Быть Руси под княгиней-христианкой

1

Всматриваясь в приближавшееся ромейское посольство, великий князь недовольно поморщился — как и вчера, в нём было слишком много красного цвета. Конечно, Игорю[1] было известно, что красный цвет — цвет императоров Нового Рима[2], и лишь они имели право облачаться в одеяния и обувь пурпурного цвета. Остальным жителям империи не возбранялось носить одежду всех оттенков красного цвета, а в служебной форме чиновников и военных обязательно присутствовал красный цвет. По его обилию, сочетанию с другими цветами судили о воинском чине либо о придворном звании человека.

Всё это Игорь знал. Но далеко уже не молодые глаза великого князя раздражал избыток красного цвета в одеждах посольства, яркие солнечные блики на доспехах окружавших его воевод, багровые, пляшущие на дунайских волнах солнечные зайчики.

Тем более что сами русичи со времён нашествия гуннов[3] под предводительством «бича Небесного» — Аттилы — не любили красного цвета. Покоряя другие народы, Аттила не только заставлял их расплачиваться за право жить золотом, драгоценными каменьями, пушниной, зерном, но брал с них и «дань кровью». Определённое число юношей и молодых мужчин должны были служить в его армии и участвовать в захватнических походах, сражаясь в первых рядах воинов или на самых опасных участках сражения.

Конница гуннов бросалась в бой под чёрно-жёлтым знаменем, эти цвета символизировали для них землю и солнце, а воинов — «данников крови» — посылали под красным флагом. Их, солдат-рабов, собранных с разных концов Европы, лишённых Родины, убивавших и умиравших за чужие интересы, мог объединить, как считали гунны, только один цвет, красный — цвет ослепляющей ярости, насилия, крови, пожаров. Под этим ненавистным разбойничьим флагом русичи наравне с сынами других народов и племён, плативших Аттиле «дань кровью», гибли на просторах Европы, завоёвывая гуннам новые территории и покоряя ещё свободные народы.

Просуществовав семьдесят лет, империя гуннов рухнула, однако отвращение русичей к красному цвету сохранилось. На боевых стягах русичей всех племён обычно присутствовал красный цвет, но всегда в совокупности с другими, чаще всего с чёрным, жёлтым, голубым, что должно было свидетельствовать о готовности русичей не жалеть крови при защите родной земли, плодородных нив, своих вод, но стягов только красного цвета у них не было. Но самыми любимыми цветами были зелёный и синий — цвета окружавшего безбрежного мира: лесов и степей, небес и вод.

Стойкое неприятие на Руси красного цвета объяснялось ещё тем, что сразу после смерти «бича Небесного» и крушения его державы, тогдашний жрец-хранитель священного Перунова[4] источника на Лысой горе предрёк, что Руси предстоит ещё раз быть семьдесят лет под чужим игом и платить поработителям «дань кровью», заставляя своих сыновей умирать за чуждые их Родине интересы под стягом красного цвета — цвета ослепляющей ярости, насилия, крови, пожаров. Причём на этот раз Русь не будет покорена силой оружия, она сама падёт к ногам лукавых насильников, расчистив им путь к власти собственными руками и пролив кровь своих лучших сынов, стремившихся не допустить сей роковой ошибки.

Вот почему на стяге великих киевских князей были только два цвета — жёлтый и голубой: цвет дарующего жизнь всему живому солнца и цвет небес, где обитали покровительствовавшие русичам боги, а готовность оборонять землю предков олицетворял вышитый на стяге родовой знак Рюриковичей[5] — сокол-рорик, предпочитавший погибнуть при защите родного гнезда, нежели уступить любому врагу, в том числе намного сильнее его.

Шагавший впереди посольства византиец остановился перед Игорем, отвесил ему поясной поклон. Его небольшая чёрная борода была заметно тронута сединой, сильный загар и морщины на лице не могли скрыть длинного белёсого шрама на левой щеке. Лёгкая походка и поджарая фигура выдавали в нём если не сегодняшнего, то вчерашнего воина. Одеяние византийца из тонкой белой ткани было отделано по краям пурпурными полосами — клавами, свидетельствовавшими о том, что он носит чин патрикия, один из самых высоких в империи.

— Великий князь, ты обещал дать сегодня моему императору ответ, согласен ли заключить мир с Византией и увести от её границ своё войско, — прозвучал голос византийца со шрамом.

— Ты получишь его, патрикий Варда[6]. Тебе вчера удалось убедить меня, что для блага Руси и Нового Рима им надобно жить в мире. И если сегодня я стою у рубежей империи и готов ступить на её землю, виной тому твой император, нарушивший стародавний договор с моим предшественником, князем Олегом[7]. Новый Рим желает мира — он получит его, подтвердив действие договора с князем Олегом и выполнив требование, предъявленное им империи перед заключением этого договора.

— От имени императора заявляю, что прежний договор империи с князем Олегом будет подтверждён и Русь снова станет другом и союзником Нового Рима, — важно произнёс Варда.

— Ты забыл упомянуть ещё об одном — о выполнении требования, связанном с подписанием договора, — напомнил Игорь.

— Требования? — на лице патрикия появилось удивление, хотя взгляд был холоден и внимателен. — О каких требованиях может идти речь при заключении договора о дружбе?

— О тех, которые подводят черту под событиями, предшествовавшими заключению договора о мире и дружбе. Прежде чем стать друзьями, надобно покончить с войной, на которую Новый Рим толкнул Русь. Вначале империя уплатит мне дань, как князю Олегу, а затем получит желанный ей договор о мире и дружбе.

Уплатит дань, как князю Олегу? Но князь Олег стоял у стен Константинополя, и город был бессилен оказать ему сопротивление. В отличие от него ты, великий князь, даже не переступил Дуная и не выиграл у империи ни одного, даже мелкого сражения.

— Патрикий, если империя вынуждена просить у меня мир на Дунае, значит, она осознала своё бессилие перед русским воинством раньше, чем оно подступило к её стольному граду. А выигранных у Византии сражений у меня нет потому, что их ещё не было и вряд ли они состоятся, поскольку империя не имеет войск, способных вступить со мной в бой хоть с малейшей надеждой на успех. А ежели твой император желает, чтобы я пожаловал за данью по трупам его легионеров под стены Царьграда[8], я свершу это. Но предупреждаю, что тогда дань, которую придётся уплатить Новому Риму за мирный договор, будет несоизмеримо большей, нежели сейчас. Ибо в этом случае империи предстоит платить дань не только на тех русских дружинников, что сгорели от «греческого огня» и сгинули в морской пучине во время моего первого похода на Новый Рим[9], но и на тех, кто сложит головы и получит увечья в боях на предстоящем пути от Дуная к Царьграду. Ведь ты должен знать, что дань на мёртвых и увечных русичей мы всегда берём большей, нежели на оставшихся в живых.

— Великий князь, ты хочешь получить дань на воинов, что три года назад погибли при отражении нами твоего морского набега на Константинополь? — искренне удивился Варда. — Но какое отношение твоё тогдашнее поражение имеет к сегодняшней войне, которую мой миролюбивый император всеми силами желает не допустить?

— Патрикий, ты совершаешь большую ошибку, думая, что мой предыдущий морской поход и теперешнее появление русских войск на Дунае независимы друг от друга. Для Руси война с империей началась в день, когда та нарушила заключённый с князем Олегом договор и принялась чинить ей кривды. Три года назад мы пробовали силы, узнали могущество Византии на море и слабость на суше, а сейчас Русь всей своей мощью готова нанести империи сокрушительный удар, дабы впредь отучить её свысока смотреть на Русь и по собственной воле отказываться от имеющихся с ней договоров. Поэтому императору придётся уплатить дань за мои потери всего периода войны Руси с Византией, а не того краткого срока, что потребовался для перехода моих войск от Киева до Дуная и плавания моего флота с Днепра до болгарского побережья.

— Мой император несказанно щедр и всей душой стремится к миру с Русью. Смею думать, что он пойдёт тебе навстречу, великий князь, и ты получишь требуемую дань. Мой император великий человеколюб и будет счастлив оказать помощь вдовам и детям погибших русских воинов, что станет свидетельством искренности его желания жить в мире и согласии с Русью.

— Человеколюбие твоего императора похвально, — усмехнулся Игорь. — Теперь скажи, когда и где Новый Рим намерен подписать со мной договор о мире и дружбе?

— Подписать договор с тобой? Значит, ты решил не подтверждать действие прежнего договора с князем Олегом, а заключить новый? — уточнил Варда.

— Да, патрикий. Сегодня Русью правит не князь Олег, а я, великий князь Игорь, и на дружбу между ней и Новым Римом у меня другой взгляд, нежели у моего предшественника. Я твёрдо убеждён, что в договор должны быть включены статьи, которых раньше не было. Русь не собирается требовать для себя льгот или особых условий торговли, она лишь желает, чтобы на пребывающих на Византийской земле русичей распространялись те положения закона, которые вы именуете частным международным правом. Например, чтобы тяжбы русичей между собой разрешались по русским законам и обычаям, а в тяжбах русичей с ромеями обе стороны были равноправны. Это действительно будет новый договор, и заключать его от имени Руси должен её сегодняшний великий князь.

— Работа над новым договором потребует намного больше времени, чем простое подтверждение действия прежнего, — сказал Варда. — Вряд ли ошибусь, если предположу, что она потребует нескольких лет. Кстати, договор с князем Олегом был подписан через четыре года после осады им Константинополя.

Игорь не сомневался, что услышит именно такой ответ. Он помнил, как Византия под всевозможными предлогами оттягивала подписание договора с князем Олегом, и был уверен, что точно так она постарается поступить и с ним. Ведь покуда будет якобы готовиться договор, в самой Руси либо вокруг неё может случиться всякое, в том числе события, которые позволят империи отказаться от заключения нового договора и соблюдения старого. Но Игорь не собирался идти на поводу у императора — победителем был он, и Новый Рим почувствует это!

— Патрикий, ты путаешь две вещи: разработку нового договора и дополнение несколькими статьями уже существующего, — сказал он. — Я намерен заключить договор в следующем году, а если императорские чиновники не успеют закончить работу над ним к назначенному сроку, я приду с войском под стены Царьграда, чтобы поторопить их. Передай это императору.

— Обязательно передам, великий князь, — пообещал Варда. — Зная миролюбие моего императора, скажу, что и в этом твоём желании он может уступить.

— Я был уверен в этом, — улыбнулся Игорь. — Осталось только узнать, где твой миролюбивый император собирается заключать договор.

— Конечно, в столице Нового Рима — граде святого Константина. Прекрасном городе, к которому вы, русы, всегда приходите с войной, а уходите от него с миром.

— Хорошо, пусть будет так. Но прежде император пришлёт в стольный град Руси посольство с этим договором, и я от имени Руси дам клятву, что стану блюсти его. После этого уже моё посольство отправится в Царьград, чтобы услышать такую же клятву, данную Христу, от твоего императора.

— Великий князь, ты хочешь слишком многого. Мой император готов пойти тебе на многие уступки, однако, не на всё. Ты требуешь удовлетворения своих пожеланий так, словно уже выиграл войну, которая ещё не начиналась. Ты стоишь на пороге империи, а ведёшь себя так, будто поставил её на колени.

— Мои требования кажутся империи чрезмерными? Возможно, это потому, что мои войска действительно только подошли к границам Нового Рима, но не переступили их. Я готов исправить это упущение и повторить свои условия мира под стенами Царьграда. Но тогда императору придётся выслушать и требования болгар и угров[10], которые согласны стать моими союзниками и примкнуть к моему войску, когда оно окажется на той стороне Дуная. Пусть император учтёт это и хорошенько подумает, принять мои условия мира или отклонить.

— Мой император превыше всего ценит мир с соседями и благополучие своих подданных. Поэтому возьму на себя смелость заявить, что ради дружбы с Русью он готов выполнить все перечисленные тобой, великий князь, условия и пожелания.

— Рад слышать это, патрикий. Прибавь к добродетелям своего императора, о которых ты так любишь распространяться, и его благоразумие. Благодаря ему нам с тобой удалось решить самое главное, а об остальном будешь говорить с моими боярами и воеводами. Был рад нашей встрече и надеюсь ещё раз увидеть тебя при заключении договора о дружбе Нового Рима с Русью...

Расставшись с Вардой, Игорь не захотел ни остаться с воеводами, ни отправиться в свой шатёр, где ему непременно стали бы докучать различными делами. Он не желал ни видеть, ни слышать никого, даже ближайших соратников! Пусть считают, что великого князя распирает от гордости за только что пережитые минуты, когда он заставил императора могущественной Византии принять все до единого свои условия мирного договора с Русью, и что он желает насладиться торжеством наедине с собой, не делясь им с кем-либо. Как они ошибаются! Игорь хочет остаться сам с собой не для того, чтобы петь себе хвалебные песни и тешить самолюбие, а чтобы поразмыслить о делах не менее важных для него и державы, нежели только что завершившийся поход. А это такие дела, о которых он не может говорить ни с кем, кроме оставшейся в Киеве жены Ольги[11].

Рождение княжича Святослава[12] сблизило их, способствовало появлению общих интересов и целей, связанных с воспитанием и заботами о будущем своего наследника. Оба отдавали себе отчёт, что уже немолоды, а жизнь полна случайностей, в результате которых княжич может остаться без отца прежде, чем унаследует его власть. Понимая также, что стол великих киевских князей[13] слишком лакомый кусок, в борьбе за который возможные соперники Святослава вряд ли остановятся перед его насильственным устранением от власти и даже лишением жизни, Игорь и Ольга стремились сообща предусмотреть всё, чтобы великокняжеская власть в случае смерти Игоря не выскользнула из рук даже малолетнего княжича.

Взаимопониманию Игоря с женой способствовало и то, что, приняв христианство и родив Святослава, Ольга очень изменилась[14]. Она почти перестала интересоваться державными делами, в общении с людьми стала покладистее, мягче, чаще других в её разговорах звучали слова «Святослав» и «княжич», основная часть забот была связана с сыном. Игорь воспринимал эту перемену как само собой разумеющуюся: главное предназначение любой женщины, именуйся она великой княгиней или простой селянкой — быть матерью, продолжательницей рода, и, ежели у неё нет детей, женщина вынуждена заменить заботу о них другими занятиями, дабы не чувствовать одиночества и заполнить пустоту в душе. Поэтому прежняя Ольга, не будучи матерью и желая чем-то себя занять, увлекалась сверх меры державными делами, теперь же, имея сына, она стала той, кем и надлежит быть женщине по предначертанию Неба — послушной воле мужа женой и заботливой, любящей матерью.

Заметив эти перемены и перестав видеть в Ольге соперницу, Игорь начал без былой подозрительности выслушивать её советы и следовать некоторым из них, стал делиться с ней своими планами и вместе обсуждать их. Даже когда ему казалось, что жена по старой привычке проявляла повышенный интерес к касавшимся только его вопросам, чересчур настойчиво стремилась навязать ему собственный взгляд на человека или оценку его поступков, внушить своё понимание какого-либо события, Игорь теперь легко находил этому объяснение. Всё, что творилось сегодня и будет происходить на Руси завтра, что касалось положения в великокняжеской дружине и свар между князьями земель, в той или иной мере, прямо или косвенно имело отношение к судьбе княжича, и Ольга, как всякая мать, своим участием в происходивших вокруг княжича событиях хотела оградить будущего великого князя от возможных неудач на его поприще и злоключений во взаимоотношениях с теми, кому рано или поздно предстояло стать его опорой и сподвижниками.

Проводя время с женой и сыном, Игорь общался и со священником Григорием, часто навещавшим Ольгу. Из их бесед он узнал много поучительного о той стороне жизни правителей, о которой никогда прежде не задумывался, поскольку она его не касалась, а размышлять об отвлечённых понятиях у него не было времени из-за походов, постоянных пиршеств, нескончаемых охот. Видя смысл своего существования в княжиче, Ольга на примерах из жизни владык Первого и Второго Рима[15] хотела познать секреты, благодаря которым малолетним императорам, окружённым несметным числом врагов и завистников, удавалось сохранить за собой престол и, возмужав, сосредоточить в своих руках всю власть и покарать недоброжелателей. Тоже заинтересовавшись этим, Игорь узнал, что умные, дальновидные родители-правители ещё при жизни стремились избавить детей-наследников от возможных соперников на трон, отправляя в изгнание или даже лишая жизни своих ближайших друзей и первейших лиц в государстве, понимая, что друзья и верные слуги родителя-императора не всегда становятся друзьями и верными слугами его несовершеннолетнего наследника.

Однажды Игорь заговорил на эту тему с Ольгой, и оказалось, что она тоже думала о похвальной предусмотрительности родителей-императоров, не останавливавшихся ни перед чем ради счастья своих детей. Ольга полагала, что ей с Игорем не мешало бы последовать их примеру. В тот раз они проговорили несколько часов, рассматривая князей земель и воевод как возможных претендентов на стол великих князей и размышляя, как отвести от княжича угрозу потери власти. Через несколько дней Ольга возвратилась к этому разговору, и они снова долго обсуждали людей из своего ближайшего окружения, оценивая их с точки зрения опасности для княжича. Затем такие обсуждения стали постоянными, и Игорь часто поражался, насколько хорошо знала Ольга характеры, пороки и добродетели, тайные вожделения не только бояр и воевод, с которыми ежедневно общалась, но и князей, весьма удалённых от стольного града земель, которых в лучшем случае видела один-два раза в жизни.

Во время подготовки к походу, особенно на её заключительном этапе, Игорь подолгу обсуждал с воеводами возможное развитие событий, начиная с момента прибытия русского войска на Дунай, стараясь предусмотреть ответные действия византийцев и уже сейчас подготовиться к ним. И как неприятно были бы поражены воеводы, узнай они, что, едва расставшись с ними, великий князь тут же шёл к жене и беседовал с ней о том же, что с ними. Однако теперь он рассматривал ход войны, всевозможные его повороты, любые конечные результаты лишь с одной точки зрения — чтобы это пошло на пользу княжичу и не усилило позиций тех, кого Игорь и Ольга считали опасными для юного Святослава, случись что с Игорем и доведись сыну вступить в борьбу за великокняжескую власть.

Многое передумали они с Ольгой накануне похода, многое обсудили, в том числе и возможность начала Византией мирных переговоров ещё до вторжения русских войск на её землю. Именно так император и поступил, и сейчас Игорь в спокойной обстановке хотел ещё раз вспомнить, что ему в этом случае нужно сделать уже не для навязывания Византии выгодных Руси условий мира, а для создания в Киеве и в самом великокняжеском тереме условий, при которых можно было хотя несколько ближайших лет не волноваться за судьбу княжича при самом неблагоприятном для него развитии событий.

Минувшей ночью ему удалось сделать, пожалуй, самое главное — склонить воеводский совет к принятию мирных предложений императора. Это было непросто — большинство воевод, особенно молодых во главе с Олегом, Микулой, Рогдаем, настаивало на продолжении похода, доказывая, что его ожидает только победоносное завершение. Их поддерживал варяжский ярл[16] Эрик, уверявший, что если на берегах Дуная император готов уплатить великому князю щедрую дань, то под стенами Царьграда её размер возрастёт в несколько раз.

Но Игорь не зря выслушал из уст священника Григория столько историй из жизни императоров Первого и Второго Рима, припомнил он кое-что и из разговоров с Ольгой. Поэтому накануне совета переговорил поодиночке с главным воеводой русского войска Ратибором, воеводами Ярополком и Свенельдом, а также дал согласие своему союзнику печенежскому кагану[17] на его тайную встречу с главой византийского посольства.

Результаты предпринятых им действий успешно сказались на раде. Главный воевода Ратибор заявил, что не видит смысла в войне, которая потребует больших жертв и ослабит Русь, у которой немало врагов, помимо Византии, если можно получить требуемую дань, не заплатив за неё кровью своих дружинников.

С такой же речью выступил и начальник великокняжеской конницы воевода Ярополк, сказавший, что в боях с вражеской панцирной кавалерией[18], являвшейся главной ударной силой византийской армии, основные потери понесёт именно русская конница, поскольку легковооружённые печенежские всадники способны лишь на быстрые внезапные набеги, но никак не на ведение длительного, изнурительного боя с сильным противником, поэтому Русь рискует остаться после войны безоружной перед лицом постоянного недруга на востоке — Хазарии[19], имевшей многочисленную, хорошо обученную конницу. Посему он полностью согласен с главным воеводой Ратибором, что необходимо получить дань с Византии, сохранив!

при этом своё войско для защиты родной земли и возможных других походов.

Воевода Свенельд, обратившийся непосредственно к ярлу Эрику, поинтересовался, советовался ли он с богами моря о том, как русско-варяжскому флоту избежать боя с ромейским[20], а если тот состоится, сообщили ли Эрику боги, кого они собираются видеть на морском дне — ромеев или русичей с викингами[21], обуянных сверх меры жаждой наживы? Поскольку ярл не ответил, Свенельд предложил получить дань с империи на Дунае, а кому она покажется малой, он хотел бы напомнить, что дань можно получить не только с Византии.

Помог воеводам и печенежский каган, начавший речь с жалобы на то, что в последнее время болгары стали часто нападать на кочующих в устье Дуная печенегов, разоряя их вежи[22] и угоняя скот, и после завершения похода на Византию он собирался вместе с дунайскими единоплеменниками отомстить болгарам. Но поскольку император готов уплатить дань уже сейчас, он намерен её получить и сразу после этого выступить против болгар, не теряя времени на ненужный теперь поход к Константинополю и отдых и пополнение своей орды после войны с Византией.

Так как голоса на совете разделились, решающее слово принадлежало великому князю, и он молвил его — мирному договору с Византией быть, а совет будет продолжен после следующей встречи с ромейским посольством. Эта встреча только что состоялась, и Игорю предстоит сегодня вечером объявить воеводам и ярлу Эрику о новом походе, теперь уже на восток.

Кагана, пожалуй, на раду приглашать не стоит: он уже дал согласие императору за солидное вознаграждение совершить набег на Болгарию, с которой Византия издавна соперничает за влияние на Балканах и едва ли не постоянно находится в состоянии войны. Игорь не стал мешать этому сговору не только потому, что Руси было выгодно ослабление орды в результате набега, которому болгары наверняка окажут сильное сопротивление, но и по другой причине. В связи с широким распространением в Болгарии христианства[23] она всё больше становилась ненадёжной союзницей языческой Руси[24], и теперь могла принести ей больше пользы, сражаясь с печенегами, чем выступая в союзе с ней против Византии, с императорами которой стали охотно родниться её кесари и с которой Игорь заключает выгодный мирный договор.

Зато помимо ярла Эрика на раде желательно присутствие некоторых его наиболее уважаемых сотников и гирдманов[25], к мнению которых прислушиваются викинги. В этот поход Эрик смог набрать и повести с собой сорок сотен воинов. Основная часть их плыла морем, однако тысяча викингов двигалась с русским войском по сухопутью: Эрик не знал, где Игорево воинство ждёт большая добыча — на море или суше, и не желал оказаться в проигрыше ни в том, ни в другом случае. Отправившиеся за добычей викинги вряд ли довольствуются полученной от Византии данью. Наоборот, легко доставшаяся добыча лишь раздразнит их аппетит, и они пожелают либо снова наняться к кому-нибудь из сильных мира сего на службу, либо направятся куда-либо за богатой добычей самостоятельно.

Игоря не устраивал ни один из этих вариантов — он считал опасным присутствие вблизи Руси сильного варяжского отряда во главе с Эриком. Он проводил в Киеве времени больше, чем в родной Свионии[26], и был закадычным другом воеводы Свенельда. Свенельда Игорь и Ольга рассматривали как одного из возможных претендентов на стол великих киевских князей, случись что с Игорем до возмужания Святослава, и в борьбе с княжичем воевода мог использовать мечи викингов ярла Эрика. Поэтому было бы неплохо, насколько возможно, ослабить отряд Эрика, а ещё лучше заставить его викингов сражаться и погибать в интересах Руси. Игорь с Ольгой предусмотрели и такое развитие событий, решив вместо ярла судьбу его наёмных воинов.

Со времени Хвалынского похода минуло немало лет, однако Игорь часто вспоминал его, и в первую очередь проведённую им лично разведку окрестностей Дербента[27]. Тогда русское войско, изрядно ослабленное в предшествующих боях, не рискнуло его штурмовать, но мечта Игоря об овладении этой крепостью-ключом к торговому пути через Кавказ сидела в голове великого князя до сих пор. Игорь хорошо помнил сделанный им вывод — чтобы не ограничиться взятием Дербента с целью захвата добычи, а надолго обосноваться в нём, превратив в свой оплот на Хвалынском море[28], необходимо иметь постоянную, надёжную связь с Русью.

Ведь Арабский халифат[29] не смирится с потерей Дербента и будет стремиться возвратить его обратно. Хазарского кагана тоже вряд ли устроит, что хозяином сухопутного пути из Азии в Европу по Кавказскому побережью вместо Багдада стал Киев, а не он, и по-прежнему будет вести за Дербент войну, теперь уже с русичами. Значит, Руси придётся постоянно сражаться с двумя сильнейшими врагами, и без помощи Дербенту пополнением, продовольствием и другими припасами его гарнизону долго не продержаться. Но как обеспечить бесперебойную доставку этой помощи, если наиболее освоенный русичами и потому самый удобный путь с Руси на Хвалынское море лежал по рекам Саркел и Итиль[30] через Хазарию, от кагана которой можно было ожидать любого вероломства и подлости, особенно в трудную для Руси годину?

Получалось, чтобы встать крепкой ногой на Хвалынском море, взять под свой контроль следующие по нему и вдоль кавказского берега купеческие караваны, нужно было до захвата Дербента создать на Кавказе сильный опорный пункт. И с его поддержкой снабжать осаждённый войсками халифа или хазарского кагана Дербент припасами, доставлять в него подкрепление, набирая его из многочисленных горных племён, мужчины в которых питали отвращение к труду на земле и ремеслу, предпочитая жить разбоем или становиться наёмными воинами.

Стать хозяином торговли на Хвалынском море можно было и другим путём — создать наряду с Дербентом багдадского халифа[31] свой собственный. В отличие от старого, он станет ещё и стоянкой сильного русского флота, который единственный будет господствовать на Хвалынском море. Но возводить неприступный город-крепость наподобие Дербента русичам было не под силу, да и противник не позволил бы довести строительство до конца. Оставалось захватить уже существующий город или крепость, в которых мог бы разместиться и обороняться многочисленный гарнизон, причём этот город или крепость должны иметь удобную связь по воде с Хвалынским морем, где предстоит действовать русскому флоту.

Время покажет, суждено ли будет стать «новому Дербенту» соперником «старому», или он послужит опорой, с которого русичи в удобный момент совершат бросок на истинный Дербент и, овладев им, станут властителями весьма значительной территории, захватить которую халифату или хазарам будет гораздо сложней.

Обычный город в глубине подвластных халифату земель взять будет намного проще, чем пограничный Дербент, преграждающий хазарам дорогу на Кавказ, но удержать его будет нелегко, особенно когда Багдад поймёт, что русичи намерены обосноваться в нём надолго. Для его взятия и последующей обороны понадобятся викинги ярла Эрика. В его дружине есть гирдманы, помнящие неудачный поход с Игорем в те же места в начале его княжения; что сможет заставить их вновь отправиться в дальний и опасный поход на Хвалынское море и Кавказ? Заглушить память о прошлом походе, из которого возвратился один из четырёх ушедших в него викингов, способно только одно — твёрдая уверенность в ждущей викингов богатой добыче. И великий князь посулит её ярлу и его дружине, поставив им целью захват города, наличие в котором огромнейшей добычи не вызовет ни у кого сомнений.

Этот город — Бердаа, прежде именуемый Кабалой, — столица всего Кавказа. В него вёл оживлённый торговый путь через Двин и Ани из порта Трапезунд на Русском море, к нему по реке Куре поднимались корабли из Хвалынского моря. Когда-то Бердаа был главным городом обширнейшего христианского княжества Албания[32] и местом пребывания её патриарха. Когда княжество завоевали мусульмане и ограничили его пределы на севере городом-крепостью Дербентом и на юге рекой Араке, за которой начиналась персидская Мидия, оно стало именоваться Арраном. Утратив независимость, княжество попеременно оказывалось под властью то персов, то арабов, включивших их в состав своего халифата, а было время, платило дань одновременно арабам, византийцам и хазарам.

Но в чьих руках ни находилась бы власть на Кавказе — персидской династии Саларидов из Гияна или арабской — Саджидов[33], наместник шаха или халифа в Азербайджане, Армении и Арране, объединённых в одну провинцию, всегда пребывал в Бердаа. Помимо того что огромный город, простиравшийся в длину на фарсах[34] с лишним, был торговой столицей Кавказа и слыл центром шёлка, насчитывал множество рынков и караван-сараев, вокруг Бердаа лежали плодороднейшие земли, что позволило ему прославиться превосходными фруктами, овощами и местным вином.

Во время Хвалынского похода небольшой русско-варяжский отряд пытался захватить Бердаа и поднялся к нему на ладьях по реке Куре. Однако город находился не на берегу реки, а в трёх фарсахах к югу от неё. Русичи с викингами не смогли пробиться к нему, встретив в горах сильное сопротивление многочисленного противника. Тогда Бердаа был всего одним из богатых городов, прельщавших русичей и викингов, действовавших на всём побережье Хвалынского моря. Они не собирались лить за него реки крови, так как могли захватить добычу в другом месте с гораздо меньшими потерями. Теперь Бердаа будет единственной целью похода, и к нему отправится не отряд в несколько сот воинов, а сильное войско во главе с опытными военачальниками, не только хорошо изучившими повадки своего будущего противника, но и успешно громившими его прежде.

Великий князь и Ольга долго думали, кого назначить главным воеводой отправляемого на Кавказ войска. Сложность заключалась в том, что он должен был не только обеспечить успех похода, но, стяжав в результате славу победоносного воителя, не представлять угрозу для Святослава, если доведётся княжичу отстаивать своё право на стол великих князей. Поэтому и без того уважаемые в дружине воеводы Ратибор, Асмус, Свенельд сразу были исключены из числа претендентов на эту должность, а из прочих воевод выбор пал на Олега. Он хотя и побывал тысяцким на Хвалынском море и Кавказе, его опыт горной войны намного уступал опыту Ратибора, Асмуса, Свенельда, а в управлении многотысячным войском, которому к тому же предстояло действовать на воде и на суше, он вообще был новичком.

Но Игорь и Ольга нашли выход из этого положения — правой рукой Олега в походе будет Свенельд, его соплеменник и бывший воспитатель. К тому же сосредоточение главной власти в войске в руках воевод одной с ним крови позволит укротить необузданный нрав самолюбивого ярла Эрика, всегда с трудом воспринимавшего необходимость подчинения другим военачальникам.

Была, конечно, определённая угроза сговора Олега и Свенельда, связанных почти родственными отношениями, с Эриком, побратимом и лучшим другом Свенельда. Они могли пожелать действовать в походе в собственных корыстных интересах в ущерб Руси. Но Игорь постарался обезопасить себя и с этой стороны. Если ярл Эрик располагал четырьмя тысячами викингами, на которых могли положиться в своих кознях возможные заговорщики, то русичей в объединённом войске будет шесть тысяч, а командование ими будет поручено воеводам Микуле и Рогдаю, в чьей преданности Руси и себе лично великий князь нисколько не сомневался.

К тому же именно Микула от имени великого князя вёл тайные переговоры с посланцами кавказских племён аланов и лазгов[35] о совместном с ними походе на Бердаа. Организовал эту встречу друг Микулы со времён Хвалынского похода атаман Казак, предводитель степной вольницы между реками Саркел и Итиль. Поэтому, затей викинги какие-либо козни или откажись повиноваться главному воеводе Олегу, дружины аланов и лазгов, скорее всего, оказались бы на стороне русичей, чего не мог бы не учесть осторожный Свенельд.

Чем бы ни закончился поход на Кавказ, Игорь во всех случаях был в выигрыше. Если поход окажется успешным и Русь укрепится на Хвалынском море, вряд ли тамошним правителям это будет по нраву, и они затеют войну, на которой всегда найдётся место русским князьям и военачальникам, представляющим угрозу для княжича-наследника. Если поход завершится неудачей, из него на Русь возвратится едва ли больше участников, чем из прежнего Хвалынского, и Русь на некоторый срок будет избавлена от присутствия на ней или вблизи её побережья сильных варяжских дружин, которые могли бы вмешаться в русскую междоусобицу на сторону своих сородичей Свенельда, Олега или полоцкого князя Люта.

Пусть тот, кто много о себе мнит и считает обделённым властью, отправляется на Кавказ и стяжает в боях славу, желательно посмертную, а он, Игорь, возвратится в Киев.

В том, что Ольга занялась теперь воспитанием сына, имелась не только положительная сторона. Если она и здесь проявит то же усердие и настойчивость, что прежде в вопросах управления Русью, из княжича под воздействием женского воспитания может вырасти не суровый князь-воитель, а то подобие владык, которых Игорь лично встречал на Дунае и Балканах и которые в последнее время так часто стали появляться на византийском троне. А поскольку Ольга не только умная и решительная женщина, но и христианка, это накладывает на Игоря повышенную ответственность за судьбу княжича.

Как князь-охранитель Земли Русской он своё свершил — не утратил ни пяди родной земли, доставшейся ему от предшественника Олега! Как князь-воитель он прославил Русь не меньше прежних князей — поставил на должное место Византию, пожелавшую унизить Русь и вознестись над ней, а вскоре заставит вспомнить о грозном имени русича Кавказ! Теперь ему предстоит исполнить перед Русью свой долг князя-отца, воспитавшего себе на смену достойного преемника!

Какое-то время Ольга прислушивалась к затихавшему за дверью смеху княжича, только что покинувшего с няньками её, затем устало откинулась на спинку кресла, прикрыла глаза.

Как завидовала она ромейским императрицам, которым не нужно было, как ей, тратить столько времени и сил на воспитание своих сыновей! Их дети могли в университете[36] постигать обязательные науки, именуемые «свободными искусствами»: грамматику, арифметику, риторику, геометрию, диалектику, астрономию, музыку и вдобавок литературу, философию, юриспруденцию. Даже девочки могли изучить в монастыре эти же науки и заодно знакомиться с историей проповеднической христианской литературы и толкованием священных книг.

Однако Ольга жила и княжила не в христианской Византии, а в языческой Руси, и потому она сама должна была дать княжичу необходимые знания. А это было трудно, неимоверно трудно, ибо ей одной приходилось противостоять всему, что окружало Святослава, едва он покидал её покои.

На первых порах она стремилась, насколько возможно, не выпускать княжича из своих покоев, ограничить его общение с ровесниками и взрослыми обитателями великокняжеского терема, не имевшими прямого отношения к его воспитанию, что ей конечно же не составило труда. Но однажды, заметив, с каким испугом посмотрел Святослав на вошедшего к ней в ратных доспехах Ратибора, Ольга задала себе вопрос: кого в конечном счёте она хочет вырастить и воспитать из княжича? Смелого, отважного князя-витязя, любимого дружиной и способного железной рукой смирить своеволие князей земель и неповиновение воевод. Или обученного всевозможным книжным премудростям юношу-христианина, не знающего русской жизни, чуждого дружине, князьям земель и воеводам. Готов ли он будет в жесточайшей борьбе отстоять своё право на власть, приведись ему после смерти Игоря вступить в схватку с претендентами на стол великих киевских князей?

Задав себе этот вопрос, Ольга даже не сочла нужным отвечать на него. Пребывала какое-то время в оцепенении, ужаснувшись тому, что произошло с ней после рождения княжича. Она превратилась в обыкновенную жену и мать, для которой её ребёнок стал дороже всего на свете, а заботы о нём превратились в смысл жизни. Но разве для этого она столько лет отказывала себе в семейном, обычном человеческом счастье, разве для этого не жалела сил и здоровья, боролась с мужем за власть, иногда рискуя потерять все, достигнутое прежде? О нет, всё это она делала вовсе не для того, чтобы на склоне лет стать просто обычной матерью, как сотни тысяч селянок, горожанок, купчих!

Она родила княжича не для того, чтобы прятать его от трудностей жизни и беречь от превратностей судьбы. Он появился на свет, чтобы Ольга получила в свои руки ещё большую власть над мужем и, значит, над Русью, и чтобы Святослав, унаследовав эту власть, стал продолжателем её дел. Она должна взрастить и воспитать княжича именно таким, каким он нужен для достижения цели её жизни. Должен возобладать разум великой княгини, а не чувства обычной женщины-матери! Прежде она смогла столько лет отказывать себе в радостях семейной жизни, теперь обязана суметь подавить в себе и материнскую любовь там, где она будет мешать достижению смысла её жизни. Отныне не только её жизни, но и жизни сына-наследника!

Образцом в воспитании сына для неё должен быть князь Аскольд[37]. Что заставило его понять и оценить притягательную силу христианского учения для владык? Здравый разум, житейский опыт, умение заглянуть в завтрашний день не только Руси, но и окружавших её стран-соседей. Что позволило ему бросить смелый вызов всей языческой Руси, в первую очередь дружине, неустрашимо ходившей с ним в сражения и походы против любого врага, и своим ближайшим соратникам-воеводам, побеждавшим там, где это казалось невозможным? Уверенность в своей правоте, сила воли и способность недрогнувшей рукой подавить сопротивление всех, кто станет противиться осуществлению его планов.

Таким должен стать и Святослав! Она научит его здраво мыслить и смотреть в будущее, она закалит его волю и не позволит поселиться в душе чувству жалости к любому врагу, будь то иноземец, вторгшийся на Русь с оружием в руках, или вчерашний друг-сподвижник, замысливший какое-либо чёрное дело против великого князя. У Святослава будет её несгибаемый характер, она выкует его в сыне, как некогда выковала в себе!

Но, помимо твёрдого характера, ему нужны преданность дружины, признание князьями земель и воеводами его превосходства над ними и их повиновение ему. Собственно, чтобы удержать в своих руках власть, княжичу вполне достаточно уважения и любви дружины, ибо её послушание его воле обеспечит ему покорность всех князей, бояр, воевод. Даже тех, кто считает себя более достойным стола великих князей, чем Святослав. Однако именно этого Ольга дать ему не могла, этого княжич обязан добиться сам, а помочь ему должен отец.

Игоря можно обвинить во многих грехах, но только не в отсутствии личной храбрости и отваги, не в умении мастерски владеть оружием и должным образом командовать на поле боя, не в способности добиться, когда ему это требовалось, любви дружины и верности своих военачальников. Эти черты русича-воина великий князь и должен передать Святославу, чтобы дружина признала его своим и сбавила спесь воеводы, имеющего за плечами больше славных походов и выигранных сражений, чем юный княжич. Задача Игоря — воспитать из сына неустрашимого воина и толкового военачальника, а умного державного мужа и дальновидного правителя Земли Русской из него сделает Ольга!

То, что воспитанием Святослава наряду с ней будет заниматься муж-язычник, а его товарищами станут сверстники-язычники, не страшно. Разве не в таком окружении воспитывался княжич Аскольд, разве не был он язычником, пока жизненные обстоятельства не заставили его прозреть и отказаться от прежней веры? А разве сама Ольга не верила до недавних пор в языческих богов, но, поняв их бессилие помочь ей, не поменяла их на Христа, могущего оказать владыке державы куда больше пользы, чем сонмище языческих идолов? Она приложит все силы, чтобы понимание этого пришло к Святославу намного раньше, нежели к князю Аскольду и к ней.

Ольга не станет повторять ошибок, пытаясь оградить сына от влияния язычников и насильно вдалбливая в его малолетнюю голову догмы христианства. Эта затея заранее была обречена на неудачу. Никакие её слова не могли сравниться по своему воздействию на княжича с бурлящей вокруг него языческой жизнью. Её утверждения о преимуществах христианства над язычеством опровергались на каждом шагу рассказами воеводы Асмуса, приставленного Игорем к Святославу дядькой-воспитателем, о победах русских языческих дружин над христианскими легионами императоров Нового Рима.

Теперь Ольга будет поступать умнее — она станет исподволь разрушать веру Святослава в языческих богов, при каждом удобном случае подчёркивая их никчёмность, убожество и беспомощность в деле упрочения великокняжеской власти и удержания в повиновении подданных. Вначале она лишит Святослава веры в старых русских богов, а затем подтолкнёт к принятию решения в его приобщении к новой вере.

Ольга чувствовала себя спокойной и уверенной, оставаясь править вместо ушедшего в дальний поход Игоря. Раньше его присутствие рядом вызывало внутреннее напряжение, раздражение, выбивало из привычной жизненной колеи. Теперь же, встречая утром мужа, она благодарила Христа, что он даровал ещё сутки для взросления княжича, отсрочив его борьбу за власть, а видя Игоря возящимся с сыном, радовалась, что тот сейчас слышит или перенимает от отца нечто полезное для будущего воина и великого князя. Как ей хотелось, чтобы Игорь неотлучно находился в великокняжеском тереме вплоть до полного возмужания княжича. Тогда отцовская власть могла бы без всяких хлопот и осложнений перейти в его руки!

Это она, опасаясь за жизнь Игоря, обсуждая с ним планы предстоящего похода на Константинополь, подготовила мужа к мысли, что в случае предложения императора о мире необходимо пойти ему навстречу. Ведь у великого князя уже имелся печальный опыт войны с Византией и не стоило его умножать. Это она проторила дорогу для принятия Игорем решения отправить союзников-печенегов после заключения мира с империей в набег на Дунай или Балканы, а викингов ярла Эрика в поход на Хвалынское море или Кавказ. Она постоянно внушала ему, что у воевод, возможных соперников княжича на стол великих киевских князей, хорошие отношения и с печенежским ханом, кочующим близ днепровских порогов, и с ярлом Эриком, что может быть использовано ими в борьбе со Святославом за власть.

А какого труда стоило ей отговорить Игоря от желания самому возглавить поход на Кавказ, который, по его твёрдому убеждению, должен был завершиться столь же блистательно, как война с Византией. В конце концов ей удалось убедить мужа, что, каким бы удачным новый поход ни оказался, к Игоревой славе победителя империи он ничего не добавит, зато в случае неуспеха перечеркнёт достигнутое на Дунае, и даже может послужить причиной отказа Византии от заключения с Русью мира на выгодных для неё условиях. Поручив же командование походом на восток одному из воевод, тем более Олегу, Игорь не терял ничего: в случае победы слава не минет и затеявшего поход великого князя, а в случае поражения вина падёт на главного воеводу Олега.

А сколько изобретательности и хитрости ей пришлось проявить, чтобы убедить Игоря отправить в поход на Кавказ воевод, которых она считала опасными для княжича. Сразу после рождения Святослава она разделила воевод на тех, кто мог стать её союзником в борьбе за власть, добивайся её Ольга для себя или княжича, и тех, кто мог пожелать видеть на столе великих князей другого человека либо себя самого. К первым прежде всего она относила Ратибора и Асмуса. Являясь чистокровными русичами, они вряд ли хотели увидеть великим князем Руси бывшего варяга Свенельда или потомка варяжских ярлов полоцкого князя Люта, самых вероятных соперников Святослава в борьбе за власть.

Поскольку Ратибору и Асмусу, великокняжеским воеводам, приходилось водить дружины не только против иноземцев, но и подавлять восстания подвластных Полянскому Киеву других славянских племён, они едва ли испытывали желание увидеть великим князем и своим начальником кого-либо из недавних князей земель, которого они в своё время силой заставляли признать власть Киева и на чьё благорасположение им не приходилось рассчитывать. В случае, если власть оказывалась в руках Ольги или её малолетнего сына, от чьего имени она будет княжить, в их положении ничего не менялось, ибо и прежде они подчинялись Ольге так же, как Игорю, и научились находить с ней общий язык.

В том, что сами Ратибор и Асмус не станут претендовать на место великого князя, Ольга была уверена. Ратибор всегда помнил, благодаря кому он стал воеводой, и не раз доказывал Ольге свою верность, даже рискуя собственным положением. Стареющему бездетному Асмусу, чьей семьёй с юных лет была дружина, а домом великокняжеский терем, эта власть попросту была не нужна. К тому же Игорь внял её совету и назначил Асмуса дядькой-воспитателем Святослава, что являлось признаком высокого доверия и было по достоинству оценено старым воеводой.

В том, что самыми опасными противниками малолетнего княжича и Ольги, доведись ей править до его совершеннолетия, могли оказаться Свенельд и полоцкий князь Лют, а потому им будет не лишним повоевать на Кавказе, Игоря убеждать не пришлось. Но чтобы заодно с воеводой Олегом отправить в поход его друзей Микулу и Рогдая, Ольга проявила чудеса изобретательности. Конечно, она не верила, что тройка друзей, с детства воспитывавшихся вместе с Игорем и являвшихся доселе надёжной опорой великого князя во всех случаях жизни, может стать врагами его сына. А вот в том, что эта тройка друзей-воевод без раздумий выступит на её стороне, потребуйся Ольге защитить своё право княжить вместо малолетнего Святослава, она в последнее время стала сомневаться.

Чувство настороженности к ним возникло у Ольги вскоре после их возвращения с Игорем из первого неудачного похода на Византию, во время которого в отсутствие мужа она приняла христианство. Ольге начало казаться, что воеводы стали иначе, чем прежде, на неё смотреть, при разговоре стараются избегать её взгляда, а в их голосах появилась холодность. Их встречи перестали, как некогда, носить дружеский характер, а превратились в сугубо деловые. Эту перемену она объясняла тем, что тройка друзей, от которых не было тайн в великокняжеском тереме, стало известно о её взаимоотношениях со священником Григорием. Язычники до мозга костей, они сообща решили порвать с Ольгой дружеские отношения и воспринимать её теперь лишь как великую княгиню.

Придерживаясь мнения, что мудрый правитель из врагов делает друзей, а не превращает друзей во врагов, Ольга поначалу хотела объясниться с друзьями-воеводами, однако, поразмыслив, отказалась от этого. Если отношение к ней воевод осталось прежним, затеянный ею разговор будет выглядеть глупо и бессмысленно. Если она в своих наблюдениях права и воеводы действительно больше не считают её наравне с Игорем своим близким человеком, которому свято верят и готовы пойти за него без колебаний в огонь и воду, ей не удастся вернуть их дружбу. Воеводы из тех людей, которые верят не хитросплетению слов, а совершенным поступкам. Зато в обоих случаях, пустившись с воеводами в объяснения, она наверняка унизит себя и, главное, не перестанет опасаться тройки воевод — то, чего они не знают сегодня, может стать известно им завтра, и перемена их отношения к Ольге последует незамедлительно.

Поэтому, не доводя дела до открытой вражды с друзьями и не превращая их в явных врагов, необходимо делать вид, что в её отношении к ним ничего не изменилось. Выжидать подходящего случая, когда можно будет либо вовсе избавиться от них, либо сделать безопасными для себя. Именно для себя, поскольку княжичу, сыну их друга и побратима Игоря, они будут преданы так же, как его отцу. А вот с Ольгой дело может обстоять совсем иначе. Святослав воспитывался не только бесстрашным воином, но и честным, справедливым человеком. Зная о неблаговидных поступках Ольги, способной ради достижения своекорыстных целей предать святая святых — веру предков, они в случае смерти Игоря могли воспротивиться переходу власти в руки Ольги.

Для этого воеводам не требовалось ничего изобретать. История Руси и сопредельных с ней славянских народов знала немало случаев, когда вдовая великая княгиня оставалась при малолетнем сыне-наследнике его матерью-воспитательницей, а власть великого князя до совершеннолетия княжича переходила кому-либо из близких мужчин-родственников, а при отсутствии таковых к группе бояр или воевод. Сам Игорь был воспитан после гибели отца Рюрика братом своей матери Олегом, который обладал всей властью великого князя даже после его совершеннолетия? Так почему нечто схожее не может произойти после смерти Игоря при малолетнем Святославе и ей при юном княжиче будет уготована судьба обычной матери? Сохранено звание великой княгини и нынешнее количество слуг и мамок при сыне, но державная власть перейдёт к кому-либо из наиболее уважаемых в дружине воевод, например Ратибору или Асмусу? Или, дабы избежать возможных распрей и междоусобиц и не допустить непомерного возрастания власти одного человека, Русью станут править, как в Византии, одновременно несколько воевод, допустим, Ратибор, Асмус, Свенельд или те же Микула, Олег, Рогдай, у которых врагов в дружине гораздо меньше, чем у трёх первых, и которых может поддержать большинство воеводского совета? Такое развитие событий будет ударом для Ольги и похоронит все её многолетние надежды стать единственной и полновластной хозяйкой Руси.

Избавиться от друзей Игоря оказалось намного сложней, чем от Свенельда и полоцкого князя Люта. Ольга не могла открыть Игорю истинной причины своего желания отправить Микулу с Рогдаем под сарацинские сабли, ей пришлось изыскивать для мужа убедительное объяснение того, зачем они обязательно должны идти с Олегом в поход. Такой предлог Ольга нашла: чтобы Олег, Свенельд и Эрик, в чьих жилах текла варяжская кровь, не могли вступить в сговор и использовать результаты похода в собственных корыстных целях, им надобно противопоставить верных великому князю русских воевод. А кто мог быть ему преданнее, нежели Микула и Рогдай, которых он знал чуть ли не с младенчества? Эти доводы оказались Игорю понятны и произвели на него нужное Ольге впечатление, в результате друзья-воеводы в полном составе должны были отправиться на Кавказ.

Вчера гонец доставил ей вести от Игоря: печенежский хан с ордой переправился через Дунай и напал на болгар, а совместное русско-варяжское войско во главе с воеводами Олегом и Свенельдом выступило в поход на Кавказ. На вопрос Ольги, когда ей ждать в Киеве мужа и прибудут ли с ним воеводы Микула и Рогдай, гонец ответил, что великий князь с оставшимся войском тронется в обратный путь на Русь через двое-трое суток, а воеводы Микула и Рогдай командуют русской частью отправившегося на Кавказ войска.

Это значило, что Игорь неукоснительно следовал принятому им с Ольгой плану, перестав видеть в ней соперника за обладание властью в державе. Скорей бы он возвратился в Киев, чтобы она, передав ему заботы и хлопоты о сегодняшнем дне Руси, могла целиком сосредоточиться на более важном деле — подготовкой почвы для того, чтобы и завтра, и послезавтра, и до скончания веков верховная власть на Русской Земле принадлежала только роду Рюриков.

2

— Глеб, ты? — притворно удивился Микула, хотя сразу узнал своего соратника по прежнему Хвалынскому походу и одного из устроителей его недавних переговоров с посланцами аланов и лазгов.

— Я, воевода, — откликнулся невысокий худощавый человек с аккуратной бородкой на загоревшем до черноты узком лице. — Неужто я так изменился с прошлой нашей встречи, что меня трудно признать даже с двух шагов?

— Все мы изменились за год, — ответил Микула. — А коли это ты, давай обнимемся после разлуки.

Микула обхватил Глеба обеими руками, легко оторвал от земли, прижал к груди так, что у того слетела с головы высокая лохматая шапка. Трижды расцеловавшись с другом, воевода опустил его на землю, поправил сбившийся набок шлем.

— Ну и силён ты, воевода, словно ваш русский медведь, — сказал Глеб, поднимая с земли шапку и засовывая за широкий пояс пустой левый рукав своего полосатого халата. — Только в деле, на которое мы с тобой сегодня собрались, одной силушки мало, к ней умная голова обязательно нужна.

— Знаю, Глеб. Потому и не отправился, как другие воеводы и ярл Эрик, на пиршество к аланским и лазгским военачальникам, а стал разыскивать тебя. Почему-то верил, что судьба сведёт нас и в этом походе, тем более что мы оба стояли у его истоков.

— Нас свела не судьба, а атаман Казак, — лукаво усмехнулся Глеб. — Как только ваши ладьи вошли в Кубань, молва об этом туг же докатилась до Хазарии и заставила купцов насторожиться. Когда же ваше войско высадилось на сушу и направилось к Хвалынскому морю, в Итиль-келе[38] и на всём Хвалынском побережье началась паника, ибо там до сих пор не забыли вашего прошлого нашествия. Вы были ещё на полпути к морю, а купеческие суда уже прекратили по нему плавать, вьючные караваны начали следовать в Хазарию не по кавказскому берегу через Дербент, а окружной дорогой по азиатскому берегу Хвалынского моря. А раз число караванов уменьшилось, сократилась и добыча атамана Казака. Чтобы люди не бездельничали, он сотню казаков под моим началом отправил к тебе, полагая, что добра на Кавказе хватит и для нас.

— Спасибо атаману за помощь, — сказал Микула. — От его сотни казаков проку будет больше, чем от трёх с лишним тысяч аланов и лазгов, набившихся нам в союзники. Сам знаешь, что связаться с этим полуразбойничьим воинством пришлось потому, что к морю надобно идти через их земли, и лучше водить с аланами и лазгами дружбу, чем иметь их врагами и пробираться к морю[39] с боями, теряя людей ещё на подходе к Куре. Но ещё больше благодарен я атаману за то, что он прислал ко мне тебя. Как, умная головушка, поговорим сейчас или позже, если ты не готов к разговору?

— Я готов к нему, а откладывать нашу беседу не в твоих интересах, Микула. У вас, русичей, в этом походе свои цели, у аланов и лазгов — свои, и они сейчас за пиршественным столом склоняют ваших воевод делать в походе то, что выгодно им, а не Руси. Ссориться с ними не нужно и, соглашаясь с их мнением на словах, надобно втайне от них вершить то, для чего великий князь отправил на Кавказ свои войска. А чтобы перехитрить аланских и лазгских военачальников, одинаково поднаторевших в воинском деле и вероломстве, главный воевода Олег должен знать обо всём, что творится на Кавказе и вокруг его войска, не из уст аланов и лазгов, а от верного ему человека. Я не знаком с главным воеводой, но слышал, что ты его лучший друг, поэтому всё, что я хотел бы передать ему, стану сообщать тебе. Что интересует главного воеводу в первую очередь?

— Всё. Начиная с того, как воспринято наше появление на Хвалынском море обитателями его побережья, против кого, по их мнению, направлен поход, и кончая тем, что сейчас происходит в Арране и не догадываются ли там, что мы пожаловали в гости именно к ним.

— Твоего главного воеводу действительно интересует всё, — улыбнулся Глеб. — Но это всё и является тем, без чего даже безукоризненно подготовленный поход обречён на неудачу. Задавай вопросы, Микула, а я по мере возможностей постараюсь ответить на них.

— Знает или догадывается кто-либо о цели нашего похода? Конечно, я не имею в виду воевод русичей с ярлом Эриком и военачальников аланов и лазгов. Мелькало ли хоть раз в разговорах и слухах, связанных с нашим прибытием на Хвалынское море, название Аррана или его столицы?

— О цели вашего похода ходит много слухов и домыслов, в них чаще всего звучит Итиль-кел. Это понятно. Во время прошлого похода на Хвалынское море хазары нанесли вашему возвращавшемуся домой войску подлый удар в спину, и сейчас вы явились, чтобы отомстить за это. Ваше войско не столь велико, чтобы одолеть в степи хазарскую конницу, поэтому вы построите ладьи и отправитесь к столице Хазарии вначале морем, затем по Итиль-реке. А в сражениях на воде и островах[40] вам не страшна никакая конница, выступи против вас хоть вся Дикая степь[41]. Но иногда целью вашего похода называют и захват Дербента. Предпринятая великим князем в прошлом походе разведка его окрестностей не осталась тайной для гарнизона, и сейчас там считают, что на этот раз войска князя Игоря явились для штурма крепости. В Дербент спешно доставляется продовольствие, пригоняется скот, подтягиваются подкрепления. Ну а купцы, естественно, полагают, что вам не нужны ни Итиль-кел, ни Дербент, овладение которыми потребует больших потерь, а причина вашего прибытия та же, что и прошлый раз — захват и грабёж прибрежных городов и оказавшихся в море торговых караванов. Но упоминаний об Арране или Бердаа хоть в какой-либо связи с вашим походом я не слышал ни разу.

