал военному комиссару Уральского Областного Совета Филиппу Голощекину, который номинально должен был их контролировать, предупредив его, что эти люди практически ничем не лучше вооруженных головорезов, «у которых только одно желание – уничтожить багаж, за которым меня послали», прежде, чем он сможет довезти его до Белобородова и исполкома Уралсовета^7. Он также отправил телеграмму Свердлову, уточняя, стоит ли ему продолжать двигаться до Екатеринбурга по первоначально разработанному «старому маршруту», поскольку полагал, что везти Романовых прямо туда слишком опасно^8. Его тревога имела под собой основание – желание екатеринбургских красногвардейцев пойти против любых приказов исполкома Уралсовета и убить царя в пути было так велико, что еще в Тобольске они втайне предупредили Яковлева, чтобы он не садился в один тарантас с царем на случай их нападения. Но Яковлев проигнорировал это предостережение «в соответствии с поставленной передо мной целью – доставить все в целости», – телеграфировал он Свердлову^9.

В конце концов от Свердлова пришел ответ: он был согласен, что в настоящее время отправляться прямиком в Екатеринбург опасно; сев на поезд, Яковлев должен будет теперь отправиться в другом направлении – на юго-восток, в Омск, и ждать дальнейших указаний уже там. Кортеж, «окруженный конным отрядом», благополучно добрался до Тюмени 27 апреля в четверть десятого вечера. Измотанные поездкой, Николай, Александра и Мария с огромным облегчением вошли в грязное спальное купе ожидавшего их поезда и повалились спать^10.

Прежде чем покинуть Тюмень на следующее утро, Яковлев еще раз предупредил Свердлова, что екатеринбургские красногвардейцы, за исключением разве что военного комиссара Голощекина, желают только одного – «прикончить багаж любой ценой», и что рано или поздно поезд попадет в засаду. Добившись от Свердлова согласия направиться вместо Екатеринбурга в Омск, теперь Яковлев предлагал ему еще одно незапланированное изменение маршрута – повезти Романовых по южной окружной железной дороге из Омска обратно на запад в Симский горный округ на речке Сим в Челябинском уезде, в местность, которую Яковлев хорошо знал еще с подростковых лет, проведенных в Уфе^11. «В горах есть хорошие места, – объяснил он в телеграмме Свердлову, – идеально подходящие для этих целей»; из того, что он сказал своему заместителю Авдееву, как будто следует, что он вместе со своими подопечными собирался затаиться где-то на огромном вагоностроительном заводе в Усть-Катаве в предгорьях Уральских гор^12. Подчеркивая свою искренность – хотя позднее многие считали, что на уме у Яковлев все же была какая-то комбинация, – он повторил, что его предложение направлено не только на то, чтобы защитить Романовых от кровожадных екатеринбургских красногвардейцев, но и на то, чтобы не дать монархистам освободить их по дороге. «Я предлагаю свои услуги в качестве постоянного комиссара, который будет охранять багаж до самого конца», – настаивал он^13.

Екатеринбургские красногвардейцы, преследовавшие конвой Яковлева по пятам, вскоре заметили, что его поезд повернул на восток в сторону Омска, вместо того, чтобы, как и было намечено ранее, следовать на запад в Екатеринбург. Любой поезд в Омске мог на этом железнодорожном узле перейти на Транссибирскую железную дорогу и проследовать на восток, до самого Владивостока. С другой стороны, он мог направиться и на запад по южной окружной ветке Транссиба и, объехав стороной Екатеринбург, доехать до Москвы^14.

Когда руководители исполкома Уральского Областного Совета узнали об этом, они решили, что Яковлев интригует, не желая отдавать Романовых под их контроль, хотя им это и было обещано. Однако если подобная комбинация, направленная на вывод из игры Уралсовета, и существовала, то Яковлев ее разыгрывал не вместе с какими-то мифическими спасителями Романовых, а следуя секретным инструкциям Свердлова. 28 апреля в ответ на параноидальные обвинения в заговоре, переданные ему в телеграмме исполкома Уралсовета, он отправил инструкции Омскому Совету, в которых настаивал: «Следуйте моим указаниям, [и] больше ничьим. Я возлагаю всю ответственность на вас; необходима конспирация»15.

Когда Яковлев и его подопечные-Романовы под охраной из 100 человек двинулись на поезде в Омск, он объяснял Авдееву, что, только избрав этот путь, он может гарантировать исполнение указаний, которые дал ему Свердлов. Сами Романовы были глубоко обеспокоены, заметив смену маршрута. «Начали гадать: куда нас повезут после Омска? В Москву или на Владивосток?»16 Александра подслушала, как охранники говорят о том, что местный Совет в панике, потому что боится, как бы поезд не повез их на побережье и дальше в Японию^17.

Не сумев перехватить кортеж с Романовыми по пути из Тобольска в Тюмень, преследовавшие его красногвардейцы из Екатеринбурга реквизировали поезд и бросились в погоню. До Яковлева дошел слух о том, что его поезд собираются взорвать возле железнодорожного моста у станции Поклевской (ныне Талица). Местным Советам в городах по пути следования поезда было, вероятно, приказано применить крайние меры и игнорировать имеющиеся на руках у Яковлева официальные документы^18. Поездка Яковлева с Романовыми приобретала все более непредсказуемый характер, и председатель исполкома Уралсовета начал обвинять Яковлева перед Свердловым в Москве: поведение Яковлева, заявил Александр Белобородов, было осуждено Уральским Областным Советом как «измена делу революции». Совет убежден, телеграфировал он, что Яковлев пытается «вывезти царя [за] пределы революционного Урала в силу неизвестных причин». Долг «всех революционных организаций» состоит в том, чтобы «остановить поезд бывшего царя», арестовать Яковлева и его отряд и передать «Николая Романова» Совету, заседающему в Екатеринбурге^19.

После двух дней путешествия в неизвестность Николай, Александра и Мария оказались в огромной опасности. Свердлову надо было действовать быстро, чтобы усмирить исполком Уральского Областного совета, иначе пленники Яковлева погибли бы от рук взбунтовавшейся черни. 29 апреля Свердлов дал телеграмму в УОС, в которой недвусмысленно подтвердил: «Все, что делает Яковлев… он делает во исполнение моего приказа… Без нашего согласия не предпринимайте абсолютно ничего. Вы должны полностью доверять Яковлеву. Еще раз повторяю: не вмешивайтесь»20.

Свердлов был обеспокоен эскалацией ситуации. Опасаясь, как бы миссия Яковлева не закончилась кровавой бойней и смертью его ценных подопечных, он нехотя приказал Яковлеву развернуть поезд и направляться обратно в Тюмень. Оттуда он должен был продолжать поездку по первоначально намеченному маршруту, то есть на запад, к Екатеринбургу. Свердлов заверил его, что «пришел к соглашению с уральцами», которые «гарантировали, что будут нести личную ответственность за своих людей на местах», а также личную безопасность Николая. «Я безоговорочно подчиняюсь всем указаниям из центра, – ответил верный большевик Яковлев 29-го. – Я доставлю багаж туда, куда укажете мне вы»21. Однако он подтвердил, что опасность «вполне реальна». Яковлев по-прежнему рекомендовал отвезти своих подопечных в Симский горный округ, откуда они могли бы отправиться в Москву вместо того, чтобы ехать в это осиное гнездо, Екатеринбург. «Багажу всегда будет угрожать крайняя опасность», если он отправится туда, предупредил Яковлев, добавив, что после того, как он доставит его туда, «вы вряд ли сумеете вытащить его оттуда». Он делает официальное предостережение в последний раз, добавил он, чтобы снять с себя и со своего заместителя Авдеева «всю моральную ответственность за предстоящие последствия»22. Заявив это, Яковлев отправился обратно на север в Тюмень, а оттуда на запад, в Екатеринбург.

В восемь утра 30 апреля Николай, Александра и Мария вместе с их немногочисленными сопровождающими прибыли на железнодорожный вокзал Екатеринбурга, где их встречала враждебно настроенная толпа, заранее предупреденная об их прибытии. Они кричали, требуя, чтобы из поезда вывели Николая. «Покажите нам этого кровопийцу»! – орали они. В ответ Яковлев сказал, что «покажет им пулеметы», если они не разойдутся. Он был вынужден приказать вывести поезд на товарную станцию на окраине города, где пленники вышли и были переданы Александру Белобородову и членам исполкома Уральского Областного Совета^23. В конце концов в три пополудни трое пленников были на открытом автомобиле отвезены в новое место своего заточения – дом Ипатьева на Вознесенском проспекте. Этот дом, заметил впоследствии Яковлев, был чрезвычайно скромен по сравнению с домом губернатора в Тобольске, «который по размерам своих комнат и прихожей мог бы быть загородным дворцом». Новый дом был намного меньше, вид из него преграждал высокий бревенчатый частокол, и он находился под усиленной охраной. Дом в Тобольске можно было считать местом домашнего ареста, где условия были более или менее сносными; дом же в Екатеринбурге явно представлял собой тюрьму. Когда они проходили через ворота во двор, царь, царица и их дочь Мария в последний раз видели окружающий мир, а он их.

Парадоксально, но в апреле 1918 года трех членов царской семьи спасли от убийства не британцы, не Временное правительство и даже не русские монархисты, а человек, который казался истовым большевистским комиссаром. Василий Яковлев, несомненно, действовал со всей решимостью, чтобы обеспечить их безопасность. Он рисковал жизнью, разумеется, не из-за любви к бывшему царю или каких-то монархистских симпатий, а из чувства политической чести и долга. Хотя у него никогда не было ни малейшего намерения увезти Романовых из-под власти большевиков, надо признать, что он действовал безупречно и выполнял указание не дать лишить Романовых жизни, чего бы это ему ни^24 стоило[38].

Конечно же, то, что Яковлев отсрочил неизбежное, – это слабое утешение. Он подарил Николаю, Александре и Марии еще несколько недель жизни. За то время, которое прошло до радостного воссоединения с остальными членами своей семьи, до Тобольска дошли всего несколько драгоценных писем, написанных Марией и ее матерью. Татьяна, Ольга и Анастасия испытали несказанное облегчение, когда наконец получили весточку от них. В этих письмах явно сквозит боль разлуки: «Нам не хватает нашей тихой и покойной жизни в Тобольске», – написала Мария в своем печальном письме сестрам от 10 мая. Они все были довольны своей жизнью в Тобольске и использовали ее преимущества по максимуму. Но в новом доме в Екатеринбурге все казалось зловещим и неопределенным. Охрана здесь притесняла их еще больше, обыскала их вещи и конфисковала те скудные денежные средства, которые у них еще были. «Трудно писать о чем-либо приятном, поскольку чего-либо хоть сколько-нибудь приятного здесь мало», – написала Мария пять дней спустя после их приезда. Но всегда есть какие-то утешения, добавила она, пытаясь быть оптимисткой: «с другой стороны, Бог нас не покинул, встает солнце, поют птицы. Сегодня утром мы услышали, как они встречают рассвет. Это было единственным приятным событием». В ответ из Тобольска наконец прибыли письма с выражениями любви и поддержки: «Да защитит Бог тебя, наша дорогая, любимая мамá и всех вас», – написала Александре Ольга. «Я целую папá, тебя и М. много-много раз. Я крепко вас обнимаю и люблю»25.

О семье Романовых забыли почти на девять месяцев – и это было очень удобно для всех, пока в Лондоне, почти в 3000 милях от Екатеринбурга, куда их как раз в то время перевозили, не случился недолгий всплеск интереса к их судьбе. Он был продиктован прибытием той самой важной телеграммы от британского консула Артура Вудхауса, отправленной из Петрограда 26 апреля, но полученной только 1 мая.

С того самого момента, когда мой коллега Фил Томаселли обнаружил короткую запись о ней в журнале учета поступивших телеграмм, и принялся разыскивать сам текст «телеграммы Вудхауса», который почему-то отсутствовал в соответствующем архивном деле, мы не могли взять в толк, почему ни в одной книге, касающейся судьбы Романовых, нет о ней никакого упоминания. У Фила большой опыт работы с хранящимися в Национальном архиве делами, относящимся к Первой мировой войне, и он решил, что отсутствие этой телеграммы в нужной папке объясняется несовершенством принятой там системы регистрации и каталогизации документов. Так что никакого заговора не было, была просто обыкновенная бюрократическая неразбериха. В конце концов он нашел полный текст этой неуловимой телеграммы во время одного из его «периодических разгребаний бумажных гор», как выразился он сам, но не там, где он должен бы был находиться, в деле FO 371/3329/78031, а в деле FO 371/3938/22804.

«Вчера днем в четверг приходил граф Бенкендорф, бывший обергофмаршал двора, просил меня телеграфировать следующее: он получил конфиденциальную информацию, что в настоящее время положение бывшей императорской семьи в Тобольске до крайности плачевно. Их всячески притесняют. Он просит вас вступиться за них и надеется, что вы дадите указание мистеру Локхарту поговорить об улучшении режима содержания ссыльных, особенно в том, что касается свободы в отведенных границах. Юный Принц опять болен»26.

Телеграмма, конечно же, была передана королю. 3 мая в Министерство иностранных дел была доставлена следующая конфиденциальная записка на личном королевском бланке:

«Лорд Кроумер[39] телефонировал, чтобы сообщить, что Король очень огорчен вестями, содержащимися в телеграмме мистера Вудхауса № 142, и надеется, что Министерство иностранных дел безотлагательно телеграфирует мистеру Локхарту, дав ему указание поднять этот вопрос перед мистером Троцким и настоять на улучшении режима содержания»27.

Так что же произошло потом? Сделал ли глава британской миссии в Москве Роберт Брюс Локхарт[40] какое-либо представление Троцкому насчет Романовых? Как и следовало ожидать, архивы на этот счет молчат. Нет об этом упоминания ни в мемуарах и дневниках Локхарта, ни в мемуарах Троцкого. Ничего нет и в официально зарегистрированных делах Министерства иностранных дел. Имеются только нацарапанные от руки официальные комментарии на передней части обложки дела FO 371/3329/78031, которые добавлял каждый из чиновников перед тем, как передать папку следующему.

Мелким, неразборчивым почерком на обложке написано: «Боюсь, ходатайство за бывшую императорскую семью не поможет нашим отношениям с большевиками и вряд ли поможет самой этой семье… Если станет известно, что необходимо что-то предпринять, то лучше оставить на усмотрение мистера Локхарта, в какой форме он будет делать это представление»28[41].

В результате в тот же самый день в 10.30 утра министр иностранных дел Бальфур отправил Локхарту в Москву шифрованную телеграмму, в которой высказывалась озабоченность короля, но также содержалось расхолаживающее замечание:

«У меня имеются серьезные опасения, как бы представление, которое вы сделаете, каким оно ни было, не принесло этим несчастным жертвам больше вреда, чем пользы. Но мы здесь не можем составить сколько-нибудь обоснованного мнения на сей счет, и я надеюсь, что вы с вашими тактом и благоразумием сделаете все, что в ваших силах, дабы смягчить тяготы их заключения».

В заключение Бальфур в кое-то веки высказал подлинные опасения за судьбу царской семьи:

«Если бы здесь все считали, что они являются жертвами неоправданной жестокости, это произвело бы крайне тяжелое впечатление»29.

После отправления Локхарту этой телеграммы в самом низу обложки был добавлен еще один комментарий:

«Учитывая желания короля, [курсив мой. – Авт.], думаю, мы должны дать мистеру Локхарту указание поставить этот вопрос пред мистером Троцким. Надо соблюдать осторожность, чтобы не выдать источник нашей информации»30.

Поскольку официальных действий в ответ на это предложение не последовало, стоит предположить, что в конечном итоге британское правительство предпочло все-таки не будить лихо. Между тем в Петрограде датский посол Скавениус занял гораздо более жесткую позицию в ответ на это известие о жестоком обращении с Романовыми. Заверениям советского посла в Берлине Иоффе о том, что «с императорской семьей не случится ничего плохого», была грош цена. Более того, его заявления в ответ на запросы о положении императорской семьи – как в Тобольске, так и в Крыму, по мнению Скавениуса, были «полны исключительного цинизма». В Крыму вдовствующая императрица и члены ее семьи практически голодали и находились целиком во власти своих тюремщиков-матросов, которым до сих пор, по крайней мере, «не пришло в голову убить ее», – написал он в депеше, которую отправил в Копенгаген. «Господин Иоффе не хуже меня знает, – продолжал Скавениус, – что если бы охранникам вздумалось это сделать, ни одной живой душе не удалось бы им помешать»31.

Затем Скавениус описал тяготы, которые приходилось переносить царской семье в Екатеринбурге в их теперешнем тесном доме, «окруженном высоким частоколом, который полностью закрывает дом и загораживает окна вплоть до второго этажа»:

«Окна, не загороженные частоколом, заклеены газетами. Таким образом их величества живут в полутьме и без вентиляции, поскольку открывать окна им запрещено».

Прогулки на свежем воздухе для узников были жестко ограничены, их пища – в основном гречневая каша и щи – была почти несъедобна, подавали ее на грязной оловянной посуде, и часто их принуждали есть вместе с охраной. «Очевидно, что цель – это сломить Их Величества как физически, так и морально, и последствия будут катастрофическими»32.

Вот это, заключил Скавениус – и в его словах ясно слышится негодование – «и есть то, что господин Иоффе называет хорошим и обоснованным обращением». Германское правительство явно не знало правды об условиях, в которых прозябали Романовы. И Скавениус немедля призвал датского министра иностранных дел попросить короля Христиана обратиться прямо к кайзеру:

«Если есть желание спасти Их Величества, то абсолютно необходимо, принимать меры для этого быстро. Я чувствую, что должен написать эту депешу, потому что не могу взять на себя ответственность за то, что не проинформировал тех людей, которые, возможно, способны что-то сделать с этой неприкрашенной голой правдой о теперешнем положении дел»33.

Датчане могли выражать обеспокоенность по поводу тяжелого положения Романовых, но как же король Георг? Он уже высказал свою личную тревогу за своих русских родственников, хотя и очень коротко и всего лишь один раз – после отречения царя в марте 1917 года. Но насколько глубокой была его «душевная боль» теперь и что он готов был для них сделать?

В поисках свидетельств о том, что весной 1918 года король Георг инициировал план какой-то отчаянной, последней попытки спасти Романовых, Саммерс и Мэнголд наткнулись на стену, которая до сей поры стоит на пути всех историков. Из комментариев на обложке хранящейся в Национальном архиве папки FO 371/3329/78031 явствует, что британское правительство не желало, чтобы его втянули в какую-либо открытую попытку вступиться за царскую семью и даже не особенно хотело, чтобы Локхарт делал советскому правительству представления на эту тему.

В 1917 году до того, как большевики захватили власть в ноябре, всем казалось, что прямой угрозы императорской семье не существует. Только 20 мая 1918 года британское правительство получило подтверждение от консула в Петрограде Вудхауса, переславшего телеграмму от 10 мая от британского консула в Екатеринбурге Томаса Престона, что царя привезли в Екатеринбург. «Он живет в частном доме через несколько домов от консульства», – подтвердил Престон и продолжил:

«О причине его переправки сюда ходит много слухов, и согласно одному из самых распространенных, местные большевики держат его здесь ради получения выкупа от народных комиссаров в центре или затем, чтобы у первых появилась возможность оказывать давление на последних…

Наиболее достоверный из этих слухов состоит в том, что бывшего Императора привезли сюда, поскольку Уральская область, и особенно Екатеринбург являются в настоящее время самым крепким оплотом большевизма в России»34.

Это сообщение, полученное из первых рук, наверняка должно было вызвать в Британии тревогу относительно безопасности императорской семьи. Однако, учитывая непреклонную позицию правительства, любые разговоры о возможной операции по спасению Романовых могли иметь место только в конфиденциальном порядке между королем и агентами Службы внешней разведки SIS и, вероятно, даже без ведома премьер-министра.

Как заявили в 1971 году Саммерс и Мэнголд в ответ на реакцию на документальный фильм, который они сами сняли на эту тему, какие-либо упоминания об этом «вряд ли можно было найти в архивах, доступных для публики»35. Кажется крайне маловероятным, что, официально отказавшись спасать царскую семью в июне 1917 года, британское правительство каким-то образом год спустя негласно приняло участие в тайной попытке «исправить ошибку»36.

Главная проблема поиска свидетельств подобного шага состоит в том, что то немногое, из чего мы можем исходить, связано с надуманными утверждениями о чудесном спасении кого-то из Романовых или даже всей царской семьи. Чтобы подкрепить свои небылицы, сторонники теорий чудесного спасения в результате тайного заговора придумали множество сценариев, включающих в себя освобождение в последний момент и некие таинственные поезда, якобы шедшие с опущенными шторами в северо-западном направлении на Пермь, но так и не сумели привести сколь-либо убедительные доказательства этих сценариев. Однако, возможно, короля Георга так заела совесть, что он начал действовать самостоятельно и лично попросил предпринять какие-то шаги? Он прекрасно знал, что не может вмешиваться в другие дела правительства, но он был главой вооруженных сил, поддерживал регулярные контакты с Военным министерством и сотрудниками Службы внешней разведки SIS, и представляется вполне правдоподобным, что в какой-то момент он мог как минимум попросить у них совета.

На такую встречу действительно намекают дневники армейского офицера полковника Ричарда Майнерцхагена, но этот человек давно дискредитирован как выдумщик. В записи в своем дневнике от августа 1918 года он описал разговор, который якобы состоялся у него раньше тем же летом в Букингемском дворце с королем и лордом Тренчардом, командующим ВВС^37. По утверждению Майнерцхагена, во время этой беседы король Георг сказал, что «он привязан к царю и спросил, нельзя ли их спасти по воздуху, поскольку он опасается, что вся царская семья будет убита»38. Поскольку познания короля в технике были ограничены, нет ничего невероятного в том, что он мог спросить Тренчарда о возможности спасательной операции с помощью аэропланов; однако с точки зрения логики подобная операция по спасению всех семерых членов семьи Романовых – одного за другим – представляется совершенно абсурдной. В то время самый совершенный аэроплан Королевского летного корпуса (двухместный истребитель или аэроплан-разведчик, такой как Sopwith 1½ Stratter, имел максимальную дальность полета примерно в 300 миль (482 км, или 452 версты), после чего он должен был сесть для дозаправки^39. От Мурманска до Екатеринбурга почти 2800 верст (почти 3000 км), Архангельск находился значительно ближе – в 1750 верстах (ок. 1870 км). Чтобы пролететь такое расстояние, любому базирующемуся там аэроплану сил Антанты потребовалась бы налаженная сеть топливохранилищ в стратегических точках по всему пути следования. Единственной реалистичной альтернативой мог бы быть более короткой перелет на восток, на позиции белых, но и тогда, чтобы осуществить операцию по спасению Романовых потребовалась бы целая сеть белогвардейских агентов и помогающих им людей.

В 2010 году в телепрограмме Mystery Files («Материалы, окутанные тайной») канала National Geographic принц Майкл Кент утверждал, что когда коммодор авиации Перегрин Феллоуз (который в 1926 году был назначен флигель-адъютантом короля Георга) был пилотом в авиации Королевских ВМС, он принимал участие в попытке спасти Романовых при помощи аэроплана. Феллоузу, утверждал принц Майкл, «была предоставлена возможность разработать план спасения, в соответствии с которым он должен был прилететь, приземлиться поблизости и увезти их». Во время Первой мировой войны Перегрин Форбс Морант Феллоуз действительно был летчиком-пионером и славился большим мужеством и отвагой. Он поступил в летный отряд Королевских ВМС в августе 1915 года, а в апреле 1917 года был назначен командиром 2-й эскадрильи, базировавшейся во Франции в городке Сен-Поль-сюр-Мер под Дюнкерком, и находился там до ноября 1917 года. Но нет никаких свидетельств о том, что его когда-либо передислоцировали в Россию или хотя бы поблизости от нее. В его послужном списке также нет ничего, что позволяло бы сказать, что он выбрал бы для полета что-либо помимо одномоторного аэроплана – и уж точно не крупный бомбардировщик-биплан Handley Page O/400 из тех, что стояли на вооружении авиации Королевских ВМС и были способны перевозить пассажиров.

К сожалению, миф о роли Перегрина Феллоуза основан на словах все того же не заслуживающего доверия Майнерцхагена. По словам литератора Джулиана Феллоуза, Саммерс и Мэнголд в беседе с его отцом в 1970-е годы сказали, что Майнерцхаген утверждал, будто «пилот аэроплана, который должен был участвовать в этой операции, был моим двоюродным дедом»40. Как ни странно, Саммерс и Мэнголд не упоминали утверждения Майнерцхагена в своей книге «Досье на царя» до ее третьего издания в 2002 году, когда никто уже не воспринимал Майнерцхагена всерьез; не упоминали они и мнимого участия Феллоуза. Вся эта история, однако, прекрасно согласовывалась с историей, рассказанной в книге Майкла Окклшо «Заговоры вокруг Романовых» в 1993 году. Работая над этой книгой, он получил доступ к оригиналам дневников Майнерцхагена, хранящихся в Оксфорде, в библиотеке Роудс-хауса, после чего начал утверждать, что великая княжна Татьяна спаслась от бойни в Ипатьевском доме, была увезена на аэроплане, который – как ни абсурдно это звучит – приземлился неподалеку. Вообще-то в плане спасательной операции, о котором толкует Майнерцхаген, зияет громадная дыра в той его части, которая имеет отношение к генерал-лейтенанту Феллоузу в 1918 году, когда последний действительно имел достаточно высокое воинское звание, чтобы руководить каким-то секретным «спасательным авиационным подразделением». Дело в том, что в мае 1918 года (когда якобы обсуждалась эта последняя отчаянная попытка спасти Романовых) он находился в плену, поскольку немцы сбили его в бою над Зеебрюгге. Есть и другие причины сомневаться в надежности свидетельств Ричарда Майнерцхагена. Вопреки его утверждениям, что во время Первой мировой войны до 1918 года он занимался разведкой в России, на самом деле местом его службы была восточная Африка, а потом – Палестина[42].

Он не обладал никакими сколько-нибудь надежными знаниями о России и совершенно явно не подходил на роль кандидата для такой миссии, тем более что тогда, в 1918 году, он еще не успел придумать себе фантастическую карьеру лихого и отважного офицера разведки^41. То, что дневники, которые он якобы вел и в которых записывал происходившие в его время события, являются позднейшей подделкой, было убедительно доказано в 2007 году в книге Брайана Гарфилда The Meinertzhagen Mystery – The Life and Legend of a Colossal Fraud («Ричард Майнерцхаген – правда и вымысел о величайшем самозванце»). В этой книге Гарфилд приводит убедительные доказательства того, что Майнерцхагена часто просто не было там, где он, по его словам, был в то или иное время, и что он имел привычку присваивать себе чужие подвиги. Не сделал ли он того же и в том, что касалось Романовых?

В Королевском архиве до сих пор не было найдено ни одного серьезного доказательства того, что эта или какая-нибудь другая встреча короля и офицеров из Службы внешней разведки SIS с обсуждением плана по спасению Романовых действительно имела место. Если же говорить о Национальном архиве, то нельзя утверждать, что документов о таком плане в самом деле никогда не существовало и что они не таятся где-то в его недрах – и либо историки просто не замечают их, либо они оказались по ошибке не в тех папках. Так, например, в ходе изысканий, предпринятых ради написания настоящей книги, была обнаружена «телеграмма Вудхауса», прежде нигде не упоминавшаяся и не цитировавшаяся. Она ждала своего часа и исследователя, подшитая не в ту папку, несмотря на то что в Национальном архиве много лет утверждали, что «ничего не утаили»42.

Если отбросить все ложные следы и неправдоподобные басни, то у нас остается всего один не очень-то надежный сценарий, относящийся к тому периоду, когда Романовы находились в заключении в Екатеринбурге. Он связан с секретной британской операцией, спланированной сорокадвухлетним капитаном Стивеном Элли из службы MI1(c) – предшественницы MI6 – несомненно, одним из лучших агентов SIS в России в описываемое время. Эта операция, видимо, включала в себя, по крайней мере, первоначальную разведку дома Ипатьева, его местоположения и расположения охранников, чтобы оценить возможность освобождения его узников.

Подтянутый усатый Стивен Элли родился в Москве в 1876 году в семье британского железнодорожного инженера и свободно говорил по-русски. После окончания университета и практического обучения в качестве инженера он работал на семейную фирму в Лондоне до возвращения в Россию в 1910 году. В 1914 году руководитель SIS Мэнсфилд Камминг привлек его на службу в качестве помощника военного атташе в британском посольстве в Петрограде и члена Разведывательной миссии, которую позднее возглавит подполковник Сэмюэль Хор. В 1916 году он был назначен руководителем службы контрразведки в отделе британского Бюро военного контроля в Петрограде. В декабре этого же года Элли и еще один агент, действовавший в Петрограде, оказались замешаны в убийстве Распутина во дворце Юсупова. Участвовали ли они в самом убийстве, неизвестно, но Элли наверняка знал о самом заговоре, потому что был в хороших отношениях с элитой царского режима (он даже родился в доме, принадлежавшем семье Юсуповых в Москве). Работал он и с секретной службой Временного правительства. Принимая все это во внимание, после захвата власти большевиками в ноябре 1917 года его без шума отозвали из Петрограда^43. Однако его хорошее знание России было слишком ценно, чтобы его не использовать, и в марте 1918 года его послали в Мурманск в качестве старшего офицера разведки ВМС, и он оставался там примерно до августа 1918 года^44.

В России Элли руководил обширной шпионской сетью и, возможно, также был связан с работой Американского национального департамента разведки, который создавал сеть шпионов в Сибири. Одна из папок в Национальном архиве свидетельствует о том, что британцы наверняка перехватывали телеграммы, которыми обменивались с Москвой местные Советы, включая Совет в Екатеринбурге, и Элли имел возможность получать шифрованную информацию о положении семьи Романовых в этом городе^45. В 2006 году в документальном фильме «Война трех королей» на британском общественном телеканале Channel 4 была впервые продемонстрирована личная записная книжка Элли и нарисованная карта перекрестка рядом с домом Ипатьева – к этим материалам семья Элли предоставила доступ историку Эндрю Куку. Всегда предполагалось, что Элли ездил в Екатеринбург сам, однако, учитывая его ключевое положение в Мурманске, откуда он руководил своими многочисленными агентами в России, гораздо более вероятно, что эта информация была передана ему каким-то агентом, которого он туда послал^46. А карту он вполне мог перерисовать с хорошей карты города, которая не раз публиковалась в 1900-х годах. Так что, чтобы нарисовать ее, ему вовсе не надо было ездить в Екатеринбург.

Кто бы ни посылал информацию Элли (если какой-то британский агент вообще был отправлен тогда именно в Екатеринбург), этот человек, скорее всего, прятался в британском консульстве неподалеку от Ипатьевского дома или даже в собственном доме Томаса Престона, чтобы следить за тем, кто входит и выходит из дома, где содержалась царская семья. Дом Ипатьева находился по адресу Вознесенский проспект, 49; британское консульство – в доме № 27, дом же Престона располагался значительно ближе – «примерно через четыре дома», то есть либо в доме № 46, либо в доме № 44^47. А может быть, информацию Элли дал сам Томас Престон в зашифрованном послании, отправленном в Мурманск? Ведь он жил в Екатеринбурге с 1913 года и знал город как никто другой.

Где бы сам Элли – или его агент – ни базировался в Екатеринбурге, сведения в его записной книжке скудны, что говорит о том, что его точка обзора была очень ограниченна. Найти какой-то наблюдательный пункт, находившийся достаточно высоко, чтобы с него были видны и дом, и сад, где гуляла царская семья, и чтобы обзору не мешали два окружавших дом высоких частокола, было бы чрезвычайно трудно. Здесь везде были пулеметы, друг друга сменяли пятьдесят или около того вооруженных до зубов охранников, размещавшихся перед воротами, между двумя частоколами, а также в самом доме. Здание можно было захватить только в результате тщательно подготовленного штурма с участием военных; к тому же, поскольку царская семья содержалась в верхних комнатах, до которых можно было добраться только по одной-единственной лестнице, в случае нападения их тюремщики могли перебить их прежде, чем подоспеет помощь.

И тем не менее еще до проведенной в Екатеринбурге рекогносцировки Элли отправил донесение MI1(c), в котором рассматривалось возможное спасение и доставка в Мурманск семи «ценных предметов» (явное повышение статуса Романовых от простого «багажа», как их именовал Яковлев). Ему будет нужно 1000 фунтов ежемесячно, чтобы финансировать наблюдение силами четырех офицеров, написал он и назвал поименно четырех агентов SIS, которых он хотел задействовать в этой операции: второй лейтенант Дж. Хилл (возможно, Джордж Эдуард Хилл), лейтенант Джон Хичинг, лейтенант Эрнст Майклсон и капитан-лейтенант Малколм МакЛарен – он уже находился в Мурманске. «Эти офицеры должны хорошо понимать характер задания, – добавил он, – который может потребовать от них выдавать себя за штатских»48. Элли сделал хороший выбор: все четверо офицеров свободно говорили по-русски и знали страну не хуже ее жителей. Хичинг, как и Элли, провел значительную часть своего детства и юности в России; семья Хилла вела торговлю с Россией еще с восемнадцатого века; Майклсон жил в России с 1890-х годов и занимался подрывной работой и шпионажем в Финляндии; МакЛарен родился в районе нефтепромыслов на Каспийском море, был женат на русской и мог сойти за русского^49.

Теперь пора задать вопрос: не изменилось ли официальное отношение к первоначальному плану Йонаса Лида по спасению царской семьи арктическим путем, хотя дом в Мурманске так и не был построен? Ведь Генри Армистед опять был в деле, он был важным посредником и связующим звеном в Архангельске и уже готовился отправиться в Сибирь с британской торговой экспедицией, которую он обсуждал с Лидом. Как заметил Элли,

«Я совершенно недвусмысленно дал понять Армистеду, что его роль – это исключительно обеспечение взаимодействия и что он должен оставить все приготовления к поездке в Мурманск нам. Мы отвечаем за получение и доставку ценных предметов, он отвечает за их благополучный вывоз из России»50.

Записи в блокноте Элли говорят о том, что Романовых предполагалось довезти поездом до Мурманска, а оттуда вывезти в Англию на британском корабле. Но, памятуя те бросающие в дрожь опасности, которые пришлось пережить Яковлеву, когда он перевозил царскую семью по железной дороге на гораздо более короткое расстояние, этот план означал бы постоянную угрозу жизни Романовых, в поезде на них наверняка бы напали. Возможно, на выбор Элли повлияло его хорошее знание российских железных дорог, но поскольку дело теперь осложнялось тем, что Романовых надо было доставить на север из Екатеринбурга, а не из Тобольска, у спасательной операции по плану Лида, заключавшемуся в вывозе их по рекам, пожалуй, было бы больше шансов на успех. И Архангельск в качестве конечного пункта следования до посадки на британский корабль – опять же согласно первоначальному плану Лида – был бы гораздо ближе, и до него можно было бы добраться гораздо быстрее, хотя к июню 1918 года британцы и американцы уже высадили в Мурманске силы интервенции и контролировали порт. Так что теоретически крейсер Королевских ВМС мог ожидать там Романовых в июне – июле 1918 года.

Мы можем уверенно идентифицировать только одного из всех работавших под прикрытием британских офицеров, кто мог в тот период получить задание в Екатеринбурге, и этот офицер не входил в список Элли. Это был капитан Кенелм Дигби-Джонс. Его присутствие в Екатеринбурге со «специальным заданием» подтверждено в мемуарах консула Томаса Престона Before the Curtain («Перед занавесом»). Его послужной список сохранился и дошел до нас, и в нем указано, что он выполнял задание в Екатеринбурге в июле 1918 года по поручению командующего силами Антанты в северной России генерал-майора Пула^51. К счастью, в личном деле Дигби-Джонса в Военном министерстве подробно расписаны сроки его передвижения. Он выехал из Мурманска 3 июня и через Вологду поехал в Архангельск. 10 июля он из Архангельска отправился на юг, в Екатеринбург, проехав через Вятку и Пермь – это был кружной маршрут через территорию, контролируемую большевиками, и часть его он проделал верхом, чтобы избежать ареста. Но Дигби-Джонс прибыл в Екатеринбург только 16 июля^52.

Этот срок не совпадает со сценарием Элли, но он показывает, что путешествие по суше даже от более близкого к Екатеринбургу Архангельска занимало около пяти дней и, таким образом, демонстрирует огромные трудности, которые надо было преодолеть, чтобы доставить из Екатеринбурга в безопасное место всего одного человека, не говоря уже о семерых Романовых. Это почти наверняка означало, что Элли не мог выделить в своем графике такой длительный период времени, чтобы добраться до Екатеринбурга лично; тем более что 29 мая он отметил, что ему «не хватает людей». Шифрованная телеграмма Министерства иностранных дел показывает, что задание Дигби-Джонса заключалось в основном в том, чтобы установить связь с Чехословацким корпусом, ехавшим по Транссибирской железной дороге с востока на запад, и передать его руководству секретные депеши, в которых говорилось, что они должны «занять Пермь и Вятку и соединиться с силами Антанты в Вологде»53. Однако в сентябре 1918 года Дигби-Джонс умер от испанки в Челябинске, так что дверь перед нами опять захлопывается; каких-либо других зацепок у нас нет^54.

Если оценить возможность работы британских агентов в Екатеринбурге летом 1918 года рационально, то, скорее всего, станет ясно, что, как и с планом Лида, в этом вопросе многое до сих пор истолковывалось превратно. У шпионов стран Антанты была очень веская причина присутствовать в этом городе – да что там, город так ими и кишел, особенно американскими и французскими, – в преддверии захвата его в конце июля белогвардейцами и силами Чехословацкого корпуса^55. В середине мая сюда прибыла «миссия немецкого Красного Креста», якобы для помощи военнопленным. Корреспондент Times Роберт Уилтон подтвердил, что среди членов миссии были секретные агенты, которые должны были выяснить детали жизни Романовых в Ипатьевском доме и режима их содержания. Но перед большинством иностранных агентов в Екатеринбурге стояли совершенно иные задачи: Урал был богат полезными ископаемыми. В 1914 году здесь был построен аффинажный завод, выплавлявший платину; в то время Россия была источником 90 % ее мирового производства^56.

Большевики, которые в 1917 году национализировали все шахты и рудники, знали, что город, скорее всего, скоро захватят контрреволюционеры, и уже несколько недель были заняты отправкой партий ценных минералов и драгоценных камней по железной дороге в Пермь и оттуда в^57 Москву[43]. Томас Престон, в молодости занимавшийся золотодобычей в Сибири, был назначен консулом в 1913 году именно в Екатеринбург, чтобы следить за горнодобывающей промышленностью Урала и особенно за производством платины, и отправлял соответствующие доклады Военному министерству. В 1918 году он регулярно посылал в военное ведомство отчеты о вывозе большевиками ценностей и пытался раздобыть платину для Министерства военных запасов^58. Так что было множество других причин – как военных, так и экономических – для того, чтобы в июне – июле 1918 года британские агенты находились в Екатеринбурге с секретными заданиями, и освобождение Романовых (как и в случае с планом Йонаса Лида) могло быть лишь второ– или третьестепенной целью.

Как бы то ни было, похоже, Стивен Элли быстро пришел к выводу, что любая попытка взять Ипатьевский дом штурмом была бы безумием – чистым самоубийством. Но в официальных делах, даже если Элли и делал какие-то записи, нет донесения, которое это бы подтверждало. Вскоре он был отозван в Лондон, однако сохранил свои связи с разведкой и с 1939 года до своей отставки в 1957 году проработал в MI5 (Британской службе государственной безопасности). Связанный требованиями Закона о неразглашении государственной тайны, Элли никогда не говорил о своей миссии в Екатеринбурге, не рассказывал он о своих приключениях в России и своей жене Беатрисе; он был «нем как рыба», сказала она^59. Много лет спустя она призналась Энтони Саммерсу, что, «когда она спрашивала его, чем он занимается, он отвечал: «Иногда меня не будет одну ночь, иногда – один год, и я не смогу сообщать тебе, где я нахожусь, но я работаю на короля». Она же полагала, что он погуливает от нее»60.

Скрытность Элли является лишь одним из многих препятствий к распутыванию всей этой истории. Был ли его импровизированный план спасения Романовых составлен по прямой просьбе короля Георга и без ведома правительства? Или же это была часть какой-то иной операции, которую проводило правительство? Нет никаких свидетельств, говорящих о том, что план Элли был чем-то большим, чем наброски в блокноте, но если бы придуманная им операция была начата – и провалилась – то все это было бы необходимо как-то замять, чтобы избавить короля и правительство от позора. Пишущий о Романовых автор Майкл Окклшо утверждает, что в таком случае из Королевского архива пришлось бы «вычищать все разоблачительные свидетельства», чтобы спасти короля от обвинений в том, что он «умышленно поставил под угрозу жизни своих родственников». Член семьи Элли, у которого брали интервью в 2006 году, сказал, что в семье бытовало мнение, что от операции по спасению Романовых «на самом деле отказались, потому осуществить ее было невозможно». Но когда именно это произошло, мы никогда не узнаем^61. Томас Престон считал, что «попытка их спасти была бы безумием, чреватым огромной опасностью для самой царской семьи». «В городе было десять тысяч красноармейцев, и большевистские шпионы были на всех углах и в каждом доме»62.

К лету 1918 года тревожная неизвестность о судьбе Романовых, усугубленная тем, что им запретили вести переписку, не только страшно усилила у них самих чувство безысходного одиночества, но и обострило душевную боль их родственников, которые жаждали узнать о них хоть что-то. И далеко-далеко от Екатеринбурга одна из членов большой семьи короля Георга в Англии дошла в своей тревоге за семью Романовых – и особенно за их детей – до такой степени, что начала действовать самостоятельно.

Глава 11

«Около полуночи ожидайте свистка»

23 мая 1918 года – в тот день, когда Ольгу, Татьяну, Анастасию и Алексея наконец привезли из Тобольска к их родителям и сестре в дом Ипатьева – их тетя Виктория написала страстное письмо министру иностранных дел Великобритании Артуру Бальфуру. Сестра Александры и Эллы, близко знающая семью Романовых, Виктория Милфорд-Хейвен сделала в этом письме самое логичное предложение из всех, которые кто-либо делал до тех пор. Она написала его из своего дома в Ист-Каус на острове Уайт, и в нем она, как на ее месте сделала бы любая мать, на первое место поставила благополучие невинных детей Романовых. Примечательна манера, в которой она начала свое письмо к министру иностранных дел: «Должна извиниться перед Вами за то, что я беспокою Вас своими личными тревогами в то самое время, когда Вы так обременены работой, – написала она своим крупным резким почерком, – но мне больше не к кому обратиться»1.

«Больше не к кому обратиться»? А как же насчет ее двоюродного брата, короля Георга? Не говорит ли красноречивее всяких слов этот полный отчаяния крик души о полном бессилии короля – как политическом, так и практическом, – неспособного оказать хоть какую-нибудь помощь его находящимся в заточении русским родственникам в это ужасное время?

Далее Виктория объясняла испытываемую ею тревогу из-за отсутствия новостей о ее сестрах и других родственниках, находящихся в России. То немногое, что ей было известно, она узнала из газет, и это навело ее на «очень тревожные мысли». Пока что она точно знала только одно – что Николая, Александру и Марию отправили в Екатеринбург, в то время как остальные дети, похоже, оказались покинутыми в Тобольске. «Пока семья находилась в одном месте и все ее члены делили общую судьбу, я чувствовала, что это было именно то, чего они и хотели», – продолжала она, демонстрируя такое понимание сути ситуации, которое было свойственно лишь немногим из родни Романовых. И сейчас она «с ужасом думала о том горе, которым эта разлука наверняка явилась для них всех». И особенно для Александры. Похоже, дети ее сестры, писала она, остались «вообще без попечения родственников»2. Виктория явно хорошо обдумала все последствия той просьбы, с которой она сейчас обращалась к Бальфуру; «Мальчик, – признавала она, – является политическим активом, который ни одна из партий в России не захочет выпустить из рук или позволить вывезти из страны»

«Но детей женского пола (быть может, за исключением самой старшей[44]) российское правительство не может считать заложницами, имеющими хоть какие-то значение и ценность, и предоставление им убежища не поставило бы в неловкое положение никакое другое правительство, в чьей стране они бы поселились. Я горячо желаю, чтобы этих девушек, самым младшим из которых 19 и 17 лет, если это возможно, отдали на мое попечение»3.

Что плохого будет в том, спрашивала Виктория, что трем остальным сестрам будет разрешено поселиться на «этом отдаленном маленьком островке Уайт», где они могли бы «вести простую жизнь частных лиц вместе со мной, человеком, не имеющим никакого политического веса»? Она и ее муж обязались бы держать их на острове, «в тиши и безвестности, где они не будут общаться ни с кем из русских». Разве нельзя сделать так, чтобы девушек вывезли из России и отдали на попечение ей? Это, подчеркнула Виктория, «единственное, что я могу сделать и что, возможно, при нынешних обстоятельствах послужит некоторым утешением для их бедной матери, моей сестры»4. Далее Виктория предположила, что ее предложение можно было бы осуществить при посредничестве Германии, ибо она убеждена, что ее сестра Ирена (жена Генриха Прусского) не меньше нее «озабочена судьбой этих юных девушек». Не могло бы британское правительство начать переговоры, «не теряя времени?» 5

Бальфур отнесся к просьбе Виктории Милфорд-Хейвен с достаточной серьезностью, чтобы 25 мая отметить, что он «хотел бы, чтобы этот вопрос был рассмотрен в официальном порядке»6. Документальных свидетельств о том, что он обсуждался Кабинетом министров, не сохранилось, но пять дней спустя Бальфур набросал ответ на письмо Виктории:

«К сожалению, исходя из того, что я в конфиденциальном порядке узнал от людей, лучше всего знакомых с теперешней ситуацией в России, трудности, которые встали бы на пути реализации подобного предложения, представляются мне в настоящее время почти непреодолимыми»7.

И вновь рукописный комментарий на лицевой стороне обложки папки с этой перепиской подчеркивает неуклонную приверженность британской бюрократии той политической линии, которая была принята ею более года назад. В решении, которое, по-видимому, было запротоколировано 28 мая, даже не был учтен вывоз Романовых из Тобольска в Екатеринбург:

«Боюсь, что даже если бы у нас не было возражений общего плана, мы не могли бы вывезти детей Императора из России. Вероятно, Троцкого можно было бы убедить дать тайное согласие на их эвакуацию, но даже тогда было бы преодолено лишь первое препятствие. Доверять их большевистской охране было бы небезопасно, так что нам пришлось бы отправить британских офицеров, чтобы забрать их из Тобольска и перевезти во Владивосток. Сведения об этой операции сразу же стали бы известны, и нас заподозрили бы в некоем царистском заговоре, вследствие чего жизни всех участников этого предприятия оказались бы под угрозой из-за враждебного противодействия на местах»8.

Если позиция британского правительства действительно была именно такой, то это еще один аргумент в пользу того, что план спасения Романовых, задуманный Стивеном Элли, носил характер совершенно неофициальный. Мысли о «царистском заговоре», похоже, были для британского правительства идеей фикс, и теперь у Романовых в последние недели их жизни оставалась единственная надежда – на доблестную, но практически неосуществимую попытку спасения силами монархистов.