— Какие разговоры ходят о наших силах? Известно ли кому точное число наших мечей?

— Численность вашего войска желали бы знать многие, однако вам пока удавалось скрывать её. В слухах число ваших дружинников колеблется от пятнадцати до сорока тысяч, как говорится, у страха глаза велики. Но если во время плавания по Кубани и при пешем переходе к морю вы могли оградиться дозорами и избавить себя от чересчур любопытных глаз, сейчас это невозможно. Два-три дня общения с аланами и лазгами, пребывание с ними в соседних лагерях, совместные работы по строительству ладей — и всё побережье будет знать имена всех ваших и варяжских десятских, не говоря о воеводах и сотниках. Однако надеюсь, ты не позабыл сделать то, о чём мы с тобой условились год назад?

— Не позабыл, но позволь мне на твои вопросы ответить позже. Хорошо? Коли ты упомянул о строительстве ладей, скажи, как обстоит дело. Как я успел заметить, наши союзники не особенно поспешают и построили в лучшем случае половину того, что обещали к нашему прибытию.

— А зачем им свои пупы на работе рвать, если они знают, что к ним столько помощников должны прибыть? Но их медлительность вам на руку. Сами аланы и лазги мореходы никудышные, строительством ладей руководят те из них, кто прежде промышлял на Хвалынском море пиратством и хоть немного познал морское дело, а таких раз-два и обчёлся. Поэтому большую часть построенных аланами и лазгами ладей следует ремонтировать ещё до спуска на воду, а кому нужна лишняя работа и двойной расход строительных материалов?

Да и задержка с выступлением в морской переход к Куре нам выгодна, но об этом, как ты предложил, речь позже.

— Теперь давай поговорим об Арране и Бердаа, — сказал Микула. — Кто там нынче правит, каким войском располагает? Поддержат ли тамошние жители нас или своих поработителей-мусульман?

— Власть в Бердаа сейчас в руках Мохаммеда Ибн-Мусаффира, более известного на Кавказе как Эль-мерзебан[42] Мохаммед, объявившего себя наместником багдадского халифа в Азербайджане, Армении и Арране. Сам он родом из Гияна, земли, которыми ныне управляет, захватил всего три года назад, воспользовавшись тем, что в халифате начались междоусобицы и каждый военачальник может стать хозяином всего, что только сможет захватить и удержать с помощью меча. Опора его власти — примерно десять тысяч солдат-дейлемитов[43], половина которых находится в Бердаа. Эль-мерзебан платит им хорошее жалованье, ни в чём не ограничивает, а потому любим ими и может рассчитывать на их полное повиновение. Дейлемиты — хорошие воины и справиться с ними будет непросто. С жителями Аррана, особенно Бердаа, у вас вряд ли сложатся добрые отношения, скорее наоборот. И вот почему...

Глеб сунул руку за пазуху, достал и показал Микуле маленький медный крестик на почерневшем от пота тонком шёлковом шнуре:

— Я — христианин, ты, русский воевода, — язычник, тем не менее мы с тобой друзья. Это потому, что нас свела и объединяет общая цель и уважение друг к другу, а вера — личное дело каждого и не касается второго из нас. Называя сарацин[44] поработителями арранцев, ты подчеркнул, что они — мусульмане, полагая, наверное, что это обстоятельство должно вызывать к ним ненависть коренных жителей бывшего княжества Албания, христиан по вероисповеданию. Однако это не так. Когда пять столетий назад Албания потеряла свою независимость, пришедшим ей на смену Арраном стала править династия Сасанидов, придерживавшаяся тоже христианской веры и заботившаяся о защите новых подданных. Именно Сасаниды построили на северной границе Аррана крепость Дербент, чтобы не допустить вторжения хазар и прочих кочевников из Дикой степи. Когда на смену Сасанидам стали попеременно приходить персы и сарацины, одинаково верившие в Аллаха, они не навязывали арранцам своей веры. Больше того, соперничая с Хазарией за господство над северной частью Каспийского побережья, персы и сарацины одновременно были вынуждены защищать арранцев от кочевых орд с севера, и наместник Маслама, брат багдадского халифа Хишаме, двести лет назад заново отстроил обветшавшие укрепления Дербента. Благодаря веротерпимости персов и сарацин, в сегодняшнем Арране мирно соседствуют христиане, мусульмане, иудеи, зороастрийцы[45], и я не думаю, что они с распростёртыми объятиями встретят язычников, явившихся на их землю за добычей.

— Сколько всего войск под началом у Эль-мерзебана и где они расположены? В какой срок они смогут прибыть в Бердаа, когда наши ладьи войдут в Куру и цель похода ни для кого уже не будет секретом?

— Как я уже говорил, костяк войска Эль-мерзебана составляют десять тысяч дейлемитов, лучших воинов халифата. Каждый местный князь, хан, бек или иной правитель имеет свою дружину, с которой обязан явиться к мерзебану по его требованию. Помимо этого вспомогательного войска, мерзебан вправе собрать всеобщее ополчение из своих подданных. Но и местные дружинники, и разноплеменные ополченцы станут сражаться до тех пор, покуда дейлемиты будут одерживать победы, но стоит им потерпеть серьёзное поражение, и их местные союзники разбегутся по домам, не желая умирать за чужих им пришельцев. А вот с городским ополчением дело обстоит по-иному. Жители хорошо знают, что следует за взятием города неприятелем, и будут защищать свои семьи и имущество во всех случаях, независимо от побед или поражений войск мерзебана. Примерно половина дейлемитов постоянно квартирует в Бердаа, две тысячи стоят гарнизонными по другим городам Аррана, остальные сосредоточены в Ширване близ Нефата[46], где островные пираты не только бесчинствуют на море, но собираются в большие шайки и грабят побережье. Находящиеся за пределами Бердаа дейлемиты успеют прибыть в него по сухопутью быстрее, чем вы на ладьях от устья Куры, и, чтобы не допустить этого, необходимо принять меры для задержки их в пути.

— Примем, Глеб, и в этом деле советчиком главному воеводе Олегу будешь ты. Не ошибусь, если скажу, что среди твоих казаков немало тех, кто прежде бывал в Арране и знает его не хуже самих арранцев?

— Не ошибёшься. Все прибывшие со мной казаки в своё время побывали в разных местах Кавказа и Хвалынского побережья и будут знающими и надёжными проводниками русскому войску, куда бы оно ни направилось, в том числе в Арране и в окрестностях Бердаа. Несколько моих людей плавали по Куре от её устья до истоков, а двое — что для нас куда важнее! — хорошо знают прилегающий к устью Куры участок морского побережья.

В глазах Микулы мелькнуло удивление.

— Считаешь, что знание берега у впадины Куры в море для нас важнее, нежели знание самой реки? Почему?

— Вижу, воевода, ты позабыл главный урок прошлого похода на Хвалынское море — вторгнуться на чужую землю с мечом в руках намного проще, чем возвратиться с неё домой живым-здоровым, — сказал Глеб. — А я его помню и не намерен допустить былой ошибки.

— Ты не прав, — с обидой в голосе возразил Микула. — Этого урока не забыл ни я, ни великий князь. Именно поэтому наше войско пришло на Хвалынское море через земли аланов и лазгов, чью дружбу мы купили обещанием отдать им треть будущей добычи, хотя ещё до начала переговоров с ними понимали, что она будет оплачена большей частью русской кровью.

— Я имел в виду не аланов и лазгов, хотя придёт время всерьёз поговорить и о них, а халифат, чью столицу на Кавказе вы собираетесь захватить, и в случае, если её не удастся удержать, возвратиться с богатой добычей домой. Ты расспросил меня о войсках Эль-мерзебана, владыки Аррана и соседствующих с ним земель, но не поинтересовался, какой общей силой располагает Арабский халифат на Кавказе и Хвалынском море. А это для вас не одно и то же.

— Понимаю. Но зачем мне знать это сейчас, если после захвата нами Бердаа и начавшейся из-за него войны вся обстановка в Арране, а возможно и на всём Кавказе, в корне изменится и ничего общего не будет иметь с сегодняшней. Как говорится, сегодняшнему дню — сегодняшние заботы, завтрашнему — завтрашние.

— Существуют заботы, общие для любого дня, — сказал Глеб. — Вот одна из них. Великий князь со своими воеводами позаботился о возвращении домой через земли аланов и лазгов, чьей дружбой они решили заблаговременно заручиться. Но подумал ли кто из них, что попасть туда из Бердаа с ранеными и добычей проще всего будет морем?

— Подумал ли кто об этом? — удивился Микула. — Но разве это и так не ясно? Мы поплывём к Бердаа вначале морем, затем по Куре и возвратимся точно так — по Куре, а потом по морю.

— Тогда почему не интересуешься, как может сложиться для вас обстановка на море, когда отправитесь в обратный путь? Или помнишь, как господствовали на море в прошлый раз, не имея на нём достойного противника, и полагаешь, что так будет и теперь?

— На Хвалынском море нет флота, способного противостоять нам, — уверенно заявил Микула. — А жесточайшее поражение, которое мы нанесли в прошлом походе правителю Ширавана Давдаду, отобьёт охоту вступать с нами в сражение у любого возможного противника, даже превосходи он нас в силах. Мы расспрашивали побывавших на Хвалынском море купцов и в Киеве, и по дороге сюда, и все они в один голос утверждают, что халифат располагает числом кораблей, способных оборонять прибрежные города от нападения пиратов, но которым не по плечу воевать с нами.

— А сейчас послушай, что скажу я. Вы расспрашивали о флоте халифата купцов, знающих о нём понаслышке или видевших боевые корабли издали, а я разговаривал о них с пиратами, которые с этими кораблями сражались. Надеюсь, ты знаешь, что сарацины — превосходные моряки и на равных воюют в Средиземном море с византийцами? А слышал ли ты, что у сарацин имеется свой «греческий огонь», мало чем уступающий ромейскому, который они успешно применяют на суше и море, и что их огненосные корабли именуются «харраки»? Так вот, после вашего прошлого похода на Хвалынском море взамен уничтоженных вами сарацинских кораблей появились несколько харрак, которые наводят ужас на морских разбойников. По их подсчётам, харрак шесть или семь, все они имеют подменных людей и постоянно находятся в море, приходя к берегу для починки и пополнения запасов воды для питья и еды.

— Я слышал о харраках, однако точного числа их не знал и думал, что для борьбы с пиратами вполне достаточно двух-трёх. Но даже шесть или семь харрак не представляют для нас в морском бою серьёзной угрозы. Если мы научились сражаться с дромонами[47] и даже топить их, а они превосходят харрак по размерам и числу воинов, то справимся и с сарацинскими метателями «греческого огня».

— С сегодняшними вашими силами — да. Но знаешь ли ты или кто из других воевод, сколько ваших воинов и ладей будет возвращаться из Бердаа, если дела в нём сложатся не в вашу пользу? Вдвое меньше прежнего числа? Впятеро? А сколько из оставшихся в живых дружинников будут ранены или больны и не смогут сражаться? Вот тогда по остаткам вашего войска сарацины и нанесут свой удар всеми силами. А может, и наносить не станут, а попросту перекроют вам выход из Куры в море и заставят выбирать: напасть на их харраки, которые начнут жечь ладьи, либо попытаться с боями пробиться через горы в земли аланов и лазгов, высаживаться на берег, где вас будут поджидать сарацинские сухопутные войска.

— В таком случае сарацины окажутся не первыми, кто захочет нас куда-то не пустить или откуда-то не выпустить, — рассмеялся Микула. — Но обычно подобные игры с нами не удаются. Не слышал, как три года назад ромейский флот перекрыл ладьям великого князя вход в Сурожский пролив и что из этого получилось?

— Слышал, ты сам прошлый раз рассказывал мне об этом. Но великий князь действовал в морском проливе, а не в реке, которая просматривается с берегов на всю ширину, что исключает возможность внезапного нападения. Но даже если вы, понеся значительные потери, всё-таки сможете прорваться в море, что дальше? За вами вдогонку отправится сарацинский флот, у Дербента вас будут поджидать вражеские корабли, обычно находящиеся в его порту. А помимо сарацин, за вами станут охотиться пираты, у которых будут чесаться руки от желания завладеть вашей добычей. Как думаешь, много ваших ладей тогда смогут добраться до земель аланов и лазгов?

Микула тяжело вздохнул.

— Ты заставил меня призадуматься, Глеб. Скажу честно, я мало уделял внимания тому, как нам придётся возвращаться обратно. Все мои мысли о том, как с меньшей кровью захватить Бердаа, как вести себя с ненадёжными союзниками, чтобы не попасть с ними впросак, как в дальнейшем воевать с сарацинами, дабы удержаться в Бердаа и распространить свою власть на возможно большую часть Аррана. А вот о том, как в случае нашей неудачи придётся отступать из Бердаа, и времени подумать нет. Но ты прав — это такой же серьёзный вопрос, как и те, о которых я тебя спрашивал. Обязательно обдумаем его с тобой и главным воеводой.

— Хочешь ещё о чём-нибудь узнать от меня? Если нет, ответь на вопрос, который я тебе задавал.

— Не доходя двух суточных переходов до морского побережья, я отправил отряд в семьсот воинов в сторону хазарского порубежья, другой отряд такой же численности — к Дербентской крепости. Их конечно же обнаружат хазары и сарацины и примут за разведку, прощупывающую дорогу для своих главных сил. Этим мы отвлечём внимание сарацин от истинной цели своего похода — Бердаа.

— Хорошо, воевода. Покуда в Итиль-келе и Дербенте будут ломать головы, на кого мы в действительности хотим напасть, мы спокойно займёмся достройкой ладей для похода морем к Куре. А сейчас предлагаю зайти ко мне в шатёр и посидеть как старым друзьям, забыв на время о походных заботах. Не возражаешь?

— Нисколько. Веди в свой шатёр.

Хозрой любил это душистое, с терпковатым привкусом розовое вино, доставляемое в Хазарию с далёкого Крита, однако сейчас вынужден был приноровиться к собеседнику, который либо вообще не питал пристрастия к вину, либо был равнодушен к этому. Хотя Хозрой обычно не обращал внимания на вкусы людей, с которыми судьба сводила его за кувшином с прекрасной жидкостью, сегодня ему пришлось сделать исключение.

Уже много лет, как он перестал быть просто купцом, а начал служить кагану, выполняя в чужих странах тайные поручения, о которых во всей Хазарии знали всего несколько человек. Чаще всего ему приходилось отправляться с такими поручениями на Русь, где его постоянной покупательницей была сама великая княгиня Ольга. Ей Хозроя рекомендовали воевода Свенельд и ярл Эрик, чьё благорасположение он сумел заслужить во время прошлого нашествия русов и викингов на Хвалынское море, сопровождая их войско от начала и до конца похода.

Хозрой знал, что являлся самым лучшим агентом Хазарин на Руси, а сведения, которые он доставлял, не мог получить ни один другой человек. Тем не менее он всего второй раз встречался с тем, кто от имени кагана осуществлял все тайные дела за пределами Хазарии, занимая в ней один из высших постов. Первый раз Хозрой видел его в своём шатре на берегу Итиль-реки, когда получал приказ подготовить удар в спину русско-варяжскому войску. Сейчас он сам являлся гостем одного из влиятельнейших лиц Хазарии и беседовал с ним один на один в его дворце.

Это, конечно, неспроста, и Хозрою, по всей видимости, поручат дело, сравнимое по важности с тем, когда с его помощью русы и викинги, овеянные славой выигранных на Кавказе и Хвалынском море сражений, в течение трёх дней превратились из победителей в побеждённых, жалкие остатки которых с неимоверными трудностями смогли достичь родных пределов. Вот почему он не мог позволить себе сегодня пить, сколько хочет, и прикладывался к кубку лишь тогда, когда это делал собеседник.

— Слышал ли ты, что на море вновь появились русы киевского князя Игоря? — прозвучал вопрос, заставивший Хозроя отвести глаза от кувшина с вином и сосредоточить внимание на разговоре.

— Да, великий и мудрый, — почтительно ответил он. — Они и викинги ярла Эрика пришли с верхней Кубани на земли аланов и лазгов и строят на побережье ладьи, чтобы по старой привычке подвергнуть опустошительному набегу прибрежные города Хвалынского моря.

— А если на этот раз у них другая цель? Утром мне сообщили, что отряд русов примерно в семь сот копий обнаружен близ нашей южной границы. Вдруг это разведка, ищущая лучший путь для движения части русских войск на Итиль-кел по сухопутью? Недавно наступление на Византию сразу по воде и суше принесло киевскому князю Игорю успех. Возможно, его воеводы решили поступить так же и против нас?

— Не думаю, великий и мудрый. Успех киевскому князю в войне с Византией принесло не его движение к Константинополю по морю и суше, а многочисленность его войска и союзники печенеги, успешные переговоры с болгарами и уграми об их участии в походе против империи. К тому же основные византийские войска в это время были скованы в Малой Азии войной с арабами, а флот находился в Средиземном море. Если ты, великий и мудрый, желаешь знать мнение твоего слуги, то я осмелюсь сказать, что в войне Руси и Византии выиграла именно последняя, хотя на первый взгляд победа досталась Киеву.

— Твоя мысль интересна, — заметил собеседник, протягивая руку к кувшину с вином. — Может, растолкуешь её подробнее?

— Хорошо, великий и мудрый, — сказал Хозрой, краем глаза наблюдая, как тонкая струйка вина потекла из горлышка кувшина сначала в один кубок, затем в другой. — Конечно, Византия могла бы заключить перемирие с арабами и отправить в Европу свои малоазиатские легионы. Ей не составило бы труда прекратить на время борьбу со средиземноморскими разбойниками, нападающими на прибрежные владения империи и нарушающими её мореплавание. Однако перемирие с арабами могло быть куплено только за определённую цену, за земли, а уход византийского флота из Средиземноморья остановил бы на нём всю торговлю, приносящую империи огромный доход. А покуда новые легионы и флот прибыли бы к месту боевых действий, русы с печенегами, болгарами и уграми стояли бы под стенами Константинополя, грабя и уничтожая всё в его окрестностях, а русы и викинги на ладьях и драккарах[48] сеяли бы ужас везде, куда только могли бы занести их паруса и вёсла. Даже выиграй затем Византия войну, её денежные убытки, не говоря о людских потерях, оказались бы намного больше того выкупа, который она уплатила киевскому князю, чтобы он убрался с Дуная домой.

— Да, в умении императоров выбирать, что им в данное время выгоднее, не откажешь, — согласился собеседник. — В войне с Русью Византии было крайне важно избежать тех огромных расходов и разрушений, в которые её могло ввергнуть ведение боевых действий на собственной земле, и она их избежала, предоставив киевскому князю возможность трубить везде о своей победе. Однако Византия постарается отыграться, прежде всего при заключении с киевским князем договора о мире и дружбе. Мои люди в Константинополе смогли ознакомиться с его содержанием, над ним трудятся лучшие византийские умы и сообщают, что в нём есть направленный против Хазарии пункт.

Собеседник приложил к губам кубок с вином, сделал три-четыре медленных глотка, поставил кубок на стол. С трудом удерживаясь от искушения опустошить кубок до дна, Хозрой тоже отпил из своего несколько маленьких глотков и приготовился слушать собеседника дальше. Он уже изучил его манеру разговора — тот не нуждался в их пространных рассуждениях, от них требовались лишь ответы на задаваемые вопросы.

— Византия намерена обязать киевского князя, чтобы тот препятствовал нападениям степных народов, особенно чёрных булгар[49], на имперские владения в Тавриде с их столицей Корсунью. Этим она внушает Киеву мысль, что спорные земли на Черноморском побережье и в Таврических горах, именуемые русами Тмутараканью[50], на которых окончательно не можем закрепиться ни мы, ни Русь, принадлежат ей, а это недвусмысленно говорит о том, что киевский князь может увеличить свои силы в Тмутаракани. Это в очередной раз столкнёт лбами Хазарию и Русь, но защитит Климаты русскими мечами от набегов кочевников-соседей. Императоры умеют извлекать выгоду даже из собственных поражений, и я опасаюсь, что поход воевод Олега и Свенельда на Кавказ и Хвалынское море замыслен не в Киеве, а в Константинополе, и князь Игорь со своими воеводами выполняет чужую волю.

Изобразив на лице почтительность и глубокое внимание, Хозрой слушал вельможу. У него тоже было что сказать собеседнику, но разница между ними в том и заключалась, что если первый может говорить когда захочет и сколько угодно, то второй — лишь когда ему позволят и столько, сколько его пожелают слушать.

— Я согласен с тобой, что поход вряд ли направлен против нас, — посмотрел собеседник на Хозроя. — У русов с викингами и их кавказскими союзниками не хватит сил даже захватить Итиль-кел, не говоря о достижении ими более серьёзных целей. Да и будь замыслен поход против Хазарии, аланы и лазги поостереглись бы стать союзниками киевского князя. Они — близкие соседи Хазарии, и, возвратись русы после похода домой, каган в ближайшее время сполна рассчитался бы с теми и другими за враждебные действия. Нет, сегодня у Руси другой противник. Но какой? Кстати, я забыл упомянуть, что утром получил ещё одну весть о русах — у них произошла серьёзная стычка с войсками халифата в окрестностях Дербента. Может, это происшествие и есть ответ на мой вопрос? Как думаешь?

Конечно, Хозрой не поверил, что собеседник по забывчивости не сообщил ему о столь важном событии, как выдвижение разведки русов к Дербенту. Он сделал это специально, чтобы вначале узнать мнение Хозроя о реальности угрозы Хазарии со стороны появившихся вблизи её южных границ русов, и лишь потом, предоставив ему дополнительные сведения, обсудить, куда в действительности русы могут направить свой удар. Что ж, начальник прав — первым делом нужно быть наверняка уверенным, что опасность ни при каких обстоятельствах не грозит родному дому, а затем думать, каким образом извлечь наибольшую для себя пользу из несчастия соседей.

— Я в этом уверен. Иначе для чего в прошлом походе на Хвалынское море великий князь лично осматривал окрестности Дербента? Причём это было сделано перед возвращением русов домой, когда они сверх всякой меры были обременены захваченной добычей, а понесённые потери не позволяли им взять штурмом такую твердыню, как Дербент. Значит, киевский князь помышлял о будущем походе на Кавказ, в котором одной из главных целей должен стать Дербент. После заключения мира с Византией у Руси появилась возможность без ущерба для собственной безопасности направить на Хвалынское море часть своих войск, и боевые действия на сей раз русы решили начать с захвата Дербента. Тем более что обладание этой крепостью позволит им установить связь с землями союзных аланов и лазгов не только по морю, но и по суше.

— Дербент, Дербент... — задумчиво проговорил собеседник, пощипывая свою жидкую бородку. — Тебе приходилось бывать в нём? Если да, то когда в последний раз?

— Я был в нём три года назад, когда со своими судами искал в его гавани спасения от преследовавших нас пиратов.

— Каково твоё впечатление от города? Имею в виду не его караван-сараи и базары, а укрепления на суше и крепостные стены, которыми обнесён дербентский порт.

— Я не знаток в сооружении крепостей, однако понимаю трудности наших военачальников, которым не удаётся овладеть так нужным Хазарии Дербентом, — осторожно ответил Хозрой.

— Главная трудность наших военачальников заключается не в крепости стен Дербента, а в отсутствии у них воинского таланта и просто ума, — улыбнулся собеседник. — И русы это докажут, если в их планы действительно входит захват Дербента.

При последних словах он быстро вскинул глаза и посмотрел в лицо Хозроя, видимо желая насладиться впечатлением, которое на него должно произвести его замечание. И Хозрой постарался доставить ему это удовольствие, выразив на лице одновременно удивление и растерянность.

— Если... если в их планы входит захват Дербента? — пробормотал он. — Но если русы не собираются нападать ни на Хазарию, ни на Дербент, зачем они прибыли? Неужто просто для грабежа?

— Вот и давай подумаем над этим, — предложил собеседник, с довольным видом откидываясь на спинку кресла. — Киевский князь — опытный военачальник, и перед отправленным на Кавказ войском поставил цели, которые тому по плечу. Почему бы нам не определить, какие задачи могут решить воеводы Олег и Свенельд, исходя из численности своих войск? Кстати, сколько, на твой взгляд, у них мечей вместе с союзными аланами и лазгами?

— Полагаю, что русов и викингов не больше полутора десятков тысяч, число аланов и лазгов известно точно — около четырёх тысяч. Получается, что у главного воеводы Олега приблизительно двадцать тысяч воинов. При сегодняшнем положении на Хвалынском море, где учли уроки прошлого похода русов, этих сил достаточно лишь для крупного набега на несколько больших торговых прибрежных городов, но никак не для серьёзной, длительной войны.

— Поэтому мы сразу исключили возможность нападения русов на Хазарию, — заметил собеседник. — А при здравом рассуждении приходится отказаться от мысли, что целью их похода является Дербент. Ты был в нём три года назад, а я прошлой осенью. Его крепостные стены во многих местах обновлены, охрана увеличена, в порту постоянно находятся не менее четырёх-пяти крупных боевых кораблей. Уверен, что, узнав о походе русов к морскому побережью, дербентский гарнизон подготовился к обороне. Однако русы и викинги, имеющие богатый опыт взятия лучших крепостей в Византии и на Балканах, это не наши ал-арсии, привыкшие сражаться в степи верхом на конях. Воинам халифа не устоять перед штурмом их твердыни одновременно с суши и моря, чего не может осуществить не имеющая флота Хазария. Но и победители заплатят за успех такую цену, что, подойди затем к Дербенту свежее войско Багдада, им придётся сдать его. А киевский князь отправил на Кавказ своих дружинников с лучшими полководцами вовсе не для того, чтобы брать и сдавать крепости. Так ведь?

Собеседник посмотрел на Хозроя и, нагнувшись, положил ладонь на ручку кувшина с вином.

— Как думаешь, зачем всё-таки князь Игорь послал войско на Кавказ, если в его планы не входит ни воевать с Хазарией, ни захватывать Дербент? Предположение о простом набеге с целью грабежа я отбрасываю — для этого не нужны такие союзники, как аланы и лазги, которые лучше умеют делить добычу, чем захватывать её в бою. Союз с аланами и лазгами необходим киевскому князю не для усиления своего войска — у него вполне достаточно собственных воинов на Руси! — а чтобы иметь друзей на пути к Хвалынскому морю и на его побережье. Что же в таком случае привело русов на Кавказ?

Совсем недавно этот вопрос задавал себе Хозрой и, как ему показалось, нашёл на него ответ. Хотя твёрдой уверенности в этом у него тогда не было, потому что, вопреки его логике, русы могли всё-таки напасть на Дербент, чтобы сделать его своим оплотом на Хвалынском море. Но после сообщения о том, что отряд русов имел в окрестностях Дербента схватку с воинами халифа, для Хозроя всё стало на свои места. И появление русов на границе с Хазарией, и бой у Дербента преследовали одну цель — отвлечь внимание от места, куда они на самом деле наметили ударить. Да, они могли ввести в заблуждение кого угодно, только не Хозроя — он был уверен, что теперь знает точную цель их похода.

— У киевского князя куда более серьёзный замысел, чем обычный набег на Хазарию или ведение бесконечной войны за Дербент, который ему придётся постоянно защищать, — сказал Хозрой. — Позволю высказать предположение, что он намерен захватить облюбованным им один из кавказских городов, который превратит со временем во второй Дербент и станет таким же хозяином на Хвалынском море, каковым сегодня является багдадский халиф. А чтобы овладеть этим городом с меньшими потерями, он отвлекает внимание от своей истинной цели и затеял ложные игры у нашей границы и в окрестностях Дербента.

Рука собеседника, которой он начал клонить горлышко кувшина в сторону своего кубка, замерла, в его глазах зажёгся интерес.

— Киевский князь собирается создать на Хвалынском море собственный Дербент? — спросил он. — Чем его может не устраивать уже существующий, стань он его владыкой?

— Тем, мудрейший, что, окажись под властью Киева, Дербент не перестанет быть самым лакомым куском побережья, которым мечтает владеть каждый. Разве смирится с его потерей Багдад? Нет, он будет стремиться вернуть его при малейшей возможности. А разве устроит Хазарию, что Дербент вместо арабского станет русским? Тоже нет, и она будет пытаться овладеть им так же, как прежде. И русы вряд ли устоят против двух могущественных врагов. Однако дело даже не в этом. Постоянная борьба за Дербент превратит его из ключевого торгового города в обычную приморскую крепость, и караваны, что сейчас следуют по кавказскому берегу через него, переместятся на азиатскую сторону моря, а часть купцов вообще предпочтёт вьючным караванам путь по морю в обход Дербента. В таком случае какой смысл в его захвате? Я не считаю киевского князя настолько глупым, чтобы он не понимал этого. Создав же собственный Дербент, он отберёт у халифата изрядную часть его доходов от торговли на Кавказе и Хвалынском море и с лихвой окупит затеянный поход.

— Вижу, мы оба пришли к выводу, что целью похода князя Игоря не может быть Дербент, — довольным тоном сказал собеседник, наливая вино в кубок. — Но если он собирается надёжно и надолго закрепиться на Кавказе и господствовать на Хвалынском море, какой город или крепость могли бы устроить его наилучшим образом? У тебя есть на этот счёт какие-либо соображения?

— Мне кажется, таким городом может быть только Бердаа, столица Аррана, — ответил Хозрой так спокойно, словно высказанное предположение было не догадкой, а само собой разумеющимся фактом.

В лице собеседника ничего не изменилось, но его рука, наливавшая вино, вздрогнула, и несколько капель жидкости пролилось на белоснежную скатерть. У Хозроя внутри всё возликовало — одной-единственной фразой он поверг высокопоставленного собеседника в искреннее изумление, показав ему силу своего ума и сообразительность. Когда было необходимо, он не считал унизительным для себя прикидываться глупее, чем являлся на самом деле, но всегда наступал момент, когда требовалось показать, кто ты есть в действительности и на что способен.

Причём сделать это следовало осторожно и словно ненароком, по ходу дела или разговора, чтобы важный собеседник не подумал, что ты кичишься своим умом и считаешь себя равным ему. Сейчас Хозрой так и поступил: своим ответом потряс вельможу, по-видимому уверенного, что догадка относительно Бердаа, истинной цели похода русов на Кавказ, могла посетить только его умнейшую голову.

— Бердаа? Почему он? — Собеседник справился с волнением, и вино, как прежде, потекло в кубок тонкой, ровной струйкой. — Разве на Кавказе или Хвалынском побережье нет других городов?

— Есть, великий и мудрый, — тем же тоном ответил Хозрой, — но для киевского князя Бердаа подходит лучше всего. Русам нужна крепость, способная вместить много воинов с большим запасом пищи и оружия. А её окрестности, когда нет боевых действий, должны прокормить многочисленное войско, лишённое подвоза запасов из других мест. Столица Аррана — именно такая крепость. Ты знаешь, мудрейший, что долина вокруг неё славится плодородием и в состоянии дать пищу значительному войску. Русам необходима и река, чтобы соединить их крепость-оплот на Кавказе с морем, а рядом с Бердаа протекает Кура. Вместе с русами в походе участвуют викинги, и аланы, и лазги. Если славяне пришли на Кавказ по приказу своего великого князя, пекущегося о державных интересах, то союзников привела сюда обещанная добыча. Я неплохо знаю ярла Эрика и предводителей аланов и лазгов. Это не те люди, что верят кому-то на слово, и, если они встали под знамя киевского князя, значит, получение богатой добычи не вызывает у них сомнений. А разве есть на Кавказе или на Хвалынском побережье город богаче, чем торговая столица Бердаа? Она к тому же не подвергалась опустошению и разгрому русами и викингами во время их прошлого похода... Эти доводы, великий и мудрый, привели меня к мысли, что целью похода русов и их союзников может являться только Бердаа.

— Твои доводы весьма впечатляющи, — сказал собеседник, поднося к губам кубок. — Однако для их большей убедительности тебе не хватает широты взгляда. Полёт твоих мыслей ограничен Кавказом и прибывшими сюда русами, поэтому первопричина назревших здесь событий осталась тобой до конца не понятой. Ты забыл, что Бердаа — столица некогда могучей христианской Албании и для русов сейчас самым главным является именно это.

Собеседник заблуждался — Хозрой не только помнил, что Бердаа когда-то был столицей огромного христианского княжества, но даже знал, что ему сейчас придётся услышать. Хазарские чиновники высокого ранга, не бывавшие на Руси и лично незнакомые с её князьями и воеводами, почему-то относились к ним, впрочем, как к язычникам вообще, свысока, считая, что те не способны на дальновидные решения и глубоко продуманные поступки. Поэтому в случаях, когда жизнь доказывала ошибочность такого мнения, чиновники были убеждены, что русы действовали по чьему-то тайному наущению и служили слепым орудием в чужих руках.

Конечно, Хозрой тоже мог бы порассуждать о подлых кознях Византии, с помощью жены киевского князя христианки Ольги, организовавшей отправку русского войска на Кавказ, причём в Бердаа, где большинство населения по-прежнему верило в Христа. Однако он сознательно не сделал этого — лицу высокопоставленному всегда приятно чувствовать себя умнее окружающих. Если Хозрой, определив Бердаа как цель похода русов, лишил своего собеседника возможности продемонстрировать свои исключительные умственные способности, сейчас ему необходимо было предоставить для этого полный простор.

Пусть говорит, что хочет, а Хозрой в это время займётся куда более приятным делом — уделит внимание содержимому своего кубка, куда собеседник, по-видимому находясь под впечатлением от его неожиданной прозорливости, налил вина чуть ли не до верха.

— Я знаю, что в разговорах о жене киевского князя Игоря ты отмечаешь её ум, силу воли и властолюбие, — заговорил собеседник. — Признаюсь, я не всему этому верю. Да, у великой княгини Ольги могут быть сила воли и тем более властолюбие, но никак не ум, ибо при его наличии, она стала бы нашей сестрой по истинной вере. Её отказ от язычества и принятие христианства свидетельствуют, что она попала под сильное влияние Византии, скорее всего, тайных служек патриарха, и они сумели воспользоваться её слабостями. Думаю, к ним прежде всего относится упомянутое тобой властолюбие. Князь Игорь уже не молод, часто ходит в опасные походы, и, если его не станет, вдове с малолетним сыном придётся отстаивать их право на власть в борьбе с вельможами и полководцами, мечтающими занять место великого князя. Византия пообещала ей свою помощь в этой борьбе, и христианка Ольга, заслуживая её, стала следовать воле Византии на самой Руси и соседствующих с нею землях.

Собеседник отпил глоток вина, бросил взгляд на Хозроя, который с кубком у рта и выражением внимания на лице не сводил с него глаз. И его речь полилась снова:

— Отсюда и нынешний поход на Кавказ, который намного выгодней Византии, чем Руси. Империя напрягает все силы в борьбе с халифатом в Малой Азии — и Русь наносит удар в спину Багдаду на Кавказе. Удайся ей надолго обосноваться в Бердаа, халифату придётся постоянно держать здесь внушительные силы, что будет неоценимой помощью Византии. Сейчас константинопольские купцы несут огромные убытки из-за соперничества с арабскими собратьями по ремеслу — а русы, захватив Бердаа, нарушат всю арабскую торговлю на Кавказе, играя на руку империи. Не князь Игорь, а Византия и её тайная сообщница, христианка Ольга, организовали сегодняшний поход русов на Кавказ, — завершил свои размышления собеседник.

Он сделал ещё глоток из кубка, бросил взгляд на Хозроя. Поднявшись с кресла, подошёл к выходившему на Итиль-реку окну, заложил руки за спину, сказал:

— Итак, нам известно, кто вдохновил Русь на поход и какую цель он преследует. Теперь предстоит решить, что Хазарин выгоднее: помочь утвердиться Руси и, значит, Византии на Кавказе или помешать этому, сохранив сегодняшнее господство Багдада.

Хозрой, позабыв о вине, весь превратился в слух: это на самом деле было интересно. Такие решения чиновники даже самого высокого ранга не принимали самостоятельно и обычно выражали своими устами волю кагана.

— Конечно, удар русов по халифату, врагу Хазарии на Кавказе и Хвалынском море, ей на пользу. Например, это может вызвать уменьшение числа воинов дербентской крепости и способствовать нашему захвату Дербента. Однако все мыслимые и немыслимые выгоды от войны Киева и Багдада превращаются в ничто, если на Кавказе и побережье Хвалынского моря утвердятся Русь и прячущаяся за её спиной Византия, которая после смерти или гибели Игоря может превратиться в официальную союзницу Руси. Ведь христианка Ольга сможет остаться у власти только с помощью Византии, и она будет вынуждена связать с защитницей-империей собственную жизнь и судьбу Руси. Тогда страшные походы, доселе предпринимаемые князьями Аскольдом, Диром[51], Олегом, Игорем против Византии, обрушатся на Хазарию, причём с двух сторон — по морю с юга и через Дикую степь с запада. Хватит ли у каганата сил устоять перед ними, учитывая, что борьба с нашествиями азиатских кочевников требует от него полного напряжения сил? А насколько возрастёт эта угроза, если великой княгине удастся навязать христианскую веру всей Руси или хотя бы киевской знати, своим военачальникам и дружине! Поэтому Хазарии лучше остаться без Дербента, чем получить его вместе с русской опасностью, с постоянной угрозой каганату с юга.

Собеседник возвратился к столу, тряхнул за ручку кувшин, проверяя, осталось ли в нём содержимое. Не садясь в кресло, допил свой кубок, встал напротив Хозроя.

— Отныне ты знаешь, что намерена предпринять Хазария в связи с появлением на Хвалынском море русов, и конечно же догадываешься, зачем мне понадобился. Так ведь?

— Так, великий и мудрый.

Собеседник был явно не удовлетворён кратким ответом Хозроя. Его глазки испытующе уставились в лицо подчинённого.

— Зачем же?

— Мне необходимо, используя своё знакомство с воеводой Свенельдом и ярлом Эриком, очутиться среди русских войск и сделать всё, чтобы сегодняшний их поход завершился столь же плачевно, как предыдущий князя Игоря.

— Ты представляешь своё задание правильно, но слишком в общих чертах. Да, в конечном счёте поход русов должен закончиться неудачей. Однако прежде, чем потерпеть окончательное поражение, они должны настолько ослабить Багдад на Кавказе, чтобы тому пришлось долго зализывать полученные раны и не помышлять ни о каких военных действиях против Хазарии. Ты должен вначале помочь русам разгромить войска халифата и захватить Бердаа. Затем надо втянуть ту и другую сторону в кровопролитную борьбу за крепость, которая ослабит их. Если война в Арране будет идти с переменным успехом — пусть она длится хоть до скончания веков, но если перевес в ней станет клониться в пользу русов, тебе надобно способствовать их поражению. Оно должно быть настолько сокрушительным, чтобы навсегда отбить у Руси желание вмешиваться в дела на Кавказе и Хвалынском море.

— Я исполню твою волю, великий и мудрый. Обещаю, что сражения русов и воинов халифа на землях Аррана обойдутся им в реки крови, а когда русы потерпят поражение и пожелают возвратиться домой, пределов родной земли не достигнет ни один из них.

— Не слишком ли ты самоуверен? — подозрительно посмотрел на Хозроя собеседник. — Или в твоей голове уже созрел план, как заставить русов и воинов Багдада сражаться во благо Хазарии и как уничтожить уцелевших русов? Если да, я хотел бы услышать его.

— Великий и мудрый, у меня пока не может быть плана, поскольку я не знаю точного числа русов и воинов халифа, что будут противостоять им в Бердаа и Арране. Мне неизвестно, как воеводы Олег и Свенельд думают захватить Бердаа и последующие действия их войска. Однако я знаю главное — как не допустить возвращения на родину остатков русов.

— Как ты думаешь это сделать?

— После поражения русов натравлю на них всех, кто только может стать их врагом. Для этого распущу слух, что они захватили в Бердаа огромную добычу и направляются с ней домой. Это привлечёт к ладьям русов всех каспийских морских разбойников, и путь от устья Куры до земель аланов и лазгов им придётся провести в непрерывных боях. Когда же уцелевшие счастливчики сойдут на берег, они не обретут на нём ожидаемого спасения — их бывшие союзники, в чьих пределах они окажутся, не довольствуясь своей частью добычи, захотят стать её единственными хозяевами и довершат на суше то, что начали разбойники на море.

— Ты надеешься поссорить русов с их кавказскими союзниками? — В голосе собеседника прозвучало недоверие. — Совместно пролитая в боях кровь обычно сближает, и аланы с лазгами вряд ли пожелают становиться врагами русов. Тем более — я уверен в этом! — при дележе добычи русы постараются не обделить союзников и поступят с ними справедливо.

— Великий и мудрый, добычу делят не простые воины, а русские воеводы и предводители аланов и лазгов. Простые воины получат за участие в походе то, что сочтут нужным дать им начальники. В случае недовольства платой они опять-таки услышат то, что начальникам выгодно будет им сообщить. Поэтому простых воинов, аланов и лазгов, при желании военачальников всегда можно настроить против бывших союзников, обвинив тех в обмане, жадности, приписав им ещё кучу неблаговидных поступков, о которых те в действительности даже не помышляли. И если, как ты правильно заметил, совместно пролитая в сражениях кровь сближает, то делёж добычи делает с людьми обратное.

— Но предводители аланов и лазгов не глупы и должны понимать, что уничтожение бывших союзников делает их племена врагами Руси. Когда-нибудь она обязательно отомстит им за содеянное. А месть русов всегда жестока, аланы и лазги не могут не знать этого.

— Если месть и последует, то когда-то в будущем, а золото будет в их руках уже сегодня. Его блеск затмевает все доводы разума. К тому же аланы и лазги идут в поход не из любви к русам, а желая захватить богатую добычу. Если они не видят ничего предосудительного в том, чтобы ограбить жителей Бердаа, с которыми у них общий дом — Кавказ, то почему они должны придерживаться других правил в отношении русов?

— Я тоже думаю, что аланы и лазги питают к русам и викингам ничуть не больше дружеских чувств, чем к арранцам.

— Но на всякий случай, великий и мудрый, я предусмотрел ситуацию, о которой ты только что упомянул. Чтобы не позволить русам одержать верх в борьбе с халифатом за Арран, сразу после взятия Бердаа я приму меры, чтобы аланы и лазги, получив свою часть добычи, возвратились домой. Поэтому, когда через какое-то время разбитые в Арране русы и викинги вновь окажутся на их земле, бывших союзников уже не будут связывать никакие договоры и обязательства. Примеры, когда бывшие друзья по оружию становятся врагами, жизнь преподносит сплошь и рядом.

— Как я понимаю, ты неплохо знаешь предводителей аланов и лазгов и надеешься найти с ними общий язык?

— Да, мне приходилось неоднократно бывать в их краях и иметь с ними общие дела. Аланов ведёт в поход лично князь Цагол, у которого есть младший брат, претендующий на его место и постоянно плетущий с этой целью заговоры. Уверен, что если до Цагола дойдут с родины вести, что братец в его отсутствие подготовил переворот, он тут же бросит все дела в Арране и поспешит с войском наводить порядок в собственном доме. А вот с лазгами будет посложней. Ими предводительствует старый друг и верный соратник князя лазгов воевода Латип, которого я хорошо не знаю. Однако наслышан, что у него крайне плохие отношения с нынешней невесть какой по счёту женой князя, которая намного моложе его.

Постараюсь узнать причину их вражды и при необходимости сыграю на этом.

— Не сомневаюсь, что ты сможешь использовать аланов и лазгов в нужных целях. Князь Цагол, опасающийся претендующего на власть брата, и князь лазгов, увлекающийся молодыми красавицами, одинаково нуждаются в золоте. Несметные, согласно распущенным тобой слухам, богатства, оказавшиеся на их земле, будут для них большим соблазном. Ну а то, что для овладения ими потребуется устроить свару и добить остатки бывших союзников, в подобных случаях всего лишь пустяшная деталь. Тем более что зачинщиками кровопролития всегда можно объявить уничтоженных русов и викингов, ведь ещё никто не являлся с того света, чтобы выступить в свою защиту или установить правду.

Собеседник улыбнулся собственной шутке и тут же поинтересовался:

— Когда и где ты намерен присоединиться к русскому войску? Сейчас, когда они готовятся к морскому переходу в Куру, или позже, с началом их войны с халифатом? Учти, чем быстрее ты очутишься среди русов и их союзников, тем больше времени у тебя будет завоевать их доверие и определить, каким способом можно заставить аланов и лазгов играть в нужную тебе игру.

— Это так, великий и мудрый, однако я хотел бы поступить немного по-другому. Заслужить дружбу и доверие Олега и Свенельда можно только одним — делом, ибо лесть и любые уверения для них ничего не значат. Я уже придумал, как в течение суток завоевать их полнейшее доверие, не потратив на это ни единого диргема[52] и не упражняясь в красноречии. Но чтобы претворить этот план в жизнь, мне необходимо как можно скорее оказаться не в русском войске, а у его будущего противника в Арране.

— Тебе виднее, как поступить. Но ты не забыл о союзниках русских воевод?

— Нет, великий и мудрый. Что касается предводителей аланов и лазгов, моего личного знакомства с ними для использования их в интересах Хазарии вовсе не требуется. Просто в нужный мне момент они должны услышать о происходящем на их родине то, что заставило бы обоих немедленно покинуть Арран и поспешить домой. Для этого мне необходимо подробнейшим образом узнать всё о них и о том, что является истинным смыслом их жизни. С этой целью я сегодня же направлю к аланам и лазгам верных мне людей с самым надёжным средством для отпирания чужих ртов и выведывания тайн — золотом. Ко времени, когда мне потребуется лишить русов их кавказских союзников, я буду для этого во всеоружии.

— В таком случае мне осталось сделать последнее — напомнить, чтобы ты при всяком удобном случае натравливал против русов арранских христиан, которых русы наверняка постараются превратить в своих союзников. Мы никогда не должны забывать, что жена великого киевского князя стала служить Христу и, рано или поздно заняв место своего мужа, может по наущению своей союзницы Византии продолжить попытки завоевания Кавказа или берегов Хвалынского моря. Кавказские христиане, желающие избавиться от власти своих покорителей-мусульман, могут стать ей опорой. Тебе необходимо создать о русах-язычниках среди арранских христиан такую славу, чтобы ненависть к славянским пришельцам не ослабла, даже если русы и арранцы станут единоверцами. Память о прошлом должна отталкивать кавказских христиан от русов даже тогда, когда они придут не грабителями, как сегодня, а освободителями от мусульман.

— Я хорошо запомню твою мысль, великий и мудрый, и постараюсь сделать арранских христиан непримиримыми врагами русов, поклоняйся те Перуну или Христу. Ты совершенно прав: для Хазарии не так опасен нынешний поход русов-язычников за добычей, как появление их в Арране союзником христианской Византии, решившей укрепиться на Кавказе в тылу своего врага, Арабского халифата. Чтобы сорвать эти тайные планы, мы уже сегодня по мере сил должны противодействовать им.

— Рад, что ты понял меня и разделяешь опасение, что появление русов на Каспии и Кавказе имеет куда более серьёзную причину, чем обычный разбойничий набег, — удовлетворённо заметил собеседник, поднимая кувшин с вином и разливая его остатки по кубкам. — С нетерпением буду ждать от тебя первых вестей. Ты собирался отправиться в Арран как можно быстрее? Не стану задерживать, хотя беседовать с тобой весьма приятно.

— Великий и мудрый, благодарю тебя за оказанное доверие и обещаю доказать, что ты во мне не ошибся, — торжественно сказал Хозрой, прикладывая левую руку к груди и не забыв при этом одновременно протянуть правую к своему кубку с вином.

С тех пор как ладьи вошли в устье Куры и начали подниматься против течения, сон покинул Олега.

Наверное, причиной было то, что лишь сейчас он по-настоящему ощутил себя главным воеводой без малого пятнадцатитысячного войска, вторгнувшегося в чужие пределы и бросившего этим вызов могущественной державе — Арабскому халифату, против которого была бессильна даже Византия, не говоря о других её европейских соседях и странах Средиземноморского побережья.

Олег чувствовал себя спокойно во время трудного перехода от берегов Сурожского моря[53] до Хвалынского побережья — мощь русско-варяжских дружин и наличие сильных союзников в лице аланов и лазгов гарантировали его от нападения самых воинственных кавказских племён. Не испытывал он тревоги и в период плавания по Хвалынскому морю к устью Куры — цель похода его воинства пока была не ведома ни одному из окрестных правителей, и любой из них счёл бы безумием первым нападать на Олегов флот, который, возможно, держал курс не в его владения.

Но, войдя в Куру и начав подниматься по ней, Олег ясно дал понять, куда лежит путь его войска. Отныне он мог считать себя в состоянии войны с державой, чьи воины покорили огромные пространства в Азии и Европе, привыкли хозяйничать на чужой земле, а не подвергаться нападениям на той, которую давно привыкли считать своей.

Если бы целью вторжения войск Олега в Арран был бы простой набег, пусть даже со взятием хорошо укреплённого Бердаа и затем кратковременное хозяйничание в его богатейших окрестностях, он не волновался бы нисколько. За плечами Олега были морские и сухопутные походы, он сражался в горах, лесах, на море, водил в атаки ладейные дружины и конные полки, привык подчиняться и командовать. Он не сомневался, что против его войска не устоят ни хвалёные дейлемиты Эль-мерзебана Мохаммеда, ни тем более арранские ополченцы, был уверен, что нет ему равного по силам врага и на всём Хвалынском море. Однако в сегодняшнем походе от него требовался не просто разгром неприятеля и захват добычи, а нечто другое, с чем Олегу ещё ни разу в жизни не приходилось сталкиваться.

У него часто всплывал в памяти разговор с князем Игорем, когда он впервые узнал о предстоящем походе на Кавказ и своей роли в нём.

Они сидели вдвоём на дунайском берегу после воеводского совета, на котором было решено заключить предложенный византийским посольством мир с империей, и Олег не скрывал своего недовольства этим.

— Новый Рим бессилен против нас, — убеждал он Игоря. — Если на том берегу Дуная к нам примкнут угры и поднявшиеся против Византии болгары, мы двинемся на Царьград без остановок и подойдём к нему походным строем, ибо ромеи даже не посмеют встать на нашем пути. Тогда вместо обсуждения условий предложенного нам империей мира мы укажем ей свой, какой только пожелаем. Мы сейчас говорим с Византией на равных, а у нас есть редкая возможность заставить её долгие годы трепетать лишь при упоминании слова «Русь». Неужто это так трудно понять?

— Олег, ещё никто не указывал Новому Риму условий мира, — ответил Игорь. — Не удастся это и нам. Да, мы на самом деле сможем подойти к Царьграду походным строем, ибо нас сегодня некому остановить ни на Дунае, ни в Болгарии. Но вместе с нами к Царьграду подоспеют из Малой Азии и ромейские легионы, что сейчас сражаются с сарацинами, а в море появится флот с «греческим огнём», о котором мы с тобой знаем не понаслышке. И кто ведает, в чью пользу склонится тогда воинское счастье, и не придётся ли нам горько жалеть, что отказались от предложенного на Дунае мира и возжелали невесть чего. Разве не может быть такого?

— В жизни может случиться все, княже, но... — Олег обхватил голову руками, с болью выдохнул: — Неужто все наши приготовления напрасны? Собрали такую силищу, подняли всю Русь, и без единого сражения возвращаемся назад. Не отомстив за погибших в прошлом походе побратимов, не заставив кичливую империю испить до дна чашу позора. Обидно...

— Мы возвращаемся домой со славой, поставив на колени гордую Византию, не заплатив за это жизнью ни одного своего дружинника. Мы свершили то, что до нас оказалось по плечу лишь князьям Аскольду с Диром и моему дяде Олегу. Однако я не собираюсь ограничиться повторением подвигов своих славных предшественников, я намерен превзойти их! — выкрикнул Игорь, наклоняясь к Олегу. — А ты доволен ли славой воеводы, битого хазарами на Итиль-реке, разгромленного ромеями на море под Царьградом и не обнажившего меча в самом блистательном и победоносном походе своего великого князя — сегодняшнем? С таким ли перечнем деяний должен предстать перед Перуном и судом предков на Небе истинный военачальник, посвятивший жизнь служению Руси и приумножению славы пращуров?

Склонив голову и сжав зубы, Олег молчал. Он не понимал, зачем князь разжигает его честолюбие, и не знал, что ответить. Однако чувствовал, что разговор затеян неспроста: Игорь давно не называл его, как некогда в детстве и юношестве, Олегом, столько же времени он не позволял себе именовать его «княже», как всегда, обращался до того момента, когда однажды Ольга демонстративно не назвала мужа «великий князь», подчеркнув этим разницу в положении Игоря при князе Олеге и после его смерти.

— Отчего молчишь, Олег? — прозвучал вопрос князя Игоря. — Или не знаешь, что добытая каждым отдельным воеводой слава приумножает славу его великого князя? Зато завоёванная им слава служит возвеличиванию державы, но никак не прославлению деяний его воевод, сколь ни велики были бы их заслуги? Слава сегодняшнего похода — только моя слава, великого князя Руси, но вовсе не воевод, моих вернейших сподвижников.

— Знаю это, княже, — хмуро отозвался Олег. — Поэтому и жалею, что поход завершился, не начавшись, и лишил меня славы, которой я мог достичь. Я вложил в подготовку к походу всю душу, все силы, однако оказалось, что сделал это напрасно.

— Напрасно? Нет, Олег, здесь ты крепко ошибаешься. Думаешь, я не вложил в подготовку похода самого себя? Вложил без остатка и не жалею об этом, тем более сейчас. Знаешь почему?

— Ты уже сказал об этом, княже. У тебя — своя слава, у нас, твоих воевод, — своя, в корне отличная от твоей.

— Я сказал не только это, но и то, что намерен затмить своими деяниями славу князей, моих предшественников. Что свершили они? Взяли в свои руки весь торговый путь из Варяжского моря в Русское[54] и заставили Византию считаться с интересами Руси. Я сберёг всё полученное от князей-предшественников, поставил на должное место Новый Рим, вздумавший помыкать Русью, и этим сравнялся с ними славой. Однако я хочу большего! Знаешь чего?

— Покончить с Хазарией, чего не смог свершить ни один из твоих предшественников? — предположил Олег.

Игорь рассмеялся.

— Покончить с Хазарией? Зачем? Чтобы взвалить на собственные плечи её заботы? Держать под Дербентом сильные заслоны или штурмовать его, сдерживая рвущихся к Итиль-реке арабов, и постоянно сражаться на востоке с дикими азиатскими ордами, желающими хлынуть в Европу? Нет, пусть этим Хазария занимается и дальше. Я хочу другого — стать хозяином не только пути из «варяг в греки» по Днепру, но и великого караванного пути из Азии в Европу через Кавказ и водной дороги из Табаристана[55] через Хвалынское море к Итиль-реке. Я намерен свершить то, о чём и не помышляли ни Аскольд с Диром, ни Олег.

— Ты хочешь взять Дербент и стать вместо багдадского халифа владыкой Хвалынского моря? — спросил Олег.

— Ты угадал наполовину. Да, я собираюсь стать владыкой Хвалынского моря, однако для этого не обязательно отбирать у сарацин Дербент. Зачем он мне? Чтобы постоянно оборонять его от халифата и от хазарского кагана, мечтающего прибрать его к своим рукам? Нет, я обзаведусь на Кавказе собственным Дербентом, ничем не хуже уже существующего. Он будет во владениях халифа, и мне придётся защищаться только от него, а хазары, отвлекающие под Дербентом на себя силы арабов, станут в этом случае моими союзниками, а не врагами...