Порой относящийся к теме материал обнаруживается в самых неожиданных местах. Одно такое открытие, сделанное мною во время изысканий при написании этой книги, – это остававшиеся до сих пор неизвестными и не внесенные ни в какие каталоги машинописные заметки британского консула Томаса Престона, озаглавленные «Бдение». Я обнаружила их в архиве американского журналиста Айзека Дона Ливайна, в Университете Эмори, Атланта. Я понятия не имею, откуда Ливайн взял этот экземпляр записок, которых нет среди бумаг Престона, хранящихся в Университете Лидса. Возможно, он встречался с Престоном во время его поездки в Россию в 1919 году и обсуждал с ним объединявший их интерес к Романовым. «Бдение» – это ценный и производящий сильное впечатление рассказ о том, какими те страшные дни июня и июля 1918 года были для жителей Екатеринбурга.

К лету 1918 года, когда гражданская война добралась и до Урала, и до Сибири, и контрреволюционная активность там возросла, Екатеринбург был царством большевистского террора, жертвами которого пали тысячи людей. Престон написал, что в этом «водовороте беззакония» фанатичные красногвардейцы, считая, что творят мщение, нередко совершали хладнокровные убийства. По городу рыскали примерно 10 000 разъяренных красноармейцев, к которым недавно добавились еще и 500 злобных матросов-кронштадтцев, которые тут же начали терроризировать население^9. Впоследствии Престон вспоминал, в каком страхе жили тогда люди:

«По ночам от дома к дому ездили грузовики с отрядами по борьбе с контрреволюцией и расстрельные команды. Они вытаскивали людей прямо из постелей. Затем их отвозили на окраину города и, заставив рыть собственные могилы, либо расстреливали из пулеметов, либо закалывали штыками – в зависимости от каприза той пьяной расстрельной команды, которая должна была их умертвить. Единственным преступлением их жертв было то, что, будучи «буржуями», они являлись «врагами народа»»10.

Престон вспоминал, что летом того года ему удавалось время от времени отправлять шифрованные сообщения о российской императорской семье через тайных курьеров англо-американских экспедиционных сил, которые теперь были размещены в Архангельске. Он пользовался англо-русским словарем, чтобы создать свой довольно примитивный шифр, который большевики, перехватывавшие его сообщения, так, к счастью, и не расшифровали: «Возможно, они неодобрительно относились к буржуазным словарям»11.

Сами Романовы могли только гадать, что происходит в городе, но они слышали то, что творилось за воротами их дома на Вознесенском проспекте – главной улице, ведущей на вокзал; там слышались выстрелы, крики, грохот грузовиков и артиллерии, топот постоянно марширующих мимо войск, и царская семья наверняка остро чувствовала надвигающуюся на нее опасность. Им, разумеется, было неизвестно, что 20 мая сестра Александры, Элла (великая княгиня Елизавета Федоровна), которую недолгое время держали в заточении в Екатеринбурге отдельно от царской семьи, была перевезена в Алапаевск, находящийся от Екатеринбурга в 140 верстах (ок. 150 км), и заключена под стражу вместе с великим князем Сергеем Михайловичем и тремя великими князьями – братьями Иоанном, Константином и Игорем Константиновичами, а также князем Владимиром Павловичем Палеем. Несомненно, исполком Уральского Областного Совета пришел к выводу, что держать стольких Романовых вместе в одном городе было бы слишком опасно из-за потенциальных контрреволюционных заговоров с целью их освобождения. Две недели спустя младший брат Николая, Михаил Александрович, и его личный секретарь Брайан Джонсон, которых с марта держали в Перми, были увезены из своей гостиницы и пропали. 13 июня их вывезли в ближайший лес, и там их тайно убила местная ЧК.

К лету 1918 года положение гражданских в Екатеринбурге стало таким опасным, что даже у консулов держав Антанты не было иммунитета от бессудной расправы. Екатеринбургские большевики считали их врагами, и Престону становилось все опаснее делать свои упорные и почти ежедневные представления в Уралсовет относительно благополучия Романовых. Дуайен консульского корпуса в городе, он был очень активен в своих призывах, как, по его словам, и французский консул Жине[45]. В начале июня Престону стало известно, что к Екатеринбургу приближаются крупные силы белочехов и казаков, которые «движутся, чтобы освободить нас от наших гонителей»; от чехословацкого корпуса пришло послание живущим в городе иностранным гражданам, чтобы они вывесили на своих домах флаги своих стран, дабы корпус не обстрелял их случайно из орудий^12.

Помощь была близка – но успеет ли она вовремя, чтобы спасти Романовых? Казалось, что надежда остается только на дерзкую операцию монархистов по спасению царской семьи. Было замечено, что «с первых дней перевода Романовых в Екатеринбург в город начали в больших количествах стекаться монархисты, начиная с полубезумных дам, разнокалиберных графинь и баронесс и заканчивая монашками, духовенством и представителями иностранных держав»13. Один екатеринбуржец потом вспоминал, что люди каждый день, несмотря на суровый запрет, приходили к дому Ипатьева. «Они собирались мелкими группками, шушукаясь, тревожно поглядывая на высокий забор и вздыхая, пока их выстрелами не разгонял дюжий красногвардеец с винтовкой в руках». Комендант дома Ипатьева Авдеев заметил, что некоторые из них даже приносили с собой фотоаппараты и пытались делать фотографии^14.

По мнению Томаса Престона, некоторые из этих доброхотов определенно были головной болью: эта «крошечная кучка» вечно изводила его, требуя сообщить новости о царской семье. Они так или иначе пытались выдумывать абсурдные планы по освобождению царской семьи, появляясь перед Ипатьевским домом с письмами и записками для них или тщась вступить с ними в прямой контакт^15. Весьма вероятно, что личный врач Алексея, доктор Владимир Деревенко (он жил в городе, и ему время от времени позволяли входить в дом, чтобы лечить больного мальчика), мог пытаться приносить Романовым письма с воли, но во время всех его визитов за ним неусыпно следили, что делало передачу этих писем крайне затруднительной; «этот комиссар не отходит от меня ни на шаг», говорил он^16. Тем не менее утверждают, что Деревенко поддерживал связь с человеком по имени Иван Сидоров (он был одним из флигель-адъютантов Николая), который был послан в Екатеринбург в мае одним из друзей семьи Романовых, чтобы привезти им в дар провизию^17. Согласно одному из тогдашних рассказов, записки от доброжелателей передавались царской семье различными путями: «в караваях хлеба, в посылках, на оберточной бумаге». Один офицер-монархист в своих показаниях Соколову утверждал, что Деревенко снабдил его план-схемой комнат, в которых жила семья. Как бы то ни было, независимо от того, мог ли доктор Деревенко передавать Романовым записки или не мог, только он имел возможность приносить на волю важные новости, касающиеся условий их существования и их душевного состояния^18.

Единственной особой королевской крови, которая в это опасное время приехала в Екатеринбург, была сербская принцесса Елена. Она прибыла в город в июне, намереваясь отправиться в Петроград после того, как ее заставили покинуть Алапаевск, где под стражей вместе с Эллой (Елизаветой Федоровной), своими братьями и еще двумя князьями находился ее муж, великий князь Иоанн Константинович. Елена отправилась прямиком в исполком Уральского Областного Совета и потребовала, чтобы ей разрешили навестить ее родственника Николая. Она также обратилась к Томасу Престону, но тот давно уже пришел к выводу, что прямые призывы к Уралсовету только вызывают у членов его исполкома еще бóльшую враждебность и могут только ухудшить ситуацию^19. Тем не менее в начале июля Елена подошла к Ипатьевскому дому, где ее встретили «пулеметы, грузовики и вооруженные люди, все поголовно красногвардейцы», размещенные снаружи. «У меня сжалось сердце», – вспоминала она, и все же ей хватило мужества попросить встречи с комендантом и потребовать, чтобы он разрешил ей повидать царскую семью. «Москва не разрешает пускать к ним посетителей», – отрезал Авдеев. Однако он обещал, что передаст им послание от нее. Позднее, вечером того же дня в гостиницу, где остановилась Елена, пришел один из комиссаров и сказал ей: «Бывший император и бывшая императрица благодарят вас за ваш визит и за проявленное вами участие. Они ни в чем не нуждаются»20. На следующее утро, 9 июля, Елена была арестована и пару недель спустя отправлена поездом в Пермь, где ее заключили в тюрьму[46].

У большевиков, охраняющих Романовых, острое подозрение теперь вызывал каждый, кто проявлял участие к их пленникам. Ими овладел параноидальный страх, что в городе повсюду плетутся заговоры с целью освободить царскую семью. Когда в начале мая на поезде вместе с Николаем, Александрой и Марией в Екатеринбург прибыл и князь Долгоруков, он был тут же арестован и обыскан, и при нем были найдены оружие и карты Сибири с намеченным маршрутом бегства по рекам – возможно, тем самым, который описал Евреинов и надежду на который питали монархисты в Тобольске^21. Примерно в это же время комендант Авдеев конфисковал набросок плана комнат на верхнем этаже, который Николай попытался передать на волю. Он спрятал эту схему на внутренней стороне конверта того письма, которое Марии разрешили послать своим сестрам и брату, оставшимся в Тобольске^22.

Отвечавший за ведение хозяйства в Тобольске Долгоруков имел при себе также крупную сумму денег – 80 000 рублей, которая, разумеется, была конфискована^23. Несомненно, это были средства, тайно переданные ему монархистами, поддерживавшими связь с его отчимом графом Бенкендорфом, остававшимся в Петрограде^24. Хотя Долгоруков был нездоров, его тотчас же бросили в екатеринбургскую тюрьму, откуда он отправил Бенкендорфу слезное письмо:

«Я сижу здесь, не понимая, за что меня арестовали. Я отправил областному Совету просьбу освободить меня и разрешить мне поехать домой, в Петроград, к моей хворающей матушке. Я всем сердцем надеюсь, что скоро снова увижу и обниму Вас. Не пугайте бедную мама вестью о моем аресте, ведь она стара, и вы должны оберегать ее. Скажите ей только, что, если так будет угодно Богу, я скоро свижусь с ней вновь»25.

Вскоре в тюрьме к Долгорукову присоединился и бывший флигель-адъютант Николая граф Илья Татищев. В конце мая он прибыл к дому Ипатьева вместе с остальными царскими детьми, но внутрь его не пустили и арестовали, вероятно, заподозрив и его в попытке установить связи с монархистами. Из тюрьмы Долгоруков умудрился передать несколько карандашных записок Томасу Престону, «умоляя [его] вступиться за царскую семью», однако Престон не ответил на них, боясь скомпрометировать Долгорукова еще больше^26. Ни о Долгорукове, ни о Татищеве больше ничего не было известно до 1990-х годов, когда было подтверждено, что 10 июля они оба были расстреляны ЧК^27.

Между тем антиромановские настроения в Екатеринбурге накалялись все сильнее. Местные газеты были полны гневных писем, авторы которых требовали казнить Николая. Об этом часто говорили на митингах рабочих; другие революционные группы, такие как эсеры, обвиняли Уральский Областной Совет в «сохранении» Романовых «на службе империализма»28. Анархисты шли еще дальше и, как сообщал Авдеев, попытались протолкнуть через Совет резолюцию о том, чтобы «бывший царь был немедленно казнен и чтобы все остальные арестованные были ликвидированы в течение 24 часов»29. Поговаривали, что анархисты могут напасть на дом Ипатьева, и Авдеев предупредил Романовых, что их могут увезти без предупреждения – вероятно, в Москву^30. Когда в московских газетах появились сообщения о том, что Николай был убит на одной из железнодорожных станций неподалеку от Екатеринбурга, 12 июня командующий Северным Уральско-Сибирским фронтом Рейнгольд Берзин был отправлен в Ипатьевский дом, чтобы проверить, как там обстоит дело с охраной.

Официальные опровержения слухов об убийствах были напечатаны в «Известиях» 25 и 28 июня, в то самое время, когда к Николаю и Александре приходили тайные послания от скрывавшихся в городе монархистов, которые желали их спасти^31.

Во всяком случае, такими они казались на первый взгляд…

В декабре 1919 года американский журналист Айзек Дон Ливайн, приехав из Советской России, напечатал в газете Chicago Daily News сенсацию – четыре письма, которые были написаны по-французски и тайно переданы царской семье в июне – июле 1918 года. В них говорилось о планах скрывавшихся в городе монархистов освободить Романовых[47].

Напечатанные под заголовком «Последние попытки спасти царя и его семью», эти письма (на русском впервые они были опубликованы в апреле того же года в газете «Вечерние известия»), к которым Ливайну был предоставлен эксклюзивный доступ в советских архивах, наделали по всему миру немало шума. Однако за век, прошедший после их публикации, их подлинность много раз подвергалась сомнению. Были ли они на самом деле доказательством существования плана последней отчаянной попытки спасти Романовых или – как считают историки теперь – всего лишь жестоким обманом? Были ли «письма офицера», как их стали именовать, всего лишь циничной фальшивкой, состряпанной для того, чтобы заронить у Романовых надежду, завоевать их доверие и в конечном итоге использовать все написанное в качестве доказательства необходимости их убийства, чтобы предотвратить их побег?

Первое письмо, написанное по-французски и без даты, было, вероятно, передано в дом Ипатьева 19 или 20 июня внутри пробки, которой было заткнуто широкое горлышко бутыли со сливками, доставленной в дом для царской семьи. Разрешение приносить им молоко, сливки, яйца и другие продукты питания, которые доставляли в дом монахини из находящегося неподалеку Ново-Тихвинского женского монастыря, было уступкой, на которую, к радости царской семьи, Авдеев согласился 18 июня[48].

Всякий раз, когда монашки приносили в Ипатьевский дом свои дары, они должны были отдавать их в корзинке охране на дверях; им никогда не разрешалось передавать их лично, чтобы они не мешали перехватывать тайные послания. Авдеев и его охрана часто съедали и выпивали значительную часть содержимого корзинки, прежде чем передать ее по назначению. Хотя он и был неотесанным невежей, комендант Ипатьевского дома зорко следил за тем, чтобы никто не пытался связаться с арестантами, и, обнаружив спрятанное в пробке письмо, «передал его товарищу Голощекину»32.

Не подлежит сомнению, что и за монахинями Ново-Тихвинского женского монастыря, и за офицерами Николаевской военной академии, переехавшей в Екатеринбург из Петрограда в марте 1918 года, очень внимательно следила ЧК, и ее донесения передавались Свердлову в Москву. В конце мая Свердлов послал Голощекину специальные инструкции: «Усильте охрану в Екатеринбурге… Обратите особое внимание на академию»33. С учетом этих указаний Голощекин вполне мог решить использовать перехваченное «письмо офицера» на пользу советскому правительству. Было решено скопировать его и передать копию Романовым. Затем было написано по-французски еще несколько писем, причем одним и тем же почерком. Царскую семью пытались заставить отреагировать на обещание их освободить^34. Эти письма сочинял Петр Войков (уральский комиссар, который учился в Женевском университете и говорил по-французски) при содействии Голощекина и Белобородова. Но у Войкова был ужасный почерк, поэтому письма красными чернилами переписывал один из наиболее грамотных охранников Исай Родзинский^35.

Первое письмо сразу же подняло моральный дух семьи, ибо оно начиналось так: «Друзья более не дремлют и надеются, что час, которого вы так долго ждали, пришел». Белые и войска чехословацкого корпуса находились менее чем в восьмидесяти верстах (ок. 80 км) от города; Екатеринбург скоро должен быть пасть, и в письме царскую семью призывали: «Будьте внимательны к любому движению снаружи; ждите и надейтесь»36. Их просили нарисовать чертеж их комнат и расположения в них предметов мебели. Когда они ложатся спать, спрашивалось в письме. «Кто-то из вас каждую следующую ночь должен будет бодрствовать с 2.00 до 3.00 ночи». Оно было подписано: «Тот, кто готов умереть за вас. Офицер Российской армии»37. Ответ на письмо, также написанный по-французски в следующие два или три дня, был дан снизу смятого листка, на котором был написан первоначальный текст. Почерк, похоже, принадлежал Ольге Николаевне, вероятно, она писала под диктовку Николая, а время, когда семья ложилась спать, было указано на полях напротив вопроса на этот счет. В ответе говорилось, что все окна их комнат, выходящие на улицу, «наглухо заклеены и закрашены белой краской». Еще хуже было другое: Алексей «все еще болен и совсем не может ходить» – «любой толчок причиняет ему боль». К этому первоочередному препятствию, мешающему реализации любого плана спасения, прибавлялось еще и то, что в самом конце ответного письма Ольга уточнила: «Вы не должны рисковать, если только не будете абсолютно уверены в результате. Мы почти всегда находимся под пристальным наблюдением)»38.

Хотя перевод Романовых из Тобольска в Екатеринбург и стал для русских монархистов большим ударом, к тому времени, когда царская семья получила первое «письмо офицера», в городе уже собралось немалое количество офицеров, выступающих за царя. Некоторые из них последовали сюда за царской семьей из Тобольска и теперь скрывались, другие базировались в Николаевской военной академии, переехавшей в Екатеринбург из Петрограда. Состоящая из трехсот слушателей и тридцати шести преподавателей, она была главной питательной средой для процаристского заговора и уже вызывала у исполкома Уральского Областного Совета острейшие подозрения. В результате Белобородов послал телеграмму Троцкому, выразив свое неудовольствие, и в июле тот приказал перевести академию в Казань^39.

После 1918 года в белогвардейских и белоэмигрантских публикациях появлялись сообщения о существовании в академии нескольких тайных заговоров среди преданных царю офицеров, которые строили те или иные планы освобождения Романовых. Среди этих загадочных фигур выделяется капитан Дмитрий Малиновский, которого неназванная подпольная группировка прислала из Петрограда в академию и который организовал там группу из двенадцати офицеров, чтобы «собирать информацию и готовиться к «выводу» царской семьи»40. Похоже, он установил контакт с доктором Деревенко, а также с монахинями Ново-Тихвинского монастыря, располагавшегося неподалеку от академии. Вполне возможно, то первое подлинное письмо, которое перехватили и скопировали большевики, было как раз от группы Малиновского, хотя нет абсолютно никаких доказательств того, что оно исходило именно от них[49].

Как бы то ни было, похоже, Малиновский быстро отказался от своих планов, сказав впоследствии Соколову, что его группа так ниоткуда и не получила ни помощи, ни финансовой поддержки. «Что можно было сделать при отсутствии средств»? – спросил он. Это была все та же самая старая, старая жалоба. Единственной помощью, которую они сумели оказать царской семье, была отправка им «пасхального кулича и сахара; больше ничего сделать было нельзя»41.

Хотя Романовы и дали понять, что они не готовы ввязываться ни в какие авантюры с побегом из-за нездоровья Алексея, с помощью «писем офицера» большевикам, похоже, удалось заманить их в расставленную загодя ловушку. Вероятно, не случайно 22 июня, после того, как царская семья ответила на первое письмо, был произведен осмотр окон в спальне Николая и Александры, и на следующий день одно из окон с двойным переплетом было открыто. Там была установлена и открыта форточка, возможно, для того, чтобы облегчить ведение этой игры в кошки-мышки.

Примерно два дня спустя, 25 июня, в дом Ипатьева пришло второе письмо, написанное по-французски, в котором Романовых уверяли: «Мы надеемся преуспеть без всякого риска» и просили их каким-то образом открыть одно из наглухо заклеенных окон для подготовки к дерзкому побегу. «То, что маленький цесаревич не может ходить, осложняет дело, но мы учли и это», – говорилось в письме. Царская семья должна будет сделать так, чтобы перед побегом Алексей час или два поспал и в случае необходимости дать ему седативное средство. Письмо было туманным, в нем не было деталей того, как именно будет осуществлено освобождение, а заканчивалось оно заверением в том, что «не будет никаких попыток без абсолютной уверенности в успехе. Перед Богом, перед историей и перед нашей совестью мы приносим вам эту торжественную клятву»42. Похоже, именно это последнее обещание убедило Романовых настолько, что они в тот же день сочинили ответ. Ольга синими чернилами на чистой стороне листа с письмом описала окна, а также посты охранников, которые в любое время свободно передвигались по комнатам царской семьи, и пулеметные точки, находившиеся в доме. Еще пятьдесят бойцов охраны находятся в доме напротив, напомнили Романовы в своем ответе.

Однако у Романовых были и более безотлагательные заботы. «Не забывайте, что с нами живут врач, служанка, двое слуг и мальчик-поваренок. С нашей стороны было бы низко… оставить их одних после того, как они добровольно последовали за нами в ссылку». Они также выразили озабоченность, касавшуюся двух чемоданов, в которых хранились все дневники и письма Николая. В случае побега царской семьи эти документы могли стать серьезнейшим политическим компроматом, попади они не в те руки. Однако в конце письма они признали:

«Доктор Боткин просит вас не думать о нем и о двух других [лакей Трупп и повар Харитонов], так что ваша задача не осложнится. Рассчитывайте на нас семерых и на женщину [их служанку, Анну Демидову]. Да поможет вам Бог; вы можете рассчитываться на наше присутствие духа»43.

Но несмотря на это, Романовы по-прежнему были крайне озабочены тем, что может случиться с людьми, которых они оставят в доме. Детали, которые они приводят в своем письме, свидетельствуют о том, как тщательно охранялся дом. Однако в расплывчатом ответе, который прибыл на следующий день, все многочисленные описанные Ольгой трудности с ходу отметались, а то, что касалось практической реализации плана побега, опять было окутано туманом.

«Пусть вас не беспокоят те пятьдесят или около того человек, которые размещены в домике напротив ваших окон, – так безапелляционно писал в самом начале письма якобы монархист, говоря о соседнем доме, где жила охрана. – Когда настанет время действовать, они будут неопасны»44. Когда прозвучит условный сигнал от их спасителей, царская семья должна будет «закрыть и забаррикадировать мебелью» дверь, отделяющую их комнаты от охраны, а затем спуститься из окна по веревке, которую они должны будут каким-то образом изготовить сами. Если посмотреть на это третье письмо, также подписанное «Офицер», объективно, то оно не кажется убедительным. Возможно, у Романовых уже забрезжили подозрения, ведь Николай и Александра были теперь очень встревожены. Они выполнили все инструкции, содержавшиеся в предыдущем письме: в ночь с 26 на 27 июня перенесли Алексея в свою спальню и, как написал Николай в своем дневнике, «бодрствовали одетые». «Но условный сигнал так и не прозвучал»45. Они все нашли «ожидание и неопределенность… совершенно невыносимыми» и совсем лишилось присутствия духа. Позднее, 27 июня они дали категорический ответ:

«Мы не хотим, да и не можем бежать. Мы можем только быть похищены силой, как силой нас привезли из Тобольска. Поэтому не рассчитывайте ни на какую нашу активную помощь»46.

Охранники обращались с ними хорошо, написали они, и «мы бы не хотели, чтобы они пострадали из-за нас или чтобы вы пострадали из-за нас. Самое главное, ради Бога, избегайте кровопролития». Кроме того, через одно-единственное незаклеенное окно в спальне Николая и Александры было совершенно невозможно бежать. Они слышали, как караульным под их окнами приказали усилить бдительность на тот случай, если кто-нибудь попытается подавать знаки из окна, и прямо под окнами их комнат во дворе был установлен пулемет. Оставался только один выход: «Если вы за нами наблюдаете, вы всегда можете попытаться спасти нас в случае неминуемой и реальной опасности»47.

После того как Романовы отправили этот крайне неохотный ответ, в переписке наступила пауза. Четвертое письмо пришло уже после 4 июля, того самого дня, когда в дом был назначен новый комендант, Яков Юровский, а охрана была заменена. Их приход принес новое ужесточение режима содержания, в том числе и запрет на доставку царской семье бутылок с молоком и сливками^48. Неуклюжие формулировки этого четвертого письма (собственно говоря, бросается в глаза отсутствие во всех присланных записках каких-либо почтительных форм обращения, которых можно было бы ожидать от любого преданного монархиста) плюс пара орфографических ошибок показывают, что у его авторов поубавилось надежды на то, что Романовы соблазнятся и дадут положительный ответ. Это письмо было столь же туманным и уклончивым, как и третье: «Мы – это группа офицеров Российской армии, которые не утратили сознания своего долга пред царем и отечеством», – говорилось в нем. Но они были не готовы рассказать царской семье «подробности о себе по причинам, которые вы можете понять и сами». Однако они уверяли, что «Д и Т» – явная ссылка на Долгорукова и Татищева – «которые уже находятся в безопасности, знают нас». Эта деталь как раз и подтверждает, что все это был обман. Оба они, и Долгоруков, и Татищев, были брошены в тюрьму, о чем хорошо было известно большевикам. Вся абсурдность этого провокационного послания видна и в примитивных заверениях, которыми оно заканчивается:

«Момент настал. Надо действовать. Будьте уверены, что пулемет, размещенный внизу, будет неопасен. Что до коменданта, то мы знаем, как увести его из дома. Около полуночи ожидайте свистка. Это и будет сигнал»49.

Пока в 2006 году российский историк Людмила Лыкова не напечатала статью на эту тему в журнале «Отечественные архивы», все полагали, что на этом переписка и оборвалась. Но в действительности была еще одна короткая отчаянная записка от Романовых в нижнем углу небольшого конверта, куда было вложено четвертое письмо; записка, которая многие десятилетия оставалась незамеченной. Она была написана карандашом и так стерлась, что стала почти неразличимой: «Надзор за нами становится все строже, особенно из-за окна»50. Уже одно это опровергает утверждения о том, что Романовы каким-то образом могли подавать условные сигналы своим сторонникам или бросать через окно на улицу записки. Когда Анастасия попыталась выглянуть из окна, в нее немедленно выстрелил снаружи охранник и чуть было в нее не попал. И с близкого расстояния никто не мог скрытно наблюдать и подавать условные сигналы гуляющему в саду Николаю, так как заглянуть за два высоких частокола было невозможно^51.

К тому времени, как в начале июля Романовы капитулировали, поняв, что любая попытка побега невозможна, и не желая, чтобы из-за них проливалась чья-либо кровь, многие заговорщики-монархисты из военной академии, похоже, разъехались или были схвачены. Одни ушли за линию фронта и присоединились к контрреволюционерам, надеясь, что неминуемый захват города чехословацким корпусом и белогвардейцами освободит Романовых быстрее и эффективнее. Другие, которые ехали из Москвы и Петрограда или те из остававшихся в Тобольске, которые попытались добраться до Екатеринбурга, были арестованы по дороге. Одним из них был Павел Булыгин. Его в Екатеринбург направила группа, называвшаяся «Национальный центр», чтобы проверить достоверность появившихся в начале июня газетных сообщений о казни Николая. Выяснив, что это был ложный слух, Булыгин остался в Екатеринбурге и стал участником заговора, целью которого было освободить царскую семью, когда их якобы будут перевозить в Котельнич под Вяткой^52. Эта дезинформация была намеренно распространена большевиками, чтобы сбить монархистов со следа, и Булыгина арестовали в Екатеринбурге в начале июля. У Маркова Второго, похоже, были собственные планы. В его группу входил некто Седов, ранее отправленный Марковым в Тобольск, но к началу июня – как и все остальные – он был вынужден признать, что у него нет никаких действенных средств, чтобы освободить Романовых^53. Среди старой гвардии воцарилось уныние и чувство собственного бессилия и покорности судьбе. Даже верный корнет царицы, Маленький Марков, признавал, что все они потерпели поражение. «Все те, на кого мы могли бы положиться и кто побывал в Екатеринбурге, пришли к единому выводу, что о похищении царя и его семьи силой не может быть и речи». Даже если не учитывать тот риск, с которым это было бы сопряжено, «у нас не было денег, чтобы доставить в Екатеринбург достаточное количество надежных людей»54.

Попытки российских историков докопаться до правды о монархистских планах спасения Романовых до их пор наталкиваются на такую путаницу и такой объем недостоверной информации и противоречий, что воссоздать действительную картину представляется невозможным. Михаил Дитерихс, белый генерал, осуществлявший надзор за следствием, которое в 1919 году вел Соколов, весьма скептически относился к многочисленным утверждениям о существовании монархистских планов спасения, о которых он слышал. «Возможно, в действительности никто из них не входил ни в какую организованную группу и никаких подобных групп не существовало вообще; они существовали только по слухам», – заключил он в 1922 году. «Эти офицеры отличались бахвальством и заносчивостью; они хвастались своей деятельностью где только могли; они практически кричали о ней на всех углах, открываясь каждому встречному, не обращая внимания на то, что их могут услышать советские агенты и агенты иностранных держав»55.

Видный уральский историк профессор Иван Плотников, проработав много лет в местных архивах, так и не обнаружил в Екатеринбурге сведений о существовании каких-либо реальных планов спасения. Однако в белоэмигрантских публикациях имел хождение рассказ о «37 офицерах» из военной академии, которые были «готовы на все», чтобы «спасти династию». Их план, возможно, каким-то образом был связан с более детальным планом, о существовании которого стало известно в 1923 году^56.

Сведения о нем исходили не из российских источников, а от американского журналиста Айзека Дона Ливайна. Во время своего визита в Москву в том году он остановился в гостинице «Савой». Там его представили двадцатипятилетнему студенту технического института по фамилии Горшков, который оказался зятем бывшего царского офицера полковника Рустам-бека, известного также как Борис Тагеев – с ним Ливайн уже встречался в США. Ливайн и Горшков подружились, и однажды Горшков позвонил ему и спросил, не могут ли они встретиться, поскольку он хочет рассказать американцу одну «конфиденциальную историю»57. Во время этой встречи Горшков вручил Ливайну «аккуратную рукопись на восьми листах формата А-4» и тщательно вычерченную карту Вознесенского проспекта с квадратом напротив Ипатьевского дома. В ней описывался план спасения Романовых, составленный офицерами военной академии. С помощью британского журналиста Артура Рэнсома, с которым он на поезде выезжал из России, Ливайн ухитрился спрятать рукопись, когда советские пограничники проверяли на границе их багаж. Приехав в Берлин, где ему уже ничего не грозило, он перевел документ и отправил его в Нью-Йорк, где его статья была напечатана в августе^58.

Вот о чем в ней говорилось.

Весной 1918 года Горшков, родившийся в Екатеринбурге в семье уральского геолога, учился в переехавшей из Петрограда военной академии. 24 июня он присоединился к заговору с целью освобождения Романовых. Заговором руководили генерал Владимир Голицын, который в то время скрывался в Уральских горах вместе с другими антибольшевистскими силами, и князь Риза Кули-Мурза, мусульманин с Кавказа, состоявший прежде в Императорском казачьем конвое и тайно последовавший за императорской семьей в Екатеринбург.

Ходили слухи, что ввиду угрозы захвата города белочехами большевики собираются попытаться вывезти Романовых из Екатеринбурга; заговор, в котором участвовал Горшков, ставил себе целью освободить царскую семью и укрывать ее где-то в Уральских горах, пока не прибудут чехи. В группу входили некоторые из офицеров-монархистов, что приехали из Тобольска: полковник Беренс, майор Горев, некий «поручик X» и четыре офицера военной академии: капитаны Сумароков, Добровольский, Буров и поручик М^59. По-видимому, Кули-Мирза тщательно спланировал всю операцию. Он, Голицын, Горшков и эти семеро офицеров должны были каждый завербовать еще по десять верных людей. Пока поручик X разрабатывал детали плана освобождения, задачей Горшкова было найти для царской семьи безопасное убежище. Он нашел такое укромное место – возле дачи на Верх-Исетском озере неподалеку от Екатеринбурга. Дачей владел отец одного из людей его группы по фамилии Агафуров, принадлежавший к видной екатеринбургской купеческой семье^60. Озеро имело «двенадцать миль в длину и от одной до двух миль в ширину». На расстоянии трех или четырех миль от дачи находились два безлюдных острова, поросших густым лесом. Горшков предложил разбить на одном из этих островов лагерь, перевезти туда на моторной лодке царскую семью после того, как она будет освобождена, чтобы она «могла жить там в полной безопасности под охраной восьми-десяти наших людей». Предложение Горшкова было принято, и Агафуров начал приготовления на своей даче^61.

Между тем Кули-Мурза установил контакт с доктором Деревенко, с которым он познакомился еще на службе у императорской семьи в Царском Селе. По данным Горшкова, доктор сумел тайно передать записку, написанную Кули-Мирзой, Татьяне, когда 2 июля его вызвали в дом Ипатьева к Алексею. Его визит подтверждается записью в дневнике Александры. Если это было так, то это письмо, пришедшее примерно в то же самое время, когда семья получала липовые «письма офицера», должно было вызвать у Романовых немалое замешательство и тревогу^62.

На следующий день группа могла уже рассчитывать на семьдесят человек, и они сообщили о своем плане спасения чехословацкому корпусу в Челябинск; в ответ чехи дали знать, что двинутся на Екатеринбург 20 июля (на самом деле они вступили в город 25 июля). В дни между 2 и 20 июля группа должна была собрать оружие, необходимое для проведения запланированной операции.

План определил три стратегические точки: Харитоновские сады рядом с особняком Расторгуевых-Харитоновых напротив дома Ипатьева на Вознесенском проспекте, телеграфная станция, находящаяся в переулке за особняком, и закоулок, расположенный за ней. Сады (которые все еще находятся на том же месте) по ночам были безлюдны и представляли собой идеальное место для того, чтобы пятнадцать членов группы собрались там под покровом темноты. Затем поблизости должна была остановиться повозка с пулеметом, винтовками и боеприпасами, после чего заговорщики должны были забрать их и спрятаться в кустах^63.

Заговорщики понимали, что надо будет непременно вывести из строя станцию телеграфа, на которой работала пара матросов, и задачей Горшкова было захватить ее в десять часов вечера. Еще через час двадцать человек из группы должны были собраться в небольшом саду, располагавшимся за станцией, в то время как третья группа, возглавляемая Кули-Мирзой, соберется на темных улочках неподалеку от дома и вооружится тем оружием, которое будет принесено туда в полночь. Все должно было быть «тщательно согласовано во времени». Горшков рассказал Ливайну, что нападение на Ипатьевский дом должно было начаться ровно в 1:20 ночи по условному сигналу – свистку генерал-майора Голицына. После атаки силами тридцати пяти человек, вооруженных в том числе и гранатами, чтобы перебить охрану, пока пятнадцать других заговорщиков будут охранять улицу, царскую семью должны были увезти на трех ожидающих своего часа транспортных средствах в сторону дачи Агафурова.

Таков был план; теперь оставалось решить, когда привести его в действие^64.

* * *

В начале июля, в то самое время, когда план, о котором впоследствии рассказал Горшков, разрабатывался, невзирая на то, что шансы на его успешное осуществление были не слишком велики, Марков Маленький решился приехать в Екатеринбург из Тюмени на поезде, чтобы попробовать выяснить, «как там мои дорогие государь и государыня»65. На железнодорожном вокзале и окружавших его путях царил хаос: все вокруг было забито подвижным составом и «наскоро сооруженными бронированными поездами из приспособленных угольных платформ с железными корытами», и «по перронам и путям бродили толпы оборванных солдат». Они явились на вокзал в ответ на призывы, напечатанные на расклеенных по всему городу плакатах – всех верных делу революции большевиков призвали идти на фронт против белочехов и белогвардейцев, «на защиту красного Урала»66. Контрреволюция стояла у самых ворот Екатеринбурга.

Марков направился прямо к дому Ипатьева. «Мое сердце сжалось от боли, – вспоминал впоследствии он. – Небольшой белый особняк был обнесен бревенчатым, наскоро сделанным забором, как со стороны площади, так и со стороны улицы. По высоте забор был выше окон дома. Со стороны площади около будок стояли двое часовых. Со стороны улицы еще двое». Он оставался около дома до вечера и обошел его по периметру три раза. Это было окончательным подтверждением, (если оно вообще еще было нужно), что он и его собратья-монархисты зря надеялись на чудо. Он вынужден был признать, что «спасти Их Величества вооруженным путем из этого здания и думать нечего! … Ипатьевский дом представлял собой западню, выхода из которой не было»67. Другие монархисты, возможно, все еще строили планы спасения, но для Маленького Маркова было очевидно – единственная надежда на спасение, которая еще осталась у Романовых, заключалась во вмешательстве в их судьбу по дипломатическим каналам. «…раз над большевиками нет другой власти, как власти немецкого штыка, нам надо без всяких разговоров к нему обратиться! Иного выхода нет!».

В начале 1918 года суровая реальность была такова: «Если немцам не удастся вырвать Их Величества из Екатеринбурга, то императорская семья обречена на погибель…»68.

Глава 12

«Это слишком ужасно и бесчеловечно»

Весной 1918 года, когда и царица Александра, и ее сестра Элла (великая княгиня Елизавета Федоровна) оказались в заточении на Урале, их родственников в Германии охватила острая тревога, и они поняли, что действовать нужно срочно. По просьбе своего брата кайзера принц Генрих Прусский, который приходился Александре и Элле зятем, уже некоторое время отслеживал сообщения о них из России, но добыть достоверную информацию было очень трудно, и попытки получить ее вызывали чувство бессилия. Посему граф Мирбах незамедлительно начал действовать, когда германский министр иностранных дел Рихард фон Кюльман передал ему из Берлина полученные 22 июня вести о том, что «недавние события на Урале, к сожалению, подтверждают самые худшие опасения относительно участи императорской семьи»1.

Прочитав эту телеграмму, Мирбах заявил советской стороне решительный протест. «Я сразу же сказал Чичерину, что почти полностью уверен в том, что императорской семье в Екатеринбурге был причинен какой-то вред». Если появившиеся новости, которые вызвали возмущение «в широчайших кругах», неверны, то, как он предупредил Георгия Чичерина, он «не понимает, почему, вы, большевики, не отвечаете на них категорическими опровержениями». Советский министр иностранных дел не смог дать Мирбаху внятного ответа; он только «вяло возражал, что недостоверные сообщения получили такое широкое распространение, что нет смысла опровергать каждое из них»2. Даже Иоффе, посол Советской России в Берлине, был обескуражен слухами об убийстве царя. 21 июня он пожаловался Ленину: «Я не могу делать свою работу, если мне неизвестно, что происходит в России… Я ничего не знаю о том, что происходит с бывшим царем. Когда вчера Кюльман спросил меня об этом, я ответил, что у меня нет новостей»3. Иоффе полагал, что известие об убийстве царя соответствует действительности; Урал был охвачен германофобией, и тамошние жители без всяких на то оснований были убеждены, что Николай симпатизирует немцам.

Есть предположения, что эти лживые слухи распространяли сами большевики, что Москва запускала их умышленно, чтобы понять, как в Европе и в самой России воспримут весть об убийстве императорской семьи. Утверждается также, что исчезновение в июне великого князя Михаила Александровича также было использовано для того, чтобы прозондировать реакцию общества на ликвидацию членов дома Романовых^4. Большевики явно беспокоились о нарастающей угрозе захвата Екатеринбурга силами чехословацкого корпуса и белых. 22 июня Иоффе проинформировал Кюльмана о том, что достоверные сведения из Екатеринбурга получать трудно, поскольку «[телеграфная] линия между Екатеринбургом и Москвой перерезана войсками чехословацкого корпуса». Чехи как будто открыто заявили, что они «сражаются за и во имя царя», что только усилило враждебность местных жителей к царской семье. Иоффе предсказал, что «если чехи одержат победу, для царской семьи это будет катастрофой». Тем не менее он заявил Кюльману, что по телеграфу указал Ленину в Москве о том, «как важно обеспечить безопасность царской семьи», а еще он сказал министру иностранных дел, что советское правительство собирается перевезти Романовых в Москву, как только «участок железной дороги, перерезанный чехословаками, будет освобожден»5. Поскольку связь с Уралом была крайне ослаблена, немцы просто не могли узнать, что именно там творилось.

Упорные слухи, что Романовых убили, отнюдь не увеличивали симпатий к немцам со стороны тех русских, которые надеялись, что «они избавятся от большевиков» и сделают все, что могут, для того, чтобы «спасти нашу императорскую семью их грязных лап», если не посадить их обратно на трон. Российская аристократка баронесса Хартонг выразила чувства многих представителей своего класса, когда 21 июня она написала Мирбаху:

«Люди считают, что именно вы поддерживаете большевиков вместо того, чтобы избавиться от них ради нас. Люди начинают думать, что вы находитесь здесь, чтобы увековечить хаос в стране и всеми возможными путями подорвать здесь все еще больше. Что до циркулирующих ужасных слухов об убийстве императора и его семьи, то люди убеждены, что это было сделано большевиками по приказу немцев»6.

В заключение баронесса предупредила: «Русский народ… больше ничего не ждет от немцев и думает, что его спасет Антанта»7. Когда ее письмо Мирбаху было передано кайзеру, тот с триумфом нацарапал на полях: «Полностью согласуется с моими предостережениями!… Наше упорное цепляние за большевиков все-таки должно было навлечь на нас подозрения, и оно также покончило с русским народом, который верит, что мы продолжаем поддерживать революцию вместо того, чтобы освободить его от нее и установить порядок, чего они от нас ожидали». Теперь потенциальных освободителей России – и царя – видели в Антанте. По мнению Вильгельма, Мирбах не раз и не два недооценивал большевиков и вел себя с ними недостаточно жестко. Вместо этого посол поддерживал их хлипкую власть, в то время как Германия должна была делать совершенно иное – куда более энергично стремиться к союзу с прогермански настроенными монархистами, союзу, который обеспечил бы безопасность Романовых и, что еще важнее, помешал бы распространению красной угрозы из России в Германию. Вильгельм дошел в своем гневе до белого каления: «неправильная оценка внутриполитической ситуации в России» послом была «катастрофичной». Собственно говоря, кайзер уже некоторое время подумывал о том, чтобы заменить Мирбаха адмиралом фон Хинце – «единственным грамотным человеком на нашей дипломатической службе»8.

Немцы беспокоились также и о благополучии тех членов императорской семьи, которые содержались под стражей в Крыму. Это беспокойство было настолько велико, что в начале июня туда для проверки положения, в котором они оказались, был отправлен германский военный атташе. Он передал Дагмар (вдовствующей императрице Марии Федоровне) предложение укрыться в Германии, но она отказалась; она твердо стояла на том, что каким бы образом она ни уехала из России, она не станет этого делать с помощью Германии^9. Однако поскольку теперь германские войска занимали Украину, а в мае заняли Крым – что значительно снизило угрозу для Дагмар (Марии Федоровны), ее дочерей, зятьев и внуков и еще нескольких Романовых, – к ним потянулись монархисты.

В Киеве бывший глава Императорской канцелярии Александр Мосолов встретился с двумя другими людьми, близкими к императорской семье: князем Кочубеем и герцогом Георгием Лейхтенбергским, чтобы обратиться к Германии с просьбой помочь Романовым. Герцог Лейхтенбергский приходился Николаю дальним родственником и также был кузеном наследника королевства Бавария. Используя свои связи, он сумел получить аудиенцию у генерала Айшорна, командующего германской оккупационной армией на Украине, и у начальника его штаба. Оба они пообещали выделить средства, необходимые для эвакуации Романовых из Екатеринбурга и далее по Каме и Волге. Зная, что Николай – как и его мать Мария Федоровна – никогда не согласится с тем, что его будут освобождать немцы, Мосолов отправил письмо кайзеру через барона Альвенслебена, немецкого адъютанта украинского гетмана. Он просил его дать гарантии, что после освобождения Романовы смогут поселиться в Крыму и их не будут принуждать ехать в Германию. Но Мосолова ждало разочарование. В долгожданном ответе на его письмо его просто уведомляли, что Вильгельм не может действовать без согласия своего правительства. Это могло быть завуалированным признанием того, что Вильгельм не может пойти на риск спровоцировать реакцию спартаковцев – радикальных немецких социалистов, которые уже тогда строили планы его свержения. Тогда Мосолов обратился к графу фон Мумму, германскому послу при гетмане, и опять получил отрицательный ответ. Мумм, как он вспоминал позднее, был удивлен его предложением и отказал ему в помощи. Освобождение царя не является для немцев приоритетом, сказал он^10.

И из этих бесед, и из разговоров немецкого министра иностранных дел Кюльмана с советским послом Иоффе в Берлине явствует, что официальная немецкая политика в отношении Романовых ограничивалась дипломатической риторикой – призывами заботиться о них надлежащим образом и держать их в безопасном месте и в приличных условиях. Но произошедшие затем события застали всех врасплох: германский посол, граф Мирбах, был убит. 6 июля, рассчитывая вновь разжечь конфликт между Германией и Россией, левые эсеры застрелили его в посольстве в Москве. Мирбаха заменил Карл Хеффелрих, а ответственным за переговоры о Романовых остался все тот же доктор Курт Рицлер, который отвечал за них и при Мирбахе.

Убийство Мирбаха поставило и без того ослабленное Советское правительство перед угрозой серьезного кризиса – теперь ему грозил путч со стороны левых эсеров и других антибольшевистских элементов^11. В ответ на убийство своего посла немцы потребовали, чтобы им разрешили разместить в Москве батальон своих войск для охраны посольства. Хотя Ленин и отказался выполнить это требование, немцы не могли позволить себе силовой ответ, так как им приходилось концентрировать слишком много войск на своем Западном фронте. Незадолго до этого императорская германская армия перебросила с Восточного фронта более пятидесяти дивизий на Западный, чтобы возобновить крупнейшее наступление на Марне. Так что теперь немцам приходилось держаться за большевиков, какую бы неприязнь последние у них ни вызывали, одновременно ведя игру с выступающими против большевиков монархистами. Это позволяло им поддерживать рознь в России, извлекая выгоду из сложившегося там «военного паралича»12.

К концу июня британцы также начали заигрывать с противниками большевиков. Роберт Брюс Локхарт установил связь с антибольшевистским «Национальным центром» – тайной организацией, возглавляемой профессором Петром Струве и другими руководителями партии кадетов, и с политиками из Правого центра, которые выступали за установление военной диктатуры и в конечном итоге за восстановление монархии. Сотрудники британской разведки, действовавшие под командованием Стивена Элли в Мурманске, тоже вели переговоры с монархистами, а также с другими оппозиционными партиями – с правыми эсерами в частности. Их призывали поддержать интервенцию войск Антанты, которые теперь прибывали на север России. Однако если Антанта не будет действовать быстро, ее опередят немцы, которые «восстановят порядок и реставрируют монархию», – предостерегал британский консул в Петрограде Артур Вудхаус^13. Британцы совсем не желали, чтобы в России установилась гегемония Германии с марионеточным царем. Самым эффективным способом координации действий антибольшевистских и антигерманских сил, направленных на свержение советского режима, в этой ситуации могло бы стать освобождение Романовых и сплочение вокруг них. Но если правительства стран Антанты действительно это поняли, то это понимание пришло к ним слишком поздно. Самый сильный козырь оказался на руках у немцев: в Москве все ожидали крупномасштабного германского вторжения.

До наших дней дошло невероятно мало документальных свидетельств вовлеченности Германии в вопрос о судьбе Романовых в 1917–1918 годах, если не считать официальных документов германского Министерства иностранных дел и нескольких хаотических комментариев кайзера. И это не может не озадачивать, особенно сейчас. На заседании Украинского государственного совета 5 июля в Киеве барон Альвенслебен заявил, что «кайзер Вильгельм желает любой ценой спасти государя, царя Николая II». По воспоминаниям невестки Вильгельма кронпринцессы Сесилии, Вильгельм не спал ночами, беспокоясь о судьбе Романовых. Но в мемуарах самого Вильгельма ни о чем подобном нет абсолютно ничего, а бумаги Альвенслебена, которые могли бы пролить свет на эти последние, полные драматизма дни, до нас не дошли^14. В мемуарах брата Александры Эрни, который, как известно, делал Советскому правительству представления насчет безопасности своих сестер Александры и Эллы (Елизаветы Федоровны), также нет никаких упоминаний на сей счет. Что касается частных бумаг и дневников помощника Мирбаха, Рицлера, а также бумаг самого Мирбаха, то в них вообще нет никаких упоминаний об усилиях, которые предпринимались германскими дипломатами для спасения Романовых в 1918 году. Правда, в 1921 году Рицлер передал ту ключевую дипломатическую переписку, которая упоминается в этой книге, следователю Соколову, расследовавшему дело об убийстве царской семьи.

Если бы материалов было больше, это могло бы стать ценным аргументом против широко распространенного убеждения в том, что в это время немцы не делали ничего, чтобы помочь царской семье. Единственное, что дошло до наших дней, – это загадочная ремарка, сделанная секретарем Мирбаха Фрайхером фон Ботмером в своем личном дневнике 22 июля 1918 года, в которой говорится, что «германская сторона пыталась предпринимать «определенные» действия, чтобы по дипломатическим каналам помочь царской семье»15.

Что касается возможных германских попыток спасти царскую семью в последний момент, то до нас дошло некое косвенное свидетельство на этот счет – письмо, хранящееся в архивах британского Министерства иностранных дел. Оно пришло от Швейцарской лиги за восстановление Российской Империи, и в нем содержится предположение о том, что «Берлин рассматривает план похищения Царя и его семьи и вывоза их в Германию». Но от кого именно исходил этот план и где доказательства того, что это не является всего лишь домыслами? К Швейцарской лиге поступила просьба прозондировать взгляды правительств Антанты на такой поворот событий, утверждалось в письме, и лига уже отправила соответствующие письма президенту Франции Жоржу Клемансо и премьер-министру Италии Витторио Орландо^16. До сих пор этих писем не видел никто. Российские монархисты-эмигранты обращались также по поводу этого плана к британскому консулу в Женеве, утверждали Саммерс и Мэнголд. Они даже считали, что разработка такого плана действительно началась. Но этот план спасения, как и все остальные ему подобные, кажется безнадежной затеей, и поверить в его существование трудно. Так или иначе, он встретил бы активное сопротивление со стороны Романовых, которые, как мы знаем, уже ясно заявляли, что они скорее погибнут в России, чем примут помощь от немцев. Собственно, письмо от Швейцарской лиги, в котором русские монархисты просили британское правительство одобрить подобный план, было отправлено 17 июля, а получено только 21-го, когда «было уже поздно», как заметил один из чиновников^17.

Каковы бы ни были истинные намерения кайзера Вильгельма относительно Романовых, с начала июля активные усилия по их спасению начали предприниматься вновь, но уже не со стороны немецких дипломатов, а со стороны одного-единственного русского. 2 июля Петр Боткин, брат доктора Боткина и бывший посол России в Португалии, беспокойство которого все возрастало, отправил еще одно тревожное письмо французам, умоляя их о помощи. В своем призыве, обращенном к французскому министру иностранных дел Стефану Пишону, он описал состояние крайней тревоги, в котором сейчас пребывали все русские люди, оставшиеся верными Романовым. Он умолял Пишона во имя прежнего близкого союза его страны с Россией, существовавшего вплоть до революции, предпринять шаги, необходимые для спасения бывшего императора и его семьи. Это была последняя надежда Боткина; все его усилия призвать на помощь французов до тех пор были тщетны: «все мои попытки ни к чему не приводили, вместо ответов на мои письма я получал только расписки от курьеров, подтверждавшие, что письма дошли до адресатов»18. Боткина приводило в уныние это молчание официальных французских властей, особенно на фоне прежних уз франко-российской дружбы. Даже проходившая жесткую цензуру французская пресса незадолго до того намекнула на «ответственность стран Антанты в том случае, если император будет убит». Но письмо Боткина снова натолкнулось на стену равнодушия; французы так ему и не ответили. Однако они явно отслеживали ситуацию через своих агентов на Урале. 6 июля французский агент майор Шарь Буайяр прибыл из Перми в Екатеринбург, чтобы проверить слухи о царской семье, и остановился в доме британского консула Томаса Престона – на той же улице, что и дом Ипатьева^19.

Группа заговорщиков из военной академии, в которую входил Горшков, продолжала следить за домом, не прекращая приготовлений к освобождению его узников. 12 июля они провели последнее собрание, на котором «было решено ударить через день, 14-го». Но тут «появилось неожиданное препятствие». Группа получила предупреждение о том, что в город только что прибыли два отряда красногвардейцев, направляющихся в Челябинск. Это были безжалостные, закаленные бойцы, и группа монархистов решила подождать, когда они уедут, что, по полученной информации, должно было произойти в ночь с 18 на 19 июля.

И Горшков с друзьями решили, что они нападут на дом Ипатьева на следующую ночь – с 19 на 20 июля^20.

* * *

Для семьи Романовых в доме Ипатьева в Екатеринбурге вторник, 16 июля, был таким же, как и любой другой, с теми же скудными завтраком, обедом и ужином, короткими прогулками в саду, чтением и игрой в карты. За последние три месяца их жизнь была лишена какого-то либо разнообразия из-за крайне жесткого режима их содержания и из-за полного отсутствия у них контактов с внешним миром. Их поддерживало только то, что они по-прежнему были вместе и находились в России; это, да еще их глубокая религиозность и беспредельная вера в Бога.

С тех пор, как их перевезли сюда, они научились ценить даже самые мелкие радости: по-прежнему светило солнце; Алексей оправлялся после недавнего приступа болезни, а монахиням разрешили приносить им яйца; а еще им позволили такую роскошь, как принятие ванн. Такими дошли до нас мелкие бытовые детали последних часов жизни царской семьи, упомянутые в дневнике царицы. Но, несмотря на их краткость, эти записи передают ясную и незамутненную картину того состояния спокойного – даже почти благочестивого – смирения, которое было свойственно в то время царской семье.

Мы не можем знать, что творилось тогда в их умах и сердцах, но из более поздних рассказов их охранников мы знаем, что Александра с особенной полнотой отдала себя в руки Бога. К этому времени она уже страдала от почти непрерывной боли – у нее болели сердце, спина, ноги, болело все вообще – и она спасалась от этой боли только в вере. Она довольствовалась тем, что уходила в состояние религиозной медитации, проводя большую часть времени за прослушиванием отрывков из своих любимых книг. Обычно для своей матери их читала Татьяна. С нею всегда находилась одна из ее дочерей, жертвуя ради этого драгоценным временем прогулки, когда остальным разрешалось спуститься в сад. Но, как и всегда, ни одна из сестер никогда не жаловалась. Они сносили то положение, в котором оказались, с невероятным терпением. Николай тоже держался, как мог, поддерживаемый верой в Бога и любовью и участием своих дочерей, хотя Ольга – вероятно, единственная из всех их, кого втайне снедало отчаяние, – очень похудела и помрачнела и еще больше, чем обычно, замкнулась в себе. Однако ее сестры и брат жаждали, чтобы что-нибудь оживило скучное однообразие их дней. Поскольку доступ в окружающий мир был для них закрыт, их единственным развлечением были короткие разговоры с более участливыми солдатами из охраны, но даже эта возможность общения была жестко ограничена, когда в начале июля новым комендантом дома стал Яков Юровский.

К вечеру 16 июля даже в дневнике Николая уже не появлялись обычные немногословные сдержанные заметки, поскольку 13-го, в субботу, он наконец бросил вести дневник. Заключительное предложение этого дневника, сделанное в самом конце жизни, в которой он всегда был скуп на слова, звучит как необычный для него крик подлинного отчаяния:

«Вестей извне никаких не имеем»21.

Вестей о России, которую они любили? О родных и близких, которых оставили? Или вестей о возможном освобождении силами их «верных офицеров»? Если к тому времени последний российский самодержец чувствовал себя покинутым и всеми забытым, то его семья, вероятно, почувствовала это тоже и разделяла его отчаяние, но они ничем его не выдавали. И мы продолжаем задаваться вопросом: были ли у них в те последние минуты, когда охрана вошла в их комнаты и разбудила их в 2:15 ночи 17-го и провела их по обшарпанной лестнице во двор и оттуда в подвал, – были ли у них хоть какие-то подозрения, что это и есть конец?22

В Москве правительство Ленина раздумывало над тем, что делать с Николаем – и, несомненно, со всей его семьей – с начала апреля, то поднимая этот вопрос, то вновь откладывая его. Становилось все более очевидным, что гражданская война, захватывающая и Урал, и Сибирь, сделает невозможной доставку бывшего царя в Москву для давно обсуждаемого суда. Но Ленин уклонялся от принятия решения до тех пор, пока не оказалось, что Екатеринбург вот-вот падет под натиском контрреволюционных сил. В начале июля, когда стало понятно, что рано или поздно этот стратегический пункт на Транссибирской железной дороге попадет в руки чехословацкого корпуса и белой армии, наступавших с востока, было решено, что, когда настанет время, исполком Уральского Областного Совета должен будет «ликвидировать» царскую семью, лишь бы она не попала в руки монархистов^23. И они должны погибнуть все до единого, чтобы, как сказал Ленин, не осталось никакого «живого знамени» (иными словами, детей), вокруг которого могли бы сплотиться монархисты. Но убийство царских детей, которое, как понимали большевики, вызовет возмущение во всем мире, надо будет сохранять в тайне как можно дольше^24.

14 июля Романовым внезапно разрешили отстоять обедню, которую отслужил для них в доме Ипатьева местный священник, отец Иван Сторожев. Он был глубоко тронут их набожностью и тем огромным утешением, которое они явно черпали в полученной возможности вместе принять участие в богослужении, но у него стыла кровь от жуткого чувства обреченности, которым были проникнуты литургические песнопения. Ему почти казалось, что царская семья знает, что участвует в своем собственном отпевании^25.

Между тем Юровский уже тогда планировал убийство царской семьи, однако делал он это с удивительной для такого безжалостного и преданного делу партии большевика некомпетентностью. Он выбрал место в лесу под Екатеринбургом, где можно будет избавиться от тел, но не удостоверился в том, что это место достаточно надежно, чтобы его никогда не нашли. Он набрал из охранников группу убийц, но не убедился заранее, что все они умеют хорошо стрелять из пистолетов. Он, наконец, изучил вопрос о том, как лучше всего уничтожить одиннадцать тел – с помощью серной кислоты или сожжения, – но опять же, поверхностно.

Было решено, что царская семья будет убита здесь же, в подвале дома, где звуки выстрелов будут приглушены. Ранним вечером 16 июля Юровский роздал пистолеты. Каждому охраннику полагался один пистолет из расчета один убийца на каждую из одиннадцати намеченных жертв – семерых Романовых и их четверых верных слуг: доктора Евгения Боткина, горничную Анну Демидову, камердинера Алексея Труппа и повара Ивана Харитонова. Но совершенно неожиданно несколько солдат охраны наотрез отказались убивать девушек. Те много раз разговаривали с ними и успели понравиться им; и вообще, разве от них был кому-нибудь хоть какой-то вред? Таким образом, команда убийц сократилась до восьми или девяти человек, которые, когда Юровский дал команду, начали стрелять яростно, но крайне неумело, и иные из них, наплевав на инструкции, сначала выстрелили в Николая. Остальные жертвы, охваченные ужасом, запаниковали и начали метаться, и тех, кто уцелел при расстреле, пришлось закалывать штыками. Одно совершенно ясно: Романовы и их слуги были умерщвлены самым жестоким, кровавым и безжалостным образом.

Затем трупы без всяких церемоний забросили в кузов грузовика марки «Фиат» и перевезли в Коптяковский лес. Но ствол заброшенной шахты, в который Юровский намеревался их сбросить, оказался недостаточно глубоким; стало ясно, что местные крестьяне без труда отыщут тела и будут хранить их как святые мощи. И изуродованные тела Романовых, с которых содрали одежду, чтобы забрать зашитые в нее драгоценности царицы, были торопливо извлечены из шахтного ствола. Затем Юровский и его люди попытались сжечь тела Марии и Алексея, но сделать эту работу до конца им не удалось. В шестидесяти ярдах от этого места остальные члены семьи были поспешно похоронены в неглубокой яме вместе со своими слугами.

Говоря о том, что случилось с Романовыми, люди даже сегодня настойчиво называют это «казнью». Но это не была казнь. Это не было и актом политического террора, потому что даже такой термин предполагает какое-то планирование и наличие определенного уровня подготовки у убийцы или убийц. Никого из членов царской семьи не судили, не было абсолютно никакой законной процедуры, ни возможности иметь защитника, ни права на апелляцию. То, что произошло в подвале Дома особого назначения на Вознесенском проспекте в Екатеринбурге ночью 17 июля 1918 года, было просто-напросто омерзительным, безумным и топорно исполненным хладнокровным убийством[50].

Несмотря на гротескную топорность, с которой Юровский и его люди осуществили эти убийства, и еще большую некомпетентность, с которой они попытались избавиться от тел, пройдет шестьдесят лет, прежде чем эти затерянные могилы будут тайно обнаружены двумя местными жителями. А не найденные тогда останки Алексея и Марии отыщут только в 2007 году.

Но давайте вернемся к 17 июля 1918 года…

* * *

В тот июльский день британский консул Томас Престон имел на удивление мало информации, свидетельствующей о том, что его худшие опасения осуществились и семью Романовых убили – если не считать зловещего вида пулеметов, установленных на Вознесенской площади. Вдалеке слышался гул артиллерии наступавшего чехословацкого корпуса, но из самого дома Ипатьева минувшей ночью донеслось лишь несколько выстрелов. С тех пор, как царскую семью перевезли в Екатеринбург, Престон неоднократно ходатайствовал за них перед исполкомом Уральского Областного Совета, но его всякий раз резко отшивали и грозились расстрелять. После убийства этих пятерых детей и их родителей его предупредили, что большевики скоро придут и за ним; его дом окружила толпа черни, орущая: «Это он пытался спасти царя-палача!»26 Престона и его семью спас от смерти только захват города силами чехословацкого корпуса 25 июля.

Через пятьдесят четыре года в статье в журнале Spectator Томас Престон написал о тайно мучивших его все это время сожалениях: «С тех самых пор меня неотступно преследует мысль, что, если бы я спорил с Уралсоветом дольше, я смог бы спасти царскую семью»27.

На следующую ночь после того, как царская семья была зверски убита в Екатеринбурге, в Алапаевске великая княгиня Елизавета Федоровна (сестра Александры Элла), ее келейница, сестра Марфо-Мариинской обители Варвара, а также заключенные вместе с ними великий князь Сергей Михайлович и великие князья братья Иоанн, Константин и Игорь Константиновичи и князь Владимир Палей были посажены в грузовик местной ЧК и отвезены в место, называемое Верхней Синячихой, в восемнадцати верстах от города. Здесь их живьем сбросили в заброшенную шахту, затем туда швырнули пару ручных гранат, и несчастных оставили умирать от ран, жажды и голода. В отличие от своих родственников в Екатеринбурге, Елизавета Федоровна (Элла) и те, кто был убит вместе с ней, были лишены даже такой милости, как расстрел.

* * *

В полдень 17 июля государственный хронографический журнал Ленина зафиксировал получение телеграммы из Екатеринбурга. На конверте он написал: «Получено. Ленин». Содержание телеграммы подтверждало, что екатеринбургские большевики осуществили ликвидацию, действуя во исполнение решения Ленина и ВЦИКа^28. Но информация о судьбе семьи царя, содержащаяся в телеграмме, была неоднозначна, и Москва потребовала разъяснений. Двумя часами позже телеграмма от исполкома Уральского Областного Совета, адресованная Ленину и Свердлову, подтвердила, что «По постановлению Президиума [Уральского] Областного Совета в ночь на 16 июля расстрелян Николай Романов». Исполком Уралсовета сообщал, что готовит соответствующее заявление, к которому специально, чтобы ввести в заблуждение, будет добавлено, что «семья Романовых… была эвакуирована из города Екатеринбурга в интересах обеспечения общественного спокойствия^29»[51].

Вечером этого же дня председатель исполкома Уральского Областного Совета Белобородов отправил в Москву зашифрованный постскриптум к упомянутому посланию: «Передайте Свердлову, что все семейство постигла та же участь, что и главу. Официально семья погибнет при эвакуации. А. Белобородов»30. Вполне очевидно намерение дезориентировать общество относительно того, что случилось с Александрой и детьми царской четы после убийства Николая. Исполком Уралсовета лишь позднее признает, что они погибли при мнимой эвакуации в надежное место. В Москве Свердлову было поручено сделать официальное заявление, которое он и огласил на заседании Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета (ВЦИКа) 18 июля. Позднее в тот же день правительство издало прокламацию, напечатанную в газете «Известия», в которой говорилось, что «коронованный палач» Николай Романов был расстрелян, а его жена и сын «отправлены в надежное место»; четыре дочери царственной четы даже не удостоились упоминания. Когда екатеринбургские большевики составили 20 июля заявление о том, что вся семья была расстреляна, оно было отправлено им обратно с рукописной пометкой: «Публикация запрещена». Исполкому Уралсовета было приказано придерживаться официальной линии «сообщения Свердлова для печати»31.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что в дни, последовавшие за злодейским убийством Романовых, полнейшая сумятица воцарилась не только в России, но и среди их венценосных родственников в Европе^32. Поскольку конкретной, достоверной информации было совсем немного, поначалу казалось, что единственным непреложным фактом является смерть Николая. Пока не было получено иных сведений, королям Европы надо было срочно делать все возможное, чтобы спасти царицу и ее детей. Между тем большевики уже начали создавать дымовую дезинформационную завесу. Когда один из немецких дипломатов в Москве прямо потребовал у Троцкого сообщить правду, стоящую за слухами о царе, тот ответил: «Я об этом ничего не знаю, и мне это совершенно неинтересно. Не могу же я, в самом деле, интересоваться жизнью каждого отдельно взятого русского буржуа»33.

Так и началась долгая, омерзительная, лукавая и жестокая игра; вычурные дипломатические переговоры вокруг «оживленных трупов», как выразился Керенский, во время которых большевики позволяли венценосным родственникам Романовых и их правительствам верить, что Александра и царские дети все еще живы^34. С помощью этой циничной уловки большевики надеялись отсрочить неизбежный взрыв международного осуждения, а заодно предупредить возможное контрреволюционное выступление монархистов.

Многие слухи о Романовых, распространявшиеся по Европе начиная с июня, исходили из Стокгольма и из сообщества дипломатов, обосновавшихся в Вологде^35. 16 июля в Копенгагене, то есть накануне убийства, датская газета Nationaltidende предвосхитила события предстоящей ночи, сообщив, что Николай убит. Главный редактор газеты послал телеграмму лично Ленину, прося подтверждения. В четыре часа дня он получил ответ из Москвы, в которой говорилось: «Слух неверен, бывший царь невредим. Все слухи – только ложь капиталистической прессы». Два дня спустя, 18 июля, ВЦИК опубликовал официальное заявление о том, что Николай был казнен «ввиду угрозы приближения чехословацких банд»; но на этом все закончилось^36.

В Петрограде Маленький Марков услышал эту новость 20 июля, когда увидел собирающуюся толпу и «бегающих везде мальчишек-газетчиков», вопивших: «Специальный выпуск! Бывший царь расстрелян в Екатеринбурге! Смерть Николая Романова!»37. На следующий день на своей первой полосе это сообщение напечатала New York Times, а днем позже, 22 июля, официальное заявление Свердлова напечатала The Times. В обеих статьях было перепечатано утверждение большевиков о том, что «жена и сын Романова отправлены в надежное место» и ничего не было сказано о царских дочерях. В России советский режим хранил гробовое молчание о подробностях произошедшего^38. Возможно, екатеринбургские большевики как-то прознали о заговоре офицеров военной академии в дни, непосредственно предшествовавшие убийствам? Газета «Уральский рабочий» явно утверждала нечто подобное в статье от 23 июля: «был раскрыт новый заговор контрреволюционеров, имевших целью вырвать из рук Советской власти коронованного палача». Газета утверждала, что «разстрел» позволил предотвратить этот заговор^39.

В сложившейся в городе отчаянной ситуации и при столь ненадежном телеграфном сообщении было почти невозможно получить надежные новости из Екатеринбурга. 23 июля 1918 года в 19:15 британский министр иностранных дел Артур Бальфур, знавший не больше других и не имеющий возможности получить информацию от находящегося в Екатеринбурге Престона, отправил короткую, сухую телеграмму своему послу в Стокгольме, а ее копию – послу в Копенгагене:

«СРОЧНО. ЛИЧНО В РУКИ

Есть ли у вас какие-либо точные сведения относительно смерти Императора Николая?

Пожалуйста, немедленно телеграфируйте любые заслуживающие доверия новости, которые до вас дойдут»40.

Через день сэр Ральф Пейджет, посол в Копенгагене, ответил: «После наведения всех возможных справок здешняя королевская семья считает, что сомнений в смерти Царя больше нет». Вскоре после этого ответил и сэр Эсме Ховард, посол в Стокгольме, с сожалением написав: «У меня нет информации»41.

Хотя британскому правительству еще только предстояло сделать свое официальное заявление, король и королева были конфиденциально проинформированы, хотя детали произошедшего еще были неизвестны. 24 июля королева Мария записала в своем дневнике: «Было подтверждено известие о том, что бедный Ники Российский на прошлой неделе, 16-го, был расстрелян этими извергами большевиками». Это было, заключила она «слишком ужасно и бесчеловечно». И пусть они, возможно, и подозревали, что что бывшего царя ждет насильственная смерть, душевная боль от тягостного неведения о том, что произошло с его семьей, была куда острее. Томясь под домашним арестом в Крыму, отрезанная от каких-либо надежных источников информации, обезумевшая от неизвестности мать Николая, Мария Федоровна (Дагмар) упорно отказывалась поверить доходящим до нее вестям. «О моем дорогом Ники распространяют самые жуткие слухи, – написала она в своем дневнике. – Не буду и не могу им верить, но напряжение невыносимо… О, Господи, услышь мою молитву»42.

В то время как Министерство иностранных дел предпринимало все усилия, чтобы окончательно удостовериться в гибели Николая, британским официальным лицам пришлось зашевелиться, решая, как на официальном уровне продемонстрировать свое отношение к его кончине. При дворе его величества состоялись довольно циничные дебаты относительно протокола, который должен соблюсти король, выражая скорбь по своему кузену. В меморандуме для внутреннего пользования лорд Стэмфордхэм перебирал прецеденты, которые необходимо учесть:

«A. На похоронах бывшего Императора Наполеона III в 1873 году Королева Виктория была представлена, ни одни член королевской семьи не участвовал, хотя Принц Уэльский присутствовал во время публичного прощания c покойным, проходившем в Чизлхёрсте. Траур при дворе длился десять дней.

B. После убийства Короля Португалии Карла Король Эдуард VIII посетил поминальную мессу, отслуженную в Лондоне, а траур при дворе длился четыре недели.

В случае A между Монархом и покойным не было родственной связи, а в случае B имелась отдаленная родственная связь.

В данном случае Король приходится усопшему двоюродным братом»43.

Хотя Николай и приходился Георгу двоюродным братом, и несмотря на обстоятельства, при которых он был убит, британскую бюрократию больше заботила реакция публики. «Любое внимание, проявленное Королем к гибели Императора, может вызвать со стороны небольшого меньшинства критические замечания о том, что Его Величество симпатизировал царизму и его реакционному правительству», – рассуждал Стэмфордхэм. С другой стороны, Николай был «верным союзником и другом нашей страны» и «какое-либо выражение неуважения к его памяти будет встречено отрицательно». Как раз сегодня, отметил Стэмфордхэм, он присутствовал на званом обеде у лорда мэра и сидел рядом с лордом Бернхемом.

«Он не стеснялся в выражениях, осуждая отсутствие сострадания, проявленное в этой трагической ситуации как прессой, так и общественным мнением, и очень ясно заявил, что, по его мнению, было бы большой ошибкой, если бы после смерти Императора Король не стал соблюдать обычных норм протокола»44.

Разумеется, была запланирована поминальная заупокойная служба, организацией которой занимался царский посол в Лондоне Константин Набоков вместе с великой княгиней Марией Георгиевной[52]. Служба должна была состояться через неделю. Стэмфордхэм полагал, что Георг V не будет на ней присутствовать, но «пришлет своего представителя». «Не лучше ли отложить ее, – спросил он, – до момента, когда правительство сможет официально заявить, что бывший Император мертв»? Он считал, что король должен предложить отложить поминальную заупокойную службу, «чтобы Его Величество мог продолжать вести себя так, будто он не верит этой вести»45. Позднее в тот же день Артур Бальфур добавил кое-что и от себя в своем конфиденциальном письме Стэмфордхэму. Премьер-министр Дэвид Ллойд-Джордж, написал он,

«прекрасно понимает, что в адрес Короля могут последовать определенные негативные комментарии и критика, если он будет представлен на поминальной службе, а затем прикажет двору соблюдать траур по покойному Царю.

Но он ясно дал понять, что, принимая во внимание близкие отношения между двумя Монархами и то, что Император всегда был верен Антанте и всегда очень дружески относился к Королю, никакая критика не должна помешать Его Величеству проявить естественного в таких случаях отношения к памяти Императора, то есть такого же, какое было бы проявлено к памяти любого другого дружественного Монарха.

Трагические обстоятельства его гибели, вероятно, сделают такое поведение более созвучным с естественными добрыми чувствами, что вряд ли было бы возможным в иных обстоятельствах»46.

После еще одного дня колебаний – необходимого для того, чтобы увериться в гибели хотя бы самого царя – 25 июля в рубрике «Протокольные мероприятия двора» в Times было объявлено:

«Король повелевает двору носить траур четыре недели, начиная с 24 июля, по Его покойному Императорскому Величеству Николаю II, двоюродному брату Его Величества. В среду 14 августа двор перейдет на ношение одежды второго периода траура, а в среду 21 августа снимет траур»47.

26-го из дворца Марселисборг, летней резиденции датской королевской семьи, король Христиан отдал такое же повеление, на следующий день король Испании поступил так же.

Каково бы ни было мнение их правительства, король Георг и королева Мария были полны решимости лично присутствовать на поминальной заупокойной службе по царю. Она состоялась на следующий день после того, как такая же служба прошла в русской православной церкви на улице Дарю в Париже. (Такие же службы пройдут в Риме, Стокгольме, Осло и Гааге – хотя на последней будут присутствовать лишь представители королевы Нидерландов и королевы-матери). На панихиде, отслуженной в церкви при российском посольстве в Лондоне на Уэлбек-стрит в районе Мэрилебон – тогда в Лондоне это была единственная русская православная церковь – присутствовали король Георг, королева Мария и королева-мать вместе со многими живущими в Лондоне русскими эмигрантами. От британского правительства не присутствовал никто. «Почему вас там не было? – поинтересовался Стэмфордхэм. – Вряд ли вы опасались оскорбить большевиков?!» Оказалось, что так получилось «из уважения к парламентским выборам, объявление которых совпало по времени с объявлением о поминальной службе»48.

Одетые в черные траурные одежды, прихожане русской православной церкви внимали скорбным и торжественным заупокойным молитвам священника и певчих. «Их великолепные глубокие голоса разрывали тишину», – вспоминала баронесса де Стёкль, фрейлина великой княгини Марии Георгиевны. Молитвы, доносившиеся с хоров в ответ на слова священника, брали за душу с необычайной силой.

«Красота литургии слишком сильно подействовала на преданных монархии русских, которые пришли, чтобы отдать последний долг своему любимому императору и всему тому, что он собой олицетворял. Они рыдали. Мы пытались не давать воли своим чувствам, но вскоре уже не смогли сдерживаться»49.

Мерил Бьюкенен была там же вместе со своим отцом, сэром Джорджем, и потом вспоминала: «тот же голубоватый дымок от ладана, то же золотое сияние свечей», которые она видела на заупокойных службах в России. Искренний эмоциональный отклик, свидетелями которого стали в тот день Бьюкенены и баронесса де Стёкль, был вызван не только прощанием с Николаем. Это было отражение глубокого чувства утраты, чувства, что это «конец всего». Прежней России, которую столь многие из присутствующих знали и любили и из которой были вынуждены бежать, больше не было. «Вместе с Императором ушло столько всего, что нам было дорого в жизни», – вспоминала де Стёкль, и это чувство передалось также королю Георгу и королеве Марии. «Когда певчие запели молитву Пречистой Деве, прощаясь с отлетевшей душой, по лицу Королевы текли слезы»50.

Никогда не поверявший бумаге свои самые сокровенные чувства, даже в личном дневнике – эта черта роднила его с его двоюродным братом Николаем – Георг с трудом находил, что можно было сказать в тот вечер. «Это было гнусное убийство. Я был предан Ники, который был добрейшим из людей и настоящим джентльменом», – написал он. Каковы бы ни были его недостатки и ошибки, его кузен «любил свою страну и свой народ»51.

Что еще он мог сказать? Георг знал, что подвел Николая. Но последствия его бездействия только начинали раскрываться в своем истинном масштабе, как разворачивался и заключительный акт той гротескной игры в кошки-мышки, которую большевики вели вокруг судьбы Александры и царских детей.

Глава 13

«Эти бедные невинные дети»

Освещение в британских газетах заупокойной службы по бывшему императору России Николаю II в августе 1918 года было скудным. «В наши дни столь многие носят черные одежды, – заметил светский журнал Tatler – что ношение придворными траура по Царю не слишком-то изменило общую картину, даже в опере»1. «Большинство газет в странах Антанты напечатали самые короткие некрологи и сформулировали их так, словно только деликатность не давала их авторам выразить свои истинные чувства к покойному, – вспоминал бывший посол России во Франции Александр Извольский. – Нельзя было не почувствовать, что под этой сдержанностью скрывается всеобщее осуждение характера и действий покойного государя». Но в «этом заговоре молчания» было одно «явное исключение», заметил он: газета Daily Telegraph разразилась целой серией статей доктора Эрнста Диллона, полных «резких обвинений против Николая II», которые Извольский нашел «оголтелыми, вводящими в заблуждение и лживыми»2.

Страны Антанты уже четвертый год вели жестокую войну, и им грозила опасность потерпеть в ней поражение; в России общее отсутствие дипломатического интереса к судьбе царя усугублялось крайне некачественной связью. Так что ни одна из иностранных держав не могла получить надежные сведения и выразить советскому режиму свое возмущение. Те дипломаты, которые еще оставались в стране, чувствовали, что положение их становится все более опасным, причем многие официальные лица, представляющие страны Антанты, даже опасались за свою жизнь. Все более широкое распространение получали свирепые политические репрессии по мере того, как страну захлестывал большевистский Красный Террор. Что значила еще одна смерть теперь уже не игравшего никакой роли бывшего монарха в этой оголтелой культуре насилия, которая уверенно воцарялась в России? Реакция простых русских людей на убийство Николая была еще более вялой, если не сказать безразличной, хотя в тех московских церквях, которые были еще открыты для верующих, было отслужено несколько заупокойных служб. Но, в общем и целом, как отметил американский посол Дэвид Р. Френсис, «убийство Императора, на которого народ когда-то смотрел с любовью и почтением как на «царя-батюшку», не вызвало никакого недовольства. По правде говоря, вскоре оно было забыто»3.

Первой Британию обвинила в том, что она подвела царя, германская коммуникационная служба German Wireless:

«Если английский двор сейчас выполняет свой долг, нося траур… то Англии следовало выполнить свой долг, предоставив хотя бы гарантии личной безопасности низложенному Царю, который был слишком слаб, чтобы сохранить свое положение, и опять-таки слишком слаб, чтобы принять какое-либо участие в дальнейшей судьбе России… Даже в последние несколько недель Англия могла бы спасти Царя, если бы она того желала. Царь был принесен в жертву британской политике, как и все остальное, что может ей помешать… Теперь, когда Николай уже не может причинить ей вреда, по нем носят траур. Английский двор использует его гибель – которая была для них желательным событием и в которой отчасти виновна Англия – чтобы устроить из нее перед всем миром мелодраматический спектакль»4.

В самой Британии уровень официального лицемерия достиг новых высот в письме, которое лорд Стэмфордхэм написал 25 июля лорду Эшеру, сокрушаясь по поводу безразличия британского общества и британских газет к гибели царя. «Случалось ли когда-нибудь более жестокое убийство и демонстрировала ли когда-либо наша страна такое черствое равнодушие в ответ на трагедию такого масштаба? – вопрошал он. – Куда подевались наши национальные чувства сострадания, благодарности, простой порядочности?»5

Черствое равнодушие? Где же были чувства самого Стэмордхэма, когда он всячески поддерживал короля в его нежелании предоставить Романовым убежище в Англии и даже разжигал это нежелание; или когда он уверял Георга V, что тому не стоит присутствовать на заупокойной службе по своему двоюродному брату? «Какие страдания перенес этот бедный, несчастный Император за последний год»? – вопросил Стэмфордхэм и тут же ловко перебросил мяч обратно на сторону немцев: «Почему германский Кайзер не включил в Брест-Литовский договор условие об освобождении Царя и его семьи»6? В своем ответном письме лорд Эшер согласился, что во всем виноват Вильгельм, раз он этого не сделал. Все это сводилось к вопросу о «нравственной трусости. К страху перед порочащими намеками, критикой и поношением»7.

Нравственная трусость, несомненно, была отличительной чертой всех безуспешных переговоров о судьбе Романовых с участием всех сторон, кроме разве что короля Альфонсо. И пока различные короли и их правительства наперебой обвиняли друг друга, неразбериха по поводу судьбы Александры и ее детей только набирала силу. Масла в огонь добавили слухи о том, что их будто бы видели в поезде из Екатеринбурга в Пермь^8.

Именно этот совершенно безосновательный слух, который передавали из уст в уста, пересказывали и много раз поворачивали так и сяк различные конспирологи, породил мифы о чудесном спасении, дожившие до следующего века. В Перми, как утверждали затем, женщин разделили и отправили в разные места Европы под новыми именами. Эти россказни очень скоро начали жить своей жизнью; в 1920-х годах в Берлине появилась первая лже-Анастасия – Анна Андерсон, которую на самом деле звали Франтишкой Шанковской. За ней немедленно последовали остальные липовые претендентки-имперсонаторши.

Весть о гибели Николая приняли почти мгновенно и повсеместно, хотя его мать Мария Федоровна отказывалась верить в смерть своего любимого Ники до того дня, когда умерла она сама. С Александрой и детьми в последовавшие за тем недели все было иначе. Без осязаемых доказательств, без могил, без обнаруженных тел Александры и детей, многие из их европейских родственников отказывались оставить надежду на то, что они все еще живы. Более того, было еще неизвестно, что Элла (Елизавета Федоровна) и другие Романовы, находившиеся под стражей в Алапаевске вместе с ней, тоже злодейски убиты. В этой связи надо заметить, что какое-то время немцы полагали, что Элла все еще находится в Москве^9. Но когда исполняющий обязанности консула Германии в Москве Герберт Хаушильд начал активно ходатайствовать за «германских принцесс», он почувствовал, что советский режим ему лжет.

Несомненно, самым постыдным эпизодом во всей этой трагической истории было то, как правительство Ленина водило за нос короля Испании Альфонсо. В начале августа стало известно о его отчаянных попытках помочь семье царя. В испанских газетах появились сообщения, что Министерство иностранных дел Испании начало переговоры о том, чтобы «привезти вдову и дочерей бывшего царя в Испанию»10.

На протяжении всего этого периода горя и неопределенности король Альфонсо, внимательно отслеживая ситуацию с Романовыми с момента отречения Николая в марте 1917 года, поддерживал тесные контакты с Викторией Милфорд-Хейвен. Царица Александра приходилось двоюродной сестрой жене Альфонсо Эне и родной сестрой Виктории Милфорд-Хейвен, и обе они были очень обеспокоены и ее судьбой, и судьбой детей Романовых. 31 июля Министерство иностранных дел Испании направило инструкции Фернандо Гомесу Контрерасу – своему атташе по коммерческим делам в Петрограде и единственному дипломатическому представителю Испании в России. Он при первой же возможности должен был поставить в известность советское правительство о том, что король Альфонсо из глубокого чувства человеколюбия хочет предложить убежище «овдовевшей императрице и ее сыну», но он никоим образом не собирается вмешиваться во внутренние дела России^11. В следующей телеграмме уточнялось, что это предложение относится к вдовствующей императрице, вдове и всем детям. 3 августа Times запустила в Англии пришедший из Испании слух о предполагаемом «вывозе в Испанию вдовы и дочерей бывшего царя» благодаря «усилиям» короля Альфонсо. Три дня спустя эта же газета сообщила другой слух, якобы ходящий «в политических кругах в Москве», что хотя «бывшая царица невредима», правительство намерено «предать ее революционному суду из-за ее отношений с Распутиным»12.

3 августа Альфонсо послал телеграмму Виктории Милфорд-Хейвен, в которой подтвердил, что начал переговоры:

«с тем, чтобы спасти императрицу и девушек, поскольку цесаревич, похоже, уже мертв. Мое предложение состоит в том, чтобы перевезти их в нейтральную страну или оставить их здесь под мое честное слово вплоть до конца войны. Надеюсь, остальные монархи мне помогут. Я буду сообщать Вам все новости, которые узнаю. Всегда Ваш, Альфонсо»13.

Он также написал в Лондон великой княгине Марии Георгиевне, которая недавно попросила его вступиться за ее собственного мужа. Заключенный в петроградской Шпалерной тюрьме, великий князь Георгий Михайлович получал очень мало еды, был болен и нуждался в медицинской помощи^14. Альфонсо написал ей, что собирается делать дипломатические представления по поводу всех своих родственников-Романовых, но «было бы крайне важно, чтобы по этому вопросу мне телеграфировал Король Англии, чтобы придать веса моему ходатайству, добиться удовлетворения которого будет отнюдь не легко»15. Альфонсо было совершенно необходимо заручиться поддержкой короля Британии, и одновременно он послал телеграмму Георгу, спрашивая: «Могу ли я рассчитывать на Ваше одобрение?»16 Королеве Марии – которая сама телеграфировала Альфонсо о беде великой княгини Марии Георгиевны – совсем не хотелось беспокоить своего мужа, пока он ездил к британской армии во Франции, но поскольку Альфонсо явно не хотел действовать только по своей собственной инициативе, она обсудила этот вопрос с чиновниками из Министерства иностранных дел^17. Изо всех сил стараясь не нарушать протокола, Мария желала «соблюдать предельную осторожность, чтобы не скомпрометировать ни себя саму, ни нашего короля». Она обсудила с Бальфуром проект ответной телеграммы, но он был отвергнут в пользу самого пустого из возможных ответов: «Георг в отъезде», к которому было добавлено, что ее короткая телеграмма Альфонсо, подтверждающая этот факт, была послана «с ведома Министерства иностранных дел»18.

Британская королевская семья даже в этом прозаическом обмене телеграммами продемонстрировала настолько маниакальную приверженность протоколу, такую одержимость соблюдением всех процедур, что само предположение о том, что она могла бы ради спасения своих близких родственников хотя бы на каком-то этапе всей этой истории пойти наперекор государственным чинушам, кажется практически невероятным.

Виктория Милфорд-Хейвен была уже доведена до такого отчаяния, что даже подумывала обратиться к жене Ленина, Надежде Крупской, как женщина к женщине^19. 10 августа она написала королю Георгу о том, что Альфонсо необходима сплоченная поддержка всей семьи. Она была уверена, что он «охотно и с готовностью» поможет, но «любые шаги, направленные на то, чтобы вывезти бедную Аликс и девочек из страны, должны быть предприняты быстро», иначе охраняющие их «фанатичные революционеры… смогут сделать со своими пленницами все, что им заблагорассудится». Но Виктория была уверена, что Элла не захочет оставить свою богоугодную деятельность в России, которой она посвятила свою жизнь^20.

Виктория была права и в том и в другом, но, как это ни прискорбно, было уже слишком поздно.

Все еще не зная правды, Альфонсо осаждал кайзера Вильгельма, прося его посодействовать спасению «несчастной семьи» Николая и эвакуацию ее в какую-нибудь нейтральную страну на время войны^21. Пока что немцы были, похоже, столь же уверены, как и испанцы, что Александра и дети живы. Правительство Ленина не делало ничего, чтобы избавить кого-либо из них от этой иллюзии, более того, оно умышленно подыгрывало и им, и всем остальным западным правительствам. Однако в кругах германской аристократии нарастало недовольство тем, что Германия вынуждена вести псевдодружеские переговоры с правительством Ленина. Принцесса Ловенштайн была в ужасе от того, что немецкая консервативная пресса преуменьшала значение злодейского убийства царя, «поскольку его убили наши близкие друзья-большевики. Как мне отвратительна наша дружба с этими свиньями! Когда-нибудь мы с ними поквитаемся!»22

Пока что короли и правительства стран Европы с удовольствием уступили Альфонсо инициативу, получая от него телеграммы, которые из Мадрида летели в Берлин, Вену, Осло, Париж, Рим, Гаагу, Лондон и Копенгаген. Получив их поддержку, писал им Альфонсо, он «усилит свою позицию… в деле, которое не может иметь никакого политического значения, а только гуманитарное». В ответ он получал благосклонные послания от королевы Нидерландов Вильгельмины (которая дала указание своему послу в Петрограде оказывать помощь любым переговорам испанцев с советским режимом), от Хокона, от кайзера^23. Поскольку король Георг все еще находился за пределами страны, Лондон телеграфировал Альфонсо, что «правительство Его Величества глубоко признательно Королю Испании за его чувства и искренне надеется, что он добьется поставленной цели»24. Даже принц Хайме де Бурбон, карлистский претендент на испанский трон, внес свою лепту, телеграфировав: «Надеюсь на быстрый результат и спасение несчастной семьи российского Императора»25. Но в глубине души испанцы почти не надеялись на то, что поддержка Британии выльется в предоставление ею убежища бывшей царице. Испанский посол в Лондоне Альфонсо Мерри дель Валь полагал, что британский двор волнует только благополучие вдовствующей императрицы и что он посмотрит более благосклонно на любые усилия по освобождению Александры, только если переговоры насчет нее будут включать в себя также и освобождение сестры королевы-матери, Дагмар (Марии Федоровны). В Англии все еще очень враждебно относились к Александре, отметил он в своем письме премьер-министру Испании:

«Ее считают вольным или невольным агентом Германии и главной, хотя, разумеется, и невольной причиной революции… Должен добавить, что неприязнь к императрице Аликс независимо от того, оправданна она или нет, достигает такой крайней степени, что она безусловно станет непреодолимым препятствием для ее поселения в Соединенном Королевстве»26.

Даже после своей смерти Александра продолжала оставаться объектом самой лютой ненависти во всей этой печальной истории.

Британский король появился на сцене только в середине августа. Вернувшись 14-го числа с фронта, Георг V послал хотя и запоздалый, но благожелательный ответ Альфонсо через сэра Артура Хардинджа, своего посла в Испании.

«Я буду очень признателен, если Вы, благодаря эффективному использованию своего влияния, сумеете добиться освобождения российской императорской семьи из того плачевного положения, в котором она находится сейчас»27.

Британская военная разведка желала заручиться также поддержкой генерал-майора Пуля, главы британских экспедиционных сил в Архангельске. Ему было дано следующее указание: «Если у вас есть возможность оказать им помощь и спасти их, мистер Бальфур желает, чтобы вы это сделали»28.

Итак, британский министр иностранных дел Артур Бальфур наконец-то сменил пластинку, как и многие другие участники этой истории, до тех пор упорно предпочитавшие держаться в стороне. Но для того, чтобы побудить их наконец хоть к какому-то действию, понадобилось подтверждение злодейского убийства Николая.

Даже Ватикан принял участие в этой лихорадочной, объединившей всех кампании по вывозу российской императорской семьи в безопасное место. 11 августа ватиканская газета Osservatore Romano сообщила, что папа Бенедикт XV (который, как и Альфонсо занимался во время войны гуманитарной работой) «предложил оплатить все расходы по доставке семьи Николая II из России в Испанию, попросив заинтересованные правительства действовать как можно быстрее, исходя из чувства сострадания»29. Она также предложил вдовствующей императрице убежище и «ежегодную ренту, которая позволит ей жить с достоинством, которое приличествует ее положению»30.

Это сообщение в газете было изложением (к счастью, очень кратким) невыносимо раболепной телеграммы, которую папский нунций Эудженио Пачелли послал германскому канцлеру, извещая того о желании его святейшества «помочь этим несчастным высокопоставленным особам… и сделать все возможное, чтобы… страдания этих бедных царственных особ, которые из сияния, окружавшего трон, были низвергнуты в состояние крайней нужды, были облегчены»31. Личное ходатайство папы дошло до советских властей 19 августа и получило положительный отклик у Совета народных Комиссаров (Совнаркома). Разумеется, все это была фикция. Между тем Ватикан заверил германское правительство, что, как и вдовствующей императрице, царице и ее дочерям также будут обеспечены «достойное жилище» и «возможность вести подобающий им образ жизни»32. Однако на немцев эта запоздалая папская инициатива не произвела особого впечатления; вопроса она не решала. Сейчас их, помимо всего прочего, заботила судьба находящихся в заключении в Петрограде великих князей: Георгия Михайловича, Николая Михайловича, Дмитрия Константиновича и Павла Александровича – немцы настаивали, чтобы их освободили и отправили к родственникам в Крым. Датский посол Скавениус даже пытался «выкупить их», предлагая за них советскому режиму 500 000 рублей^33.

Прошло уже больше месяца с тех пор, как вся царская семья была убита, но король Испании, не подозревая об этом, продолжал играть роль в отвратительном фарсе советского режима, который им манипулировал. 22 августа Фернандо Гомес Контрерас получил из Мадрида инструкции продолжать переговоры о вывозе царской семьи из России в Испанию. В начале сентября он отправился из Петрограда в Москву вместе с датским послом Виллемом Аудендейком, чтобы встретиться с Чичериным в Народном Комиссариате иностранных дел, который тогда располагался в гостинице «Метрополь». Народный комиссар был явно раздосадован, но вел себя так, будто особы, о которых шла беседа, были все еще живы, и даже сказал двум дипломатам, что он «не может понять, как представители стран, все еще управляемых монархами, могут вступаться за императорскую семью, виновную в бедах, которые народу приходилось терпеть веками»34. Однако он подыграл испанскому посланнику, заявив, что, выдавая разрешение царской семье уехать в Испанию, Советская власть пошла бы на большой риск, поскольку такой шаг мог бы способствовать росту контрреволюционного движения против России там. Гомес Контрерас возразил, что есть мало мест, где царская семья была бы дальше от любой политики, чем сельские районы Испании. В ходе этой беседы ему стало ясно, что Чичерин намекает, что если бы нейтральная Испания официально признала Советское правительство, то она могла бы взамен получить выгодную уступку – выдачу ей Романовых. Даже мертвая, императорская семья оставалась полезным козырем на переговорах; Альфонсо уже предвидел, что официальное признание может быть «ценой, которую советский режим потребует в обмен на согласие» принять его предложение^35.