И Олег услышал от князя его план по захвату Бердаа, столицы всего Кавказа и его крупнейшего торгового центра, через который шёл поток товаров из Хвалынского моря в Русское и обратно. Узнал о стремлении Игоря сделать этот город своим оплотом не только на Кавказе, но и на Хвалынском море, с которым Бердаа связывала полноводная судоходная Кура.

— Как полагаешь, велика ли будет слава воеводы, возглавившего поход на Бердаа и превратившего его в русский Дербент? — поинтересовался в конце своего рассказа Игорь.

— Его слава будет безмерна, — пылко ответил Олег и тут же поник головой. — Завидую Ратибору, Асмусу и Свенельду, кому-то из них суждено стать главным воеводой этого похода.

— Не завидуй понапрасну, потому что главным воеводой предстоящего похода будешь ты, — сказал Игорь. — Лучше подумай, кого из названных военачальников ты желал бы иметь своим помощником. Надеюсь, понимаешь, что у каждого из них боевого опыта намного больше твоего, да и в переговорах, которыми наверняка придётся заняться после захвата Бердаа, они на голову выше тебя. Так что совет умного, дельного помощника будет тебе весьма кстати.

— Ежели Ратибор, Асмус и Свенельд так хороши, почему главным воеводой назначаешь меня? — обиженно спросил Олег.

— Не догадываешься? — прищурился Игорь. — Ратибор, Асмус, Свенельд для меня просто воеводы, а ты — ещё и вернейший друг-товарищ. Ты, Микула, Рогдай были рядом со мной во всех походах, сполна испили горечь поражений на Итиль-реке и в Русском море, служили мне надёжной опорой во всех делах, десятки раз смотрели в глаза смерти и ни разу не подвели меня. Сейчас, на Дунае, боги сполна одарили меня славой, позволив достичь сокровенной цели жизни — подняться вровень с князьями-предшественниками. Но разве не достойны громкой славы воевод-победителей вы, мои ближайшие соратники? Доселе вы пребывали под крылом недоброй славы, приобретённой вашим великим князем в неудачных походах на Хвалынское море и на Царьград, теперь у вас будет возможность заслужить ту, которой вы на самом деле достойны. Вы честно служили Руси и мне — так пусть боги сполна воздадут вам за это, а ваш ум и воинское дарование вознесут вас на вершину славы! Станьте твёрдой ногой на Хвалынском море, превратите нынешний сарацинский Бердаа в русскую кавказскую Тмутаракань и обретёте славу, которой в истории Руси не имел ни один воевода!..

«Превратите нынешний сарацинский Бердаа в русскую кавказскую Тмутаракань» — эти слова князя одновременно страшили и прельщали Олега. Страшили оттого, что ему, воеводе, предстояло заняться неведомым доселе делом — обустраивать и наводить порядок на чужой земле, которой отныне суждено было связать свою судьбу с далёкой Русью. А слова прельщали тем, что Олегу неоднократно приходилось бывать на Тмутараканской земле, право на которую предъявляли Русь, Хазария и византийские Климаты. Он не раз ловил себя на мысли, что с удовольствием поменялся бы местами с её князь-воеводой. Прекрасный богатейший край, ласкаемый водами Русского и Сурожского морей, почти полная самостоятельность в управлении подвластными землями и населением, частые военные столкновения с хазарами, ромеями, степняками-кочевниками, в которых можно было в полной мере проявить свой талант военачальника, положение при киевском князе, сравнимое с положением князя земли. Лучшие из воевод, к тому же поднаторевшие в державных делах и искушённые в хитростях власти, становились князь-воеводами Тмутараканской земли. Место их подле киевского князя, будь то воеводский совет или дружеское застолье, было среди самых именитых князей земель — новгородского, полоцкого, черниговского, смоленского.

Если Игорь намерен сделать Бердаа или территорию Аррана кавказской Тмутараканью, управлять ею будет князь-воевода, и первым кандидатом на сей пост станет не кто иной, как воевода, завоевавший и удержавший этот край под властью Руси. Этот воевода — он, Олег. Правда, он ещё ни завоевал, ни отстоял Бердаа от сарацин. Но он должен стать этим воеводой-победителем, и он им будет!..

Рядом раздались тяжёлые шаги, и у костра, возле которого на берегу Куры сидел Олег, возник воевода Свенельд. Остановился напротив Олега, присел на корточки, подбросил в затухавший огонь несколько поленьев.

— Опять не спится? — осведомился он.

— Задремал было после полуночи, да не надолго. Тревожные думы не дают покоя ни днём ни ночью. Завтра достигнем дороги, что ведёт от Куры через горы в долину Бердаа и где наверняка будет поджидать нас Эль-мерзебан. От того, какими явим мы себя в первом сражении и чем оно завершится, будет зависеть многое в дальнейшем ходе войны с халифатом.

— Гложут эти мысли и меня, — признался Свенельд. — Но, кажется, боги решили нам помочь. Не забыл хазарского купца Хозроя, что сопровождал наши войска весь прошлый Хвалынский поход от Итиль-кела до последнего боя с хазарами у переволоки на Саркел-реку?

— Помню, что каган приставил к князю Игорю своего человека, который подсчитывал нашу добычу, половина коей по договору с каганом мы были обязаны отдать ему. Но как звали того человека — не знаю. Отчего ты заговорил о нём?

— После возвращения из похода я часто встречал Хозроя в Киеве. Мои жена и дочь брали его товары, несколько раз по моему заказу он привозил из Дамаска сарацинские клинки, сравнимые по качеству с нашими харалужными[56]. Люди атамана Глеба, рыщущие по берегам Куры в поисках неприятельских лазутчиков, доставили ко мне Хозроя.

— Они приняли его за сарацинского лазутчика?

— Нет, Хозрой очутился здесь по своим купеческим делам. Он торговал в Бердаа и, когда узнал о нашем плавании к Аррану, тут же свернул все свои дела и поспешил возвратиться через Дербент в Хазарию. Однако он не был бы иудеем, если бы ему в голову не пришла мысль, как возместить убытки, понесённые им из-за прекращения торговли в Бердаа. И не только возместить убытки, но и получить изрядную прибыль, воспользовавшись нашим вторжением в Арран.

— Свенельд, меня нисколько не интересуют дела иудея Хозроя, даже если он друг твоей семьи и оказал ряд услуг лично тебе, — холодно заметил Олег.

— Ты не дослушал меня. Удачное ведение Хозроем дел в Арране после изгнания из него войск халифа возможно лишь в случае твоего к нему благорасположения. Поскольку Хозрой — купец, он понимает, что за всякую услугу надобно платить, и за твоё расположение готов оказать нам помощь в предстоящем сражении с Эль-мерзебаном Мохаммедом.

— Купец обещает нам помощь в сражении? — удивился Олег. — Ему стали известны тайны Эль-мерзебана и он готов поделиться ими со мной?

— Тайные мысли Мохаммеда ему не ведомы, хотя кое-что интересное о неприятельском войске он может сообщить. У Хозроя к тебе другое предложение. Желаешь выслушать его? Он просит встречи с тобой наедине и предостерегает от излишней доверчивости к предводителям аланов и лазгов, которых считает ненадёжными союзниками.

— Вижу, Хозрой не лишён проницательности, но я не намерен с ним встречаться. Я никогда не имел дел с купцами, тем паче с иудеями, а чрезмерное многословие и замысловатость их речи на торжищах меня попросту раздражают. Как понимаю, Хозрой поставил тебя в известность о всех своих делах и дальнейших планах, и я предпочёл бы узнать о них от тебя.

— Хорошо. Хозрой просит одного — быть старшим у купцов, что станут сопровождать наше войско и скупать ту часть добычи, от которой из-за её малой стоимости, тяжести или непомерных размеров воины считают за благо сразу избавиться. Скупив такую добычу за бесценок, купцы затем получают за неё в других местах полную цену. Пользуясь тем, что в прошлом походе он являлся представителем кагана при великом князе, Хозрой самолично провозгласил себя старшим !

подвизавшихся при нашем войске купцов, что позволило ему получить хорошую выгоду. Такую возможность он не хотел бы упустить и сейчас.

— Каждое войско обычно сопровождают купцы, и мне безразлично, кто из них будет старшим, — сказал Олег. — Но если этой должности добивается Хозрой, что он предлагает в обмен на неё?

— У Хозроя много знакомых в Бердаа, в том числе семьи Эль-мерзебана Мохаммеда и ряда его ближайших вельмож. От них Хозрой выведал, где и с каким числом воинов Мохаммед собирается встретить нас на пути к Бердаа, и готов поделиться этими сведениями с тобой. Помимо этого, у него есть план, как нанести внезапный удар войскам неприятеля в спину, что может сыграть решающую роль в завтрашней битве.

— Звучит заманчиво, — проговорил Олег. — Однако не пустые ли это слова?

— Вечером к нам должен возвратиться последний из лазутчиков, засланный под видом купцов в Бердаа ещё год назад. О том, что происходит в городе и его окрестностях, мы извещены и от атамана Глеба, черпающего сведения от здешних разбойных людей, среди которых у него немало знакомцев. Хозрой говорит то же, что наш лазутчик из Бердаа и казаки Глеба: Мохаммед оставил в Бердаа тысячу дейлемитов и большую часть воинов, набранных из жителей Аррана, а с четырьмя тысячами дейлемитов и тысячью отборных ополченцев, ни по боевому опыту, ни по вооружению не уступающих сарацинскому войску, выступил нам навстречу.

— Численность и состав войска, которым Эль-мерзебан намерен преградить нам путь к Бердаа, нам известны и без Хозроя. А вот где он собирается дать нам бой, я могу только догадываться. Скорее всего, это будет сделано в том же ущелье, где сарацины в наш прошлый поход остановили и обратили вспять двигавшийся в долину Бердаа отряд воеводы Асмуса.

— Нет, Мохаммед навяжет нам битву в небольшой горной долине, сразу после выхода из ущелья. На сей раз сарацины намерены не просто преградить нам путь к Бердаа и заставить уйти назад, а наголову разгромить. Мохаммед собирается дать нам сражение по всем правилам и, одержав победу, преследовать конницей до самых ладей, надеясь вырубить до последнего человека. В последнее время на место Эль-мерзебана Аррана появились другие претенденты, и своей блистательной победой над нами Мохаммед мог бы доказать, что хозяином и достойным защитником багдадских владений на Кавказе может быть только он.

— Откуда Хозрой знает, где Эль-мерзебан задумал дать нам сражение? О таких вещах на каждом углу не трубят, о них извещены два-три самых верных человека.

— Так и есть, помимо Мохаммеда о месте будущего сражения знают только командир дейлемитов и начальник конницы. Но жена последнего — постоянная покупательница Хозроя. Поджидая вчера её с заказанными драгоценностями во дворе, он невольно подслушал её ссору с мужем. Того не было целый день дома, и она была уверена, что он провёл время у другой женщины. Доведённый её нападками до бешенства, начальник конницы в запале проговорился, что вместе с Эль-мерзебаном и начальником дейлемитов ездил к Узкому ущелью, на выходе из которого они собираются встретить и разгромить наши войска. Думаю, что случайное проникновение в планы Эль-мерзебана и послужило первопричиной желания Хозроя заручиться твоим благорасположением и стать старшим над сопровождающими наше войско купцами.

— Знание точного места, где противник собирается навязать нам сражение, действительно значит много, — сказал Олег. — Но ты говорил, что Хозрой придумал, как неожиданно ударить войскам Эль-мерзебана в спину. Одно дело — знание места предстоящего сражение, и совсем другое — тайно провести отряд моих воинов в тыл сарацинам, поджидающим нас на выходе из ущелья. Ведь их лазутчики шныряют по берегам Куры десятками, они знают каждый наш шаг, и любое наше действие тут же становится известно неприятелю. Каким образом Хозрой намерен перехитрить осторожного Мохаммеда?

— Опасаясь, что от его товаров на складах в Бердаа после захвата города ничего не останется, Хозрой вывозит их в одно из горных селений на берегу Куры, откуда позже собирается отправить караваном в Итиль-кел. Люди Хозроя дважды привозили товары из Бердаа в селение и знают участки, где располагаются сарацинские дозоры, которые стерегут ведущую из селения в долину Бердаа дорогу. Таких дозоров три, службу на них несут не дейлемиты, а обыкновенные дорожные стражники, для которых во все времена главным было желание любым способом содрать деньги с проезжавших мимо купцов. И хотя приказом Эль-мерзебана им строжайше запрещено пропускать незнакомых людей в долину Бердаа, стражники по-прежнему не упускают возможности набить свой карман, и оба раза беспрепятственно пропускали обоз Хозроя из Бердаа к Куре и обратно, получая за это от купца хорошие деньги. Зная, где затаились вражеские дозоры, мы можем скрытно обойти их, после прямиком направиться к Узкому ущелью, где займём выгодную позицию в тылу неприятельских войск.

— Прежде чем обойти дозоры на дороге, нужно незаметно подойти к ней. А между нашим лагерем и селением, где берёт начало дорога, наверняка есть вражьи наблюдатели. Мимо них в темноте могут прошмыгнуть десяток-другой людей, но нескольким сотням воинов это не удастся.

— Хозрой подумал и об этом. Каждый богатый купец содержит при себе верных людей, имеются они и у Хозроя. По приказу хозяина они взяли сейчас под своё наблюдение горный распадок. Он из селения ведёт поначалу в сторону Куры, а затем круто сворачивает к нужной нам дороге. Мы до рассвета устроим набег на селение, допустим за продовольствием. Тогда часть воинов может незаметно уйти из него по распадку к дороге. Обойдёт выставленные на ней дозоры, направится к Узкому ущелью. А чтобы разница между ушедшими в набег и возвратившимися из него дружинниками осталась тайной, наших воинов со всех сторон будут прикрывать люди атамана Глеба. Они заставят вражьих наблюдателей держаться от них подальше. Так что ежели ты согласен с этим, действовать надо без промедления, покуда не начало светать.

— Я не знаю Хозроя, и это не тот человек, душу и сокровенные мысли которого можно постичь после первой встречи с ним. Он известен тебе гораздо лучше, чем мне, и ежели ты ручаешься за купца, вели готовиться к нападению пятнадцати сотням воинов. После того возвращайся ко мне с воеводами Микулой и Рогдаем.

— Главный воевода, отряд готов выступить, а Микула с Рогдаем уже предупреждены мной, что могут спешно понадобиться тебе...

3

Жеребец широким намётом вырвался из ущелья, повинуясь уверенной руке седока, свернул с выбегавшей из каменной теснины дороги в сторону, остановился на ближайшем пригорке. Олег выпрямился в седле, внимательно огляделся.

Горная долина, в которой Эль-мерзебан Мохаммед собирался разгромить Олегово войско, лежала перед ним. Сжатая со всех сторон горами, слегка всхолмлённая, с видневшимися кое-где среди яркого разнотравья зарослями кустарника. Склоны обступивших долину гор были покрыты густым лесом, справа, где у подножия гор змеилась блестевшая на солнце речушка, приютилось небольшое селение. Дорога, по которой через ущелье прискакал в долину Олег, в сотне шагов от пригорка делилась на две: одна пересекала долину и вела к Бердаа, другая шла к селению у речушки.

Долина и обе дороги были пустынны, не было заметно людей и в селении. Если Эль-мерзебан действительно намеревался дать Олегу в этой долине сражение, иначе не могло и быть. Обнаружь русский дозор в долине перед ущельем изготовленного к бою неприятеля, Олег мог попросту не принять здесь боя и попытаться достичь Бердаа другим путём. Он бы сразу догадался, что Мохаммед не позволит ему вывести войско из ущелья и нападёт на чело отряда при выходе из него, разгромит прежде, чем русичи с союзниками вторгнутся в долину Бердаа. Мохаммеду нужна громкая победа, в которой он не сомневался, а для этого нельзя было вспугнуть врага, следовало заставить его вступить в битву всеми силами и в том месте, где уцелевших в сражении можно будет истребить. Важно не дать им добраться до своих ладей, с которых они могли бы совершить опустошительные набеги на прилегающие к Куре земли, на города и селения, расположенные вблизи реки.

Эль-мерзебан желал покончить с незваными чужаками единственным ударом, избавиться от них в течение одного дня! Тем более что противник сам создал все условия для этого.

Миновав земли Нефата, русы высадили на берег отряд в четыре тысячи воинов. Он, миновав прибрежные селения, углубился в горы и, достигнув караванной дороги, связывавшей Арран с Дербентом, перерезал её. Главный полководец русов Олег поступил мудро — он воспрепятствовал подходу к Эль-мерзебану подкреплений из Дербента и отрядов дейлемитов из Нефата. Войдя в Куру и доплыв до впадавшего в неё Аракса, Олег отправил вверх по нему на ладьях ещё почти столько же воинов. И это было мудро — русы прикрыли себя от нападения со стороны Муганской равнины, по которой были разбросаны отдельными отрядами две тысячи дейлемитов и могли на время задержать выступившие на помощь Мохаммеду войска халифата из Гиляна и Мазендерана.

Однако истинная мудрость настоящего полководца заключается вовсе не в страховке от всех возможных действий неприятеля, а в том, чтобы, идя на разумный риск, суметь достичь превосходства над противником и нанести ему сокрушительный удар. Вот этого главному полководцу русов Олегу как раз и не дано! Остерегаясь возможных врагов, он ослабил собственное войско на две трети и будет вынужден вступить в сражение с Эль-мерзебаном, своим реальным противником, имея равное с ним число воинов, а мог бы превосходить его в силах втрое. К тому же Олег допустил непростительную для опытного полководца ошибку: двинувшееся на Бердаа войско больше чем наполовину состояло из союзников русов — аланов и лазгов. Привычные к разбойным нападениям, в упорном, длительном сражении с сильным противником они намного уступали русам.

Если русский полководец рассчитывает на то, что сердца воинов Эль-мерзебана скованы ужасом, которым во время прошлого похода русов были объяты жившие на берегах Хвалынского моря народы, или думает, что Мохаммед находится под впечатлением успехов Руси, достигнутых ею на берегах Дуная в войне с Византией, он ошибся ещё раз. Эль-мерзебан не живёт прошлыми страхами и не подвержен воздействию вчерашних побед своего противника, он трезво оценивает сегодняшнее положение и поступает согласно ему. Главный полководец русов Олег совершил слишком много серьёзных ошибок и просчётов и Мохаммед преподнесёт ему суровый урок!..

Так или примерно так должен был рассуждать Эль-мерзебан, получавший от своих соглядатаев сообщения о всех действиях русских войск с начала их плавания по Хвалынскому морю. Если до этого он мог питать надежду, что Олегово воинство направится на судах к Итиль-реке и вторгнется в пределы Хазарии, то теперь он твёрдо знал — русы с союзниками избрали целью похода земли халифата. Когда же неприятельский флот проплыл мимо Дербента и стало ясно, что его набегу подвергнется кавказское побережье или богатые торговые города северного Гиляна и Мазендерана, лазутчики Мохаммеда не спускали глаз с ладей ни днём, ни ночью, наблюдая за ними с берега и с моря, кружась вокруг на рыбацких лодках и посещая суда под видом торговцев, предлагавших продовольствие и свежую питьевую воду.

Олег сознательно не делал тайны из своих действий — то, что Эль-мерзебан будет иметь точные сведения о численности и составе войска, которое Олег направит для захвата Бердаа, являлось главнейшей составной частью его плана в войне с Мохаммедом. Дело в том, что Олег тоже стремился полностью разгромить Эль-мерзебана в одном, причём обязательно в первом же сражении! Олега прошибал холодный пот, когда он представлял, как Мохаммед с дейлемитами укроется за стенами Бердаа и русичам с их союзниками, которые совершенно не обучены взятию крепостей, придётся брать высокие стены и мощные башни крепости. У противника в городе большие запасы продовольствия, а с помощью многочисленного населения города и сбежавшихся в него окрестных жителей город мог находиться в осаде до тех пор, покуда ему на выручку не подойдут подкрепления из других частей халифата или осаждающие сами не уберутся восвояси из-за боевых потерь, болезней и тягот жизни под открытым небом.

Такого развития событий Олег не мог допустить никак! Ему было необходимо заставить Эль-мерзебана принять бой вне городских укреплений, причём в нём должна была принять участие основная часть вражеского войска, прежде всего дейлемиты, без которых самое многочисленное войско, набранное из местных жителей, не могло представлять для русичей серьёзной угрозы. Но опытный Мохаммед вряд ли рискнул бы сразиться с противником, втрое превосходящим его по силам. Нужно было создать условия, при которых он сам стремился бы к решительной битве, а не искал спасения за крепостными стенами. И Олег создал эти условия! Используя обстоятельства, которые оправдывали его действия и не могли вызвать подозрения Эль-мерзебана, Олег по пути ослабил своё войско и оказался у Бердаа с отрядом, равным по численности дейлемитам Мохаммеда. Но и это было не всё — свыше половины его отряда составляли аланы и лазги, что опять-таки играло на руку противнику. Олег был готов на все, лишь бы соблазнить Эль-мерзебана сразиться с ним вне крепостных стен Бердаа!..

Дружинники выходили из ущелья мерным походным шагом и не устремлялись вперёд по дороге, ведущей через долину к Бердаа, а быстро выстраивались в боевые десятки, которые тут же один за другим занимали место в боевом строю. Головная сотня неторопливо двигалась по дороге, заполнив всю её ширину. Слева от дороги, топча высокую траву, пошла следующая. Третья сотня, закончив построение, направилась с дороги вправо и зашагала рядом с двумя первыми. Вскоре на расстоянии полёта стрелы от выхода из ущелья стояли в одну линию шесть сотенных коробок русских дружинников, а за ними плотными рядами выстраивались появлявшиеся из ущелья викинги ярла Эрика.

За спиной воинов Олега осталось больше десяти вёрст[57] нелёгкой горной дороги под палящим солнцем, однако они выглядели бодро, и на их лицах не было заметно следов усталости. Зная, что вскоре предстоит сражение, Олег велел в пути не торопиться, а беречь силы, и на подходе к Узкому ущелью устроил большой привал. Несмотря на удушливый зной, Олег приказал перед входом в ущелье полностью облачиться в воинские доспехи и двигаться по нему не в походном, а в предбоевом порядке. Он понимал, что для Эль-мерзебана выгоднее напасть на русичей и их союзников сразу после выхода из ущелья, пока они не успеют перестроиться из походного строя в боевой и, скученные на ограниченном пространстве у выхода из ущелья, будут лишены возможности сражаться в глубоких боевых порядках и маневрировать на поле битвы. Вот почему головная тысяча воинов Олегова отряда, изготовившись к бою ещё в ущелье, в кратчайший срок заняла оборонительную позицию перед ущельем, готовая принять на себя первый удар неприятеля, дав время следующим за ними товарищам выстроиться в боевой порядок.

Олег оказался прав. Предводительствуемые ярлом Эриком викинги ещё не завершили своего построения за передовыми сотнями русичей, как над обеими ведущими в долину дорогами — из Бердаа и из селения у речушки — заклубилась густая пыль и оттуда донёсся слитный топот множества копыт. Два облака пыли быстро покатились в долину, лошадиный топот нарастал, и вскоре на краю долины, противоположном ущелью, одновременно в двух местах появилась конница дейлемитов. Видимо, от своих лазутчиков, сопровождавших отряд Микулы с момента его высадки на берег и во время марша на Бердаа, Эль-мерзебан знал, что русичи и викинги движутся в голове войска, и учёл это в окончательном плане сражения. Не сомневаясь, что у противника тоже есть свои соглядатаи, причём, возможно, в самом Бердаа, Мохаммед, опасаясь раньше времени выдать место нахождения своих войск, рассредоточил их в подступавших к дорогам лесам и начал выстраивать для атаки в момент, когда первые русичи появились из ущелья.

По его расчётам, конница дейлемитов должна была ворваться в долину, когда русичи и викинги покинут ущелье и растянутся по дороге в Бердаа. Внезапность нападения и скорость всадников позволили бы им, обогнув русичей и викингов по краям долины, нанести с двух сторон удар по выходу из ущелья, закупорив в нём ещё оставшихся там аланов и лазгов, отрезав русичам и викингам путь к отступлению. Пока застигнутые врасплох русичи и викинги оправились бы от неожиданности и смогли начать организованное сопротивление, в долину подоспели бы главные силы Эль-мерзебана. Аланов и лазгов в ущелье вполне могли удержать и не выпустить в долину три-четыре сотни лучников, взявших под обстрел узкую горловину ущелья, в которой даже нельзя было разъехаться двум повозкам. Бросив остальные силы своего войска против окружённых в долине русичей и викингов, Мохаммед надеялся быстро разгромить их, после чего приняться за аланов и лазгов, вытеснив их вначале из ущелья, а затем пленив или истребив при отступлении к Куре.

Возможно, всё так бы и произошло, если бы не предусмотрительность Олега, изготовившего своё войско к бою ещё в ущелье и приказавшего лучшей части отряда занять оборону сразу после выхода из него. Поэтому начальники ворвавшейся в долину дейлемитской конницы, устремившейся к выходу из ущелья вдоль подножий гор, обступивших долину, были весьма обескуражены, увидев, что им предстоит окружить не находящихся в походном строю русичей и викингов, а полностью изготовившихся к сражению полторы тысячи отборных воинов, расположившихся на удобной боевой позиции и спокойно поджидавших врага. Когда же в приближавшихся к ущелью дейлемитов густо полетели стрелы и наперерез их отрядам быстрым шагом двинулись викинги, со стороны дороги, ведущей к селению у речушки, раздались звуки боевой трубы, всадники стали останавливать лошадей. Взглянув в том направлении, откуда шёл звук, Олег увидел в месте, где через речушку возле селения был переброшен деревянный мосток, небольшую группу конных в богатой одежде и ярко блестевших доспехах, впереди которых рядом со знаменосцем виднелся дородный всадник. Эль-мерзебан Мохаммед, решивший лично руководить начавшимся сражением!

Повинуясь звуку трубы, оба отряда всадников-дейлемитов изменили направление движения. От края долины поскакали к её середине, начав выстраиваться против боевых порядков русичей и викингов, удалившихся от них на полторы-две сотни шагов влево и вправо. Над обеими ведущими в долину дорогами снова заклубилась пыль, и через некоторое время вступили неприятельские пешие колонны, в которых вместе с дейлемитами шагали два отряда ополченцев, один под ярко-зелёным мусульманским знаменем, другой — красно-золотистый с ликом Христа. Обе пешие колонны направились к своей коннице, размыкаясь по пути в стороны. Однако не теряли времени и их противники: к моменту появления в долине пехоты Эль-мерзебана ущелье полностью опустело, и аланы с лазгами заполнили промежутки между боевыми порядками русичей и викингов. Протекло немного времени, как Олег въехал на пригорок, а в долине уже стояли друг против друга около десяти тысяч готовых вступить в сражение воинов.

Начал его Эль-мерзебан. От мостка вновь долетели звуки трубы, и всадники-дейлемиты, которые стояли до этого тесным строем перед русичами и их союзниками и были готовы отразить нападение на пеших воинов, занимавших позиции за ними, раздались вправо и влево и ускакали к краям долины, оставив свою и чужую пехоту лицом к лицу. Труба протрубила вновь, и вражеский строй по всей долине колыхался, выставив вперёд копья, и медленно двинулся вперёд. Единственная цепочка русских лучников и самострельщиков, растянувшаяся за своими копьеносцами и мечниками, встретила наступавшего неприятеля стрелами, но конечно же не смогла сорвать его удара. Сблизившись с противником на длину копья, дейлемиты, из которых целиком состояли передние вражеские шеренги, с громким боевым кличем ринулись в бой.

Хотя сражение сразу разгорелось по всей длине боевого построения русичей и их союзников, опытный глаз Олега вскоре определил, где дейлемиты наступают по-настоящему, а где лишь создают видимость этого. Главный удар Эль-мерзебан нанёс по аланам и лазгам, а схватки двух-трёх передних шеренг дейлемитов с русскими и варяжскими копьеносцами имели целью сковать их, лишив возможности оказать помощь союзникам. Когда по звуку трубы дейлемиты прекратили наступать и возвратились на исходные позиции, стало ясно, что Мохаммед верно определил слабые места в обороне противника. Если перед русичами и викингами, где в схватках копьеносцев участвовали по преимуществу лучшие воины-поединщики с той и другой стороны, трупов дейлемитов лежало вдвое-втрое больше, чем их врагов, то потери аланов и лазгов были примерно равны потерям дейлемитов, хотя обычно наступавшие теряли воинов намного больше, чем оборонявшиеся. Но как бы ни уступали аланы и лазги дейлемитам по боевой выучке, союзное войско превосходило напавшего на их пехоту Мохаммеда почти вдвое, а разгром аланов и лазгов могла предотвратить своевременная помощь задних рядов русичей и викингов. Чтобы пробить брешь в боевых порядках Олегова воинства и расчленить их и потом громить русичей и викингов поодиночке, Эль-мерзебану нужно было задействовать в начавшемся сражении свою конницу.

И он это сделал. Труба протяжно взвыла, и оба конных отряда, застывших в противоположных концах долины, сорвались с места и помчались к ущелью, заходя в тыл неприятелю. Это заставило Олега, покинув пригорок, примкнуть к своему отряду и тут же отправить гонцов к ярлу Эрику и предводителям аланов и лазгов с приказом развернуть задние ряды своих воинов лицом к всадникам противника. Совместный удар вражеской пехоты и конницы последовал незамедлительно. Если пешие дейлемиты, как и в прошлый раз, самые сильные удары нанесли по аланам и лазгам, то конница атаковала боевое построение Олегова воинства по всему фронту с одинаковой яростью. Защищённые лёгкими добротными кольчугами и небольшими круглыми щитами, умело управляя поджарыми длинноногими скакунами со стальными нагрудниками, всадники-дейлемиты на скаку метко стреляли из луков, ловко метали длинные дротики, свешиваясь с седел, пытались достать вражеских воинов копьём или длинной кривой саблей.

Здесь русичам пригодились знания о коннице дейлемитов, полученные при оказании помощи Византии согласно договору о дружбе и мире, заключённому с ней князем Олегом. Да и викингам, часто нанимавшимся на военную службу в империю, довелось прежде сталкиваться с армией багдадского халифа в Малой Азии и неплохо узнать боевые возможности конницы дейлемитов. Сейчас они могли успешно ей противостоять. Поэтому когда выдохлась и вторая вражеская атака, перед строем русичей и викингов оказалось тел противника больше, чем их соратников. Зато у союзников положение было противоположным — таранные удары пехоты и конницы дейлемитов привели к огромным потерям среди аланов и лазгов. Кто знает, не обратились бы они уже в бегство, не лиши Олег их этой возможности, расположив между русичами и викингами, а одновременные удары дейлемитов с двух сторон не позволяли им искать спасения ни в долине, ни в оставленном ущелье. Вынужденные в силу этих обстоятельств защищать свои жизни, аланы и лазги нанесли серьёзные потери противнику.

Ускакавшие к ущелью дейлемиты готовились к новому удару, их пешие товарищи с той же целью пополняли свои заметно поредевшие шеренги.

— Вели дать сигнал Микуле — пусть готовится, — повернулся Олег к неотлучно находившемуся подле него Свенельду.

— А не рановато? — спросил тот. — Сражение только началось, и ворог покуда ничего не добился. Удар Микулы даст больше пользы, когда нападающие дейлемиты выдохнутся и утратят боевой дух.

— Воевода, я велел дать Микуле сигнал, — ледяным тоном произнёс он, отворачиваясь от Свенельда и давая понять, что разговор с ним закончен. — Выполняй.

Олег понимал, что с точки зрения воеводы Свенельд прав: наилучший результат от внезапного удара засадного отряда будет получен в случае, если его нанести не в начале или даже в разгар сражения, а в то время, когда уставший от бесплодных наступлений противник в значительной мере утратит свою боеспособность. Пять сотен дружинников Микулы тогда станут не простой подмогой войску Олега, а решающей силой на поле битвы, которая может решительным образом изменить её ход в свою пользу. Однако такие рассуждения были верны лишь применительно к отдельному сражению, но никак не к длительной войне с сильным, многочисленным неприятелем, которую предстояло вести войску Олега на Кавказе и Хвалынском море.

Многолетний боевой опыт, полученный в Дикой степи, на Балканах, в Византии позволил Олегу сделать вывод, что битвы и даже войны иногда выигрываются не числом воинов и качеством вооружения, а силой духа противостоящих сторон. Он был свидетелем, как многочисленное войско, вторгнувшееся на чужую территорию, не могло одержать верх над защитниками родной земли, во много раз уступающими ему в силах, и как войско, прежде терпевшее поражения, в панике бежало от врага при его первом нападении, хотя превосходило противника в силе и занимало более выгодное положение. Врага побеждают не столько силой оружия в бою, сколько своими предшествующими действиями, которые способны подорвать боевой дух его воинов, вселить в их сердца безверие в собственные силы и страх перед противником! Поэтому сегодняшнее сражение Олег рассматривал не только как битву с Эль-мерзебаном Мохаммедом, но и как событие, которому надлежит оказать существенное воздействие на боевой дух врага, с которым русичам и их союзникам придётся воевать в дальнейшем.

О результате сегодняшнего сражения узнают народы и правители всего Кавказа и побережья Хвалынского моря. Все его детали обдумают и обсудят военачальники сарацинских войск, разбросанных от Дербента на севере и до Гиляна и Мазендерана на юге. От того, сколь быстро и какой ценой будет одержана победа над Мохаммедом, зависит, как противники Олега станут судить о его дарованиях главного воеводы и боевых возможностях его войск. Одно дело, если Эль-мерзебан потерпит поражение после многочасового боя, и совсем другое, если будет разбит в кратчайший срок после его начала. Даже поражение Мохаммеда может трактоваться по-разному, в зависимости от того, с каким числом воинов и в каком порядке ему удастся покинуть поле проигранной битвы. Он знаком с донесениями, отправляемыми неудачливыми ромейскими полководцами императору, в которых тот извещался о проигранных ими сражениях: «отступил, нанеся варварам огромные потери», «заманивая врага в ловушку, покинул ранее занимаемые позиции», «задержав и обескровив неприятеля на промежуточном рубеже, переместился на более удобный участок местности»...

Олег не сомневался, что на подобные словесные ухищрения способны не только ромейские полководцы, но и сарацинские, а поэтому не позволит им украсть у себя победу! Он не просто победит Эль-мерзебана, а наголову разгромит его! И сметёт его войско со своего пути единственным сокрушительным ударом, как отшвыривают из-под ног мешающий движению хлам! Сегодня он победит Мохаммеда оружием, а своих будущих противников страхом, который вползёт в их души при получении вести, с какой молниеносностью и ужасающими потерями был разгромлен лучший на Кавказе полководец халифата, осмелившийся напасть на Олега с отборными войсками дейлемитов. Мудрость истинного военачальника в том, чтобы одержанная им победа принесла наибольшую пользу, оказывая воздействие не только на ближайшие события, но и на таящиеся покуда в будущем. Если этого не понимает Свенельд, значит, он ещё не дорос до главного воеводы, именно поэтому великим князем назначен не он, а Олег...

За спиной Олега в небо взмыли три стрелы с длинными хвостами, затем одна, вдогонку за ней ещё три. Это был сигнал воеводе Микуле, затаившемуся со своим отрядом в лесу между ведущими в долину дорогами, чтобы он начал выдвигаться к краю долины и был готов вступить в сражение. Одновременно это был приказ ярлу Эрику и предводителям аланов и лазгов, что теперь им придётся поменяться с противником ролями и не обороняться, а наступать. Сражение приблизилось к решающим мгновениям!

Пущенные стрелы с дымными следами насторожили противника. От его внимания не ускользнуло и начавшееся перестроение во вражеских боевых порядках, и труба у мостка затрубила прежде, чем воины Мохаммеда окончательно были готовы к удару. Но приказ есть приказ. Не успев до конца утолить жажду, отрывались от кувшинов с водой, спешно заканчивали перевязывать раны легкораненые, и вскоре неровные ряды пеших двинулись на русичей и их союзников со стороны долины, а конница стала брать разбег от ущелья. Третья, и последняя, вражеская атака началась!

Они приблизились к боевым порядкам русичей и их союзников одновременно, и тут произошло неожиданное — противник, опередив их, бросился им навстречу. Воины из второго и третьего ряда метнули в неприятеля копья и обнажили мечи, а воины в первом ряду, укрывшись за щитами и выставив перед собой копья, ринулись на противника. В нескольких местах им удалось вклиниться в его заметно поредевшие после скоротечного боя порядки, и за ними, развивая наметившийся успех, устремились превратившиеся из копьеносцев в мечников дружинники второй и третьей шеренг. Через несколько мгновений исчезли и ломаные линии наступавших пеших дейлемитов, и ровные ряды оборонявшихся русичей — все они оказались перемешанными в начавшейся ожесточённой сече.

Примерно то же происходило и там, где на позиции русичей с союзниками кинулись дейлемиты-всадники. С той разницей, что аланы и лазги, понёсшие внушительные потери от конницы и помышлявшие, как защититься от её сабель, а не бросаться ей навстречу по собственной воле, встретили приблизившихся всадников диким криком и ливнем дротиков. Они не сделали и шага вперёд, предпочтя остаться за сдвинутыми вплотную щитами и частоколом копий. Спасли положение русичи и викинги, поместившие в первые два ряда лучших секироносцев и дружинников, мастерски владеющих длинными двуручными мечами. Не успели свалиться на землю поражённые копьями, брошенными из задних рядов всадники и лошади, как воины с секирами и двуручными мечами, швырнув свои щиты в морды приблизившихся коней, бросились вперёд. Без устали нанося страшные удары, они крушили всё на пути: людей и лошадей, щиты, шлемы, конские стальные нагрудники. Наибольший ужас испытали дейлемиты, увидя в деле воинов с двуручными мечами: нанося один удар на уровне своих коленей, они срезали, словно косой, ноги скакунам, оказавшимся на расстоянии длины клинка, а следующим ударом сносили головы падающим из седел всадникам.

Конница налетала на русичей и викингов несколькими волнами, и две-три передние в результате ответного удара почти перестали существовать. Большинство уцелевших всадников, спасаясь от секироносцев и воинов с двуручными мечами, повернули лошадей влево и вправо, внеся сумятицу и неразбериху в ряды навалившихся на оборонявшихся аланов и лазгов. Редкие смельчаки, решившие защищаться от русов и викингов, были смяты не успевшим сдержать коней следующим валом всадников. В просеки, прорубленные секироносцами и воинами с двуручными мечами, тотчас из глубины строя хлынули русичи и викинги. Конница оказалась рассечённой на две части и была вынуждена перейти к обороне.

Опытные воины, дейлемиты быстро оправились от неожиданности и правильно оценили сложившуюся обстановку. Часть воинов сдерживала викингов, отрезавших их справа и слева от долины. Дейлемиты с двух сторон ударили по русичам, разрезавшим их прежде сплошной строй, стремясь восстановить его монолитность.

И тут на помощь русичам, вставшим живой стеной между рвущимися навстречу друг другу вражескими отрядами, пришли аланы и лазги. Не опасаясь больше удара дейлемитов, но и не решаясь напасть на них, они, оставив в обороне два передних ряда копьеносцев, взялись за луки и засыпали противника тучей стрел. Всадники, до которых было рукой подать, представляли собой лёгкие цели, в них было невозможно промахнуться даже посредственному стрелку. Свистевшие стрелы поражали лошадей и седоков десятками, густо устилая трупами и ранеными землю, затрудняя всадникам передвижение и превращая их в малоподвижные беззащитные мишени. Рискуя быть перебитыми стрелами до последнего человека, дейлемиты изменили направление своего главного удара, направив его на аланов и лазгов. Их напор был настолько яростным, что ряды копьеносцев были полностью вырублены, и дейлемиты, разметав со своего пути лучников, прорвались к сражающейся пехоте. Как ни стремились аланы и лазги избежать боя с вражеской конницей, теперь, смешавшись с ней, им поневоле пришлось биться. Перед входом в ущелье закипела битва, в которой каждый участник являлся одновременно нападающей и защищающейся стороной.

— Смотри, главный воевода, — раздался голос Свенельда, и он указал Олегу рукой в направлении ведущих в долину дорог.

Над обеими дорогами виднелись две начинавшиеся от верхушек деревьев и устремлявшиеся в небесную высь чёрные полосы. Они извещали Олега, что отряд Микулы готов к бою и ждёт приказа главного воеводы! Какой Микула молодец, додумался появиться с дружинниками не из леса, а спуститься в долину по дорогам, которыми туда пришло войско Мохаммеда и которые тот считал своим тылом! Русичи, нападающие со стороны Бердаа, куда Эль-мерзебан стремился преградить путь Олегу, вряд ли будут для того приятным сюрпризом и наверняка окажут удручающее впечатление на его воинов, особенно ополченцев.

— Вели дать Микуле знак, чтобы вступал в битву, — приказал Олег Свенельду.

Проследив за полётом четырёх стрел с дымными шлейфами, умчавшимися в направлении ещё не растаявших над дорогами чёрных полос, Олег перевёл взгляд на продолжавшуюся битву. Там, где друг против друга сражалась пехота, чаша весов явно клонилась в сторону русичей с союзниками. Напротив ущелья, где Олеговы воины противостояли вражеской коннице, о чьём-либо перевесе судить было трудно. Однако ясно было одно — на победу Эль-мерзебан не мог рассчитывать никак. Самый лучший исход сражения для него заключался бы в отступлении из долины с остатками своего войска. Но это противоречило планам Олега. Он не позволит Мохаммеду спастись от разгрома!

Вражеская труба затрубила часто-часто, её звуки были тревожными. Олег посмотрел на ведущие в долину дороги и не смог сдержать улыбки: на обеих виднелись дружинники Микулы. Они двигались ровными рядами, заполнив всю ширь дорог. Воины, шедшие по ведущей из Бердаа дороге, были уже у края долины, второй отряд миновал селение и приблизился к мостку у речушки, подле которого находился со свитой Эль-мерзебан. Хотя его охранял отряд сотни в две всадников, который не намного уступал по численности надвигавшимся русичам, Мохаммед не предпринял попытки задержать их, а поскакал со свитой и телохранителями вдоль речушки и остановился на её берегу недалеко от Узкого ущелья.

Оба отряда русичей тем временем вступили в долину и быстро перестроились в боевой порядок. Две с половиной сотни дружинников, из которых состоял каждый отряд, растянулись в три линии и двинулись к месту сражения, одновременно по пути сближаясь друг с другом, чтобы нанести удар по врагу не поодиночке, а единым кулаком. Соединившись, отряд Микулы ряд за рядом ринулся в битву, и уже через короткий промежуток времени её исход был предрешён. К этому моменту обе стороны понесли значительные потери убитыми, имели много раненых. Сражавшиеся под палящим солнцем в полном воинском облачении люди изрядно устали, и вступление в бой пяти сотен свежих, полных сил дружинников тотчас изменило его ход. Первыми не выдержали возросшего напряжение боя воины неприятеля из местных жителей: вначале поодиночке, затем группами они начали покидать поле битвы, устремляясь к краю долины, надеясь спастись в окружающих её лесистых горах.

— Главный воевода, ворог бежит! — воскликнул Свенельд. — Дозволь взять охранную сотню и рубить беглецов. Ежели ты замыслил сегодня наголову разгромить Мохаммеда, долину не должен покинуть ни один сарацин!

— Пусть бегут, — спокойно ответил Олег. — Вид спасающихся бегством товарищей ещё никогда не укреплял духа продолжающих сражаться воинов, а у части из них вызывает желание последовать их примеру. К тому же, возвратившись домой, они быстрее любых гонцов разнесут весть о нашей победе и том ужасе, что испытали в бою с нами. У страха глаза велики, их языки могут сослужить нам хорошую службу, уже сегодня вещая о нашей непобедимости. А вот дейлемитов мы действительно не должны выпустить из долины живыми, причём желательно с их Эль-мерзебаном.

Вражеская пехота, и прежде с трудом противостоявшая русичам и их союзникам, с приходом дружинников Микулы потерпела поражение. Вначале рухнуло на землю зелёное знамя ополченцев-мусульман, сражавшихся в едином строю с единоверцами-дейлемитами, затем та же участь постигла знамя с ликом Христа, развевавшееся над ополченцами-христианами, вздумавшими вместе с ним покинуть сражение. Примерно полторы сотни человек было вырублено охранной сотней Олега по его приказу. Спастись будет дозволено лишь тем ополченцам, чьи сердца объяты страхом, надолго поселившимся в них, но никак не тем, кто превыше собственной жизни дорожит боевым стягом и наверняка будет готов снова встать под него для борьбы с сегодняшними победителями! Олегу нужны живые свидетели его блестящей победы и рассказчики о мощи его войска, перед которой не устоит никакой враг, а не свидетели того, что горожане и земледельцы, взявшие в руки оружие и напялившие воинские доспехи, могут сражаться на равных с его воинами и под боевым знаменем отступить с поля даже проигранной битвы! Таким суждено разделить судьбу дейлемитов!

Остатки вражеской пехоты отступили к месту, где продолжала сражаться их конница, пытаясь создать единый отряд, чтобы проложить себе путь из долины. Однако это была безнадёжная затея: русичи и их союзники уже превосходили их в силах, были окрылены почти достигнутой победой, а несколько сот дружинников, пересевших на трофейных лошадей, свели на нет преимущества, которыми прежде обладала конница дейлемитов над своими пешими противниками.

— Главный воевода, дозволь напасть на Эль-мерзебана, — обратился к Олегу подскакавший на вздыбленном жеребце воин. Олег знал его — это был полоцкий сотник Брячеслав, с которым со времени неудачного морского похода великого князя на Царьград[58] связан был крепкой дружбой воевода Микула. — У меня в сёдлах больше полутора сотен дружинников. Охватив отряд Мохаммеда с двух сторон, прижмём к речке и пусть выбирает, что краше — полон или смерть. Да и дейлемитское знамя будет не лишним присовокупить к двум уже имеющимся, мусульманскому и христианскому.

— Добро, сотник. А чтобы не упустить Эль-мерзебана, возьми с собой и полусотню из моей охраны.

Разделив своих конных полочан и воинов Олега на две равные группы, Брячеслав с двух сторон атаковал Эль-мерзебана с его свитой и охраной. Однако надеждам сотника не суждено было сбыться. Когда одна группа русичей отрезала Мохаммеда от Узкого ущелья, а вторая от ведущих из долины дорог, и обе группы устремились вдоль речушки на Эль-мерзебана, его охранники тоже разделились на две части и поскакали навстречу дружинникам Брячеслава. Русичи и дейлемиты ещё не успели сойтись в бою, а Мохаммед со свитой и знаменосцем спустился к речушке, пересёк её и скрылся в прибрежном кустарнике. По всей видимости, он и сделал этот участок реки своей стоянкой, потому что знал о наличии здесь брода. В опасную для себя минуту он воспользовался им, бросив наперерез возможной погоне своих охранников-дейлемитов.

Несмотря на бегство предводителя, дейлемиты в долине не прекратили сопротивления. Однако это была уже не битва, а ряд разрозненных отчаянных схваток, в которых люди, отчётливо осознав, что победа оказалась в руках врагов, а им суждено пасть на поле боя, стремились подороже продать собственные жизни.

Олег посмотрел на Свенельда.

— С войском Мохаммеда покончено, хотя ему самому удалось от нас улизнуть. На прекрасных, незаморённых лошадях он вскоре будет в Бердаа, и оттуда начнётся поспешное бегство горожан и купцов, в первую очередь тех, кому есть что терять с нашим приходом. Посему ещё оставшихся живых ворогов пускай добивают пешие воины, а ты собери всех конных и немедля скачи в Бердаа. Первым делом повстречайся с атаманом Глебом, возможно, его казакам или соглядатаям удалось разузнать о судьбе казны Эль-мерзебана, которую он конечно же постарается укрыть от нас. Не медли, воевода.

Атаман Глеб не нравился Олегу по двум причинам. Во-первых, из-за стремления быть независимым и держать себя на равных со всеми окружающими, даже с ним, главным воеводой. Во-вторых, Олег не мог смириться, что умом и сообразительностью, жизненным опытом и умением разбираться в людях Глеб ничуть не уступал его воеводам, в том числе и ему самому. А ведь кто он: бывший ромейский центурион, перепробовавший после увечья ремесло сукнодела и приказчика купца-рахдонита[59] и ставший в конце концов попросту степным и речным разбойником. Пусть даже не простым разбойником, поскольку именно он был назначен атаманом той сотни разбойников, что примкнула к его войску, однако это вовсе не может быть причиной его преувеличенного мнения о себе.

— Хотел говорить с тобой ещё вчера, атаман, — сказал Олег, приглаживая растущий на макушке клок длинных волос, растрёпанный налетавшими из долины Бердаа порывами ветра. — Думал увидеть тебя на застолье, устроенном мной ночью, да ты на него не явился. Хотя оба твои пятидесятника были там и показали себя отменными питоками хмельного зелья, ничем не хуже моих русичей и викингов-гирдманов. Какое важное дело помешало прийти ко мне, твоему главному воеводе?

— В палатах сбежавшего из города епископа осталось много манускриптов[60], к чтению которых я весьма охоч. Поскольку днём и вечером у меня нет ни единой свободной минуты, я могу читать их только ночью. Этим я был занят и минувшей. Но если бы знал, что ты, главный воевода, желаешь со мной говорить, я обязательно явился к тебе.

Олег, стоявший на крепостной стене спиной к Глебу и рассматривавший лежавшую перед ним до самого горизонта живописнейшую долину Бердаа, со злостью скрипнул зубами. Какой-то разбойничий атаман не пожелал прибыть к своему главному воеводе на застолье, куда считали за честь быть приглашёнными воеводы, тысяцкие и лучшие сотники и пятидесятники русского и союзных с ними войск! Видишь ли, ему не сообщили, что главный воевода собирается с ним говорить, а себя он считает настолько важной птицей, что может пропустить мимо ушей приглашение главного воеводы видеть его среди ближайших сподвижников за пиршественным столом, предпочтя этому знакомство с содержанием библиотеки христианского жреца. Однако этот удар по своему самолюбию придётся снести: на застолье к главному воеводе приглашают, а не тащат силком, и потому всяк вправе поступить, как считает нужным — явиться на него или нет.

— Я собирался спросить тебя не о том, что не могло потерпеть до утра, — сказал Олег. — Ответь, нет ли чего нового в поисках казны Бердаа и личных сокровищ Эль-мерзебана?

— Нет, главный воевода, и городская казна, и казна всего Аррана, равно как сокровища Мохаммеда, канули словно в воду. Я и казаки сбились с ног, однако нащупать их след не можем никак. У Эль-мерзебана было достаточно времени позаботиться об их сохранности, и он его использовал с толком.

— Спрашиваю об этом потому, что князь Цагол и воевода Латип постоянно надоедают мне, интересуясь, не напал ли ты на след исчезнувших богатств. Ярл Эрик покуда молчит, но викинги выражают недовольство, что самая лакомая часть добычи ускользнула из их рук. Скажи, есть надежда отыскать казну Аррана и сокровища Эль-мерзебана или сразу объявить воинам, чтобы не распаляли себя понапрасну мечтами о бочонках с золотыми диргемами и ларцах с цветным каменьем и скатным жемчугом[61]?

— Главный воевода, если аланский князь и воевода лазгов надоели тебе с вопросами, ответь им следующее. Арранская казна и сокровища Эль-мерзебана заботили их больше победы над его войском, поэтому вместе с моими воинами они отправили в окрестности Бердаа и своих верных людей. Кстати, это сделал и ярл Эрик. За каждой ведущей из Бердаа дорогой наряду с казаками наблюдали аланы, лазги, викинги, поэтому все любопытствующие судьбой исчезнувших сокровищ пусть удовлетворяют интерес не у тебя, а у своих соглядатаев. А ежели ты сам желаешь знать, на что можно надеяться в их поисках, дозволь мне рассказать всё, что знаю о сокровищах и каковой предполагаю их судьбу.

— Я готов выслушать тебя.

— Ты поступил верно, вняв совету воеводы Микулы отправить с его засадным отрядом моих людей, чтобы взять под неусыпное наблюдение все городские ворота Бердаа, через которые могли исчезнуть находившиеся в нём сокровища при получении вести о разгроме войска Мохаммеда. Также ты поступил верно, позволив викингам, аланам, лазгам послать со мной их соглядатаев — теперь никто из союзников не сможет упрекнуть тебя в том, что лишь ты ведаешь о нынешнем месте пребывания сокровищ и утаиваешь их от других предводителей похода, надеясь единолично завладеть ими. Но точно так же верно поступил и Эль-мерзебан, заранее побеспокоившись о надёжном сокрытии сокровищ в окрестностях Бердаа и предположив, что караван с ними может попасть в поле зрения тех, от кого он вынужден их прятать. Он поступил просто — дал всем желающим увидеть свой караван, позволил проследить его путь в горы, где в удобном месте обрезал возможный «хвост» и укрыл сокровища в тайнике, не позабыв подбросить их будущим искателям ложную приманку. Вокруг неё сейчас и кружат без всякой пользы для дела верные люди предводителей твоих союзников, главный воевода.

— О какой ложной приманке говоришь, атаман? Уж не о пещерах на берегу Чёрной речки?

— О них, о чём ещё? Ведь только до Чёрной речки дошёл караван, который по всем признакам вывозил из Бердаа сокровища. И именно в пещерах рядом с ней оборвались его следы.

— Тогда почему считаешь пещеры ложной приманкой, а не местом, где на самом деле скрыты сокровища?

— Сокровища прячут в тайном для посторонних месте, а не указывают к нему дорогу множеством следов. Помимо того, что к пещерам ведут колеи повозок, свернувших к ним с дороги, перед входом в пещеры оставлено нетронутым погасшее кострище, где вместе с золой лежат куски недогоревшей холстины, которой была укрыта поклажа, в пещерах брошены факелы, которыми пользовались укрыватели сокровищ, а у Чёрной речки стоят распряжённые повозки бывшего каравана. Нам словно специально указывают для поисков это место, чтобы отвлечь от другого, где в действительности спрятаны сокровища.

— А ежели расчёт Эль-мерзебана как раз на этом и построен? — спросил Олег. — Искатели сокровищ рассудят, как ты, что в пещерах им брошена ложная приманка, и начнут искать их в других местах?

— Нет, главный воевода, расчёт Эль-мерзебана построен совсем на ином. Сумев привлечь наше внимание к пещерам у Чёрной речки и заставив заняться бесплодным делом, он отнял у нас время, которое могло быть использовано в поисках настоящего тайника. Когда же мы поймём свою ошибку, у нас попросту не окажется времени для её исправление — со дня на день Мохаммед с заново собранным войском подойдёт к стенам Бердаа, и мы будем лишены возможности продолжить свои розыски. А он, вдоволь насмеявшись над горе-кладоискателями, опять станет хозяином утраченных на краткий срок богатств.

— Если поиск сокровищ в пещерах — ошибка, то как исправить её? Где может быть истинный тайник Эль-мерзебана?

— В любом месте на отрезке пути каравана, когда он свернул с ведущей из Бердаа в Дербент дороги и направился к Чёрной речке. Я убеждён, что к пещерам повозки прибыли уже без погруженных в них в Бердаа сокровищ.

— По-твоему, повозки были разгружены до пещер? Но почему это не могло случиться после Чёрной речки? Да, все повозки каравана остались пустыми возле пещер, но ведь лошади были уведены. А это не верховые лошади, которые могут служить воинам-стражникам запасными скакунами, значит, они понадобились для другой цели. Вдруг на них во вьюках либо бочонках были перегружены из повозок сокровища, продолжившие путь за Чёрную речку? Ведь, собственно, что представлял собой караван? Всего шесть повозок, в которых находилось всё самое ценное, чем располагали Арран, Бердаа и сам Эль-мерзебан. Содержимое повозок вполне могло размещаться в шести-семи десятках мешков или бочонков, заранее подготовленных для перегрузки на лошадей. Если для этого не хватало кляч из повозок, часть груза стражники каравана могли взять на своих лошадей или предусмотрительно прихватить с собой из Бердаа десяток-другой запасных.

— Подобная мысль и мне приходила в голову. Однако когда я побывал на Чёрной речке и в пещерах, поговорил с... разными людьми, я пришёл к выводу, что такого не могло быть. Причина та же, отчего Эль-мерзебан был вынужден спрятать сокровища поблизости от Бердаа, а не отправлять их в какой-либо ближайший город или крепость. Бердаа — торговая столица Кавказа, поэтому его окрестности, особенно вблизи дорог, полны разбойников, шайки которых хорошо вооружены и порой насчитывают по нескольку сот человек. Зная, что угроза со стороны русичей заставит обосновавшихся в Бердаа многочисленных купцов покинуть город и отправиться с товаром в другие места, к нему собрались разбойники чуть ли не со всего Кавказа, Арран буквально кишит ими. Чтобы обеспечить безопасность каравану с сокровищами, Эль-мерзебану потребовалась бы охрана в три-четыре сотни воинов, а они ему были крайне нужны для сражения с тобой, главный воевода. К тому же он рассчитывал разгромить тебя, а не бежать от тебя самому и прятать сокровища, поэтому оставил в Бердаа для охраны семьи и своего дворца всего сотню стражников-дейлемитов. И охраняй они даже в полном составе караван с сокровищами, после Чёрной речки это оказалось бы им не под силу. Вот почему сокровища были укрыты в тайнике на пути к пещерам, а не после них.

— Почему до Чёрной речки стражники могли обеспечить охрану каравана, а за речкой — нет? — поинтересовался Олег.

— За сокровищами охотились не только мы, что конечно же было известно Эль-мерзебану. Он понимал, что о выходе каравана из стен дворца, тем более о его появлении за городом, тут же узнают охотники за сокровищами, и вскоре к дороге, по которой двинулся караван, будут стянуты необходимые для его захвата силы. Мохаммед предусмотрел и такую возможность. Выйдя из города по дороге на Дербент, караван проследовал по ней до её встречи с горной дорогой на Чёрную речку и свернул на неё. Эта дорога хороша тем, что с одной её стороны — отвесные скалы, с другой — глубокое ущелье, вдобавок в двух местах она имеет деревянные мосты через бурные, лишённые поблизости бродов реки. Стоит сжечь или разрушить за собой эти мосты — и можно не опасаться никакой погони. Однако эта безопасность лишь временная, поскольку у Чёрной речки дорога встречается с другой, на которую тоже можно попасть с той, что ведёт из Бердаа в Дербент. Поэтому погоня, не имея возможности преследовать караван по кратчайшей дороге к Чёрной речке, могла поскакать наперерез ему по другой дороге и, превосходя караван в скорости, встретить его у речки или сразу за ней, по какой бы из дорог он ни направился бы. Вот почему сокровища нужно было спрятать до Чёрной речки, где могла произойти встреча с охотниками за ними. Тем более что нельзя было исключить и такую ситуацию. Погоня, оказавшись у Чёрной речки раньше каравана, могла двинуться ему навстречу по дороге, которой тот следовал к пещерам с подготовленным тайником. Где бы тогда пришлось прятать сокровища? В наспех вырытой до дороги яме или сбрасывать повозки в ущелье?

— Пожалуй, ты прав, — сказал Олег. — А что говорят по этому поводу местные разбойники, твои дружки? Как понимаю, именно их ты имел в виду, упоминая о «разных людях», с которыми беседовал о караване и сокровищах?

— Их, главный воевода, — спокойно ответил Глеб. — Причём мне удалось поговорить с главарём шайки, которая взяла след каравана ещё у ворот дворца Эль-мерзебана в Бердаа, а затем, упустив его на дороге к Чёрной речке, первой прискакала к ней кружным путём и обнаружила у пещер брошенные распряжённые повозки и ещё тлевший костёр, где сжигали укрывавшую поклажу холстину. Всё обстояло так, как я рассказывал. Предусмотрительный главарь имел у каждых крепостных ворот Бердаа по две сотни своих хорошо вооружённых конных людей и мог бы напасть на караван прежде, чем тот свернул на дорогу к Чёрной речке. Не сделал он этого потому, что хотел дождаться, когда караван подальше уйдёт от крепостных ворот, откуда к нему могли подоспеть на помощь воины, набранные из местных жителей. Когда караван направился к Чёрной речке и преследователи наткнулись на горевший мост, они тут же поскакали наперерез ему по другой дороге, однако опоздали, застав у пещер уже пустые повозки. Что произошло дальше, ясно без объяснений.

— Вместо того чтобы преследовать охранников и вырвать у захваченных пленников признание, куда исчезли сокровища, они бросились в пещеры на поиски тайника, — сказал Олег. — Кому-либо из твоих собеседников не пришла в голову мысль, что повозки прибыли к Чёрной речке уже порожними?

— Нет, им пришла в голову другая — охранники перегрузили поклажу из повозок на своих лошадей и направились с ней прямиком к Дербенту по горным тропам. Когда толпы разбойников, превратившиеся в каменотёсов, в поисках скрытых лазов и потайных дверей скололи на локоть[62] все стены, потолки и полы пещер, кое-кто из их главарей взялся за ум и решил попытаться отыскать сокровища через исчезнувших охранников каравана. В ближайшем селении сказали, что вчера через него проскакал отряд в три-три с половиной десятка дейлемитов, в соседнем селении сказали то же самое. Однако ни в одном отряде на лошадях не было ничего, кроме обычных походных вьюков, и главари заключили, что сокровища спрятаны за Чёрной речкой невдалеке от селений. Там сейчас разбойники и ведут поиски, насколько мне известно, с тем же успехом, что и в пещерах.

— А что, если сокровища вообще не покидали стен Бердаа? — спросил Олег. — Например, были спрятаны в подземельях дворца Эль-мерзебана или в каком-либо тайнике в городе? А отправка каравана, уход от возможной погони по дороге к Чёрной речке, брошенные у пещер повозки — всего лишь игра, затеянная для того, чтобы убедить охотников за сокровищами, что они теперь находятся где угодно, только не в пределах города.

— Узнав о бесплодности поисков сокровищ в пещерах у Чёрной речки и её окрестностях, о тайнике в городе подумал князь Цагол и велел разыскать и доставить к нему всех оставшихся в Бердаа служителей казначейства. Среди них оказался главный хранитель казны Аррана и два его помощника, которые сообщили, что передавали казну личному представителю Эль-мерзебана. В их присутствии она была помещена в пятьдесят восемь бочонков и погружена на шесть повозок, в которых уже находились личные драгоценности Мохаммеда и казна Бердаа. Они также явились свидетелями, что все повозки в сопровождении семидесяти пяти охранников-дейлемитов, шестеро из которых заняли места возниц в повозках, покинули внутренний двор казначейства и направились в сторону Дербентских ворот.

— А если все трое врут? С какой стати им говорить правду?

— Князь Цагол также задал себе эти вопросы и постарался заставить казначейских чиновников говорить правду. Мне кажется, это ему удалось. Когда с тебя сдирают кожу, в твоём присутствии насилуют скопом дочерей или на твоих глазах вытягивают из старухи-матери жилы, вряд ли возникнет желание лгать. Тем более что речь идёт не о твоём личном богатстве, а о чужих драгоценностях и не принадлежащей тебе казне.

— Согласен, что князь Цагол умеет добиваться от людей правды. Выходит, сокровища на самом деле вывезены из Бердаа и сейчас покоятся в тайнике вблизи ведущей к Чёрной речке горной дороги. — Олег круто развернулся к Глебу, встал лицом к нему, посмотрел в глаза. — Скажи, что, на твой взгляд, необходимо предпринять для их успешного поиска?

— Осмотреть окрестности дороги от первого сгоревшего моста до Чёрной речки. Осмотреть тщательно, не оставляя без внимания ни одного камня, ни единой скальной расщелины, ни...

— Это мало чего даст, — оборвал Глеба Олег. — Несколько десятков бочонков ничего не стоит спрятать в горах так, что можно находиться в двух шагах от них, не подозревая об этом. Пусть сокровища ищут все, кого они привлекают: разбойники, аланы, лазги, викинги, а ты займёшься другим делом, действительно нужным и важным. Через несколько дней к Бердаа подойдёт войско Эль-мерзебана и приступит к его осаде. Прежде чем это случится, нам необходимо запастись всем необходимым, что позволило бы вести бой против Мохаммеда сколь угодно длительный срок. Ярл Эрик, предводители аланов и лазгов предлагают отбирать у жителей долины всё нужное нам насильно, на правах победителей, однако я поступлю по-другому. Великий князь Игорь намерен обосноваться на Кавказе навсегда, и не в его интересах плодить среди здешних племён врагов Руси. Поэтому я буду не грабить жителей окрестных селений, а торговать с ними. Однако слава у нас совсем не та, чтобы верить в моё желание вести с окрестными жителями честную торговлю, и нужно разузнать, кто из уважаемых в долине Бердаа людей готов первым сделать нам в этом шаг навстречу. Займись этим. И ещё одно. Чтобы успешно противостоять Эль-мерзебану, нужно знать о его войске как можно больше. Может, с помощью местных дружков из... из тех, с кем ты действовал сообща прежде, удастся собрать сведения о воинстве Мохаммеда? Конечно, я, как главный воевода, не забываю вести разведку, однако твоя помощь была бы мне весьма желательна.

— Я выполню твои задания, главный воевода. Навстречу войску Эль-мерзебана мои люди отправятся сегодня же, разузнаю я о нём и у своих здешних друзей. Думаю, не составит особого труда отыскать в долине торговцев, желающих продать твоему войску необходимые товары. Да и окрестным земледельцам куда выгоднее будет получить за свой труд деньги, нежели сгноить выращенное в лесных да горных схоронках.

— Желаю успехов в делах, атаман.

4

— Добрый вырастет из княжича внук Перуна, — неожиданно прозвучал за спиной Ольги голос, заставивший её вздрогнуть.

Едва сдержавшись, чтобы тут же не броситься к игравшему рядом Святославу и не подхватить его на руки, Ольга медленно повернула голову в сторону тропы, откуда раздался голос. На краю лужайки, по которой юный княжич под присмотром мамки и нянек обычно гонялся за бабочками и стрекозами и где в тени группы молодых берёзок любила сидеть и наблюдать за сыном Ольга, стоял верховный жрец Перуна. Ладони обеих рук положены на верх длинной клюки, взгляд прищуренных глаз под лохматыми бровями холоден и пытлив.

Что ему надобно? Почему он здесь, в великокняжеском саду? Привели дела? Но дела у языческого жреца могут быть к язычнику великому князю, а не к его жене-христианке. Проходил мимо и решил порадовать мать добрым словом о её ребёнке? Но верховный жрец не из тех людей, кто может случайно очутиться на дальней лужайке великокняжеского сада и тем паче расточать ласковые слова детям или их матерям. Значит, он специально явился к Ольге и начал разговор. Однако о чём они могут вести беседу, христианка и язычник, женщина во цвете лет и немощный старик, великая княгиня и жрец? Выходит, есть о чём, и сейчас она это узнает.

— Постараюсь вырастить из сына достойного великого князя и храброго защитника Руси, — ответила Ольга, стараясь ничем не выдать своего волнения. — Присаживайся, старче, — указала она место на скамье рядом с собой.

— Благодарю, великая княгиня, за честь, — сказал жрец, не двигаясь с места. — Но лучше постою на солнышке, пускай погонит старческую кровь быстрее по жилам.

— Тебе виднее. По делам к великому князю следуешь или просто шёл по саду мимо? — не смогла удержаться от вопроса Ольга.

— Пожелал увидеть тебя, великая княгиня, — верно поняв вопрос Ольги, бесхитростно ответил жрец. — Был сегодня на могиле, в которой по вашему христианскому обычаю лежит мой бывший побратим князь Аскольд, вспомнил былое и захотелось поговорить с человеком, который, как и я, хорошо знал покойного князя и его деяния. И ноги сами привели меня к тебе.

— Но я даже не видела князя Аскольда. Откуда мне знать о нём и его делах? — удивилась Ольга.

— Человека не обязательно видеть, чтобы знать его. А зная, можно судить о деяниях его как свершённых, так и замысленных, которые по тем или иным причинам ему не удалось начать либо довести до конца. Разве не так?

— Так, старче. Но я крайне мало знаю о князе Аскольде. Лишь то, что он ходил походами на Хазарию, Балканы, Царьград, что принял христианство и был... принял смерть вместе со своим князем-соправителем Диром от пришлых варягов. Это знает об Аскольде всяк киевлянин и полянин, даже малое дитя. Мои знания о нём — ничто по сравнению с твоими, бывший любимейший Аскольдов сотник и побратим Лютобор. Твои ноги привели тебя не в то место.

— О нет, великая княгиня, меня привели к тебе не столько ноги, сколько наши боги, а они не могут ошибиться. И я это вижу. Ты назвала меня Аскольдовым сотником и его любимцем, а ведь этого не знают даже многие сегодняшние дружинники, помня меня лишь как воеводу князя Олега. Да, я был некогда побратим князя и его ближайшим сотником, я ходил во все его походы и сражался бок о бок с ним, мы даже любили с ним одну и ту же женщину. Но с той поры, как Аскольд изменил нашим богам и стал рабом Христа, я перестал понимать его, и наши пути разошлись. Но его прекрасно должна понимать ты, тоже предавшая наших стародавних богов и впустившая в душу лукавого Христа. Ты читаешь те же книги, что Аскольд, внимаешь словам и наставлениям такого же христианского жреца, воспринимаешь окружающий мир и происходящие в нём события точно так, как Аскольд. В своё время мне не дано было понять своего побратима, может, сейчас ты растолкуешь мне, чем чужие боги лучше наших, отчего их законы для вас предпочтительнее, нежели законы богов ваших отцов и дедов? Не поняв Аскольда, возможно, пойму тебя?

Развернувшись на скамье лицом к собеседнику, забросив ногу на ногу, чтобы удобнее было сидеть вполоборота, Ольга приготовилась было к словесному поединку. Впрочем, есть ли в этом смысл? Разве сможет она переубедить хотя в чём-то верховного жреца и будет ли ему по силам поколебать её веру в Христа? Нет! Так о чём им говорить? Однако это не хуже её должен понимать и собеседник, тем не менее он явился к Ольге. Значит, причина его встречи с ней совсем в другом. В чём, она узнает, когда об этом сочтёт нужным сообщить жрец, а покуда нужно отвечать на его вопросы, не раскрывая перед ним душу и не пуская в мир собственных мыслей.

— Старче Лютобор, ты желаешь постичь разницу между Христом и языческими богами? Но для этого надобно располагать знаниями не только о Дажбоге[63], Перуне и других богах русичей, но и о Христе, его деяниях, сути его заповедей. Что ведаешь ты об Иисусе, о канонах христианской веры?

Ольга с умыслом назвала собеседника по имени. Пусть знает, что отныне для неё он не верховный жрец Перуна, который для неё как божество перестал существовать, а обычный старик, коих множество на Руси и в её стольном граде, и она, великая княгиня, беседует с ним так, как беседовала бы с любым другим стариком на его месте. По-видимому, жрец понял это, потому что по его тонким, бескровным губам скользнула едва заметная усмешка.

— Я мало знаю о твоём боге, великая княгиня, ибо не верю в него. Однако я часто присутствовал при беседах и ссорах христианина Аскольда и язычника Дира, касающихся их веры и богов, и проник в их суть, что заставило меня принять сторону князя Дира. Я знаю главное — с помощью Христа Римский Папа и Царьградский патриарх желают господствовать над другими народами, изгнав из их душ родных богов, навязав им чужие законы и обычаи, истребив в них дух вольнолюбия и превратив в послушных рабов Христа. Вот почему князь Дир не пожелал стать христианином, хотя был согласен с Аскольдом, что если Русь примет христианство — это весьма укрепит великокняжескую власть.

— Князь Дир понимал это? — встрепенулась Ольга. — Но укрепление власти великого князя — это одновременно и укрепление Руси, поскольку часть князей земель жаждет самостоятельности и сварами с Киевом ослабляет державу. Ежели вера в Христа служит усилению Руси, о каком стремлении господствовать над другими народами Римского Папы либо Константинопольского патриарха говорил князь Дир и повторяешь ты, старче Лютобор?

— Усиление власти великого князя внутри Руси и желание Папы и патриарха владычествовать над другими народами и племенами — разные вещи, великая княгиня. Провозглашая, что всякая власть от Бога, что ежели один Бог на Небе, то и на земле должно быть точно так, христианство укрепляет княжью власть внутри державы. Но ежели Папа заявляет, что он — посланник Бога на земле, а патриарх вторит ему, что он — главнейший из христиан, то кому надлежит подчиняться каждому рабу Христа, будь он смердом[64] или великим князем? Папе, если он принадлежит к Западной ветви христианства, либо патриарху, ежели причисляет себя к Восточной ветви[65]. А духовная и светская власть шествует рука об руку, папа и римский император, патриарх и византийский василевс[66] — суть одно и то же.

— Ошибаешься, старче Лютобор. Или не слыхал одну из основополагающих заповедей Церкви Христовой: Богу — Богово, а кесарю — кесарево? Действительно, каждый христианин, кем бы он ни был в жизни, — раб Божий, но отнюдь не патриарха, ни василевса либо иного земного владыки.

— Произнесённые тобой слова, великая княгиня, я слышал много раз, однако жизнь опровергает их и в Риме, и в Царьграде, зримо являя, что духовная и светская власть — единая власть. Или не знаешь, что Царьградские василевсы ссылают неугодных патриархов в дальние монастыри, а патриархи зачастую участвуют в заговорах, дабы возвести на трон желанных им владык? Или не слыхала, что Римский Папа и императоры Священной Римской империи в открытую дерутся между собой за власть, силой оружия доказывая, кто из них главный на земле? Да что император Священной Римской империи, ежели с властью Папы не желают мириться ни короли, ни герцоги, ни князья, хотя относят себя к лону его Западной ветви христианства. Так что между словами и делами огромная разница, великая княгиня.

Ольга нахмурилась. Верховный жрец знал о христианстве намного больше, чем она могла предполагать, причём того, чего она не желала бы. Сейчас Ольга находилась примерно в том положении, что в беседах с ней священник Григорий, изначально уверенный в своём превосходстве над собеседницей-язычницей. Это положение было не из приятных, и она не хотела пребывать в нём.

— Старче Лютобор, ты сказал, что после посещения могилы князя Аскольда на тебя нахлынули воспоминания, и ты отчего-то решил, что я могу стать твоей собеседницей в разговоре о нём. Ты ошибся, ибо я не знала князя и не могу сказать о нём ничего. Теперь ты затеял разговор о христианстве, о котором имеешь представление понаслышке, отчего всё сказанное тобой — пустые слова. Если это все, с чем ты ко мне явился, нам пора расстаться, — сказала Ольга.

— Я пришёл к тебе совсем не для разговоров о князе-покойнике и твоём Боге, поскольку они не дают ничего ни тебе, ни мне. Зачем я навестил тебя, ты уже поняла, отчего и не желаешь продолжить разговор. Однако я завершу его, чтобы между нами не осталось недомолвок. Вера в Христа выгодна земным владыкам, ибо укрепляет их власть над подданными, и вдвое выгодна тебе, женщине-властительнице, не имеющей надёжной опоры в языческой дружине, зато преуспевающей в дружбе с боярами и купцами, поклоняющимися Христу. Но ты не просто женщина и великая княгиня, ты — мать и воспитательница юного княжича, коему в своё время надлежит защищать Русскую землю от недругов и приумножать её славу. Для этого в первую очередь ему потребуется сильная, верная дружина, готовая противостоять любому ворогу, пожелай он завладеть Русью силой оружия либо с помощью правой руки ромейского императора патриарха, уже сейчас считающего Русь своей Шестидесятой Восточной епархией. Как сможет твой сын, стань он великим князем-христианином, вести войну против захватчиков-ромеев, если в его душе совьёт гнездо и поселится ромейский Бог? В борьбе за свою великокняжескую власть ты, женщина, вправе использовать все доступные тебе приёмы, можешь в том числе и отречься от веры предков, однако Русь не позволит тебе сделать из княжича вместо гордого внука Перуна жалкого раба Христа, для которого главнейшим делом жизни станет не служение Руси, а пресмыкательство перед Христом, дабы тот предоставил ему место в своём Царствии Небесном. Вот что я хотел тебе сказать и сказал, великая княгиня.

— Ты угрожаешь мне, старче Лютобор? — недобро прищурилась Ольга. — Мне, великой киевской княгине?

Под усами жреца вновь мелькнула усмешка, и по весёлому блеску, появившемуся в его глазах, Ольга догадалась, что это вовсе не усмешка, а то, что у других людей именовалось смехом. Главный жрец Перуна не мог смеяться, как обычные люди! Может, разучился в старости, возможно, не умел толком и прежде. Ольга знала, что Лютобор после смерти при третьих родах жены остался на всю жизнь один и воспитывал двух сыновей с помощью сестры. Сейчас из его уст Ольга услышала, что он любил женщину, которую вместе с ним любил и князь Аскольд. Ольге была известна эта женщина, бывшая наложница Аскольда, однако людская молва не связывала её имя с Лютобором, значит, его любовь к этой женщине была неудачной. Так у кого было научиться смеяться воину, посвятившему зрелые годы княжьей дружине, а на старости лет ставшему главным жрецом грозного бога русичей-воинов Перуна?

— Угрожать тебе, великая княгиня? Зачем? Судьбой тебе предопределено стать великой княгиней всей Русской земли, но тебе не суждено узреть пришествия на Русь Христа. Родная тебе кровь прольётся трижды, прежде чем это случится! Сей удел уготован тебе на Небе, однако в него иногда может внести поправки человеческая рука. Помни об этом, княгиня-вероотступница...

Верховный жрец снял ладони с клюки, выпрямился и неторопливо двинулся по тропе в сторону, откуда пришёл на лужайку. Явился, посчитав излишним поприветствовать Ольгу, и удалился, решив не нужным проститься с ней. Что ж, так и должно быть: сейчас не старик жрец разговаривал с великой княгиней, а русский витязь Лютобор, сотник-побратим Аскольда и воевода Олега, бросил вызов своему возможному будущему врагу.

Ольга приняла его! И не сегодня, а гораздо раньше, когда сразу после своего крещения перестала существовать не только для Лютобора, а для всех языческих жрецов. Это было негласным объявлением войны, которое рано или поздно должно было прозвучать вслух. Ольга предполагала, что это случится после кончины Игоря, когда она, княгиня-христианка, останется один на один со жрецами, оплотом язычества на Руси, однако это произошло раньше. Почему? Может, разгадка кроется в словах Лютобора: «Судьбой тебе предопределено стать великой княгиней всей Русской земли...»? Но то, что Ольга должна унаследовать власть мужа, было известно и прежде, тем не менее никто из жрецов не вёл с ней об этом речи. Отчего это случилось именно сегодня? Причина может заключаться в одном — если раньше появление Ольги на столе великих киевских князей воспринималось её недругами как нечто отвлечённое, всего как далёкая возможность, то сейчас это стало близкой реальностью, заставив самого главного жреца Перуна срочно выступить с угрозой в её адрес.

Но откуда Лютобору известно об этом? И не только об этом, «...тебе не суждено узреть пришествия на Русь Христа. Родная тебе кровь прольётся трижды, прежде чем это случится...» Главный жрец говорил с Ольгой так, словно заглянул в её будущее и прочитал страницы её грядущей жизни. Заглянул... Вот и ответ на её вопросы — языческие боги открыли жрецам судьбу её мужа, а поскольку их судьбы связаны воедино, жрецы сделали выводы и о её будущем. Но если Лютобор заявил, что ей надлежит стать великой княгиней всей Руси, а это может случиться лишь после кончины Игоря, значит, языческие боги предрекли смерть мужа? В таком случае она должна быть готова к подобному развитию событий, они не должны застать её врасплох, ей надобно встретить их во всеоружии.

А вдруг все её рассуждения всего лишь игра её ума и растревоженного воображения? Просто разволновавшийся сверх меры после посещения Аскольдовой могилы Лютобор стал немного не в себе и в горячечном состоянии наговорил ей невесть чего, желая выразить княгине-вероотступнице свою неприязнь. Однако за Лютобором такого прежде никогда не замечалось, наоборот, он всегда отличался трезвостью рассудка. Тогда выходит, что близкая смерть Игоря — правда, и жрецы уже учитывают её в своих планах.

Хватит гадать — она должна точно знать, что ждёт в ближайшее время её мужа. И она услышит это из уст человека, чьим словам безоглядно верит. Конечно, было бы лучше узнать собственную судьбу, но с тех пор, как она приняла крещение, это стало невозможным. Но ничего, ей будет достаточно и тех сведений, которые она может получить об Игоре.

Ольга громко хлопнула в ладоши, кивком подозвала посмотревшего в её сторону десятского сопровождавших её и княжича великокняжеских гридней[67].

— Будь готов со своими воинами сопровождать меня сегодня ночью к вещунье Витязине, — велела она.

— Великая княгиня, мы готовы следовать за тобой или княжичем куда угодно в любой миг, — ответил десятский. — Но посмотри на небо и заходящее солнце. Как бы ночью не случится грозе.

— Ты плохо слышишь или разучился понимать русскую речь? — повысила голос Ольга. — В полночь мы с тобой и гриднями будем у вещуньи, что бы ни сулило ночью небо...

Поляна со священным родником в дубовой роще встретила Ольгу необычайной тишиной. Не было слышно ни шелеста листвы, ни криков ночных птиц, ни того трудно объяснимого разнообразия звуков ночного леса, которые язычники приписывали проделкам леших, кикимор и прочей нечисти. Вокруг поляны всё словно вымерло. В то же время какое-то смутное беспокойство начало охватывать Ольгу, непонятная тревога холодной змеёй стала вползать в душу.

Может, это обычное, однако давно не испытываемое ею предгрозовое состояние природы, передаваемое и человеку, которого язычники считают единым целым с окружающим живым и мёртвым миром? Что за мысли лезут ей, христианке, в голову? Хотя ничего удивительного в этом нет, поскольку она в заповеднике язычества. Кстати, она вовремя вспомнила о грозе — судя по всему, ей вскоре быть и лучше встретить её под надёжной крышей великокняжеского терема, а не в дубраве или в седле под открытым небом. Значит, необходимо скорее начинать и заканчивать дело, с которым она сюда прибыла.

Быстрым шагом Ольга минула участок поляны, отделявший её от священного родника, вступила под сень обступивших его высоких кустов. Вот и струящийся под ногами серебристый в сиянии луны родник, и яблоневая колода-кресло, в котором обычно восседала в ночи полнолуния вещунья. Она была там и сейчас. Сидела, как всегда, откинувшись на спинке самодельного кресла, положив высохшие руки-палки на его подлокотники, подставив лицо с закрытыми глазами яркому свету ночного светила. Однако Ольга тотчас ощутила, что сегодня нечто не так и подле священного родника. То ли совсем не слышалось его журчания, то ли яблоневая колода утратила свой запах, то ли безмолвно застывшие в ожидании грозы вековые дубы-великаны передавали ей свою тревогу в связи с приближающимся разгулом небесной стихии. А может, обитавшие рядом с родником и в его струях языческие божества леса и духи воды таким образом выражали свой протест по поводу прибытия княгини-иноверки?

Пользуясь тем, что вещунья пока не обратила внимания на её появление и даже не приоткрыла глаз, Ольга получила возможность какое-то время внимательно рассмотреть её. Обыкновенная древняя старуха, мало чем отличающаяся от множества ей подобных. Даже не верилось, что перед ней бывшая дева-воительница Миловида, слывшая одной из красивейших женщин Киева, перед чарами которой не устоял даже князь Аскольд. Среди её поклонников был не только он, хотя молва не сохранила других имён, поблёкнувших перед его именем, и только случайно Ольга узнала сегодня об одном из них, Аскольдовом сотнике — побратиме Лютоборе. Интересно, что между ними было? Ведь Лютобор не из тех мужчин, что отступают от своей цели, не добившись её, а девы-витязини были вольны во всех поступках, и нравы их мало чем отличались от нравов воинов-мужчин. В мыслях Ольги вовсе не было осуждения красавицы Миловиды. Наоборот, не предоставь ей судьба возможность выйти замуж за Игоря и вступить в борьбу за право быть властительницей Руси, Ольга тоже хотела бы стать девой-воительницей, полноправной хозяйкой и вершительницей своей жизни, не подвластной злой людской молве, не зависящей от воли-приговора родни или прихотей мужа.

Однако молчание у родника затягивалось. Витязиня этим хотела выразить Ольге свою неприязнь к ней, вероотступнице? Вполне объяснимый поступок. Но Ольга не покинет Перуновой дубравы, не сделав попытки поговорить с вещуньей.

— Витязиня, я пришла к тебе, хотя понимаю, какие чувства ты должна ко мне испытывать, — громко начала Ольга, глядя в закрытые глаза вещуньи. — Христианки Ольги для тебя не существует, и я нисколько не удивлюсь, если ты прокляла меня. Поэтому обращаюсь к тебе как жена язычника Игоря, великого князя Руси. От твоего брата по вере, верховного жреца Перуна Лютобора мне стало известно, что дни Игоря сочтены и мне вскоре предстоит заменить его на столе великих киевских князей. Мне будет суждено отстаивать интересы Руси, радеть о благе её жителей, блюсти мир и покой среди её племён. Волею Христа и твоих богов мне, христианке, придётся владычествовать над языческой Русью, взвалив на свои женские плечи это многотрудное дело. Очень многим это будет не по нраву, и они, помышляя о собственном величии и будучи рабами необузданного властолюбия, пойдут наперекор воле Неба и не пожелают признавать меня великой княгиней. Дабы заблаговременно быть готовой охладить их горячие головы, пресечь возможные раздоры и свары на Русской земле, мне надобно знать, когда может наступить смутное время. Витязиня, ежели твои боги не желают междоусобиц на Руси, не хотят видеть на ней реки крови, пролитой в бесславной братоубийственной войне, пусть откроют мне судьбу великого князя Игоря. Прошу их об этом не ради собственной корысти, а для спокойствия на Руси, для сохранения жизней воинов-русичей, внуков Перуна.

Ольга смолкла, не отрывая взгляда от лица вещуньи, застыла в ожидании ответа. Но та по-прежнему молчала, даже не приоткрыв глаз, не изменив первоначального выражения лица, будто прозвучавшая речь была обращена вовсе не к ней. И вдруг Ольга заметила, что хорошо видимая на белой коже синяя жилка, которая во время её прошлых посещений Витязини пульсировала близ её левого виска, сегодня неподвижна. Если присовокупить к этому непонятное молчание вещуньи, её полную отрешённость от происходящего рядом с ней, то можно подумать... Неужели?..

Ольга наклонилась к Витязине, приложила ладонь к её лбу. Он был холоден как лёд. Прильнув ухом к её груди, Ольга, как ни напрягала слух, не могла расслышать биения сердца. Вот почему не журчит родник, не источает аромат яблоневая колода, стоят, будто в молчаливом карауле, великаны дубы — на поляне поселилась смерть!

О какой смерти она говорит, если рядом ласково звенят водные струи, испускает благоухание цветущего сада яблоневая колода, о чём-то своём шепчутся ветви дубов? Но главное в другом — глаза вещуньи широко открыты и смотрят в какую-то точку за спиной Ольги. И отражается в них не стоящая в шаге Ольга, не висящая над поляной луна или дубы-исполины напротив, а объятый пламенем неведомый град, обнесённый деревянной крепостной стеной, на которую по приставленным лестницам лезут воины в русских шлемах.

Повинуясь неведомой силе, Ольга повернулась, чтобы увидеть, куда направлен взгляд вещуньи, и понять, отчего в нём отражался несуществующий град-крепость. И в этот миг небо словно раскололось, раздался оглушительный гром, и длинный, ослепительно яркий зигзаг молнии озарил поляну. Земля под ногами Ольги качнулась так, что она, дабы не упасть, ухватилась рукой за ближайшие ветви кустарника. Но ничего больше не произошло, на поляну не упала ни единая капля дождя, не повторились ни раскаты грома, ни блеск молнии. Однако Ольга сразу ощутила, что ручей вновь безмолвен, что яблоневая колода не испускает аромата, среди дубов царит тишина.

Наверное, этого и не было, а звон струй воды, благоухание весеннего сада и шёпот дубовых ветвей ей лишь почудились. Как и то, что вещунья будто бы открыла глаза — они сейчас у неё закрыты точно так, как и при появлении Ольги у родника. Да и были ли гром, молния, качание земли, если на зеркальной поверхности родника нет даже малейшей ряби, а трава рядом с ним сухая, чего не могло быть, дрогни на поляне земля и расплескайся из родника вода? Всё это Ольге просто привиделось, а причина заключается в проделках языческой лесной и водной нечисти, которой прежде повелевала Витязиня и которая решила потешиться над оказавшейся в их логове христианской душой. Скорее отсюда!

Ольга чуть ли не бегом пересекла поляну, запыхавшись, остановилась у поджидавших её гридней. Их вид был беспечен, кони спокойно щипали траву на краю поляны.

— Вижу, вам ни гром, ни молния нипочём, — заметила Ольга.

— Гром? Молния? — удивился десятский. — Ветер разогнал тучи, и ненастье пронеслось стороной. Великая княгиня, посмотри, какая яркая луна, и прислушайся, какая кругом тишина. Словно в дубраве вымерло всё живое.

— Ты не далёк от истины, десятский, — сказала Ольга, садясь в седло. — Домой... быстрей домой...

Но прискакала Ольга не домой, а к священнику Григорию.

— Горе привело ко мне или душа нуждается в Божьем утешении? — спросил священник, пытливо вглядываясь в лицо поздней гостьи.

— Для Божьих утешений существует иное время, а не глубокая ночь, — отрезала Ольга. — Мне нужен не духовный пастырь, а умный советчик. Вот почему я у тебя.

— Слушаю тебя, великая княгиня, — уже другим тоном сказал Григорий, уловив настроение гостьи. — Чем могу помочь?

— Знаешь, откуда я к тебе пришла?

— Откуда мне знать об этом? — удивлённо спросил Григорий.

— От своих людей, которых давно тайно имеешь в великокняжеском тереме, как, впрочем, и по всему Киеву. Один из них — десятский — сопровождавших меня в ночной поездке гридней-телохранителей, которого я приставила сберегать юного княжича. Ведаю, что он христианин, хотя скрывает это, поэтому доверяю ему больше гридней-язычников и раньше держала близ себя, а теперь подле сына. Он ничего не сможет рассказать тебе о моей встрече с вещуньей, посему сделать это придётся мне самой.

— Ежели считаешь, что это необходимо, готов выслушать тебя.

— Десятский конечно же сообщил тебе о моём дневном разговоре с главным жрецом Перуна. Однако он не присутствовал при нём, и ты не знаешь, что заставило меня отправиться ночью в Перунову дубраву. Жрец разговаривал со мной не как с женой великого князя, а как с великой княгиней Руси. Понимаешь? Для жрецов Игорь уже не существует, вместо него хозяйка Русской земли — я, христианка и их враг! И верховный жрец счёл нужным предупредить меня о неприятностях, которые поджидают меня в случае, если я вздумаю крестить Русь либо обратить в свою веру сына. Жрецам ведомо, что Игорь не жилец на белом свете, и они уже готовятся к событиям, которые последуют после его кончины. Коли так, этим надобно заняться и мне. Но прежде я должна точно знать, что Игоря вскоре не станет. А ещё лучше, когда это случится. Я хотела услышать это от вещуньи Витязини, но застала её у священного родника мёртвой. — Ольга на миг задумалась, стоит ли рассказывать Григорию о всех событиях на поляне, и решила промолчать о них. — К другим языческим жрецам я обратиться не могу, поэтому помочь мне должен ты, Григорий.

— Я? Каким образом? Среди жрецов у меня знакомых нет, а сам я ворожбой не занимаюсь.

— Мне не до шуток, — нахмурилась Ольга. — Думаю, тебе тоже будет не до них, если жрецы опередят нас в приготовлениях к борьбе за власть и, сплотив язычников, не позволят мне занять место Игоря.

— Я и не думал шутить. Ты знаешь, что наша Церковь осуждает суеверия, поэтому я не представляю, чем и как могу помочь тебе. Наоборот, как твой духовный пастырь, я обязан предостеречь тебя о греховности и пагубности поступка, который ты намерена совершить.

— Считай, что уже сделал это, и готовься отпустить мне сей тяжкий грех, — усмехнулась Ольга. — А если мы оба не шутим, давай говорить серьёзно. Из разговоров в храме я знаю, что среди прихожанок есть бабы-ворожеи, коим, как и языческим вещуньям, дано свыше заглядывать в человеческое будущее. Уверена, что ты... как борец с суеверием... должен знать их. Посоветуй, к кому из них мне стоит обратиться.

— Мне действительно известны несколько гадалок и ворожей из числа прихожанок, — сказал Григорий. — Но обращаться к их услугам я не советую. Большинство имевших с ними дело женщин, каясь затем в содеянном грехе, признавались, что предсказания ворожей зачастую не сбывались. А известие, которое ты намерена получить, столь важно не только для тебя, но и для всей христианской общины на Руси, что ошибиться никак нельзя. А если я уговорю уважаемого среди язычников воеводу или боярина, нашего тайного брата по вере, обратиться к жрецам с просьбой предсказать судьбу Игоря? Не напрямую, а как-нибудь вскользь, например, может ли он рассчитывать на его милости и благорасположение в ближайшие год-два?

— Уверена, что из этого ничего не получится. Жрецы обычно предсказывают судьбу явившегося к ним человека либо его близких, а не посторонних ему людей, тем паче великого князя. Даже будь воевода или боярин, наш тайный брат по вере, самым чтимым среди жрецов, они не скажут ему правду о скорой кончине Игоря хотя бы потому, что это — их великая тайна, и они постараются использовать её прежде всего в собственных интересах. Разве я или ты на их месте поступили бы иначе?

— Наверное, ты права. В таком случае у нас осталась единственная возможность узнать судьбу Игоря. Несколько лет тому назад отрёкся от старых богов и принял истинную веру жрец из-под Родни. Осознав всю мерзопакостность прежней жизни, он удалился в скит в дремучих черниговских лесах, где замаливает ныне прошлые грехи. В своё время он слыл не последним волхвом-предсказателем[68], не думаю, что он полностью позабыл былое ремесло. Однако трудно, очень трудно будет уговорить его взять новый грех на душу, вступив в общение с языческими лжебогами. По силам это будет только мне, крестившему его, но сможет ли быть прощён мне на Страшном Суде сей тяжкий грех?

— Сможет, Григорий, сможет, — твёрдо заявила Ольга. — Ибо и я, и ты действуем не ради личной выгоды, а во славу веры Христовой. Отправляйся как можно быстрее к отшельнику, а я стану ждать вас...

Глеб соскочил с ослика, присел на большой камень на обочине дороги. Снял с головы и положил на колени лохматую шапку, подставил потную грудь прохладному ветерку, дующему из распадка на противоположной стороне ущелья, вдоль которого вилась дорога на Чёрную речку. Дорога была пустынна, никто не мог помешать его размышлениям. А поразмыслить ему было о чём.

Глеб выполнил оба поручения главного воеводы Олега. Его лазутчики, часть которых знала языки здешних племён, действовали под видом местных жителей и уже третий день утром и вечером приносили воеводе Олегу известия о росте числа войск Эль-мерзебана и всех их перемещениях. Удалось также Глебу отыскать в долине Бердаа богатых и уважаемых людей, готовых сотрудничать с нынешними хозяевами стольного града Аррана, вести с ними взаимовыгодные торговые дела. Правда, от словесных обещаний они пока не перешли к делам, но ни Глеб, ни воевода Олег не торопили их с этим. Они понимали, что добрососедские отношения с жителями долины могут возникнуть после победы русичей и их союзников над подступающим к городу войском Эль-мерзебана, в случае же их поражения даже самые удачно начавшиеся дела не будут иметь продолжения.

Но, помогая главному воеводе, Глеб не забывал и о деле, не дававшем ему покоя с момента его появления под Бердаа, — о судьбе казны Аррана и личных сокровищ Эль-мерзебана. Он несколько раз проехал из конца в конец дорогу к Чёрной речке, самым тщательным образом осмотрел участок от сожжённых мостов до пещер с брошенными распряжёнными повозками, неоднократно ставил себя на место тех, кто прятал сокровища, пытаясь понять, где мог быть устроен тайник. Его старания не пропали даром — ему удалось сделать два важнейших вывода, которые должны были значительно сузить круг его поисков.

Во-первых, место тайника должно быть связано с отрезком дороги, который не может просматриваться с нависших над ней скал и с противоположной стороны ущелья. Ведь о каком тайном сокрытии сокровищ может идти речь, если за ним мог наблюдать случайно оказавшийся поблизости человек — охотник, пастух, путник, идущий по одной из проложенных невдалеке от дороги горных троп? Бочонки с сокровищами могли быть сгружены с остановившихся повозок и перенесены с дороги в тайник в месте, которое надёжно укрыто от посторонних глаз, двигайся они по самой дороге или находись в пределах видимости от неё. Этому месту надлежало отвечать ещё одному требованию: подступы к нему должны хорошо просматриваться с дороги, позволяя заблаговременно обнаружить возможного нежелательного свидетеля тайных дел.

Таких участков на дороге было два: один невдалеке от Чёрной речки, другой — рядом с сожжённым охраной каравана мостком, вторым по счёту, если следовать от Бердаа. После их внимательного осмотра Глеб решил, что для устройства тайника больше подходит место у мостка. Хотя участок вблизи Чёрной речки был хорошо защищён от лишних глаз — это был крутой изгиб дороги с отвесно вздыбившимися справа и слева от неё скалами, — он имел существенный недостаток. За расположенными слева от дороги скалами поднималась высокая гора, по которой вилась пешеходная тропа. Она опоясывала обращённый к дороге склон по всей его длине и исчезала на другом, невидимом с дороги. Для устроителей тайника это было крайне опасно: на просматриваемом ими участке, пустынном в сию минуту, в любой миг мог появиться неожиданно человек с недосягаемого для их глаз участка тропы.

Зато место у мостка как нельзя лучше подходило для тех, кто хотел бы остаться здесь незамеченным. На этом отрезке дорога делала резкий поворот сначала влево, затем вправо, после чего довольно круто спускалась к стремительному горному потоку, несущемуся по мрачной, глубокой каменной расщелине в ущелье. Через неё и был переброшен деревянный мосток длиной в десяток локтей и шириной, позволявшей проехать крестьянской телеге. На его противоположной стороне, справа, где дорога вплотную прижималась к ущелью, поднимался безлесный, отполированный ветрами утёс, хорошо просматриваемый с дороги. С подступавшей слева к дороге скалы спускалась к мостку переходная тропа, взобравшись по которой поближе к вершине скалы, можно было установить там дозор, чтобы тот своевременно предупреждал о приближавшихся по тропе к скале людей и, в случае необходимости, мог даже задержать их.

Во-вторых, тайник должен быть устроен рядом с дорогой, не дальше нескольких шагов от неё. Трудно было представить, что все семь с лишним десятков человек, сопровождавших повозки с сокровищами, знали об истинном месте тайника, скорее всего, оно было известно лишь некоторым. Именно им предстояло перенести сгруженные с повозок сокровища в тайник, причём сделать это как можно быстрее, чтобы не оказаться застигнутыми у тайника охотниками за сокровищами. Даже используй они захваченные с собой приспособления, перекатить или перетащить в тайник солидную кучу тяжёлых бочонков и коробов за весьма ограниченный срок на большое расстояние, особенно учитывая характер здешней местности, было невозможно. Выходит, тайник должен располагаться рядом с дорогой, чтобы сокровища туда можно было не перетащить, а просто закатить или даже внести. К тому же эти люди вряд ли собирались уходить от тайника пешком по тропам, значит, им нужно было достичь Чёрной речки прежде, чем туда успели бы добраться преследователи.

Эти выводы, к которым Глеб пришёл в ходе своих неоднократных поездок по дороге к Чёрной речке и долгих размышлений, вселяли в него уверенность, что тайник с сокровищами Эль-мерзебана может быть обнаружен. Участок дороги, на котором их следовало искать, он знал точно — около мостка через расщелину с горным потоком. А вот где тайник расположен конкретно и как в него попасть, чтобы стать обладателем сокровищ, пока оставалось тайной. Для разгадки её Глеб и прибыл сейчас к мостку, решив не покидать этого места, пока не добьётся своего.

Он встал с камня, низко опустив голову, медленно двинулся к мостку по самому краю ущелья. В проезжей части дороги тайник устроен вряд ли, а вот где-либо в склоне ущелья — вполне возможно. Разве не может быть в нём пещер, лазов внутрь каменной тверди, русел высохших подземных ручьёв? Укрой в одном из таких скрытых, невидимых с дороги мест сокровища, завали вход к ним камнем либо закрой предварительно подогнанной по размерам каменной плитой-дверью, и они будут в надёжном тайнике. Как могут попасть в такое место сокровища при почти отвесном склоне? Их можно спу- стать с дороги в требуемое место с помощью верёвок, подготовив перед этим тайник к приёму груза. Сделать это по силам трём-четырём человекам, которые могли быть спущены к входу в тайник на верёвках, там убирать переданный им с дороги груз и скрыть вход в тайник, а затем подняты на дорогу.

Очутившись у мостка и перейдя по нему на другую сторону расщелины, Глеб продолжил путь по краю ущелья. Достигнув места, где дорога начинала просматриваться с соседних с нею гор, он повернул обратно, однако двигался теперь вдоль подступавших к дороге скал. И отмечал про себя, что и в этих на первый взгляд каменных монолитах вполне могут существовать различной величины пустоты как естественные, так и возникшие с помощью человеческих рук. Почему бы им не стать местом сокрытия сокровищ Эль-мерзебана? Располагаться такой тайник может вровень с полотном дороги или выше её, что позволит нескольким крепким мужчинам быстро внести или поднять в него на верёвках содержимое повозок. А втиснутая в лаз тайника каменная глыба или плотно закрывшая вход в него потайная каменная дверь сделали бы это место незаметным не только для случайных путников, проезжавших по дороге, но и для охотников за сокровищами. А у Эль-мерзебана было и время, и возможность подготовить любой тайник, каких бы затрат человеческого труда он ни потребовал бы.

Дойдя до мостка у его начала, Глеб остановился, прислонился спиной к скале. К мысли, что тайник можно оборудовать в склоне ущелья либо в скалах близ дороги, он пришёл сразу после того, как проехал по дороге первый раз. Ему ли, столько лет проведшему среди людской вольницы, десятки раз прятавшему в тайных схоронках захваченную добычу, было не знать, в каких кажущихся на взгляд обычного человека непригодных для устройства тайников местах они могут располагаться! Сейчас, проходя по краю ущелья и двигаясь вдоль скал у дороги, Глеб делал это не для того, чтобы окончательно утвердиться в своём мнении. Нет, он хотел в последний раз проверить: не оставили ли укрыватели сокровищ каких-либо следов, могущих выдать их схоронку? Только что он убедился, что таких следов не существует. Теперь ему предстоит поискать их со всей возможной тщательностью в месте, которому он до сих пор почему-то не придавал должного внимания.

Конечно, он не раз побывал и под мостком, осматривал края расщелины, через которую тот был переброшен, пытаясь обнаружить там следы, но уделял этим местам столько же времени и усердия, как склону ущелья и скалам у дороги. И только вчера у него впервые появилась мысль, что именно в этом кроется причина, отчего он до сей поры не обнаружил тайник. Вчера, долго пробыв на дороге под палящим солнцем, он захотел пить и обнаружил, что забыл взять с собой баклагу с водой. Глеб решил попросить напиться у первого появившегося на дороге путника, просмотрел все глаза, однако не увидел ни на дороге, ни на сбегающих на неё со скал тропинках ни единого человека, хотя пробыл там до наступления темноты. В пути, покачиваясь на ослике, он вспомнил, что не встретил на дороге ни одного путника и вчера, находясь там с полудня до захода солнца, и позавчера, когда простукивал в поисках пустот скалы близ дороги всю первую половину дня. Такая же картина наблюдалась на дороге и три дня назад, и четыре, и пять. А встречал ли он вообще на ней людей? Да, такое случилось дважды: первый раз это был плетущийся из Бердаа бродяга, второй раз — отряд викингов, сопровождавший в город обоз с продовольствием. Сколько Глеб ни напрягал память, он не мог припомнить, чтобы хоть единожды видел на дороге людей, будь то случайный путник или житель расположенных в долине за Чёрной речкой селений.

Но кто и с какой целью восстанавливал тогда оба мостка на дороге? Причём уже на следующий день после того, как они были сожжены охраной каравана с сокровищами. Зачем с такой поспешностью потребовалось приводить в порядок дорогу, которой не пользуются ни горожане, ни окрестные жители? Ответа на эти вопросы Глеб не находил, а поскольку его интересовало все, связанное с этим местом, он решил всё-таки получить его. От воеводы Свенельда, которому было вверено управление Бердаа, он услышал, что о восстановлении каких-либо мостов и дорог он распоряжений не отдавал. Такой ответ Глеб получил и у городских властей, объяснивших, что о сожжённых мостах им известно, но поскольку дорога сейчас используется крайне редко, и приказа о работах на ней не поступало, они заняты более важными делами. Поинтересовавшись, не могли ли построить мосты жители расположенных близ дороги селений, Глеб узнал, что эта дорога всегда находилась в ведении городских властей, так что вряд ли кто-то пожелает добровольно обременять себя излишними хлопотами, особенно в нынешнее сложное время.

И тогда Глеб задал себе другой вопрос: а что, если таинственные строители мостов меньше всего думали о восстановлении кратчайшего пути между Бердаа и долиной за Чёрной речкой, а преследовали совершенно иные цели? Их могло быть только две: возобновление в собственных интересах движения по дороге и стремление скрыть под заново построенными мостами то, что, оказавшись после их сожжения на виду, внушало им опасения. Но кто мог преследовать такие цели? Сколько Глеб ни ломал голову, ответ напрашивался один — те, кто спрятал сокровища на участке дороги между двумя затем сожжёнными мостами и сейчас оказался отрезанным от тайника. Чтобы попасть к нему и вывезти сокровища в другое место, требовалось обязательно восстановить мосты. Именно мосты, а не один из них, которого оказалось бы достаточно для выполнения такого задания. Ведь восстановление только одного из двух сожжённых мостов являлось само по себе бессмыслицей, и в силу этого могло вызвать подозрение искателей сокровищ Эль-мерзебана и привлечь к себе их внимание.

Если бы речь шла только о вывозе из тайника сокровищ, разумнее всего было бы восстановить нужный мост непосредственно перед началом этого перемещения. Но дело заключалось в том, что тайник был оборудован в расщелине, над которой пролегал ближний к Чёрной речке мост, и покуда он находился в этом месте, к нему никоим образом нельзя было привлекать интерес посторонних людей. Вдруг нынешние власти Бердаа сочтут необходимым восстановить движение по дороге и в ходе восстановления мостов обнаружат то, что видеть им крайне нежелательно? Или искатели тайника, не найдя его в пещерах и поняв, что он устроен вблизи дороги, начнут на ней поиски, заинтересовавшись прежде всего её отрезком между мостами, здраво рассудив, что они могли быть сожжены для того, чтобы не допустить их к сокровищам? Восстановление же мостов решало эти проблемы: позволяло в нужное время вывезти сокровища как в направлении Чёрной речки, так и Бердаа, исключало возможность появления у тайника строителей, превращало отрезок между мостами в обычную часть дороги, ничем не отличавшуюся от других и потому вряд ли способную привлечь к себе чьё-либо внимание.

Какие доводы ни приводил Глеб, пытаясь разрушить возникшее у него предположение, это не удавалось. Мосты могли восстановить лишь для того, чтобы отвлечь возможный интерес к этому месту, которое, следовательно, и было местом тайника!

Однако это только предположение, но, если к нему добавляются не вызывающие сомнения доказательства, оно превращается в уверенность. С целью обрести уверенность в правильности сделанного вчера вывода и прибыл Глеб к мосту через расщелину с водным потоком.

Но довольно предаваться воспоминаниям и размышлениям, пора действовать. Глеб отошёл от скалы и, убедившись, что дорога в обе стороны пуста, спустился под мосток. Расщелина начиналась всего в паре шагов от моста, где толстые дубовые стволы, к которым были прибиты доски настила, ложились на дорогу так, чтобы она и мосток образовали единую ровную поверхность без спусков или подъёмов. Приблизившись к краю расщелины, Глеб нагнулся над ним. Где-то далеко внизу шумел водный поток, со стороны ущелья дул холодный ветер. Подхватывая со дна расщелины мельчайшую водяную пыль, он поднимал её до самого мостка, отчего край расщелины и ближайшие к ней предметы были влажными. Лучи солнца не проникали под мосток, и под ним даже ярким солнечным днём царил полумрак.

Повернувшись к расщелине спиной и опустившись на корточки, Глеб внимательно осмотрел участок горного склона, расположенный между краем расщелины и мостом, где на дорогу ложились дубовые стволы. Примерно два шага в ширину и не больше пяти шагов в длину, если считать таковой часть расщелины, оказавшуюся под мостком. Справа, между крайним дубовым стволом мостка и ущельем, проход не шире двух шагов, слева, где к мостку подступали скалы, проход немного уже, однако вполне достаточный для движения по нему человека с небольшим грузом на спине или двух идущих друг за другом людей, несущих между собой бочонок или неширокий короб. Именно по проходу слева от мостка и доставлялись к расщелине сокровища — он хоть уже, но поскользнись или оступись человек с ношей, он мог опереться на скалу, а не полететь в ущелье, как случилось бы это в правом проходе.

Но доставить сокровища с дороги под мосток лишь малая часть дела, главное — спрятать их в тайнике на склоне или дне расщелины. В данном случае для этого существовал единственный способ — спустить груз к нужному месту на верёвке или цепи. Глеб присутствовал при допросе подручными князя Цагола служителей арранского казначейства и лично интересовался, как выглядели бочонки с сокровищами. Услышав, что все они были одинаковы — два локтя высотой и локоть шириной, причём днища и крышки имели железные скобы для удобства их переноски, Глеб сразу отметил, что бочонки доступны для ношения их на плече либо спине, а скобы могут пригодиться не только при их транспортировке. Так и оказалось: к одной скобе или сразу к обеим можно было привязать верёвку или цепь и поднять или опустить бочонок на требуемое расстояние. По-видимому, так и поступили укрыватели сокровищ. А раз так, в месте, где груз спускался к тайнику, обязательно должны остаться следы трения верёвки или цепи о край расщелины, поскольку спустить несколько десятков тяжёлых бочонков, держа перед собой прикреплённую к ним верёвку или цепь на вытянутых над расщелиной руках, было невозможно. Значит, необходимо искать и найти эти следы.