На протяжении всей беседы с Чичериным Гомесу Контрерасу было глубоко не по себе, однако, уходя, он получил заверение, что его просьба будет передана во ВЦИК. Он сообщил о своих сомнениях Мадриду, заметив в заключение: «Я ушел с этой встречи, полностью убежденный в порочности и вероломстве этих людей, превосходящих все мыслимые пределы»36. Эта фраза сама по себе о многом говорит. Он не видел простого решения поставленной перед ним задачи и считал, что в попытках спасти жену и детей царя часть ответственности должна лежать на немцах. Позднее он представил официальный отчет, в котором заметил, что, несмотря на многократные обращения к кайзеру с просьбами «вступиться за царственных пленниц», Вильгельм ответил, что он сожалеет о «плачевном положении низложенной семьи», но его желание помочь «натолкнулось на полную невозможность предпринять что-нибудь, чтобы облегчить их участь»37.

Гомес Контрерас был в этом далеко не уверен. У Германии была наилучшая из всех стран позиция для того, чтобы оказать влияние на большевиков. Но даже 29 августа немцы, похоже, все еще оставались заложниками липовых переговоров, которые советский режим всячески затягивал. По настоянию Карла Радека, выступавшего от имени Наркомата иностранных дел, германскому консулу Хаушильду было предложено произвести обмен Александры и детей на Лео Йогихеса, польского социал-демократа и лидера спартаковцев (немецких коммунистов, разжигавших в то время революцию в Германии), которого недавно арестовали в Берлине. Вскоре после этого Иоффе сделал возмутительное предложение: он предложил немцам пойти на еще бóльшую уступку – освободить Карла Либкнехта, основателя немецкой коммунистической партии, находящегося в тюрьме по обвинению в государственной измене^38.

В конце августа, как раз тогда, когда Хаушильд докладывал в Берлин, что Чичерин и Радек зондируют почву относительно получения какой-то «компенсации» в обмен на освобождение Александры и детей, до Британии наконец дошла весть о том, что погибла вся царская семья^39. 28 августа в меморандуме Министерства иностранных дел была подтверждена давно ожидаемая весть из Архангельска. Лорд Стэмфордхэм был первым, кто услышал ее от лорда Милнера в Военном министерстве 31 августа:

«Мы только что получили очень печальную телеграмму от офицера разведки, служащего под началом генерала Пуля в Мурманске, из которой следует, что скорее всего, российская Императрица, ее четыре дочери и Цесаревич были все убиты одновременно с покойным Царем. Эта информация была получена этим офицером разведки из источника, в надежности которого у него нет основания сомневаться. Поэтому я очень боюсь, что эта весть с огромной долей вероятности окажется правдой»40.

В этот вечер король Георг сделал в своем дневнике короткую грустную запись: «Это слишком ужасно и показывает, какие изверги эти большевики. Возможно, для бедной Алики так было лучше. Но эти бедные невинные дети!»41 Днем он сам рассказал эту новость своей тетке принцессе Хелене, которая жила на территории Виндзорского замка в охотничьем домике Камберленд Лодж. Было воскресенье, и принцесса с дочерью, Мари Луизой, должны были отобедать с королем и королевой в замке, как они часто это делали. Но сегодня принцессе и ее дочери пришлось ждать в коридоре. Наконец Георг и Мария вышли к ним на полчаса позже назначенного времени, и «вид у них был серьезный и глубоко расстроенный». Выражение лица у короля было такое страдальческое, что Хелена подумала, что британская армия потерпела тяжелое поражение на Западном фронте. Наконец, явно находясь в состоянии глубокого потрясения, Георг сказал ей, что он только что получил подтверждение того, чего они все страшились: «Ники, Аликс и их пятеро детей были все убиты большевиками в Екатеринбурге»42.

2 сентября Мари Луиза приехала к Виктории Милфорд-Хейвен на остров Уайт, чтобы лично принести ей ужасную новость. Ее ждали там с визитом, и она вызвалась привезти Виктории письмо от короля. Виктория была глубоко потрясена; «мы мало говорили об этом; ведь сказать можно было так мало», вспоминала Мари Луиза. «Ужас этой чудовищной трагедии был слишком невыносим, чтобы его можно было выразить словами, а простые выражения соболезнований казались совершенно неуместными»43.

Сама Виктория до последнего питала надежды относительно дочерей Романовых, и на следующий день она написала королю Георгу: «Эти милые девушки были еще достаточно молоды, чтобы оправиться от всех тех ужасов, которые они пережили. Они могли бы дожить до более счастливых дней, но была также и возможность, мысли о которой неотступно преследовали меня, – возможность того, что им могут причинить великое зло»44. Мучило ее и то, что она на не знала, погибли ли Александра и ее дочери вместе с Николаем и Алексеем или были убиты отдельно. «Хотя ее утрата и причиняет мне горе и боль, – написала позднее Виктория об Александре одной из своих подруг, – однако я благодарна Богу, что она наконец обрела покой. И она, и ее любимый муж, и их дети теперь навеки избавлены от страданий»45. И только 9 ноября Виктория наконец узнала, что ее другая сестра, Элла, тоже была убита. Ее тело вместе с телами тех, кто находился с ней в заключении, было извлечено из ствола заброшенной шахты 29 сентября, когда белые взяли Алапаевск[53].

Лорд Стэмфордхэм отреагировал на подтверждение об убийстве всей царской семьи в письме одному из своих коллег 1 сентября. «Вполне естественно, что Король глубоко скорбит о жуткой участи, постигшей его родственников, – написал он, добавив: – Кажется почти невероятным, что не пощадили даже невинных детей»46. Отклик сына и наследника Георга, Эдуарда, принца Уэльского, был менее сострадательным: «Как трагично, что этого бедолагу-царя расстреляли. Какие же все-таки скоты эти большевики… он был обаятельным человеком, хотя, разумеется, и безнадежно слабым». Это написал человек, который восемнадцать лет спустя сам продемонстрирует непростительную для короля^47 слабость[54].

12 сентября газета Daily Express сообщит, что «бывшая Царица и ее четыре дочери» были злодейски убиты большевиками. Автор сообщения исходил из предположения, что Алексей был убит вместе со своим отцом. Британское Министерство иностранных дел не имело желания подтверждать эту новость, которая, как утверждала Daily Express, была получена из «источника, в надежности которого нет никаких сомнений». Это было «гнуснейшее из преступлений», как гласил аршинный заголовок в газете Aberdeen Evening Express, преступление, которое «вызовет чувство ужаса во всем цивилизованном мире»48.

Хотя королевские семьи Британии и Испании были наконец вынуждены неохотно признать, что погибла вся семья бывшего российского императора, немцам все еще продолжали морочить голову Чичерин и Радек, которые 13 и 14 сентября завели другую песню, чтобы выиграть дополнительное время. Теперь они утверждали, что получили донесение с фронта о том, что точное местонахождение Александры, царских детей и охраняющих их красногвардейцев им неизвестно из-за хаоса при эвакуации Екатеринбурга, которые возник при захвате его чехословацким корпусом. Однако они уверяли, что «скоро будет получена новость о том, что они находятся по нашу сторону фронта»49.

Но теперь немцы уже были сыты по горло увертками и двуличием большевиков. Во время последних переговоров Советы «отвергли наши просьбы как вмешательство во внутрироссийские дела, – заметил один из чиновников германского Министерства иностранных дел, – требуя взамен позволить им на равноправной основе вступиться за некоторых смутьянов в Германии [то есть Йогихеса и Либкнехта]»50. Германия категорически отвергала такой обмен, и немцы снова обратились к королю Альфонсо, делая еще более отчаянные предложения: почему бы не отправить царскую семью в одну из стран Антанты? Или в Крым? Иоффе с беззастенчивой наглостью согласился на все эти предложения, наконец «признав», что, насколько ему известно, царская семья все еще находится где-то в Сибири^51. Эта дезинформация Советов распространилась очень широко и крепко укоренилась среди разведывательных сообществ разных стран – вплоть до того, что пятнадцатистраничный отчет, направленный 5 октября сэром Чарльзом Эллиотом, генеральным консулом Британии в Сибири, в Министерство иностранных дел, подтвердил фальшивку большевиков. Он побывал в Екатеринбурге, чтобы проверить данные разведки на месте, но уехал оттуда, собрав очень мало доказательств; в результате он пришел к ошибочному выводу, основанному исключительно на беспочвенном слухе о том, что «уцелевшие члены императорской семьи» покинули Екатеринбург на поезде, ушедшем на север или на запад^52.

Итак, неопределенность продолжалась. Более того, она никогда по-настоящему и не исчезала. В своих мемуарах, опубликованных в Лондоне в 1927 году, граф Бенкендорф отметил, что нелепые истории о чудесном спасении царской семьи множатся и распространяются все шире. «Несмотря на всю абсурдность россказней о том, что Их Величества, их дети, их приближенные и слуги могли быть вывезены за границу и спрятаны там, да так, что об этом не написала ни одна из газет, этим слухам верят люди по всей России, во всех классах общества»53.

* * *

Только 5 декабря 1918 года The Times официально подтвердила гибель всей семьи Романовых в статье «Судьба царской семьи». До Берлина дошла весть от его официальных лиц в Киеве, что «они все вместе были расстреляны в подвале». К этому времени в желтой прессе уже появился первый сенсационный рассказ о том, как это якобы произошло – написанный пользующимся дурной славой плагиатором, книги которого имели очень мало общего с правдой. Книга «Тайная жизнь бывшей царицы» Уильяма Ле Ке, опубликованная в начале ноября, обещала читателям невероятные сенсации на каждой странице, а «события в наиболее жестоких главах этой потрясающей трагедии представляют собой реконструкцию и сногсшибательные разоблачения… основанные на показаниях полковника Василия Григорьеффа, который сопровождал царя в ссылке»54. Полковник Григорьефф был чистой выдумкой. Книга Ле Ке положило начало долгой веренице лживых псевдосенсаций о Романовых и их убийстве, свою роль в распространении которых сыграла и та декабрьская статья в The Times. Она основывалась на совершенно неправдоподобных измышлениях таинственного «свидетеля»[55] о последних днях заточения царской семьи в доме Ипатьева. Фальшивка, напечатанная The Times, шокировала читателей рассказом о том, что всю семью «заперли в одной комнате, где была всего одна кровать», вынудили спать на полу, будили и допрашивали в любое время, и хуже того, в статье содержались намеки на то, что дочери царя подвергались сексуальным домогательствам^55.

Прошло еще восемь лет, прежде чем советский режим наконец признал в печати, что погибла вся царская семья. На такое признание его вынудило пойти тщательное расследование этого преступления, которое провел Николай Соколов. Результаты его он опубликовал на французском в 1924 году в Париже под названием Enquete Judiciaire sur l’assessinat de la famille imperial («Уголовное расследование убийства царской семьи»). В 1926 году советский режим выпустил самооправдание, написанное членом Екатеринбургского совета Павлом Быковым. Озаглавленное «Последние дни Романовых», оно, как и следовало ожидать, было опубликовано в Свердловске – так теперь назывался Екатеринбург в честь Якова Свердлова, главного идейного вдохновителя убийства Романовых. Эта публикация была переведена на несколько языков.

Задолго до этого, осенью 1918 года, начала разворачиваться долгая сага взаимных обвинений и упреков в письмах. Участниками ее стали члены многих королевских семей Европы. 1 сентября Георг V, послав письмо с соболезнованиями своей кузине Виктории Милфорд-Хейвен, написал так: «Самое ужасное заключается в том, что их можно было бы спасти, если бы В. пошевелил ради них хотя бы пальцем»56. Неизвестно, что ответила на это Виктория, но три недели спустя она очень ясно выразила свои чувства в благодарственном письме королю Альфонсо. Там она с болью признала, что «больше надеяться не на что» и что смерть избавила ее сестру Александру и ее детей «от дальнейших страданий». Они перешли «из жестоких рук людей в руки справедливого и милосердного Бога», и она хотела поблагодарить испанского короля за все, что «он попытался сделать для того, чтобы спасти их от их врагов». По ее мнению, как и по мнению короля Георга, было совершенно ясно, на ком лежит вина за то, что ее родных постигла такая чудовищная участь:

«Монарх, который имел прямое влияние на революционное правительство России, человек, который знал мою сестру с детства, в жилах которого текла та же кровь, что и в ее, который прежде всегда считал, что она принадлежит к той же нации, что и он, бросил ее на произвол судьбы»[56].

Вильгельм, соотечественник, кузен и товарищ детских игр (во время счастливых семейных встреч в Гессене) Виктории, Александры, Эллы и Ирене, предал родившуюся в Германии царицу. Виктория была убеждена, что он не воспользовался своим преимуществом перед большевистским правительством на Брест-Литовских переговорах и не настоял на том, чтобы Романовым было разрешено выехать из России в безопасное место. Для сравнения, король Альфонсо, для которой Александра и ее дети были «относительными незнакомками», сделал все, что мог, чтобы им помочь. «Я никогда не забуду тот долг благодарности, который есть у меня перед Вами», – писала она ему^57.

Утверждают, что король Альфонсо потом всю оставшуюся жизнь сожалел об «отсутствии солидарности» среди его собратьев-монархов в связи с его усилиями по спасении Романовых. Он так и не оправился от скорби и отчаяния, вызванных сознанием того, что он их подвел. Но по крайней мере одна деталь всей этой истории могла бы сильно утешить его – знай он о ней. Известия о трудах короля Альфонсо во благо императорской семьи дошли до Николая – еще находясь в губернаторском доме в Тобольске, он через баронессу Буксгевден получил письмо, в котором испанский король описывал свою деятельность. Говорят, что царь был глубоко тронут: «Вот это настоящий, верный друг», – сказал он Александре. И действительно, это было проявлением истинной, бескорыстной дружбы, ведь Николай и Альфонсо никогда не встречались^58.

По мере того, как в последовавшие за тем годы политические и моральные последствия убийства царской семьи, начали постепенно проявляться, наша история подходит к самой постыдной своей части – умышленному замалчиванию фактов и редактуре официальных документов. На кону стояли репутации многих знатных и влиятельных людей – их сбережением занялась правительственная машина.

Глава 14

«Его Величество предпочел бы, чтобы ничего… не публиковалось»

Убийство Романовых было всего лишь одной из многих трагедий мировой войны, во время которой миллионы были убиты, ранены, изгнаны из своих стран и лишены своего имущества. И тем не менее для тех, кто был тесно связан с царской семьей, ее гибель останется раной, которая не затянется никогда. Множество противоречивых рассказов о том, что кто-то из ее членов или даже они все выжили, продолжали доходить до их родственников в Западной Европе еще много десятилетий. Споры вокруг судьбы Романовых и снова и снова сопровождались поиском виновных в том, что их не спасли, приступами раскаяния и взаимных упреков.

Горе короля Георга оставалось глубоким, но носило сугубо личный характер. «Он никогда не говорил о нем публично, – вспоминал впоследствии его друг Ага-хан, – но в наших частных беседах он много раз, не колеблясь, открывал мне свое сердце и рассказывал о своей скорби»1. Когда полковник Павел Родзянко, который вошел в Екатеринбург с британским экспедиционным корпусом вскоре после убийства, вернулся в Англию в 1920 году, Георг пригласил его на обед, страстно желая «услышать все, что только можно, об экспедиции в Сибирь и убийстве его родни». Позднее Родзянко не хотелось вдаваться в детали состоявшейся между ними беседы. «Эта история была слишком личной», – вспоминал он, а потом добавил, что это был «довольно тягостный разговор»2. Четыре года спустя недолго просуществовавшее правительство лейбористов в главе с Рамси МакДональдом постаралось восстановить связи с Россией, которая была переименована в Советский Союз. Король, разумеется, не мог этого запретить, однако он отказывался принимать каких-либо советских представителей и повторял, что правительство «не должно заставлять его пожимать руки убийцам его родственников»3.

Все эти тягостные и мучительные разговоры возобновились с новой силой с прибытием в Англию 9 мая 1919 года вдовствующей императрицы Марии Федоровны (Дагмар) и ее дочерей Ксении и Ольги. То, что ей пришлось покинуть Россию, разбило сердце вдовствующей императрицы; она продолжала упрямо верить в то, что ее сын Николай каким-то чудесным образом спасся, и по-прежнему не имела никаких известий о судьбе своего второго сына, Михаила. Но поскольку Гражданская война подходила уже и к Крыму, ее сестра Александра, британская королева-мать, умоляла Дагмар уехать, пока еще было можно. Присланный Георгом V к берегам Крыма линкор «Мальборо», чтобы 19 апреля эвакуировать из Ялты вдовствующую императрицу, Ксению, Ольгу, а также других членов дома Романовых и их приближенных, вероятно, спас их от убийства большевиками. Однако общительной и компанейской Дагмар пришлись не по вкусу унылые беседы с глазу на глаз с ее овдовевшей сестрой в Марлборо-хаус и Сэндрингеме, и вскоре она уехала в Данию, где жила за счет своего племянника короля Кристиана Х, без всяких угрызений совести копя горы неоплаченных счетов. Даже когда весь остальной мир оставил всякую надежду, уверившись, что ее сын и его семья «несомненно погибли», Дагмар (Мария Федоровна) продолжала надеяться. У своего окна в Копенгагене она все время держала маленькую зажженную лампу, чтобы «Ники знал, что я по-прежнему ожидаю его возвращения». Свет в лампе жизни самой вдовствующей императрицы погас в 1928 году^4. В 2006 году ее останки были перевезены в Санкт-Петербург и перезахоронены вместе с останками ее мужа в Петропавловском соборе.

Эвакуация вдовствующей императрицы и ее родственников была очевидным – и несомненно необходимым – актом морального очищения для короля Георга, который так пытался искупить свою неспособность спасти других своих родичей^5-Романовых[57]. Но болезненные напоминания о том, что произошло с царской семьей, продолжали преследовать его и после того, как в Британию прибыла Дагмар (Мария Федоровна). 11 апреля 1919 года он получил из Владивостока, где базировался полковник Д.С. Робертсон, исполнявший обязанности британского верховного комиссара в Сибири, депешу, к которой была приложена предварительная докладная записка об убийстве императорской семьи. Лорд Стэмфордхэм написал в Министерство иностранных дел, что король прочел эту докладную «с ужасом» и решительно заявил, что «Его Величество предпочел бы, чтобы ничего из того, что содержится в этой записке, не публиковалось»6. Стэмфордхэм подтвердил это в надписи, которую он сделал на передней части обложки соответствующего досье Министерства иностранных дел, озаглавленного «Убийство бывшего царя», которое было отправлено ему: «Его величество предпочитает, чтобы ничего из этого не публиковалось»7. И действительно, ничего из этого не обнародовалось, хотя соответствующее архивное дело Министерства иностранных дел впоследствии стало доступно для исследователей в Национальном архиве.

Бывший российский премьер-министр Александр Керенский, напротив, не стесняясь огласки, опубликовал после войны целый ряд записок, в которых оправдывал себя. Самый большой тираж имела его апология, озаглавленная «Почему царь так и не приехал в Англию», напечатанная в газете Evening Standard в июле 1932 года, но в белоэмигрантской прессе Керенский еще в 1921 году постарался объяснить, что происходило за кулисами, когда он и Милюков пытались добиться эвакуации Романовых из России. Тогда это вызвало ярость у рупора британского правительств газеты Daily Telegraph. Возлагая на Керенского вину за «беспомощность его поползновений на управление государством», в результате которых власть оказалась у большевиков, газета обвинила его тогда же, в 1921 году, в том, что он намекает, что это «на британском правительстве лежит вся вина» за трагическую гибель императорской семьи. В газете не без оснований отмечалось:

«Нет абсолютно никаких доказательств, что в случае положительного ответа Керенский сумел бы довезти своих пленников до границы, не подвергая их жизни опасности… В 1917 году немецкие подводные лодки стали особенно смертоносными и потопили в районе Мурманска несколько кораблей. Одно это могло бы быть достаточной причиной задержки в перевозке царственных пленников по морю».

Именно «малодушие Керенского и его коллег по отношению к большевикам» и стало «истинной причиной екатеринбургских убийств»8. Керенский ответил, обвинив правительства Антанты в «двурушничестве» по отношению к его собственному правительству. Daily Telegraph, написал он, попыталась «смягчить категорический характер [британского] отказа» предоставить царской семье безопасное убежище, когда к июню 1917 года оно полностью взяло назад свое первоначальное предложение^9. Однако в конце, как признал и сам Керенский, «даже если бы Временное правительство желало вывезти бывшего царя за границу, оно бы не смогло этого сделать, так как этого не допустил бы Петроградский Совет». Однако во время июльского затишья, когда доверие к большевикам было подорвано и они отступили, «стало вполне возможно вывезти Николая II из Царского Села», и он так и сделал. Технически, утверждал теперь Керенский, отправить царя на север, к финской границе и вывезти его на британском корабле «было бы ничуть не труднее, чем довезти его до Тобольска»10. В этом его поддержал Милюков, и в следующие пятнадцать лет Керенский будет повторять свои утверждения снова и снова, во множестве статей в эмигрантской прессе, всегда отрицая какую-либо собственную ответственность за провал эвакуации царской семьи за границу^11. Публикация его мемуаров в Лондоне в 1927 году под названием «Катастрофа: собственный рассказ Керенского о Русской революции» вызвала бурю возмущения и протестов, на этот раз уже от самого британского Министерства иностранных дел^12.

Как и следовало ожидать, в 1920-х и 1930-х годах последовала целая волна публикаций как политических, так и частных мемуаров о последних днях существования императорской России. В 1921 году, прослужив два года послом в Риме, сэр Джордж Бьюкенен вышел в отставку и приступил к работе над рассказом о своей продлившейся семь лет службе на посту посла в России. Окончив этот труд, писать который ему помогал писатель, публицист и литературный редактор Эдмунд Госсе, он уничтожил все имевшиеся у него бумаги. Двухтомник «Моя миссия в Россию» был опубликован в Лондоне.

Во время написания этих мемуаров на Бьюкенена сильно давило Министерство иностранных дел, чтобы он не написал в них ничего такого, что сделало бы само министерство, короля и правительство уязвимыми для слишком острой критики. Так, согласно Правилу дипломатической службы № 20, разрешение на публикацию в мемуарах любой секретной информации, которую дипломат узнал в своем официальном качестве, должно было быть получено от министра иностранных дел. Таким образом, возможности Бьюкенен свободно рассказать о закулисной стороне истории о том, как поиск убежища для Романовых в Англии закончился полным фиаско, были жестко ограничены^13. В своей опубликованной позже книге «Распад империи» дочь сэра Джорджа Мерил честно написала, как на ее отца давили, чтобы он обошел молчанием детали, касающиеся перемены королем своего мнения относительно предоставления убежища Романовым в Англии, в результате чего он выдал «весьма двусмысленное и недостоверное изложение фактов»14. Как рассказала Мерил, сэру Джорджу «сказали в Министерстве иностранных дел, когда он приехал туда, чтобы изучить некоторые документы», что, если он опубликует правду,

«его не только обвинят в нарушении Закона о неразглашении государственной тайны, но и лишат пенсии… То, что он написал об обещании британского правительства принять императора в Англии… является, таким образом, умышленной попыткой скрыть истинные факты»15.

К несчастью для сэра Джорджа, в 1923 году – незадолго до публикации его мемуаров – ему пришлось отбиваться от злобных обвинений княгини Палей, которые она обрушила на него в своих «Воспоминаниях о России», публиковавшихся по частям в Revue de Paris^16. Княгиня Палей, морганатическая вторая жена великого князя Павла Александровича, была одним из наиболее рьяных критиков сэра Джорджа. Она питала к британскому послу в России глубочайшую антипатию за то, что он, по ее мнению, каким-то образом был причастен к разжиганию Февральской революции, а значит, и к низложению царя. Ее ядовитые обвинения, что он лично предал Романовых, были опасно близки к клевете. Но, к сожалению, мнение о том, что сэр Джордж «виновен по умолчанию», как утверждала Палей, разделяли также и Пьер Жильяр, и многие представители российской аристократии^17. Его обвиняли и в том, что он не обеспечил эвакуации из России великого князя Кирилла Владимировича и его жены Виктории Мелиты – внучки королевы Виктории, с которыми он и его жена были раньше дружны^18. В действительности в то время сэр Джордж оказался в очень трудном положении, поскольку в революционном Петрограде ему приходилось всерьез задумываться о безопасности своей собственной семьи и беспокоиться о той опасности, которая будет угрожать его посольству, если он не разорвет своей дружбы с великим князем Кириллом Владимировичем и его женой.

В ответ на утверждения княгини Палей сэр Джордж опубликовал в том же Revue de Paris пространную выдержку из своих готовящихся к публикации воспоминаний под заголовком «Николай II и большевистская революция», добавив к ней, явно под принуждением, оговорку, снимающую ответственность как с правительства Милюкова, так и со своего:

«Я не ставил под сомнение честные намерения Временного правительства… и именно оно взяло на себя инициативу в этом вопросе, попросив нас предложить Императору и его семье убежище в Англии… Наше предложение оставалось открытым, и мы никогда не брали его назад. Если им не воспользовались, то потому, что Временное правительство не сумело преодолеть противодействия Совета. Оно, как я утверждал раньше и как повторяю теперь, не было хозяином в своем собственном доме»19.

После публикации отрывка из мемуаров Бьюкенена Милюков возразил против его заключительной части. Полемика на этом не остановилась: княгиня Палей повторила свои инсинуации о «бесчестных» махинациях сэра Джорджа вокруг Романовых в своем ответе, который был напечатан все в том же Revue de Paris 15 апреле 1923 года^20. Но на сей раз она обманула саму себя, завив, что сэр Джордж умышленно скрыл телеграмму, которую Георг V послал Николаю II вскоре после его отречения. Король, настаивала она, лично отправил Николаю телеграмму, «призывая его как можно быстрее прибыть в Англию, где он и его семья обретут надежное и безопасное убежище»21.

Интересно отметить, каким живучим оказалось именно это заблуждение, состоящее в том, что король Георг V будто бы самостоятельно и открыто предложил Романовым убежище в Англии. Все обвинение против сэра Джорджа было, как писала Мерил Бьюкенен, частью «того старого, но живучего слуха, будто мой отец никогда и не пытался спасти императорскую семью» и более того, что он вел себя так «намеренно и со злым умыслом». В своей книге «Распад империи», вышедшей в 1932 году, она выразила надежду на то, что когда-нибудь «напишут правдивую историю тех событий, основанную на документальных свидетельствах, хранящихся в официальных архивах»22.

Но тогда, в 1922–1923 годах, необдуманные, но яростные нападки княгини Палей и полная достоинства, но обреченная на неполноту защита от них со стороны Бьюкенена, который был связан в своих ответах по рукам и ногам, подорвали и без того слабеющее здоровье бывшего посла, и через год после публикации своих мемуаров он умер, так и не очистив своей запятнанной репутации. В следующие тридцать лет его дочь вела отчаянную кампанию в его защиту, опубликовав свои собственные мемуары и несколько журнальных статей. Редактор мемуаров сэра Джорджа, Эдмунд Госсе, похвалил Мерил за то, что она сделала это в своей книге Diplomacy and Foreign Courts («Дипломатия и иностранные дворы»), вышедшей в 1928 году, и вспомнил, что сэр Джордж «часто и подолгу говорил со мной о тех последних ужасных месяцах в России», когда они вместе работали над его мемуарами^23. Еще много лет после смерти отца Мерил не раз спрашивали, не мог ли он «что-то сделать, чтобы вывезти императора и его семью из России»24. Наконец в 1958 году в своей автобиографии Ambassador’s Daughter («Дочь посла») она все-таки смогла опубликовать полный текст телеграммы, отправленной ее отцом в Министерство иностранных дел 22 марта 1917 года. Она рассказала, что Милюков заявил сэру Джорджу, насколько ему не терпится «как можно скорее вывезти Императора из России» и как в ответ сэр Джордж настаивал перед Министерством иностранных дел, что «Император должен уехать до того, как агитация против него успеет набрать силу», и просил у правительства полномочий «незамедлительно предложить Его Величеству убежище в Англии [курсив мой. – Авт.]»25. Что еще мог сделать Бьюкенен на посту посла?

Несмотря на все свое рвение, Мерил Бьюкенен была вынуждена признать, что ее усилиям по защите репутации и памяти своего отца мешало отсутствие доступа к официальным архивам. Поэтому она писала мемуары, опираясь «на собственные личные воспоминания и на отпечатавшиеся в моем мозгу подлинные слова и поступки моего отца»26. Проблему с официальными архивами, как она утверждала, усугубляло то, что в 1917–1918 годах Ллойд-Джордж

«имел обыкновение посылать телеграммы напрямую [курсив мой – авт.] в посольства, вместо того, чтобы использовать обычные каналы МИДа, так что в официальных архивах нет никаких доказательств его прямого участия в том, что Императору не предоставили убежища в Англии»27.

Это важное обстоятельство, возможно, объясняет, почему в некоторых случаях возможное «отсутствие документальных доказательств», вероятно, пустило иных исследователей по ложному следу.

Как бы то ни было, выход летом 1932 года книги Мерил Dissolution of an Empire («Распад империи») вызвал в прессе немалый интерес, и Ллойд-Джорджу, как и следовало ожидать, начали задавать вопросы. Что он помнит обо всей этой истории с предоставлением убежища Романовым? Его ответ был расплывчат и уклончив; его секретарь сделал для печати заявление, что бывший премьер-министр (покинувший свой пост в 1922 году).

не сохранил точных воспоминаний о том, что происходило в то время, однако «если вопрос о том, чтобы позволить Царю приехать сюда, и возникал, он, вероятно, выступал против, потому что в то время мы старались убедить Керенского продолжать сражаться на стороне Антанты, и если бы мы разрешили Царю приехать сюда, это нанесло бы ущерб тем дипломатическим представлениям, которые мы делали Керенскому»28.

Это само по себе стало ретроспективным признанием в том, что, по сути, Ллойд-Джордж желал приезда в Англию Романовых не более, чем его король. А поскольку доброе имя короля строжайше охранялось и никем не ставилось под сомнение, бремя вины, само собой, было возложено на тогдашнего премьер-министра. Чиновники правительства знали, как в действительности обстояло дело, но молчали. «Насколько мне известно, за это решение ответственность несет не мистер Ллойд-Джордж, – заметил один из высокопоставленных чиновников Министерства иностранных дел, – но говорить, кто это был, представляется нецелесообразным»29.

Двумя годами позже, когда Ллойд-Джордж был занят описанием периода 1917–1918 годов в своих шеститомных «Военных мемуарах», пришел его черед на собственной шкуре испытать масштаб государственной политики замалчивания фактов.

До сих пор анализ той части мемуаров Ллойд-Джорджа, которая касалась вопроса о предоставлении убежища Романовым, не выявил ничего, кроме прямой констатации того, что его заставили вымарать целую главу, посвященную этой истории, чтобы защитить репутацию короля. Все предположения по этому поводу всегда сводились к тому, что рукопись этой вымаранной главы была уничтожена. На самом деле это не так, и ее напечатанные на машинке страницы дошли до нас и хранятся в Парламентских архивах Вестминстера. Проделав некоторые изыскания, я смогла обнаружить ее благодаря ее краткому анализу, сделанному бывшим сотрудником Министерства иностранных дел Китом Хэмилтоном в сборнике научных эссе, опубликованном в 2013 году^30. Сама глава тяжела для чтения и ничем не примечательна, зато о многом говорят карандашные пометки на ее полях, сделанные официальными лицами, которые проверяли ее, решая вопрос о ее публикации. Как это часто бывает, суть дела можно найти именно в заметках на полях – в том, о чем в самих официальных документах умалчивается или что было нарочно вымарано. Было очень волнительно получить в руки это важное документальное свидетельство.

В процессе написания этой главы, озаглавленной «Будущая резиденция царя», Ллойд-Джордж поинтересовался, в каких пределах он сможет прямо цитировать официальные документы, потому что знал, что эта глава будет подвергнута тщательной проверке. Собственно говоря, пройтись по главе частым гребнем входило в обязанности секретаря Кабинета министров Мориса Хэнки. Хэнки передал рукопись главы со своими карандашными отметками на полях сэру Роберту Вэнситтарту, постоянному заместителю министра иностранных дел, которые добавил к ним и свои замечания. Хотя сама глава представляла собой в основном лишь краткую хронологию событий с цитатами из официальных телеграмм и писем, этого было достаточно для того, чтобы вызвать у Хэнки и Вэнситтарта тревогу. Несмотря на всю ее пресность, из нее тем не менее вытекало, что в изменении первоначальной благожелательной позиции британского правительства прямую роль сыграл король.

Хэнки был особенно озабочен тем, что текст главы ясно демонстрировал изменение точки зрения правительства в период между заседанием Кабинета военного времени 21 марта 1917 года, когда было высказано сомнение в том, что Великобритания является подходящим местом для предоставления убежища, и заседанием расширенного Имперского Кабинета военного времени (включавшего представителей доминионов) 22 марта, когда «мы по общему согласию изменили мнение» и решили предложить убежище, но только на период войны. Оппоненты, как указывалось в пометках, «уцепятся за этот момент и скажут, что основания [для того, чтобы позднее отказаться от этого предложения] были недостаточны и что мы повели себя не очень-то мужественно»31. Также было высказано возражение против включения в текст главы «безжалостного» замечания Бьюкенена в его датированном 2 апреля письме Бальфуру. Сэр Джордж писал, что царица была «злым гением Императора с тех самых пор, как они поженились» – «что является некоторым преувеличением и потому ослабляет нашу позицию в этом вопросе»32. Но самое большое беспокойство вызывало утверждение Ллойд-Джорджа о том, что

«в некоторых кругах рабочего класса нашей страны наблюдается острая враждебность к Царю, и что в прессе появились статьи, имеющие тенденцию связывать Короля с Царем [курсив мой. – Авт.]; сложилось мнение, что, если Царь поселится здесь, это может усугубить и радикализировать такие тенденции»33.

Хэнки и Вэнситтарт сразу же возразили против выражения в тексте, выделенного мною курсивом: эти слова «должны быть опущены», написано на полях. В целом они оба сочли, что в тексте главы демонстрируется постыдная слабость позиции короля и его правительства, если не проявление ими откровенной трусости. Выражение «мы повели себя не очень-то мужественно» явилось убийственным признанием коллективного безволия. Телеграмма от 13 апреля, отправленная сэру Джорджу, в которой объяснялось, что в стране «набирает силу влиятельное антимонархическое движение», также должна была быть удалена, как и ссылка Ллойд-Джорджема на неохотное согласие Бьюкенена на то, что «было бы куда лучше, если бы бывший Император не приезжал в Англию» и что вместо этого надо обратиться к Франции^34. Подобная информация «в настоящее время покажется неубедительной публике, которая откажется верить, что британскому трону действительно угрожала опасность, и уцепится за тот очевидный факт, что мы, по нашему собственному признанию, пытались переложить ответственность и риск – если таковой вообще был – на Францию!»35 Да, говорилось в одной из пометок на полях, «следует признать, что мы изменили нашу позицию. Именно об этом и говорят те, кто нас обвиняет. Решат ли они, что у нас были достаточные на то основания? Я уверен, что нет – на данном этапе»36.

После совещания с другими чиновниками Секретариата Кабинета министров было единогласно решено, что всю главу – семь машинописных страниц – следует изъять, поскольку все посчитали, что против ее публикации будет возражать Георг V. Ллойд-Джордж бы раздражен этим решением; двор, заметил он, кажется «очень пугливым и нервным»37. Два месяца спустя он изъял первоначальную главу и написал новую, опустив все упоминания о короле и заявив, что «приглашение [приехать в Англию] не отзывалось». Окончательное решение этого вопроса, утверждал он, исходило от российского правительства, «которое продолжало препятствовать отъезду Царя»38.

Только с публикацией в 1975 году дневника личного секретаря Ллойд-Джорджа Э. Дж. Сильвестера было обнародовано некоторое разъяснение этого вопроса, сделанное в записи от 20 июня 1934 года:

«Л.-Дж. решил написать другую главу про Царя. Первая была вымарана из-за возражений против нее Хэнки, Болдуина и Королевского двора. В новом материале не будет упоминаться влияние тех сил в стране, которые рассматривались как антимонархические»39.

В конечном итоге нажим на Ллойд-Джорджа оказал помощник личного секретаря короля сэр Клайв Уигрэм. Чтобы еще вернее выгородить короля во всем этом постыдном деле и скрыть нерешительность британской официальной верхушки в опубликованной версии главы, касающейся царя и его семьи, Ллойд-Джордж сделал вывод:

«Факт в том, что в период между своим отречением от престола и своим убийством [Николай II] никогда не имел возможности по своему усмотрению покинуть Россию. Британской Короной и правительством было направили предложение о предоставлении убежища. Однако фактически Царь не мог им воспользоваться, даже если ему этого хотелось, – а доказательств такого его желания у нас нет»40.

На некоторое время честь Георга V была спасена – факты, компрометирующие короля, из мемуаров как Бьюкенена, так и Ллойд-Джорджа изъяли. После смерти короля в 1936 году должна была быть обнародована его официальная биография, и в 1948 году написать ее пригласили литератора и бывшего дипломата Хэролда Николсона. Ему с самого начала объяснили, что его задача состоит в том, чтобы любой ценой оградить доброе имя короля и что ему следует «опустить все обстоятельства и инциденты, которые дискредитировали королевскую семью»41. Саммерс и Мэнголд потом утверждали, что Николсон «проскользнул мимо темы [предоставления убежища Романовым] так быстро, как только было возможно, крайне избирательно приводя цитаты». Вовсе нет, возразил бывший придворный корреспондент Дэниел Кунихан в письме журналу The Listener от 7 октября 1976 года: Николсон на четырех страницах раскрыл противодействие короля по этому вопросу; на Николсона были наложены жесткие ограничения, а биография «писалась в такое время, когда о некоторых вещах просто нельзя было говорить». Противодействие короля Георга приезду Романовых в Англию было реакцией «великого конституционного монарха, который добросовестно делал свою работу»42.

До самой своей смерти в марте 1931 года лорд Стэмфордхэм яростно защищал позицию Георга, дойдя незадолго до своей кончины до самой экстраординарной меры. Пользуясь уникальными возможностями, которые предоставляла ему должность, и тем высочайшим уровнем доверия, которым он располагал, он получил доступ к бумагам Министерства иностранных дел, касающимся вопроса о предоставлении Романовым убежища, и в нижней части своего первоначального письма от 6 апреля 1917 года, в котором он объяснил Бальфуру коренной пересмотр королем своего прежнего мнения, он приписал от руки: «Большинство людей полагают, что приглашение было инициативой короля, хотя на самом деле это сделало его правительство»43. Оставшись безжалостным до конца, Стэмфордхэм, преданный слуга короля, был готов даже пойти на откровенную фальсификацию своего письма.

И бесконечная игра в перекладывание ответственности продолжилась. В конце концов лучше всех позицию короля Георга V изложил историк Кеннет Роуз в своей откровенной биографии короля, вышедшей в 1983 году. В отличие от других историков, Роузу явно был дан «карт-бланш в том, что касалось королевских архивов», а также доступ ко всем бумагам Хэролда Николсона. В конечном этапе машинописная рукопись была представлена на утверждение королеве Елизавете. Прочитав тот спорный раздел, в котором Роуз, не стесняясь в выражениях, писал о прегрешениях Георга в деле о предоставлении убежища Романовым, королева с эффектным росчерком написала: «Пусть публикует»44. Возможно, к 1983 году она пришла к выводу, что Виндзоры больше не могли уходить от ответственности за свое поведение в этом деле. Собственно говоря, именно Кеннет Роуз лучше всех резюмировал необычайно сложное положение, в котором оказался дедушка королевы:

«Первый принцип наследственной монархии – это необходимость уцелеть; и никогда королю Георгу не приходилось следовать по пути самосохранения с большей осторожностью, чем в 1917 году»45.

Едва только было объявлено об убийстве Николая II, как вокруг репутации Георга V были возведены неприступные оборонительные редуты, которые в значительной мере сохраняются и до нынешнего дня. Многие годы и Национальный архив, и Королевский архив в ответ на многочисленные запросы писателей и журналистов о доступе к документам по делу о предоставлении убежища Романовым (в рамках Законе о свободе информации), утверждали, что у них нет имеющих отношение к делу материалов, которые бы уже не были преданы огласке. Первые опровержения официальных заверений о том, что из архивов ничего не изымалось, были сделаны Саммерсом и Мэнголдом в 1970-е годы, когда они вели изыскания для своего документального телефильма на эту тему и книги «Досье на царя», вызвавшей острую дискуссию и ставшей бестселлером. В трех ее изданиях на протяжении следующих тридцати лет они продолжали заявлять, что официальные британские архивы подверглись тщательной избирательной чистке с целью изъятия потенциально щекотливых или компрометирующих материалов, касающихся предоставления убежища Романовым. Хотя рассекречивание бумаг Кабинета министров в 1986 году и показало, что Дэвиду Ллойд-Джорджу и в какой-то мере сэру Джорджу Бьюкенену пришлось отдуваться за ту долю ответственности в этом деле, которую должен был нести король, остается еще вопрос о делах из архива Секретной Службы. Эти папки с делами MI1(c), относящиеся к деятельности SIS в России в 1917–1918 годах, возможно, могли бы рассказать о каких-то тайных попытках помочь Романовым, которые никогда не признавались официально. Но если подобные материалы и существуют, они, вероятно, никогда не будут рассекречены^46. Это, разумеется, наихудший кошмар для любого историка – знать, что, вполне возможно, существует материал, который пролил бы свет на какую-то запутанную историю, но он навсегда останется недоступным. Как это ни прискорбно, история последней царской семьи Романовых связана со множеством таких разочарований.

Несмотря на досадные пробелы в архивных материалах относительно некоторых аспектов этой истории, уже целый век множество книг, статей, телевизионных документальных фильмов и в последнее время блогов и дискуссий в Интернете не дают остыть углям этого кострища. Многие из них упорно стараются свалить всю вину именно на короля Георга V. Но, возможно, сейчас пришло время согласиться с тем, что ответственность за то, что произошло, должна быть распределена более равномерно и справедливо. Взгляд, устремленный в прошлое через сто лет, дает нам сегодня возможность оценить тогдашнюю ситуацию с нескольких точек зрения, очень отличающихся одна от другой: с точки зрения политических союзов; военной целесообразности; личных антипатий; верности родственным узам; логистических факторов, географии и даже погоды. Все эти элементы сыграли свою роль в крахе всех планов спасения Романовых. Но тогда, в 1917–1918 годах, самым важным фактором для всех королевских семей и правительств, причастных к этой истории, были внутриполитические соображения, и главное влияние на исход дела оказали именно они.

По большому счету король Георг V оказался в ситуации, когда ему надо было выбирать, принимать ли ему решение, которого он принимать не хотел, отказывая своим русским родичам в гостеприимстве. Русофобия была в Соединенном Королевстве не в новинку; более того, во время царствования бабушки Георга, королевы Виктории, ненависть к русским вспыхнула с новой силой, подстегнутая сначала Крымской войной 1854–1856 годов, а потом покушениями России в 1880-х годах на британские интересы в Афганистане. В 1908 году отец Георга, Эдуард VII, подвергся резкому осуждению за встречу в Ревеле с Николаем «Кровавым», и члены Лейбористской партии даже подписали петицию против этого визита. В начале 1917 года Лейбористская партия, ее руководство и значительная часть британской прессы так остервенело выступали против любой возможности переезда царя и его семьи в Соединенное Королевство, что, нравилось ему это или нет, у короля Георга не было альтернативы: он должен был принять в расчет потенциально катастрофические последствия предоставления убежища Романовым для своего трона. И было абсолютно неважно, что в Англии Николай предпочел бы жить в безвестности в тихом семейном кругу где-нибудь в сельской местности; просто убежище понадобилось ему в политически совершенно неблагоприятное время, когда многие левацкие группы в Британии надеялись, что британский трон рухнет вслед за российским. Король явно впал в панику, когда лорд Стэмфордхэм нарисовал ему раздутую им самим угрозу забастовок и массовых протестов, которые охватят всю страну.

Добросовестное отношение Георга к своему положению конституционного, – а точнее сказать, парламентского монарха означало, что он обязан был следовать Коронационной клятве, данной им в 1910 году, клятве всегда на первое место ставить интересы страны. Его правительство было приведено к власти волей народа, а в 1917–1918 годах воля британского народа, похоже, состояла в том, что в Британии Романовых не ждут. И пусть, глядя в прошлое из наших дней, легко сказать, что угроза его трону была преувеличена и что на самом деле перспектива республиканского восстания на улицах Лондона была крайне маловероятна, нужно рассматривать реакцию короля в контексте 1917 года, а не в том, в котором мы находимся сто лет спустя.

При принятии решений короля Георга V из-за кулис незаметно, но твердо всегда поддерживала его волевая и бескомпромиссная жена, королева Мария. Пожалуй, она была еще более, чем ее муж, непреклонна в своем стремлении сохранить преемственность и устойчивость британского трона. В этом она была похожа на царицу Александру, которая всеми силами защищала императорский трон в России. Капитулировал бы Николай, подписал бы отречение от престола, если бы в это время в комнате находилась Александра? Нет. Никогда.

Через много лет после событий 1917–1918 годов бывший король Эдуард VIII, носивший теперь титул герцога Виндзора, вспоминал, как он завтракал со своими родителями весной 1917 года, когда в комнату внезапно вошел шталмейстер – чего обычно никогда не случалось. «Я хочу сказать, ради всего святого, ведь это был завтрак! Надеюсь мы выглядели достаточно шокированными этим нарушением правил этикета». Его отец, вспоминал герцог, был в ярости.

«Но шталмейстер подошел прямо к моему отцу и вручил ему какую-то записку, которую король прочел и передал моей матушке, а она прочитала ее, вернула ее отцу и сказала: «Нет». Король отдал ее конюшему и сказал: «Нет». Позднее в тот же день я спросил матушку, в чем дело, и она ответила, что правительство было готово послать корабль, чтобы выручить царя и его семью, но что она не думает, что для нас было бы хорошо, если бы они поселились в Англии»47.

Пересказывая эту историю в своей книге «Последний кайзер», писатель и историк Тайлер Уиттл добавил, ссылаясь на полученную им «частную информацию», что королева Мария, которую Георг V считал своим самым доверенным советником, полагала своим «первейшим долгом защиту английского трона» и что, по ее мнению, «его нельзя было ставить под удар даже ради любимых родных»48. По этой же самой причине в июле 1917 года король Георг и его семья отмежевались от своих германских корней, поменяв семейную фамилию на Виндзор, а остальные члены британской королевской семьи отказались от всех своих немецких титулов и званий^49.