Глеб достал из-за пазухи свечу, зажёг её и, не поднимаясь с корточек, медленно двинулся вдоль края расщелины, определяя места, доступные для спуска в неё способного легко разбиться груза. Таких мест оказалось три, в других склон изобиловал острыми выступами или массивными террасами-козырьками, делавшими спуск по ним крайне затруднительным либо вообще невозможным. Едва не утыкаясь в край расщелины носом, опуская свечу в неё на всю длину руки, Глеб самым тщательным образом обследовал одно пригодное для спуска место, другое — никаких следов скольжения по краю расщелины верёвки или цепи обнаружить не удалось.

Зато в последнем месте ему повезло сразу. Стоило Глебу поднести огонёк свечи к краю расщелины, где под небольшой поперечной ложбинкой просматривалось на расстоянии в десять — двенадцать человеческих ростов свободное от выступов и карнизов пространство, как ему бросилась в глаза её ровная, словно отполированная поверхность. Что это: результат вековой работы сбегавшего в расщелину ручейка дождевой воды, вкрапление кремниевой породы в обычный камень или?.. Глеб поставил свечу рядом с ложбинкой, плотно прижав указательный палец к её началу, провёл им по всей длине ложбинки. Поднёс палец к глазам. На нём отчётливо виднелись несколько коротких сероватых волосков. Шерсть пробегавшего мимо животного или волокна, оставленные двигавшейся вниз-вверх по ложбинке верёвки, на которой спускались к тайнику сокровища? Глеб густо намочил слюной большой палец, прижал его к указательному, принялся с силой растирать оказавшиеся между пальцами волоски. Когда он разжал пальцы, то увидел, что волоски превратились в однородное бесформенное месиво. Значит, это были волокна от верёвки, поскольку шерсть животного при таком испытании сохранила бы свою первоначальную форму.

Однако радоваться было рано — волокна могли быть занесены под мосток с дороги ветром невесть когда и оставались до сих пор в ложбинке, прилипнув к её влажной от водяной пыли поверхности. Впрочем, разве так уж сложно определить, попали эти волокна сюда случайно или остались от двигавшейся по ложбинке с тяжёлым грузом верёвки? Если волокна уцелели на поверхности ложбинки, то с таким же успехом они могли сохраниться ниже неё в местах, где намокшая верёвка тёрлась о склон расщелины. Например, на уступе, чуть-чуть выдававшемся из склона в полутора-двух локтях ниже ложбинки прямо под ней. Хватило бы только длины руки достать его! Глеб лёг на край расщелины, дотянулся до нужного уступа, медленно провёл по нему пятерней. Поднёс её к свечке, улыбнулся — ладонь была густо усеяна сероватыми волосками, ничем не отличающимися от тех, что он обнаружил в ложбинке, и растёр между пальцами. Теперь сомнений не было — в этом месте сокровища Эль-мерзебана спускались в тайник, расположенный в склоне либо на дне расщелины.

Глеб потушил свечу, выбрался из-под мостка, зябко передёрнул плечами. Присмотрел залитое солнцем местечко недалеко от своего ослика, присел там, привалившись спиной к тёплой скале. Вот он и обнаружил тайник Эль-мерзебана, точнее, ему стал известен участок местности, где следует искать тайник. Но прежде чем заняться поисками, необходимо решить, стоит ли ему самостоятельно заниматься этим. Допустим, он отыскал тайник. Что дальше? С десятком своих вернейших людей он может перепрятать сокровища в другой схоронок, однако какой в этом смысл? Чтобы стать хозяином сокровищ и распоряжаться ими, нужно в тайне от всех друзей и врагов вывезти их из Аррана. Но как сделать это, если на всех въездах в Бердаа стоит круглосуточная неподкупная стража, ни одна ладья без личного приказа главного воеводы Олега не имеет права куда-либо отправиться, а пеший или конный поход со своей сотней в Хазарию к атаману Казаку был обречён на неудачу: уж слишком много собралось вокруг Бердаа разбойных людей, чтобы можно было надеяться разойтись с ними добром. Однако делиться сокровищами с аланами, викингами, лазгами, не имевшими к их поискам никакого отношения, тоже не хотелось. Значит, нужно искать выход. И после некоторого размышления Глеб его нашёл.

Усевшись на ослика, он потрусил на нём в Бердаа и по прибытию в город тут же отправился к воеводе Свенельду.

— Что привело ко мне, атаман? — поинтересовался Свенельд. — Ведь ты признаешь только главного воеводу Олега и вашего общего с ним друга Микулу.

— Дела бывают разные, воевода, — ответил Глеб. — Одни можно решить с главным воеводой или Микулой, другие — только с тобой.

— Забавные речи ведёшь, атаман, — произнёс Свенельд, с интересом глядя на Глеба. — Любопытно, какие такие дела можно вести лишь со мной и нельзя с главным воеводой и Микулой. Может, раскроешь сию тайну?

— Конечно, иначе для чего я заговорил об этом? Скажи, как бы ты распорядился сокровищами Эль-мерзебана, узнай сейчас от меня, где они находятся и как ими завладеть?

— А разве ты не слышал от главного воеводы, как условлено делить военную добычу промеж всех участников похода? Каждое войско получает свою часть согласно числу воинов, участвовавших в сражении либо во взятии города, когда добыча попала в наши руки. Ты и твои люди причислены к дружине воеводы Микулы и получите такую же долю сокровищ Мохаммеда, как и остальные русичи, сражавшиеся в долине у Узкого ущелья.

— Слышал об этом способе дележа добычи и от главного воеводы Олега, и от Микулы. Ничего не имел бы против него, будь сокровища захвачены в бою у Узкого ущелья, при штурме Бердаа или при попытке Эль-мерзебана вывезти их из города. Однако ничего подобного не произошло. Мохаммед смог обвести вокруг пальца всех охотников до его сокровищ и надёжно упрятал их. Если они кем-то найдены, то какая разница, сколько аланов, лазгов или викингов участвовало в битве у Узкого ущелья или вошло в оставленный войсками противника Бердаа? Они не захватили, а упустили главную часть добычи и ничего не смогли сделать, чтобы отыскать её.

— Не кажется ли, атаман, что по сему поводу тебе следует говорить не со мной, а с главным воеводой? — спросил Свенельд. — От имени великого князя дележом добычи ведает он, а его помощники воевода Микула, ярл Эрик, князь Цагол и воевода Латип.

— Не кажется. С главным воеводой я уже говорил, с Микулой и затевать разговор не стоит — я его хорошо знаю и уверен, что он поддержит Олега. О князе Цаголе и воеводе Латипе ты вообще упомянул напрасно — они приняли участие в походе только из-за добычи и не уступят никому даже сломанного колеса от арбы. Общий язык о справедливом дележе сокровищ Эль-мерзебана можем найти только мы с тобой, воевода.

— Что ты имеешь в виду, говоря о справедливом их дележе? — поинтересовался Свенельд.

— Справедливо — значит, разделить сокровища между теми, кто на самом деле захватил их, а не помышлял об этом и остался в дураках. Чьи сейчас сокровища? Эль-мерзебана. Почему ни викинги, ни аланы с лазгами не требуют от Мохаммеда, чтобы он поделился ими с их воинами, участвовавшими в битве у Узкого ущелья или вступившими в Бердаа? Потому что у них нет ничего, кроме желания завладеть сокровищами. Если хозяевами сокровищ вместо Эль-мерзебана станем мы с тобой, отыскав их, разве появляется от этого у викингов или аланов с лазгами право требовать свою долю при их дележе? Они упустили сокровища из Бердаа, не смогли отыскать их, хотя потратили на поиски уйму времени и сил. Так за что они должны получать какую-то их часть, если у сокровищ попросту сменится владелец? Сокровища должны принадлежать лишь тем, кому удалось отобрать их у Эль-мерзебана — нам с тобой. Разве это не справедливо, воевода?

— Как понимаю, ни главный воевода Олег, ни твой друг Микула не согласились с твоим пониманием справедливости дележа сокровищ, удайся их найти? — усмехнулся Свенельд.

— В открытую я не говорил с ними, ибо заранее предвидел ответ, а он был не в мою пользу. Понять друг друга в этом вопросе можем только мы с тобой, воевода.

— Откуда такая уверенность, атаман? Если твою точку зрения не разделяют воеводы Олег и Микула, почему с ней должен согласиться я? Разве я не такой, как они, русский воевода?

— Как воевода — ты такой, а вот как человек — нет. Для Олега и Микулы главное в жизни — служение Руси и её великому князю, они видят в этом не только долг воина-русича, но смысл всей своей жизни. Для тебя смысл жизни совершенно в другом, а служба под стягом киевского князя всего лишь удобный способ достичь своих сокровенных желаний. В этом и разница между воеводами Олегом и Микулой и тобой. Для них слова «воевода» и «человек» равны и значат одно и то же, что и «долг перед Русью». Для тебя в этих словах есть разница: если нечто в жизни не приемлет воевода Свенельд, это же самое вполне может устроить Свенельда-человека. Сейчас я пришёл к тебе не как к воеводе, а как к обычному человеку.

— А ты занятный собеседник, атаман, — сказал Свенельд, впиваясь в лицо Глеба тяжёлым, немигающим взглядом. — Но я что-то не до конца уразумел, почему со мной ты можешь говорить как с воеводой и обычным человеком и не можешь этого сделать с воеводой Олегом и Микулой, которые вроде намного ближе тебе, чем кто-либо другой?

— Коли не понял, придётся растолковать, — с улыбкой произнёс Глеб. — Только как-то негоразд стоять мне в дверях, как просителю. Может, предложишь присесть?

— Бери любое кресло у стены и садись ближе к столу. Только прежде открой настежь дверь, чтобы никто не мог подслушать нас. Сдаётся, что наш разговор будет не для чужих ушей.

— Это точно, — сказал Глеб, распахивая дверь и усаживаясь напротив Свенельда в одно из роскошных кресел, стоявших прежде во дворце Эль-мерзебана. — Значит, ты не смог понять разницу между собой и Олегом с Микулой? Олег с Микулой родились на Руси, она для них — родина-мать, и они будут служить ей одинаково честно, осыпай их великий князь милостями или лиши завтра воеводских гривен. Русь и служба ей — для них все, иного в жизни для них просто не существует. А ты — викинг, для тебя родина — далёкая Свиония, если, конечно, ты не позабыл уже и о ней. Ты служишь не чужой для тебя Руси, а её великому князю потому, что приобрёл от него то, чего не смог получить от иных владык за свою бродячую жизнь: дом, землю, достаток, власть, почести. Предложи тебе другой владыка, например хазарский каган или ромейский император, больше, чем ты имеешь сейчас на Руси, и кто знает, не согласишься ли ты стать под их знамя? Потому что главное для тебя — ты сам, твоё положение при дворе властителя, твоё богатство, и ты согласен служить любому, при ком сможешь достичь наибольшей власти и благополучия. Я прав, воевода?

— Кое в чём — да, — процедил сквозь зубы Свенельд. — У Микулы с Олегом действительно есть Родина, которая для них превыше всего, а я утратил старую и не нашёл окончательно новую. Таков удел многих викингов, а не только мой. Но разве не схожая судьба и у тебя, бездомного бродяги, который, как и я, предпочтёт служить удачливому и щедрому атаману, а не тому, который оставит его без куска хлеба и добычи? Мы с тобой птицы одного полёта.

— Поэтому мы и должны понять друг друга как никто другой. Воевод Микулу и Олега привело в Бердаа стремление великого князя Игоря сделать столицу Аррана оплотом Руси на Кавказе, и кроме этой цели они больше ничего перед собой не видят, для них существуют только воля великого князя и доверие, которое он им оказал. Аланы и лазги служат им подспорьем в этом деле, и Микула с Олегом не пожелают ссориться с ними из-за сокровищ Эль-мерзебана, тем более что для них самих в походах добыча никогда не была главным делом. Слава вокруг их имён и свершённых боевых подвигов, благорасположение великого князя для них превыше любой добычи. Конечно, тебе, как воеводе, слава и почести тоже не помешают, но куда важнее для тебя, как простого смертного, богатая добыча. Если из-за неё ты рискуешь жизнью на службе у своего владыки, то почему должен отказываться из-за сказочного богатства в случае, когда оно само идёт тебе в руки? Точно так, как и мне. Я-то в отличие от тебя, воевода, вообще ничего не приобрёл в жизни, а старость и сопутствующие ей невзгоды уже заглядывают мне в лицо.

— А разве у тебя, атаман, может быть что-то своё? — иронически скривил губы Свенельд. — Это обыкновенные разбойники грабят из-за добычи, а ты и твои друзья превыше цените свободу и, захватывая чужое добро, обеспечиваете себе возможность наслаждаться истинной свободой, не утруждая себя ни землепашеством или скотоводством, ни торговлей либо трудом ремесленника. Или о воле пуще всего кричит тот, кто не может или не хочет добиться в жизни ничего, к чему надобно приложить свой ум или руки?

— У каждого своё понятие о свободе, — ответил Глеб. — Один считает себя свободным, если его, бывшего раба, с первыми лучами солнца не гонит в каменоломни плеть надсмотрщика. Другой видит свободу в том, чтобы не пахать княжью землю, третий — чтобы с утра до вечера не пасти ханскую отару. А четвёртым, которые и прежде не знали над собой чужой власти, такой свободы мало, для них свобода значит гораздо больше.

— К этим четвёртым ты и причисляешь себя, атаман? Ведь ты, будучи и центурионом, и вольным ремесленником, и подручным у купца-рахдонита, никогда не имел над собой хозяина. Что же ты понимаешь под свободой, ежели на старости лет вдобавок к ней возжелал и немалого богатства?

— Рано или поздно, то ли по старости лет, то ли из-за ранения либо увечья, мы вынуждены отойти от боевых дел и начинаем попросту доживать свой век. И каждый опять-таки делает это по-своему. Один превращается в кашевара либо сапожника и остаётся при ватаге, другой уходит в место, где его не знают, и ведёт жизнь обычного старика или калеки, третий, которому невмоготу после кочевой жизни сидеть на одном месте, отправляется бродяжничать по свету. А четвёртому хочется иметь свой собственный угол, достаток и, не отвлекаясь на заботы о хлебе насущном, предаться чтению мудрых книг, воспоминаниям о прожитых годах, размышлениям о тайнах Мироздания и сущности человеческой жизни. А для этого надобны средства куда значительнее, чем получаемые при уходе из ватаги. Сегодня судьба предоставляет мне случай превратить давнюю мечту о благополучной старости в действительность, и я не намерен его упустить.

— Предлагаешь точно так поступить и мне? Откуда уверенность, что я последую твоему примеру?

— Уверенность? Её у меня нет, воевода. Просто я считаю тебя умным человеком, а умный человек не будет вредить самому себе. Судьба дарит счастливый случай сейчас не только мне, но и тебе. Как поступить с этим подарком, решай сам.

Глеб говорил правду — он был твёрдо убеждён, что Свенельд примет его предложение, иначе не пришёл бы к нему. Эта убеждённость основывалась на следующем. Часто бывая в епископской библиотеке, Глеб узнал от её служителей, что Свенельд неоднократно встречался в городских храмах с православными священниками и вёл с ними длительные, обстоятельные беседы о сущности христианства, о взаимоотношениях духовных и светских владык, а пуще всего проявлял интерес к роли, которую мог сыграть их союз в укреплении державной власти. Поначалу это Глеба удивило, но когда он вспомнил, что однажды Олег с Микулой и Рогдаем осуждали при нём великую княгиню Ольгу за то, что она отреклась от веры предков и приняла христианство, для него всё стало понятно. Зная, что после кончины Игоря хозяйкой Русской земли может стать его жена-христианка, Свенельд заранее готовился к тому, что ради сохранения своего влияния при великокняжеском дворе ему, возможно, тоже придётся стать христианином. Человек, готовый ради корысти поменять веру, разве будет способен отказаться от нежданно-негаданно свалившегося ему в руки богатства? Никогда! Ведь удержаться в ближайшем окружении великой княгини-христианки Свенельд намерен оттого, что её благорасположение к брату по вере позволит ему не только сохранить былую власть, но и увеличить её. А из разговоров друзей-воевод и русских дружинников Глеб уже знал, что у Свенельда две всепоглощающие страсти — к власти и богатству. Такой человек не мог отвергнуть сделанное ему сейчас предложение!

Однако Глебу нельзя было показывать Свенельду, насколько глубоко проник он в его потаённые мысли, отчего способен предугадывать в некоторых случаях его поведение. Свои знания о человеке и осведомлённость о его деяниях необходимо являть ему лишь до определённого предела, переступив который и вторгнувшись в чужой сокровенный мир, можно нажить смертельного врага. Согласно этому правилу Глеб и поступил, решив, что лучше выглядеть в глазах Свенельда глупее, нежели он есть на самом деле, чем насторожить его и вызвать подозрение чрезмерными знаниями о воеводе. А хорошие отношения со Свенельдом, правой рукой главного воеводы Олега, нужны были Глебу. Он предчувствовал, что грядущие события в Арране и Бердаа ещё не раз заставят его обращаться к Свенельду, а не к Олегу или Микуле.

— Считаешь меня умным человеком? Приятно слышать. Но умный человек предпочитает держаться подальше от глупцов. А ты выглядишь именно им. Если знаешь, где тайник Эль-мерзебана, зачем тебе кто-то нужен? Чем больше людей в таком деле, тем меньше твоя доля. Уж кто-кто, а ты должен знать об этом.

— Воевода, ты путаешь две вещи: знание места нахождения сокровищ и обладание ими. Да, мне известно, где тайник, но что из этого? Стража в крепостных воротах не пустит меня без проверки груза в Бердаа, я не могу уплыть с сокровищами на ладье, самостоятельный поход моего отряда на лошадях или пешим порядком на Дербент либо к морю невозможен из-за множества собравшихся в Арране разбойников, чьей добычей неминуемо станет мой отряд. Передо мной выбор: либо захватить сокровища Эль-мерзебана и, не воспользовавшись ими, уподобиться собаке на сене, либо поделиться содержимым тайника с могущественным человеком, который поможет переправить мою часть сокровищ в нужное мне место. Я выбрал второе и пришёл к тебе.

— А не подумал перед этим, что я могу сообщить о нашем разговоре главному воеводе, и сокровища Эль-мерзебана займут место в общей добыче войска? Или в таком случае ты отказался бы от сделанного мне предложения?

— Зачем? — пожал плечами Глеб. — Я объяснил бы своё предложение как непонятую тобой шутку и в подтверждение этого показал бы место, где, по моим предположениям, должен находиться тайник. Естественно, его там не оказалось бы. Но что делать — как и всякому человеку, мне свойственно ошибаться. Точно так, как аланам, лазгам, викингам и твоим людям, искавшим сокровища в пещерах у Чёрной речки и на её берегах и не нашедшим их. Так что результатом обращения к главному воеводе стала бы потеря тобой половины сокровищ Эль-мерзебана. Ну а я начал бы искать более сговорчивого напарника и, думаю, нашёл бы такового в лице ярла Эрика. Уж он долго не раздумывал бы над моим предложением и не задавал бы лишних вопросов.

Упоминание о ярле Эрике явилось, по-видимому, решающим доводом, положившим конец сомнениям Свенельда. Впрочем, он с начала разговора ничем не выразил отрицательного отношения к предложению Глеба. А его сомнения и вопросы были вполне естественны для человека, получившего неожиданное заманчивое предложение. Прежде чем дать на него согласие, он должен был удостовериться, нет ли в нём каких подвохов и не скрывается ли за ним нечто, о чём собеседник умалчивает, но что в его планах значит куда больше, нежели часть сокровищ мерзебана, которые он сулит напарнику. Воевода проявил обычную осторожность и предусмотрительность умудрённого жизнью человека, и не больше того.

— Атаман, что потребуешь от меня взамен половины сокровищ Эль-мерзебана? — после некоторого молчания прозвучал голос Свенельда. — Но предупреждаю сразу — я не всесилен.

— Знаю это, как и то, что нам не придётся рассчитывать ни на чью помощь, а любая допущенная ошибка может закончиться для нас весьма плачевно. Поэтому нам необходимо со всей тщательностью обдумывать каждый свой поступок. А от тебя мне нужна помощь в сохранении сокровищ от других охотников за ними, в вывозе их из Аррана и возврат моей половины там, где я об этом скажу. Ежели ты готов выполнить эти условия, дай клятву, и мы продолжим разговор.

— Клянусь Перуном и Одином свершить всё, что в моих силах, дабы сберечь доставшиеся нам сокровища, вывезти их за пределы Кавказа и по первому твоему требованию, атаман, отдать причитающуюся тебе половину. Ежели я нарушу в чём-либо сию клятву, пусть отвернутся от меня боги, поразит меня своей огненной стрелой Перун, а Небо не примет дым моего священного погребального костра. Боги, вы слышали эту клятву-роту, и отныне я ответствен перед вами за её выполнение. Будьте рядом со мной, Перун, не оставляй в трудную минуту своего внука, Один[69], не забывай о своём далёком сыне! — торжественно произнёс Свенельд, глядя в окно комнаты, где между двумя крепостными башнями виднелся клочок вечернего неба. — Доволен, атаман? Теперь мы связаны общим делом и можем быть до конца откровенными. Где сокровища, что с ними и в чём тебе нужна сегодня моя помощь?

— Воевода, я знаю место, где надобно искать тайник. Это глубокая расщелина под одним из мостов на дороге к Чёрной речке. Но прежде чем заняться извлечением сокровищ из тайника, необходимо знать, что с ними делать, когда они окажутся в наших руках. У тебя есть место, где сокровища можно надёжно спрятать?

— Нет. Конечно, я могу доставить их без досмотра воротной стражи в город, сгрузить где-нибудь во дворце, в котором сейчас пребываю, или в его подвале и выставить подле сокровищ верную мне охрану. Но в любой миг Олег может сменить меня и отправить куда угодно за черту города. Тогда за сохранность сокровищ я ручаться не могу. Наверное, ты знаешь, что охотники за ними ищут тайник теперь и в городе, полагая, что на самом деле сокровища спрятаны в Бердаа, а отправленные из казначейства повозки были всего лишь хитрой уловкой, с помощью которой Эль-мерзебан надеялся пустить их по ложному следу. Вполне понятно, что тайник ищут не в лачугах бедняков, а во дворце Мохаммеда и хоромах его приближённых. Если я по какой-либо причине покину этот дворец, искатели сокровищ тотчас появятся и в нём, мои стражники вызовут их интерес, который они постараются любой ценой удовлетворить. Это будет не сложно. Ярл Эрик, князь Цагол и воевода Латип, лично следящие за ходом поисков сокровищ и не доверяющие друг другу, обратятся со своими подозрениями к главному воеводе Олегу, и тот велит стражникам показать, что они охраняют. Я могу сберечь в неприкосновенности десятка два бочонков или сундуков с сокровищами, но не втрое-вчетверо больше. Возможно, подходящее место имеется в городе у тебя, атаман? Тогда я без помех доставлю сокровища прямо в указанный тобой тайник.

— С помощью моих людей, которые, прежде чем связать судьбу с атаманом Казаком, разбойничали в здешних краях, я могу подыскать в городе тайник. Но можно ли в таком деле доверять людям, которые также будут посвящены в нашу тайну? Честно хранить доверенные три-четыре сотни диргемов или десяток тюков узорочья[70] — одно, а несметные богатства — совсем другое. Они — огромный соблазн для слабых душ, а я не хотел бы рисковать даже в малейшей степени.

— Ты прав. В таком случае зачем нам доставлять сокровища в город, если когда-то всё равно придётся увозить их отсюда? Не лучше ли устроить свой тайник поблизости от города в месте, откуда его содержимое при необходимости без особых хлопот можно переправить и в Бердаа, и в наши ладьи на Куре?

— Я хотел предложить то же самое, — ответил Глеб. — Рад, что мы с самого начала мыслим одинаково. Теперь нужно решить, когда следует забирать сокровища из тайника.

В глазах Свенельда мелькнуло удивление.

— Я полагал, что это необходимо сделать как можно быстрее. Но ежели ты задал свой вопрос, значит, с тайником всё не так просто. Кто или что мешает нам стать хозяевами сокровищ Эль-мерзебана уже сегодня или завтра?

— Воевода, я твёрдо знаю, что тайник в расщелине под мостом, но где он расположен точно, мне не известно. Чтобы отыскать его, нужно тщательнейшим образом осмотреть и обследовать всю расщелину сверху донизу, а для этого потребуются люди и время. Не думаю, что наш интерес к расщелине останется незамеченным кем-то из охотников за сокровищами, которые, оставив поиски в пещерах и близ Чёрной речки, рыщут сейчас по всем окрестностям Бердаа. Зачем идти на заведомый риск, если существует другой, более безопасный способ добраться до тайника?

— Ты думаешь, что следует дождаться, когда к расщелине явятся люди Эль-мерзебана, которым мы позволим извлечь из тайника сокровища, после чего отобьём их?

— Да. А чтобы не проворонить сокровища, за расщелиной и отрезком дороги к ней от Чёрной речки необходимо установить круглосуточное наблюдение уже сейчас. Неприятельское войско будет у Бердаа сегодня ночью или завтра, и с его прибытием люди Эль-мерзебана могут появиться у тайника в любой миг. Давай обсудим, как нам не вспугнуть их и где устроить засаду, чтобы легче отбить извлечённые из тайника сокровища...

5

Мохаммед на всю жизнь запомнил, как внезапно появились в тылу его сражавшегося в долине у Узкого ущелья войска два отряда русов, поэтому постарался обезопасить себя сегодня от подобного развития событий. Не доверяя полностью сведениям своих городских лазутчиков, денно и нощно следивших за всеми передвижениями вражеских войск, он приказал произвести доскональную разведку всех дорог и ущелий, которыми можно было попасть к месту предстоящего сражения, и на подступах к нему выставить усиленные дозоры. Позаботился Эль-мерзебан и о собственной безопасности: триста конных дейлемитов охватывали полукругом каменистую гряду, с которой он наблюдал за начинавшейся битвой, а ещё два отряда по сто копий в каждом стояли невдалеке от гряды у начала двух дорог, по которым Мохаммед в случае опасности мог ускакать в горы.

Он привёл к Бердаа свыше восемнадцати тысяч воинов: пять тысяч дейлемитов, свыше десяти тысяч набранных в землях Нефата добровольцев-кызылбашей[71] и примерно три тысячи воинов других подвластных Багдаду кавказских племён. Мохаммед мог бы явиться и с большим войском, но события в халифате не позволяли ему сосредоточиться только на захваченном русами Бердаа. Халиф, по сути, правил только в Багдаде и на территории Иран-Араби, а всеми остальными частями огромной державы управляли его полководцы и набравшая силу местная знать. Правитель Мосула и Джезирэ[72] Насир-эд-Доуле, воспользовавшись ослаблением власти Мохаммеда из-за вторжения русов в Арран и его бегства из Бердаа, решил прибрать земли Эль-мерзебана к своим рукам. С этой целью двоюродный брат Насира Абу-Абд-ул-Лах-Хусейн начал сосредоточивать для похода на Арран войска Мосула и Джезирэ, и, чтобы противостоять возможному нападению на свои владения, Мохаммед был вынужден оставить против Хусейна семь тысяч дейлемитов под командованием своего брата Али.

Однако значительное ослабление своего войска не беспокоило Мохаммеда — он был уверен, что настоящей войны между ним и находившимися в Бердаа русами и их союзниками не будет. Ну с какой стати русам, а тем более викингам с аланами и лазгами, сражаться сейчас за город? Они явились в славящуюся своим богатством торговую столицу Кавказа за добычей, захватили её и, как некогда великий князь Игорь, после достижения своей цели должны отправиться домой. На сей раз они несколько задержались с уходом из города, но причиной тому чрезмерное количество в Бердаа и его окрестностях прекрасного вина, к которому так охочи русы с викингами и аланы-христиане. Однако появление под стенами Бердаа Эль-мерзебана с большим войском напомнит незваным гостям, что им пора убираться из Аррана восвояси, иначе многим из них вместо возвращения с богатой добычей домой придётся навсегда остаться в долине Бердаа или на дне Куры.

Правда, кое-что настораживало Мохаммеда: заняв Бердаа, русы, вопреки своему обыкновению, не принялись за повальные грабежи, а громогласно объявили жителям, что те могут быть спокойны за свои жизни и имущество, купцы и ремесленники могут безбоязненно заниматься обычными занятиями, а городские власти заниматься всегдашними делами. Но самое удивительное заключалось в том, что русы не только сдержали свои обещания, но и удержали от грабежей и насилия своих союзников, которые как раз и вызывали у жителей долины Бердаа наибольший страх. Вдобавок к этому русы стали покупать у земледельцев необходимые им припасы, расплачиваясь за них звонкой монетой, хотя побывавшие до них в долине чужестранцы-победители отбирали всё нужное или понравившееся силой оружия. Но и этим странностям в поведении неприятеля Мохаммед нашёл объяснение: зачем нужно настраивать против себя горожан и жителей окрестных селений, чтобы затем подавлять их возможные выступления и бояться высунуть нос за крепостные стены, если можно купить добрососедские отношения ценой незначительной части захваченной добычи? Собственная жизнь и безопасное пребывание на вражеской земле стоили этого, тем более что даже самой богатой добычи ещё никогда не хватало для насыщения аппетита любителей до чужого добра.

Доходившим до Мохаммеда слухам о том, что русы якобы собираются надолго остаться в Бердаа, превратив город в свой оплот на Кавказе и объявив его частью Руси, он не верил. Ну о каких владениях Руси в сердце Кавказа может помышлять здравомыслящий властитель, если между Арраном и его исконными землями лежат огромные расстояния, а дорога между ними пролегает либо через враждебную Хазарию, либо через территорию вероломных и своекорыстных аланов и лазгов? А без помощи с родины русам в Арране долго не продержаться: им никогда не выдержать противоборства с могущественным Багдадским халифатом, который ну за что не смирится с потерей лучших своих кавказских владений и любой ценой возвратит их обратно, даже если для этого придётся отправить в Арран многочисленную армию и ввести в Куру сильный флот. Но великий киевский князь не пылкий юноша, чья голова забита красивыми несбыточными мечтами, а зрелый, перенёсший множество суровых жизненных испытаний державный муж, и он не станет приносить в жертву химерам[73] жизни несколько тысяч своих лучших воинов.

Поэтому воеводы русов задержались в Бердаа вовсе не из-за желания своего великого князя стать владыкой Аррана, а из-за собственного стремления отыскать казну и личные сокровища Эль-мерзебана, упущенные ими при захвате города. Мохаммед их хорошо понимал — какой военачальник добровольно откажется от самой ценной части добычи, если у него есть возможность до неё добраться? Но тайник с вожделенными сокровищами не обнаружен, хотя времени для этого было предостаточно, неприятельское войско подступило к стенам Бердаа, положив конец прежней безмятежной жизни русов и их союзников, поэтому самое благоразумное сейчас для них наконец-то отправиться домой. Но уход из города без боя может выглядеть как бегство. Этого воеводы русов допустить не могут, им выгоднее покинуть Бердаа после небольшого сражения без победителей и побеждённых, которое может свидетельствовать об оказанном упорном сопротивлении и отступлении из-за превосходства неприятеля в силах.

Эль-мерзебан сам полководец и хорошо знаком с теми маленькими хитростями, к которым иногда приходится прибегать, чтобы сохранить лицо. Воеводы русов, не успевшие своевременно уйти из города, теперь хотят показать, что защищали его и покинули непобеждёнными с захваченной добычей? Что ж, он готов подыграть им и начать сражение, в котором не будет побеждённых. По его правилам оборонявшейся стороной должны являться русы, значит, наступающей — Эль-мерзебан. Он так и поступил, двинув в наступление на противника шесть тысяч пеших кызылбашей.

После битвы в долине у Узкого ущелья русов с союзниками осталось чуть больше десяти тысяч, и все они были выведены сейчас главным воеводой Олегом на равнину перед Бердаа. В отличие от прошлого сражения, в сегодняшнем принимала участие и конница: полторы тысячи аланов и лазгов, посаженных на трофейных лошадей, застыли в плотном строю на правом фланге своей боевой позиции, пять-шесть сотен конных русов стояли невдалеке от группы всадников в блестевших на солнце богатых доспехах. Наверное, это были воеводы русов и предводители их союзников, наблюдавшие, подобно Эль-мерзебану, за событиями на равнине. Неприятельская пехота была разбита на три разных по численности отряда. Впереди, выстроившись, как обычно, в несколько длинных рядов, стояли четыре тысячи русов, справа от них уступом расположились две тысячи викингов, слева — такой же численности смешанный русско-варяжский отряд. Позади своей пехоты растянулись две цепочки лучников и самострельщиков. Опершись на поставленные на землю щиты, опустив копья и секиры, вражеские дружинники наблюдали за приближавшимися к ним кызылбашами.

Перед началом сражения Эль-мерзебан долго размышлял, кому поручить нанести первый удар по врагу — дейлемитам или кызылбашам. Конечно, дейлемиты намного превосходили кызылбашей и по воинскому умению, и по стойкости в бою, хотя те и пользовались славой одних из лучших воинов на Кавказе. Но в сражении у Узкого ущелья русы и викинги доказали, что ничем не уступают дейлемитам и могут успешно отражать их пешие и конные нападения, поэтому даже одновременный удар всех пяти тысяч дейлемитов вряд ли принёс бы серьёзный успех, а стоил бы больших потерь. Впрочем, скорее всего, он и не получился бы. Удар двух тысяч конных дейлемитов противник мог бы остановить своей конницей, тем более что аланы и лазги гораздо лучше сражались в конном строю, чем в пешем, а тяжеловооружённых всадников-русов по мощи можно было смело сравнить с византийской панцирной конницей-катафрактами[74], являвшейся самым страшным противником дейлемитов. Бросать же оставшиеся три тысячи пеших дейлемитов одних на почти втрое превосходившего их по численности противника было бы безумием, а использовать вместе с кызылбашами вряд ли оправдано. Являясь главной силой такого удара, они при любом его исходе понесли бы самые большие потери, а это никак не входило в планы Эль-мерзебана.

Самым опасным противником Мохаммеда были не русы, явившиеся в Бердаа за добычей и рано или поздно покинувшие бы его, а заканчивавший подготовку к походу на Арран Абу-Абд-ул-Лах-Хусейн, собиравшийся вместе с двоюродным братцем Наиром обосноваться здесь навсегда. Вот против кого ему вскоре понадобятся верные храбрецы-дейлемиты, поэтому он должен беречь их, а не бросать первыми под мечи русов и викингов в мало что значившем для судьбы Аррана и самого Мохаммеда сражении. Пусть битву начинают кызылбаши, их наступление покажет, насколько серьёзно противник намерен сегодня сражаться, и в зависимости от этого Эль-мерзебан примет окончательный план боя. Может, ему удастся избавить Бердаа от воинственных пришельцев, заплатив за это кровью кызылбашей и прочего кавказского сброда и не потеряв ни одного дейлемита.

Кызылбаши надвигались на русов шестью плотными неровными рядами, прикрыв груди небольшими круглыми щитами и выставив перед собой длинные копья с конскими хвостами у наконечников. Все они были в кольчугах или железных пластинчатых доспехах, каждый имел на поясе для ближнего боя меч или саблю. Считая себя самыми правоверными среди всех мусульман, кызылбаши в мирное время носили на головах белые чалмы с нашитыми на них по числу мусульманских имамов двенадцатью красными полосами. Сейчас шлем каждого из них был обвязан куском белой материи с приколотыми к ней с одного конца двенадцатью красными лоскутками, которые под порывами ветра забавно вились вокруг их голов.

Когда первый отряд кызылбашей приблизился к русам на пять сотен шагов, в наступление двинулись ещё два их отряда по две тысячи воинов. Они шли слева и справа от своего головного отряда, направив удары на стоявших уступом викингов и боевой строй сведённых воедино русов и варягов. Их целью было сковать эти два отряда, вздумай они прийти на помощь своим главным силам. За кызылбашами мелкой рысью потрусила тысяча конных дейлемитов, готовых оказать им поддержку в случае нападения вражеской конницы, опасно нависшей над левым флангом кызылбашей.

Расстояние между передовыми отрядами русов и кызылбашей сокращалось, и, когда оно не стало превышать трёх сотен шагов, русы по сигналу боевой трубы вскинули щиты, направили вперёд копья и мерным шагов двинулись навстречу кызылбашам. Главный воевода русов Олег решил не защищаться, а напасть сам? Зачем? Чтобы никто после ухода русов из Бердаа не смог упрекнуть его, что он не проявил в битве должной активности и потому не добился победы? Если дело обстоит именно так, ничего страшного не случится, если русы и кызылбаши, как драчливые петухи, станут попеременно наступать друг на друга, чтобы в конце концов ни с чем возвратиться на исходные рубежи. А вдруг главный воевода русов вздумал всерьёз биться с кызылбашами и сражаться с Эль-мерзебаном по-настоящему?

Расстояние между противниками сократилось ещё на сотню шагов, и Мохаммед получил ответ на свой вопрос. От опытного глаза старого воина не ускользнуло то, как русы начали увеличивать расстояние между собой в рядах и прекратили это делать, когда оказались друг от друга на длину руки с мечом или секирой. По опыту сражения у Узкого ущелья Эль-мерзебан знал, что обороняющиеся русы стоят почти плечом к плечу, сдвинув стеной щиты и надеясь в трудную минуту на мгновенную помощь находящегося рядом товарища. Зато в рукопашном бою при рассыпавшемся боевом порядке, сражаясь в одиночку или группой в два-три человека, они, мастерски владея длинными мечами и тяжёлыми секирами, крушат всё вокруг себя, и горе оказавшемуся в пределах досягаемости их оружия — врагу и даже случайно подвернувшемуся под руку своему дружиннику.

Значит, главный воевода русов Олег вывел войско за стены города не защищаться, а напасть на врага! А раз так, в свой ударный отряд он отобрал лучших воинов, а в первых рядах сосредоточил лучших из лучших! Такого удара в сражении у Узкого ущелья не выдержали даже дейлемиты, не знавшие поражений ни в Персии, ни под Дербентом, ни в Малой Азии! Разве отразят его кызылбаши, если один рус стоит десяти из них? Тогда почему они продолжают, как стадо баранов, шагать навстречу своей гибели? Ведь из-за изменившейся обстановки им нужно остановиться и, выровняв и уплотнив ряды, подготовиться к отражению удара противника. Или военачальники кызылбашей, ни разу не встречавшиеся с русами в бою, надеются на свой перевес сил и помощь Аллаха и дюжины имамов, которые не позволят осквернить красные ленточки на их шлемах прикосновением оружия неверных? О глупые бараньи головы! Вы вполне заслужили то, что сейчас случится!

Но вот и кызылбаши почувствовали угрозу, однако лишь сомкнули теснее ряды, сократили расстояние между шеренгами, подняли выше щиты и взяли удобнее копья. Они вели себя так, словно им предстояло сразиться с равным по силам противником, когда главную роль будет играть их численное превосходство. Жаль, что многим из них не суждено познать меру собственной глупости, поскольку расплатой за неё будет смерть.

Когда передние ряды сблизившихся врагов стали разделять полтора-два десятка шагов, Мохаммед затаил дыхание и подался в седле вперёд. Сейчас он узнает, чего ждать от сегодняшнего сражения! Случившееся подтвердило самые мрачные его предчувствия. С устрашающим боевым кличем два первых ряда русов устремились вперёд и в мгновение ока смели противостоящих им в переднем ряду кызылбашей, оказавшихся беззащитными перед их копьями. Небольшие лёгкие щиты кызылбашей, такие удобные в сабельных конных схватках и в боях на узких горных тропах, в теснинах и ущельях, на лесистых склонах были слабой защитой против сильных и точных ударов многоопытных бывалых воинов. Кызылбаши, державшие щиты близко к телу, оказались пронзены вместе с ними, те, что успели выбросить их навстречу копьям, силой ударов были свалены с ног и добиты на земле. А русы уже с мечами и секирами в руках врубились в ряды уцелевших кызылбашей. Сражение только началось, а строй красноголовых воинов в нескольких местах был прорван на всю глубину, и русы начали появляться позади них.

Отряды кызылбашей, наступавшие слева и справа за своими главными силами, ускорили движение, желая прийти на помощь подвергшимся удару русов товарищам. Но не тут-то было! Над полем боя вновь раздались звуки боевой трубы русов, и оба их стоявших доселе в бездействии пеших отряда тоже направились в сражение. Быстрым шагом они двинулись наперерез подкреплениям кызылбашей, и те были вынуждены остановиться. Вступи они в уже развернувшуюся битву, отряды противника могли беспрепятственно зайти с флангов в тыл сражавшимся кызылбашам и ударить им в спины, заодно отрезав от оставшихся в распоряжении Эль-мерзебана резервов — конницы и пеших дейлемитов.

На сей раз у военачальников кызылбашей хватило ума не продолжать своё наступление, а прекратить его и подготовиться к обороне от приближавшегося противника. Однако и тот поступил иначе, чем его предшественники-русы: последние ряды обоих отрядов остановились, а наступление продолжили лишь передние. Военачальники русов и викингов по достоинству оценили своих и чужих воинов: два кызылбаша в обороне стоили одного руса или викинга в наступлении! Начавшийся вскоре бой подтвердил справедливость их оценки. Из первых рядов обоих отрядов противника, когда они сблизились с кызылбашами, вырвались вперёд ударные клинья копьеносцев и мечников, которые смогли пробиться в глубину боевого порядка кызылбашей. После непродолжительного боя в полуокружении они возвратились на свои прежние места. Пробитые ими в шеренгах красноголовых воинов бреши тут же заполнили кызылбаши из задних рядов, после чего незамедлительно последовал новый удар вражеских клиньев. Две тысячи русов и викингов отвлекали на себя четыре тысячи кызылбашей, позволив главному воеводе Олегу иметь в резерве две тысячи пеших дружинников!

— Эль-мерзебан, кызылбаши отступают, — раздался над ухом почтительный голос военачальника дейлемитов Бахтияра.

— Отступают? — встрепенулся Мохаммед, увлёкшийся наблюдением за схваткой между своими и вражескими подкреплениями и переставший следить за сражением главных сил. — Ты хотел сказать, что они бегут?

Красноголовые воины действительно не отступали, а попросту удирали с поля боя. Отрезанные друг от друга, атакуемые с разных сторон вклинившимися в их боевые порядки русами, лишённые манёвра в глубину из-за пробившихся им в тыл врагов и скученные на крошечном пространстве, что позволяло неприятельским лучникам и самострельщикам их легко поражать, кызылбаши несли огромные потери и в конце концов не выдержали всевозрастающего напряжения боя. Русы не преследовали бегущих, а усилили натиск на продолжавших сражаться, и вскоре добились того, чего хотели, — поначалу немногочисленные группы беглецов превратились в огромные толпы покидающих битву кызылбашей. Чтобы их пример не стал заразительным для тех, кто ещё участвовал в сражении, необходимо было принимать срочные решительные меры.

Однако главный воевода русов опередил Мохаммеда. Шум сражения нарушил звук трубы, и полторы тысячи конных аланов и лазгов с пронзительным воем, свистом, гиком помчались на тысячу всадников-дейлемитов, которые в кратчайший срок могли бы помочь оказавшимся на грани разгрома кызылбашам. По пути четыре сотни аланов и лазгов отделились от отряда и устремились на оборонявшихся против викингов кызылбашей, норовя обогнуть их с флангов и нанести удар с тыла. Задние ряды кызылбашей, не участвовавшие непосредственно в бою, а служившие резервом для замены убитых и раненых товарищей, идущих впереди, развернулись лицом к вражеской коннице и начали перестраиваться для отражения её удара.

И тут тысяча викингов, перед этим отказавшаяся от нападения на кызылбашей и оставшаяся в резерве главного воеводы русов, тронулась с места, двинулась на врага. Почти одновременно с этим обе конные лавины — дейлемиты и аланы с лазгами — столкнулись, и место начавшейся сечи исчезло в клубах густой пыли. Потеряв надежду на поддержку своей кавалерии, оказавшись под угрозой удара неприятельской конницы с тыла и свежей тысячи пехоты с фронта, кызылбаши не стали искушать судьбу и обратились в бегство. Аланы и лазги начали их преследование, а викинги, соединившись в один отряд, выстроились рядами и замерли на месте.

Крайне неприятные для Мохаммеда события произошли и там, где с двумя тысячами кызылбашей сражалась половина русско-варяжского отряда. Едва аланы и лазги поскакали на врага, тысяча не принимавших участия в бою дружинников тоже двинулась в наступление, но не в лоб кызылбашам, а обходя их стороной, чтобы ударить в спину. Не дожидаясь, когда окажутся между молотом и наковальней, красноголовые воины попытались в порядке отступить, но при постоянно следующих ударах противника в лоб сделать это было не так просто. Когда же два ударных вражеских клина врубились в их боевые порядки и, вопреки своему обыкновению, после короткого боя не отступили, а принялись расширять просеки, стремясь расчленить боевой строй кызылбашей, у них появились первые беглецы. А свежая тысяча дружинников уже обошла место боя и, убыстряя шаг, заходила в тыл кызылбашам. И тогда задние их ряды, которым предстояло подвергнуться удару обходного отряда, первыми бросились наутёк, а за ними последовали все имевшие такую возможность. Остались те, кто непосредственно участвовал в бою и кому показать спину врагу, находившемуся от него на расстоянии длины копья или меча, было равносильно немедленной гибели. С ними было покончено в несколько мгновений, и обе части русско-варяжского отряда, став опять единым целым, застыли, как и отряд викингов, в ровных рядах.

Поражение и бегство своих резервных отрядов, невозможность конницы, связанной боем с аланами и лазгами, оказать им поддержку удручающе подействовало на продолжавших ещё сражаться кызылбашей главного отряда. Когда же справа и слева от них вместо своих двухтысячных отрядов появились вражеские, готовые в любой миг обрушиться на них с двух сторон, уцелевшие кызылбаши начали поспешное беспорядочное отступление, превратившееся вскоре в повальное бегство. Часть разгорячённых боем русов начала их преследовать, однако большинство предпочло сменить мечи и секиры на луки и самострелы, и тысячи стрел понеслись вдогонку беглецам, валя их сотнями на землю.

Боевая труба русов снова подала голос, и оба вражеских пеших отряда — викингов и сводный — тронулись с места и взяли направление на каменистую гряду, где находился Мохаммед со свитой. Вслед за ними поскакала и конница русов. Догнав свою пехоту, она уменьшила рысь и продолжила движение между отрядами, став центром боевого строя наступающего противника. Пятьсот тяжеловооружённых всадников и не меньше трёх тысяч отборной пехоты шли в атаку на Эль-мерзебана! А за ними со всех концов поля только что завершившегося боя с кызылбашами собирались и выстраивались в ряды оставшиеся в живых русы. Конные сотни аланов и лазгов, прекратив преследование красноголовых беглецов, занимали место в боевом порядке справа от русов, чтобы в зависимости от обстоятельств иметь возможность оказать помощь и атакующим соратникам, и сражавшимся с конницей дейлемитов единоплеменникам. Удар передового отряда пехоты и всадников были готовы поддержать ещё около трёх тысяч пеших дружинников и четырёх сотен конников!

Мохаммед мог противопоставить им три тысячи пеших дейлемитов, столько же воинов из горных племён, полтысячи конных дейлемитов, а в крайнем случае ещё пять сотен всадников, что сейчас охраняли его. Силы были примерно одинаковы с теми, которыми располагал главный воевода русов Олег. Но как лучше использовать их: двинуть на противника и сойтись с ним во встречном бою или встать в оборону? Наверное, благоразумнее будет второе — при равенстве сил ему вряд ли удастся победить русов, встречный бой может преподнести любые неожиданности, зато обороняться он сможет хоть до наступления темноты, после чего разойдётся с противником на исходные позиции. Если ему сегодня не суждено одержать победу, то пусть в сражении не будет проигравших.

— Бахтияр, я решил больше не наступать на русов, — произнёс Мохаммед, повернувшись к военачальнику дейлемитов. — Пусть теперь они атакуют нас, и дейлемиты покажут им, что такое настоящие воины Аллаха. Ты почему-то хмуришься? Наверное, наши воины не желают защищаться, а хотят сами напасть на врага? Ты недавно был у них и знаешь, о чём они думают. Я угадал их мысли?

— Нет, Эль-мерзебан, — ответил Бахтияр, отводя глаза в сторону. — Дейлемиты не хотят ни обороняться, ни нападать, они рассчитывают на твой ум, боевой опыт и ждут другого твоего приказа.

— Другого? Какого? Уж не... — Мохаммед внимательно посмотрел на Бахтияра, криво усмехнулся. — Эти трусы хотят уступить поле битвы противнику до захода солнца? Но они понимают, что этим я признаю своё поражение?

— Они понимают другое — им не победить русов в атаке и не устоять против них в обороне. Среди дейлемитов есть те, кто побывал в сражении у Узкого ущелья и на собственном опыте знает, что с такими воинами, как русы и викинги, им ещё не приходилось на Кавказе сражаться. Те, кто пока не испробовал русских мечей, только что видели разгром кызылбашей, которые слывут неплохими воинами, и не желают повторить их участь. Твои верные дейлемиты, Эль-мерзебан, считают, что, если сегодня боевое счастье не на нашей стороне, незачем гневить Аллаха и поступать наперекор его воле. Дейлемиты готовы умереть за тебя, однако своей смертью хотели бы принести тебе победу, а не сложить головы в уже проигранном сражении.

Прежде чем стать Эль-мерзебаном, Мохаммед много лет командовал дейлемитами и понимал, что значит их желание принести своему полководцу победу в будущем сражении, а не в сегодняшнем. Говоря обычным языком, они отказывались идти в бой! Нет, они не бунтовали, не выдвигали никаких требований, не требовали смены начальников — они просто не хотели умирать в сражении, которое, по их мнению, было проиграно, а их участие в нём ничего уже не могло изменить. Противиться их желанию было бы бессмысленно — воины, не верящие в свою победу, никогда не победят, даже если для этого у них будут все условия. Мохаммеду оставалось одно — прекратить сражение и отступить, чтобы через некоторое время с новым войском возвратиться в долину Бердаа и вновь сразиться с русами, если они к его приходу сами не покинут города. Но прежде чем уйти из долины, ему необходимо стать хозяином сокровищ, с которыми он был вынужден расстаться после поражения у Узкого ущелья.

— Бахтияр, наши с тобой воины не хотят сегодня воевать, — спокойно сказал Мохаммед. — Что ж, пусть отдохнут. Возможно, это поможет им избавиться от страха, который охватывает их при одном виде русов. Займись отступлением войска в горы. А я постараюсь как можно быстрее напомнить дейлемитам о высказанном ими желании умереть за меня в победоносном сражении.

Хозрой нисколько не сомневался, что в сегодняшней битве победят русы. Значительное численное преимущество Эль-мерзебана в воинах он не принимал в расчёт. Пять тысяч дейлемитов, которые могли бы сражаться с русами и викингами на равных, он вряд ли осмелится ввести в бой без крайней на то нужды. Они его единственная надежда в скорой борьбе с войсками Аду-Абд-ул-Лах-Хусейна. А кызылбаши и бойцы из горных племён были обычными наёмниками, мечтающими не столько о победе Мохаммеда, сколько о наживе и сохранении собственной жизни.

И не угрожай Аррану владыка Мосула и Джезирэ Насир-эд-Доуле, Хозрой был бы только рад поражению Эль-мерзебана: чем дольше русы и халифат будут воевать друг с другом, тем длительнее будет мир у границ Хазарии. Однако стремление Насира захватить Арран заставило Хозроя рассуждать по-другому: считая Насира более опасным врагом, чем пришлые русы, Эль-мерзебан направит основные силы на борьбу с ним, а полученная передышка позволит русам укрепиться в долине Бердаа и, значит, на Кавказе и Хвалынском море, что никак не входило в планы Хазарии. Поэтому Хозрою нужно было помочь Эль-мерзебану покончить с русами прежде, чем ему придётся защищать свои владения от войск Хусейна. Кое-что для этого он уже сделал и сегодня проверит, начало ли оно приносить результаты.

Вот почему он сидел сейчас в доме одного из своих друзей в Бердаа и наблюдал в окно за крепостными воротами, через которые недавно дружинники главного воеводы Олега вышли за стены города навстречу войскам Эль-мерзебана.

Вскоре в открытые, но охраняемые многочисленной стражей ворота вслед за дружинниками потянулся всевозможный люд: любители поглазеть на сражение, продавцы снеди, фруктов, разбавленного холодной родниковой водой кислого вина, хорошо утоляющего жажду. Постепенно число покидавших город жителей увеличивалось, большинство их составляли мужчины, по одежде и поведению напоминавшие тех, что за неимением своего угла и постоянного заработка круглые сутки проводили на городских рынках, улицах, всевозможных притонах, добывая себе пропитание милостыней, воровством, сводничеством и прочими презираемыми порядочными людьми способами. Было видно, что многие из них навеселе, а те, что, судя по чалмам, являлись мусульманами, которым запрещалось Кораном пить вино, были также необычайно возбуждены, наверное, от употребления дурманящего зелья, обильно произраставшего в долине и на склонах окрестных гор. Если не считать этого отребья[75] и торговцев, добропорядочных жителей Бердаа, желавших насладиться видом сражения, было крайне мало.

Хозрой довольно улыбнулся — его деньги, отданные верным людям на подкуп городской черни, не оказались затраченными зря: за стенами Бердаа в тылу русов и викингов скопилось не меньше трёх-четырёх тысяч оборванцев, разгорячённых вином, дурманящим зельем и собственными воинственными воплями. Конечно, человека его ума и положения не красит ведение дел с подобными человеческими отбросами, но что делать, если других людей для достижения его целей найти невозможно? Ну какой здравомыслящий человек, имеющий семью и возможность мало-мальски сносно жить, выступит против русов, не притесняющих жителей и не нарушивших нормальной жизни города? Зато чернь, какому богу она ни поклонялась бы, готова за горсть диргемов на что угодно, а если её вдобавок подогреть вином или дурманящим зельем, она, не задумываясь, растопчет собственных родителей. Хозрой понимал, что даже самое многочисленное выступление черни не принесёт ощутимого вреда русам, и надеялся на другое. Вынужденные подавить нападение городских низов и принять меры для недопущения их в дальнейшем, русы неминуемо нарушат спокойную доселе жизнь других обитателей Бердаа. А это увеличит число их недоброжелателей и скажется не в лучшую сторону на пребывании русов в городе.

Первый посланец-оборвыш лет десяти — одиннадцати появился во дворе дома почти одновременно с тем, как через крепостные ворота стали вносить в город раненых русов и викингов. Он пробыл в доме несколько минут, и сразу после его ухода в комнату к Хозрою вошёл хозяин.

— Русы напали на нефатских кызылбашей, — сообщил он и хитро улыбнулся. — Говорят, что горожане осыпают русов и викингов бранью и советуют им убираться домой, пока они живы. Те пока молчат и не обращают на них внимания.

Через некоторое время прибыл второй гонец лет восьми-девяти, такой же оборванный и чумазый, как и его предшественник. Переданное хозяином дома его сообщение звучало так:

— К недовольным русами горожанам присоединились пастухи из окрестных горных селений. Они вместе оскорбляют русов и викингов и уже начали избивать торгующих с ними продавцов еды и водоносов. Начальники русов призывают горожан и пастухов утихомириться и разойтись по домам.

Весть, доставленная третьим босоногим гонцом, была ещё приятней.

— Горожане и пастухи стали забрасывать русов и викингов камнями и палками, ранив нескольких из них. Воевода Свенельд лично предупредил горожан, что, если они не прекратят бесчинства, он прикажет применить против них оружие.

Следующего посланца Хозрой ждал с нетерпением. Неужели Свенельд сделает то, чего он добивался, — пустив в ход против черни оружие, разрушит тот хрупкий мир, что существовал до сегодняшнего дня между жителями Бердаа и обосновавшимися в нём завоевателями? Доставленное известие не оправдало его надежд.

— Жители не вняли словам воеводы и продолжали бросать в русов камни и палки. Это заставило Свенельда выполнить свою угрозу, и сейчас русы и викинги загоняют бесчинствующие толпы в город... правда, только древками копий и ударами мечей плашмя. Тем не менее несколько десятков жителей сильно изувечены или избиты до бесчувствия. С минуты на минуту пребывающие за стенами хлынут в ворота.

Действительно, вскоре в крепостные ворота начал вливаться поток горожан, многие из которых вели под руки или тащили на себе окровавленных, зачастую находившихся без сознания товарищей. Некоторое время Хозрой мрачно наблюдал за ними, затем недовольно посмотрел на хозяина дома:

— Я заплатил кучу диргемов не за детскую потасовку между городской чернью и русами, меня не устраивают полученные в результате её синяки и несколько поломанных костей. Мне нужно много крови и трупы, причём обязательно со стороны русов и викингов. За сегодняшнее столкновение между завоевателями и жителями должен ответить весь город, а не его отребье. Понял меня? Если да, у тебя есть время наверстать упущенное.

— Я понял тебя и исправлю ошибку.

В окно Хозрой видел, как хозяин дома появился у крепостных ворот, начал останавливать некоторых из входивших в город мужчин, что-то нашёптывал им. С его прибытием беспорядочные прежде толпы стали действовать осознанно, в них появились вожаки, которые принялись разводить жителей по прилегающим к воротам улочкам.

В освободившихся от горожан воротах появились несколько носилок с тяжелоранеными. Нёсшие их русичи и викинги направились в переулок, где в одном из больших каменных домов раненых осматривали знахари, оказывали им необходимую помощь и накладывали на раны повязки. Стоило нёсшим носилки дружинникам очутиться в переулке, как они были вынуждены остановиться — путь им преградила большая толпа возбуждённых горожан с камнями и палками в руках, а из соседней улицы выплеснулась другая такая же толпа, отрезавшая им дорогу назад к воротам.

Почувствовав неладное, дружинники опустили носилки на землю, один из русичей шагнул навстречу приблизившейся почти вплотную толпе, останавливая её, поднял руку. Наверное, он хотел что-то сказать, но не успел: в него полетели камни и палки, и толпа, вооружённая дрекольем и ножами, бросилась вперёд. Воинственные крики раздались и позади русов и викингов — это на них ринулась вторая толпа. Носилок было пять, каждые несли по двое дружинников. Все они тоже были ранены, однако не столь тяжело, чтобы не передвигаться самостоятельно. Поскольку руки у них были заняты носилками, все были без копий и щитов, лишь на поясах висели мечи. Лишённые возможности где-либо укрыться от камней либо защититься от них, дружинники моментально оказались сбиты с ног градом направленных им в головы увесистых булыжников, и толпа с восторженным рёвом бросилась добивать их и лежащих на носилках тяжелораненых.

Только одному из русов удалось избежать этой участи. В шлеме, сбитом камнями набок, с залитым кровью лицом он успел отскочить к высокому каменному забору и выхватить из ножен длинный двуручный меч. Когда часть толпы, не могущая протолкнуться к поверженным на землю дружинникам, ринулась на него, рус метнулся ей навстречу и, занеся над головой меч, нанёс по её передним рядам страшный удар. Толпа с воем отхлынула, оставив на земле с полдесятка неподвижных тел и унося вдвое больше орущих раненых с рассечёнными плечами, распоротыми животами, отрубленными руками. Отпрыгнув назад к изгороди, прикрывавшей его с тылу, рус вновь занёс обеими руками над головой меч, однако напасть на него снова смельчаков не нашлось. Зато в него полетели камни и палки, а несколько человек с ножами и дрекольем начали подкрадываться к нему с боков. Не желая оказаться забитым камнями, рус сам бросился на толпу и успел дважды описать перед собой мечом полукружия, каждое из которых сопровождалось диким рёвом, воплями боли и проклятиями. Получив сзади удар кованой оглоблей по голове, рус упал, и толпа с торжествующими возгласами сомкнулась над ним.

— Ты этого хотел? — прозвучал за спиной голос возвратившегося хозяина дома. — Как видишь, столкновение русов с горожанами завершилось не синяками и сломанными костями, а кровью и трупами с обеих сторон.

— Столкновение должно этим не завершиться, а начаться, — назидательно изрёк Хозрой, отворачиваясь от окна. — А завершиться оно должно ещё большей кровью и числом мёртвых тел. Надеюсь, ты принял меры к этому?

— Конечно. Посмотри в окно. Толпа собирается громить дом, где русы и викинги размещают своих раненых. Думаю, им не поздоровится точно так, как находившимся на носилках.

Хозрой взглянул в окно. Обе толпы, соединившись, направились по переулку к дому с ранеными, оглашая воздух воинственными криками и потрясая над головами камнями и дрекольем. Лишь тройка вконец обезумевших от ярости оборванцев, выворотив из основания каменной изгороди тяжеленный валун, раз за разом поднимала и опускала его на труп защищавшегося руса, превращая его в кровавое месиво.

Однако события в переулке не остались незамеченными воротной стражей, догадалась она и о цели, с которой беснующаяся толпа двинулась к дому с ранеными. Из полусотни дружинников, охранявших ворота, возле них осталось не больше десятка, а их товарищи начали преследовать толпу, засыпая её на ходу стрелами, из которых каждая находила цель. Расстреливаемая толпа замедлила движение, принялась топтаться на месте. Стрелы полетели ещё чаще, и тогда наиболее благоразумная часть толпы ринулась через изгороди в сады и исчезла в них, а оставшаяся часть развернулась к дружинникам и ответила им тучей камней и палок.

Раненые были спасены, но схватки дружинников с толпой было не миновать, и вряд ли она могла обойтись без жертв с обеих сторон. Если присовокупить их к уже понесённым жертвам, русы и викинги, непреложным законом которых была месть за своих погибших товарищей, наверняка примут соответствующие ответные меры к жителям города. Значит, Хозрою у ворот крепости делать больше нечего и можно приступить к иным, не менее важным делам. Сегодня русы и викинги повторно разбили Эль-мерзебана, что усилило их власть не только в Бердаа, но и во всём Арране. Пора начинать ослаблять победителей, подготавливая князя Цагола и воеводу Латипа к мысли, что их присутствие более необходимо на родине, чем в чужом Бердаа.

— Постарайся стравливать русов и викингов с толпой как можно дольше, — приказал Хозрой хозяину дома. — А я вынужден покинуть тебя и заняться другими делами.

Свенельд не принимал участия в споре. Зачем рвать голос и что-то доказывать, если главный воевода уже принял своё решение и слушает участников совета ради соблюдения приличий? Ему важно не то, что произошло вначале за крепостными стенами в тылу его войска, а затем в городе близ ворот, а то, каким образом он, несмотря на случившееся, сможет сохранить мир между своими воинами и горожанами. Чтобы крепко и надолго закрепиться в Арране и успешно противостоять Эль-мерзебану, ему необходимо, чтобы население долины, и прежде всего жители Бердаа были его союзниками, а не врагами, и последнее обязательно произойдёт, поступи он так, как предлагает ему большинство участников совета. Но Олег, втайне мечтавший превратить Арран в русскую кавказскую Тмутаракань и стать её воеводой-наместником, уже рассматривает окрестное население как своих завтрашних подданных и желает прослыть среди них не грабителем и убийцей, а справедливым и заботливым правителем.

Зачем ему мешать? Сопротивление или повиновение власти пришельцев будет зависеть не столько от добрых или злых поступков Олега, а от его побед или поражений в войне с халифатом. Победи сегодня Эль-мерзебан, и силы мятежной городской черни значительно возросли бы за счёт вполне приличных жителей, желающих этим засвидетельствовать свою верность Багдаду. Но поскольку Мохаммед потерпел поражение, выступление черни не поддержали другие слои населения Бердаа, и она, потеряв больше трёхсот человек изрубленными и перебитыми стрелами, рассеялась по городским трущобам. Конечно, у Свенельда есть собственные задумки, как следовало бы поступить с многочисленным и далеко не бедным населением Бердаа. Но они по уже упоминавшейся причине не будут одобрены главным воеводой, а посему о них лучше покуда помолчать, покуда, ибо кто, кроме Неба, знает, как развернутся события завтра и чьё слово в судьбе жителей Аррана станет решающим?

— Взбунтовавшаяся чернь убила шестерых моих викингов, из них двух заслуженных гирдманов, — громко звучал голос ярла Эрика. — Она растерзала трупы так, что их пришлось собирать в священную погребальную ладью по кускам. Жители города должны заплатить за мятеж своей кровью или принести нам за погибших большой выкуп.

— На чернь нужно устроить облаву, как на зимних волков, и перевешать пойманных на площадях, — заявил воевода Латип. — Она должна обходить наших воинов стороной, боясь даже взглянуть на них. Если мы не накажем бунтовщиков, нам скоро станет небезопасно появляться на улицах.

— Чернь не заслуживает того, чтобы мы уделяли ей внимание, — сказал князь Цагол. — Её необходимо уничтожать на месте там, где она встретится. Я так и велю поступать своим воинам, когда они ночью или рано утром будут возвращаться из питейных заведений либо из домов с доступными всем желающим женщинами.

Русские воеводы молчали, понимая, что цели похода в Арран у Руси и её союзников неодинаковы, а потому различно и их отношение к местному населению. Наконец Олегу наскучило слушать ярла и предводителей аланов и лазгов, и он взял слово.

— Други-воеводы, — заговорил он, — я вместе с вами скорблю о подло убитых городской чернью наших воинах. Но давайте подумаем, по чьей указке и зачем она это свершила, заплатив за гибель двух десятков наших дружинников тремя сотнями своих трупов и куда большим числом раненых. Зачем ей это было нужно? Одно дело — нападение для завладения чужими деньгами либо иным добром и совсем другое — лезть под стрелы и мечи, заранее зная, что поживы не предвидится. Значит, свара голодранцев с нашими воинами была нужна не им, а кому-то другому, пожелавшему остаться в стороне. Кому? Дружинникам удалось захватить нескольких нападавших, и те признались, что получили за участие в беспорядках деньги и по кувшину вина или пригоршне зелья-дурмана. Некто желает поссорить нас с жителями, стремясь, чтобы нашим недругом был не только Эль-мерзебан за стенами Бердаа, но и горожане, опасаясь мятежа которых мы будем вынуждены постоянно держать в городе значительную часть войска, а это будет хорошим подарком Мохаммеду. Но неужто нам лучше иметь вместо одного врага двух?

Олег прервал речь, обвёл взглядом присутствующих, видимо надеясь, что кто-то пожелает ответить на его вопрос. Но те безмолвствовали, и он продолжил:

— Как понимаю, превращать население долины Бердаа в своих врагов не намерен никто. Я не обмолвился, ибо жители всего Аррана судят о нас по тому, как мы относимся к обитателям их стольного града, из-за казней они будут опасаться за собственные жизни. Согласен, что надобно принять меры для предотвращения мятежей, однако я намерен сделать это без излишней крови и опасной для нас вражды с жителями. Кому мы неугодны и кто не желает пребывать с нами в Бердаа — пусть беспрепятственно покинет город со всем своим имуществом. Но ежели кто из оставшихся поднимет на нас руку, он будет казнён без всякой жалости. Завтра биричи[76] оповестят о моём решении город, и, ежели через трое суток после этого в нём произойдёт нечто подобное сегодняшнему мятежу, судьбу его жителей станете решать уже вы, а я соглашусь с вашим приговором, каким бы суровым он ни оказался. Теперь, други, можете расходиться и почивать — минувший день был не из лёгких. А ты, воевода Свенельд, задержись.

Разговор Олег начал не сразу. Опустив голову, он, задумавшись, некоторое время сидел неподвижно, затем вскинул глаза на Свенельда, устало сказал:

— Знаю, ты тоже недоволен моим решением. Знаю, и что ты хотел бы — чтобы за всех наших убитых и раненых мятежниками город заплатил огромный выкуп, то, что у себя на Руси мы зовём «дикой вирой»[77]. Но как бы ни была велика вира[78], она вся уйдёт у нас сквозь пальцы. Её заплатит не поднявшая мятеж безденежная чернь[79], а состоятельные горожане, в основном купцы и торговцы, и, чтобы возвратить потерянное, они тут же поднимут цены на товары, в первую очередь на съестные припасы. Получить виру было бы выгодным делом, если бы мы вскоре оставляли город, но поскольку нам суждено находиться в нём до тех пор, покуда великий князь не велит покинуть его, нам любой ценой необходим мир с окрестными жителями. Ведь мы воюем не с Эль-мерзебаном Мохаммедом, а со всем Багдадским халифатом. Даже ежели нам сегодня удалось бы наголову разбить Эль-мерзебана, вместо него под стенами Бердаа через некоторое время появился бы его нынешний враг — соперник Абу-Абд-ул-Лах-Хусейн, брат владыки Мосула и Джезирэ, который стал бы уже нашим противником. Если мы настроим против себя городских торговцев и земледельцев долины, они перестанут снабжать нас в нужном количестве продовольствием, и нам придётся либо в несколько раз дороже, чем сейчас, платить за него перекупщикам-барышникам, либо совершать за ним набеги в соседние горные селения и платить за припасы кровью. Мне очень жаль, воевода, ежели ты до сей поры не понял этого.

— Ты ошибаешься, главный воевода, — возразил Свенельд, — я это давно уразумел. Наше войско могут покинуть сегодняшние союзники, великий князь может сменить нынешних воевод и тысяцких, а нам с тобою придётся находиться в Бердаа до конца... покуда халифат не обломает о нас зубы и не оставит в покое, либо покуда мы не сложим здесь головы. И ежели нам не суждено превратить арранцев и жителей Бердаа в своих союзников или друзей, то уж никак не позволительно делать из них врагов.

— Рад это слышать. Поэтому прекратим разговор о мятеже и каре горожанам за него и поговорим о другом. Сколько дружинников мы потеряли в сегодняшнем сражении?

— Убитыми около семисот, из них три сотни аланов и лазгов. Ещё две сотни русичей и викингов тяжело ранены и не смогут в ближайшее время участвовать в боях даже лучниками. Но в течение седмицы[80] в боевой строй возвратятся пять-шесть десятков дружинников, что были легко ранены в битве у Узкого ущелья. Недруг потерял много больше: одних кызылбашей легло более пяти тысяч, зарублено две сотни конных дейлемитов, а сколько раненых врагов унесено с поля боя и разбежалось по лесам и горам, вестимо одному Небу.

— Какое нам дело до потерь Эль-мерзебана — к нему уже завтра начнут подходить подкрепления, к тому же он полностью сохранил дейлемитов, костяк своего войска. А вот нам о пополнении своего воинства подумать самый раз — с неполными десятью тысячами дружинников сражаться снова с Мохаммедом, а потом, возможно, с Хусейном нам может оказаться не под силу. Завтра я отправляю к великому князю двух гонцов с просьбой, чтобы он срочно слал нам подмогу. Гонцы покинут город с попутными купеческими караванами под личиной торговых людей, и ежели с одним из них что случится, остаётся надежда на другого. Однако путь на Русь неблизок и опасен, и было бы неплохо, если бы помимо моих гонцов туда отправился ещё кто-либо, более сподручный для подобных тайных дел и хорошо знающий кавказские наречья и нравы. Тебе сейчас приходится встречаться со многими горожанами, нет ли у тебя на примете такого человека?

— Есть — сотник Глеб. Его хорошо знает воевода Микула, кое в чём он смог помочь и мне, — осторожно ответил Свенельд.

— Атаман Глеб? Я тоже знаком с ним. Хотя я не особливо доверяю чужеземцам и иноверцам, но начальник Глеба, атаман Казак — давний побратим воеводы Микулы, потому Глеб вынужден честно служить нам. Он неплох был, когда мы готовились к сражению у Узкого ущелья, его соглядатаи постоянно доносили мне о численности войск Эль-мерзебана вплоть до сегодняшней битвы и не ошиблись в этом ни на сотню воинов. Они смогли даже точно определить боевой дух в каждой части вражьего войска — у дейлемитов, кызылбашей, ополченцев горских племён. Наилучшие отношения у Глеба с Микулой, но если ты сможешь найти с ним общий язык — действуй немедля, поскольку Микула с конницей преследует разбитого Мохаммеда и возвратится в Бердаа в лучшем случае завтра к полудню. А нам времени терять никак нельзя.

Свенельда с Глебом связывали отношения, о которых ни в коем случае не должны были догадаться посторонние, в том числе и главный воевода, поэтому желательно было вообще не говорить о своей дружбе с атаманом, и Свенельд ответил уклончиво:

— Я плохо знаком с Глебом, сталкивался с ним лишь по делам города. Однако дело, которое ты ему намерен поручить, ни моё, ни Микулино, а касается всего войска, и он, как умный человек, должен понять, что в его исполнении главное — время, а не то, кто ему о нём сообщит. Ночью атаман обещал быть у меня с сообщением... с вестью, не остались ли где в окрестностях Бердаа неприятельские недобитки, дабы нападать на наши малые отряды в долине и мешать подвозу припасов в город. Я мог бы поговорить с ним заодно и об отправке гонцов на Русь, и атаман, возможно, сделает это раньше, чем ты, главный воевода.

— Глеб будет сегодня у тебя? Нам повезло — обычно он носится по всему Аррану и редко появляется в городе. Такую возможность упустить нельзя, посему отправляйся на встречу с атаманом, а утром сообщишь, чем она завершилась...

Свенельд не солгал Олегу об ожидаемой встрече с Глебом, конечно, ни словом не обмолвившись об её истинной причине — атаман должен был сообщить ему о результате устроенной ими засады близ мостка через расщелину на дороге к Чёрной речке, где, по предположению Глеба, находился тайник с сокровищами Эль-мерзебана. Атаман, которого Свенельд велел своим стражникам пропускать к нему в любое время дня и ночи, уже поджидал его, удобно развалившись в широком мягком кресле.

— Ну? — коротко выдохнул Свенельд, впиваясь в лицо атамана нетерпеливым взглядом.

— Всё случилось так, как мы замышляли, воевода, — спокойно ответил Глеб. — Поздравляю тебя — ты стал одним из богатейших на всём Кавказе и Хвалынском побережье человеком. К сожалению, этими богатствами ты покуда не можешь воспользоваться ни здесь, ни тем более на Руси, куда его ещё предстоит с превеликим трудом доставить. К ещё большему сожалению, всё, что я сказал о тебе, в полной мере относится и ко мне...

— Ты не о том говоришь, — перебил Глеба Свенельд. — Скажи вначале самое главное — чем нам удалось завладеть и... насколько мы богаты. Все остальные разговоры — потом, потом...

— Насколько мы богаты? Ты прав, воевода, заявив, что мы стали одними из богатейших людей на Кавказе и Хвалынском побережье, я, по сути, не сказал ни о чём. Слова «богатый» или «бедный», равно как «много» или «мало», ничего сами по себе не значат, их обязательно нужно с чем-либо сравнивать. Ты хорошо знаешь, какую добычу наше войско захватило вначале в Бердаа, затем во всём Арране. Какой части этой добычи хватило бы, чтобы считать себя очень богатым человеком, например, таким, как я только что говорил? Трети? Половины?

— Мы захватили в одном Бердаа добычу, которая превзошла наши самые смелые ожидания. Если бы Арран был нищим краем, неужто великий князь Руси отправил бы нас сюда, на край земли? Если бы о его стольном граде не говорили, что он самый богатый город Кавказа, разве согласились бы стать нашими союзниками аланы и лазги, владыки которых славятся своей жадностью и сребролюбием? Атаман, ежели нам удалось захватить в расщелине треть того, что нашему войску в одном Бердаа, я буду считать себя богатейшим человеком не только на Кавказе и Хвалынском побережье, а во всём мире. Не томи мою душу, ответствуй быстрее, каким богатством мы с тобой завладели, — взмолился Свенельд.

Глеб громко рассмеялся, поднялся с кресла, подошёл к Свенельду. Положил ему на плечо руку, легонько подтолкнул к креслу, в котором любил сидеть за столом Свенельд.

— Присаживайся, воевода. Боюсь, что, когда ты услышишь мой ответ, вряд ли устоишь на ногах.

Свенельд, не спуская глаз с Глеба, послушно опустился в кресло, и атаман, заняв место против него, сказал:

— Воевода, мы с тобой владеем сокровищами, в три раза превышающими всю добычу, захваченную по сей день нашим войском в Бердаа и Арране вместе взятыми. Слышишь, воевода? Отчего ты побледнел и смотришь на меня, словно выброшенная на берег рыба? Тебе плохо? — Глеб с довольным смешком потрогал Свенельда за плечо. — Может, ты не веришь мне? Тогда спустись в дворцовое подземелье и пройди в дальнюю каморку, у дверей в которую сейчас стоят двое стражей-гирдманов с моим приказом не впускать в неё никого, кроме нас с тобой. В каморке семь бочонков с золотыми диргемами и три сундука с цветными каменьями и скатным жемчугом из личных драгоценностей Эль-мерзебана. Это та часть сокровищ, которую я смог доставить в город, разместив под сеном в арбах, на которых привёз в твой дворец казаков и викингов, убитых и раненных в схватке у расщелины с тайником.

Свенельд вскочил с кресла, ударом ноги отшвырнул его в дальний угол комнаты, шагнул к Глебу с поднятыми над головой кулаками.

— Ты сказал — втрое больше, нежели захваченная нами во всём Арране добыча? Клянусь Небом, я разорву собственными руками всякого, кто только посмеет посягнуть на наши с тобой сокровища! Ты правильно поступил, что часть их доставил ко мне во дворец. Пусть боги будут свидетелями, что, покуда я жив, эти бочонки и сундуки останутся нашими. Ты поручил их охрану двум викингам? Я удвою, нет — утрою их число! А надёжно ли ты укрыл оставшиеся сокровища? Никто не мог выследить наш тайник?

— Никто, воевода, — успокоил его Глеб. — Я не первый раз прячу сокровища и знаю в этом деле толк, к тому же, поверь, не меньше твоего заинтересован, чтобы о месте их сокрытия знали лишь мы с тобой и тот десяток моих людей и гирдманов, что переносили бочонки и сундучки с горной тропы в облюбованную нами пещеру и потом заваливали в неё вход. Если этим людям мы доверяем, как себе, нам беспокоиться не о чем.

Свенельд метнулся к столу, грохнул о его крышку кулаками.

— Проклятие! У нас в руках несметные богатства, а мы должны сидеть невесть зачем в Бердаа и ждать, когда город вновь осадит Эль-мерзебан. Пусть мы разобьём его войска ещё раз и два, пять и шесть раз, но в конце концов наши силы попросту иссякнут, и он уничтожит нас. Не он, так пришедший ему на смену полководец или соперник-правитель, изгнавший Мохаммеда из Аррана. Ведь не можем же мы с неполным десятком тысяч дружинников сражаться со всем халифатом?!

— Об этом я и хотел поговорить с тобой, воевода. Мы с тобой те два человека, которые больше всех не заинтересованы в победе Багдада, ибо она, помимо всего прочего, связанного с поражением своего войска вдалеке от родины, оставляет нас с тобой нищими. Поэтому мы должны предпринять всё, чтобы Бердаа пребывал в наших руках до тех пор, покуда мы либо получим приказ великого князя оставить Арран, либо в силу обстоятельств будем вынуждены сделать это самостоятельно. Главный воевода Олег, конечно, знатный и удачливый военачальник, но одними выигранными сражениями Бердаа не удержать, для этого нужно хоть немного быть властителем и не гнушаться применять меры, к которым главный воевода относится свысока, не желая пачкать руки. Между прочим, что он решил предпринять в связи с беспорядками городской черни?

— Завтра биричи прокричат на всех городских площадях, что все, кто по какой-либо причине не желает находиться в Бердаа, могут беспрепятственно покинуть его. На это будет дано трое суток. Ежели по истечении сего срока кто-нибудь выступит против нас, он будет безжалостно уничтожен. Главный воевода желает любой ценой сохранить добрые отношения с горожанами, не делая из них врагов. Я его понимаю — чтобы успешно отражать нападения войск Эль-мерзебана за стенами города, надобно иметь в нём надёжный тыл.

— Главный воевода поступает мудро. Однако вдвое мудрее было, если бы одновременно с выдворением из Бердаа недовольных он велел бы сыскать зачинщиков сегодняшнего мятежа. Именно зачинщиков, а не тех, кто швырял в его воинов камни и палки и растерзал раненых. Среди моих городских друзей есть люди, хорошо знакомые с вожаками местных бродяг и нищих, и от них я узнал, что простым участникам беспорядков было хорошо уплачено и они возникли не сами по себе из-за недовольства горожан русичами, а были заранее подготовлены. Главному воеводе следовало бы выявить и пройтись по всей цепочке зачинщиков, дабы определить верхушку.

Ведь она не остановится только на этих беспорядках, устроенных голодранцами, а предпримет, думаю, ещё что-либо для того, чтобы чинить вред нашим войскам. А слабость наших войск на руку противнику и приближает не только его победы, но и потерю наших с тобой богатств. Не так ли?

— Так. И ежели главный воевода не считает нужным снисходить до поиска главарей мятежа, этим надобно заняться нам. Мы-то в случае поражения нашего воинства теряем больше всех. Ты это хотел сказать?

— Не совсем. Нам не надобно вершить за главного воеводу его дел, но следует заранее быть готовыми к новым проискам тайных недоброжелателей нашего войска, дабы в самый краткий срок принять против них ответные меры. Самое сильное и верное оружие в борьбе с любым недругом — это сила и золото. Силы вполне достаточно у главного воеводы, а вот подкуп нужных людей, завладение чужими тайнами и прочие приёмы тайной войны ему не по нраву, хотя они зачастую бывают намного действеннее явной силы и даже победы на поле брани. Ежели к тайной войне не намерен прибегать главный воевода, кто знает, возможно, ею придётся заняться нам с тобой, заботясь одновременно о своём войске и о собственном богатстве.

— А тайная война — это прежде всего деньги на подкуп нужных людей и получения секретных сведений. Уж не для её ведения ты доставил в подземелья моего дворца бочонки с золотом и сундуки с драгоценностями Эль-мерзебана? — подозрительно посмотрел на Глеба Свенельд.

Тот рассмеялся:

— Нет, воевода, не для этого. Я, как собака-ищейка, шёл по следу сокровищ не за тем, чтобы тратить его по пустякам. Однако я предусмотрел и возможность того, что судьба заставит нас лишиться малой части богатства, дабы сохранить большую. Среди захваченных бочонков двенадцать оказались с серебряной монетой, и я велел половину из них спрятать вблизи города в глубокой каменной щели и засыпать её мелкими каменьями. Это будет наша общая казна, которую мы сможем использовать в тех крайних случаях, когда под угрозой окажутся наши жизни или сохранность остальных сокровищ. Повторяю — это серебро должно быть истрачено лишь в крайних случаях и только по нашему общему согласию. Ежели ты против этого, я завтра же с посвящёнными в нашу тайну людьми откопаю их и доставлю к тебе во дворец.

— Я согласен с тобой, атаман. Нам действительно необходимо иметь под руками деньги, которые в случае крайней нужды могли бы стать оружием в тайной войне за сохранение нашего богатства. Теперь расскажи, как тебе удалось с сотней воинов отбить сокровища у трёх сотен конных дейлемитов, а я затем передам поручение главного воеводы, с которым он попросил меня обратиться к тебе.

— Воевода, ты привык к битвам с ворогом лицом к лицу, а я поднаторел в устройстве засад и нанесению ударов, когда их не ждут. Поэтому для меня было важно не то, сколько дейлемитов явятся за сокровищами, а сколько их окажется у тайника, и как мне без ошибки выбрать место, где силы противника не будут важны. Я предугадал то, что к тайнику не прибудет много врагов, ведь Эль-мерзебану нет смысла без нужды открывать секрет тайника, которым он ещё не раз сможет воспользоваться, поэтому у расщелины будет вполне достаточно двух десятков моих людей. Я знал, что дейлемиты пожалуют со стороны Чёрной речки, поскольку после поражения войск Мохаммеда попасть на дорогу из долины они не могли. Для засады я подыскал место рядом с мостком за расщелиной у ближайшего сужения дороги, приказав моим людям и твоим воинам подготовить для обвала на неё как можно больше камней с подступивших к дороге скал. После этого осталось затаиться среди камней и в кустах над дорогой, выбрав удобные для стрельбы из луков и самострелов места.

— Каменный обвал на дороге мог преградить путь всадникам, но не спешившимся воинам, — заметил Свенельд. — Да и луки у дейлемитов тоже были, и владеют они ими ничуть не хуже наших воинов. А тройное превосходство в силах — страшная вещь.

— Так это при равных условиях, воевода, — ответил Глеб. — А в схватке у расщелины моими союзниками были внезапность нападения и выигрыш времени. С дейлемитами у мостка не было никаких хлопот, тем более что их явилось всего полтора десятка человек. Мы позволили им поднять из тайника на дорогу все бочонки и сундучки, погрузить их на повозки и, когда дейлемиты решили тронуться в путь, засыпали их стрелами. Да так успешно, что лишь троих раненых потом пришлось добить мечами, остальные были насмерть поражены из луков.

— Если всё сложилось так удачно, отчего произошёл бой на дороге? — поинтересовался Свенельд. — Почему, захватив без шума повозки, вы попросту не отправились в Бердаа, отрезав возможных преследователей от себя подожжённым мостком?

— Потому, воевода, что устроитель тайника знал место намного лучше нас. Ему был известен путь на вершину одной из скал у дороги, откуда просматривался мосток и подходы к нему с обеих сторон. По-видимому, прежде чем полтора десятка дейлемитов отделились от отряда и двинулись к тайнику, на скалу поднялся наблюдатель и условным сигналом сообщил, что у расщелины всё спокойно. Став свидетелем дальнейших событий, он известил отряд и о них. Мы едва успели развернуть повозки у моста в нужную нам сторону, как с расположенной рядом скалы в небо взвилась стрела с горящим хвостом, и тотчас дейлемиты ринулись к мосту. Они находились от него в трёхстах шагов за ближайшим изгибом дороги, наша засада располагалась на сотню шагов ближе. Когда передние всадники поравнялись с ней, на них сверху обрушились камни, перегородившие дорогу по всей ширине, и засвистели стрелы наших лучников. Но, как ты справедливо заметил, воевода, дейлемиты — не новички в воинском деле и знают, что делать в любых обстоятельствах. Одни, оставаясь в сёдлах, начали отвечать своими стрелами на наши, другие, спешившись, стали преодолевать завал.

К этому времени повозки с сокровищами уже катили в Бердаа, и находившиеся в засаде наши воины стали быстро отступать к расщелине, обстреливая на ходу лезущих через завал врагов. Прежде чем через него перебралось достаточное для преследования число дейлемитов, мои люди с дружинниками были на противоположной стороне мостка, а он ярко пылал перед носами прибежавших к нему врагов. Правильно выбранное место засады, внезапность нападения и быстрота действий решили исход боя за сокровища Эль-мерзебана в нашу пользу, воевода. Теперь скажи, с каким поручением ко мне прибыл ты от главного воеводы.

Выслушав Свенельда, передавшего просьбу Олега об отправке Глебом своих гонцов на Русь, атаман с ответом не раздумывал.

— Главному воеводе требуется тайно доставить послания в Киев? Я могу помочь в этом. Он намерен послать туда и своих гонцов с попутными купеческими караванами под личиной торговых людей? Напрасно — его затея обречена на неудачу. Эль-мерзебан с первого дня появления наших ладей на Куре, стремясь прервать их связь с Русью, начал охоту за нашими гонцами. Особо пристально следит за следующими через Арран купеческими караванами и праздношатающимся людом: бродягами, нищими, дервишами[81], христианскими паломниками и странствующими монахами. Боюсь, что гонцы воеводы не доберутся до Киева. За пойманного нашего гонца Мохаммед готов хорошо заплатить, а среди караванщиков немало жадных до золота людей.

— А как собираются достичь Руси твои посланцы?

— До Хвалынского побережья им помогут добраться горными тропами мои здешние друзья, которых караван-баши именуют разбойниками, к устью Итиль-реки их доставят хвалынские пираты, среди которых у моих людей есть бывшие сотоварищи. Через Хазарию и Дикую степь их проводят люди атамана Казака, а у Саркела они пристанут к следующим в Киев русским караванам. Чтобы выжить, люди нашего ремесла должны помогать друг другу, и мы всегда это делаем.

— Атаман, не сочти за труд исполнить одну мою просьбу. Пусть твои гонцы дождутся один другого в Киеве и с разницей в день отдадут свои послания двум людям: вначале главному воеводе Ратибору, затем — великому князю Игорю. Сможешь сделать это?

— Почему бы и нет, хотя не знаю, зачем тебе это нужно. Но кто-то из гонцов может не достичь Киева. Как в таком случае поступить более удачливому?

Свенельд задумался, но быстро нашёл выход.

— Пусть ждут друг друга пять суток, и, если за этот срок встреча в условленном месте не состоится, добравшийся до Киева гонец должен сделать следующее: вручить послание главному воеводе Ратибору, а на следующий день явиться к великому князю и сообщить ему об этом. Для меня это очень важно, атаман.

— Догадываюсь, хотя не понимаю почему, — усмехнулся Глеб. — Тебе не кажется, что мы заговорились? Если главный воевода желает срочно отправить тайное послание на Русь, пусть присылает его быстрее ко мне, и мои люди ещё до рассвета выступят в путь.

— Сейчас же иду к главному воеводе, а ты жди меня здесь.

Утром на всех площадях и базарах Бердаа появились глашатаи и сообщили, что любой житель, по какой-либо причине не желающий находиться в городе, может беспрепятственно покинуть его с семьёй и имуществом. На выход и выезд из города даётся трое суток, после чего оставшиеся горожане будут считаться жителями осаждённой крепости и любое их выступление станет подавляться без всякой пощады. Уже через час у всех крепостных ворот появились первые покидавшие Бердаа жители с пожитками в руках и на плечах, к полудню к ним присоединились горожане побогаче, увозившие наиболее ценное имущество в повозках, на арбах и просто в мешках и сундуках на спинах ослов и мулов. На следующий день цена на вьючных животных в городе и его окрестностях возросла втрое, ещё через сутки — впятеро. По многим площадям и улицам Бердаа разъезжали конные патрули русичей и викингов, разгонявшие толпы черни, бросившейся грабить покинутые жителями дома. Кое-где в городе начались пожары.

Одновременно с исходом из города жителей по базарам и караван-сараям поползли слухи, что в Алании власть перешла в руки младшего брата князя Цагола, а в землях лазгов зреет смута из-за вспыхнувшей вражды между престарелым князем и его молодой женой, желающей делить власть вместе с мужем. Князь Цагол и воевода Латип выглядели мрачными, а лазги и аланы, собираясь группами, подолгу о чём-то беседовали, причём иногда среди них можно было видеть и посторонних людей.

А через двое суток по истечении срока, отпущенного жителям на оставление города, до Бердаа докатилась весть, что на него движется несметное войско Эль-мерзебана Мохаммеда и его брата Али, к которому по пути присоединяются отряды местных мусульман — борцов за веру, истинных правоверных сынов Аллаха. Ясность в эти сообщения внёс атаман Глеб, прискакавший к главному воеводе Олегу по дороге, ведущей в долину Бердаа с юга.

— К нам приближается тридцатитысячное войско Эль-мерзебана Мохаммеда. В нём пять тысяч дейлемитов, уцелевших в прошлой битве, семь тысяч дейлемитов, прибывших с его братом Али с берегов Аракса, около десяти тысяч нефатских кызылбашей и примерно столько же мусульман, добровольно откликнувшихся на провозглашённый Мохаммедом джихад — священную войну против неверных. В долине Бердаа войско Эль-мерзебана может появиться через двое суток.

— Пусть появляется. Посмотрим, скольким счастливцам удастся выбраться из долины обратно, — ответил Олег.

Столица Аррана и вся долина Бердаа замерли в тревожном ожидании надвигающихся грозных событий. И однажды под вечер сразу на двух ведущих с юга в долину дорогах появилась конница дейлемитов.

6

Спокойствие младшего брата бесило Мохаммеда, и в конце концов он не выдержал. Ещё бы! Когда у него всё кипело внутри от ярости и злобы, тот как ни в чём не бывало наклонился с седла, сорвал яркий придорожный цветок и, вдохнув его аромат, безмятежно улыбнулся. До него до сих пор не дошло, что случилось сегодня утром. Придётся объяснить.

Огрев коня плетью, Мохаммед догнал ехавшего впереди брата, загородил ему дорогу. Вырвал из его руки цветок, швырнул на пыльную обочину.

— Нюхаешь цветочки? Улыбаешься? Или не понимаешь, что произошло сегодня? — прошипел он. — Воевода Олег до этого дважды разбивал меня, а сейчас разгромил нас обоих. Десять тысяч русов и викингов победили тридцать тысяч воинов халифата. И не просто победили, а обратили в бегство и гнали, как стадо баранов, до тех пор, покуда их кони не стали валиться с ног от усталости. Мы явились в долину с огромным войском, а покидаем её с величайшим позором! И ты после этого смеешь рвать цветочки?

Али с сожалением посмотрел на валявшийся в пыли цветок, вздохнув, перевёл взгляд на брата.

— Вижу, ты чем-то взволнован. Уж не той ли стычкой с русами, что случилась под стенами Бердаа? Если да, напрасно — она не стоит твоих переживаний.

Мохаммед от изумления едва не выронил из рук поводья.

— Ты сказал — стычкой с русами? Да ты хоть видел, что поле сражения было завалено горами трупов наших воинов, а земля не успевала впитывать кровь раненых? Перед битвой долина была зелёной от травы, а после сражения стала красно-белой от покрывших её шлемов кызылбашей с их белыми тряпицами с красными лоскутами. А сколько наших воинов изрублено во время преследования?! Мы потеряли не меньше трети войска!

— Войска? — вскинул брови Али. — Как мне послышалось, прежде ты упоминал об устлавших долину трупах кызылбашей. С каких это пор вонючие нефатские дикари стали для тебя воинами? Мы потеряли в стычке с воеводой Олегом ровно столько воинов, сколько пало в ней дейлемитов. Об остальном сброде, явившемся под наши знамёна ради ожидаемой богатой добычи, не стоит и упоминать — сегодня русы уничтожили одни толпы любителей лёгкой наживы, завтра к нам явятся другие, ещё многочисленнее.

— В этом ты прав, — согласился Мохаммед. — Но даже дейлемитов мы потеряли три тысячи. Сколько я поставил их в центр атакующих кызылбашей для придания им уверенности в бою, столько их и легло, пытаясь остановить русов и викингов, когда кызылбаши не выдержали вражеского удара и бросились наутёк. Даже в этом случае мы лишились трети войска, а это в нашем положении немало.

— Ты не прав, Мохаммед, — возразил Али. — Это ничтожно малая цена за нашу будущую победу, ключ к которой теперь в наших руках. А его мы приобрели в результате сегодняшней стычки с воеводой Олегом и... и нашего отступления. Отныне мы знаем слабые стороны русов и воспользуемся ими в следующем сражении, которое станет решающим в войне за Арран. Оно обязательно завершится нашей победой, брат, и начало ей положено сегодня.

— Али, я вижу, что длительное пребывание в Багдаде пошло тебе на пользу как философу, но не как полководцу, — с иронией заметил Мохаммед. — Иначе бы ты знал, что наличие у противника слабых сторон и возможность использовать их в собственных целях — далеко не одно и то же, а поэтому знание их вовсе не является ключом к победе. Ибо слабые стороны имеются и у тебя самого, и зачастую из-за них ты настолько уязвим и скован в действиях, что тебе не до слабых сторон врага, хотя ты прекрасно осведомлён о них. Я уже не говорю о том, что иногда дальновидный и способный на разумный риск полководец сознательно ослабляет в чём-то собственное войско. Он усилит другие его качества, именно те, которые для достижения победы будут иметь гораздо большее значение, чем отсутствие прежде у его войска слабых сторон. Но если ты заговорил о слабых сторонах русов, скажи, в чём, по-твоему, они заключаются?

— Их несколько, и в первую очередь я отметил бы три из них. Малочисленность, что не позволяет им перенести наступательные действия за пределы долины Бердаа и вынуждает сделать своим оплотом только столицу Аррана. Разноплеменность их воинства, что даёт нам возможность вбить клин вначале между аланами и лазгами, с одной стороны, и русами с викингами — с другой, а затем между русами и викингами. Но главная слабость воеводы Олега в том, что он считает главным своим преимуществом перед нами и первопричиной своих побед — его способность нападать на нас с гораздо меньшими своими силами и безбоязненно преследовать наши разбитые войска, удаляясь на значительное расстояние от крепостных стен Бердаа и не заботясь о своих тылах. Ни одна из этих слабостей войска русов до сих пор не была нами использована, а ведь они, особенно названная мной последней, могут и должны стать причиной поражения воеводы Олега.

Эль-мерзебан расхохотался.

— Ты назвал войско русов малочисленным? Но по существу у меня точно такое же по численности войско, ибо настоящими воинами можно считать только дейлемитов. Все остальные, собирающиеся под моими знамёнами, просто сброд — либо неистовые почитатели Аллаха, могущие лучше молиться, нежели держать в руках оружие, либо обычные наёмники, более привычные грабить, чем одерживать победы в бою с сильным противником. Но даже дейлемитов я не могу использовать, как следовало бы — они мне нужны для будущей войны с более опасным врагом — Хусейном. Подкупить вождей аланов и лазгов, чтобы они переметнулись к нам или хотя бы покинули русов, я не могу из-за отсутствия казны. Я уже говорил, что сокровища, спрятанные мной в окрестностях Бердаа при уходе из города, достались русам. Как видишь, при всём своём желании я не могу воспользоваться двумя первыми названными тобой слабостями войска противника. А вот о третьей, которую ты именуешь главной для нанесения русам поражения, я хотел бы поговорить подробнее.

— «Подробнее»? — удивился Али. — Разве я не достаточно всё объяснил? В чём секрет побед воеводы Олега? Зная, что ты никогда не бросишь в бой всех дейлемитов, он наносит в битве сильный таранный удар лучшими своими воинами по наиболее слабой части твоего боевого порядка, громит и опрокидывает его, после чего уже всё неприятельское войско довершает начатый разгром. Именно довершает, бросаясь в преследование, а не просто довольствуется отбитием твоих ударов, как обычно поступают обороняющие крепость войска. Эти два обстоятельства — использование в сражении всего войска при нанесении главного удара и преследование разбитого противника, не оставляя никого в засаде, и значительное удаление от стен крепости при отсутствии защищённого тыла, должны в следующем сражении стать причиной не победы воеводы Олега, а его поражения. Неужели я и сейчас выразился неясно?

— Нет, мне с самого начала было понятно всё, о чём ты говоришь. Однако создаётся впечатление, что ты, будучи участником всего одного сражения с русами, не смог постичь истинной причины их постоянных побед. Отчего, по-твоему, мы проиграли сегодняшнюю битву, свидетелем которой ты был от начала до конца?

— Она проиграна по той же причине, что и предыдущая, — спокойно ответил Али. — Ты желаешь знать истинную причину обоих поражений? Хорошо, я открою её. Сомневаюсь, чтобы при тебе её вслух называли даже твои любимейшие военачальники, однако я твой единственный брат и мне позволительно это сделать. Эта причина — страх твоих воинов, в том числе и дейлемитов, перед русами и викингами, их неверие, что те могут быть побеждены. Вспомни сегодняшнее сражение. Ты начал его, напав на противника тремя тысячами пеших дейлемитов, которых справа и слева прикрывали по пять тысяч кызылбашей. Тринадцать тысяч воинов только в первой линии против врага общей численностью в неполные десять тысяч человек! Чем ответил на это воевода Олег? Он двинул навстречу твоей пехоте пять тысяч пеших русов и викингов и примерно полторы тысячи конных аланов и лазгов. Когда эти силы сковали твои, вдвое их превосходившие по числу воинов, воевода Олег навалился на наш левый край ещё тысячью русов, и кызылбаши не выдержали их удара и обратились в бегство. Противник не преследовал их, а ударил освободившимися силами по занимавшим центр нашего боевого порядка дейлемитам. Мне продолжать или тебе неприятно слушать меня?

— Неприятно слушать? Если я смог пережить случившееся, наблюдая за ним, то, что мне твой рассказ об этом? Продолжай, мне интересно слушать человека, который не льстит мне и называет вещи своими именами.

— Дейлемиты, надеясь на подкрепление, продолжали стойко сражаться, и воевода Олег бросил ещё тысячу свежих дружинников на кызылбашей, находившихся справа от дейлемитов. И те бросились наутёк ещё до вступления этой тысячи врагов в бой! Спасая оставшихся в одиночестве дейлемитов от русов и викингов, ударивших с трёх сторон, ты послал им на помощь две тысячи всадников и три тысячи пеших горцев-ополченцев. Однако конница была перехвачена вышедшими из сражения аланами и лазгами, а наёмники, увидев, что тысяча врагов, от которых бежали кызылбаши, теперь движется на них, повернули назад. Тогда я до конца понял положение полководца, вынужденного командовать воинами, ещё до встречи с противником, признавшими себя побеждёнными и мечтающими в битве не о победе, а о возможности как-либо уцелеть в ней. И душевные муки которого усугублялись тем, что он имел под рукой достаточное число храбрых воинов, могущих в корне изменить обстановку на поле сражения, но был лишён возможности ввести их в бой. Я не хотел бы оказаться на твоём месте, брат!

— Ты преувеличиваешь мои душевные муки, Али, — сказал Эль-мерзебан. — Думаешь, я не знаю, что уже в сражении у Узкого ущелья русы вселили в моих воинов такой ужас, что он до сих пор владеет их сердцами и не позволяет биться с ними на равных? И что после предыдущей битвы под стенами Бердаа, когда я вновь потерпел поражение, этот ужас усилился, и русы приобрели славу непобедимых в бою? Знаю всё это, хорошо знаю. Но что прикажешь мне делать? Ждать, когда этот страх улетучится из моих воинов? Может, я так и поступил бы, заперев чуть позже с собранным огромным войском русов в крепости, отрезав к ним пути доставки продовольствия, и, не доводя дело до решительного сражения, заставил бы их покинуть город либо погибнуть в нём от голода. Но за моей спиной войско Хусейна, начавшего наступление на Арран с целью завоевать его, и это для меня куда большая угроза, чем присутствие русов в Бердаа. Поэтому я не испытываю никаких душевных мук или угрызений совести, заставляя сражаться с русами и викингами кызылбашей и прочий местный сброд, но сохраняя по возможности дейлемитов, которые мне необходимы для победы над Хусейном.

— Ты поступаешь разумно. Какой прок в победе над русами, если ты заплатишь за неё гибелью пусть даже половины дейлемитов и затем потерпишь поражение от Хусейна? Получится, что ты уничтожил либо изгнал из Аррана грозных пришельцев для того, чтобы этим не пришлось заниматься твоему победителю Хусейну. Однако нельзя и бросить против него все силы, оставив в Бердаа сильное войско русов, — Хусейн может заключить с ними союз и, хорошенько заплатив, подговорит воеводу Олега нанести тебе удар в спину. С Хусейном можно спокойно воевать и надеяться на победу, если нет угрозы из Аррана, а поэтому необходимо до предела ослабить русов, остающихся в тылу нашего войска.

— Именно это я и делаю руками кызылбашей. Сегодня русов убито и ранено не меньше тысячи человек, и у воеводы Олега осталось около восьми-восьми с половиной тысяч дружинников. Если он вступит в сговор с Хусейном и двинется из Аррана ему на помощь, ему придётся оставить в Бердаа для защиты раненых и захваченной добычи не меньше двух тысяч воинов. К тому же у него полторы тысячи аланов и лазгов, которые, как сообщили мои лазутчики, в последнее время стали выражать недовольство отсутствием добычи и большими потерями и требуют возвращения домой, где у тех и других не всё ладно. Без охраны Бердаа и ненадёжных аланов и лазгов у воеводы Олега будет примерно пять тысяч дружинников, с которыми он сможет действовать в интересах Хусейна. Конечно, это тоже немалые силы, но, когда они покинут долину Бердаа и очутятся в горах, русам придётся постоянно вести борьбу с поднявшимся на джихад мусульманским населением. Это облегчит нашу войну с ними и позволит обезопасить себя от удара в спину минимальными силами.

— Тем не менее, учитывая страх наших воинов перед русами, эти силы будут внушительными, по крайней мере, ничуть не меньше числа русов. Причём половину из них должны составлять дейлемиты, поскольку без них какое-либо сопротивление русам невозможно. Брат, мы не можем допустить того, чтобы нам угрожали, договорившись о своих действиях, оба наших врага — Хусейн и воевода Олег. Пока Хусейн от нас далеко и не опасен, мы должны нанести русам такой удар, после которого они перестанут быть нам страшны, и мы сможем заняться Хусейном, не обращая внимания на их присутствие в Бердаа. А покончив с Хусейном, мы добьём и их, если к нашему возвращению в Арран они сами не уберутся из него.

— И как ты намерен нанести такой удар? — насмешливо спросил Эль-мерзебан. — Помню, ты обратил внимание, что воевода Олег бросает в сражение все свои силы и, не оставляя воинов в запасе, преследует нас после разгрома на изрядное расстояние от крепости. У тебя, видно, появилась заманчивая мысль устроить русам засаду и, когда они увлекутся преследованием, нанести им внезапный удар в спину, отрезав от крепости и навязав бой в окружении?

— Именно это я и собрался предложить, — ответил Али. — Скажешь, что такая мысль неоднократно приходила в голову и тебе? Не сомневаюсь. И даже знаю, отчего ты не смог претворить её в жизнь. Оттого, почему и воевода Олег смело нападает на нас всеми своими силами и без оглядки преследует: мы и русы настолько хорошо осведомлены друг о друге, что лишены возможности утаить часть войска для засады или совершить какой-либо скрытный манёвр. Нашими лазутчиками кишит Бердаа, а местные христиане, боящиеся наших борцов за веру больше, чем русов, доносят о всех наших передвижениях воеводе Олегу. За нашим лагерем и подходами к нему постоянно наблюдают десятки чужих глаз. Но мы должны обратить один из источников его побед в причину его поражения.

— Ты повторяешь эту мысль не один раз, — заметил Эль-мерзебан. — Но я не слышал, как ты намерен осуществить её.

— Ты ждёшь от меня ответа? Но ведь его уже дал тебе воевода Олег в сражении у Узкого ущелья. Что решило его исход в пользу врага? Неожиданный удар отряда русов тебе в спину. А ведь ты следил за войском русов днём и ночью с момента его появления в устье Куры и считал, что знаешь о нём всё. Однако воеводе Олегу всё-таки удалось обхитрить тебя. Сейчас ты знаешь, что он отправил своих воинов в горы якобы за припасами, а по пути часть воинов тайными тропами ушла к ущелью. Почему и тебе не поступить так же: сделать один ход зримым для врага, а второй — тайный для всех, кроме трёх человек: тебя, меня и того, кто это исполнит? Чтобы победить противника, у него иногда полезно перенимать опыт.

Мохаммед внимательно посмотрел на брата, задумчиво потёр переносицу.

— Заманчивая идея. Но что должно быть зримо и понятно для русов и не вызвать у них подозрений? И как уберечь тайную его часть от всевидящего противника? Есть над чем призадуматься и поломать голову.

— Это излишне, брат, тебе нужно лишь не перебивая дослушать меня до конца, ибо я уже всё продумал, что необходимо для нашей победы в новой битве.

— Говори, я буду нем как рыба.

— Отступив сейчас от долины Бердаа в горы, мы соберём там остатки разбитого войска, дождёмся подхода свежих отрядов борцов за веру, и через неделю-полторы вновь появимся перед русами. Численность нашего войска в лагере... или лагерях и его состав конечно же немедленно станут известны воеводе Олегу. В первый же день прибытия в долину к нам прискачет гонец, после чего в лагере возникнет заметная даже со стороны суматоха. На подступах к лагерю и на дорогах, ведущих в направление Аракса, будут выставлены усиленные дозоры. С наступлением ночи отряд дейлемитов в три-четыре тысячи человек покинет лагерь, стараясь сделать это незаметно и бесшумно, и двинется по одной из прикрытой дозорами дорог на юг. Его уход, естественно, не останется незамеченным противником, возможно, его соглядатаи какое-то время будут сопровождать отряд. Но это ничего им не даст — трое суток дейлемиты походным порядком будут двигаться к Араксу, к которому, как известно, приближается с войском Хусейн. Как бы ты объяснил такой манёвр противника, будь на месте воеводы Олега?

— Я решил бы, что Эль-мерзебан получил от гонца тревожные вести с юга Аррана и был вынужден отправить к пограничному Араксу навстречу войскам Хусейна свой передовой отряд лучших воинов-дейлемитов. Как понимаю, это зримая...

— Брат, ты обещал молчать как рыба, покуда не услышишь весь мой план, — напомнил Али. — А дальше он таков. После трёхсуточного пешего перехода дейлемиты в условленном месте садятся на лошадей и кружным путём, по горным тропам, возвращаются незамеченными к долине и устраивают засаду. Расстояние, пройденное за три дневных пеших перехода, они без труда покроют за один ночной, тем более на отдохнувших лошадях. Поэтому даже узнай неприятельские лазутчики, сопровождающие отряд, о нашей хитрости, они не успеют предупредить о ней Олега. Мы позаботимся о том, чтобы надёжно перекрыть дозорами южные подходы к крепости. К ней не сможет проскочить ни один всадник, а пеший гонец прибудет уже после сражения. Теперь ты знаком с моим планом, и я готов отвечать на твои вопросы.

— Ты упомянул о горных тропах, по которым дейлемиты должны возвратиться к долине за один ночной переход, причём незамеченными лазутчиками русов. Такие тропы тебе известны или их ещё предстоит отыскать?

— По этим тропам я не раз отправлялся на охоту в горы и опять спускался в долину. Если ты, брат, был вынужден посвящать себя делам Аррана и других подвластных земель, то я предпочитал заниматься охотой. Я прекрасно знаю даже самые дальние места Аррана, а что касается окрестностей Бердаа на расстоянии в один ночной конный переход, то здесь мне известна каждая пешеходная тропа и звериный лаз. Я отправлю с дейлемитами своего охотничьего, который приведёт их к долине мало кому ведомыми тропами, минуя все лежащие на пути селения.

— Но мало привести засадный отряд к долине, необходимо расположить его в месте, откуда удобно нанести удар в спину удалившимся от крепости русам, откуда легко попасть на поле сражения и быстро развернуть в боевой порядок несколько тысяч всадников, чтобы ударить по неприятелю всей мощью отряда. И одновременно это место должно быть не замечено соглядатаями. Ты смог решить и эту задачу?

— Конечно, поскольку без этого всё обречено на неудачу. Самое удобное для засады место — ущелье Лисья щель рядом с долиной. В нём смогут разместиться около пяти тысяч всадников, а ширина горловины ущелья, соединяющей его с долиной, такова, что через неё в один ряд одновременно могут проскакать шесть-семь конников. За короткое время даже четыре тысячи наших дейлемитов попадут из Лисьей щели в долину и тут же на ровном участке местности развернутся в любом направлении для нападения. Ты это место знаешь?

— Причём неплохо. Прекрасно помню об армянском селении, что расположилось на склонах этой горловины, а глубже в горы вдоль щели лежат ещё два селения армянских пастухов. О каком скрытном подходе засадного отряда через Лисью щель к долине можно говорить, если только вчера наши борцы за веру ограбили окрест своего бывшего лагеря, в том числе и в Лисьей щели, все христианские селения, а оказавших им сопротивление жителей лишили жизни? Да воевода Олег узнает о возвращении отряда к Бердаа прежде, чем мы с тобой.