Имеются также предположения, что на отношение королевы Марии к предоставлению Романовым убежища повлияли и ее личные чувства, что категорическое противодействие этому предложению отчасти объяснялось ее сильнейшей неприязнью к царице. Это, как утверждают иные, было порождено ее чувством собственной неполноценности по сравнению с «истинными августейшими особами» – царицей и царем – и тем высочайшим положением, до которого поднялась ее не слишком-то знатная немецкая кузина Александра и которым она явно упивалась. В своих частных беседах с американским писателем Гором Видалом покойная принцесса Маргарет высказала мнение, что королева Мария «патологически завидовала» статусу большинства своих внуков и внучек: они были Королевскими Высочествами в то время, как она как дочь герцога фон Тека из захолустного королевства Вюртемберг (который, ко всему прочему, еще и вступил в морганатический брак) имела до замужества право только на обращение «Ваша Светлость». Данных, подтверждающих мнение принцессы Маргарет, нет, если не считать того, что родители Марии были экономны и жили в стесненных обстоятельствах, и в детстве ее родня заставляла ее чувствовать себя бедной родственницей^50. Александра отличалась непомерным снобизмом и непоколебимым чувством собственного превосходства, и неудивительно, что рядом с нею Мария чувствовала себя униженной, особенно в 1891 году, когда Мария стала как бы второсортной, менее знатной невестой для сына Берти, Эдди, герцога Кларенса, после того, как ему отказала будущая Александра, которую тогда еще звали Аликс^57.

Возможно, эти затаенные чувства королевы Марии и сыграли какую-то роль, но ни она, ни король, ни даже его хитрый, исподволь влияющий на него советник лорд Стэмфордхэм и представить себе не могли, что Романовы станут жертвами чудовищных убийств. Уже одно это показывает, что ни они сами, ни британское правительство на том этапе совершенно не понимали, что собой представляет жестокий коммунистический режим, с которым им предстояло иметь дело. Решающее макиавеллиевское влияние Стэмфордхэма на короля было впервые письменно отмечено в 1934 году Стивеном Гейзли, чиновником, руководящим проверкой мемуаров дипломатов: «Истина заключается в том, что лорд Стэмфордхэм в приступе малодушия уговорил нас отправить отсюда парочку довольно робких телеграмм»52. Таково в то время было влияние личного секретаря короля.

Остается только один, последний ракурс проблемы, который до сих пор освещался неполно, – позиция, которую в этом деле занимал германский кайзер. Этот вопрос впервые был поднят публично, когда в 1935 году разразилась острая полемика между бывшим французским послом в России Морисом Палеологом и доктором Куртом Яговом, архивистом и содиректором Бранденбургского королевского прусского архива. Эту полемику вызвала вышедшая в том же году в Париже книга Палеолога Guillaume II et Nicolas II («Вильгельм II и Николай II»), в которой он выставлял Вильгельма в дурном свете за то, что тот предал своего кузена и царскую семью, утверждая, что германский кайзер мог – и должен был – сделать их освобождение предварительным условием подписания им Брест-Литовского договора и подробно цитируя обвиняющее Вильгельма открытое письмо генерала Леонтьева[58].

Ягов встал на защиту кайзера, написав на эту тему большую статью, озаглавленную Die Schuld am Zarenmord («Вина за цареубийство»), напечатанную в Берлине^53. Как ему казалось, Палеолог вознамерился обвинить Германию не только в гибели Романовых, но и во всей войне. Что касается ответственности Вильгельма как кузена царя, то Ягов заявил, что монархи вообще никогда особо не славились своей солидарностью, а между Николаем и Вильгельмом и раньше не было какой-то особенно глубокой дружбы; к 1917 году, как признал даже сам Палеолог, «доверие двух государей друг к другу [было] мертво»54. Николай и Александра, доказывал Ягов, «не считали, что моральный долг обязывает германцев помогать им; напротив, они активно выступали против такой помощи и наотрез отказывались от нее, даже когда их положение стало отчаянным»55. Затем он сосредоточился на прегрешениях Британии, Франции и Временного правительства. Союзники царя с самого начала понимали, что его жизни угрожает огромная опасность, и в 1917 году у них было достаточно влияния, чтобы спасти его; однако сочувствие посла Палеолога к заключенным под стражу царю и его семье так и не пошло дальше «сентиментальных записей в дневнике и их последующего использования» в мемуарах^56. Ягов указал, что еще в самом начале этого кризиса германцы при посредничестве датского посла в Петрограде Скавениуса[59] обещали дать возможность эвакуировать императорскую семью на корабле под белым флагом, которому не угрожали бы их торпедные катера; что в 1917 году Германия «не стала бы мешать Антанте вывезти их за пределы страны»57. Затем он перешел к подробным цитатам из дипломатической переписки с Советским правительством об усилиях Германии по защите «германских принцесс» и рассказал о том, как немцы связывались с королем Дании Кристианом Х и позднее с королем Испании, пытаясь добиться освобождения царицы и ее детей, которые, как они тогда думали, были все еще живы^58. Однако германское правительство «велось на лживые заверения [советского режима] до самого конца и ничего не смогло сделать». У Ягова не было никаких сомнений относительно того, на ком в этом деле лежало бремя вины – это было «большевистское правительство 1918 года»59.

Защита Яговом кайзера от обвинений, брошенных Палеологом, была встречена благосклонно, но в его статье ничего не было написано о личных чувствах самого кайзера. Даже в своих мемуарах, опубликованных на английском языке в 1922 году, Вильгельм почти ничего не написал о Николае, кроме разве того, что «тот был убит»60. В этой записи нет никакого выражения чувства сожаления, не говоря уже о негодовании, нет и сострадания к своему покойному кузену, так что неудивительно, что многие стали считать само собой разумеющимся, что Вильгельм не предпринимал настоящих усилий по спасению царской семьи.

Однако был один человек, с которым кайзер все-таки подробно и доверительно говорил на эту тему, – этим человеком был его старый друг бригадный генерал Уоллскорт Х.-Х. Уотерс. Они познакомились, когда Уотерс в 1900–1903 годах служил британским военным атташе в Берлине. После того как в 1921 году умерла жена Вильгельма, Уотерс часто навещал кайзера в его поместье в Доорне в Нидерландах, где Вильгельм нашел пристанище в 1920 году. Между 1928 и 1935 годами эти двое мужчин неоднократно и подолгу беседовали о минувшей войне, и позднее Уотерс пересказал содержание этих бесед в своих вышедших в 1935 году мемуарах Potsdam and Doorn («Потсдам и Доорн»). Он охотно выслушивал частые и пространные тирады Вильгельма о «потоках оскорблений, поношений, низостей, клеветнических измышлений и лжи», которые, как он, пылая гневом, утверждал, выливались на него из Лондона во время войны и не прекратились до сих пор^61.

В 1935 году в Доорне Вильгельм настоял на том, чтобы прочесть Уотерсу длинную статью Ягова от начала и до конца. «Мне тогда показалось, – написал потом Уотерс, – что беседа на эту тему между кайзером и мной должна быть записана в точности так, как она проходила». И Уотерс прилежно записал все «лживые обвинения», сделанные Палеологом, вкупе с «сокрушительным опровержением» Ягова^62. Принципиальным моментом здесь является то, что, как он заявил в своих мемуарах, в работе над ними он также опирался на собственные заметки кайзера по этой теме^63.

Но где эти записи Уотерса сейчас? В «Досье на царя» Саммерс и Мэнголд заявили, что сделанные Уотерсом «полные, неотредактированные записи» этих бесед с кайзером были помещены в Королевский архив после смерти Уотерса в 1945 году. Но когда они запросили их в 1975 году, им сообщили, что «непреодолимые административные трудности» не позволяют допустить их к этим бумагам^64. Через сорок с лишним лет, когда я также обратилась в Королевский архив по поводу доступа к этим бумагам, мне сообщили, что в архиве таких бумаг нет, а есть только несколько писем, присланных Уотерсу кайзером и его женой, которые архив приобрел у кузена Уотерса. Записей бесед Уотерса с кайзером о Романовых не было. Так что же произошло с этими записями, которые предположительно были отданы в архив в 1945 году, спросила я себя. Были ли комментарии кайзера Уотерсу в какой-то момент намеренно удалены из хранилища самим Королевским архивом и уничтожены, чтобы защитить короля Георга? Саммерс и Мэнголд, похоже, считали, что дело обстояло именно так, полагая это результатом заговора. Дело в том, что в книге «Потсдам и Доорн» Уотерс «опубликовал только свои записи о позиции германского императора сразу после отречения царя в 1917 году», а «ключевой период в 1918 году целиком опущен»65. Но так ли это на самом деле?

Я попыталась выяснить этот вопрос, запросив копию завещания Уотерса. Собственно говоря, в нем содержится только одно краткое упоминание о его личных бумагах – а именно о его переписке – и дается указание «наследнику его имущества, очищенного от долгов и завещательных отказов», полковнику Листеру Тэйлору распорядиться этим имуществом (то есть записями) по своему усмотрению. Последние включали в себя «благодарственные письма от выдающихся людей и письма от императора Вильгельма». Именно эти бумаги полковник Тэйлор и продал впоследствии Королевскому архиву. Записей бесед среди них не было, как не было и заговора со стороны Королевского архива, направленного на то, чтобы скрыть какие-либо подобные материалы от публики^66.

Кайзер, однако, сохранил заметки, сделанные им самим. И во время изысканий, проводившихся мною для этой книги, они наконец всплыли – после того, как были потеряны для истории с 1930-х годов.

В 2016 году один из моих друзей заметил в Интернете короткое объявление на немецком языке о небольшой выставке в Burg Hohenzollern Archiv – Архиве Замка Гогенцоллернов, называющейся 300 Jahre Romanow und Hohenzollern («300 лет Романовых и Гогенцоллернов»). Даже раздобыть экземпляр обычного каталога этой выставки оказалось нелегко, но когда я наконец его получила, то под номером 64 там значилась следующая позиция:

«Вопросы и замечания, касающиеся освобождения царя». Записи Вильгельма II от апреля 1931 года, касающиеся его попыток спасти царя и его семью летом 1918 года[60]. Свинцовый карандаш на бумаге^67.

Напряженная работа по поискам нужного мне архивиста и получение от его императорского и королевского высочества принца Прусского разрешения ознакомиться с этими бумагами заняла некоторое время, но в конце концов принесла искомый результат. На мою электронную почту из Замка Гогенцоллернов поступили цифровые сканы двенадцати страниц документов, исписанных карандашом характерным для кайзера убористым почерком. Первый документ – «Вопросы и замечания» – написан карандашом по-английски – вероятно, для Уотерса. На нем нет даты, но отчасти он слово в слово повторяет то, что рассказывает Уотерс на страницах 259–261 своей книги «Потсдам и Доорн». Однако, что касается утверждения Саммерса и Мэнголда о том, что записи о «ключевом периоде в 1918 году» были изъяты из Королевского архива, то кажется маловероятным, что такие записи вообще когда-либо существовали^68. В оригинальных документах из Замка Гогенцоллернов в основном рассматриваются ранние планы 1917 года по эвакуации Романовых немцами. Упоминаний о событиях 1918 года в заметках кайзера нет вовсе.

Вильгельм составил перечень из десяти важнейших тезисов. В этом списке фигурирует множество гневных вопросов: почему датский король весной 1917 года обратился напрямую к нему относительно трудного положения, в котором оказались Романовы, вместо того, чтобы действовать совместно с британским королем? Было ли это сделано потому, что датчане считали, что «пассивное отношение [британского правительства] к этому безотлагательному вопросу» не позволит его решить? Вызвала ли информация о нарастающем в Англии нежелании предоставить царю убежище у датчан опасения, что спасение Романовых силами англичан «может быть сорвано», и идею вместо этого адресовать свои призывы напрямую германскому императору?69 Почему Копенгаген не поделился деталями переговоров между Лондоном и Петроградом – о которых британскому послу в России было хорошо известно – с кайзером? И почему датчане не сообщили британцам о тех мерах военного и военно-морского характера, которые он, Вильгельм, был готов предпринять, чтобы осуществить безопасную эвакуацию Романовых из России? Вильгельм, как он утверждал в своих заметках, «выразил свою готовность сотрудничать с Лондоном в спасении Царя и его семьи», но нейтральная Дания не передала эту информацию в Лондон. Неужели сэр Джордж Бьюкенен не был проинформирован о великодушном предложении Вильгельма?70 И почему этому предложению не было отдано должное? Вильгельм был не только оскорблен тем, что с ним не проконсультировались, но и был в бешенстве оттого, что «не было предпринято никаких шагов, чтобы попросить Копенгаген выразить признательность британского правительства германскому Канцлеру за это предложение Германии»71.

При чтении этих заметок сразу же возникает чувство, что дело здесь не только в желании Вильгельма помочь своим родственникам, но и в ударе по его чувствительному эго и имперскому чувству чести. Он рассчитывал на то, что весь мир упадет к его ногам и признает благородство его жеста, но вместо этого его просто проигнорировали. Почему его инициатива была отвергнута? Обманывал ли себя Вильгельм был или же был прав, задавая заключительный вопрос в пункте своего перечня № 10?

«Если бы британский народ… узнал о предложении о сотрудничестве со стороны германского Императора в деле спасения Царя, разве не побудили бы они свое правительство, руководствуясь рыцарским духом в отношении к своему союзнику, спасти Царя и его семью?»72

Увы, сознание Вильгельма застряло в мифологической эре тевтонских героев; потому что подобного «рыцарского духа» просто не существовало в современном ему реальном мире, а уж в военное время его, разумеется, не было и в помине. И никому, похоже, было неинтересно реагировать на его попытки привлечь к себе внимание игрой на публику.

Но этим собрание документов из Замка Гогенцоллернов не ограничивается. В папке содержится еще один пространный комментарий кайзера, написанный опять-таки карандашом, но на сей раз по-немецки. Он сделан в конце письма, отправленного Вильгельму русским журналистом-эмигрантом Анатолием Гутманом, и эти заметки кайзера отличает бурная эмоциональность. В публикации Уотерса нет цитат из этого комментария, что означает, что Уотерс либо не был о них осведомлен, когда писал свою книгу (что представляется маловероятным, учитывая его близкую дружбу с кайзером), либо решил их не использовать.

Не объясняет ли это отсутствие доказательств того, что Саммерс и Мэнголд истолковали как доказательство их отсутствия?

В то время Гутман, который писал под псевдонимом Анатоль Ган и постоянно проживал в Берлине, работал над книгой об убийстве Романовых (которая, похоже, так и не была опубликована) и в своем письме попросил кайзера разъяснить некоторые моменты, относящиеся к переговорам, которые велись весной 1917 года. Вильгельм ответил, что его информировал о них его тогдашний канцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег[61]. Он сообщил кайзеру о призывах датского короля, сведения о которых он получил через Стокгольм. В ответ Вильгельм согласился, что если императорская семья будет эвакуирована по морю, то

«флотам в Балтийском и Северном морях надо будет тайно сообщить об этом немедленно с тем, чтобы перевозящему их кораблю – который в конечном счете будет идти под британским или датским флагом – был придан германский эскорт. Я собирался отдать соответствующий приказ, как только будет точно определен маршрут»73.

В том случае, если эвакуация будет осуществлена по суше, Вильгельм был готов отдать приказ об объявлении «кратковременного перемирия с противостоящими русскими войсками» на том участке Восточного фронта, где будет осуществляться передача царя. Николай будет в торжественной обстановке провезен «через позиции его бунтующей армии» и вывезен на позиции немцев, через которые он сможет проследовать с достоинством «среди воинских почестей, которые надлежит отдавать государю». Более того, Вильгельм «лично приедет на указанное место, будет следить за передачей и примет Императорскую семью со всеми подобающими почестями». «Я был готов оказать помощь Царю любым путем – любым достойным путем», – написал он. Но до самого дня, когда это должно было произойти, «все должно было оставаться в тайне»74.

Далее в своих заметках Вильгельм утверждает, что «по прошествии довольно продолжительного времени» Бетман сообщил ему, что он «успешно обсудил выезд через Скандинавию с правительством Керенского [курсив мой], которое, похоже, не против дать царю разрешению покинуть страну». Через Бетмана Вильгельм настоятельно попросил Керенского, «чтобы его как можно скорее проинформировали о выбранном маршруте, чтобы сделать необходимые приготовления», на что Керенский ответил, что он «сделает все, чтобы облегчить и обеспечить выезд царя», предоставив в его распоряжение специальный поезд, поскольку присутствие царя является для него серьезным затруднением [курсив мой. – Авт.]»75.

Немцы все еще ожидали дальнейших новостей от Керенского, когда внезапно было сделано заявление: «Британцы пригласили царя прибыть в Англию и позаботятся о его отъезде»76. Германское предложение об эвакуации было сорвано.

Это до сих пор остававшееся неизвестным изложение тогдашних событий, сделанное Вильгельмом, поднимает важные вопросы. Если это правда, то это означает, во-первых, что Керенский вел игру с обоими правительствами одновременно – британским и немецким – по поводу эвакуации Романовых и предоставлении им убежища, а во-вторых, что, возможно, британцы, пронюхав о немецком плане по обеспечению эвакуации, поспешили получить политическое преимущество перед немцами и опередили их, сделав свое предложение о предоставления убежища в телеграмме от 23 марта. Тогда сам собой напрашивается последний важный вопрос: если бы британцы и немцы тогда, в марте 1917 года, на время забыли про свои политические разногласия, чтобы действовать совместно, не могло ли это стать лучшим и единственным шансом на то, чтобы царская семья благополучно выехала из России?

«Какую бездну личной и политической низости это открывает, – заключил Вильгельм в своих комментариях к письму Гутмана, – обречь своего союзника и друга на верную смерть, лишь бы его рыцарственный кузен – даже если он и являлся его противником – не получил возможности оказать ему рыцарскую услугу, которая, возможно, обернулась бы для Англии политическими неудобствами после войны»77.

В конечном итоге вся эта история сводится к политике, практической целесообразности, стратегии – не говоря уже о ранах, нанесенных грандиозному эго кайзера, – а не к соображениям искреннего человеколюбия.

Если весной 1917 года Керенский и впрямь вел тайные переговоры с немцами относительно эвакуации Романовых, то до нас не дошли и не стали достоянием гласности какие-либо иные доказательства таких переговоров, точно так же отсутствуют и доказательства того, что британское предложение вывезти царя и его семью из России было всего лишь циничной попыткой набрать очки, чтобы переиграть ненавистного врага.

Было ли все это всего лишь бредовыми измышлениями кайзера или же в его утверждениях все-таки есть доля правды? Дошедшие до нас документы об этом молчат – как они, к сожалению, слишком часто делают, когда речь заходит и о многих других аспектах этой запутанной истории.

P.S. «Никто не виноват?»

Какова бы ни была степень ответственности короля Великобритании, кайзера Германии и их венценосных европейских родственников в той страшной участи, которая постигла их русских кузенов, нет ни малейших сомнений в том, что убийство Романовых в Екатеринбурге в 1918 году стало поворотным пунктом в истории европейской монархической системы. Оно нанесло сокрушительный удар институту монархии, пережившему века революций, террористических актов и постоянной угрозы со стороны приверженцев республиканской системы правления. Первая мировая война, Великая война, наложившая свою неизгладимую печать на двадцатый век, сметя столь многие из этих казавшихся незыблемыми монархий, доказала, что их дни сочтены. В послевоенные годы все они должны будут приспособиться к своему новому статусу конституционных монархий, или же их свергнут.

Несомненно, самая зловещая и беспощадная угроза этому старому порядку исходила от российского большевизма и его апологетов, наводивших ужас на обитателей многих европейских стран. Убийство Романовых внушило европейской аристократии «лютую, почти рефлекторную ненависть» к этой новой политической скверне, ибо идеология большевизма проповедовала полное уничтожение этой «прослойки»1. Последующий рост влияния коммунизма продемонстрировал всем монархиям, что «божественное право» королей и личная королевская дипломатия вроде той, которую продвигал Эдуард VII, ушли в прошлое. Дальнейшее существование монархий теперь будет возможно только с согласия народов, над которыми они стояли. Повсеместно звучали новые лозунги – «социализм» и «демократия», и монархам теперь приходилось сдерживать свои природные автократические инстинкты и модернизироваться.

В ноябре королева Нидерландов подавила попытку крайне левых свергнуть ее с трона, а в 1920 году предоставила убежище низложенному кайзеру. К 1919 году в Швеции король Густав был вынужден капитулировать перед левоцентристской администрацией. В 1920 году, после пришедшегося на Пасху политического кризиса, король Дании Кристиан X согласился отказаться от использования своих конституционных прерогатив. Пережив психологические травмы от оккупации во время Первой мировой войны, бельгийский король Альберт I постарался объединить франкоговорящую и фламандскую части своей страны как король всех бельгийцев. А в Норвегии неизменно прагматичный король Хокон, согласившись с необходимостью перемен, объявил в 1927 году: «Я также и король коммунистов»2. Однако у короля Испании Альфонсо после оглушительной победы республиканцев и социалистов на муниципальных выборах, прошедших в апреле 1931 года, не осталось надежды на компромисс. Он в ужасе укрылся вместе со своей семьей в мадридском королевском дворце Эскориал, который окружали толпы черни, размахивающей красными флагами и вопившей: «Смерть королю!… Нам нужна голова его сына!» Альфонсо опасался, что его и его семью постигнет та же участь, что и его родственников Романовых. Хотя он и не отрекся от престола, у него не осталось иного выхода, кроме бегства из страны^3. Была провозглашена Вторая Испанская республика, а Альфонсо в конце концов обрел убежище в Риме.

Став свидетелями того, как их собратья-монархи с треском потеряли власть в своих странах по всей Европе, и, несомненно, постоянно помня об убийстве их русских родичей, король Георг и королева Мария одними из первых среди монархов осознали, что им нужно кардинально изменить свой имидж в глазах общественности. Распространение республиканских идей, подстегнутое революцией в России, уже один раз вроде бы угрожало смести их с трона, и они понимали, что для них жизненно важно завоевать сердца британских трудящихся масс. Было также необходимо свести на нет сохраняющуюся внутри самой Лейбористской партии угрозу республиканства, увязав легитимность монархии с идеей ее прямого партнерства с британским народом. В послевоенные годы король Георг и королева Мария прозорливо начали внедрять в практику своего рода «монархическое народничество», превращая жизнь монарха в центр жизни нации. Эта тенденция продолжилась при их сыне, Георге VI, и, вероятно, достигла своего апофеоза в период царствования их внучки, королевы Елизаветы II^4.

В 1855–1857 годах, работая над своим обличающим пороки современного ему общества романом «Крошка Доррит» – беспощадным обвинением в адрес неподотчетного народу и безответственного правительства, Чарльз Диккенс дал ему рабочее название «Никто не виноват». Название иронично намекало на преступную беспечность правящих кругов, политику перекладывания различными министерствами ответственности друг на друга во время катастрофы, в которую вылилась Крымская война 1854–1856 годов, и на коллективную вину перед угнетенными бедняками. В бедствиях войны и всем том, что она с собой принесла, был «никто не виноват». Ту же самую фразу можно ретроспективно употребить применительно к коллективной вине европейских монархов и правительств в гибели Романовых. Ибо, поистине, в их убийствах виновны Все – и Никто.

Неизменный лейтмотив множества книг и статей о Романовых в 1917–1918 годах – это желание (и даже мания) определить степень вины тех или других в том, что произошло, причем часто эти попытки основаны на неполных либо недостаточных доказательствах. Некоторые из непосредственных участников этой истории из среды политиков постарались снять с себя вину, пока еще были живы и имели такую возможность. Сэр Джордж Бьюкенен в 1922 году сделал, что мог, чтобы защитить свою позицию в этом деле, хотя он и был связан по рукам и ногам Законом о неразглашении государственной тайны. «Вина за то, что [императорскую семью] не спасли, лежит не на Ллойд-Джордже» – заверил в 1983 году сына бывшего премьер-министра его секретарь Э.Дж.5 Сильвестер[62].

В отличие от других монархов: короля Георга, короля Альфонсо, короля Хокона и короля Кристиана, которые держали свои мысли при себе и никогда не делали публичных заявлений, кайзер громко заявлял о чистоте своих помыслов. Совесть Вильгельма была чиста: «Я сделал все, что было в человеческих силах… Кровь несчастного царя не на моих руках», – настойчиво уверял он генерала Уоллскорта Уотерса в 1935 году^6. Какие бы письменные свидетельства, способные пролить свет на эту проблему, ни существовали или, наоборот, отсутствовали в их личных архивах, они либо уничтожены, либо все еще остаются – 100 лет спустя – недоступными.

Возможно, нам надо предоставить русским самим разобраться с тем бременем вины, которое лежит на них самих. Когда в 1991 году останки царской семьи были обнаружены в Коптяковском лесу и эксгумированы, на это место пришли огромные толпы народа. Это было похоже на спонтанный «акт коллективного покаяния». «Именно на этом месте начались страдания русского народа», – заметил митрополит Екатеринбургский и Верхотурский. Семь лет спустя президент Борис Ельцин – несомненно, во искупления отданного им приказа снести Ипатьевский дом в 1977 году – произнес на эту тему знаменательную речь. Это произошло 17 июля 1998 года, когда останки императорской семьи (хотя среди них не было останков тогда еще не найденных Алексея и Марии) были погребены в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга в присутствии внушительного собрания ныне живущих Романовых. Церемония погребения получила широчайшее освещение в СМИ. Настало время, заявил Ельцин, признать, что «перед памятью народа в ответе мы все». «Расправа в Екатеринбурге, – продолжал он, – стала одной из самых постыдных страниц в нашей истории. Виновны те, кто совершил это злодеяние, и те, кто его десятилетиями оправдывал. Виновны все мы»7.

В конечном счете российский народ тоже несет свою долю ответственности за то, что произошло. И он остро осознает, что на нем лежит это бремя, о чем свидетельствует огромный приток паломников, наводняющих Екатеринбург каждый год в июле. Еще более трогательно это демонстрируют устанавливаемые в эти июльские дни паломничества и поминовения по всему Екатеринбургу портреты Николая II с надписями: «Прости меня, мой государь!»8

После того как я разыскала и проанализировала столько дошедших до нас документальных свидетельств, касающихся убийства Романовых, сколько вообще возможно, в моей голове засела одна неотступная мысль, и эту крайне важную мысль надо усвоить нам всем. Как еще в 1921 году заметила Daily Telegraph: «Надо еще доказать… что Николай желал покинуть Россию»9.

Если бы Романовым предложили реальный и осуществимый план эвакуации или бегства, что бы они сделали?

Весной 1917 года их еще можно было уговорить принять предложение о временном убежище на период войны, хотя они согласились бы на это с сожалением и неохотой. В 1934 году Пьер Жильяр, написал из Лозанны русскому дипломату Николаю де Базили, что у него нет сомнений, что Романовы не сожалели о том, что их не отправили в Англию[63]. «Императрица, в частности, несколько раз говорила мне, что для нее и в особенности для императора было бы невыносимой пыткой жить в Лондоне на положении низложенных монархов», – написал Жильяр Николаю де Базили^10.

Александра, похоже, питала самые сильные иллюзии об освобождении, которое позволило бы им остаться в России – укрывшись где-то в отдаленном уголке, пока возможная победа белых не приведет к реставрации монархии. До самого июля 1918 года и она, и Николай положительно восприняли бы свое освобождение силами верных им монархистов. Но это освобождение должно было быть бескровным. Они категорически настаивали на этом условии, что делало любую операцию по освобождению практически невыполнимой. Совершенно очевидно, что во время их заточения в Тобольске и Екатеринбурге вся царская семья отпрянула бы в ужасе при одной мысли, что ценой их свободы будет чья-то смерть или ранение. И они всегда выражали крайнее беспокойство из-за того, что им пришлось бы оставить своих верных слуг, которым пришлось бы расхлебывать последствия их побега.

И согласились бы они на освобождение, если бы это означало, что им придется покинуть их любимую Россию навсегда? Это представляется крайне маловероятным; Александра сказала Жильяру, что, если бы им пришлось это сделать, они были бы совершенно «безутешны». И дети Николая и Александры говорили ему то же самое много раз еще в Тобольске^11. Покинуть страну означало бы предать Россию-матушку и окончательно смириться с необратимым разрушением всего их мира. Их благочестие, их православная совесть никогда не позволила бы им примириться с решением навсегда покинуть свое Отечество.

Глядя на всю эту давнюю цепочку событий из наших дней, нельзя не подумать вот о чем: если бы только Александра действовала решительно и быстро и вывезла бы своих детей в безопасное место сразу же после того, как в Петрограде разразилась революция, независимо от того, насколько они были больны! Горькая истина заключается в том, что была одна – только одна – реальная возможность спастись, и это было до того, как 15 марта 1917 года Николай отрекся от престола. До этого момента Александра как царица еще имела власть что-то сделать, прежде чем ловушка захлопнется, и они все окажутся заточены в Александровском дворце.

В конечном итоге – независимо от того, сочувствуем ли мы Романовым или порицаем их – остается одна непоколебимая и болезненная истина, состоящая в том, что последняя российская царская семья почти наверняка ни при каких обстоятельствах не согласились бы покинуть Россию, предпочтя вместо этого вместе умереть в стране, которую они любили. К июлю 1918 года они уже смирились со своей судьбой; у них были они сами, и только одно это и имело значение. Что бы ни несло им будущее, какие бы ни им ни предстояли страдания, они должны были их претерпеть их все вместе – вместе и в России. Екатеринбург был их Голгофой.

Именно это они так печально констатировали в своем ответе от 11 июня на второе «письмо офицера»:

“Nous ne voulons et ne pouvons pas FUIRE…”

«Мы не хотим и не можем БЕЖАТЬ…»

Благодарственное слово

Если, работая над книгой, ты хочешь по-новому взглянуть на уже известную историю и пойти непроторенным путем, тебе непременно надо будет проложить очень глубокую борозду, чтобы открыть миру новые документальные источники, либо доселе неизвестные, либо обойденные вниманием. Однако даже история о царской семье Романовых пока еще рассказана неполно – а ее завершающие этапы уж точно, и мне было чрезвычайно приятно отыскать так много материалов, ранее никогда не вводившихся в оборот. Беря на себе трудную задачу написать книгу о попытках спасти Романовых, я понимала, что ключом к поиску новых углов зрения являются иноязычные источники, которых до сих пор авторы англоязычных исследований почти не касались. И чтобы разыскать эти новые материалы, мне пришлось прибегнуть к помощи целой команды переводчиков и исследователей, имевших возможности получать доступ к материалам, разбросанным по всему миру. Иначе было бы невозможно выполнить задачу, которую я себе поставила, за тот сравнительно короткий отрезок времени, что был в моем распоряжении, особенно если учесть тот факт, что я знаю не все задействованные в этом исследовании языки.

В Соединенном Королевстве я обращалась за советами и информацией ко множеству моих друзей и авторитетных историков, но самую существенную помощь во всем этом проекте мне оказал мой коллега Фил Томаселли. Этот специалист по военной истории и истории разведки времен Первой мировой войны за многие годы исследований досконально изучил горы материалов, хранящиеся в Национальном архиве – документы Военного министерства и Министерства иностранных дел, в том числе и по интересующему меня вопросу. Помимо этого, его огромный опыт работы позволил мне понять – а это было крайне важно, – как ориентироваться в принятом там непредсказуемом порядке организации и хранения документов. Он знал, где и что искать, и сэкономил мне массу времени. В Кембридже Питер Дэй любезно изучил хранящиеся в Университетском архиве бумаги лорда Хардинджа; ценные советы мне дала Джейн Уикенден, специалист из библиотеки ВМС; на мои запросы о получении информации по авиации времен Первой мировой войны мне дали полезные сведения Ник Фордер и Тим Пиклз из Международного исторического общества по изучению авиации Первой мировой войны «Крест и кокарда»; Майкл Харгрив Мосон и Норман Гудинг предоставили мне информацию по орденам и медалям времен Первой мировой войны. Тим Гиддингс и Феликс Джей поделились со мной тем, что знали о Стивене Элли; Филип Керин рассказал мне то, что знал, о подвигах своего деда Стивена Бертольда Гордон-Смита во время Первой мировой войны. Все перечисленные ниже писатели и историки прислали мне полезные для моей работы ответы на те вопросы, которые я им задала: Шарлотта Зипват, Кристофер Ворвик, Дуглас и Сюзан Ролингс; доктор Дж. Ф Поллард; Хьюго Виккерс и Джулиан Феллоуз.

В который раз мой коллега-русист и блестящий переводчик с французского Дэвид Холоухан помог мне разобрать русские почерка и оказал помощь в переводе с французского; высоко ценимый мною коллега Ричард Дэвис из Русского архива Лидса всегда с готовностью отвечал на все мои запросы. Джули Крокер из Королевского архива всегда была готова мне помочь, отвечая на мои запросы о предоставлении материалов; а Эмили Бурн из Парламентского архива помогла мне разыскать там важный документ.

В США мои друзья Марк Андерсен и Илейна Миллер помогали мне разыскивать забытые газетные статьи и давали советы. Ребекка Эдер Рэмзи из Университета Эмори в Атланте очень тщательно и плодотворно изучила для меня архив Айзека Дона Ливайна; я благодарна архивистке Карли Шумейкер за то, что она познакомила меня с ней. Таня Чеботарев была очень любезна и очень мне помогла, когда я работала в Бахметьевском архиве в Нью-Йорке, а не пасующий ни перед какими трудностями исследователь Института Гувера Рон Бейзич долго и упорно искал там для меня новые, прежде не замеченные материалы. Я также признательна моим коллегам, историкам Дугу Смиту, Гриффиту Хенниджеру и профессору Норману Э. Солу за то, что они поделились со мной известной им информацией. Работая над этой книгой, я высоко ценила также поддержку и интерес, проявленный к моей работе в США Джоном Дэвидом Коуфилдом, Домиником К. Олбанизом, Кэндис Мец-Лонгинетт Гаринг, а также Полом Джилбертом, проживающим в Канаде.

Что касается работы с русскими источниками, я не смогла бы обойтись без того незаменимого вклада, который внес в работу над этой книгой мой финский друг Руди де Кассерес, свободно говорящий по-русски, который во время своих многочисленных поездок в Санкт-Петербург находил для меня неизвестные материалы и всегда бы готов приложить усилия, чтобы попытаться отыскать редкие и труднодоступные источники. Я просто не смогла бы сама отправиться в ГАРФ или АВПРИ и справиться с их сложной системой архивирования или разобрать русские почерка в оригиналах документов и с благодарностью делегировала эту работу Анне Эрм, находившей для меня материалы, которые я никогда не смогла бы отыскать сама.

С поиском испанских источников мне очень помог историк, изучающий испанскую королевскую семью, Рикардо Хавьер Матеос Саинс де Медрано, который указал мне, где надо искать самый интересный материал по королю Альфонсо и его попыткам спасти Романовых. Лора Оутал из моего литературного агентства PFD любезно потратила свое время, чтобы перевести для меня длинную испанскую статью, а потом я нашла чудесную Бланку Брионес Гонсалес, которая оказала мне огромную помощь в отыскании и переводе испанских документов для этой книги.

Скандинавия была для меня неизведанным краем, и я не знала ни одного из скандинавских языков, но именно здесь мне больше всего хотелось искать новые материалы. Мне повезло найти переводчика Джона Айронса, который помог мне в поисках потенциальных источников и переводил для меня материалы с датского, шведского и норвежского. Джон также взял на себя работу над документами германского Министерства иностранных дел, хранящимися в Национальном архиве в Кью на сделанных в 1940 году ужасных микрофильмах, потемневших и расплывшихся, – но до этого Фил Томаселли героически провел поиски тех из этих документов, которые казались наиболее важными. В Швейцарии некоторые из этих страниц для меня попыталась расшифровать Карен Рот, и она же перевела некоторые из датских и немецких источников. Моя подруга-голландка Марианна Кувенховен дала мне много полезных зацепок, касающихся скандинавских королей, такую же помощь мне оказали профессор Бент Йенсен, Стиг Сивбак Нильсен и Тронд Норен Изаксен. Тор Боманн-Ларсен великодушно поделился со мной своими знаниями о короле Хоконе, а также экземпляром написанной им четырехтомной биографии этого короля. Пер Гисле Галаэн в Norsk Maritint Museum (Норвежском морском музее) любезно прислал мне сканы дневника Йонаса Лида; Марит Веренскиольд рассказала мне о своих исследованиях, касающихся Йонаса Лида, и прислала экземпляр своей книги; а из Дании Бернадетта Пребен-Хансен отправила мне много ценной информации о Харальде Скавениусе и рассказала об отсутствии доступа к документам, хранящимся в Королевском датском архиве. Анна фон Ловцов также поделилась со мною своими мыслями на этот счет, а Найджел Холден любезно прислал мне свою статью о Харальде Шоу-Кьельдсене.

Историк, пишущий о германских венценосных семьях, Карина Урбах щедро поделилась со мной своими знаниями и помогла мне связаться с Йоргом Шютлером, который раздобыл для меня материалы из Архива Гессена и помог мне попасть к архивистам из Замка Гогенцоллернов. Я глубоко признательна Штефану Шиммелю из архива Замка Гогенцоллернов за то, что он прислал мне сканы документов, относящихся к моей теме, из ценного источника, до тех пор остававшегося неизвестным.

В Виннипеге, Канада, помогающая мне замечательная и суперкомпетентая исследовательница Элизабет Бриггс долго и упорно разыскивала документы в архиве Компании Гудзонова залива, относящиеся к возможному строительству в Мурманске дома для Романовых, и я благодарна архивисту Лисе Фрайсен за то, что она прислала мне их копии.

В последнюю очередь, твердо решив испробовать все возможности, я связалась с Кейши Оно из Национального института оборонных исследований в Токио, чтобы проверить слухи о возможном интересе японцев к спасению Романовых, но, увы, мы ничего не смогли найти.

Поскольку после тех событий прошло уже сто лет, теперь уже невозможно отыскать ныне живущих владельцев авторских прав на многие из архивных материалов, которые я использовала в своей работе, но я ценю возможность цитировать документы, предоставленные мне архивами, перечисленными в Библиографии. Я благодарна Ее Величеству королеве Елизавете II за разрешение приводить цитаты из документов, хранящихся в Королевском архиве, Его королевскому Высочеству принцу Прусскому Георгу Фридриху за допуск к заметкам кайзера, хранящимся в архиве Замка Гогецоллернов; благодарна Тане Чеботарев из Бахметьевского архива, хранящегося в Колумбийском университете в Нью-Йорке; благодарна испанскому Archivo Historico Nacional (Национальному историческому архиву) в Мадриде; благодарна АВПРИ и ГАРФ, находящимся в Москве; представителям Библиотеки Кембриджского университета; Институту Гувера в Калифорнии; Архиву Компании Гудзонова залива в Канаде; Архиву Айзека Дона Ливайна в Университете Эмори в Атланте; Парламентскому архиву в Вестминстере; Морскому музею Осло и Национальному архиву в Кью. Виктор Бачли любезно дал мне разрешение цитировать письма Анастасии Кате Зборовской, которые хранятся в Институте Гувера. Душеприказчики наследства Джона Уимблза, Дэвид Хорбери и Сью Вулманс, великодушно предоставили мне эксклюзивный доступ к его бумагам перед тем, как они были переданы Испании.

Несколько моих близких и доверенных друзей, являющихся специалистами по России и Романовым и энтузиастами, читали текст этой книги и комментировали его. Я в долгу перед Сью Вулманс, Рут Эйбрэхэмс, Дэвидом Хорбери, Ником Николсоном, Руди де Кассересом и Филом Томаселли за то, что они потратили свое время, оказали мне поддержку и сделали полезные замечания.

Мне еще раз представилась приятная возможность поработать с моим американским издателем Чарли Спайсером из «Сент-Мартинз пресс», благодаря чьему неизменным энтузиазму и поддержке я испытываю такую радость, когда он публикует еще одну мою книгу. Команда Чарли «Сент-Мартинз пресс» вся состоит из людей чрезвычайно трудолюбивых и умеющих поддержать, и я благодарю Эйприл Озборн, Кэтрин Хоу, Джейсон Принс и всех, кто в издательстве занимается связями с общественностью и маркетингом и кто проделал такую большую работу по рекламе моих произведений в США.

Мой редактор и издатель в Лондоне Сара Ригби и директор «Хатчинсон паблишинг» Джокаста Хэмилтон относились ко мне тепло и участливо и во всем меня поддерживали, когда я работала над этой книгой и когда ее готовили к печати, как и мой агент по рекламе Наджма Финлей, с которой я так плодотворно сотрудничаю. Лори Ип Фан Чунг с большим энтузиазмом работала над публикацией этой книги в бумажной обложке в издательстве «Уиндмилл». Мэнди Гринфилд отнеслась очень добросовестно к художественно-техническому редактированию рукописи, за что я ей бесконечно благодарна.

И все время, пока я трудилась над этой книгой, меня неизменно ободряла мой заботливый литературный агент, которая верит в меня и которая была моей надежной опорой в трудной работе над этой книгой. Я люблю, благодарю и глубоко уважаю Кэролайн Мичел из PFD и потрясающую команду сотрудников, которые занимаются всеми аспектами моей работы, от самой книги до сообщений о ее выходе в электронных СМИ, до продажи прав на ее публикацию в других странах и права на экранизацию. Спасибо вам, Джон Фаулер, Джеймс Кэррол, Тесса Дэвид, Дэн Херрон, Джонатан Сиссонз, Александра Клифф, Марилия Сэввидз, Лора Оутал, Джанелл Эндрю – я всегда буду на вашей стороне, и я очень рада, что вы являетесь частью моей профессиональной жизни. Я с нетерпением жду нашей совместной работы над теми моими книгами, которые я еще напишу.

Отдельно я бы хотела поблагодарить Елену Татищеву, переводившую мою книгу на русский язык, и превосходного редактора Александра Соловьева за скрупулезное внимание к деталям. Спасибо вам большое, дорогие коллеги!

Наконец я дописала эту книгу, закончив ее на душераздирающей ноте, и сдала ее издательству вовремя, несмотря на то, что на завершающих этапах ее написания меня постигли две горестные утраты – умерла моя мать, Мэри, и ушел из жизни Ирвинг, мой бывший муж. Хотя и по-разному, они оба оставили глубокий след на моих жизни, опыте и взгляде на мир; на всем том, что сформировало меня как автора и сделало меня тем человеком, какой я есть. Эта книга посвящена им, а также моему покойному отцу, Кеннету, который, к несчастью, так и не дожил до того времени, когда я стала писателем. Надеюсь, что он бы мной гордился. Они и моя любимая семья – мои братья Майк, Крис и Пит и мои дочери Дэни и Люси – все они помогали мне дописать до конца эту книгу, пятнадцатую из тех, которые я написала за свою жизнь.

Хелен Раппапорт

Западный Дорсет, март 2018 года.

Примечания

Сокращения в библиографии

Ambassador Maurice Paléologue, An Ambssador’s Memoirs

Dissolution Meriel Buchanan, The Dissolution of an Empire

Fall Mark Steinberg and Vladimir Khrustalev, Fall of the Romanovs

FO Foreign Office (Британское министерство иностранных дел)

FOT Anthony Summers and Tom Mangold, File of the Tsar, 2nd edition 1987

HBCA Hudson’s Bay Company Archives

Last Days P.M. Bykov, Last Days of Tsar Nicholas

LP Andrei Maylunas and Sergei Mironenko, Lifelong Passion

Mission Sir George Buchanan, My Mission to Russia, vol. 2

Murder Captain Pal Bulygin and Alexander Kerensky, The Murder of the Romanovs

Nicholas II Robert Service, The Last Days of the Tsars: Nicholas II

RA The Royal Archives

Thirteen Years Pierre Gilliard, Thirteen Years at the Russian Court

TNA The National Archives

Tsarism Semion Lyandres, The Fall of Tsarism

Tsaritsa Sergey Markov, How We Tried to Save the Tsaritsa

АВПРИ – Архив внешней политики Российской империи

ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации

Дневники Хрусталев В.М., «Дневники Николая II и императрицы Александры Федоровны»

Революция Генрих Иоффе, «Революция и семья Романовых»

Росс. Архив… Л.А. Лыкова (ред.) и Н.А. Соколов, «Предварительное следствие»

Судьба Сергей Мельгунов, «Судьба императора Николая II после отречения»

Глава 1. Счастливые семьи

1 Ambassador, сс. 80, 81

2 LP, 47.

3 Ambassador, сс. 86, 89.

4 Christopher Hibbert, Queen Victoria’s Letters and Jpurnals, London: Viking, 1985, с. 329.

5 Röhl, Young Wilhelm, с. 326.

6 Там же, с. 333.

7 Poore, Memories of Emily Loch, с. 154.

8 Mosolov, At the Court of the Last Tsar, с. 203; Nicholas II, с. 141.

9 Carter, Three Emperors, с. 290.

10 Urbach, Royal Kinship, с. 114.

11 Princess of Battenberg, Reminiscences, London: Allen & Unwin, 1925, сс. 236, 237.

12 Сэр Генри Понсонби, цит. по: Aronson. Grandmama of Europe.

13 Там же, с. 118.

14 См. Bomann-Larsen, Kongstanken, сс. 118, 153, 314.

15 King, The Court of the Last Tsar, сс. 426, 427.

16 LP, с. 129.

17 Там же, с. 127.

18 Isaac Don Levine, Willy – Nicky Letters between Kaiser Wilhelm and the Czar, London: Hodder& Stoughton, 1920, с. 73.

19 John C.G. Röhl, Kaiser Wilhelm II, a Concise Life; Cambridge, Cambridge University Press, 2014, с. 83.

20 Mosolov, At the Court of the Last Tsar, с. 209.

21 Isaac Don Levine, рецензия на: Reminiscences of the Princess of Battenberg, в: Salt Lake City Tribune, 7 March 1926. См. также: Paléologue, Guillaume II, с. 76.

22 Egan, Ten Years Near the German Frontier, сс. 51, 52.

23 См. Helen Rappaport, Mister Heath: the English Tutor Who Taught Nicholas II to be the Perfect Gentleman, Royalty Digest Quarterly, 2016: 2, сс. 10–16.

24 LP, сс. 204, 213.

25 Barbara Tuchman, The Guns of August, New York: Bantam. 1962, с. 22.

26 Carter, Three Emperors, с. 351.

27 Ann Morrow, Cousins Divided: George V and Nicholas II, Stroud-Sutton Publishing, 2006, с. 94.

28 Hardinge papers, vol. 18, 28 March 1909, в: Roderick R. MacLean, Royalty and Diplomacy in Europe, 1890–1914, Cambridge: Cambridge University Press, 2007, с. 168.

29 См. Buxhoeveden, Life and Tragedy, сс. 121, 122.

30 Viscount Esher Reginald, Journals and Letters, vol. 2, London: Ivor Nicolson & Watson, 1934, с. 460.

31 Aronson, Grandmama, с. 191.

32 Van Der Kiste, Crowns in a Changing World, сс. 87, 88.

33 Carter, Three Emperors, с. 385.

34 Tomaszewski, A Great Russia, сс. 50, 51.

35 Ambassador, с. 91.

36 Virginia Cowles, 1913: The Defiant Swan Song, London: Weidenfeld & Nicolson, 1967, с. 62.

37 Catrine Clay, King, Kaiser, Tsar, London: John Murray, 2006, с. 302.

38 Margot Asquith, Margot Asquith’s Great War Diary: The View from Downing Street, Oxford, Oxford University Press, 2014, с. 93.