— Такую возможность легко исключить. Для этого мы разобьём на краю долины не один, как прежде, а два лагеря. Первый, для конницы, будет правее Лисьей щели, второй, для пехоты, левее её. Такое соседство вряд ли окажется желательным для жителей ближайших христианских селений, и большинство из них сами, без какого-либо нажима с нашей стороны покинут их. Ничего необычного не будет и в том, что мы, заботясь о безопасности своих лагерей, возьмём Лисью щель и подступы к ней под усиленную круглосуточную охрану, хотя не станем чинить никаких преград в передвижениях оставшимся в селениях жителям. Среди них наверняка будут и вражеские лазутчики, из донесений которых воевода Олег станет черпать большинство сведений о нас. Но в ночь возвращения засадного отряда мы первым делом надёжно перекроем все выходы из Лисьей щели в долину, после чего сплошным кольцом окружим все находящиеся в ней селения, а для верности поставим у дверей каждого дома охрану. Засадный отряд должен прибыть в Лисью щель перед рассветом, чтобы дейлемиты и их лошади могли получить краткий отдых после перехода, ибо сражение грянет этим же утром и главную роль в нём предстоит сыграть именно им.

— Вначале роль азартного игрока должен сыграть я, согласившись с твоим планом, — сказал Мохаммед. — Чтобы разгромить русов, даже заманив их в засаду, мне необходимо будет ввести в сражение всех своих дейлемитов. А если воеводе Олегу станет известно о нашем замысле, и в ответ он преподнесёт нам какую-либо собственную хитрость? А если за победу над русами мы заплатим такую огромную цену, что после этого не сможем оказать сопротивления Хусейну и превратимся в безмолвных свидетелей его победоносного шествия по Аррану и торжественного въезда в освобождённый нами от русов Бердаа? Я очень многим рискую, принимая твой план, и хочу серьёзно подумать перед этим.

— Думай. А я, чтобы не мешать тебе, сорву и наслажусь благоуханием вон того чудесного цветка. Если помнишь, наша покойная мать привила мне любовь ко всему прекрасному в мире, будь то скакун, охотничья птица или собака, женщина или цветок.

— Срывай хоть все цветы в горах и нюхай их сколько угодно. Только не отвлекай меня от мыслей...

— Не оторвал ли тебя ото сна, воевода? — спросил Глеб, без приглашения опускаясь в кресло напротив Свенельда. — Вчера дважды заходил к тебе, но ты оба раза отсутствовал. Вот и приходится навещать тебя глубокой ночью либо перед рассветом.

— Я уже был на ногах, когда мне доложили о твоём приходе, — ответил Свенельд. — Мои дела слишком обширны и хлопотны, чтобы иметь время валяться на боку. Ты небось тоже явился с чем-нибудь срочным?

— Не только срочным, но и тревожным. Надеюсь, ты извещён о настроениях, которыми сейчас охвачены аланы и лазги?

— Но какое дело мне, русскому воеводе и главному в городе, до наших союзников? У меня своих забот полон рот, чтобы совать нос в чужие. Всем, что касается аланов и лазгов, пусть занимается главный воевода Олег, для того он и назначен старшим над всеми нами.

— Свенельд, я пришёл говорить с тобой не как с русским воеводой, а как с моим напарником. То, что происходит в последнее время среди аланов и лазгов, внушает мне серьёзные опасения за судьбу нашего богатства.

— Ты полагаешь, что аланы и лазги каким-то образом могут представлять опасность для наших сокровищ? — удивился Свенельд. — Но они даже не знают, что те в наших руках.

— Угроза не в том, что аланы и лазги извещены, в чьих руках сокровища. Об этом я и хочу поговорить с тобой. Но вначале скажи, с чем вчера вечером приходили к главному воеводе князь Цагол и воевода Латип?

— Они желают возвращения домой. Говорят, что их воины ропщут из-за больших потерь в сражениях и недовольны тем, что после захвата Бердаа к ним в руки перестала попадать хоть какая-либо добыча. Однако истинная причина князя и воеводы покинуть Бердаа кроется совсем в ином: на родине у аланов и лазгов началась борьба за власть. И Цагол и Латип не хотят оказаться в стороне от событий, которые имеют в их судьбе гораздо большее значение, чем война в далёком Арране с Эль-мерзебаном Мохаммедом. Но какое отношение всё это имеет к нашим сокровищам?

— Самое прямое, воевода. Ты хорошо осведомлён, что тревожит аланского князя и воеводу лазгов, но не знаешь, о чём тайком беседуют между собой их воины. Они и вправду недовольны тем, что теперь приходится довольствоваться добычей, которую можно получить только на поле сражения. Однако причина недовольства вовсе не в её скудности, а в том, что в головы аланов и лазгов некто настойчиво вколачивает мысль, что они с меньшей кровью могут завладеть куда большей добычей. Знаешь, каким образом? Напав на остатки нашего войска при его возвращении по их землям на Русь, как это уже предприняли хазары во время вашего предыдущего похода на Хвалынское море. Поэтому аланы и лазги считают ненужным умирать в Арране. Они хотят остаться живыми для дележа добычи, с которой их нынешние союзники расстанутся, когда перед ними встанет выбор: ни с чем явиться домой либо такими же нищими предстать на Небе перед своими богами.

— Я тоже наслышан о подобных разговорах, но считаю их пустыми. Поскольку на землях аланов и лазгов свары и междоусобицы, ни одной из противоборствующих сторон нет смысла нападать на нас. Только глупец может не понимать, что добровольно добычу мы не отдадим, а в сражении с нами напавший понесёт такие потери, что затем легко может потерпеть поражение в борьбе с соперниками за власть. Гораздо выгоднее не искать в нас врага, а привлечь на свою сторону и с нашей помощью одержать верх над противником. Если аланы и лазги могут представлять для нас опасность на их земле, то в том случае, когда они едины и действуют сообща.

— Ты рассуждаешь здраво, воевода, но, к нашему сожалению, на землях аланов и лазгов в действительности нет ни свар, ни тем более междоусобиц. Я расспрашивал многих хорошо знакомых мне караванщиков, пришедших с тех мест, и они удивлены слухами, гуляющими по Бердаа. О какой-либо борьбе за власть среди аланов и лазгов неизвестно и купцам, только что побывавшим в Хазарии, хотя в караван-сараях Итиль-кела извещены обо всём, что происходит не только рядом с каганатом, но и далеко от него. Не знаю, чьи лазутчики распускают эти слухи — Эль-мерзебана или хазарского кагана, но понимаю, что этим занимается тот, кто заинтересован в нашем поражении, для чего желает ослабить наше войско. Но для нас с тобой не столько важен источник слухов, сколько другое: когда остатки русов и викингов после ухода из Бердаа окажутся на землях аланов и лазгов, они встретят там постоянно нуждающихся в больших деньгах их владык и воинов, готовых отбить добычу у своих вчерашних союзников. А такое сочетание сулит для нас мало приятного.

— Я согласился бы с тобой, если бы наше войско в ближайшее время собиралось отправиться домой. Но перед ним стоит совсем иная цель — закрепиться в Бердаа и как можно дольше удерживать за собой Арран.

— Твою мысль я могу выразить точнее — прибывшее в Арран русско-варяжское войско будет сражаться здесь до тех пор, покуда не сложит головы до последнего дружинника. Неужели не понимаешь, что великий князь с женой отправили своих врагов — тебя, ярла Эрика, воевод Микулу, Олега, Рогдая на Кавказ для того, чтобы вы навсегда остались здесь и не смогли быть угрозой для их сына-наследника, окажись он без отца и появись у его матери-вдовы соперники на великокняжескую власть? Подобными примерами переполнены священные книги христиан, мусульман, иудеев. Не думаю, что и вы, язычники, представляете в этом отношении исключение — борьба за власть везде одинакова, не знает пощады и не подчиняется никаким законам.

— Я думаю, ты ошибаешься в замыслах великокняжеской четы, атаман. Или разговор только обо мне и ярле Эрике, я согласился бы с тобой — действительно, мы оба не ходили в любимчиках Игоря и не были друзьями Ольги. Но воеводы, которых ты упомянул, опора и вернейшие их люди, которым они доверяют как себе. На Кавказе они потому, что великий князь мечтает закрепиться здесь навечно и считает, что столь важное дело можно поручить тем, в чьей преданности он не сомневается. Поэтому главным воеводой похода назначен не я, а мой воспитанник Олег, совсем недавно называвший меня вторым отцом, — с заметной обидой в голосе закончил Свенельд.

— Воевода, ты рассказываешь мне о вчерашнем дне, а я говорю о сегодняшнем. Микула, Олег и Рогдай были друзьями и опорой великокняжеской четы до принятия Ольгой христианства и рождения у неё ребёнка. Мне иногда приходится слышать обрывки разговоров этих воевод между собой, и я знаю, что по какой-то причине они крайне недовольны великой княгиней и выражают сочувствие Игорю, оказавшемуся после появления княжича-наследника всецело под влиянием жены. Ты никогда не отрицал, что княгиня Ольга умна и проницательна, поэтому изменение отношения к ней друзей-воевод для неё не секрет, и она решила разделаться с ними прежде, чем они станут опасны для неё и сына. Вот почему ты и ярл Эрик, её старые враги, очутились среди отправленного на гибель войска вместе с её новыми недругами, ещё недавними верными соратниками. Если уготованная всем вам судьба тебя не прельщает, и ты намерен возвратиться домой живым и несказанно богатым, следует думать не о том, как дольше продержаться в Бердаа, а как скорее покинуть его.

— Я могу думать об этом сколько угодно, но, пока главным воеводой пребывает Олег, Бердаа без приказа великого князя оставлен не будет. В своём безрассудстве и упрямстве Олег не одинок. Микула и Рогдай его всегда поддерживают.

— Свенельд, ты, как никто другой, должен знать, что военная удача изменчива. Воевода Олег не только упрям, но и смел — во всех боях он находился в самом пекле и в последнем был ранен копьём в плечо. Кто предугадает, что может случиться с ним в следующем? А не станет Олега, главным воеводой войска и вершителем его судьбы будешь ты, сегодняшний помощник Олега. А вдруг вместо ожидаемой из Руси подмоги вы получите приказ великого князя возвращаться домой? Или почему однажды Олегу не может прийти в голову здравая мысль, и он, видя безысходность своего положения и не желая бесцельно погибать в Бердаа, не решит вернуться на Русь? К тому же не будем забывать, что в борьбу за Арран ещё не вступил Хусейн, а его вмешательство может изменить в нашем положении многое. Но какова бы ни была причина нашего возможного ухода из Бердаа, наш путь проляжет через земли аланов и лазгов, где нас будут поджидать жадные до золота правители и охочие до нашей добычи воины. Предлагаю, покуда это ещё в наших силах, принять меры, чтобы избежать подобной угрозы.

— Считаешь, мы можем это сделать? — усомнился Свенельд. — Что, находясь вдали от земель аланов и лазгов, нам удастся вмешаться во внутренние дела этих племён и направить их ход в нужном направлении? Как?

— Ты только что сказал, что для нас самое благоприятное развитие событий на землях аланов и лазгов, если они будут охвачены борьбой за власть и междоусобицей. Тогда сторонам будет не до нас, наоборот, в нас станут искать союзника в борьбе с соперниками. Покуда князь Цагол и воевода Латип здесь и о положении дел на родине судят по ложным слухам, у нас есть возможность превратить обоих в источники смут и раздоров в своих землях.

— Каким образом ты собираешься это сделать?

— Князь Цагол давно враждует со своим младшим братом, который стремится занять его место, и готов к любой подлости с его стороны, тем более во время своего отсутствия в Алании. Враждой между братьями-князьями я и воспользуюсь в наших целях, тем более что Салтан, воевода Цагола, слывёт приверженцем его брата-соперника и был взят в поход по его требованию и просьбе их матери. У воеводы лазгов Латипа тоже есть больное место — его ненависть к молодой жене своего князя, которая платит ему той же монетой. Поговаривают, что помощник воеводы, тысяцкий Ахмат, тайный любовник княгини и ждёт не дождётся, когда займёт место своего начальника, который знает об этом. Я попытаюсь скрытую неприязнь между Латипом и Ахматом сделать явной, что, возможно, заставит княгиню открыто встать на сторону любовника. А это подтвердит их связь, в которую никак не хочет поверить престарелый князь. Слушай, какой у меня созрел замысел...

Внимательно выслушав Глеба, Свенельд некоторое время молчал, постигая все детали его плана.

— Главный воевода Олег советовался со мной, стоит ли разрешить возвращение на родину аланов и лазгов, но я уклонился от ответа, — сказал Свенельд. — Теперь я посоветую ему избавиться от них поскорее: сражающийся из-под палки воин не только плох, но и ненадёжен, особенно в трудную минуту, которых нам вскоре придётся пережить немало. Поэтому претворяй свою задумку в жизнь в ближайшие день-два, иначе можешь опоздать.

— У меня всё готово, воевода. Так что свой совет можешь давать Олегу хоть сегодня...

После ухода Глеба Свенельд откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза. Выходит, неразлучные друзья — воеводы Микула, Олег, Рогдай тоже пребывают в немилости у великой княгини? Интересно, за что? Впрочем, какое значение в его сегодняшнем положении это имеет? Главное, теперь у него нет сомнений, что в поход на Бердаа Игорь сознательно или по наущению жены отправил всех тех воевод, которые могли быть опасны его вдове и малолетнему княжичу, не успей он дожить до его возмужания. Одним удачным ходом — захватом и удержанием в своих руках столицы Аррана — он достигал сразу двух целей: устанавливал власть Руси в сердце Кавказа и избавлялся от возможных врагов юного княжича. Из этого выходило, что никаких надежд, что может последовать приказ Игоря о возвращении русско-варяжского войска домой даже при самом плачевном его положении быть не может.

На днях союзные войска покинут аланы и лазги, потерявшие в боях до двух третей своих воинов, их уход станет заразительным примером для викингов ярла Эрика, явившимся на Кавказ не за смертью, а за добычей. Противостоять халифату останутся лишь русичи. Даже отбейся или победи они Эль-мерзебана Мохаммеда, в их судьбе ничего не изменится — вместо дейлемитов под стенами Бердаа появятся воины-сарацины Хусейна. Где выход, который позволит ему, Свенельду, не только уцелеть в гибельном походе, но и возвратиться на Русь со своей частью бывших сокровищ Эль-мерзебана? Неужели, как сказал Глеб, можно только надеяться, что Олег когда-то возьмётся за ум либо сложит в бою голову? А ежели боги не пожелают свершить ни того ни другого? Что тогда? Безропотно дожидаться смерти от хвостатого копья персов-дейлемитов Мохаммеда или от кривой сабли сарацинов Хусейна? Нет, тогда он, Свенельд, сам дерзнёт свершить то, от чего отказались боги...

На следующее утро к главному воеводе Олегу явился аланский воевода Салтан и сообщил, что князь Цагол не прибыл домой от своего здешнего друга, настоятеля армянской церкви, с которым любил за кувшином вина ночи напролёт беседовать о таинствах веры. Четверо стражников-телохранителей князя были найдены подле жилища настоятеля мёртвыми, тела Цагола обнаружить не удалось. А ближе к обеду со схожей вестью пожаловал тысяцкий лазгов Ахмат — в доме наложницы-гречанки пропал воевода Латип. Когда не дождавшиеся его появления в обычное время во дворце воины-телохранители осмелились войти в дом, они нашли в нём связанную женщину с кляпом во рту, а в подвале запертую, дрожавшую от страха служанку. Гречанка ничего толком объяснить не смогла, лишь сообщила, что в спальню через открытое окно неожиданно ворвались вооружённые люди и, ударив по голове Латипа, унесли его с собой в мешке.

Олег в обоих случаях поступил одинаково: успокоив воеводу и тысяцкого, пообещал, что воевода Свенельд предпримет все необходимые меры, чтобы отыскать их живыми или мёртвыми.

Хозрой поглубже нахлобучил на глаза шапку, ниже опустил голову, сильнее сгорбил спину. Толкнул калитку во дворик и, припадая на левую ногу, нащупывая перед собой дорогу посохом, направился к старухе, возившейся в тени огромного тутового дерева с кучей ребятни. Стук посоха по затвердевшей, словно камень, земле сразу привлёк внимание находившихся во дворике, заставил смолкнуть весёлый детский гомон. Старуха встретила его с неприязнью:

— Странник, ты посетил не тот дом. Здесь живёт одинокая вдова, у которой Аллах отнял последнее, что у неё было, — сыновей. Я ничего не могу дать тебе, кроме плодов из сада, которыми, как вижу, и так полна твоя сума.

— Нет, Фатима, я пришёл, куда требуется, — ответил Хозрой, становясь так, чтобы его лицо было в тени. — Я знаю о постигшем тебя горе и готов разделить его с тобой.

Старуха подозрительно на него посмотрела.

— Ты знаешь меня? Откуда? И почему решил, что я захочу говорить с кем-то чужим о своём горе? Да и кто ты такой?

— Фатима, я такой же несчастный человек, как и ты. Ты — мать, лишившаяся сыновей, я — отец, потерявший в один день двух дочерей и сына. Ты жила своими детьми, я — своими, сейчас мы оба одиноки на всём белом свете. С нами нет детей, однако осталась память о них, а она требует от нас не только слёз по ушедшим.

— Ты лишился дочерей и сына? Сочувствую. Но при чём здесь я? Что заставило тебя явиться именно ко мне? По твоей одежде и разговору я поняла, что ты не мусульманин, а, скорее всего, христианин или, хуже того, иудей. Это так?

— Да, я — армянин-христианин из горного селения вблизи долины. После захвата Бердаа к нам вскоре явились викинги, отобрали припасы и устроили вечером пир. Ночью несколько из них вломились в мой дом и набросились на дочерей. Я с сыном стал их защищать, викинги пустили в ход оружие. Когда утром я очнулся, сын и изнасилованные дочери были мертвы. Слышал, Фатима, что такая же участь постигла и твой дом — пришельцы-язычники убили твоих сыновей. Разве общее горе не роднит нас, разве кровь наших детей не требует от нас чего-то большего, чем слёзы и скорбь? Для разговора об этом и я осмелился посетить тебя.

— Чего рты раскрыли? — крикнула старуха на детей. — Впервые видите мужчин? Оставьте нас — малы ещё слушать разговоры старших. Ступайте в сад и нарвите плодов гостю, посланному нам Аллахом.

Поскольку дети пропустили слова бабки мимо ушей, та принялась гнать их от тутового дерева длинной хворостиной. Покуда старуха загоняла внуков в дальний угол сада, Хозрой осмотрелся. Маленький, из грубо обработанных камней домик, низкий, с осыпавшимся верхом каменный забор и, самое главное, большой ухоженный сад с многочисленными зрелыми плодами. Да и сама старуха оказалась такой, какой он её представлял: невысокой, бесформенной, будто расплывшаяся квашня, со злым лицом и колючими глазками. Судя по манере разговора, она не из тех женщин-мусульманок, которые считают себя рабой мужчин, а вопли, доносящиеся из сада, свидетельствуют, что она может добиваться своего не только словами. Как раз такая помощница — решительная, без излишней чувствительности — и нужна Хозрою в осуществлении нового его плана.

Нападением городской черни на русов Хозрой ничего не добился: главный воевода Олег не стал заниматься розыском мятежников и публичными их казнями, чем должен был озлобить против себя жителей, а попросту разрешил всем недовольным новыми хозяевами Бердаа покинуть его стены. Хозрой знал, что таким решением Олега остались недовольны его союзники, которым заигрывание главного воеводы с горожанами не позволяло их грабить, и он решил предпринять ещё одну попытку поссорить если не жителей Бердаа с пришельцами, то вызвать неприязнь между русами и их союзниками.

Мысль об этом пришла ему в голову после того, как он услышал о жившей на дальней окраине Бердаа полусумасшедшей злобной старухе, которая неоднократно проклинала захвативших город пришельцев-иноверов и грозилась перед соседками жестоко отомстить им за смерть троих сыновей, убитых во время затеянного на деньги Хозроя мятежа городской черни. Старуха давно жила без мужа, слыла потаскухой, её сыновья с детства отбились от материнских рук и воспитывались в городских притонах и среди воровского люда караван-сараев и базаров. Неудивительно, что они пристрастились к дурман-траве и, не блюдя заповедей Аллаха, к вину, обзавелись гулящими, как некогда их мамаша, притонными девками, нарожавшими им кучу детей и преспокойно их оставивших Фатиме после гибели её сыновей. О старухе и её желании отомстить пришельцам-иноверцам Хозрою стало известно от одного из своих помощников, хорошо знавшего её сыновей, и он решил лично заняться Фатимой. Зачем поручать дело кому-то, если лишний человек — это лишний риск разоблачения в случае провала плана и лишние монеты, которыми должен быть оплачен чужой труд?

Возвратившаяся к дереву старуха остановилась напротив Хозроя, не выпуская из рук хворостины, бесцеремонно осмотрела его с ног до головы.

— Говоришь, ты — армянин-христианин? — усмехнулась она. — Врёшь, ты — хазарин-иудей. Вас, мужиков, у меня в молодости перебывало столько, что, как вы ни обрядитесь, я вас по запаху и повадкам распознаю. Ну да ладно, желаешь быть армянином — будь им, мне всё равно. Как тебя зовут, не спрашиваю — тоже правды не скажешь. А вот зачем пожаловал ко мне, придётся признаться, иначе возвратишься ни с чем. А ведь тебе нужна моя помощь, не так ли? Или как ты выразился: «...разве кровь наших детей не требует от нас чего-то большего, чем слёзы и скорбь?» Допустим, требует. Ну и что с того?

Старуха была умна, и это одновременно обрадовало и испугало Хозроя. С одной стороны, неплохо иметь понятливого помощника, а с другой — опасно: в случае неудачи тот, спасая собственную шкуру, может рассказать не только то, что видел и слышал сам, но и то, что смог понять из чужих слов и поступков. Значит, после того, как старуха полностью выполнит ей порученное, ему необходимо будет позаботиться, чтобы её язык не смог принести ему ни малейшего вреда.

— Я уже сказал, что викинги убили моих дочерей и сына, теперь добавлю, что не намерен простить им этого. Слышал, что ты тоже хочешь отомстить им за смерть сыновей. Может, нам стоит действовать сообща?

Старуха хрипло рассмеялась.

— Армянин-хазарин, я отчего-то считала тебя умнее. О чём ты ведёшь речь? Наверное, наслушался разговоров о моих угрозах отомстить убийцам своих сыновей и подумал, что это мне по силам? Посмотри на меня, на что я способна? Самое большее, взять в руки вместо этой хворостины нож и броситься на первого встретившегося на пути руса или викинга. Но что для них, закованных в доспехи грозных воинов, я, слабая дряхлая старуха, если перед ними бегут непобедимые прежде дейлемиты Эль-мерзебана Мохаммеда? Ты просто глуп, если принял вопли наполовину выжившей из ума старухи за правду.

— Фатима, твоему уму могут позавидовать многие молодые женщины, и ты знаешь это. Как и то, что для мести необязательно иметь силу, для её осуществления необходимо совсем иное. Точнее, одно — золото. Согласна?

— Да. Но если ты это понимаешь, зачем пришёл ко мне? Если у тебя нет золота, мы бессильны оба, если ты располагаешь им, то можешь легко обойтись без меня, ибо с его помощью приобретёшь всё, что пожелаешь, включая любых помощников.

— Именно это я и собираюсь сделать. Да, у меня есть золото, потому что, желая отомстить убийцам своих детей, я продал всё, что у меня было. Мне также помогли односельчане, лишившиеся в одну со мной ночь близких или чьи дочери оказались обесчещенными. Но каким образом я могу отомстить викингам, даже имея золото? Нанять против них отряд воинов? Но, ты сама сказала, против них бессильно и многочисленное войско. Значит, необходимо действовать другим оружием — умом и хитростью. И здесь моей незаменимой помощницей можешь стать ты.

Старуха скривила губы, презрительно фыркнула:

— Армянин-хазарин, ты опять начал говорить глупости. Забудь о моих словах, которые я болтала соседкам. Кому и за что мне мстить? Русам и викингам? Я против них — ничто, жалкое насекомое, которое, встань я на их пути, они раздавят, даже не заметив. Мстить за смерть сыновей, первыми напавших на их раненых? Да это были трое ублюдков, каждый из которых без раздумий убил бы меня, будь уверен, что сможет в результате хоть чем-то поживиться. Они были способны лишь пить вино да курить дурман-траву, а их шлюхи-жены каждые девять месяцев таскали в мой дом своих щенков-недоносков, отцов которых, я уверена, сами не знали. Сыночки-ублюдки даже намеревались выгнать меня из собственного дома, желая превратить его в притон. Аллах по заслугам наказал их, они не питали любви и уважения к родной матери и лишились остатков ума, вздумав из-за нескольких серебряных монет швырять камни в русов. Запомни: мне некому и не за что мстить. Однако, если ты намерен хорошо заплатить, я согласна выслушать твоё предложение.

— Хорошо, о твоих сыновьях больше ни слова, будем говорить лишь о моей мести викингам. Как мне известно, ты живёшь тем, чем торгуешь на базаре?

— Да. Я продаю там фрукты из своего сада.

— Среди твоих покупателей много русов и викингов. Если хочешь мне помочь и хорошо заработать, тебе придётся через день-два продать викингам весь урожай сада... целиком в один день.

Старуха, склонив по-птичьи голову набок, уставилась на Хозроя непонимающим взглядом.

— Продать викингам весь урожай? А если они не захотят его купить? Или предложат низкую цену?

— Тогда я куплю его у тебя сам. Сейчас. Столько хватит?

Хозрой сунул руку в висевшую на боку грязную, с разноцветными заплатами нищенскую суму, вытащил оттуда полную горсть золотых монет, отсчитал стопку.

— Добавь ещё две и можешь собирать урожай хоть сейчас, — ответила старуха, следившая за движениями пальцев Хозроя жадными глазами, и протянула к стопке монет руку.

Однако тот со смехом убрал свою ладонь с жёлтой стопкой за спину.

— Ты кое-что забыла, Фатима. Я покупаю не для себя, а для викингов. Кто знает, вдруг я им чем-то не понравлюсь и они откажутся от моего дара? Разве не возможно такое? Поэтому ты должна умудриться продать им урожай точно так, как сейчас мне. С той лишь разницей, что на этот раз тебе придётся согласиться с любой ценой, какую предложат викинги. С любой, поскольку трёхкратную полную цену не только за урожай, но за весь сад ты уже получила от меня. Как, сможешь осчастливить викингов моим подарком?

— Почему бы и нет? У меня есть несколько постоянных покупателей-викингов, скажу им, что собираюсь на время перебраться к родственникам в долину, а чтобы урожай фруктов не пропал, продаю его за бесценок на корню. Уверена, что сделка состоится в тот же миг, ибо русы и викинги, северные язычники, очень охочи до наших фруктов и вина. Но, армянин-хазарин, — хитро прищурилась старуха, — как мне кажется, ты чего-то недоговариваешь, ведь ты одариваешь викингов не плодами сада, а местью. За те деньги, что ты сейчас мне дашь, я должна только продать викингам урожай фруктов либо сделать ещё что-либо?

— Ты догадлива, Фатима. С плодами придётся кое-что проделать. — Хозрой снова сунул руку в сумку, однако на сей раз достал оттуда не монеты, а небольшой глиняный кувшинчик с плотно заткнутым узким горлышком и пучок связанных длинных, острых рыбьих костей. — Ты заставишь внуков этими костяными иглами внести в каждый плод... слышишь, в каждый?., по капле жидкости из моего кувшинчика. Укол пусть делают как можно ближе к ножке плода, чтобы он не так был заметен. Но, прежде чем викинги начнут собирать и есть плоды, тебе и внукам нужно будет покинуть город. Я хочу подсластить свой подарок, но это может викингам не понравиться. Понимаешь?

— Конечно. Ты хочешь отравить викингов, — спокойно ответила старуха. — Но в этом случае тех денег, что на ладони, за мою помощь будет маловато. Вдруг викингам удастся найти меня и схватить? Я не могу представить, что они со мной тогда сделают. Тебе придётся удвоить плату, — решительно заявила она.

— Пусть будет так, — согласился Хозрой и повёл глазами по сторонам. — Вижу, у твоих соседей сады не хуже твоего.

Скажи, они не могли бы тоже продать свой урожай викингам... на тех же условиях, что и ты?

Старуха на миг задумалась.

— Нужно будет поговорить с соседями. Хотя уже сейчас могу сказать, что двое согласятся наверняка.

— С этими двумя и поговори, на большее число у меня просто не хватит золота. Вечером к тебе придёт мой человек, узнает ответ и оставит ещё два кувшинчика с настоем и костяные иглы.

— Главное, пусть не забудет монеты, — ухмыльнулась старуха. — Но свои я хочу получить немедленно.

— Сейчас твоей будет стопка, что у меня на ладони, — это стоимость твоего сада вместе с лачугой и землёй. Остальные деньги станут твоими, когда всё выполнишь. Ведь тебе ничего не стоит и обмануть меня, не так ли?

— Точно так, как и тебе меня. Вдруг я больше не увижу ни тебя, ни второй половины причитающихся мне денег?

— Фатима, моя месть викингам только началась, и ты будешь нужна мне ещё не раз. Но если ты мне не веришь, я уйду и подыщу другого человека на твоё место. Думаю, это будет несложно, поскольку фруктами ныне завалены все городские базары, повыгоднее их продать мечтает каждый владелец.

— Ты забываешь, что этому владельцу придётся отравить свой урожай, а это грозит смертью, — напомнила старуха.

— Это грозит лишь тем, что владельцу придётся на две-три недели покинуть город. Если не Эль-мерзебан, то Хусейн обязательно прогонят из Аррана русов, и владелец проданного урожая спокойно возвратится в свой дом и к своему саду. Поэтому думай, Фатима. В случае согласия золото на моей ладони твоё уже сейчас, а ещё столько же получишь после того, как я увижу в твоём саду викингов.

— Ты уговорил меня, армянин-хазарин, — сказала старуха и моментально сгребла деньги с ладони Хозроя к себе в подол. — Жду твоего человека сегодня вечером...

В ближайшем переулке Хозроя поджидал невзрачный человечек в таком же драном халате и нищенской сумой через плечо, с чёрной повязкой на пустой правой глазнице.

— Удачна ли была твоя встреча т Фатимой, хозяин? — спросил он, пристраиваясь сбоку Хозроя.

— Да, она оказалась полезным мне человеком, — ответил Хозрой. — Тебе придётся навестить её вечером и кое-что передать. Что именно — узнаешь позже. А сейчас ответь, доволен ли тем вознаграждением, что получил от меня за поиски нужного мне владельца сада?

— Ты, как всегда, был щедр, хозяин, — кислым тоном ответил собеседник, отводя глаз в сторону.

— То есть я и на этот раз оказался скуп, — рассмеялся Хозрой. — Но у тебя есть возможность исправить этот мой недостаток. Сегодня Фатима получила половину обещанного, вторую половину она получит позже. Если считаешь, что золото тебе нужнее, чем старухе, я укажу место, где встречусь с ней для его передачи, а дальше дело за тобой. Но после этого я не хотел бы когда-либо встретить Фатиму. Вдруг у неё окажутся какие-либо обиды на нас? А я не люблю их слушать.

— Хозяин, я буду очень благодарен, если ты скажешь, где передашь монеты старой потаскухе. А я обещаю, что она никогда не попадётся тебе на глаза... как и никому другому на этом свете.

7

Григорий остановился у начала узкой тропки, ведущей на дно лесного оврага, легонько подтолкнул в плечо Ольгу.

— Дальше ступай одна, дочь моя. Я подожду тебя здесь.

— Здесь? Почему? — удивилась Ольга. — Разве тебе не интересно услышать, что сообщит мне отшельник?

— Интересно, но... но лучше я услышу это от тебя.

— В чём дело, Григорий? — повысила голос Ольга. — Что за причина, не позволяющая тебе присутствовать на гаданье? Разве не ты предложил мне встречу с бывшим жрецом, а ныне монахом-отшельником?

— Я, дочь моя. Однако с поры, когда я крестил его, прошло много времени, и сейчас передо мной совершенно не тот человек, которого я некогда спас от лжебогов и адского огня. Он очень долго пребывал в лесу один, никто не укреплял его дух, а это иногда имеет дурные последствия... и мой крестник оказался из таких людей. Боюсь, что в отшельничестве он не приблизился к Богу, а удалился от него, превратившись в еретика и чернокнижника. Он вздумал примирить Христа и Перуна, для него равны святые пророки и языческие боги, он считает своими покровителями ангелов и всевозможных духов леса и воды. В Византии за подобные вещи его давно сожгли бы живьём на костре или посадили на кол.

— Тогда, святой отец, мне, возможно, не нужно встречаться с отшельником? — встревожилась Ольга.

— Нужно, дочь моя, нужно, — твёрдо сказал Григорий. — Да, ты берёшь грех на душу, но не по собственной вине или недомыслию, а во благо Святой Церкви, ради её укрепления на Руси. Разве только для тебя, великой княгини-христианки, важно, кто займёт после Игоря стол великих киевских князей — наш брат или сестра по вере или язычник, гонитель христиан? А зная точный срок ухода Игоря из жизни, мы сможем к этому подготовиться заранее и не допустить захвата власти врагом веры Христовой. Твой сегодняшний невольный грех будет прощён, дочь моя, я сам буду молиться за это. И начну это сейчас, как только ты покинешь меня. Иди, дочь моя, к отшельнику-ведуну, а моя горячая молитва спасёт тебя от всего дурного.

Перекрестившись, Ольга направилась по тропке вниз. Склон оврага зарос кустарником и мелколесьем, по пути часто встречались каменные глыбы, над самой головой иногда проносились ночные птицы. Ярко светившая луна позволяла не споткнуться о древесный корень или напороться на торчавший сбоку сук, а постоянно усиливавшееся журчание бежавшего по дну оврага ручья свидетельствовало, что великая княгиня не петляет бесцельно по склону, а идёт в нужном направлении. Оказавшись на дне оврага, Ольга сделала несколько осторожных шажков вдоль берега ручья и собиралась было подать о себе отшельнику голос, как увидела на противоположной стороне ручья кусты, подсвеченные огнём костра, к ним вёл ряд лежавших в воде плоских камней.

Перебравшись по ним на другой берег, Ольга обнаружила тропу, по которой и прошла сквозь кусты к огню. Он пылал посреди глубокой, короткой промоины в склоне оврага, образованной некогда сбегавшими в него дождевыми потоками и талыми водами. Размыв и унеся с собой податливый верхний слой почвы, вода обнаружила коренную скальную породу, и с трёх сторон костёр окружали отвесные каменные стены, тускло отсвечивавшие под Луной золотистым цветом. С четвёртой стороны промоину ограничивал высокий, густой кустарник. Великая княгиня оказалась на крохотной каменистой площадке, стиснутой со всех сторон каменными стенами и кустарником и полностью залитой безжизненным лунным светом.

Возле небольшого костерка хлопотали двое: высокий худощавый старик с окладистой седой бородой, длинными, ниспадающими до плеч волосами, отрешённым взглядом и молодая, стройная дева. По старику Ольга скользнула мимолётным взглядом — вещун как вещун, однако на ней глаза её задержались. Ей и прежде приходилось видеть и встречаться с колдуньями, гадалками, жрицами, наделёнными Небом особым даром, коего были лишены обычные смертные. В своём большинстве это были старухи либо преклонных лет жены, чаще всего малопривлекательные, с телесными изъянами, плохо и неряшливо одетые, переставшие следить за собой, которые обликом и поведением стремились показать, что они отличаются от прочих.

Сейчас перед великой княгиней была редкой красоты светлоокая дева в лёгких летних сапожках из тонкой кожи, в чистой, ладно сидящей на ней рубашке, перехваченной в талии узким кожаным ремешком, с каштановой косой, в которую вплетены были красная и белая ленты. Встреть Ольга такую деву в Киеве, она подивилась бы её красоте и изяществу стана и, возможно, вспомнив собственную молодость, даже позавидовала бы ей. Если из-за этой юной красавицы старик отшельник потерял голову и вновь поверил в старых богов или погряз в ереси и чернокнижии, Ольга понимает его, и пусть Христос, а не она будет ему судьёй.

Ольга отвела взгляд от девы, обратила его к костру, огляделась. Высокий железный треножник, на котором стоял наполненный доверху водой большой медный котёл, несколько выстроившихся в ряд глиняных кувшинчиков с завязанными или заткнутыми горлышками, три-четыре деревянных ларца с плотно подогнанными крышками, серая холстина, прикрывавшая какие-то круглые предметы. Небольшая поленница мелко наколотых дров, сбоку от неё на продолговатом камне — белый голубь, ярко-рыжий петух и иссиня-чёрный ворон. Ольга не верила глазам: не привязанные ни к чему и между собой три разные птицы мирно сидели рядышком крылом к крылу и, словно зачарованные, уставились в одну точку — на треногу с медным котлом. Сколько Ольга ни присматривалась, она не увидела ни единого символа или атрибута христианской веры, не говоря о Библии либо иной церковной книге. Григорий был прав, отказавшись от встречи с бывшим отшельником, предавшим Христа! Но она — не Григорий, она знала, зачем шла сюда, и услышит, что ей нужно!

— Старче, — обратилась к старику Ольга, не осмеливаясь назвать его ни монахом, ни отшельником, — ты обещал своему... некогда крёстному отцу Григорию... открыть будущее великого киевского князя Игоря. Я, его жена, готова выслушать тебя. Будь здрав, угодный... Небу... премудрый старче. Также будь здрава и ты... — повернулась Ольга к деве и смешалась, не зная, как её именовать.

— ...Сестра, — с мягкой улыбкой подсказала дева. — Все женщины, великая княгиня, сёстры от рождения, и лишь вползшие в наши души и пустившие в них глубокие корни гордыня, зависть, злоба и борьба за мужчин отделяют нас друг от друга и даже превращают во врагов. Нам с тобой, великая княгиня, делить нечего: мне не нужно ничего твоего, а ты откажешься от того, что могла бы предложить тебе я, поэтому мы можем с чистой совестью называть одна другую сёстрами. Будь здрава и счастлива, сестра, — поклонилась дева Ольге.

— Великая княгиня, я, внук Перуна и сын Христа, рад видеть тебя, — прозвучал голос старика. — Мой брат по вере в Христа Григорий сказал, что ты желала бы знать будущее своего мужа, великого князя. Однако Григорий, как и во многом другом, лицемерил: и ты, и я, и он знаем, что прежде всего тебя интересует собственное будущее, а имя Игоря звучит лишь потому, что очень многое в твоей судьбе зависит от его жизни и смерти. Недавно у священного родника в Перуновой дубраве боги явили тебе грядущее, но ты или не смогла его понять, или не пожелала в него поверить. Что ж, я обращусь к Небу, попрошу ещё раз явить тебе будущее. Возможно, ты снова узришь его у священного огня, как прежде у священного родника.

Опираясь на посох с навершием в виде склонившей голову змеи, старик приблизился к Ольге, заглянул ей в лицо подслеповатыми глазами. Пламя костра осветило скрытую прежде тенью грудь старика, и великая княгиня увидела на ней среди нескольких висевших на верёвочках языческих оберегов и медный христианский крестик на тонкой цепочке. Одновременно ей бросились в глаза два лиловых шрама на стариковской груди — один длинный от меча либо сабли, и другой короткий и глубокий от копья или стрелы. Старик некогда был воином! Так неужто он, внук Перуна, побеждавший с князем Олегом, а, может, ещё с Аскольдом и Диром врагов-иноверцев на Балканах и под Царьградом, на Итиль-реке и в Тмутаракани, столько видевший и познавший, мог похоронить себя живым во славу Христа в лесном скиту? Может, какое-то время так и было, покуда в его жизни не появилось это юное диво.

— Ты права, великая княгиня, мне пришлось в жизни быть и воином, — словно подслушав её мысли, сказал старик. — Я многое повидал и с князьями Аскольдом и Диром, и с князем Олегом. Однако тогда я взирал на мир лишь глазами и ощущал его сердцем, а ныне познаю его глубину и сложность душой и той незримой силой, что даруется некоторым из нас Небом. Твой муж — внук Перуна и витязь-русич, я тоже был отважным витязем и остался внуком Перуна, поэтому боги должны открыть мне судьбу твоего мужа. Будь собрана и внимательна, а также не вспоминай, что на твоей груди знак принадлежности к врагам Перуна, богам твоего мужа и сына.

— Я буду вспоминать своих покойных отца и мать. Они до конца дней были язычниками, и не их вина, что я стала христианкой.

— Подойди к священному огню, вытяни над ним руки и сделай вокруг костра семь кругов лицом к нему. Это очистит тебя от скверны. В твоей голове много чёрных мыслей, и ты должна освободиться от них, — пояснил старик.

Едва Ольга очутилась у костра, прежде ровное, спокойное пламя взвихрилось, загудело, его языки заколыхались из стороны в сторону, в небо взмыли снопы ярких искр, а висевшую над каменной площадкой тишину нарушил резкий треск, будто в огне сгорало нечто невидимое человеческому глазу. Подобное иногда случается в храме, когда возле горевших у икон свечей оказывается только что вошедший с улицы человек, и Григорий объяснял это тем, что в святом пламени исчезало зло, тем или иным образом связанное с этим человеком. Ещё Ольга знала, что язычники-степняки перед встречей своих ханов с чужими людьми заставляли их пройти между двумя священными кострами — колебание языков пламени и треск огня должны были подсказать шаманам, кто явился: друг или враг. Значит, горевший на каменной площадке огонь предназначен не для обогрева, а был связан с теми неведомыми силами, к помощи которых Ольга обращалась через старика. Кто был их хозяином — Христос или Перун, — Ольгу не тревожило. Если их владыкой являлся Христос, это были святые силы, ежели они исходили от языческих богов, Григорий обещал лично отмолить сей грех.

Обходя костёр и считая про себя сделанные круги, Ольга наблюдала, как старик с девой извлекли из-под холстины два больших круглых зеркала. Это были не византийские или венецианские зеркала из стекла, какие были в великокняжеском тереме и боярских и воеводских хоромах, а отполированные до ослепительного блеска листы тонкой бронзы, в которые до сих пор смотрелось киевское простонародье. Одно зеркало имело в поперечнике примерно полтора локтя, второе было наполовину меньше. Сотворив над зеркалами заклинание, старик с девой прислонили их вертикально к приготовленным заранее камням, обратив лицевыми сторонами друг к другу. Между зеркалами было около десяти шагов, посреди этого расстояния старик расположил две толстые сальные свечи, а в локте перед большим зеркалом установил тонкую восковую.

Приготовления старика и его помощницы напоминали те, которыми занимались русские девы перед гаданием на жениха, и могли бы вызвать у Ольги снисходительную улыбку, если бы не одно обстоятельство — лишняя третья свеча у большого зеркала: так гадали не на живых, а на мёртвых, уже лишних в этой жизни. Окропив зеркала и камни, к которым они были прислонены, жидкостью из одного кувшинчика, старик глянул на Ольгу.

— Готова, великая княгиня?

— Да, старче. Только что завершила последний круг.

— Присаживайся позади меньшего зеркала и смотри поверх него в большее. Смотри, невзирая ни на что, даже если станет темно в глазах или будет твориться непонятное твоему разуму.

Пока Ольга поудобнее устраивалась, старик зажёг все три свечи. Тонкая, восковая сразу весело вспыхнула, её огонёк вытянулся вверх. Обе сальные начали чадить, их пламя стало метаться в разные стороны, над каждой образовалось облачко копоти. Причём она не уносилась дующим из оврага слабым ветерком и не оседала на землю, а постепенно заполняла пространство между зеркалами, скапливаясь ровным слоем полукруглой формы в его верхней половине. Этот слой становился плотнее, опускался всё ниже к земле, лунный свет всё труднее проникал сквозь него, и наступил миг, когда слой копоти, словно непроницаемая плёнка, прикрыл собой с трёх сторон зеркала и свечи, погрузив пространство над собой в темноту. Вокруг Ольги всё было залито серебристым светом, а перед глазами виднелся чёрный коридор, в конце которого восковая свеча освещала трепетным огоньком матово блестевшую поверхность большого зеркала. До боли напрягая глаза, Ольга пристально в неё всматривалась, понимая, что, если ей сегодня суждено увидеть какое-либо знамение, это будет там. Внезапно обе сальные свечи сами по себе одновременно погасли, большое зеркало тотчас утратило свои очертания, и вместо него перед Ольгой возникло нечто похожее на слабо светящийся круг с расплывчатыми краями.

И тут же от костра донёсся громкий голос старика:

— Небо, я взываю к тебе! Христос и Перун, я обращаюсь к вам! Услышьте своего сына и внука и внемлите его просьбе. Всё на земле имеет два начала — добро и зло, любовь и ненависть. Христос, имя тебе — Любовь, ты — добро. Перун, имя тебе — справедливость, ты — охранитель добра и кара за зло. Христос и Перун, вы — единое целое, вы рядом живете в душе каждого человека, ибо добро без своего защитника бессильно и превращается в зло...

Дальнейших слов старика Ольга не слышала — светящийся круг поплыл на неё, по нему пробежала лёгкая рябь, вместо которой затем стали появляться очертания предметов, человеческих фигур, лиц. Очертания становились резче, чётче, и вот Ольга смогла различить скачущих по лесу всадников, начало оврага, двух всадников — мужчину во всём чёрном и женщину в плаще, — соскочивших с лошадей и направившихся к тропе, ведущей на дно оврага. Появившаяся из-за туч луна осветила лица идущих, и Ольга узнала себя и Григория.

По светящемуся кругу вновь пошла зыбь, он стал удаляться, блекнуть. Когда он оказался позади восковой свечи, на нём повторно стали появляться изображения. Ухоженный сад, шагающие рядом мужчина и женщина, бегущий перед ними ребёнок. Мужчина и женщина вошли на залитую солнцем полянку, и Ольга увидела себя и Игоря, а ребёнок был княжичем Святославом... Изображение качнулось, смазалось, и перед великой княгиней возникла вершина холма с находящейся на ней огромной фигурой Перуна, плотные ряды окруживших божество русских дружинников, стоявших перед ними лицом к Перуну группу военачальников. Один из них вырвал из ножен меч, шагнул к священному костру у ног божества, громко заговорил. Это был голос её мужа.

По светящемуся кругу побежали тёмные полосы, он стал приближаться к Ольге. Одновременно полосы начали светлеть, вместо них появлялись деревья, кустарник, и вот перед взором Ольги зимний лес, заваленная трупами дорога. На обочине стояли трое — один безоружный, хотя и в воинских доспехах, против него двое с оружием. Обличья всех троих хорошо известны великой княгине — это её муж, старший сын древлянского князя Мала Крук и главный воевода древлянской дружины Бразд. Лицо Игоря начало увеличиваться, наползать на Ольгу, на нём отчётливо стали видны подтеки крови, рана на щеке. Глаза мужа в упор смотрели на жену, его губы шевельнулись, с них сейчас слетят слова.

Ольга знала, что вступать в общение с приблизившимся к тебе помимо твоей воли человеческим изображением нельзя — оно может обрести тело, выпрыгнуть из зеркала и причинить беду гадающему, проявляющему интерес к его смерти. Знала это, но не имела сил ни отвести глаз от лица Игоря, ни закрыть их. Она хотела крикнуть и позвать на помощь старика, но тут над головой грянул оглушительный раскат грома, между ней и мужем сверкнула яркая молния, и под ногами ходуном заходила земля.

Вскрикнув, Ольга вытянула руку, чтобы опереться о что-либо, и уткнулась в стоявшего рядом старика.

— Ты, старче? Прости, что толкнула тебя. Но земля шаталась так, что я могла упасть. К тому же молния ослепила меня, а лик великого князя был ужасен, и он пытался заговорить со мной. Я была сама не своя. Игоря уже нет с нами? — встрепенулась она.

Ольга испуганно взглянула на зеркала. Освещённые луной, они как ни в чём не бывало стояли друг против друга, между ними ровным пламенем горели сальные свечи, у большого зеркала догорала восковая. Ни вокруг свечей, ни на земле под ними, ни на зеркалах не было и следов копоти, и только перед меньшим зеркалом, за которым во время гадания находилась Ольга, виднелись несколько капель свежей крови. Кровь Игоря, желавшего сказать ей нечто перед своей кончиной? Но не она, а само Небо, разделив их испепеляющей молнией, не позволило ему сделать это. Ольга поняла, что гадание завершено и теперь очередь за стариком, толкователем видений.

Она поднялась из-за камня, отряхнула пыль с подола платья, поправила съехавшую с плеча застёжку плаща.

— Старче, Небо многое мне явило, однако не даровало разума понять увиденное. Растолкуй мне его, мудрый старче, которому одинаково внимают Христос и Перун.

— Разве ты не поняла, что великого князя скоро не станет? Ты видела не только его последние минуты, но и тех, кто отнимет его жизнь, и место, где это случится.

— Только это я и смогла понять, — призналась Ольга. — Я видела зимнюю дорогу среди болотистого леса, трупы, раненого великого князя и стоявших против него древлян — княжича Крука и воеводу Бразда. Значит, свою погибель Игорю суждено встретить на Древлянской земле от рук стародавних недругов Киева. Но когда это произойдёт? Что означает молния и качание земли у меня под ногами, хотя на самом деле никакого землетруса не было, иначе упали бы зеркала и расплескалась вода из котла на треножнике? Почему видения начались с моего сегодняшнего прибытия к тебе? Поделись со мной всем, что знаешь об этом, мудрейший старче.

Старик погладил навершие посоха, усмехнулся.

— Вижу, кончина мужа настолько важна для тебя, что ты желаешь знать всё, что с ней связано, а прежде всего её точный срок. Спрашиваешь, отчего видения в зеркале начались с твоего появления у оврага? А это и есть начальная точка отсчёта времени, промелькнувшего перед тобой, конечной точкой которого стала смерть Игоря. Что значит молния и дрожание земли под твоими ногами? Молния — это огненная стрела Перуна, и ежели она направлена в кого-то, то неминуемо несёт с собой гибель, ибо не может промахнуться. Тебе, христианке, стрелы Перуна не страшны, выходит, явленная сегодня Небом послана в Игоря. Земля уходила у тебя из-под ног как предсказание, что после смерти мужа тебя ждут тяжкие испытания, когда может рухнуть и превратиться в прах все, чем ты живёшь и к чему стремишься. Я ответил на твои вопросы, великая княгиня?

— Ты забыл сказать, когда Игорь встретит смерть. Грядущей зимой, следующей, той, которая наступит ещё через год?

— Ты надеялась, что Небо укажет тебе год, месяц и день смерти мужа? Такого не бывает. Однако Небо точно указало, какая зима станет для Игоря последней. Не забыла выстроенную на вершине холма дружину с воеводами и великого князя с обнажённым мечом, обращающегося к Перуну? Такое случается крайне редко, обычно по случаю больших торжеств. Выходит, Игорь погибнет зимой, которая наступит после какого-то знаменательного события, настолько важного для Руси, что великий князь должен будет лично воззвать к Перуну.

— После какого-то знаменательного события, в честь которого великий князь должен будет самолично обратиться к Перуну, — задумчиво произнесла Ольга. — Таких событий действительно бывает немного, особенно когда великий князь пребывает в Киеве, а не ходит в походы. Кажется, я уже знаю, когда Небо намерено взять к себе мужа, — с довольной улыбкой сказала она. — Благодарю тебя, старче, ты воистину любим и Христом, и Перуном, ежели они оба откликаются на твои обращения к ним. Не позволят ли они заглянуть и в моё будущее, пусть даже на самый краткий срок?

— Нет, великая княгиня. Христианам не дозволено путём гаданий проникать в своё будущее, они могут получить предсказание о грядущих в их жизни событиях лишь в вещих снах, поэтому Христос будет глух к моей просьбе. Бессмысленно обращаться и к Перуну — тебя, вероотступницы, для него попросту не существует. Однако помимо Христа и Перуна в мире существуют и другие боги и силы, которым также дано приоткрывать человеку его будущее. С этими богами и силами водит дружбу Краса, она поможет тебе.

— Краса? Кто это? Когда и где я могу с ней увидеться?

— Она здесь, великая княгиня. Ты уже видела и знаешь её. Краса, ты готова?

— Да, брат, — раздался за спиной Ольги знакомый голос, и к костру шагнула светлоокая дева.

Но она ли это? Где ладно сидящая на хозяйке рубаха, аккуратные сапожки, коса с лентами? Стоявшая у костра дева была совершенно нага, с распущенными по плечам волосами. Они переливались в лунном свете и отблесках костра всеми оттенками от чёрного до пепельного. Где скромно опущенные глаза, робкая улыбка, тихий голос? Взгляд нагой девы был отрешён от окружающего, глаза имели цвет висевшего над оврагом ночного светила, голос был сухим, лишённым каких-либо чувств.

Тело девы маслено блестело, отражая блики огня, словно рыбья чешуя ярким солнечным днём, и было почти невидимым в призрачно-желтоватом свете Луны. Когда ворвавшийся из оврага на площадку поток свежего влажного ветра промчался мимо девы и достиг Ольги, она почувствовала ни с чем не сравнимый запах, который единственный раз в жизни ощутила в далёком детстве и не смогла забыть до сих пор.

Этот запах она услышала в крохотной, наполовину вросшей или провалившейся в болотистую почву покосившейся избушке, приткнувшейся к высокому берегу гнилого болота в лесной глухомани. Тогда отец взял трёхлетнюю Ольгу с собой на охоту на вепря, и, когда в сумерках охотники расположились у костра и принялись за трапезу, для которой из усадьбы захвачены несколько сулей[82] с вином и пара бочонков крепкого пива, она потихоньку отошла от костра и углубилась в лес. Там она и набрела на избушку, в которой у грубого самодельного очага находились три древние старушки и варили в небольшом глиняном горшочке пахучее варево. Ольга помнила, как открыла скрипучую дверь в избушку, как увидела стоявших на коленях у очага старушек и почувствовала разносившийся из горшочков непривычный аромат. Дальше произошло то, что для её тогдашнего детского ума оказалось непостижимым и какое-то время заставляло считать, что случившееся с ней было сном или наваждением. На скрип распахнувшейся двери старушки оторвали взгляды от очага, повернули головы к Ольге, одна из них с поразительной быстротой и лёгкостью вскочила на ноги, раскинула в стороны руки, словно птица крылья, и, сверкая глазами, нечто быстро зашептала. Больше Ольга не помнила ничего, начав воспринимать происходившее с ней и рядом, лишь снова очутившись у охотничьего костра, к которому попала неизвестно как и не вызвав своим длительным отсутствием и выпачканной болотной жижей одеждой ни у кого вопросов.

Позже она узнала, что болото, на которое попала, пользовалось дурной славой и именовалось Ведьминым. Из названия было в полной мере ясно, кто посещал его глухие берега и что на них творилось в ночную пору. Больше в тех местах Ольга не была ни разу, а вот запах варева из глиняного горшочка оказывается запомнился ей на всю жизнь. Со временем для Ольги не составило труда догадаться, за каким занятием она застала у очага старух — они приготовляли ведьмину мазь или, как её называли ещё, волшебное летательное снадобье. Ольга смогла вызнать даже названия некоторых трав, входящих в состав мази: дурман, красавица, белена, черемица, борец и ряд других, однако главной в этом наборе была особая разновидность ведьминой травы, сыскать которую было ничуть не легче, чем цветок папоротника. Но быть наслышанным о травах, из которых делалась ведьмина мазь, не значило ничего. Надо было знать, сколько нужно брать каждой травки, вслед за какой или вместе с какой её следовало бросать в варево, а самое важное — быть посвящённым в тайну волшебного снадобья, знать сопутствовавшие этому обряды и заклинания.