39 Bomann-Larsen, Makten, с. 61.

40 HRH Prince Nicholas of Greece, Political Memoirs 1914–1917, London: Hutchinson, 1928, с. 20.

41 Platen, Bakom den Gyllne Fasaden, сс. 295, 296.

42 Egan, Ten Years Near the German Frontier, с. 16.

43 Holden, Harold Schou Kieldsen, сс. 14, 19, 20.

44 Fort Wayne Sentinel, 5 June 1915.

Глава 2. «Катастрофа, таящаяся во тьме»

1 В настоящее время эти бумаги находятся в Archivo Orleans-Bourbon, Fundacion Infantes Duques de Montpensier Sanlucar de Barrameda, в архиве внучки сестры королевы Румынии Беатрисы.

2 Письма от: 12 February 1913; 7 February 1914, John Wimbles Papers

3 Egan, Ten Years near the German Frontier, с. 318.

4 Aronson, Grandmama of Europe, сс. 144, 145.

5 Mosolov, Court of the Last Tsar, с. 78.

6 Alexandrov, The End of the Romanovs, с. 156.

7 См., например, Ambassador, сс. 619, 620.

8 Smith, Rasputin, с. 527.

9 Hardinge, Old Diplomacy, c. 83.

10 Письмо от: 12 February 1913, John Wimbles Papers.

11 Письма от: 31 January 1910; 26 June 1912, John Wimbles Papers

12 Письмо от: February 1913, John Wimbles Papers.

13 Там же.

14 Письмо от: 12 April 1914, John Wimbles Papers.

15 John W. Davis, The Ambassadorial Diary of John W. Davis: The Court of St. James’s 1918–1921, Morgantown: West Virginia University Press, 1993, с. 56.

16 De Angelis, Personality of Nicholas and Alexandra, сс. 65, 66.

17 Там же, с. 60.

18 Ambassador, с. 740.

19 LP, с. 530, письмо Николаю Михайловичу от 14 February [по старому стилю], 1917.

20 Almedingen, Empress Alexandra, сс. 184, 185; Шульгин, «Дни» в «Белоэмигранты о большевиках и пролетарской революции»: [Сборник / Ред. Э. А. Наугольных], с. 72.

21 Patrick Buchanan, Later Leaves of the Buchanan Book, Montreal: E. Garand, 1927, с. 277.

22 Marie of Romania, Story of My Life, vol.2, London: Arno Press, 1971, с. 123.

23 Hall, Little Mother of Russia, с. 279.

24 Alexander, Once a Grand Duke, с. 284.

25 Tsarism, с. 106.

26 De Angelis, Personality of Nicholas and Alexandra, сс. 36, 38; LP, с. 534.

27 Van der Kiste, Crowns in a Changing World, с. 136.

28 De Angelis, Personality of Nicholas and Alexandra, с. 46.

29 Bomann-Larsen, Makten, с. 121.

30 Mironenko, Romanov Family Tensions, с. 146.

31 Письмо от: 29 December 1916, John Wimbles Papers.

32 Jamie Cockfield, White Crow: The Life and Times of the Grand Duke Nicholas Mikhailovich Romanov, 1859–1919, Santa Barbara, CA: ABC Clio, 2002, с. 182; Stopford, Russian Diary, с. 94.

33 Neklyudov, Diplomatic Reminiscences, с. 400, writing in 1916.

34 LP, с. 477

35 Bokhanov et al., The Romanovs: Love Power & Tragedy, London: Leppi Publications, 1993, сс. 282, 283.

36 LP, с. 475.

37 Egan, Ten Years near the German Frontier, сс. 319, 320.

38 LP, с. 527.

39 Rodzianko, Reign of Rasputin, с. 247. Van der Kiste Princess Victoria Melita, с. 117.

40 Yusupov, Lost Splendour, с. 266; Rodzianko, Reign of Rasputin, с. 244; Tsarism, с. 58.

41 Pipes, Russian Revolution, с. 269.

42 Tsarism, с. 58.

43 Там же., сс. 264, 271. Другие подробности предреволюционных заговоров против Николая и Александры см. в представляющем большую ценность сборнике интервью того времени Ляндреса (Lyandres), особенно сс. 271, 272.

44 Mission, с. 41.

45 TNA FO 800/205/16, 5 January 1917.

46 TNA FO 800/205/17-18, 7 January 1917.

47 Там же.

48 TNA FO 800/205/22.

49 См. Mission, сс. 43–49 (См. его описание этой последней аудиенции у Николая 12 января 1917 года в книге сэра Джорджа Бьюкенена «Миссия в России»).

50 Сэр Дж. Бьюкенен сэру Чарльзу Хардинджу, 13 January 1917, цит. по: McKee, British Perceptions, с. 283.

51 Lange, Jorden er Ikke Storre, с. 86.

52 Там же., сс. 86, 87; Egan, Ten Years near the German Frontier, с. 106. Иган заметил в то время, что при датском дворе считали, что если бы принц Вальдемар Датский был не братом, а сыном вдовствующей императрицы, у России было бы будущее.

53 RA PS/PSO/GV/C/Q /1550/XVIII/215.

54 Там же.

55 RA PS/PSO/GV/C/O/1177/218.

56 Lange, Jorden er Ikke Storre, с. 89.

57 TNA FO 800/205/39.

58 RA/PS/PSO/GV/C/Q/1550/XVIII/220.

59 Lange Jorden er Ikke Storre, с. 89.

60 Tsarism, сс. 104, 105, 284, 285.

61 Там же, с. 108.

62 Письмо от: 11/24 February 1917, John Wimbles Papers.

63 Buxhoeveden, Life and Tragedy, сс. 250, 251.

64 Воейков, «С царем и без царя», сс. 165–167; Дневники, Т. 1, с. 212.

65 Buxhoeveden, Life and Tragedy, с. 252.

66 Fuhrmann, Wartime Correspondence, с. 697.

67 Дневники, Т. 1, с. 254.

68 Телеграмма Бьюкенена в МИД, 17 March TNA FO 375/2995; Tsarism, с. 289.

69 De Angelis Personality of Nicholas and Alexandra, с. 2; Дневники, Т.1, с. 264.

70 LP, с. 550; Sukhanov, Russian Revolution, с. 172.

71 Nicholas, diary of 15 March 1917; Дневники, Т. 1, с. 254.

Глава 3. «Причиной всему этому – Алики, Ники же оказался слаб»

1 Diary for 13 March 1917; Rose, King George V, с. 209.

2 Van der Kiste, Crowns in a Changing World, с. 138.

3 Urbach, Go-Between for Hitler, сс. 100, 101.

4 АВПРИ Ф. 133. Оп. 470. Д. 32. 1917. Л. 20 и 21, цит. по: Медников, «Миссия спасения», сс. 65, 66.

5 К сожалению, ни одна из множества книг о короле Альфонсо, написанных выдающимся испанским историком Карлосом Секо Серрано, не переведена на английский, но см. Alfonso XIII en el centenario de su reinado.

6 Jensen, Zarmoder, сс. 29, 30.

7 Dorothy Seymour diary, 3/16 March 1917 (NS); в: Imperial War Museum, Documents 95/28/1.

8 Мордвинов, «Из пережитого», Т. 2, с. 146.

9 Записи заседаний Временного правительства, март – октябрь 1917 г., 1:385, записи за 15/2 марта, процитированные у Мироненко С.В. и др., «Следствие длиною в век: гибель семьи императора Николая II», с. 83.

10 TNA FO 371/2995, 16 March 1917.

11 Бальфур – Бьюкенену 17 March 1917, TNA FO 800/205 и FO 371/2995.

12 LP, с. 552.

13 Согласно Жукову, а также Мироненко и др. «Следствие длиною в век: гибель семьи императора Николая II», с. 287; «Судьба», с. 76.

14 TNA FO 371/2995 шифрованные телеграммы от 15 и 16 марта

15 Там же.

16 Basily, Notes on Departure, с. 4. Базили цитирует телеграмму № 354 М. Палеолога французскому Министерству иностранных дел; см. Ambassador, сс. 834, 835.

17 Basily, Notes on Departure, с. 5; цитируются «неопубликованные документы, предоставленные г-ном Палеологом».

18 Alexander, Once a Grand Duke, с. 288.

19 Fuhrmann, Wartime Correspondence, сс. 652, 653.

20 TNA CAB/24/8/147-8; Williams to Alexeev, 19 March; «Судьба», с. 79.

21 Там же, с. 78. Согласно более поздним (уже эмигрантским) воспоминаниям Александра Керенского, вскоре после того, как Николай вернулся в Ставку, генерал Маннергейм – будущий командующий финской армией и президент Финляндии, который был предан царю, предложил провести тайную операцию по вывозу его на специальном поезде через Финляндию в Швецию, но Керенский тогда решил, что это слишком рискованно.

22 Там же, сс. 79, 80; TNA CAB 24/8, 23 March 1917, 281.

23 Hanbury-Williams, Emperor Nicholas II, сс. 169, 170.

24 Жук, «Вопросительные знаки», с. 30.

25 Basily, Notes on the Departure, с. 3.

26 Buchanan, Ambassador’s Daughter, с. 152.

27 Levine, Eyewitness to History, 112; Browder, Russian Provisional Government, с. 179.

28 Hanbury-Williams, Emperor Nicholas II, с. 171; TNA CAB 24/8.

29 Basily, Notes on Departure, с. 5; «Русское слово», 21 марта 1917 г.; Керенский, «Царская семья», «Белоэмигранты о большевиках и пролетарской революции под ред. Э.А. Наугольных», с. 192.

30 TNA FO 371/2998

31 TNA FO 371/2995, FO 371/2998

32 Заметка Стэмфордхэма о встрече, 22 March 1917, LP, с. 559.

33 Lloyd George, War Memoirs, III; с. 3616, цит. по: Rose, King George V, с. 209.

34 LP, 560; Nicolson King George V, с. 299.

35 Buchanan, Ambassador’s Daughter, с. 152; Dissolution, с. 193; FO 371/2998.

36 Ambassador, с. 845.

37 FO 371/2998, 22 March 1917.

38 TNA FO 800/38; Basily, Notes on Departure, с. 6.

39 Alexander, Once a Grand Duke, сс. 288, 289; Дневники, Т. 1, сс. 341, 358.

40 Дневники императрицы Марии Федоровны, цит. по: Дневники, Т.1, с. 338.

41 Дневники, Т. 1, с. 365.

42 Подробное рассмотрение мотивов, стоявших за арестом Николая и Александры, см. в: «Судьба», сс. 80–85.

43 Benckendorff, Last Days at Tsarskoe Selo, с. 19. См также: Пученкова Л.Ю., «Деятельность британских дипломатических служб в России в 1917 году», с. 45, цитата из Шульгина.

44 TNA FO 800/205 f. 53 Неправильное толкование Палеолога см. в: Ambassador, с. 864.

45 TNA FO 371/2998, 25 March, 103; Mission, 103.

46 Francq, Knout and the Scythe, сс. 239, 240; Nicolson, King George V, с. 300; Buchanan, Ambassador’s Daughter, сс. 154, 155.

47 TNA FO 800/205/50, draft of message, 19 March 1917.

48 TNA FO 800/205/51-2, 27 March 1917.

49 TNA FO 566/1199 Political Signals, 60126, Бьюкенен МИДу, 19 and 21 March 1917.

50 Buchanan, Ambassador’s Daughter, с. 153, Dissolution, с. 194.

51 Dissolution, сс. 194, 195.

52 Buchanan, Ambassador’s Daughter, с. 154.

53 Ambassador, с. 850.

54 Dissolution, с. 194.

55 TNA CAB /24/8/265, 22 March 1917.

56 Там же.

57 TNA CAB 281, 23 March 1917.

58 TNA CAB 23/40, Minutes of Imperial War Cabinet 22 March; FOT, с. 247. Сэр Чарльз Хардиндж, 1-й лорд Хардиндж, барон Пенсхерст, был кузеном сэра Артура Генри Хардинджа, тогдашнего британского посла в Мадриде.

59 LP, с. 560.

60 АВПРИ Оп. 470. 1917. Д. 5. Л. 87, с. 273, март, Набоков Милюкову в Мироненко и др. «Следствие длиной в век: гибель семьи императора Николая II», 86;

61 Rose, King George V, с. 211.

62 Mission, с. 105.

63 Пьер Жильяр – Николаю де Базили, Лозанна, 29 апреля 1934 г. De Basili Papers, Hoover Institution.

64 Официальные заметки на передней части обложки папки № 3443, озаглавленной «Бывший император России» (Ex-Emperor of Russia), TNA 371/3088.

65 23 March 1917. TNA 371/3088.

66 АВПРИ Ф. 133. Оп. 470. Д. 32. 1917. Л. 25; цит. по: Медников, «Миссия Спасения», с. 70.

67 Kerensky and Milyukov, Light on the Murder of Tsar Nikolas, с. 642.

68 Liverpool Echo, 31 March 1917.

69 ГАРФ Ф. 579. Оп. 1. Д. 3879а. Л. 1–2. Этот документ доступен на: http:/statearchive.ru/assets/images/docs/13a/

70 Basily Notes on Departure, с. 7. См. Rose King George V, 211.

71 Dissolution, сс. 194, 195.

Глава 4. «Озабоченность короля растет с каждым днем»

1 Sukhanov, Russian Revolution, с. 220.

2 Tsarism, с. 139; Красный архив Т. 1:21, 1927, с. 67. Доступно на: http://istmat.info/files/uploads/33041/krasnyy_arhiv_22-1927.pdf

3 Sukhanov, Russian Revolution, сс. 197, 199; Pipes, Russian Revolution, с. 333; Last Days, с. 33. См также расшифровку русского текста документа в: Мироненко и др., «Следствие длиной в век: гибель семьи императора Николая II», с. 130.

4 «Правда», от 28 марта 1917 года.

5 «Дневники», Т. 1, с. 384; Tsarism, с. 160: Grand Duchess George, Romanov Diary, с. 183.

6 Tsarism, с. 160.

7 Levine, Eyewitness to History, сс. 122, 123; Tsarism, с. 140; Wilton Last Days, с. 173.

8 Tsarism, с. 139; Executive Committee of the Petrograd Soviet resolution of 21 March 1917 в: Kokovtsov, La verité, с. 860.

9 Murder, сс. 109, 110.

10 Ambassador, с. 860; Mission, с. 105.

11 Murder, с. 112.

12 Mission, с. 105.

13 См. Instructions… to the head of the garrison, 17 March, in Fall, сс. 133–135.

14 Gilliard letter to Nicholas de Basily, 29 April 1934, Nikolai de Basili papers, Hoover Institution; Buxhoeveden, Life and Tragedy, с. 276. Рассказ о Маннергейме можно найти в статье «Прах царской семьи снова потревожили», «Комсомольская правда», 24 июля 2001 года.

15 Liverpool Echo, 29 March 1917.

16 TNA FO 800/205/63; LP, сс. 561, 562.

17 LP, с. 566.

18 См. Russia Free! Ten Speeches Delivered at the Royal Albert Hall London on 31st March 1917, London: The Herald Office, 1917.

19 Цит. по: Prochaska, George V and Republicanism 1917–1919, с. 33; RA/GV/O/1106/1; Marr, Diamond Queen, с. 27.

20 RA/GV/O/1106/3; См. Prochaska, George V and Republicanism, с. 34.

21 Marr Diamond Queen, с. 26.

22 Murder, с. 112. Browder Russian Provisional Government, сс. 202, 203; Egan, Ten Years near the German Frontier, с. 346.

23 Kerensky, Memoirs, сс. 331, 332.

24 Дневники, Т. 1, сс. 410, 411.

25 Там же, с. 424.

26 Карабчевский Н.П., «Что глаза мои видели» в: «Белоэмигранты о большевиках и пролетарской революции» под ред. Э. А. Наугольных, с. 190.

27 Дневники, Т.1, с. 414; LP, с. 565.

28 Дневники, Т.1, сс. 413, 414; LP, с. 561; TNA FO 800/205/58, 28 March; /68, 4 April

29 TNA FO 800/205/68; см. Также: 9 April, Buchanan to Balfour, FO 800/205/82.

30 TNA FO 800/205/71, 6 April.

31 TNA FO 800/205/76 and /78, 6 April.

32 Stamfordham to Balfour, 6 April 1917, LP, с. 567; TNA 800/205/80; см. также Lloyd George Papers. F 3/2/19, Parliamentary Archives.

33 LP, с. 568.

34 Там же; TNA CAB 23/2, WC 118, 13 April 1917, доступно онлайн.

35 Цит. по: Lacey, Monarch, с. 61.

36 «Судьба», сс. 214, 215; эта цитата также приведена в: «Революция», сс. 191, 192, с той же неверной атрибуцией.

37 https://www.britishnewspaperarchive.co.uk/titles/globe

38 TNA FO 800/205/82, 9 April 1917.

39 Sir Clive Wigram to Sir William Lambton; цит. по: Lambton, Elizabeth and Alexandra, New York: Dutton, 1986, с. 389.

40 LP, с. 569.

41 Там же; see Nicolson, King George V, сс. 301, 302.

42 Dissolution, 196.

43 Там же., с., 195, опубликовано в 1932 году; та же ошибка в дате повторена в ее мемуарах, опубликованных в 1958 году Ambassador’s Daughter. Мерил Бьюкенен также утверждает, что в этой телеграмме давалось указание ее отцу «сказать Временному правительству, чтобы оно отменило все приготовления», но очевидно, что на этом этапе британцы еще не отказались от своего предложения публично. Мерил Бьюкенен явно свела воедино события марта – начала апреля с событиями мая – июня, когда британцы наконец объявили свою позицию ясно.

44 TNA FO 800/205/88.

45 TNA FO 800/205/90, 15 April.

46 См. Meriel Buchanan, Queen Victoria’s Relations, London: Cassel, 1954, с. 224.

47 TNA FO 800/205, сс. 90, 91.

48 TNA FO 800/205/105.

49 Hardinge to Lord Bertie, 17 April 1917, Hardinge Papers, vol. 31, ff. 293, 294.

50 Peter Jackson, Beyond the Balance of Power: France and the Politics of National Security, 1914–1918, Oxford, Oxford University Press, 2013, сс. 147, 148.

51 Bertie to Balfour, 22 April, TNA FO 800/78, 22 April; Bertie to Hardinge, 22 April, Hardinge Papers, vol. 31: сс. 165, 166. Во французских источниках мы находим поразительное отсутствие комментариев относительно предоставления убежища Романовым, даже в британско-французском архиве французского Министерства иностранных дел за этот период. Посол Морис Палеолог также хранит странное молчание о нежелании Франции помочь своему союзнику и вообще ничего не говорит об этом предложении в своих мемуарах.

52 Hardinge to Bertie, 27 April 1917, Hardinge Papers, vol. 31, f. 299.

Глава 5. «Порт Романофф у мурманской железной дороги»

1 Thirteen Years, сс. 217, 218.

2 Wallscourt Waters, Potsdam and Doorn, с. 245.

3 Murder, с. 107.

4 Botkin, Real Romanovs, с. 140.

5 Информация от Фила Томаселли.

6 Murder, с. 116.

7 Kerensky, Why the Tsar Never Came to England.

8 Dissolution, с. 195.

9 ГАРФ 553, Оп. 1, Д. 42. Л. 1–2 Обь; частично процитировано в каталоге выставки, с. 131.

10 Aide-memoire from British Embassy Petrograd to Milyukov, 24 March 1917, АВПРИ Секретный архив министра, Оп. 467, Д. 662/693. Л. 40; в Мироненко и др., «Следствие длиной в век: гибель семьи императора Николая II», с. 131.

11 Рассмотрение всех сценариев эвакуации отсюда и до самого конца этой главы основано на беседах и электронной переписке с Филом Томаселли, эксперта по источникам, относящимся к Первой мировой войне, в Национальном архиве, а также усиленных поисках потенциальных материалов в этом архиве.

12 TNA ADM 137/1386.

13 Информация по Архангельску в мае взята из дневников Грэма Ромейна Тэйлора, американского дипломата, который был там в мае 1918 года, частное собрание.

14 АВПРИ Ф. 133 (Канцелярия) Оп. 470 Полит. Д. 5. Л. 105, 30 марта 1917 года.

15 LP, с. 560.

16 См. подробности в ноте британского посольства Временному правительству 23 марта 1917 года, АВПРИ Ф. 133. Оп. 470. Неполит. Д. 25 (Английское посольство). 1917. Л. 19. Бергенская пароходная служба была вскоре использована по максимуму: Сергей Сазонов, новый российский посол в Соединенном Королевстве, назначенный Временным правительством, должен был отправиться в Англию по Бергенской переправе через Христианию в Дании, как было подтверждено сэром Джорджем Бьюкененом в депеше в Англию от 14 апреля. TNA FO 371/3010.

17 Simon Sebag Montefiore, The Romanovs, London: Weidenfeld & Nicolson, 2016, с. 628.

18 Murder, с. 116.

19 Там же, с., 117.

20 Basily, Question of the Departure of the Emperor Nicholas II, 24 February 1933, 11, Nicholai de Basili Papers, Hoover Institution.

21 «Революция», с. 182; Дневники, Т. 1, с. 408.

22 TNA GFM 139/6, 20 May 1917

23 TNA GFM 139/6, 14 June 1917

24 Dehn, The Real Tsaritsa, с. 170

25 Tsaritsa, с. 79.

26 Там же, с. 70.

27 Там же, с. 83.

28 «Судьба», сс. 183, 238.

29 Tsaritsa, сс. 87, 88.

30 Там же, с. 88, 89.

31 Там же, с. 90.

32 Марков Второй в: «Вестник высшего монархического совета», Берлин, 28 апреля 1924 года, цит. по: «Революция», с. 183.

33 Stephen Locker Lampson, Nothing to Offer but Blood, TS of Oliver Locker Lampson’s memoirs, с. 214, Leeds Russian Archive RUS 30.

34 Там же, с, 215.

35 Дневники, Т. 1, с. 601.

Глава 6. «Я не успокоюсь, пока они благополучно не уедут из России»

1 FOT, 244; TNA CAB 23/2.

2 Lloyd George, War Memoirs, 1916–1917, с. 514; см. также: Bertie to Hardinge, 22 April, Hardinge Papers, vol. 31: f. 165.

3 Leal, Alfonso XIII y Su Actuación Humanitaria, с. 58; Dissolution, с. 195.

4 TNA CAB 23/2/WC118, 13 April 1917, с. 2; Leal, Alfonso XIII y Su Actuación Humanitaria, с. 58.

5 TNA CAB 23/2 WC118 13 April 1917, с. 2.

6 Микрофильм захваченных документов германского Министерства иностранных дел, TNA GFM 6/139 Bd 66. Madrid, 29 March 1917. Качество микрофильма этих документов, скопированных после того, как войска антигитлеровской коалиции вошли в Берлин, очень неоднородно. Некоторые кадры так расплывчаты или затемнены, что текст на них не поддается прочтению, а многие другие затемнены с боков, или сверху, или снизу, так что даты, шифры и номера документов также невозможно разобрать. Где это возможно, я даю даты и ссылки, но часто их нельзя разобрать.

7 Ambassador, с. 904.

8 Bessie Beatty, Red Heart of Russia, New York: Century Co., 1918, с. 32.

9 Письмо от: 17 May 1917, Miller, Four Graces, с. 153.

10 Thirteen Years, с. 227; Benckendorff, Last Days at Tsarskoe Selo, сс. 47, 48.

11 Benckendorff, Last Days, сс. 48, 49.

12 Милюков, «Воспоминания», с. 487.

13 См. цитату из Милюкова в: Kokovtsov ‘La Verité, с. 862; Kerensky and Milyukov, Light on the Murder of Tsar Nikolas, с. 642.

14 В своей вышедшей в 1932 году статье Why the Tsar Never Came to England Керенский утверждал, что британское Министерство иностранных дел «прислало отказ с оговоркой, заявив, что «британское правительство не настаивает на своем первоначальном предложении»».

15 Informations données par M. M. Tereshchenko à M.N. de Basily à Paris le 23 Avril, 1934 au sujet de la question du depart du Nicolas II et de sa famille pour l’étranger après son abdication, I de Basili Papers, Hoover Institution. Box 27, folder 11.

16 Дневники, Т. 1, с. 503.

17 «Революция», с. 179; «Известия», 21 мая 1917 года, цит. по: «Революция», с. 180; Дневники, Т. 1, с. 548.

18 Цит. по Lloyd George, Tsar’s Future place of Residence, с. 4.

19 «Революция», с. 179.

20 См. Benckendoff, Last Days at Tsarskoe Selo, с. 50–53.

21 Document no. 152, Resolution Adopted at the Congress of Delegated at the Front, April 12 1917, в: Browder, Russian Provisional Government 1:184.

22 23 May 1917, Donald Thompson, Donald Thompson in Russia, New York: Century Publishing, 1918, сс. 238, 239.

23 4 April, Pourtales to Berlin; 4, 5 and 7 April, Lucius von Stoetden to Berlin, TNA GFM 6/139.

24 Rose, King George V, с. 216.

25 Document no. 77, 28 May 1917, Browder, Russian Provisional Government, с. 186.

26 Испанский посол в Петрограде 9 июня 1917 года в Ministerio de Exteriores H: Guerra en Europa, Correspondencia con Embajada de Espana en Rusia, Bundle 2993, File 16.N6.8

27 «Революция», сс. 190, 191.

28 Murder, с. 118.

29 Informations données par M.M. Tereshchenko, с. 2, Nikolai de Basili Papers, Hoover Institution.

30 Murder, с. 118.

31 Lloyd George to Hardinge, David Lloyd George Papers LG/F/5, Parliamentary Archives.

32 «Революция», сс. 189, 192, 193.

33 Kerensky, Memoirs, с. 336.

34 Kerensky Why the Tsar Never Came to England; Murder, с. 118.

35 Жук, «Вопросительные знаки», с. 47; частично процитировано в «Переезд царской семьи в Англию был возможен: беседа «И.Р.» с А.Ф. Керенским», «Возрождение», № 3331, 17 июля 1934 года.

36 Jagow, Die Schuld am Zarenmord, 389.

37 Информация от Бернадетты Пребен-Хансен; FOT, с. 346.

38 Sir Esmé Howard to Lord Hardinge at the Foreign Office, 29 May 1917, Howard Papers DWH.5/6, цит. по: Ronald W. Clark, Lenin: The Man Behind the Mask, London: Faber &Faber, 1988, сс. 347, 348.

39 FOT, с. 361.

40 Neklyudov, Diplomatic Reminiscences, с. 502.

41 Там же, с, 503.

42 Там же.

43 Письмо Неклюдова князю Львову, Мадрид, 3 июля, ГАРФ, Ф. 601, Оп. 2, Д. 13, Л. 1–4.

44 Там же.

45 Alban Gordon, Russian Year: A Calendar of Revolution, London: Cassel & Co., 1935, с. 182.

46 Hanbury-Williams, Emperor Nicholas II, с. 223.

47 Murder, с. 118, Дневники, Т. 1, с. 587.

48 Murder, с. 119. «Революция», с. 193.

49 Murder, с. 120, «Революция», с. 194.

50 Murder, сс. 119, 120.

51 Там же, с. 120.

52 «Революция», с. 195. Подробное рассмотрение мыслей Керенского об эвакуации Романовых см. King and Wilson, The Departure of the Imperial Family, сс. 112–130.

53 Murder, с. 118; King and Wilson, The Departure of the Imperial Family, с. 20.

54 25 July 1917, Fall, с. 155; TNA FO 371/3015/2, сс. 4–5.

55 Росс Архив, с. 277.

56 Там же.

57 Murder, с. 121.

58 Paléologue, Le Drame de Ekaterinebourg, с. 1107.

59 TNA FO 800/205/235, 13 august 1917.

60 Подробное описание отъезда Романовых из Царского Села см. Rappaport, Four Sisters, сс. 316–321.

61 Sanvoisin, Comment Nicolas II a quitté Tsarskoie-Selo.

62 Там же.

Глава 7. «Это отдает романом Дюма»

1 Черновик письма вдовствующей императрицы, написанный по-французски, 2–8 августа 1917 года, в: «Черновики писем П. К. Бенкендорфа разным лицам», ГАРФ, ф. 553, Оп. 1, Д. 40, Это письмо можно также найти в Ksenia Alexandrovna Papers, Box 8, no. 80011 9.39, Hoover Institution.

2 Thirteen Years, с. 255; Wilton, Last Days of the Romanovs, с. 190.

3 Captain Harry de Windt, Tobolk, The Globe, 18 August 1917.

4 Письмо Долгорукова Бенкендорфу, 27 августа 1917 года в Vinogradoff Collection, Hoover Institution; Benckendorff, Last Days at Tsarskoe Selo, с. 114.

5 Fall, с. 171.

6 Last Days, с. 61.

7 Tsaritsa, с. 100.

8 Там же, сс. 106, 110.

9 Murder, с. 137.

10 Там же, с. 137. Рассмотрения случая с Хитрово см. в: Rappaport, Four Sisters, сс. 329, 330; «Революция», сс. 201–207.

11 Tsaritsa, с. 105; Murder, с. 195.

12 Fall, с. 174; Nicholas II, с. 85.

13 Thirteen Years, с. 245.

14 Tsaritsa, с. 111.

15 Там же, с. 113.

16 Radzinsky, The Last Tsar, с. 208.

17 Tsaritsa, с. 129.

18 Smith, Rasputin, с. 523.

19 Cook, Murder of the Romanovs, с. 134, 135.

20 Benckendorff, Last Days at Tsarskoe Selo, сс. 118, 119.

21 Там же, с. 120.

22 Евреинов, «Поездка в Тобольск», с. 15, Bakhmeteff Archive.

23 MacNeal, Secret Plot to Save the Tsar, сс. 59, 60; «Гибель царской семьи. Материалы следствия по делу об убийстве царской семьи (Август 1918 – февраль 1920». Сост. Николай Росс, с. 497; Murder, с. 198.

24 Last Days, с. 51.

25 Alexandra to Vyrubova, 22 January 1918, в: Vyrubova Memories, с. 322.

26 Murder, с. 199.

27 Nicholas II, с. 135.

28 Last Days, сс. 52–56; см. Nicholas II, chapter 20.

29 Fall, сс. 177, 178; Thirteen Years, с. 256.

30 Radzinsky, Last Tsar, с. 168; Росс, «Гибель царской семьи…», с. 498.

31 Last Days, с. 59.

32 Росс, «Гибель царской семьи…», с. 499; Murder, с. 199.

33 Murder, с. 199; Росс, «Гибель царской семьи…», с. 499.

34 Nicholas II, сс. 135, 136; Last Days, сс. 59, 60; Мельник-Боткина, «Воспоминания о царской семье», сс. 79, 80.

35 Pares, Fall of the Russian Monarchy, с. 486; Francq, Knout and the Scythe, с. 112; «Революция», сс. 216, 217.

36 «Судьба», сс. 314, 316, 317; Соколов, «Попытка освобождения», с. 288.

37 «Судьба», с. 315.

38 Pares, Fall of the Russian Monarchy, с. 487; Мельник-Боткина, «Воспоминания о царской семье», сс. 78, 79.

39 Wilton, The Last Days of the Romanovs, сс. 194, 195.

40 Трубецкой, «История одной попытки», сс. 114, 115: 32.

41 Там же.

42 Там же, 118, 119: 29.

43 Там же, 120: 21.

44 Там же, 22.

45 Там же, 23.

46 The Tsar’s Abandoned Family стало названием русского издания последующей книги Маркова «Покинутая царская семья».

47 Tsaritsa, с. 126.

48 Там же, сс. 129, 146.

49 Там же, с. 131; «Судьба», с. 332.

50 Tsaritsa, сс. 145, 146.

51 Там же, сс. 152, 153.

52 Там же, сс. 154, 155.

53 Там же, с. 156; «Судьба», с. 332.

54 Tsaritsa, с. 157; Дневники, Т.2, с. 331.

55 Tsaritsa, сс. 158, 159.

56 Там же, с. 163.

57 Евреинов, «Поездка в Тобольск», с. 3, Bakhmeteff Archive.

58 Там же, сс. 6, 7.

59 Там же, сс. 10, 11.

60 Там же, с. 15.

61 Там же, с. 12.

62 Там же, сс. 13, 14, 16.

63 Там же, с. 17; Alexandrov, End of the Romanovs, сс. 184, 185.

64 Там же.

65 Gleb Botkin, Real Romanovs, сс. 169–171.

66 Татьяна Наумова-Теумина, «Последние дни последнего царя», журнал «Уральский следопыт» № 7, 1959, сс. 24–26; См. также С. Захаров, «Последний путь последнего царя», журнал «Октябрь», 1967: 3, с. 204.

67 Там же.

Глава 8. «Пожалуйста, не упоминайте моего имени!»

1 TNA FO 800/205/219, 8 August 1917.

2 TNA FO 800/205/215, 5 August 1917; Там же, с. 217, telegram of 8 August.

3 FOT, с. 247.

4 Letter of 5 December 1917; в: Olivier Coutau Begari sale catalogue no. 106, 2007.

5 Письма от 13 и 15 октября Кате Зборовской, Hoover Institution.

6 Trewin, Tutor to the Tsarevich, сс. 89, 90.

7 Там же, с. 90.

8 Zeepvat, Charlotte, From Cradle to Crown: British Nannies and Governesses at World’s Royal Courts, Stroud: Sutton, 2006, сс. 257, 258.

9 Robert Wilton, confidential report: Russia still the Greatest Factor in the War. German Plans – The Need of Urgent Measures 27 December 1917, TNA 371/3018, сс. 3, 4.

10 Там же, с. 4.

11 Там же, с. 5.

12 Occleshaw, Dances in Deep Shadows, с. 155.

13 HBCA, RG 22/26/5/10, telegram 520, 9 October 1917.

14 В своей книге «Тайный план спасения царя» Шей МакНил (Shay MacNeal, The Secret Plot to Save the Tsar) утверждала, что «дом, подробно описанный в документах Компании Гудзонова залива, был обеспечен посудой, запасом провизии, кроватями, одеялами и т. п. на семь персон [для семи членов семьи Романовых], включая предметы роскоши, что… разительно отличалось от обычного оснащения». К сожалению, в примечаниях она не дает ссылок на соответствующие документы HBCA, а проведенные по заказу для работы над данной книгой тщательные поиски в архиве в Виннипеге не позволили обнаружить эти документы.

15 HBCA RG 22/26/3/6, telegram 368, 9 November 1917.

16 TNA ADM 137/1714f 138. Этот важный документ был обнаружен моим коллегой Филом Томаселли в 1996 году.

17 Кузнецов выставил счет по работам по дому на сумму в 5896 рублей. Счет можно найти в HBCA RG 22/26/10/16.

18 Telegram no. 358 pf 29 October, Hudson’s Bay Company, London; В книге МакНил (MacNeal, Secret Plot to Save the Tsar, с. 46) точно не указаны источники; см оригиналы документов в HBCA RG 22/26/10/16.

19 Report on the Murmansk Consulate, 5 February 1918, TNA FO 369/ 950.

20 Graham, Part of the Wonderful Scene, с. 97.

21 Я в долгу перед Карен Рот за то, что она перевела эту ценную датскую статью о Лиде, о котором в англоязычных источниках есть очень мало материала; http://www-article-cache-1.s3.amazonaws.com/no/Jonas_Lied

22 Graham, Part of the Wonderful Scene, с. 96.

23 The Kara Sea Passage, TNA 137/2844.

24 Graham, Part of the Wonderful Scene, с. 96; Marit Werenkiold, Consul Jonas Lied and Russia, с. 15.

25 Дополнительные подробности см. в: Terence Armstrong, The Northern Sea Route: Soviet Exploitation of the North-East Passage, Cambridge: Cambridge University Press 2011, сс. 11–13, 16–18.

26 Там же. Дополнительную информацию см. также в: Per Gjendem, Jonas Lied and the Siberian Trading Company, http://www.pergjendem.com/?p=898; Jonas Lied, Return to Happiness, сс. 214, 215.

27 Письмо Henry Armistead от 18 February 1918 от неназванного работника Компании Гудзонова залива, HBCA RG 22/4/2.

28 FOT, 250. Информация от Фила Томаселли, который на основе своих изысканий подтверждает, что британская разведка действительно интересовалась Лидом начиная с соответствующего периода и что у MI5 было на него досье, до сих пор не рассекреченное.

29 См. запись от: 4 March 1918, Jonas Lied Arkivboks nr. 28, Dagboker 1917 – 21, Norsk Maritimt Museum, Oslo. Первоначальные записи сделаны по-английски.

30 FOT, с. 251.

31 Jonas Lied, Siberian Arctic: The Story of the Siberian Company, London: Methuen, 1960, сс. 118, 119. Lied, Return to Happiness, с. 217.

32 MacNeal, Secret Plot, 116. МакНил утверждает, что Уркварт был участником этого предполагаемого плана по освобождению Романовых, но это утверждение абсурдно, хотя сама по себе торговая миссия и могла носить скрываемый контрреволюционный характер. Будучи владельцем многочисленных сибирских концессий по добыче свинца и цинка, Уркварт был прежде всего бизнесменом, заботящимся о своих собственных деловых интересах и страстно желающим получить назад свои рудники, конфискованные большевиками. Летом 1918 года он был «рекрутирован британским Министерством иностранных дел: его попросили возглавить Сибирскую сбытовую компанию – проект, финансируемый британским правительством, предназначавшийся для того, чтобы в краткосрочном плане смягчить существующий в Сибири дефицит товаров, но в долгосрочном плане явно нацеленный на то, чтобы, насколько это возможно, обеспечить Британии монополию на торговлю с Сибирью». Участники операции высадились в Мурманске 20 июня 1918 года, но сначала их задержал паковый лед на Белом море, а затем они застряли в Вологде в ожидании разрешения от советской власти, чтобы двигаться дальше. В конце концов экспедиция отправилась в путь 17 июля – в тот самый день, когда были убиты Романовы, – но не принесла ожидаемых плодов и вернулась в Лондон к 13 августа. Подробности о пребывании Уркварта в Сибири см. в: Jonathan D. Smele, Civil War in Russia: The Anti-Bolshevik Government of Admiral Kolchak, 1918, Cambridge: Cambridge University Press, 2006, с. 117. Данная операция описана в: K.H. Kennedy, The Mining Tsar: The Life and Times of Leslie Urquhart, London: Allen & Unwin, 1986, сс. 129–133.

33 TNA FO 368/1970. Нехватка льна описана в докладе Department of the Surveyor General of Supplies. Flax Control Board at TNA MUN 4/6506.

34 1 March 1918 memorandum in FO 368/1970.

35 Lied, Return to Happiness, с. 218.

36 Там же; «Революция», с. 254.

37 FOT, с. 251; Lied, Return to Happiness, сс. 218, 219.

38 Там же, с. 219.

39 Там же; FOT, с. 251.

40 Lied, Return to Happiness, с. 220.

41 Там же, с. 162, 163.

42 FOT, с. 394.

43 Anthony Summers, letter to Independent, 3 August, 1999.

44 Lied, Return to Happiness, с. 211.

45 FOT, с. 250.

46 Электронное письмо от Wilhelm Wilkens автору, 9 July 1917.

47 Письмо от неназванного бухгалтера Компании Гудзонова залива, 18 February 1918, TNA RG 22/4/2.

48 Частное электронное письмо автору от 26 октября 2016 г.

49 Приемная русская бабушка моего информатора подтвердила, что план операции по освобождению действительно существовал, «но некоторые детали в письме Патриции Эйкин не соответствовали действительности». Но его бабушка «отказывалась говорить о том, кто отменил операцию» и «меняла тему разговора», когда он задавал этот вопрос. Он заключил, что «она явно не хотела обсуждать что-либо помимо того, что план операции существовал», но он так и не сумел выяснить, чем было вызвано ее нежелание обсуждать эту тему».

50 Неопубликованные записи рассказов миссис Патрисии Эйкин были любезно предоставлены Филипом Керином. Эти записи также процитированы в: Occleshaw, Romanov Conspiracies, с. 94 (Оклшо, «Заговоры по освобождению Романовых»). Оклшо вел беседы с Патрицией Эйкин для написания своей книги, но ее дополнительные комментарии по поводу операции Гордона-Смита так бессвязны и неправдоподобны – включая рассказ о плане доставить всех Романовых в Архангельск по воздуху, – что толку в них мало. По данным Джорджа Александера Хилла, в июле 1917 года Уоррендер служил под началом Пула в Петрограде – Хилл встретил его на Финляндском вокзале. Если рассказ Патриции Эйкин соответствует действительности, то Уоррендер, видимо, вернулся в Соединенное Королевство где-то между июлем 1917 и январем 1918 года.

51 Информация в электронном письме от Филипа Керина от 11 октября 2014 года.

52 Там же.

53 Mail on Sunday, 20 November 1988.

54 Информация от Фила Томаселли.

55 Неопубликованные расшифровки записей рассказов Патриции Эйкин, предоставленные Филипом Керном.

56 Там же.

57 Приложение 30720 к: London Gazette, 30, May 1918, 6512. Аннотированная Honours Gazette в материалах по Military Cross в TNA WO 389 не дает дополнительной информации по награде, 3 June 1918. Медкарта Уоррендера – в: TNA WO 372/ 21/18972.

58 Информация от Фила Томаселли. По данным Майкла Оклшо, досье по военным и разведывательным операциям, относящиеся к миссии генерал-майора Пула TNA WO 160, «говорят о внезапном и необъяснимом всплеске активности в Сибири начиная с апреля 1918 года» и позже. По словам Оклшо, это было связано с деятельностью Британской миссии по снабжению. Говорит ли это, что эта миссия занималась планированием операции по освобождению Романовых? См. Occleshaw, Armour against Fate, сс. 266–268.

59 Robert Wilton, confidential report: Russia Still the Greatest Factor in the War. German Plans – The Need of Urgent Measures, 27 December 1917, TNA 371/3018, 4.

Глава 9. «Я скорее погибну в России, чем приму спасение из рук германцев»

1 Paléologue, Guillaume II et Nicholas II, с. 237.

2 Леонтьев, «Открытое письмо императора Вильгельму», с. 2.

3 Там же, сс. 6, 7.

4 Jagow, Die Schuld am Zarenmord, с. 389.

5 Service, Nicholas II, с. 129.

6 Röhl, Wilhelm II: into the Abyss of War and Exile 1900–1941, с. 1161.

7 Там же.

8 Более подробно см. Röhl, Wilhelm II, сс. 1155, 1156.

9 Wilton, Last Days of the Romanovs, с. 25.

10 Murder, с. 202.

11 Alexandrov, End of the Romanovs, с. 68.

12 Gilliard, Thirteen Years, с. 257; Prince Nicholas of Greece, Political Memoirs, с. 20.

13 Свидетельские показания Соколову в августе 1919 года; Росс (сост.), «Гибель царской семьи. Материалы следствия», сс. 422, 423.

14 Nicholas II, с. 141.

15 Thirteen Years, с. 257; Wilton, Last Days of the Romanovs, с. 70.

16 Заметки Пьера Жильяра о Николае II, отправленные из Лозанны Николаю де Базили, 29 April 1934, 2, Nikolai de Basili Papers, 65017 – 9.23, box 2, Hoover Institution.

17 Свидетельские показания Битнер в: Росс (сост.), «Гибель царской семьи. Материалы следствия», сс. 422, 423; Wilton, Last Days of the Romanovs, с. 70.

18 Fall, сс. 275, 276.

19 ГАРФ Ф. Р – 130. Оп. 2. Д. 1109. Л. 2.

20 TNA GFM 6/139, telegram no. 256, 12 March 1918. См. также: Hall, Little Mother, сс. 303, 304.

21 Aksel-Hansen, Breve fra Petrograd, с. 201.

22 TNA GFM 6/139 telegram no. 256, 12 March 1918.

23 TNA GFM 6/139 AS 1356, 15 March 1918.

24 Там же.

25 TNA GFM 6/139 telegram, 17 March 1918.

26 См. https://www.ippo-jerusalem.info/item/show/271

27 Crawford, Michael and Natasha, сс. 344, 345; Larsen, Makten, с. 187.

28 «Революция», с. 249.

29 Steinberg, In the Workshop of the Revolution, с. 142.

30 Там же.

31 Там же; Fall, с. 225. См. также: ГАРФ Ф. Р. – 130. Оп. 2. Д. 1. Л. 85. 89; ГАРФ Ф.Р -130. Оп. 2. Д. 1. Л. 135.

32 Свидетельские показания Константина Мельника в: Росс (сост.), «Гибель царской семьи. Материалы следствия», с. 491.

33 Last Days, сс. 62, 63.

34 Там же, с. 64.

35 Fall, с. 229; «Революция», с. 254; Pares цит. по: Francq, Knout ant the Scythe, с. 113.

36 Gilliard, Thirteen Years, сс. 257, 258.

37 Дневники, Т. 2, сс. 352, 353; Khrustalev, Last Diary of Tsaritsa Alexandra, с. 95.

38 Buxhoeveden, Life and Tragedy, сс. 325, 326; О политическом соперничестве между красногвардейцами Омска и Екатеринбурга, об их попытках забрать в свои руки контроль за семьей Романовых и о неспокойной политической ситуации в Тобольске см. Service, Nicholas II, главы 24 и 25, в которых дается лаконичное и ясное изложение всех этих тем.

39 Дневники, Т. 2, с. 351.

40 Nicholas II, с. 156.

41 Fall, с. 230; ГАРФ Ф. 1235 (ВЦИК). Оп. 34. Д. 36. Л. 9; Service, Nicholas II, с. 153; Alexeev, Last Act of a Tragedy, с. 75.

42 Fall, с. 231; «Революция», с. 255.

43 Radzinsky, Last Tsar, с. 233.

44 Плотников, «Гибель царской семьи», с. 53; Radzinsky, Last Tsar, с. 234.

45 Плотников, «Гибель царской семьи», с. 39.

46 «Революция», с. 261.

47 Там же.

48 Fall, сс. 231, 232. ГАРФ Ф. 601. Оп. 2. Д. 33. Л. 1; Nicholas II, с. 154. Инструкции по поводу Екатеринбурга как желаемого, хотя и временного пункта назначения, совершенно ясны. См. также: Иоффе, «Революция», с. 261.

49 Gilliard, Thirteen Years, сс. 258, 259.

50 Евреинов, «Поездка в Тобольск», с. 21.

51 Свидетельские показания Кобылинского Уилтону см. в: Wilton, Last Days of the Romanovs, с. 202; Botkin, Real Romanovs, с. 194.

52 Показания Кобылинского см. в: Wilton, Last Days of the Romanovs, с. 202.

53 Botkin, Real Romanovs, с. 194.

54 Yakovlev, On the Transfer of the Former Tsar в: Fall, с. 255; «Революция», с. 266.

55 Thirteen Years, с. 258, Дневники, Т. 2, с. 252.

56 «Революция», с. 256.

57 Murder, с. 222.

58 Показания Клавдии Битнер Россу см. в: «Гибель царской семьи», с. 422.

59 Показания Кобылинского см. в: Wilton, Last Days of the Romanovs, с. 295.

60 Rappaport, Four Sisters, 359. См. также рассказ Яковлева в: Fall, 256; Thirteen Years, сс. 259–261.

61 Thirteen Years, с. 260.

62 Нейдгарт. Росс. Архив, с. 266; Кривошеин, Росс. Архив, с. 271; Tsaritsa, сс. 222, 223.

63 Нейдгарт. Росс. Архив, с. 266.

64 Там же, с. 26. Кривошеин, Росс. Архив, с. 272.

65 Там же, сс. 272, 265. Другую версию см. в Murder, с. 221.

66 Там же.

67 Кривошеин, Росс. Архив, с. 273.

68 Jagow, Die Schuld am Zarenmord, с. 391.

69 Murder, сс. 202, 219, 220.

70 Кривошеин, Росс. Архив, с. 274; Нейдгарт, Росс. Архив, с. 265.

71 Кривошеин там же, сс. 272, 273.

72 Нейдгарт там же, с. 265.

73 Трепов, Росс. Архив, 274.

74 Там же, сс. 274, 275, 10.

75 Там же, 275.

76 TNA GFM 6/139 PA, Ru 82, Nr 1, Bd 65; см. также: Baumgart, Deutsche Ostpolitik, note 13, 337.

77 Там же.

78 Там же.

79 Кривошеин, Росс. Архив, с. 273; вариант этой цитаты содержится в Murder, с. 227; см. также: Jagow, Die Schuld am Zarenmord, с. 391.

80 Mirbach to GFM in Berlin, 11 may 1918, TNA GFM 6/139 A 19964, цит. по: Occleshaw, Romanov Conspiracies, с. 56. Хотя утверждение Окклшо о спасении великой княжны Татьяны было опровергнуто тестом ДНК, доказывающим обратное, в главе 7 его книги «Воля кайзера» (The Kaiser’s Will) содержатся важные результаты исследований документов германского Министерства иностранных дел 1917–1918 годов, к которым, как это ни печально, трудно получить доступ и с которыми трудно работать.

81 Зензинов, «Убийство царской семьи», Nicolaevsky Collection, Hoover Institution, с. 1; Jagow, Die Schuld am Zarenmord’, сс. 392, 393.

82 Countess Alexandra Olsoufieff, HIH Grand Duchess Elisabeth Feodorovna, London: John Murray, 1923. Доступна онлайн: http://www.alexanderpalace.org/palace/GDElisabeth.html

83 TNA FO 566/1201 ref. 78031Petrograd no. 142, 26 April 1918.

Глава 10. «Багажу всегда будет угрожать крайняя опасность»

1 В книге «Досье на царя» (FOT) Саммерс и Мэнголд утверждают, что Яковлев хотел отправить семью Романовых в Англию, однако в британских источниках никаких подтверждений этому нет, как нет подтверждений и похожему заявлению Александрова о том, что Яковлев будто бы был британским агентом, заданием которого было «опекать царскую семью»; см. Alexandrov, End of the Romanovs, с. 211.

2 Пример всестороннего рассмотрения и категорического отрицания существования возможного германского сценария операции по освобождению царской семьи см. в: Jagow. Die Schuld am Zarenmord, примечание 81, на с. 391.

3 См. Appendix Five: Rescuing the Tsar в: Andrew Cook, Ace of Spies: The True Story of Sidney Reilly, Stroud: Tempus, 2004, сс. 281–284.

4 Документы в ГАРФ от февраля 1917 до августа 1918 года, а также подборку материалов, относящихся к последующему следствию Соколова, можно найти онлайн на сайте http://statearchive.ru/docs.html. Наилучшим источником англоязычных переводов этих документов является замечательное издание 1995 года Steinberg and Khrustalev, Fall of the Romanovs, хотя в нем эти документы представлены избирательно.

5 «Революция», с. 259; Nicholas II, с. 162. Роберт Сервис, эксперт по политике большевиков в этот период, дает блестящее краткое изложение сути миссии Яковлева в книге Nicholas II, в которой разъясняются многие неясности. См. главы 26–30. Полезную карту маршрута, который выбрал Яковлев, можно найти также в: Nicholas II, с. xvi и Fall, с. 247.

6 Fall, с. 186.

7 Там же, с. 245.

8 «Революция», сс. 269, 270.

9 Fall, с. 246; Nicholas II, с. 174.

10 См. Last Diary of Tsaritsa Alexandra, с. 112; Дневники, Т.2, сс. 382, 383.

11 Fall, с. 248; Nicholas II, с. 175.

12 Fall, с. 248; Nicholas II, с. 174.

13 Fall, с. 248.

14 Там же, с. 246.

15 Там же, с. 249. «Революция», с. 271.

16 Дневники, Т. 2, с. 385.

17 Kozlov, Last Diary of Tsaritsa Alexandra, с. 116.

18 «Революция», сс. 270, 271.

19 Fall, с. 250.

20 Там же, с. 251.

21 Там же, сс. 251, 252.

22 Там же, с. 252.

23 Заявление Яковлева On the Transfer of the Former Tsar from Tobolsk to Ekaterinburg, 16 May 1918 см. в: Fall, с. 258.

24 Сведения о дальнейшей жизни Яковлева см. в Плотников, «Гибель царской семьи», сс. 38–52, и Fall, сс. 183–185.

25 Rappaport, Four Sisters, сс. 363, 364.

26 TNA FO 371/3938, с. 273.

27 3 May 1918, TNA FO 371/3329, с. 163.

28 TNA FO 371/3329/78031.

29 3 May 1918, TNA FO 371/3329/165.

30 Russia file, The Imperial Family, May 1918, TNA FO 371/3329/78031.

31 Отчет Харальда Скавениуса от 14 мая 1918 г. см. в: Bent Jensen, Harald Scavenius’Syn på Omvoeltningerne i Rusland 1917–1918, Copenhagen: Eget Forlag, 1973, сс. 188, 189. Также в: TNA GFM 6/139/99.

32 Там же.

33 Там же.

34 Thomas Preston, telegram of 10 May 1918, TNA FO 371/3325/ сс. 422, 423.

35 Note on Summers and Mangold documentary, October 1971, в: TNA FCO 12/122.

36 Alexandrov, End of the Romanovs, с. 212.

37 См. Occleshaw, Armour Against Fate, сс. 256, 257.

38 Clarke, Lost Fortune of the Tsars, с. 108.

39 Двухместный бомбардировщик типа DH 4 или DH 9 мог пролететь максимум около 235 миль, после чего ему нужно было сесть и заправиться, правда, недавно поступивший на вооружение аэроплан Handley Page V/1500 имел дальность подлета 1300 миль, но в 1918 году ни один из таких аэропланов в России не базировался, а бомбардировщики DH 9 поступили к антибольшевистским силам только в 1919 году – это информация относительно Феллоуза от Ника Фордера и Эндрю Пентленда из Исторического Общества по изучению авиации Первой мировой войны «Крест и кокарда»: см. Richard Palmer, Royal Blog: Prince Michael bids to Clear George V’s name over Tsar’s death, Sunday Express, 2 February, 1910; информация о карьере Феллоуза в Королевских ВМС поступила от Фила Томаселли и Ника Фордера. Утверждения Окклшо относительно Майнерцхагена и мифического спасения великой княжны Татьяны на аэроплане можно найти в его книге Romanov Conspiracies («Заговоры с целью освобождения Романовых»), сс. 98 и 99, где даны цитаты из дневника Майнерцхагена за август 1918 года, но о Феллоузе там нет ни слова. В Clarke Lost Fortune of the Tsar также на сс. 107–109 цитируется этот дневник, но и здесь нет упоминания о Феллоузе. Представляющееся теперь весьма сомнительным утверждение Саммерса и Мэнголда о том, что рассказ Майнерцхагена «является еще одним добавлением к многочисленным свидетельствам о том, что британцы действительно планировали операцию по спасению Романовых», см. в издании их книги «Досье на царя» 2002 года на сс. 366 и 367. В наши дни, через пятнадцать лет после того, как вышло это обновленное издание, это полностью безосновательное утверждение так еще и не было опровергнуто авторами.

40 Информация о Перегрине Феллоузе от лорда Феллоуза из его электронного письма автору от 13 апреля 1917 года.

41 Информация от Фила Томаселли.

42 FOT, 2002 edn., с. 367.

43 См. Smith, Rasputin, с. 631.

44 Информация от Фила Томаселли, основанная на его основательных изысканиях в Национальном архиве. См также рассмотрение данных о миссии Элли в Andrew Cook, Murder of the Romanovs, сс. 152–156.

45 См. TNA WO 157/1215 Intercepted Telegrams (Перехваченные телеграммы).

46 John Crossland, British Spies in Plot to save Tsar Sunday Times, 15 October, 2006. Читатели из Соединенного Королевства могут посмотреть документальный фильм «Война трех королей» (Three Kings at War) на сайте http://www.channel4.com/programmes/three-kings-at-war/on-demand/41616-001

47 Thomas Preston report, 17 September 1918, TNA FO 371/3938/158859/274. Preston, Before the Curtain, с. 102.

48 Cook, Murder of the Romanovs, 152. Этот запрос был подтвержден в еще одной телеграмме Элли, отправленной из Мурманска 29 мая 1918 года, в которой он просил срочно выделить 1000 фунтов, которые он запрашивал ранее.

49 Там же, с. 153. Дополнительная информация об агентах Службы внешней разведки SIS от Фила Томаселли.

50 Там же, с. 154. Этот отрывок из памятной записки Элли, к сожалению, неполон и не датирован.

51 Preston, Before the Curtain, с. 111; см. также MacNeal, Secret Plot, с. 141.

52 Lindley to War Office, 27 August 1918; Digby Jones’s, Claim for Travelling Expenses, Major-General Poole’s Military Mission Russia, внесены посмертно в: TNA WO 374/19738.

53 Alley telegram, 29 May 1918, TNA FO 371/3325/53740. Телеграмма Линдли в Архангельск, пересылка телеграммы из Иркутска от 15 августа.

54 Безвременная смерть Дигби Джонса от испанки, по крайней мере, стала для нас источником ценных подробностей, поскольку после того, как стало известно о его кончине, бережливая британская армия попыталась истребовать с оставшегося после его смерти имущества деньги, которые были ему выданы на финансирование его миссии в России, а также жалования, якобы начисленного ему после смерти. Чтобы подкрепить свои требования, Военное министерство составило расписание его поездки, показав, сколько времени потребовалось бы действующему агенту для того, чтобы добраться до Архангельска, а затем до Екатеринбурга, и наиболее вероятный маршрут следования. Информация от Фила Томаселли. См. также досье на Дигби Джонса в: TNA WO 374/19738.

55 Buxhoeveden, Life and Tragedy, с. 78; Wilton, Last Days of the Romanovs, с. 151.

56 William Black, The Platinum Group Metals Industry, Cambridge: Woodhead Publishing, 2000, Appendix 2.

57 Cook, Murder of the Romanovs, с. 168; A Collection of Reports on Bolshevism in Russia, HMSO: London, 1919, с. 43.

58 Preston, Before the Curtain, с. 68; см. TNA FO 368/1970.

59 Occleshaw, Romanov Conspiracies, с. 128.

60 John Crossland, British Spies in Plot to Save Tsar, Sunday Times, 15 October, 2006. См. также Occleshaw, Romanov Conspiracies, сс. 127, 218.

61 Cook, Murder of the Romanovs, с. 156; Occleshaw, Armour against Fate, сс. 279–281.

62 Preston, Before the Curtain, с. 98.

Глава 11. «Около полуночи ожидайте свистка»

1 Victoria Milford Haven, letter to Arthur Balfour, 23 May, 1918, FO 371/3329/93852.

2 Там же.

3 Там же.

4 Там же.

5 Там же.

6 TNA FO 371/3329/93852.

7 TNA FO 371/3329/93852/171.

8 TNA FO 371/3329/93852.

9 Thomas Preston, The Vigil, TS 1, Levine Papers, series 5, box 36/136. Письменные показания Томаса Престона, данные под присягой, от 22 января 1960 года, процитированные в: Vorres; The Last Grand Duchess, с. 243.

10 Preston, The Vigil, с. 2.

11 Там же, с. 3.

12 Там же.

13 Last Days, с. 76.

14 Семчевская, «Воспоминания о последних днях великих князей»; Авдеев, «Николай Романов», с. 202.

15 Vorres, The Last Grand Duchess, с. 243; Last Days, с. 76.

16 Wilson, Memoirs of Princess Helena Petrovna, с. 55.

17 Last Days, с. 776; Плотников, «Гибель царской семьи», сс. 118, 119.

18 Плотников, «Гибель царской семьи», с. 479; Last Days, с. 78; King and Wilson, The Officer Letters, с. 85.

19 Preston, Before the Curtain, с. 98.

20 Wilson, Memoirs of Princess Helena Petrovna, сс. 58, 59.

21 Preston, Before the Curtain, с. 99; Дневники, Т.2, с. 577.

22 Last Days, с. 79; Дневники, Т. 2, с. 430; Этот план, находящийся в ГАРФ, можно увидеть также в книге Виталия Шитова «Дом Ипатьева», Екатеринбург: «Авто Граф», 2013, с. 161.

23 Письменные показания баронессы Буксгевден, данные под присягой, 4 Bakhmetieff Archive.

24 Radzinsky, Last Tsar, с. 261; Rappaport, Ekaterinburg, с. 117.

25 ГАРФ Ф.601 Оп 2 Д. 48 письмо от 30 апреля 1918 года.

26 Письменные показания Томаса Престона, данные под присягой 22 января 1960 года, в: Vorres, The Last Grand Duchess, с. 243.

27 Письменные показания баронессы Буксгевден, данные под присягой, 4. Буксгевден показала, что бывший камердинер царя, Чемодуров, который был выпущен из дома Ипатьева, опознал одежду Долгорукова.

28 «Революция», с. 334.

29 Там же, с. 335.

30 Там же.

31 Там же, с. 336; Fall, с. 320.

32 Авдеев, «Николай Романов», с. 202.

33 «Революция», с. 331; Плотников, «Гибель царской семьи», с. 125.

34 King and Wilson, The Officer Letters, с. 79.

35 Last Days, с. 78; Жук, «Исповедь цареубийц», сс. 420, 421. В своем исследовании оригинальных документов, относящихся к убийству Романовых («Следствие по делу об убийстве…»), результаты которого были опубликованы в 2007 году, российский историк Лидия Лыкова изучила липовые «письма офицера» и пришла к выводу, что они все написаны почерком Родзинского. См. сс. 271–275. См. также интервью с Родзинским в журнале «Огонек» № 2 от 1990 года, с. 27. Полный текст писем на французском языке и ответы на них см. в: Pipes, Russian Revolution, сс. 766–770. Об авторе оригинала первого письма все еще ведутся споры. Обсуждение этого вопроса см. в: Pipes, сноска на с. 767.

36 Fall, с. 310.

37 Там же.

38 Там же, с. 315.

39 «Екатеринбург: энциклопедия», Екатеринбург: «Академия», 2002, с. 7.

40 Плотников, «Гибель царской семьи», с. 115; Росс (сост.) «Гибель царской семьи», с. 369.

41 Там же.

42 Fall, сс. 315, 316.

43 Там же, сс. 316, 317.

44 Там же, с. 317.

45 Дневники, Т. 2, с. 497.

46 Fall, с. 320.

47 Там же.

48 Плотников, «Гибель царской семьи», с. 122.

49 Fall, с. 322.

50 Лыкова, «Следствие по делу об убийстве…», с. 275; Лыкова, «Неизвестный ответ царской семьи на письмо «Офицера», июль 1918 г., Екатеринбург», «Отечественные архивы», 2006. См. на сайте http://naukarus.com/neizvestnyy-otvet-tsarskoy-semi-na-pismo-ofitsera-iyul-1918-g-ekaterinburg

51 См. «Судьба», сс. 266–268; Carl Ackerman, Trailing the Bolsheviki: 12, 000 with Allies in Siberia, New York: Scribner’s, 1919, с. 100; обсуждается в: King and Wilson, The Officer Letters, сс. 82, 83.

52 Murder, сс. 163, 164.

53 А. Корнеев, «Русский Вестник», 28 мая 2005 г.

54 Tsaritsa, с. 244.

55 Цитата из Дитерихса в: Плотников, «Гибель царской семьи», сс. 116, 117.

56 Last Days, сс. 76, 77; См. также Семчевская, «Воспоминания», с. 192.

57 Levine, Eyewitness to History, с. 142.

58 Там же, с. 143. Ливайн приводит точную дату публикации – 23 августа 1923 года, но не пишет, где была опубликована эта статья, хотя, похоже, она была напечатана в какой-то нью-йоркской газете или журнале. Ливайн заявил, что он отправил оригинал документа и карту издателю. Найти эти документ и карту в его архиве оказалось невозможно, несмотря на проведенный автором напряженный поиск. По-видимому, они утеряны.

59 Там же, с. 144.

60 Дополнительную информацию о семье Агафуровых в Екатеринбурге см. на сайте http://www.1723.ru/read/dai2/dai-2-31.htm

61 Levine, Eyewitness to History, сс. 144, 145.

62 Там же, с. 145; Kozlov, Last Diary of Tsaritsa Alexandra, с. 184. Нет никаких свидетельств, подтверждающих содержимое письма группы Горшкова и то, что Романовы действительно его получили. Факты, упомянутые в описании этой операции по освобождению, были проверены, насколько это вообще возможно, и, похоже, согласуются друг с другом.

63 Levine, Eyewitness to History, сс. 144, 145.

64 Там же, с. 146.

65 Tsaritsa, с. 252.

66 Там же, с. 254; См. также: «Революция», с. 331.

67 Tsaritsa, сс. 254, 255.

68 Там же, сс. 245, 255.

Глава 12. «Это слишком ужасно и бесчеловечно»

1 TNA GFM 6/139 no. 664, 22 June 1918.

2 TNA GFM 6/139 no. 338, 23 June 1918; Росс. Архив, сс. 333, 334.

3 Иоффе – Ленину, 21 июня 1918 года, Росс. Архив, с. 380.

4 Зензинов, «Убийство царской семьи», Nicolaevsky Collection, Hoover Institution, с. 2; Jagow, Die Schuld am Zarenmord, с. 395.

5 TNA GFM 6/139, 664, 22 June 1918, von Kühlmann to Grunau. В MacNeal, Secret Plot to Save the Tsar, с. 103, приводится как: von Kühlman to von Grunau, TNA GFM 6/139, A 26851.

6 Baumgart, Deutsche Ostpolitik, сс. 387, 388.

7 Там же, с. 388.

8 Там же; Nicholas II, сс. 221, 222.

9 Jagow, Die Schuld am Zarenmord, с. 394; Hall, Little Mother, сс. 308, 309.

10 Mosolov, At the Court of the Last Tsar, сс. 260, 261; Nicholas II, с. 225.

11 Occleshaw, Romanov Conspiracies, сс. 58, 59.

12 Там же, с. 62.

13 Occleshaw, Dances in Deep Shadows, с. 161.

14 FOT, сс. 279, 275.

15 См. Bothmer, Mit Graf Mirbach in Moskau, с. 97.

16 FOT, с. 276; Letter of 18 July, British Consulate, Geneva, TNA FO 371/3328

17 FOT, с. 276.

18 Петр Боткин, письмо Стефану Фишо, министру иностранных дел Франции, 2 июля 1918 г., Росс. Архив, сс. 279, 280.

19 О пребывании Буайяра в Екатеринбурге не было известно до последующего расследования Соколова. См. Росс (сост.), «Гибель царской семьи», с. 216.

20 Levine, Eyewitness to History, сс. 145, 146.

21 Дневники, Т. 2, с. 522.

22 Полное описание убийства Романовых в доме Ипатьева в ночь с 16 на 17 июля см. Rappaport, Ekaterinburg: The Last Days of the Romanovs.

23 См. Rappaport, Ekaterinburg, chapter 10, What is to be Done with Nicholas? где описываются споры, проходившие в Москве.

24 Там же, с. 141.

25 Там же, сс. 162, 163.

26 Preston, The Vigil, с. 3.

27 Preston, Sir Thomas Preston Recalls Ekaterinburg

28 Ленин, «Хроника», Т. V, с. 642, цит. по: Pipes, Russian Revolution, с. 781.

29 Fall, с. 337.

30 Там же; Pipes, Russian Revolution, с. 781.

31 Fall, с. 341; Pipes, Russian Revolution, с. 784.

32 Лучшее изложение хронологии событий, последовавших после убийства Романовых, можно найти в: Pipes, Russian Revolution, сс. 780–785.

33 Bothmer, Mit Graf Mirbach in Moskau, с. 98.

34 Олано Эренья, «Испанский король», с. 156.

35 Изложение этих слухов см. в: Salisbury, Black Night, White Snow: Russia’s Revolutions 1905–1917, London: Cassel, 1977, с. 714. См. также: «Судьба», сс. 390–400.

36 Fall, с. 341; Leal, Alfonso XIII y su Actuacion, с. 63.

37 Tsaritsa, с. 259.

38 Pipes, Russian Revolution, сс. 782, 783.

39 Там же, с. 784.

40 TNA FO 800/205/307, 23 July 1918.

41 TNA FO 800/205/313, 24 July 1918; /314, 25 July.

42 Preben Ulstrup, Keiserinde Dagamars fangenskab paa Krim; Dagbøker og breve 1917–1919, Copenhagen: Gyldendal, 2005, сс. 222, 223.

43 23 July 1918, RA PS/PSO/GV/C/M/1344a/8.

44 Там же.

45 Там же.

46 23 July 1918, RA PS/PSO/GV/C/M/1344a/6,7.

47 The Times, 25 July 1918.

48 Stamfordham to Rt Hon George Russell, 26 July, RA PS/PSO/GV/C/M/1344a/8.

49 Baroness de Stoeckl, My Dear Marquis, London: John Murray, 1952, с. 179.

50 Там же.

51 Дневник короля Георга V, запись от 25 июля 1918 г., цит. по: Rose, King George V, с. 216.

Глава 13. «Эти бедные невинные дети»

1 Tatler, 7 August 1918, с. 144.

2 Alexander Izwolsky, Recollections of a Foreign Minister, New York: Doubleday, 1921, с. 252.

3 David R. Francis, Russia from the American Embassy, New York: Scribner’s, 1921, с. 328.

4 GermanWireless, 4 August 1918, RAPS/PS/GV/C/M/1344a/13.

5 Lord Stamfordham to Lord Esher, 25 July 1918, цит. по: Rose, King George V, с. 217.

6 Там же.

7 Lord Esher to Stamfordham, 28 July 1918, цит. по: Rose, King George V, с. 217.

8 Изложение этих слухов см. в: FOT, chapter 24 и 25. К сожалению, «Досье на царя» много сделало для увековечивания ни на чем не основанного утверждения о том, что Александра и ее дочери выжили.

9 Occleshaw, Romanov Conspiracies, с. 62.

10 FOT, с. 361. Описание попыток посредничества со стороны Германии и Испании в августе – сентябре см. в: Occleshaw, Romanov Conspiracies, сс. 61–66.

11 Медников, «Миссия спасения», с. 71; FOT, с. 362.

12 The Times, 3 и 6 August 1918.

13 8 August 1918, в: Summers and Mangold, El Expediente sobre el Zar, 325. Перевод на испанский «Досье на царя» (FOT) cодержит материал о роли Альфонсо в постскриптуме на сс. 319–333, который не входил в англоязычные издания книги. См. также: Rey y Cabieses ‘Alfonso XIII, Jorge V, y el Frustrado Rescate de la Familia Imperial de Rusia’, с. 123; Cortes Cavanillas, Alfonso XIII y la Guerra, с. 149.

14 The Times, 8 August 1918.

15 Перевод телеграммы от короля Альфонсо великой княгине Марии Георгиевне от 8 августа 1918 г. см. в: TNA FO 800/205/325-6.

16 Edward Wallington to Harry Verney, 8 August 1918, TNA FO 800/250/320.

17 Buckingham Palace, 8 August 1918, TNA/205/402.

18 TNA FO 800/205/323 – 5.

19 Miller, Four Graces, с. 155.

20 Там же, с. 156.

21 FOT, с. 362.

22 Письмо от 25 июля 1918 г., цит. по: Urbach, Go-Betweens for Hitler, с. 131.

23 Cortes Cavanillas, Alfonso XIII en la Guerra del Catorce.

24 Rey y Cabieses, Alfonso XIII’, с. 124.

25 Там же, с. 125.

26 Seco Serrano, Alfonso XIII y la Familia del Zar, с. 2.

27 TNA FO 800/205/424, 15 August 1918.

28 Телеграмма из Управления военной разведки генерал-майору Пулю в Архангельск от 9 августа 1918 г. RA PS/PSO/GV/C/M/1344a/20.

29 Summers and Mangold, El Expediente sobre el Zar, сс. 326, 327. См. комментарии к упомянутой испанской главе выше, в примечании 13; FOT, с. 363. См. также: Occleshaw, Romanov Conspiracies, сс. 72–76.

30 Clarke, Lost Fortune of the Tsars, с. 112.

31 Monsignor Eugenio Pacelli, Apostolic Nuncio Munich to Herr Count von Hertling Reichskanzler, 12 August 1918. RA PS/PSO/GV/C/M1344a/20.

32 См. Summers and Mangold, El Expediente sobre el Zar, с. 327; Clarke, Lost Fortune of the Romanovs, с. 112.

33 Occleshaw, Romanov Conspiracies, сс. 74, 75; Grand Duchess George, A Romanov Diary, сс. 231, 238.

34 Cortes Cavanillas, Alfonso XIII en la Guerra del Catorce.

35 The Times, 8 August 1918.

36 Там же. Гомес Контрерас сообщил об этой встрече Поло де Барнабе, испанскому послу в Берлине, который, в свою очередь, 6 сентября 1918 года шифрованной телеграммой № 111 сообщил ее детали в Мадрид. См. рассказ об этой встрече также в: Carlos Seco Serrano, Alfonso XIII y la Familia del Zar.

37 Олано Эренья, «Испанский король», с. 155.

38 Pipes, Russian Revolution, с. 783; Occleshaw Romanov Conspiracies, с. 63; Jagow, Die Schuld am Zarenmord, сс. 398–400; Олано Эренья, «Испанский король», с. 156.

39 Зензинов, «Убийство царской семьи», с. 6.

40 Director of Military Intelligence to Lord Stamfordham, War Office, Whithall, 31 August 1918; цит. по: Hough, Louis & Victoria, с. 326.

41 Report from Intelligence Coordinator for British Forces and Missions in Russia and Siberia, 28 August 1918, TNA FO 800/205; George V Diary, 31 August 1918 в: Rose King George V, с. 216.

42 Princess Marie Louise, My Memories of Six Reigns, London: Evans Brothers, 1956, с. 186.

43 Там же, с. 187. Обратите внимание – изучение данного источника и его сравнение с рассказом о том, как Виктория Милфорд-Хейвен узнала эту новость у Мари Луизы, указывает на то, что эта история не связана с историей о том, как король и королева впервые получили новость о гибели Николая 24 июля, ибо в тот день вести о гибели всей царской семьи еще не пришли. Рассказ Мари Луизы относится к 31 августа, когда Георг и Мария получили от Министерства иностранных дел ужасающее сообщение о том, что была убита вся царская семья. См. Hough, Louis & Victoria, с. 326, где ясно говорится, что визит Мари Луизы с письмом от короля Георга произошел 2 сентября, а не месяцем ранее, когда впервые была получена весть об убийстве Николая.

44 Victoria Milford Haven to King George, 3 September 1918, в: Miller, Four Graces, с. 157.

45 14 September 1918; Hough, Louis & Victoria, с. 326; Miller, Four Graces, с. 157.

46 Lord Stamfordham to Milner, Windsor Castle, 1 September 1918, RA PS/PSO/GV/C/M/1344 a/31.

47 Letter to Freda Dudley Ward, 25 July 1918, Rupert Godfrey (ed.), Letters from a Prince, London: Warner Books, 1999, с. 76.

48 Aberdeen Evening Express, цит. по: Yorkshire Evening Post, 12 September 1918.

49 Occleshaw, Romanov Conspiracies, с. 64; Jagow, Die Schuld am Zarenmord, с. 400.

50 Occleshaw, Romanov Conspiracies, с. 64.

51 Jagow, Die Schuld am Zarenmord, с. 401; Зензинов, «Убийство царской семьи», с. 6, Nicolaevsky Collection, Hoover.

52 См. Elliot’s report of 5 October 1918 to Balfour, TNA FO 371/3977, а также обзор в: TNA FO 371/3335.

53 Benckendorff, Last Days at Tsarskoe Selo, сс. 132, 133.

54 Birmingham Mail, 14 November 1918.

55 Fate of the Tsar’s Family. All Shot Together in a Cellar, The Times, 5 December 1918.

56 FOT, с. 26.

57 Victoria Milford Haven to King Alfonso, 22 September 1918, Madrid Archives; цит. по: Miller, Four Graces, с. 161.

58 Summers and Mangold, El Expediente sobre el Zar, с. 328; Carlos Seco Serrano, El Relato de la Baronesa Buxhoeveden A. D. Franciso Gutierrez de Agüera, Diario ABC, Madrid, 6 March 1980. Отец Софии Буксгевден, Карл Карлович, был послом России в Датском королевстве и передал это сообщение от своего коллеги испанскому послу Гутьерресу де Агуэре. Когда София Буксгевден добралась до Тобольска, ей не разрешили войти в дом, чтобы встретиться с Романовыми, но Анастасии Гендриковой удалось тайком пронести послание короля Альфонсо.

Глава 14. «Его Величество предпочел бы, чтобы ничего… не публиковалось»

1 Aga Khan, The Memories of Aga Khan: World Enough and Time, New York: Simon & Schuster, 1954, с. 113.

2 Rodzianko, Tattered Banners, с. 271.

3 Christopher Hibbert, The Court of St James, London: BCA, 1983, с. 72.

4 ‘Europe Harbor Hapless Queens’, Louisville Courier-Journal, 3 October, 1927.

5 Рассказ об этой эвакуации см. в: Frances Welch, The Russian Court at Sea: The Voyage of HMS Marlborough, April 1919, London: Short Books, 2011.

6 Заметки Стэмфордхэма на передней части обложки папки TNA FO 371/3977/ Part I, no. 98898. Цит. по: FCO 12/158, Rohan Butler memo dated 22 February 1974. 2 July 1919 Lord Stamfordham to Sir Ronald Graham, Acting Permanent Under-Secretary on the FO during the Paris Peace Conference.

7 TNA FO 371/ 3977, Part I, no. 98898.

8 Daily Telegraph, 7 September, 1921.

9 Kerensky, The Provisional Government’s Responsibility, Part IV of Kerensky and Milyukov, Light on the Murder of Tsar Nicolas, с. 643.

10 Там же, с. 645.

11 Керенский и Милюков отстаивают свою позицию в: Light on the Murder of Tsar Nicolas, сс. 638–645, где приводится краткое изложение статей, написанных ими в белоэмигрантской прессе.

12 TNA FO 370/273 1928. См. переписку МИДа по этому поводу.

13 Keith Hamilton Addressing the Past, с. 101. В Министерстве иностранных дел проверкой и одобрением дипломатических мемуаров ведал Библиотечный отдел.

14 Buchanan, Ambassador’s Daughter, с. 159.

15 Dissolution, сс. 192, 193.

16 Воспоминания княгини Палей были опубликованы частями в нескольких выпусках Revue de Paris. См. 1 и 15 июня, 1 июля, 15 августа, 1 и 15 сентября 1922 года.

17 Van Der Kiste, Princess Victoria Melita, с. 130.

18 Там же, с. 124.

19 Revue de Paris, 15 March 1923.

20 Там же, 15 April 1923.

21 Dissolution, с. 189.

22 Buchanan, Ambassador’s Daughter, с. 154; см. также: Dissolution сс. 193–195.

23 Buchanan. Ambassador’s Daughter, с. 159.

24 Dissolution, с. 194.

25 Buchanan, Ambassador’s Daughter, с. 154.

26 Dissolution, с. 193.

27 Там же, с. 198.

28 Western Daily Press, вырезка без даты, ок. June 1932, Meriel Buchanan Archive, Nottingham University. Как эту, так и множество других рецензий на свою книгу «Распад империи» (Dissolution of an Empire) Мерил Бьюкенен аккуратно собрала, но, вырезая их, она их не датировала и очень редко писала, из каких источников она их брала.

29 Заметка Laurence Collier, head of Cabinet Office’s Northern Department, 5 July 1932; цит. по: Hamilton, Addressing the Past, сс. 114, 115.

30 См. Hamilton, Addressing the Past.

31 David Lloyd George, Tsar’s Future Place of Residence, LG/G/ 212/3/7, Parliamentary Archives.

32 Там же, с. 4.

33 Там же, с. 5.

34 Там же, с. 6.

35 Там же.

36 Там же, с. 7.

37 Rose, King George V, с. 218.

38 Lloyd George, War Memoirs, Т.3, с. 514. Интересный анализ изъятой главы см. в: Hamilton, Addressing the Past.

39 Sylvester, Life with Lloyd George, с. 110.

40 Lloyd George, War Memoirs, Т.3, с. 1638.

41 David Cannadine, The context, Performance and Meaning of Ritual: the British Monarchy and the Invention of Tradition c. 1820–1977 в: Eric Hobsbawm and Terence Ranger, The Invention of Tradition, Cambridge: Cambridge University Press, 1992, с. 142, прим. 156. Lacey, Majesty, с. 333. Анализ позиции Георга см. в: E.F. Benson, ‘The King and his Reign: XII. The King and Democracy, The Spectator, 19 April 1935, сс. 648, 649.

42 Daniel Counihan, The Romanov Riddle, letter to the editor, The Listener, 7 October 1976, 444.

43 LG MSS F/3/2/19, Parliamentary Archives; цит. по: Suttie, Rewriting the First World War, с. 192.

44 Lacey, Majesty, с. 62.

45 The Listener, 110, 7 July 1983, с. 26.

46 См. The Listener, 30 September 1976, с. 3.

47 Так эта история была рассказана герцогом Виндзором писателю Гору Видалу в: Vidal, Palimpsest: A Memoir, London: Abacus, 1996, сс. 207, 208.

48 Michael Tyler Whittle, The Last Kaiser: A Biography of Wilhelm II, German Emperor and King of Prussia, New York, Times Books, 1977, с. 285.

49 London Gazette, 17 July 1917.

50 См. сайт http://www.royalfoibles.com/the-british-queen-partially-to-blame-for-the-murder-of-tsar-nicholas-II-and-his-family/

51 См. Deborah Cadbury, Queen Victoria’s Matchmaking, London: Bloomsbury, 2017, сс. 151, 152.

52 Gaselee to Sir Robert Vansittart, 16 April 1934; цит. по: Hamilton, Addressing the Past, с. 115.

53 См. Jagow, Die Schuld am Zarenmord, сс. 363, 364; Семеновский, «Попытки спасения Романовых».

54 Jagow, Die Schuld am Zarenmord, с. 369.

55 Там же, с. 371.

56 Там же, сс. 373, 388.

57 Там же, с. 389.

58 Там же, сс. 392, 393, 399.

59 Там же, сс. 400, 401.

60 Wilhelm II, The Kaiser’s Memoirs, New York: Harper & Bros, 1922, с. 130.

61 Lamar Cecil, Wilhelm II, vol. 2: Emperor and Exile 1900–1941, Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1996, с. 322.

62 Waters, Potsdam and Doorn, сс. 252, 253.

63 Там же, с. 253.

64 FOT, с. 275.

65 См. там же.

66 Завещание Уоллскорта Уотерса от 28 мая 194 г.; вступило в силу 1 августа 1945 г., с. 4; www.probaterecords.co.uk

67 300 Jahre Romanow & Hohenzollern, Ausstellungsfuhrer, Burg Hohenzollern 22 Okt 2016–29 January 1917, без номеров страниц. Я благодарна Марку Андерсену за то, что он передал мне эту информацию.

68 FOT, с. 275.

69 Wilhelm II, Questions and Reflections Concerning the Rescue of the Tsar points 1–3, Burg Hohezollern Archive résumé в: Waters, Potsdam and Doorn, сс. 259, 260.

70 Там же, прим. 5–9, fo. 2.

71 Там же, прим. 8, fo. 2.

72 Wilhelm II, Questions and Reflections, прим. 10, fo. 2.

73 Там же, fo. 11.

74 Примечания Вильгельма к письму Гутмана, Wilhelm Written Records, ff. 11–12.

75 Там же, fo. 12.

76 Там же.

77 Там же.

P.S. «Никто не виноват?»

1 Jonathan Petropoulos, Royals and the Reich: The Princes von Hessen in Nazi Germany, New York, Oxford University Press, 2008, с. 199.

2 См. официальный сайт Норвежского королевского дома http://www.kongehuset.no/artikkel.html?tid=27613&sek=27060. Я благодарна Дэвиду Хорбери, историку, изучающему королевские семьи, за подробный анализ этого вопроса и за его полезные замечания.

3 Ana de Sagrera, Ena y Bee: En defensa de una amistad, Madrid: Velecío Editores, 2006, с. 362. María Teresa Puga, La vida y la época de Alfonso XIII, Barcelona: Editorial Planeta, 1997, с. 176.

4 Отличный анализ того, как Георг и Мария преобразовали британскую монархию, см. в: Frank Prochaska, Royal Bounty: the Making of a Welfare Monarchy, London: Yale University Press, 1995.

5 Letter to Earl Lloyd George, 26 October 1983; цит. по: Suttie, Rewriting the First World War, с. 193.

6 Potsdam and Doorn, сс. 257, 258.

7 Речь президента Ельцина в «Нью-Йорк таймс». В тексте процитировано по оригиналу.

8 См, например, http://3rm.info/main/24366-ekaterinburg-prosti-menya-moy-gosudar.html

9 Daily Telegraph, September 7 1921.

10 Записки Жильяра де Базили, 29 апреля 1934 года, стр. 2, Nikolai de Basili Archive, Hoover Institution.

11 Там же.

12 Pipes, Russian Revolution, с. 769.

Библиография

Архивы

Archivo Histórico Nacional, Madrid

Bakhmeteff Archive (Бахметьевский архив), Columbia University, New York:

Бумаги Ольги Ивановны Субботиной – письменные показания баронессы Буксгевден и Жильяра, данные под присягой

Бумаги семьи Бенкендорф

Записка А.И. Евреинова «Поездка в Тобольск»

Burg Hohenzollern Archive: Questions and Reflections Concerning the Rescue of the Tsar, eigen-händige Aufzeichungen Nicholas II. vom April 1931 bezüglich seines Versuches, den Zaren und seine Familie in Sommer 1918 zu retten

Cambridge University Library: Lord Hardinge Papers 1917–18, vols 30–38

Emory University Archives, Atlanta: Isaac Don Levine Papers for 1917–18:

Thomas Preston, The Vigil, undated typescript, series 5, box 136

German Foreign Ministry Berlin (GFM): Auswartiges Amt, Abteilung A. Akten betreffend: die russische Kaiserfam. Microfilmed documents at the National Archives (TNA)

Hechingen, Burg Hohenzollern, Hausarchiv des vormals regierenden preussischen Konigshaus (над ‘o’ две точки): Records of William II of April 1931

Hessian Staatsarchiv, Darmstadt

Hoover Institution, California:

Nikolai de Basili Papers: Informations données par M. M. Tereshchenko a M. N. de Basily à Paris le 23 Avril 1934, au sujet de la question du départ de Nicolas II et de sa famille pour l’étrangerapres après son abdication, box 27, folder 11; Pierre Gilliard notes on Nicholas II sent to de Basily, 29 April 1934, box 2, folder 62

Екатерина Эрастовна Зборовская, письма 1917–1918 годов

Собрание Бориса И. Николаевского: Зензинов, «Убийство царской семьи: по материалам Политического Архива немецкого министерства иностранных дел», неопубликованная машинописная рукопись, box 788, folder 2

Собрание Игоря Виноградова: машинописные копии писем, отправленных из Тобольска князем Василием Долгоруковым в 1917–1918 годах; Alexander Lukomsky, Question of the Departure of the Emperor Nicholas and his Family, box 27, folder 11

Hudson’s Bay Company Canada Archives, Winnipeg

John Wimbles Papers, частная коллекция расшифрованных писем; передана в дар: Archivo Orleans-Bourbón, Fundación Infantes Duques de Montpensier Sanlúcar de Barrameda

Leeds Russian Archive at Leeds University Library

The National Archives, Kew: Cabinet Papers (CAB), Foreign Office (FO) and War Office (WO) papers

Oslo Maritime Museum: Jonas Lied Diary

Parliamentary Archives, Westminster:

David Lloyd George: Tsar’s Future Place of Residence, redacted chapter from his War Memoirs (глава, изъятая из его «Мемуаров о войне»), Lloyd George Papers LG/G212/3/4

Royal Archives, Windsor: various papers relating to King George V and Lord Stamfordham 1917–18

АВПРИ; Архив внешней политики Российской империи

ГАРФ; Государственный архив Российской Федерации

Неопубликованные источники: дипломные работы, диссертации, научные доклады и статьи

Asgarov, Asgar M., Reporting from the Frontiers of the First Cold War: American Diplomatic Despatches about the internal Conditions in the Soviet Union, 1917–1933, University of Maryland dissertation, 2007

Chap, Olivia, Skeletons in the Soviet Closet: Russia’s Last Tsar and his Family in the Early Soviet Era, 1918–1937, thesis, Connecticut College, 2015

Holden, Nigel, Harald Schou-Kjeldsen: A Young Danish Entrepreneur in Early Soviet Russia, unpublished typescript, 2000

McKee Claire Theresa, British Perceptions of Tsar Nicholas II and Empress Alexandra Feodorovna 1894–1918, PhD thesis, University College London, 2014

Пученкова, Любовь, «Деятельность британских дипломатических представительств в России в 1917 году», диссертация на соискание степени кандидата исторических наук, Санкт-Петербург, 2005

Опубликованные источники: книги, статьи и газеты

Примечание: Поскольку для работы над книгой была использована широкая гамма источников на восьми языках, мне показалось наиболее логичным – и удобным – сгруппировать их по языкам, на которых они были опубликованы.

Английский

Alexander, Grand Duke, Once a Grand Duke, New York: Garden City Publishing, 1932.

Alexandrov, Victor, The End of the Romanovs, London: Hutchinson, 1966.

Alexeev V.V., The Last Act of a Tragedy: New Documents about the Execution of the Last Russian Emperor Nicholas II, Ekaterinburg: Urals Branch of Russian Academy of Sciences Publishers, 1996.

Almedingen, E.M., The Empress Alexandra 1872–1918, London: Cassel, 1973.

Aronson, Theo, Grandmama of Europe: The Crowned Descendants of Queen Victoria, London: Cassell, 1973.

Basily, Nicolas de, The Abdication of Emperor Nicholas II of Russia, Princeton, NJ: Kingston Press, 1984.

Benckendorff, Pavel, Last Days at Tsarskoe Selo, Ontario: Gilbert’s Books, 2012 [reprint 1927].

Botkin, Gleb, The Real Romanovs, London: Putnam, 1932.

Browder, Robert Paul and Kerensky, Alexandr Fyodorovich, eds, The Russian Provisional Government, 1917: Documents, 1: chapter 4, section on ‘The Former Tsar and the Imperial Family’, Stanford University Press, 1961, 177 – 90.

Buchanan, Sir George, My Mission to Russia, vol. 2, London: Cassell, 1923.

Buchanan, Meriel, Dissolution of an Empire, London: John Murray, 1932.

The Foulest Crime in History – the Truth’, Saturday Review, CLIX, 18 May 1935, 616.

Ambassador’s Daughter, London: Cassell, 1958.

Bulygin, Captain Paul and Kerensky, Alexander, The Murder of the Romanovs, London: Hutchinson, 1935.

Buxhoeveden, Baroness Sophie, The Life and Tragedy pf Alexandra Fyodorovna, London: Longmans Green, 1928

Bykov P.M., Last Days of Tsar Nicholas, New York: International Publisher, 1934.

Carter, Miranda, The Three Emperors, London: Penguin, 2009.

Clarke, The Lost Fortune of the Tsars, London: Orion, 1996.

Cook, Andrew, The Murder of the Romanovs, Stroud: Amberley, 2010.

Crawford, Rosemary and Donald, Michael and Natasha. The Life and Love of the Last Tsar of Russia, London: Weidenfeld & Nicolson, 1997.

De Angelis, Stephen R., ed. and trans., The Personality of Nicholas and Alexandra Feodorovna: The Historical Bulletin, April 1917, Volume CXLVIII, According to the Testimonies of their Relations and Persons Close to Them; CXLVIII, USA: Bookemon, n. d.

Dehn, Lili, The Real Tsaritsa, London: Thornton Butterworth, 1922.

Dillon, E.J., The ex-Tsar Nicholas II: an imperial tragedy. A tragic history of opportunities missed, Daily Telegraph, 22 and 24 July 1918.

Duff, David, Hessian Tapestry: The Hesse Family and the British Royalty, London: David & Charles, 1979.

Edwards, Anne, Matriarch: Queen Mary and the House of Windsor, London: coronet Books, 1984.

Egan, Maurice Francis, Ten Years near the German Frontier: A Retrospect and a Warning, New York: George H. Doran Company, 1919.

Francq, Henri G., The Knout and the Scythe: the Story of the Hyenas, New York: Vantage Press, 1980.

Fuhrmann, Joseph T., The Complete Wartime Correspondence of Tsar Nicholas II and the Empress Alexandra, April 1914 – March 1917, Westport, CT: Greenwood Press.

George, Grand Duchess, A Romanov Diary, New York: Atlantic International, 1988.

Gilliard, Pierre, Thirteen Years at the Russian Court, London: Hutchinson, 1921.

Graham, Stephen, Part of the Wonderful Scene: An autobiography, London: Collins, 1964.

Hall, Coryne, Little Mother of Russia, Teaneck, NJ: Holmes & Meier, 2006.

An Energetic and Chivalrous Protector: Danish Efforts to Help the Imprisoned Romanovs, Royal Russia Annual, no. 6, Summer 2014, 29–41.

Hamilton, Keith, Addressing the Past: The Foreign Office and the Vetting of Diplomatic and Ministerial Memoirs during the Years between the World Wars in Christopher Baxter et al., Britain in Global Politics, 1: From Gladstone to Churchill, Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2013, 99–131.

Hanbury-Williams, Major-General Sir John, The Emperor Nicholas II as I Knew Him, London: Arthur L. Humphreys, 1922.

Hardinge of Penshurst, Lord, Old Diplomacy, London: John Murray, 1947.

Hennessey, James, Queen Mary, 1867–1953, London: Allen & Unwin, 1959.

Horbury, David, ‘Half a Century of Royal Letters, 1899–1946, Royalty Digest Quarterly, 2016: 3, 58–63.

Hough, Richard, Louis and Victoria: The First Mountbattens, London: Hutchinson, 1934.

Kerensky, A.F., Why the Tsar Never Came to England, Evening Standard, 4 July 1932.

The Kerensky Memoirs: Russia and History Turning Point, London: Cassell, 1965.

and Milyukov, P., Light on the Murder of Tsar Nicolas, Living Age, 311, 1921, 638–645.

King, Greg, The Court of the Last Tsar: Pomp, Power and Pageantry in the Reign of Nicholas II, Hoboken, NJ: John Wiley & Sons, 2006.

and Wilson, Penny, ‘The Departure of the Imperial Family from Tsarskoye Selo’, Atlantis Magazine 4: 5, 2003, 73–86.

The Officer Letters, Atlantis Magazine, 4: 5, 2003, 73–86.

King Could Have Saved the Tsar, Mail on Sunday, 20 November 1988.

Kozlov, V.A. and Khrustalev V.M., The Last Diary of Tsaritsa Alexandra, London: Yale University Press, 1997.

Lacey, Robert, Majesty: The Life and Reign of Elizabeth II, New York: Free Press, 2002.

Levine, Isaac Don, Eyewitness to History: Memoirs and Reflections of a Foreign Correspondent for Half a Century, New York: Hawthorn Books, 1973.

Lied, Jonas, Return to Happiness, London: Macmillan, 1943.

Livak, Leonid, Russian Émigrés in the Intellectual and Literary Life of Inter-War France: a Bibliographical Essay, Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2010

Lloyd George, David, War Memoirs, vol. III, London: Ivor Nicolson &Watson, 1934.

Lyandres, Semion, The Fall of Tsarism: Untold Stories of February 1917 Revolution, Oxford: Oxford University Press, 2014.

MacNeal, Shay, The Secret Plot to Save the Tsar: New Truths Behind the Romanov Mystery, London: Perennial, 2003.

Marie, Queen of Romania, The Story of My Life, New York: Scribner’s, 1934.

Marr, Andrew, The Diamond Queen: Elizabeth II and Her People, London: Pan Macmillan, 2011.

Maylunas, Andrei and Mironenko, Sergei, A Lifelong Passion: Nicholas and Alexandra, Their Own Story, New York: Doubleday, 1997

Miller, Ilana, The Four Graces, Queen Victoria’s Hessian Granddaughters, East Richmond Heights, CA: Kensington House Books, 2011.

Mironenko, Sergey, Romanov Family Tensions on the eve of the First World War and the Revolution, 1917 Romanovs & Revolution: The End of Monarchy, exhibition catalogue, Amsterdam: Hermitage Amsterdam, 2017, 140–146.

Mosolov, A.A., At the Court of the Last Tsar, London: Methuen, 1935.

Nabokov, C. [Konstantin], The Ordeal of a Diplomat, London: Duckworth & Co., 1921.

Neklyudov, Anatoly, Diplomatic Reminiscences before and during the World War 1911–1917, New York: Dutton, 1920.

Nicholas of Greece, HRH Prince, Political Memoirs 1914–1917, London: Hutchinson, 1928.

Nicolson, Harold, King George V: His Life and Reign, London: Constable, 1984.

O’Conor, John F., The Sokolov Investigation, New York: Robert Speller & Sons, 1971.

Occleshaw, Michael, Armour against Fate: British Military Intelligence in the First World War, London, Columbus Books, 1989.

The Romanov Conspiracies, London: BCA, 1993.

Dances in Deep Shadows: Britain’s Clandestine War in Russia 1917–20, London: Constable, 2006.

Paléologue, Maurice, An Ambassador’s Memoirs, 1914–17, London: Hutchinson, 1973.

Pares, Bernard, Fall of the Russian Monarchy: A Study of the Evidence, London: Cassell, 1988.

Pipes, Richard, The Russian Revolution 1899–1919, London: Fontana Press, 1992.

Poore, Judith, The Memoirs of Emily Loch: Discretion in Waiting, Forres, Moray: Librario Publishing, 2007.

Preston, Robert, Sir Robert Preston Recalls Ekaterinburg, Spectator, 11 March 1972, 19.

Preston, Thomas, Before the Curtain, London: John Murray, 1950.

Prince Michael Bids to Clear George V’s Name over Tsar’s Death Daily Express, 2 February 2010.

Prochaska, Frank, ‘George V and Republicanism, 1917–1919’, Twentieth Century British History, 10: 1, 1999, 27–51.

Radzinsky, Edvard, The Last Tsar: The Life And Death of Nicholas II, London: Hodder & Stoughton, 1992.

Rappaport, Helen, Ekaterinburg: The Last Days of the Romanovs, London: Hutchinson, 2008

Four Sisters: The Lost Lives of the Romanov Grand Duchesses, London: Macmillan, 2014.

Robertson, Anne, Kings, Queens, Tsars and Commissars: Russia Gets the Royal Treatment, Demokratizatsya (Washington, DC), 4: 2, 1996, 201–202.

Rodzianko, Mikhail, The Reign of Rasputin: An Empire’s Collapse: Memoirs of M.V. Rodzianko, London: A. M. Phlipot, 1927.

Rodzianko, Count Paul, Tattered Banners, London: Steely, Service &Co., 1939.

Röhl, John C.G. Young Wilhelm: The Kaiser’s Early Life, 1859–1888, Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

Wilhelm II: Into the Abyss of War and Exile 1900–1941, Cambridge: Cambridge University Press, 2014.

Rose, Kenneth, King George V, London, Phoenix Press, 2000.

Service, Robert, The Last of the Tsars: Nicholas II and the Russian Revolution, London: Macmillan, 2017.

Shelking, Evgeniy, Recollections of a Russian Diplomat: The Suicide of Monarchies (William II and Nicholas II), New York: Macmillan, 1918.

Smith, Doug, Rasputin, London: Macmillan, 2016.

Soroka, Marina, Britain, Russia and the Road to the First World War: The Fateful Embassy of Count Alexandr Benckendorff 1903–1916, London: Routledge, 2016

Steinberg, Isaac N., In the Workshop of the Revolution, London: Gollancz, 1955.

Steiberg, Mark and Khrustalev, Vladimir, The Fall of the Romanovs, London: Yale University Press, 1995.

Stopford, Albert, The Russian Diary of an Englishman, Petrograd 1915–1917, London: Heinemann, 1919.

Sukhanov, Nikolai, The Russian Revolution 1917: A Personal Record, Princeton: Princeton University Press, 1984.

Summers, Anthony and Mangold, Tom, The File on the Tsar, 2nd edn 1987 and 3rd edn 2000.

Suttie, Andrew, Rewriting the First World War: Lloyd George, Politics and Strategy 1914–18, Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2005.

Sylvester A.J., Life with Lloyd George: The Diary of A. J. Sylvester 1931–1945, London: Macmillan, 1975.

Taylor, Edmond, The Fall of Dynasties: The Collapse of the Old Order 1905–1922, New York, Doubleday, 1963.

Tomaszewski, Fiona K., A Great Russia: Russia and the Triple Entente, 1905–1914, New York, Praeger, 2002.

Trewin, J. C., Tutor to the Tsarevich: Charles Sydney Gibbes, London: Macmillan, 1975.

Urbach, Karina, Royal Kinships: British and Royal Family Networks 1815–1914, Munich: K. G. Saur Verlag, 2008.

Go-Betweens for Hitler, Oxford: Oxford University Press, 2015.

Van der Kiste, John, Princess Victoria Melita: Grand Duchess Cyril of Russia 1876–1936, Stroud: Sutton, 2003.

Northern Crowns: Kings of Modern Scandinavia, Stroud: Sutton, 1998.

Crowns in a Changing World: the British and European Monarchies 1901–1936, Stroud: Sutton, 2003.

Vorres, Ian, The Last Grand Duchess, London: Hutchinson, 1964.

Vyrubova, Anna, Memories of the Russian Court, New York: Macmillan, 1923.

Waters, Brigadier Wallscourt Hely-Hutchinson, Potsdam and Doorn, London: John Murray, 1935.

Werenkiold, Marit, ed., Consul Jonas Lied and Russia: Collector, Diplomat, Industrialist Explorer, 1910–1931, Oslo: Unipub, 2008.

Wilson, Penny From the Memoirs of Princess Helena Petrovna of Serbia, Atlantis Magazine: In the Courts of Memory, 4: 3, 2003.

Wilton, Robert and Telberg, George Gustav, The Last Days of the Romanovs, London: Thornton Butterworth, 1920.

Yusupov, Prince Felix, Lost Splendour, London: Adelphi, 2016.

Французский

Botkin, Petr, Le Massacre de la famille impériale en Russie, Le Gaulois, 45691, 19. IX. 1920, 1.

Buchanan, sir George, Nicolas et la Révolution Bolsheviste, Revue de Paris, 15 April 1923, 225–252.

Candide, 747, 7 July 1938, 3.

Chantecler, ‘Les derniers jours de Romanoff, Soir, 326, 22 December 1921, 1.

Combaluzier L., ‘M. Bourtzeff évoque la fin tragique de tsar Nicolas et de sa famille impérial de Russie, Journal, 13982 28 January 1931. 1, 4.

Kokovtsov, Vladimir, ‘La vérité sur la tragédie d’Ekaterinbourg. Revue du Deux Mondes, LIII, 1 October 1929, 506–531; 15 October 1929, 847–865.

La Mort d’un empereur – A propos du vingtième anniversaire du massacre de la famille imperiale resse, Marianne, 299, 13 July 1938, I, 4.

L’Assasinat du tsar – Une controverse entre MM Kerensky et Jacoby, Sept.L’hebdomadaire du temps present, 148, 25 December 1936, 16.

Le Massacre des Romanoff – Une version inédite, Le Gaulois, 16107, 9 November 1921, 3.

Lukomsky, Georgiy, Comment Nicolas II a quitté Tsarskoe Selo, Le Gaulois, 18353, 4 January 1928, 1–2.

Lvovsky, Zinovy, Il y a vingt ans, le tsar Nicolas II était massacré avec tous les siens – La Tragédie d’Ekathérinbourg. Document historique inédite, Candide, 747, 7 July 1938, 3.

Milyukov, Pavel et Vladimir Kokovtsov, Aurait-on pu sauver Nicolas II? Le Soir [Belgium], 48, 17 February 1936, 4.

Paléologue, Maurice, ‘Les derniers jours de l’impératrice de Russie’, Revue de Deux Mondes, 8 series, 11, 1932, 59–70.

Le Drame d’Ekaterinbourg Documention catholique, XXXIV: 774, 19 December 1935, 1107.

Guillaume II et Nicolas II, Paris: Librairie Plon, 1935.

Paley, Princesse, Réponse à Sir George Buchanan, Revue se Paris, II, 15 April 1923, 689–690.

Sanvoisin, Gaetan, Comment Nicolas II a quitté Tsarskoie-Selo: Un entretien avec M. Loukomski, ancient conservator du Palais impériale, Le Gaulois, 4 January 1928.

Savvich, Sergey, L’Abdication de l’empereur Nicolas II – souvenirs d’un témoin oculaire, Revue universelle, XXXVII, 1. 1 April 1929, 1–10.

Sederkholm, Boris, Qui est responsable de l’arrestation et de la mort de Nicolas II? Figaro, 270, 27 September 1921, 3–4.

Semenov, Evgeniy, L’Assassinat de la famille impérial russe, Mercure de France, CLXXXVI: 665, 1 February 1926, 460–468.

Sokolov, Nikolay, Enquête judiciare sur l’assassinat de la Famille Impériale Russe, Paris: Payot, 1924.

Немецкий

Baumgart, Winfried, Deutsche Ostpolitik 1918: Von Brest-Litowsk bis zum Ende des Erstgen Weltkrieges, München: Oldenbourg R. Verlag. GmbH, 1982.

Bothmer, Karl Freiherr Von, Mit Graf Mirbach in Moskau, Tübingen: Osiandersche Buchhandlung, 1922.

Jagow, Kurt, Die Schuld am Zarenmord, Berliner Monatshefte Ausgabe, May 1935, 363–401.

Machtan, Lothar, Prinz Max von Baden: Der Letze Kanzler des Kaisers, Berlin: Suhrkamp Verlag, 2013.

Русский

Авдеев А., «Николай Романов в Тобольске и Екатеринбурге», «Красная новь», 5 ноября 1928 года, 185–209.

«Белоэмигранты о большевиках и пролетарской революции» Под ред. Э. А. Наугольных, том 1: «Февральская революция в воспоминаниях придворных, генералов, монархистов и членов Временного правительства», [Москва, 1926], Пермь: СП «ИнтерОМНИС»: МП «Компания «Акварель», 1991

Боткин Петр, «Что было сделано для спасения императора Николая II» «Русская летопись», 7, Париж, 1925, 207–223.

Воейков В.Н., «С царем и без царя: воспоминания последнего дворцового коменданта государя императора Николая II», Москва: «Родник», 1995.

«Доклад Временному Правительству комиссара… С. Г. Сватикова о контрреволюционном движении за границей», «Красный архив», № 1б, 1927 год, 25–38.

Иоффе, Генрих, «Революция и семья Романовых», Москва: «Алгоритм», 2012.

«Красный архив», исторический журнал 1923–1941 гг. онлайн: https://igorkurl.livejournal.com/449647.html

Леонтьев Максим Николаевич, «Открытое письмо императору Вильгельму» Paris: n. p. 1918 [copy in Hoover Institution, Nikolaevsky Papers, box 784, folder 6]

Лыкова Лидия, «Следствие по делу российской императорской семьи», Москва: «Росспен», 2007.

Марков Н., «Попытка спасения царской семьи», «Вестник высшего монархического совета», (Берлин), 28 апреля – 11 мая 1924 г.

Медников И.Ю., «Миссия спасения: Альфонсо XII и Российская Императорская семья», «Вестник РУДН: Россия и Испания», 2011, 1, 65–75.

Мельгунов С.П., «Судьба императора Николая II после отречения», Москва, Вече, 2005.

Мельник-Боткина Татьяна, «Воспоминания о царской семье», Москва: «Захаров», 2009

Милюков Павел, «О выезде из России Николая II», «Голос России», Берлин, 15 сентября 1921 г.

Милюков П.Н., «Воспоминания, 1859–1917», том 2, Москва, 1990.

Мироненко Сергей и др., «Следствие длиною в век: гибель семьи императора Николая II», Москва: «Индрик», 2012.

Мордвинов А.А., «Из пережитого: воспоминания флигель-адъютанта Николая II», том 2, Изд. «Кучково поле», 2004.

Нарышкина Елизавета, «С царской семьей под арестом: дневник обергофмейстрины», «Последние новости» 10 мая и 28 июня 1936 г.

Олано Эренья А., «Испанский король и попытки спасения семьи Николая II», «Новая и новейшая история», 5, 1993, 152–165.

«Переезд экс-императора», «Русское слово», 3 (16) августа 1917.

Плотников Иван, «Гибель царской семьи: Правда истории», Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2005.

Росс, «Гибель царской семьи: материалы следствия по делу об убийстве царской семьи», Frankfurt am Main: Posev, 1987.

Семеновский Л.Г., «Попытки спасения Романовых. По донесениям германских дипломатов», «Возрождение», 15 июня 1935б 4.

Семчевская Елизавета, «Воспоминания о последних днях Великих Князей в г. Екатеринбурге», «Двуглавый орел», 10, 15 (28) июня 1921.

Соколов Константин, «Попытка освобождения царской семьи», «Архив русской революции», том 17, Berlin, 1926.

Соколов Н.А., «Предварительное следствие 1919–1922 гг.» [Сб. материалов] / Сост. Л. А. Лыкова, «Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв.», вып. VIII, 1998, онлайн на: http://next.feb-web.ru/text/rosarc_8_1998/go,o;fs,1/ См. также Москва: Студия ТРИТЭ, Росс. Архив, 1998.

«Судьба дома Романовых», «Русское слово», 8 (20) августа 1917.

«Судьба отрекшегося царя», «Новое время», 10 (23) марта 1917.

«Трагедия царской семьи», «Возрождение», 11: 3885б 22 января 1936 г.

Трубецкой Александр Е., «История одной попытки», «Часовой», №№ 114–115, 1 декабря 1933 г., 31–33, №№ 118–119, 15 января 1934 г., 29–30, № 120, 1 февраля 1934 г., 21–23. Сокращенную версию этой статьи можно найти в: Трубецкой «Как мы пытались спасти царскую семью», «Дворянское собрание», 2, 1995, 61–68.

Жук Юрий, «Исповедь цареубийц: подлинная история великой трагедии», Москва: Вече, 2008.

Жук Юрий, «Вопросительные знаки в «Царском деле», Санкт-Петербург: BHV, 2013.

Захаров С., «Последний путь последнего царя», «Октябрь», № 3, 1967.

Испанский

Cortés Cavanillas, Julián, Alfonso XIII y la Guerra del 14, Madrid: Editorial Alce, 1976.

Alfonso XIII en la Guerra del Catorce: Los Intentos pars Salvar a la Familia del Zar, ABC Sevilla, 5 de Diciembre 1976.

Leal, Guillermo Calleja, Alfonso XIII y su Actuación Humanitaria para el Rescate de la Familia Imperial Rusa 1917–1918, La Coronelia Guardas Del Rey, III: 16, 2005, 53–71.

Rey y Cabieses, D. Amadeo Martin, Alfonso XIII, Jorge V y el Frestrado Rescate de la Familia Imperial de Rusia en Junta Sabatine de Especialidades Históricas, 3, 2003 (Argentina), 99–131.

Rives, Luis Garcia, La Tragedia de la Familia Imperial Rusa: Gestiones de España para Salvarla, Diario ABC, Madrid, 19 de marzo de 1964.

Seco Serrano, Carlos, Alfonso XIII y la Familia del Zar, Diario ABC, Madrid, 21 de octubre de 1979.

Alfonso XIII en el centenario de su reinado, Madrid, Real Academia de la Historia, 2002.

Summers, Anthony y Mangold, Tom, El Expediente sobre el Zar, Barcelona: Plaza & Janes, S. A., 1978.

Скандинавские языки: датский, шведский и норвежский

Bomann-Larsen, Tor, Haakon & Maud: vol. 1, Kongstanken; vol. 4, Makten, Oslo: Cappelen Damm, 2010–11.

Jensen, Bent, Danmark og det Russiske Sporgsmal 1917–24, Ukendt, 1979.

Zarmoder Blandt Zarmodere 1917–1918: Enkekejserinde Dagmar og Danmark 1917–1928, Copenhagen: Gyldenal, 1997.

Kamstrup, Jorgen, H. N Andersen – En ØK-logisk livsberetning, Books on Demand, 2012.

Kulavig, E. Two Danes in Revolutionary Russia: Danish-Russian Cultural Relations 1700–1900, Frederiksborg: Museum of National History at Frederiksborg, 147–152.

Lange, Ole, Jorden er Ikke Storre, Copenhagen: Gyldenal, 1988.

Platen, Gustav von, Bakom den Gyllne Fasaden, Stockholm: Albert Bonniers, 2002.

Preben Hansen, Bernadette, ed., Ester Aksel-Hansen: Breve fra Petrograd 1917–1918, Copenhagen, 2007, доступна онлайн на: http://www.preben.nl/EAH.pdf

Scavenius, A. S., Diplomatfrue ved zarhoffet, Copenhagen: Martin Forlag, 1966.

Scavenius, Harald, Official reports to the Danish Foreign Office from Petrograd: Syn på omvoeltningerne i Rusland 1917–1918: Belyst gennem depecher og telegrammer fra den danske gesandt I Petrograd, Danske Magazin, 1973, Række 8, Bd. 4, Hæfte 2.

Zahle, C. Th., Konseilspraesident C. Th. Zahles dagboder 1914–17, Aarhus: Universitetsforlaget, 1974.

Иллюстрации

Гости на свадьбе Виктории Мелиты (во втором браке с великим князем Кириллом Владимировичем – Виктории Федоровны) Саксен-Кобург-Готской с Великим герцогом Гессенским Эрнстом Людвигом в Новом дворце в Дармштадте, апрель 1894 г. Верхний ряд: цесаревич Николай Александрович, принцесса Алиса Гессен-Дармштадтская, принцесса Виктория и их брат великий герцог Эрнст Людвиг Гессенский. Нижний ряд: принцесса Ирена Гессен-Дармштадтская, великая княгиня Елизавета Федоровна, принцесса Виктория Мелита Саксен-Кобург-Готская и великий князь Сергей Александрович.

Цесаревич Николай Александрович и принцесса Алиса Гессен-Дармштадтская после помолвки. 1894 г.

Свадьба Виктории Мелиты Саксен-Кобург-Готской с Великим герцогом Гессенским Эрнстом Людвигом, 23 июня 1894 г. Слева внизу сидит кайзер Германии Вильгельм II, в центре внизу – королева Англии Виктория, сверху правее кайзера Вильгельма II стоит цесаревич Николай Александрович.

Российская и Британская венценосные семьи, г. Каус, Англия, 1909 г. Сидят (слева направо): принцесса Уэльская Мария, российский император Николай II, английский король Эдуард VII, российская императрица Александра Федоровна, принц Уэльский Георг (будущий король Георг V); слева стоит сын Георга, будущий король Эдуард VIII.

Русская царская семья с гессенскими родственниками. Замок Вольфсгартен, Германия, 1910 г.

Иллюстрация на обложке французcкого журнала L’Union républicaine de la Marne, изображающая царскую семью около замка Вольфсгартен, 1899 г.

Император Николай II и кайзер Вильгельм II едут по улицам Берлина, 1900 г.

Встреча короля Эдуарда VIII и императора Николая II в Ревельском заливе, 9 июня 1908 г.

Царская семья во дворе замка в г. Фридберг, Бавария, Германия.

Похороны короля Эдуарда VII, Виндзорский замок, 1910 г. Сверху (слева направо): король Норвегии Хокон VII, царь Болгарии Фердинанд I, король Португалии Мануэл II, кайзер Германии Вильгельм II, король Греции Георг I, король Бельгии Альберт I. Снизу: король Испании Альфонсо XIII, король Англии Георг V, король Дании Фредерик VIII.

Николай II и Георг V в германской военной форме. Берлин, 1913 г.

Николай II, Александра Федоровна и цесаревич Алексей на праздновании 300-летия правления дома Романовых. Москва, Кремль, 1913 г.

Дети Николая II и Александры Федоровны в Лиловом кабинете Александровского дворца в Царском Селе, ок. 1913 г.

Александра Федоровна с детьми, Григорием Распутиным и гувернанткой Марией Вишняковой, 1908 г.

Императрица Александра Федоровна на диване. Царское Село, 1913 г.

Посол Франции в России Морис Палеолог (второй слева в первом ряду). Санкт-Петербург, 16 февраля 1914 г.

Чрезвычайный и полномочный посол Великобритании в России (1910–1918 гг.) сэр Джордж Уильям Бьюкенен за письменным столом в британском посольстве, 1914 г.

Вагон царского поезда, в котором в марте 1917 г. депутаты Государственной думы А.И. Гучков и В.В. Шульгин официально приняли от Николая II Акт об отречении.

Альфонсо XIII и Георг V, 1905 г.

Король Дании Кристиан X с семьей – супругой Александриной и сыновьями Фредериком (будущий король Фредерик IX) и Кнудом (слева), 1917 г.

Участники Государственного совещания П.Н. Милюков и П.А. Кропоткин, август 1917 г.

Николай II с представителями командования вооруженных сил стран Антанты, 1916 г. Английский офицер слева от Николая II – Джон Хэнбери-Уильямс

Обритые наголо после болезни дети Николая II и Александры Федоровны, февраль 1917 г.

Николай II после отречения. Царское Cело, весна–лето 1917 г.

Плакат с изображением председателя Государственной думы М.В. Родзянко и членов Временного правительства.

Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, июнь 1917 г.

Цесаревич Алексей и его сестра Татьяна в парке Царского Cела весной 1917 г.

Военный и морской министр А.Ф. Керенский (справа) инспектирует войска на линии фронта, 22 июля 1917 г.

Александра Федоровна в кресле-каталке. Царское Cело, весна 1917 г.

Дочь Николая II Татьяна с фрейлиной Анастасией Гендриковой в огороде у Александровского дворца в Царском Cеле, апрель 1917 г.

Король Георг V и премьер-министр Великобритании Дэвид Ллойд-Джордж у ворот Букенгемского дворца во время прибытия американских войск в Лондон, 1 августа 1917 г.

Д. Ллойд-Джордж и министр иностранных дел Великобритании Артур Бальфур, 1917 г.

Мурманск. В заливе – корабли английской эскадры, 1919 г.

Известная фотография расстрела демонстрации 4 июля 1917 г., перепечатанная газетами всего мира. Фотография ателье К. Буллы.

Манифестация фронтовиков-инвалидов в Петрограде, 16 апреля 1917 г.

Представители дома Романовых под домашним арестом в Ай-Тодоре, Крым, 1917 г. В центре – вдовствующая императрица Мария Федоровна (Дагмар), мать Николая II. Рядом с ней сидят другие ее дети – по правую руку от нее великие княгини Ольга Александровна и Ксения Александровна, по левую – великий князь Александр Александрович.

Вид на Тобольск с севера, с колокольни Преображенской церкви. Фотография С. Прокудина-Горского, 1912 г.

Георгий Крескентьевич Лукомский – один из немногочисленных свидетелей отъезда царской семьи из Александровского дворца в Царском Селе. Фото 1910-х гг.

Приближенные, сопровождавшие царскую семью в Тобольск. Сидят: Е.А. Шнейдер и графиня А.В. Гендрикова, стоят: граф И.Л. Татищев, П. Жильяр, князь В.А. Долгоруков.

Василий Семенович Панкратов – комиссар Временного правительства при Отряде особого назначения, охранявшем царскую семью в Тобольске.

Слева направо – Григорий Распутин, епископ Тобольский и Сибирский Гермоген (Долганев), иеромонах Илиодор (Труфанов).

Борис Николаевич Соловьев – монархист, зять Г.Е. Распутина, пытавшийся спасти царскую семью.

Анна Вырубова на прогулке в инвалидной коляске с великой княжной Ольгой Николаевной, 1915—1916 гг.

Депутат Четвертой Государственной думы Николай Евгеньевич Марков.

Семья Романовых на прогулке перед домом губернатора в Тобольске, где они находились в заключении.

Николай II и Александра Федоровна в Тобольске, сентябрь 1917 г.

Великие княжны Анастасия и Ольга в Тобольске, зима 1917–18 гг.

Смена караула перед губернаторским домом. На балконе – великие княжны Мария и Анастасия. Тобольск, 1917 г.

Великая княжна Анастасия с учителем английского Чарльзом Гиббсом, 1910 г.

Царская семья на крыше теплицы. Тобольск, 1917–18 г.

Роберт Вильтон – английский журналист, автор книг «Агония России» и «Последние дни Романовых».

Йонас Мариус Лид – норвежский коммерсант и дипломат, участник одного из планов по спасению Романовых.

Василий Васильевич Яковлев (Константин Алексеевич Мячин) – организатор перевозки царской семьи из Тобольска в Екатеринбург.

Брюс Локхарт – британский дипломат и шпион, один из организаторов «заговора послов» с целью свержения Советской власти. Фото ок. 1930 г.

Вильгельм фон Мирбах-Харфф – в апреле–июле 1918 г. посол Германии в Советской России. Убит 6 июля 1918 г.

Полковник Ричард Майнерцхаген, дневники которого послужили основанием для многих легенд.

Анна Степановна Демидова – комнатная девушка императрицы Александры Федоровны.

Алексей Егорович Трупп – камердинер императора Николая II.

Иван Михайлович Харитонов – повар семьи Николая II.

Евгений Сергеевич Боткин – лейб-медик семьи Николая II.

Семья последнего российского императора. Сидят (слева направо): княжна Мария, императрица Александра Федоровна, Николай II, княжна Анастасия, цесаревич Алексей (спереди); стоят(слева направо): княжны Ольга и Татьяна.

Дом Ипатьева в Екатеринбурге – место расстрела царской семьи.

Окно цокольного этажа между двумя деревьями – это окно комнаты, в которой произошло убийство.

Примечания

1

Все даты в книге даются по григорианскому календарю, принятому на Западе (по новому стилю); в отдельных случаях в тексте в скобках приводятся даты по юлианскому календарю (по старому стилю), принятому в России до 13 февраля 1918 года.

2

В большинстве случаев цитаты из писем, дневников и других документов на русском даются в оригинальном виде; в тех случаях, когда русский оригинал был недоступен – в переводе с английского, который может стилистически отличаться от оригинала. – Прим. ред.

3

Zollverein (нем.) – отсылка к Германскому таможенному союзу, существовавшему в середине XIX в., объединившему большинство немецких государств на принципах беспошлинной торговли внутри союза и пропорционального распределения пошлин, взимаемых на его границах. – Прим. ред.

4

Описание визита Романовых в Каус см. в моей книге «Дневники княжон Романовых» в главе 8 «Королевские кузены». – Прим. авт

5

Галерея у основания внутренней части купола Собора Святого Павла в Лондоне, знаменитая своим акустическим эффектом. Слова, сказанные в любой ее точке, тотчас же становятся слышны во всей галерее благодаря эффекту резонанса. – Прим. пер.

6

К исходу кампании 1915 года Российская империя в ходе Великого отступления потеряла Буковину, Галицию, Польшу, Курляндию и часть западных губерний. – Прим. ред.

7

Во времена политических кризисов или войн жены монархов неоднократно становились жертвами националистической демагогии. Так, во время Великой Французской революции чернь именовала Марию-Антуанетту «австриячкой», а в годы Первой мировой войны греческую королеву Софию, которая приходилась Александре кузиной, а кайзеру – сестрой, народ также называл «немкой». Слухи упорно утверждали, что она тайно держит в загородном королевском дворце Татой радиопередатчик и с его помощью посылает донесения в Германию. – Прим. авт.

8

Легкое помешательство (франц.)

9

Российским читателям не стоит упускать из виду, что главный адресат Хелен Раппапорт – читатель английский, которому судьба российской монархии интересна лишь постольку, поскольку он оценивает роль короля Георга V в истории своей страны. – Прим. ред

10

Среди документов германского Министерства иностранных дел имеется разведывательное донесение от Ульриха фон Брокдорфа-Ранцау, германского посла в Дании, в котором говорится, что Николаю пригрозили причинить вред его семье, если он не подпишет манифест о своем отречении. Разумеется, он крайне беспокоился за свою жену и больных детей, и единственной его мыслью было вернуться к ним как можно скорее. – прим. авт.

11

Кудашев был назначен послом в Испании незадолго до революции и вскоре был отозван и заменен Неклюдовым. – Прим. авт.

12

«Пустяки!», «Ничего!» (франц.)

13

А.Ф. Керенский в 1912 г. вышел из партии эсеров, примкнув к фракции «трудовиков». В 1915 г. он возглавил ее. – Прим. ред.

14

Несомненно, именно это и другие подобные ему измышления о прогерманских симпатиях королевской семьи, выходившие из-под пера даже таких известных писателей, как Герберт Уэллс, стали причиной изменения фамилии царствующей династии с Саксен-Кобург-Гота на Виндзор 17 июля 1917 года. Переименование должно было снять остроту подобных обвинений. – Прим. авт.

15

Вдовствующая императрица Мария Федоровна (Дагмар), страдавшая желудочным расстройством, с мая 1916 года жила в Киеве. Там она занималась делами Красного Креста и другой работой в госпиталях. Это и спасло ее от ареста и заточения в Царском Селе, что почти наверняка произошло бы, если бы она по-прежнему жила в Петрограде. – Прим. авт.

16

Великий князь Михаил Михайлович, или Миш-Миш, как его называли в семье, был изгнан за пределы России Александром III за то, что в 1891 году заключил морганатический брак с графиней Софией фон Меренберг. В 1900 году он поселился в Англии, где позднее арендовал резиденцию Кенвуд-Хаус в парке Хэмпстед Хит. – Прим. авт.

17

Приходится сделать вывод, что память Мерил Бьюкенен ей изменила, поскольку она писала свои мемуары через много лет после описываемых событий; всего несколькими строчками ниже она неверно датирует еще один важный документ, имеющий касательство к нашей истории. Керенский, похоже, также часто путает или объединяет даты. – Прим. авт.

18

Точный государственно-правовой статус Великого княжества Финляндского в составе Российской империи, как ни странно, до сих пор остается предметом споров правоведов и историков. Во всяком случае, признаки автономии различного уровня (собственный сейм, законы, собственный банк и т. д.) Финляндия имела задолго до событий 1917 года, причем некоторые из них – еще со времен правления Александра I. Правда, после подавления революции 1905 г. Финляндия лишилась многих привилегий политической автономии, но Февральская революция восстановила их. – Прим. ред.

19

Приближенные царской семьи граф Бенкендорф и бывшая обер-гофмейстерина царицы Елизавета Нарышкина, отчаянно пытаясь уберечь царя и царицу от грядущих репрессий со стороны большевиков, убеждали Николая и Александру бежать из России немедля, предложив позаботиться о больных детях и позднее препроводить их за границу к их родителям. – Прим. авт.

20

После долгой дипломатической карьеры, включавшей службу на посту секретаря российского посольства в Париже в 1908–1911 годах, де Базили перешел в Императорскую канцелярию и в 1916 году был назначен ее начальником. Находясь вместе с царем в Ставке Верховного главнокомандующего в Могилеве, именно он составил текст манифеста Николая II об отречении от престола. – Прим. авт.

21

Вероятно, оригинал этого письма был утрачен, когда сэр Джордж, написав в 1921 году свои мемуары, уничтожил все свои личные бумаги и дневники, осознавая, вероятно, что они способны изобличить неблаговидную роль Британии в вопросе о предоставлении Романовым убежища за пределами России. – Прим. авт.

22

Впервые публичные обвинения о финансировании большевиков Германией были выдвинуты в бульварно-черносотенной газете «Живое слово» (публикация была инспирирована министром юстиции П.Н. Переверзевым. Ленин не замедлил опровергнуть эти обвинения на страницах партийной прессы, но газетные препирательства по этому поводу продолжались еще некоторое время. Вопрос о германском финансировании Октябрьской революции до сих пор остается предметом яростных дискуссий как среди любителей истории, так и среди профессионалов. – Прим. ред.

23

В 1933 году, уже при Советском Союзе, это спрятанное собрание драгоценностей Романовых, весящее восемь килограмм, было обнаружено. В нем значилось 154 предмета, и оно было оценено в 3 270 793 рубля, сумму, равнозначную многим и многим нынешним миллионам. А ведь это было только частью тех драгоценностей, которые Александра взяла с собой из Царского села. – Прим. авт.

24

Не следует путать Виктора Соколова с более известной фигурой – Николаем Соколовым, юристом, назначенным командующим Белой армией Александром Колчаком для расследования убийства Романовых. – Прим. авт.

25

В честь святых равноапостольных братьев Кирилла и Мефодия, давших восточным славянам письменность. – Прим. авт.

26

Строго говоря, Марков Второй, в отличие от Бенкендорфа, в «Правый центр» не входил, но был тесно связан с этой организацией через других монархистов, время от времени выступая от имени этой организации или по ее поручениям. – Прим. ред.

27

Тетушка Иветта (франц.).

28

Специалист по судьбе Романовых историк Виктор Александров предполагал, что «караван, охраняемый сотней решительно настроенных кавалеристов, имел неплохие шансы достичь северного Туркестана, места обитания мусульманских племен, враждебно относящихся к революции». – Прим. авт.

29

В статье, опубликованной в одном из советских журналов в 1956 году, тоже говорилось об этой шхуне, по этим данным она называлась «Святая Мария» и была построена в Британии. – Прим. авт.

30

Армистеды были английскими иммигрантами, приехавшими в 1812 году из Йоркшира в Латвию, где они разбогатели на торговле льном. Через своего деда Генри был родственником Джорджа Армистеда, мэра Риги в 1901–1912 годах, который сделал из города «Северный Париж» и принимал там Николая II, когда тот приезжал с трехдневным визитом в Ригу в 1910 году. – Прим. авт.

31

Для экспедиции Лида с целью закупки льна и пеньки имелись важные экономические причины. Довоенная Россия обеспечивала 80 % поставок в Британию льна, и в 1918 году ее запасы значительно оскудели. – Прим. авт.

32

Возможно, производитель лыж Л.Х. Хаген, который снабдил лыжами друга Лида Фритьофа Нансена в его экспедиции на Северный полюс. – Прим. авт.

33

Имеется в виду двухсерийный документальный фильм BBC-2 Russia’s Lost Princesses («Потерянные принцессы России»), основанный на моей книге «Дневники княжон Романовых. Загубленные жизни» и впервые показанный по телевидению в 2015 году. – Прим. авт.

34

Локхарт, который до осени 1917 года был генеральным консулом Великобритании в Москве, 12 января 1918 года отправился обратно в Россию на корабле Адмиралтейства через Стокгольм и Торнио. Если с ним ехали также Уоррендер и Гордон-Смит, то любопытно отметить, что соответствующие записи о выдаче им паспортов для поездки в Россию отсутствуют, хотя запись о выдаче паспорта Локхарту есть. – Прим. авт.

35

К огромному сожалению, не удалось отыскать никаких документов, касающихся роли Уоррендера – известного также как лорд Брантисфильд – в этой истории, несмотря на убежденность Патриции Эйкин, что он был к ней причастен. – Прим. авт.

36

В оригинале – «в Москву», но это, скорее всего, описка, ибо создавалась ВЧК в Петрограде, а в Москву перебралась только в марте 1918 года. Тогда же, вероятно, в Москву – за новым поручением – переехал и Яковлев-Мячин, незадолго до того доставивший в Петроград хлебный поезд из Уфы. – Прим. ред.

37

В России выходила под названиями «Сидней Рейли. На секретной службе Его Величества» и «Сидней Рейли. Подлинная история «короля шпионов». – Прим. ред.

38

Однако последующее поведение Яковлева свидетельствует о его метаниях и нарастающем разочаровании в большевиках. Отслужив на посту командующего Уральско-Оренбургским фронтом, он осенью 1918 года перешел на сторону антибольшевистских сил. Как он впоследствии утверждал, он сделал это потому, что являлся народником и ему претили жестокость угнетения большевиками крестьян, разорение ими крестьянских земель и последовавший за этим голод. В начале 1919 года он через границу сбежал в Манчжурию, где возобновил свою революционную деятельность. В 1927 году, раскаявшись в своих политических грехах и отрицая контрреволюционную деятельность, он вернулся из Харбина в сталинскую Россию, что оказалось большой ошибкой. Он был арестован и находился в заключении в ГУЛАГе до 1933 года, после чего был освобожден за ударный труд и в 1933–1937 годах работал сотрудником ГУЛАГа. В 1938 году он вновь был арестован и расстрелян. – Прим. авт.

39

Роланд Томас Бэринг, 2-ой лорд Кроумер был помощником личного секретаря Георга V в 1916–1920 годах и подчинялся Стэмфордхэму. – Прим. авт.

40

Положение Локхарта после его возвращения в Россию в январе 1918 года было неофициальным, он был первым британским посланником при большевиках. Должность посла оставалась вакантной до 1924 года; с 1917 до 1924 года у Британии не было посла в России. – Прим. авт.

41

Под этим комментарием стоят инициалы Э.Х.К., и они почти наверняка принадлежали Эдуарду Хэллиту Карру, который в то время был довольно мелким чиновником Министерства иностранных дел. Он поступил на службу туда сразу же по окончании Кембриджа в 1916 году. Впоследствии он стал видным историком и специалистом по России, написав трехтомный труд «Большевистская революция». – Прим. авт.

42

Майнерцхаген вполне мог познакомиться с Феллоузом на Ближнем Востоке, когда тот был назначен туда на командную должность в Королевский летный корпус в 1920 году. Вполне вероятно, что он состряпал свою небылицу из информации о корпусе, которую он узнал от Феллоуза там. – Прим. авт.

43

Френсис Линдли, в прошлом советник британского посольства в Петрограде, служивший в то время в консульстве в Архангельске, доложил, что к началу августа 1918 года большевики вывезли в Москву 36 000 фунтов золота и 7200 фунтов платины. Всего за время, пока Урал был в руках большевиков, оттуда было вывезено платины, золота, припасов и денег на четыре миллиарда рублей. – Прим. авт

44

Когда в 1901 году Николай тяжело болел сыпным тифом, он дал указание своим министрам выяснить, можно ли будет включить его старшую дочь, Ольгу, в регентский совет при Алексее, если он сам умрет, а Алексей взойдет на престол. Виктория, таким образом, имеет в виду, что, возможно, вследствие этого Ольга имеет бóльшую политическую ценность, чем ее сестры, и поэтому российское правительство может не выпустить ее из страны. – Прим. авт.

45

К сожалению, до сих пор ни о Жине, ни об усилиях, которые он, возможно, предпринимал в интересах Романовых, толком ничего не известно. – Прим. авт.

46

Елена томилась в пермской тюрьме пять месяцев, прежде чем ее нашли норвежские дипломаты и договорились о ее переезде в московский Кремль. В конце концов ей разрешили уехать из России в Швецию, где уже находились ее мать и дети. – Прим. авт.

47

Это была не единственная сенсация Ливайна, касавшаяся Романовых. Год спустя Советы вновь предоставили ему уникальный допуск к своим архивам, чтобы он напечатал «Письма кайзера царю». Это был пиаровский ход со стороны большевиков, направленный на то, чтобы дискредитировать обоих бывших монархов. – Прим. авт.

48

Важно подчеркнуть, что хотя Романовы и были переведены на пайки, питались они намного лучше, чем большинство екатеринбуржцев. До сих пор нет никаких доказательств, которые подкрепляли бы утверждения, содержащиеся в мемуарах некоторых белых эмигрантов, что с ними будто бы плохо обращались или морили их голодом, или что Авдеев проявлял к ним намеренную жестокость. – Прим. авт.

49

Малиновский и другие офицеры академии начали в августе 1918 году самое первое расследование убийства Романовых. – Прим. авт.

50

Полное описание убийства семьи Романовых и сокрытия их тел в Коптяковском лесу со всеми экспертно-криминалистическими подробностями см. в моей книге Ekaterinburg: The Last Days of the Romanovs («Екатеринбург. Последние дни Романовых». – Прим. авт.

51

Обстоятельства и содержание переписки между Екатеринбургом и Москвой до сих пор вызывают расхождения среди историков. Некоторые, например, утверждают, что все детали расстрела вкупе с планом последующей дезинформации мирового сообщества о судьбе императорской семьи содержались уже в первой телеграмме. Другие настаивают на том, что решение ВЦИК касалось только Николая, а расстрел всей семьи был самоуправством местного исполкома. Существуют и другие версии. – Прим. ред.

52

Великая княгиня Мария Георгиевна была дочерью короля Греции Георгия I, умершего в 1913 году, племянницей королевы-матери и двоюродной сестрой Николая. Во время Первой мировой войны она находилась в Хэрроугейте, руководя госпиталями для раненых. Ее муж, великий князь Георгий Михайлович, вместе с великими князьями Николаем Михайловичем, Дмитрием Константиновичем и Павлом Александровичем был расстрелян большевиками в Петропавловской крепости в Петрограде 30 января 1919 года, несмотря героические усилия Харальда Скавениуса по его спасению. – Прим. авт.

53

Останки Эллы (Елизаветы Федоровны) и тех, кого убили вместе с нею, были вывезены в Иркутск, а когда стало ясно, что белые потеряют контроль над Сибирью, их гробы были отправлены в Пекин, чтобы спасти их от осквернения. В январе 1921 года тела Елизаветы Федоровны (Эллы) и сестры Варвары были отправлены в Иерусалим и из уважения к давнему желанию Елизаветы Федоровны были похоронены в русском православном монастыре на Оливковой горе. – Прим. авт.

54

Эдуард VIII, процарствовав 10 месяцев, так и не был коронован. Он отрекся от престола в 1936 году ради брака с разведенной Уоллис Симпсон, против которого резко выступало правительство. – Прим. ред.

55

Сенсационные рассказы, основанные на надуманных показаниях этого свидетеля по имени «Парфён Домнин», были опубликованы сразу в нескольких американских газетах. Похоже, на самом деле это был бывший камердинер царя Терентий Чемодуров, который приехал в Екатеринбург вместе с царской семьей, но в мае, заболев, был переведен из дома Ипатьева в местную больницу. Потерянный и, возможно, впавший в маразм, он был освобожден из тюрьмы белыми и беседовал с несколькими иностранными репортерами о том, что пережил. – Прим. авт.

56

Это замечание часто и долго истолковывали как намек на короля Георга, но этого не может быть, если учесть контекст, в котором оно были написано. Процитированный выше комментарий короля Георга в его письме Виктории Милфорд-Хейвен, а также совершенно явная ссылка на общие немецкие корни Александры и Вильгельма ясно показывают, что Виктория имела в виду кайзера Вильгельма, а не короля Георга. – Прим. авт.

57

В 1922 году, после антимонархического восстания в Греции, британское правительство отправило военный корабль, чтобы освободить двоюродного брата короля Георга, принца Эндрю (отца мужа королевы Елизаветы герцога Эдинбургского), которого повстанцы держали под арестом. В ноябре 1921 года низложенный император Австро-Венгрии Карл также был благополучно эвакуирован на британском корабле по Черному морю. – Прим. авт.

58

См. главу 9, стр…ХХХ

59

Датский дипломат Харальд Скавениус, вне всякого сомнения, остается одним из наименее воспетых героев этой истории. Если бы только нам было доступно больше информации об усилиях, которые он предпринимал в интересах всех Романовых, застрявших в России! К сожалению, за исключением его дипломатической переписки, сведения об этих усилиях, вероятно, лежат без движения в Королевском датском архиве, который закрыт для исследователей. – Прим. авт.

60

Заметьте, что архивная датировка папки вводит в заблуждение. Записи, сделанные рукой кайзера, не датированы. Дата 1931 год и еще одна – 1934 год, содержащиеся в папке, относятся к присланным кайзеру письмам о Романовых, реакцию на которые он и зафиксировал. – Прим. авт.

61

Надо отметить, что Бетман-Гольвег ушел со своего поста в июле 1917 года. – Прим. авт.

62

Интересную параллель можно найти в тяжелом положении покойного шаха Ирана, который до своего свержения в 1979 году имел множество друзей и сторонников на Западе и в США. Однако после исламской революции в Иране эти его мнимые союзников повернулись к шаху Мохаммеду Реза Пехлеви спиной. Уже умирая от рака, он сумел бежать на Запад, где его перебрасывали туда-сюда, как никому не нужную посылку, в поисках лечения и убежища. Только президент Египта Анвар Садат (выступивший в этой истории в роли Альфонсо) не бросил его и предоставил ему убежище. – Прим. авт.

63

Жильяр, которому не разрешили поехать за царской семьей в Екатеринбург, остался в Тобольске, где он дал ценные свидетельские показания на следствии, которое проводил Соколов. В 1919 году он женился на бывшей няне царских детей Александре Теглевой, а в 1920 году пара поселилась в родном городе Жильяра, Лозанне, где он преподавал в университете. – Прим. авт.

Content

Хелен Раппапорт
Рок семьи Романовых. «Мы не хотим и не можем бежать…»

Список имен

Вместо предисловия

Глава 1 Счастливые семьи

Глава 2 «Катастрофа, таящаяся во тьме»

Глава 3 «Причиной всему этому – Алики, Ники же оказался слаб»

Глава 4 «Озабоченность короля растет с каждым днем»

Глава 5 «Порт Романофф на мурманской железной дороге»

Глава 6 «Я не успокоюсь, пока они благополучно не уедут из России»

Глава 7 «Это отдает романом Дюма»

Глава 8 «Пожалуйста, не упоминайте моего имени!»

Глава 9 «Я скорее погибну в России, чем приму спасение из рук германцев»

Глава 10 «Багажу всегда будет угрожать крайняя опасность»

Глава 11 «Около полуночи ожидайте свистка»

Глава 12 «Это слишком ужасно и бесчеловечно»

Глава 13 «Эти бедные невинные дети»

Глава 14 «Его Величество предпочел бы, чтобы ничего… не публиковалось»

P.S. «Никто не виноват?»

Благодарственное слово

Примечания

Библиография

Иллюстрации

Примечания