Но если дева использовала ведьмину мазь, значит, она — ведьма. Точнее, учитывая её юный возраст, ведьмочка. Впрочем, имеет ли это для Ольги какое-либо значение? Чем лучше ведьмочки бывший языческий жрец, принявший веру Христа?

Пожалуй, знаться с подобным еретиком куда больший грех, нежели с обыкновенной ведьмочкой. Хотя и это не Ольгина забота — Григорий обещал принять на себя её грех сегодняшнего гадания и отмолить его, и она помнила об этом.

Ведьмочка приподнялась на цыпочки, разбросала, словно крылья, руки, вскинула голову, вперив лишённые осмысленного выражения глаза в небо. Чуть качнула бёдрами, взмахнула руками и начала вращаться на месте, постепенно набирая скорость.

Кумара

Них, них, запалам, бада,

Эшехомо, лаваса, шиббода.

Кумага

А-а-а, — о-о-о, — и-и-и, — э-э-э... —

доносилось до княгини тягучее, на одной ноте пение.

Песня ведьм! Редко кому не из посвящённых в колдовское сообщество удаётся не услышать. Такому человеку лучше всего сразу забыть песню, а если не сможет, никогда не петь её самому и ни за что не пересказать её слов другим людям. Если он поступит по-другому, за содеянное его ждёт неминуемая смертельная кара. Нарушившего их закон ведьмы чаще всего топили либо заманивали в лесные дебри, где его потом находили мёртвым в петле из молодых, гибких древесных ветвей. Однако в подобных случаях несла наказание и ведьма, ошибшаяся в человеке, которому было дозволено услышать их священную песнь. Желая помочь великой княгине, юная ведьмочка рисковала, вручая в её руки собственное благополучие. Это было знаком доверия, и в душе Ольги появилось нечто похожее на чувство благодарности к ней.

У-у-у, — е-е-е.

Ла, ла, соб, ли, ли соб, лу лу соб!

Жунжан

Видаха, ксара, гуятун, гуятун.

Лифа, прадда, гуятун, гуятун, —

протяжно пела ведьмочка, вращаясь с такой быстротой, что Ольга не могла уследить, когда перед ней мелькали груди, а когда спина девы.

Постепенно вращение стало замедляться, и вот ведьмочка застыла на месте. Ольге захотелось протереть глаза, дабы исключить возможность обмана зрения — дева не стояла на земле, а парила над ней: между её босыми подошвами и землёй виднелось пустое пространство в три-четыре ладони. Не зря ведьмину мазь называли ещё и волшебным летательным снадобьем! Перебирая ногами, будто она шла по земле, дева приблизилась к продолговатому камню, на котором по-прежнему безучастно сидели голубь, петух и ворон. Подняв левой рукой голубя, ведьмочка выдернула из-под него длинный, тонкий нож с костяной рукоятью, покрытой странной резьбой. Вот почему птицы молча и без всякого беспокойства сидели рядом на жертвенном ноже — они уже знали об уготованной им участи, смирились с ней и бестрепетно дожидались общей кончины.

Ведьмочка взмахнула ножом — и обезглавленная тушка голубя упала в костёр. Взяв голову птицы за клюв, дева принялась густо мазать кровью бока стоявшего на треноге котла, а когда кровь перестала течь, положила голову на место, где прежде сидел живой голубь. И вдруг мёртвая голова открыла глаза и трижды проворковала! А ведьмочка уже держала над костром петуха, которого постигла та же участь, что и голубя. И опять, когда его голова легла на продолговатый камень рядом с голубиной, клюв раскрылся и в тишине трижды раздалось кукареканье. Жертвоприношение завершил ворон, чья отрубленная голова также трижды огласила площадку карканьем.

Напалим, вапшба, бахтара.

Мазитан, руахан, гуятун.

Жунжан

Яндра, кулейнеми, яндра.

Яндра, —

монотонно продолжала петь ведьмочка, совершая кровавый обряд с жертвенными птицами.

Подняв с камня голову голубя, она принялась ощипывать её над костром, бросая одни перья в огонь, а другие опуская в котёл на треножнике. То же она проделала и с головами петуха и ворона, после чего произнесла над всеми заклинание и одновременно швырнула в костёр. Затем ведьмочка низко склонилась над котлом и стала шептать над ним заклинания, медленно водя над водой ладонями и временами дуя над ней, словно не подпуская нечто. Выпрямившись и не переставая произносить непонятные Ольге слова, она начала быстро тереть ладони друг о дружку, поднося их через равные промежутки времени к бокам котла. Птичья кровь на нём стала пузыриться, над водой появился лёгкий пар, и вскоре она закипела. Дева сложила крестом руки на груди, низко поклонилась треножнику.

— Мёртвая вода, тебе нет дела до мира живых, ты равнодушна к нему и потому справедлива к людям и их делам. Я поделилась с тобой теплом живого тела, жертвенные птицы полностью отдали тебе жар своей крови, взамен этого открой моей сестре Ольге, что ждёт её в грядущей жизни, сбудется ли самое сокровенное её желание. Святая мёртвая вода, теплом живого тела и жаром птичьей крови я возвратила тебя в прошлое, заставила вспомнить время, когда ты была говорливым ручейком, бурливой рекой, бурным морем. Будь добра, яви за это моей сестре частицу её будущего. Яви, мы просим и ждём.

По мере того как ведьмочка говорила, кипение воды начало стихать, а к завершению её речи прекратилось полностью, и поверхность воды стала зеркальной. Птичьи перья, носимые прежде бурлящей водой по всему котлу, стали опускаться на дно, и, когда на него упало последнее, дева подозвала к себе Ольгу.

— Сестра, священная мёртвая вода за возвращение её в мир живых согласна приоткрыть тебе будущее. Поклонись ей и стань рядом со мной. Ты узришь то, что покуда мертво, но чему рано или поздно суждено стать частью твоего завтра.

Ольга встала вплотную к треножнику, склонила голову над водой, всмотрелась в неё. Перья, раньше в беспорядке перемещавшиеся в кипящей воде, сейчас покрывали всё дно тонким ровным слоем, но словно чья-то невидимая рука разобрала их по цвету, разложила отдельно друг от друга — белые, ярко-рыжие и чёрные. От слоя перьев исходило одинаковое голубоватое свечение, распространявшееся примерно до середины толщи налитой воды. Казалось, будто в нём вода двух цветов: внизу — голубоватая от свечения, вверху — желтовато-серебристая от падавшего на неё лунного света.

— Святая мёртвая вода, ты распахнула перед нами дверь в мир живых и мир мёртвых, — произнесла ведьмочка. — Теперь яви, что поджидает сестру Ольгу, прежде чем она отойдёт в мир покоя и безмолвия. Яви свою милость к нам, мы ждём.

Исходившее от петушиных и вороньих перьев свечение усилилось, от них отделились два небольших облачка и медленно стали подниматься. То, что поднималось от рыжих перьев, остановилось на линии, где заканчивался слой воды голубоватого цвета, а второе облачко достигло поверхности. В этот миг оба облачка превратились в звёздочки: верхняя — серебристого цвета, нижняя — красного. А от белых перьев уже оторвались одновременно четыре облачка и устремились к красной звёздочке. Оказавшись рядом с ней, они исчезли, оставив вместо себя четыре крохотные звёздочки — три одинакового размера, одну чуть крупнее.

Какое-то время все звёздочки неподвижно висели друг подле друга, затем образовавшаяся первой начала блекнуть к поплыла вверх. Приняв на пути к поверхности воды серебристо-жёлтый цвет, она застыла у края котла, противоположного тому, у которого тускло мерцала оказавшаяся здесь прежде неё звёздочка. Едва это произошло, вспыхнула бо́льшая из четырёх красных звёздочек и быстро понеслась вверх, заняв место рядом с той, что поднялась к поверхности первой из всех. Затем к поверхности умчались две крошечные звёздочки, расположившись по бокам звезды, некогда самой крупной из красных. Оставшаяся в одиночестве в голубом слое воды звёздочка начала увеличиваться в размерах, от неё во все стороны протянулись золотистые лучи. Сравнявшись по величине с самой крупной из бывших красных звёздочек, она тоже умчалась к поверхности и замерла в большей по численности группе.

Шесть звёздочек — две у одного края котла, четыре у противоположного — пребывали у поверхности воды недолго. Излучаемое слоем перьев сияние стало ослабевать и прекратилось вовсе, вода приняла одинаковый цвет, и звёздочки начали терять очертания и будто растворились не то в воде, не то в лунном свете. Вода помутнела, со дна появились пузырьки воздуха, и по поверхности воды загуляли волны, стремившиеся перехлестнуть через края. Откуда они, если на площадке, да и в овраге сейчас безветрие?

Ведьмочка вновь сложила на груди руки, поклонилась треножнику.

— Святая мёртвая вода, ты побывала сегодня в мире живых, возвратившись на миг в своё давнее прошлое, за что позволила сестре Ольге заглянуть в её будущее. Благодарим тебя за это. Ты устала и желаешь снова очутиться под землёй, где тебя не тревожат пороки и суета мира живых. Иди туда и будь впредь столь же добра и благожелательна ко мне, как была сейчас. Ещё раз благодарю, святая мёртвая вода, и да сопутствуют тебе покой и тишина.

Ведьмочка сняла котёл с треножника, вылила воду, которая тут же бесследно исчезла. Заглянув в него, Ольга не увидела в нём ни одного птичьего пера — дно было покрыто слоем чёрного пепла. Ведьмочка высыпала его в костёр, поставила котёл, с которого пропали и подтеки птичьей крови, на треножник.

— Сестра, мёртвая вода ответила на всё, что ты хотела знать, — сказала она. — Смогла ли ты постичь её язык и понять увиденное? Ты длительное время была язычницей, не раз присутствовала на жертвоприношениях богам и, как умная женщина, наверняка стремилась проникнуть в смысл происходившего. Каким ты увидела своё будущее?

— Да, я была язычницей, однако ни разу не сталкивалась с гаданием на мёртвой воде. Потому, если поняла что-то не так, поправь меня. Слой голубоватой воды — это мир живых, серебристо-жёлтый — мир мёртвых. Чёрный ворон — это прошлое, что ушло из жизни или чему вскоре надлежит уйти из неё, эта птица представляла на гадании великого князя. Рыжий петух — это настоящий день, время расцвета сил и жажды великих свершений, эта птица олицетворяет меня. А белый голубь — это будущее, завтра, принадлежащее нашим с Игорем детям и внукам. Я ничего не путаю?

— Ты говоришь всё правильно, сестра. Я нисколько не погрешила против истины, назвав тебя умной женщиной. Продолжай.

— Игорь раньше меня уйдёт из жизни — звезда, образовавшаяся над перьями ворона, его птицы, первой очутилась в мире мёртвых. Затем туда отправлюсь я, оставив после себя четырёх близких мне людей. Когда придёт их черёд покинуть землю, один из них в мире мёртвых встретит Игоря, трое других окажутся со мной. По-видимому, среди наших детей и внуков будут язычники и христиане, пути которых на Небе разойдутся. Но почему все мёртвые птичьи головы трижды оглашали воздух криками? Отчего звезда близкого мне человека-единоверца, последним ушедшим в мир мёртвых, вырастет до размеров моей звезды и станет испускать золотистые лучи? Этого я понять не могу и нуждаюсь в твоей помощи.

— Ты желала получить ответы на два вопроса — о собственной судьбе и о том, сбудется ли твоя самая сокровенная мечта. Тебе удалось верно разгадать смысл видений, имеющих отношение к тебе и твоим близким, однако другие видения, касающиеся второго вопроса, остались для тебя загадкой. Вот её отгадка. Четвёртая маленькая звёздочка, достигшая величины твоей и исчезнувшая в мире мёртвых в ореоле золотистых лучей, значит, что самое сокровенное твоё желание в конце концов сбудется, и тот, кто претворит твою мечту в явь, превзойдёт тебя по размаху державных дел. А мёртвые птичьи головы трижды оглашали воздух потому, что на пути к осуществлению твоей мечты трое близких тебе людей сложат головы, и лишь четвёртый добьётся того, о чём ты мечтала и чего не смогла сама свершить. Ты очень счастливая женщина, сестра: тебе не придётся хоронить детей и внуков и твоей мечте суждено сбыться.

— Я очень благодарна тебе... Краса, — сказала Ольга, язык которой не поворачивался назвать ведьмочку сестрой. — Скажи, чем я могу отблагодарить тебя за гадание?

— За услугу платят услугой, сестра. Скоро ты сполна рассчитаешься за сегодняшнюю ночь, однако это случится не сегодня и не завтра. А пока не откажи в просьбе моему брату Светозару, — указала ведьмочка на приближавшегося к треножнику старика.

— Имеешь ко мне дело, старче? — спросила Ольга. — Говори, какое, и коли смогу, обязательно помогу.

— Великая княгиня, ты знаешь, что сюда я прибыл из черниговских лесов, где поначалу жил в скиту отшельников, а затем делил кров с Красой. Однако у меня нет сил, чтобы снова повторить неблизкий и трудный путь в прежние места. Да и какой прок в этом? Ведь не столь важно, где обитаешь, сколь то, как служишь Небу. Я родился в Киеве, вырос в нём, много лет прожил и когда увидел его снова, словно нечто в душе перевернулось — не могу расстаться с ним, хочу завершить свой земной путь в родных местах. Надумал обосноваться близ стольного града Руси в скиту или пещере, да только все земли в округе имеют хозяина: великого князя, боярина, воеводу. Сей овраг, именуемый Холодным, находится на твоей земле, великая княгиня. Дозволь найти в нём приют мне и Красе.

— Дозволяю, старче. Будет ещё в чём нужда — безбоязненно приходи ко мне в терем.

— Благодарю, великая княгиня. А теперь Краса проводит тебя к Григорию и гридням-стражникам.

— Проводит? Я найду дорогу сама. Смогла прийти сюда, смогу возвратиться обратно.

— Конечно, сможешь, сестра, однако будет лучше, если ты это сделаешь со мной, — прозвучал мелодичный девичий голос.

У костра стояла исчезнувшая было из поля зрения Ольги ведьмочка. Хотя нет, это была уже не ведьмочка, а прежняя юная дева, какой её впервые увидела великая княгиня: в рубахе с узким пояском, с заплетённой длинной косой, с располагающей к себе милой улыбкой на хорошеньком свежем личике. И хотя внешне это была прежняя дева, в ней появилось нечто новое, чего Ольга не могла объяснить словами, но что чутко воспринималось её душой.

— Почему это будет лучше?

— Видишь ли, сестра, ты пришла к нам очень поздно вчера, а сейчас только что наступило сегодня. А это не самое приятное время для прогулок в глухом лесу, — потупив глаза, объяснила Краса.

Ольга её поняла — наверное, недавно минула полночь, и наступило время ночного разгула и бесчинств всякой нечисти. По-видимому, монах-чернокнижник и ведьмочка неспроста избрали для своего пребывания именно Холодный овраг, а не какое-либо другое место вблизи Киева, поэтому на самом деле будет благоразумно воспользоваться услугами такого провожатого, как ведьмочка, а не очутиться наедине с беснующимися лесными и водяными чудищами.

— Хорошо, Краса, выведи меня из оврага.

— Ступай за мной, сестра, и не отставай ни на шаг. А ещё лучше дай свою руку, тогда мы будем единым целым.

Держась за руку Красы и не переставая шептать молитвы, Ольга послушно шла за девой, вперив взгляд в её спину и боясь повести глазами по сторонам. Она не видела и не слышала вокруг ничего необычного, однако ощущала такую напряжённость и внутреннюю тревогу, что несколько раз с ужасом подумала, как чувствовала бы себя, не будь рядом Красы. Ольга буквально кожей ощущала, что по сторонам от тропы и позади неё постоянно находится нечто представляющее опасность, что необъяснимой угрозой пропитан сам воздух оврага. У гребня оврага на краю широкой поляны Краса остановилась, выпустила руку великой княгини.

— Пришли, сестра. Три десятка шагов влево, и ты будешь с попом-ромеем, что мечтает тебя обхитрить, но которого за нос водишь ты.

— Спасибо, Краса. Будет ко мне дело либо просто пожелаешь меня навестить — приходи в мой терем. Лишь назови себя, и гридни тут же проводят тебя ко мне, где бы я ни была.

— Сестра, я уже сказала, что вскоре мы с тобой повидаемся, и ты сполна расквитаешься со мной за сегодняшнее гадание. Но не я приду к тебе, а ты явишься ко мне на помощь по моему зову. Прощай и до скорой встречи.

Латип услышал приближающиеся шаги, кто-то снял с бочки крышку, и в глаза хлынул свет. Правда, не дневной, а факела, однако это был свет, а не кромешная тьма винной бочки.

— Просыпайся, воевода, — раздался насмешливый голос. — Или так понравился винный запах, что расставаться с ним не хочется? Понимаю — сам винцо люблю, хотя сидеть трое суток в пустой бочке не приходилось. Просыпайся, предстоит небольшая прогулка.

Говоривший ухватил Латипа за ворот, сильным рывком поставил на ноги, с помощью второго стража вытащил из бочки.

— Что качаешься по сторонам, воевода? Небось ноги затекли от сидения? Присядь покуда на лавку и подожди, а мы твоего дружка на свет Божий извлечём. Эй, князь, ты ещё не просолился, как капуста, что была до тебя в бочке? Ха-ха-ха!

Плюхнувшись на скамью и вытянув во всю длину ноги, которые в бочке был вынужден держать постоянно согнутыми, Латип блаженно прикрыл глаза и стал шевелить босыми пальцами, поскольку с сапогами ему пришлось расстаться сразу после пленения. Столько лет прожил, а не представлял, какое это счастье — вытянуть ноги и чувствовать, как утихает боль в коленях! Так он сидел до тех пор, покуда его снова не ухватили за шиворот и не встряхнули.

— Опять спишь? Потом сны досмотришь, а сейчас вставай и шагай вместе с князем. Шевелись!

Поднявшись со скамьи, Латип увидел вытащенного из второй бочки князя Цагола, тоже босого, в грязной одежде, со связанными за спиной руками. Они были соседями в подвале уже трое суток, сидя в стоявших рядом бочках. О своём соседстве они узнали, когда обоих извлекли из бочек справить нужду и принять пищу, после чего они регулярно виделись по два раза в день по тем же причинам. Первые сутки они не разговаривали, будучи полностью во власти переполнявшей души ярости, до конца не веря в нелепость положения, в котором оказались. На вторые сутки они обменялись рассказами, каким образом очутились в подвале, а на третьи сутки стали строить предположения, когда и как вновь будут на свободе.

— Держись, князь, на ногах, не вались на бок, — сказал страж, поддерживая Цагола. — И не смотри на лавку, рассиживаться нет времени. Не можешь шагать, семени ногами. И почаще, почаще.

Подталкиваемые стражами, Латип и Цагол выбрались из подвала и оказались в каменном сарае, в полу которого находился люк в подвал. В сарае к прежним стражам присоединились трое новых. В их сопровождении Латип и Цагол пересекли широкий пустынный двор и попали в большой двухэтажный дом.

— Теперь можете насидеться вволю, — сказал старший из стражей, вводя Латипа и Цагола в небольшую комнатку с единственным окошком, за которым виднелся ухоженный цветник.

Воевода и князь уселись в лёгкие, плетённые из прутьев кресла, однако их отдых был недолог. В комнатку быстро вошёл человек в кольчуге поверх халата и с саблей на поясе, что-то прошептал на ухо старшему из стражей, и так же спешно покинул комнатку. По команде начальника двое стражей встали с копьями у окна, один занял место у двери, а двое бесцеремонно завязали Латипу и Цаголу рты тряпками.

— Сидите и слушайте, — сказал им старший из стражи. — Тому из вас, кто родился под счастливой звездой, уже сегодня может представиться возможность спать дома в кровати, а не в бочке. Если, конечно, он так привык к бочке, что не захочет с ней расстаться и возьмёт с собой, — съязвил он.

Латип услышал, как за стеной, по-видимому, в соседней комнате, громко хлопнула дверь, отчётливо прозвучали тяжёлые шаги, и раздался незнакомый мужской голос:

— Тысяцкий, ты задержался, наша встреча была назначена раньше. Ты не думал, что мог не застать в доме никого?

— Я не тысяцкий, а воевода, — ответил другой голос, который Латип тут же узнал, — это был голос тысяцкого Ахмата. — Потом, у меня были более важные дела, чем интересоваться судьбой старого бабника, которого за ноги утащили из постели наложницы.

— Для тебя есть дела важнее, чем жизнь или смерть твоего начальника? — удивлённо спросил незнакомый голос. — Разве вы не друзья и не соратники по походу с русами?

— Друзья? Ха-ха-ха! Что общего между мной и этим старым плешивым козлом? Только одно — нам обоим нравится одна и та же женщина. Но она выбрала из нас меня, и Латип не может этого простить ни ей, ни мне. Его гложет зависть, и он готов на всё, чтобы очернить меня в глазах князя и удалить из его дворца. Мы друзья лишь на словах, а на самом деле готовы перегрызть один другому глотки. Но что ты хотел сообщить мне о Латипе?

— Он в моих руках, но я готов возвратить ему свободу, если получу от тебя десять тысяч золотых диргемов.

За стеной раздался хохот Ахмата.

— Что? Десять тысяч золотых диргемов? Ты шутишь, незнакомец! Старый дурак не стоит и тысячной части этой кучи золота.

— Воевода — лучший друг твоего князя, и тот возвратит тебе истраченные на выкуп Латипа деньги. Я уверен в этом.

— Возможно, и уплатит. Но если Латип — друг князя, то недруг мне, и я не собираюсь оказывать ему услуги. Ты захватил его в плен и делай с ним, что пожелаешь: заставь собирать с женщинами навоз для топлива, таскать воду для полива сада, а если он ни на что не способен, продай его в рабство сарацинам или персам.

— Воевода слишком стар, чтобы работать или быть проданным в рабство. Если ты его не выкупишь, я не стану тратить на него хлеб и велю отрубить голову.

— Неплохая мысль, незнакомец! Если ты сделаешь это, прикажи выбросить голову старого дурака в яму для нечистот на главном городском базаре — я приду плюнуть в неё.

— Это твоё последнее слово, воевода?

— Да. Ты напрасно отнял у меня время, незнакомец. О Латипе уже все позабыли и незачем говорить о нём, тем более возвращать его самого к нормальной жизни. Поступай с ним, как знаешь, а меня больше не тревожь по подобным пустякам. Прощай.

— Прощай, воевода.

За стеной раздались шаги, хлопнула дверь.

Латип уставился ненавидящим взглядом на стражей у двери комнатушки — не будь их, он бросился бы сейчас в дверь, настиг Ахмата и разделался с ним даже со связанными руками. Негодяй, подписав Латипу смертный приговор, он отнял у него единственную реальную надежду на спасение. Но нет, Аллах не допустит гибели Латипа! Он поможет ему обрести свободу, и тогда воевода сполна отомстит Ахмату за только что испытанное перед князем Цаголом унижение и за полнейшее пренебрежение к судьбе Латипа. О, только бы Аллах услышал мольбы воеводы и помог ему оказаться на воле!

В соседней комнате вновь открылась дверь, прогрохотали чьи-то сапоги и раздался голос незнакомца, минуту назад разговаривавшего с Ахматом:

— Воевода, ты прибыл вовремя. Твоей точности можно позавидовать.

— Я никогда и никуда не опаздываю. Правда, когда я увидел твоего посланца, то сразу догадался, что имею дело с разбойниками. И был весьма удивлён, что у их главаря имеется ко мне важное дело. Но поскольку у меня было немного свободного времени, я решил принять твоё предложение и встретиться с глазу на глаз. Итак, о каком важном деле ты хотел говорить со мной?

Латип затаил дыхание: уже после первых слов он узнал собеседника незнакомца из соседней комнаты — голос принадлежал воеводе князя Цагола Салтану. По всей видимости, его разбойники пригласили с той же целью, что и самозваного Ахмата. Неужели князь Цагол получит свободу, а он, Латип, останется сидеть в винной бочке в ожидании смерти? Однако он слышал, что у князя плохие отношения с младшим братом, мечтающим править вместо него, и воевода Салтан держит сторону именно младшего брата, соперника Цагола. Это вселяет определённые надежды, что Латипу не придётся лишиться соседства князя в подвале.

— Я слышал, что несколько дней назад неизвестно куда пропал твой князь Цагол. Это правда?

— Да. Старый пьяница отправился на очередную попойку и не возвратился с неё. Зная его вздорный характер и буйство во хмелю, предполагаю, что он ввязался в какую-то драку и получил по заслугам. Мир праху его, хотя он был на редкость скверным человечишком.

— А если я обрадую тебя, воевода, вестью о том, что князь Цагол жив и в твоих силах сделать так, что он снова станет князем Алании и твоим повелителем?

— Ты не обрадуешь меня, а огорчишь, заставив пожалеть о напрасно затраченном на поездку к тебе времени. У Алании уже есть новый князь, младший брат Цагола, и я служу ему.

— Но князь Цагол жив, и никто не лишал его власти. Он лишь попал в беду, и твой долг, как его воеводы и верноподданного, помочь ему выбраться из неё. Обещаю, что он не забудет твоего благородства и назначит тебя главным воеводой своего войска.

— Попал в беду? Пусть выбирается из неё. — В голосе воеводы отчётливо прозвучали нотки злорадства. — Именно так однажды он ответил мне, когда я обратился к нему за помощью. «Знал, как попасть в беду — знай, как выбраться из неё», — сказал он тогда. Сегодня я возвращаю ему его слова. Пускай протрезвеет от вечного пьянства и, если в его ослиной голове осталась хоть капля ума, подумает, в какой шайке бродяг или нищих ему найти приют, ибо в Алании места для него нет.

Рядом с Латипом раздались звуки, напоминающие мычание. Скосив глаза, он увидел, что Цагол с налитыми кровью глазами и вздувшимися на шее венами рвётся к двери, а два стража прижимают его к спинке кресла. Ничего, князь, дослушай, какого мнения о тебе подданные, он, Латип, этот позор уже пережил.

— Воевода, ты говоришь «нет», ещё не выслушав моего предложения. Князь Цагол — мой пленник, и я готов возвратить ему свободу всего за пятнадцать тысяч золотых диргемов. Ты — христианин, неужели твой Христос не советует своим почитателям освобождать из неволи братьев по вере? Я уже не упоминаю, что он велит им не держать друг против друга зла и прощать причинённые обиды. Это знаю даже я, язычник-огнепоклонник[83], почему об этом забыл ты? Выкупив князя, ты станешь мил Христу и получишь место в его небесном жилище-раю. И всего за какие-то пятнадцать тысяч диргемов.

— С Христом я разберусь без твоей помощи, язычник. И давай закончим разговор о князе Цаголе. Ты просишь за него пятнадцать тысяч диргемов, причём золотом? Я не дам за него даже его истинную цену — стоимость бурдюка скисшего вина. Старый дурак пропил свободу и власть — поделом ему! Прощай, разбойник, и больше не тревожь меня из-за жалких пьяниц, даже если они из племени аланов.

Дверь в соседней комнате с грохотом распахнулась, и раздались звуки удаляющихся шагов. Спустя минуту в комнатке появился разбойник в кольчуге поверх халата, побывавший в ней перед приходом Ахмата и Салтана. На этот раз он не подошёл к старшему из стражей, а встал против сидевших в креслах-плетёнках Латипа и Цагола. Когда он заговорил, воевода услышал голос, который звучал за стеной в соседней комнате во время разговоров разбойничьего главаря с Ахматом и Салтаном:

— Вам известно, о чём шла речь по соседству с вами. Ни тысяцкий Ахмат, ни воевода Салтан не пожелали дать за вас выкуп. Скажу больше, у меня сложилось впечатление, что они готовы сами заплатить мне, чтобы я отправил поскорее вас на тот свет. Но это ваши личные дела, а меня интересует другое — потеря денег, на которые я рассчитывал, похищая вас. Неужели я ошибся, полагая, что такие люди, как ты, известный всему Кавказу владыка Алании князь Цагол, и ты, прославленный полководец лазгов воевода Латип, чего-то стоите? Неужто я просчитался и вы не стоите ничего? — Главарь посмотрел на старшего из стражей. — Вели развязать пленникам рты. Я хочу беседовать с ними.

Когда его приказ был выполнен, он продолжил:

— Только не вздумайте рассказывать мне, какие плохие люди Ахмат и Салтан и что вы сделали бы с ними, окажись на свободе. Лучше подумайте о другом — имеются ли у вас истинные друзья, готовые дать выкуп за вас в ближайшие дни. Например, торговцы из ваших мест, находящиеся ныне в Арране, которым вы возвратите заплаченные ими деньги с процентами. Молчите? Ах да, откуда вам, князю и воеводе, знать каких-то презренных торговцев, — с иронией произнёс главарь. — Тогда, может, ради вашего спасения готов раскошелиться кто-либо из ваших боевых друзей? Главный воевода Олег, или воевода Свенельд, или ярл викингов Эрик?

Латип с Цаголом переглянулись, в их глазах мелькнула надежда, и Латип нерешительно произнёс:

— Главный воевода Олег с самого начала похода хорошо ко мне относился и говорил, что, когда его русов прикрывают мои всадники, он спокоен за своих воинов. Он должен поверить, что я возвращу ему требуемые за меня деньги, и ты получишь свой выкуп.

— Хорошо, воевода, — довольным тоном сказал главарь. — А что ответишь ты, князь? — посмотрел он на Цагола.

— Главный воевода заплатит выкуп и за меня. А свои деньги он получит обратно, когда станет возвращаться из Аррана на Русь. К тому времени я повешу изменника Салтана, изгоню из Алании младшего братца и мамашу, и вся казна будет в моём распоряжении.

— Я верю вам, князь и воевода, и сегодня же отправлю своего посланца к Олегу. Но горе вам, если от него я услышу то, что и от Ахмата с Салтаном. Я не убью вас, как того хотят ваши тысяцкий и воевода, а велю закопать вас в землю живьём в бочках, в которых вы так прекрасно обжились. Вы, мусульманин-лазг и христианин-алан, осквернили их, отчего их теперь нельзя использовать по назначению, и я отправлю вас в них к вашим богам. Отныне ваша судьба в руках главного воеводы Олега. Молитесь от него Христу и Аллаху, чтобы рус-язычник помог вам, от которых отказались единоверцы. Отведи их обратно в подвал, — приказал главарь старшему из стражей.

Очутившись в бочке и едва дождавшись, когда на крышке подвала стихнет лязг задвигаемых стражем запоров, Латип подал голос:

— Князь, ты слышал, как меня назвал мерзавец Ахмат? Он сказал, что я — старый, плешивый козёл. Такие слова не прощаются, и он дорого заплатит мне за них.

Ответ из соседней бочки прозвучал тут же, словно Цагол ждал обращения воеводы:

— Твоего тысяцкого по подлости можно сравнить только с моим воеводой Салтаном. Этот негодяй заявил, что у меня ослиная голова, в которой едва ли осталась хоть капля ума! А ещё он сказал, что моя цена равна стоимости бурдюка скисшего вина! Как он будет раскаиваться за эти слова, когда окажется в моих руках.

— А я припомню Ахмату и время, проведённое в этой проклятой бочке. У меня постоянно болит спина, ломит поясница, ноют колени. Но — главное! — я, правоверный мусульманин, которому строжайше запрещено употребление вина, насквозь пропитался винным запахом. Боюсь, что он въелся в меня навсегда, и теперь на базарах подле меня будут собираться все пьянчужки, как коты вокруг корня ладоницы[84]. У меня, ни разу в жизни не бравшему в рот хмельного зелья, третьи сутки голова раскалывается, словно именно я опорожнил эту бочку. Прежде чем повесить Ахмата вверх ногами, я велю продержать его неделю точно в такой бочке.

— Воевода, я с удовольствием поменялся бы с тобой местами, — откликнулся Цагол. — Ты не представляешь, что такое сидеть в бочке из-под квашеной капусты. У меня на теле появился налёт соли, а кожа задубела так, что её не возьмёт никакой меч, и теперь я могу обходиться без кольчуги. И если от тебя исходит аромат вина, то от меня воняет как от месяц не мывшейся женщины. Прежде чем сварить Салтана в медном чане, я неделю продержу его в подобной бочке... для навара и запаха.

— А я прикажу посадить Ахмата в бочку ниже этой — пускай сидит, нагнув голову. А ещё...

Живописуя наказания, которые обрушит на голову самозваного воеводы, Латип забыл о раскалывавшейся голове и о боли в пояснице — картина будущих мучений своего врага заставила его забыть о собственных. До чего сладостна мечта о мести — её можно сравнить только с блаженством, которое испытываешь, вытянув во всю длину ноги после длительного сидения в бочке.

8

Солнце жарко палило уже с утра. Сняв шлем и держа его в левой руке, поминутно вытирая со лба пот, главный воевода Олег наблюдал за выстраивавшимся на краю долины у Лисьей щели войском Эль-мерзебана. Мохаммед вздумал навязать ему ещё одно сражение? Наверное, узнал, что вчера русско-варяжское войско покинули союзные отряды аланов и лазгов, отправлявшиеся на ладьях домой, и немедленно решил воспользоваться ослаблением сил противника. Конечно, семь сотен мечей, остававшихся на вчерашний день у воевод Салтана и Ахмата, были неплохой подмогой русичам и варягам, но Олегу пришлось дать согласие на возвращение аланов и лазгов домой. Тревожные вести о смуте и надвигавшейся междоусобице на родине, непонятное исчезновение князя Цагола и воеводы Латипа внесли разброд в ряды союзников и сумятицу в их умы, вызвали желание поскорее возвратиться в родные края, и Олег понимал, что, удержи он аланов и лазгов в Бердаа силой, они будут уже не теми воинами, что прежде.

Однако Эль-мерзебан ошибается, надеясь на победу. Он рассчитывает, что неполные пять тысяч русичей и викингов не смогут на равных противостоять его тридцатитысячному войску и станут либо только обороняться, не подпуская противника к стенам Бердаа, либо после непродолжительного боя уйдут под их защиту, уступив долину и дорогу к Куре врагу? Может, так оно и случилось, если бы Олег не знал истинную цену разношёрстному воинству Мохаммеда и того сложного положения, в котором Эль-мерзебан сейчас находился.

Ему была известна тайна Эль-мерзебана, которую тот тщательно пытался от него скрыть. По-видимому, Хусейн вплотную приблизился к границам Аррана, потому что несколько дней назад Мохаммед был вынужден отправить ему навстречу первый отряд дейлемитов в четыре тысячи копий. Не желая, чтобы об этом узнал Олег, Эль-мерзебан приказал отряду выступить в путь ночью, предварительно прикрыв дорогу, по которой тому предстояло идти к Араксу, засадами и дозорами. Однако лазутчикам атамана Глеба и местным христианам, ненавидящим мусульманское воинство Мохаммеда, особенно занимавшихся грабежами и насилием борцов за веру, тут же стало известно об этом. Несколько отчаянных лазутчиков двое суток скрытно сопровождали отряд ушедших дейлемитов, дабы убедиться, что в действиях противника не кроется какого-либо хитрого подвоха.

Поэтому, если в долину Бердаа Эль-мерзебан явился с десятью тысячами дейлемитов, сейчас их у него осталось шесть тысяч. Только их Олег считал силой, способной решительным образом повлиять на исход начавшегося сражения, однако дейлемиты были крайне нужны Мохаммеду и в войне с Хусейном, более опасным для него врагом, нежели малочисленные остатки пришельцев с Руси. Поэтому Олег, не обращая внимания на многократный численный перевес противника, намерен не защищаться, а смело нападать на него и, как в предыдущих битвах, разгромить и обратить в бегство.

Рядом захрапел чей-то конь, и, повернув голову, Олег увидел подскакавшую Роксану. Она была в полном облачении русского дружинника, левое плечо прикрывал небольшой круглый щит для конного боя, поперёк седла лежало копьё.

— Главный воевода, ты всё-таки решил начать сражение? — тревожно спросила витязиня.

— Да, сотник.

— Зачем? Мохаммед уже начал переброску дейлемитов к Араксу, через три-четыре дня он будет вынужден уйти туда с оставшимся в долине войском. Для чего бесцельно класть в битве и без того немногих уцелевших дружинников?

— Если я откажусь от сражения в долине, нам придётся защищаться в городе. Длина его стен такова, что при нашей малочисленности и при наличии неприятельских лазутчиков среди жителей Эль-мерзебан без труда сможет обнаружить в нашей обороне слабое место и, используя его, ворваться в Бердаа. А похозяйничав в нём и в долине пару-тройку дней и уйдя затем к Араксу, Мохаммед оставит нам после себя разрушенный, сожжённый город и пустыню вокруг него, отчего мы будем обречены на лишения и голод. Я вынужден принять его вызов и сразиться в долине.

— Понимаю это, понимаю, но... — Роксана страдальчески скривила лицо, наклонилась в седле к Олегу, положила ему на плечо руку. — Олег, — доверительно сказала она, обращаясь к собеседнику уже не как к главному воеводе, а как к бывшему другу детства и нынешнему хорошему товарищу, — мне дважды снился плохой сон. Будто мы сражаемся в этой долине, нас с тобой окружают конные дейлемиты и хвостатое копьё пронзает тебе горло. Два раза подряд один и тот же сон! Это грозное предупреждение богов, Олег.

Главный воевода улыбнулся.

— Твои сны запоздали, Роксанушка. Хвостатое копьё уже поразило меня в прошлом бою. Но не в горло, а в плечо. Так что не волнуйся, всё будет хорошо и со мной, и с нашим войском, которое опять выгонит недруга из долины в горы.

— Сама гоню от себя чёрные мысли, но смутно отчего-то на душе, — призналась витязиня. — Да и ты с вечера сам не свой, и сейчас, вижу, чем-то встревожен и даже осунулся лицом. Дозволь мне со своей сотней быть в сражении подле тебя и в случае нужды оборонить от любой напасти.

— Добро, Роксанушка. Сотня гридней-телохранителей в каждом бою и так всегда при мне, но пусть сегодня их будет две. Тем более с таким сотником, как ты. Не возражаешь, воевода? — шутливо обратился Олег к находившемуся рядом с ним Свенельду.

— Конечно нет, главный воевода, — с улыбкой ответил тот.

Роксана была права — Олег действительно последние сутки находился во власти какого-то тревожного предчувствия, не дававшего ему ни минуты покоя. Однако причину этого он видел в ином: день назад неизвестно отчего одновременно захворали сразу несколько десятков викингов, и к сегодняшнему утру три десятка из них скончались, а примерно вдвое больше находились между жизнью и смертью. Причину их хвори не могли определить ни жрецы со знахарями, ни лекари из местных арранцев-христиан, и Олег опасался, что таинственная болезнь может распространиться на других воинов и нанести его войску намного больший урон, нежели сабли и копья воинства Эль-мерзебана.

Поэтому Олег не принял слова Роксаны всерьёз и продолжил наблюдение за начавшим атаку противником.

Эль-мерзебан оказался верен своей привычке завязывать сражения и на сей раз: в первой линии его боевого порядка шли десять тысяч пеших воинов — две тысячи дейлемитов составляли центр наступающих, а справа и слева их поддерживали по четыре тысячи кызылбашей. Во второй линии находилась тысяча всадников-дейлемитов, готовых либо развить успех, либо своевременно защитить её от обхода с флангов, не допустив удара неприятеля ей в спину. Остальные войска в сражение пока не вступили, будучи выстроены несколькими плотными прямоугольниками близ вражеского лагеря, разбитого за Лисьей щелью. Причём пешие дейлемиты были расположены таким образом, что их последняя шеренга вплотную примыкала к обступившему долину лесу. Наверное, этим Эль-мерзебан хотел создать у противника впечатление, что среди деревьев и кустов и находятся те четыре тысячи дейлемитов, отсутствие которых среди воинов Мохаммеда сразу должно было обратить на себя внимание наблюдательного врага.

Сам Эль-мерзебан в окружении тысячи конных дейлемитов наблюдал за полем сражения с пригорка между своими наступающими войсками и томящимися пока в бездействии запасными войсками.

Олег тоже был намерен действовать по-старому, использовав уже не раз оправдавший себя способ. Тем более что сегодня, как никогда прежде, Олег был уверен в своей победе: Эль-мерзебан почему-то прибыл в долину всего с двумя тысячами всадников, и Олег, посадивший на лошадей уплывших аланов и лазгов русичей, имел полуторное превосходство над врагом в коннице. Мохаммед рискнул ввязаться в сражение, надеясь на шестикратный перевес в силах, — что ж, результатом станет его очередное поражение.

Олег смотрел, как навстречу вражеской пехоте двинулись предводительствуемые ярлом Эриком викинги, как тронулись с места два тысячных отряда конных русичей, держа направление на кызылбашей, составляющих обе оконечности боевого порядка наступавшего противника. Когда отчётливо определились цели их ударов, из-за пехоты вынеслись всадники-дейлемиты и поскакали наперерез русским конным отрадам, чтобы оттянуть часть неприятельской конницы на себя. Так и произошло: половина русских конников была вынуждена вступить в схватку с дейлемитами, другая половина на ходу напала на кызылбашей. Приблизившиеся к месту начавшегося сражения викинги с громогласными криками ринулись на пеших дейлемитов, находящихся в середине вражеского боевого порядка, и над полем боя повисло облако пыли.

— Воевода, твой черёд, — обратился Олег к Рогдаю, уже несколько раз бросавшему на него нетерпеливые взгляды. — Обогни сражающихся стороной и ударь пеших дейлемитов с тыла. А когда ворог ударится в бега, преследуй его, покуда будет возможность.

Пять сотен всадников Рогдая начали обтекать поле сражения краем долины, заходя в спину боевой позиции неприятеля. К удивлению Олега, Эль-мерзебан, располагавший тысячью всадников-дейлемитов своей охраны, даже не попытался перехватить их, чтобы отвести угрозу от своей пехоты. Бережёт свою гвардию для предстоящей войны с Хусейном или до сих пор помнит внезапный удар отрада Микулы в бою у Узкого ущелья и держит сильный подвижный резерв, чтобы снова не допустить подобной промашки? Как бы то ни было, отрад Рогдая беспрепятственно оказался позади обороняющихся дейлемитов и кызылбашей и, не распыляя сил, ударил одним кулаком по дейлемитам. Несколько минут рубки — и враг показал спину!

Первыми бросились, как обычно, наутёк не выдержавшие напора русской конницы кызылбаши, за ними начали пятиться пешие дейлемиты, последними стали медленно отступать неприятельские всадники. Почувствовав перелом в сражении, русичи и викинги усилили нажим — и отступление неприятеля превратилось в бегство! Пешие кызылбаши и дейлемиты, вражеские всадники — все устремились в направлении Лисьей щели, за которой находились главные силы Эль-мерзебана. За ними по пятам мчалась преследующая противника русская конница, за ней, насколько позволяли жара, тяжёлые доспехи и высокая трава, двигалась пехота викингов, подавляя последние редкие попытки дейлемитов сопротивляться.

Основная часть беглецов минула Лисью щель, часть из них стала искать спасения в густом колючем кустарнике на краю долины, другие продолжали держать направление к пригорку, на котором был хорошо виден Эль-мерзебан со свитой. Мимо Лисьей щели промчались оба отряда русской конницы во главе с воеводой Микулой, за ней проскакала полутысяча Рогдая, неторопливо прошагали в клубах пыли ряды викингов. Сейчас всадники Микулы разомкнутся широким полукругом и отсекут беглецов от остальной части долины, оставив им единственный путь — к своим не участвовавшим в сражении войскам, а конница Рогдая с викингами продолжит преследование и уничтожение разбитого противника, не позволяя ему остановиться и прийти в себя. Сегодняшнее сражение началось, как предыдущее, и так же завершилось, точнее, скоро завершится отступлением Эль-мерзебана в горы.

Отчего же он медлит? Ведь ещё немного — и вся масса беглецов с разбега столкнётся с его воинами, которых он держит в запасе, сомнёт их и, перемешав боевой порядок, увлечёт с собой. И тогда к потерям от мечей и копий преследователей прибавятся десятки раздавленных и изувеченных в давке людей. Обычно Мохаммед не доводил дело до этого и уводил остатки войск в горы прежде, чем беглецы успевали их достичь. Или в результате сегодняшнего поражения у него помутился разум?

Но что это? Из Лисьей щели, оставшейся за спиной беглецов и их преследователей, вынесся ряд конных дейлемитов, за ним второй, третий. Очутившиеся в долине вражеские всадники проскакали вперёд сотни три шагов и остановились, развернувшись лицом к русичам и викингам, а из Лисьей щели ряд за рядом появлялись всё новые дейлемиты. Вот их в долине три сотни, четыре, пять, вот уже не меньше тысячи. Откуда они? Каким образом оказались в Лисьей щели? Почему Олег о них ничего не знал? Но ответ на эти вопросы придётся искать позже, а сейчас нужно срочно закупорить выход из Лисьей щели, которая, словно бездонная чаша, продолжала изрыгать из себя в долину нескончаемый поток вражеских воинов. Их уже столько, что Микуле с Рогдаем и ярлу Эрику впору подумать не о преследовании разбитого неприятеля, а о складывавшемся в собственном тылу угрожающем положении.

Но, прежде чем Микула с Рогдаем соберут для атаки рассыпавшихся по долине своих всадников, а ярл Эрик остановит и развернёт в обратную сторону викингов, вражеская конница не только отрежет их от стен Бердаа, но, сгруппировавшись, нанесёт по ним удар. И тогда русичи и викинги окажутся между двух огней — атакующей их невесть откуда взявшейся вражеской конницей и свежей резервной пехотой Эль-мерзебана. Этого допустить никак нельзя!

— Воевода, бери сотню моих гридней-телохранителей и атакуй ворогов, что собираются напасть на Микулу с Рогдаем, — приказал Олег Свенельду. — Не дай им принять боевой порядок, посей между ними сумятицу. А я с тобой, — повернулся он к Роксане, — ударю по выходу из Лисьей щели. Надобно хоть на время заткнуть эту дыру. Вперёд, воевода! За мной, сотник!

Две свежие конные сотни, помчавшиеся в безрассудную атаку на изготовившуюся к наступлению лавину конных дейлемитов, были тотчас замечены противником. Больше того, он смог определить, кто командует этими смельчаками, потому что навстречу дружинникам Роксаны поскакали не меньше четырёх сотен дейлемитов, а против гридней Свенельда — сотня. Воевода на миг замедлил бег своего скакуна: не стоит ли ему изменить направление удара своих воинов? Даже одержав верх над приблизившимися к нему врагами, он с остатками своей сотни будет бессилен расстроить боевой порядок многотысячного отряда дейлемитов, в то время как помощь Олегу и Роксане крайне необходима и принесёт больше пользы. Необходима? Но разве не заявил он недавно атаману Глебу, что только упрямство главного воеводы вынуждает остатки русско-варяжского войска оставаться в Бердаа, а не возвратиться домой? Разве он не мечтал занять место Олега и просил помочь ему в этом богов? Возможно, сейчас не Олег скачет на щетину хвостатых копий, а Небо, внявшее просьбе Свенельда, влечёт его навстречу смерти? Зачем вмешиваться в чужую судьбу? Она в руках бога воинов-русичей Перуна, и только от него зависит, уцелеть или погибнуть Олегу в сегодняшнем сражении.

Вытянув скакуна плетью, Свенельд пустился догонять своих ускакавших вперёд дружинников...

Олег отбил щитом направленное ему в грудь хвостатое копьё, одновременно с этим достав своим ближайшего дейлемита. Вырвать его из тела врага он не успел — над головой сверкнула сабля, и Олег, уклоняясь от удара, далеко подался в седле назад, для чего ему пришлось выпустить древко копья из руки. Выхватив меч, он собирался нанести ответный удар, однако пришлось защититься им от чужого, поскольку на Олега наскочили несколько дейлемитов. Раненная в предыдущем сражении левая рука стала неметь после первых ударов по щиту, и он был вынужден защищаться не столько щитом, сколько мечом. Несмотря на это, Олег умело пользовался каждой допущенной кем-либо из противников ошибкой, и вскоре к поражённому копьём врагу прибавились ещё двое, угодившие под его клинок.

— Держись, воевода! — кричала Роксана, прорубаясь к Олегу с десятком дружинников. — Держись, Рогдай уже скачет нам на подмогу!

Роксана смогла пробиться к Олегу всего с тремя дружинниками, и это облегчило положение воеводы лишь на короткое время. Численный перевес был таков, что против четырёх русских мечей тут же оказалось не меньше полутора десятков вражеских копий и сабель, и уже через минуту Олег остался вдвоём с витязиней.

— Держись, Олег! — кричала Роксана, принимая на свой щит и отбивая мечом направленные не только в неё, но и в воеводу удары. — Рогдай уже близко! Держись!

Дейлемиты, зная, кто перед ними, видимо, хотели захватить главного воеводу в плен. Однако три сотни наскоро собранных Рогдаем русских всадников, врезавшихся в заканчивавших построение для удара дейлемитов и пробивших насквозь их строй в полутора-двух сотнях шагов от места схватки, заставили противника отказаться от этого намерения. Брошенное сзади копьё угодило Олегу под левую лопатку, заставив его выронить изрубленный щит, скользящий удар сабли снёс с головы шлем. Ему удалось оттолкнуть мечом в сторону направленное в грудь копьё, но порыв ветра швырнул в его лицо длинный конский хвост, прикреплённый к концу копья. Не видя ничего перед собой, воевода успел дважды наугад махнуть вокруг себя клинком, как остриё другого копья вошло ему в горло. Даже не вскрикнув, Олег завалился навзничь, начал сползать с коня.

Видевшая это Роксана подняла коня на дыбы, разворачивая его к Олегу, заставила заплясать на задних ногах. Если раньше, невысокая ростом и находившаяся в плотном кольце врагов, она была недоступна для стрел, то сейчас, оказавшись выше участников боя на половину лошадиного крупа, стала хорошей мишенью для чужих лучников. В неё впились сразу две стрелы — одна в бок, другая в спину. Витязини носили более лёгкие, а потому более тонкие кольчуги, нежели дружинники-мужчины, и выпущенные с близкого расстояния стрелы глубоко вошли в тело. Роксана пошатнулась в седле, её рука с мечом бессильно опустилась, и тотчас ей на голову обрушился удар боевого топора, а в холку коня вонзились несколько стрел. Заржав от боли, скакун сбросил с себя бездыханного седока, грудью и зубами стал прокладывать себе дорогу из гущи схватки на простор долины.

Дейлемиты вовремя покончили с Олегом и Роксаной — дружинники Рогдая разметали пытавшихся преградить им путь врагов и были рядом с местом, где только что сражались главный воевода и витязиня. Подскакавший к телам Рогдай соскочил с лошади, склонился над ними. Страшная рана в горле воеводы не вызывала сомнений в его смерти, поэтому Рогдай приник ухом к груди Роксаны. Сердце не билось, на губах не было признаков даже лёгкого дыхания. Поцеловав витязиню в холодный лоб и склонив голову над телом Олега, Рогдай вскочил в седло, осмотрелся.

Его дружинники, соединившись с уцелевшими воинами Роксаны, рубились с дейлемитами, остатки сотни Свенельда, частью уничтожив, частью обратив в бегство напавших на них дейлемитов, скакали на помощь Рогдаю. В части долины, где совсем недавно его конники преследовали бегущих врагов, положение разительно изменилось. Там, где действовали всадники воеводы Микулы, призывно звучали русские боевые рога, и на их звуки спешили рассыпавшиеся по всему полю сражения всадники. В одном месте вокруг Микулы выстроились уже не меньше восьми сотен конников, готовых в любую минуту ринуться в атаку на появившихся из Лисьей щели дейлемитов, в другом месте их собралось около четырёхсот, и к ним постоянно примыкали всадники, дальше других ускакавшие в погоню за беглецами. Рогдай хорошо знал Микулу — он не станет дожидаться удара противника, а сам нанесёт по нему упреждающий удар, не позволив сомкнуться кольцу, которым Эль-мерзебан намерен охватить русичей и викингов.

Не получив приказа ни от Свенельда, который заменил погибшего главного воеводу Олега, ни от командующего русской конницей Микулы, Рогдай знал, что ему делать. Необходимо скорей закончить продолжавшийся бой вокруг тела Олега, собрать воедино всех оказавшихся в тылу конных дейлемитов русичей и ударить им в спину, помогая Микуле прорубить живую стену, которой Мохаммед хочет отделить русско-варяжское войско от Бердаа...

Эль-мерзебан не упустил мига, когда из Лисьей щели появились первые его всадники, и немедленно велел протрубить условленный сигнал. По нему начальники брошенных в наступление, а сейчас бегущих дейлемитов и кызылбашей должны были остановить своих воинов и увести к краям долины, освобождая дорогу для нападения находившимся в резерве воинам, которым одновременно с засадой предстояло напасть на русов и викингов, зажав их между собой и уничтожив. Этот приказ был доведён до всех воинских начальников, начиная от десятских, правда, конечная цель его им объяснена не была — Эль-мерзебан опасался, что от какого-нибудь словоохотливого пленника о нём станет известно противнику.

Трубач подал сигнал дважды, однако никаких изменений среди бегущих не произошло. Они как мчались сломя голову, так и продолжали это делать. Мчались как ни в чём не бывало все: дейлемиты и кызылбаши, пехота и конница, даже не заметив, что противник, также обнаруживший засаду в Лисьей щели, уже прекратил преследование. Почему же не исполняют его приказ и не останавливают беглецов? Сами удирают вместе с ними? Нет, вон сотник кызылбашей встал на пути своих бегущих воинов, стал кричать им что-то, хватать за руки, останавливать. Те отталкивали его либо обегали стороной, а затем один из беглецов рубанул сотника по голове саблей, и тот упал. А чуть левее начал преграждать путь удирающим дейлемитам их сотник. Расставив руки, он бросился наперерез толпе воинов, стал метаться перед ней, не пуская её вперёд. Но его оттолкнули, швырнули наземь, и по его телу толпа помчалась дальше.

— Брат, перед нами не люди, а обезумевшее стадо двуногих, — заметил Али. — Их можно остановить только силой.

— Силой? Бросив на них резерв и сметя их с пути? Но на это уйдёт столько времени, что русы успеют нанести удар по засаде и пробьют в ней брешь. Смотри, воевода Олег со своей охраной уже напал на засаду с тыла.

— Эль-мерзебан, воины уважают меня и беспрекословно подчиняются в любых обстоятельствах, — подал голос начальник дейлемитов Бахтияр. — Думаю, они послушают меня и сейчас. Разреши попробовать остановить их мне.

— Уважают? — оскалил зубы Мохаммед. — А меня они боятся и тоже выполняют все приказы. Посмотрим, какой страх возьмёт в их душах верх — передо мной или перед русами. Бахтияр, мы вдвоём наведём порядок среди этих жалких трусов.

— Тогда уже втроём, — сказал Али, беря из руки своего оруженосца шлем и щит. — Правда, меня ваши воины не уважают и не боятся, но думаю, что моя плеть заменит то и другое.

Эль-мерзебан с братом и Бахтияром поскакали навстречу ближайшей волне беглецов и, достигнув, помчались вдоль неё.

— Отважные дейлемиты! Храбрые кызылбаши! — кричал Бахтияр. — Вы доблестно сражались с врагом! Вам удалось заманить его в западню! Оглянитесь, позади русов и викингов тысячи наших свежих воинов! Смотрите, они окружены! Слышите, как они дрожат от страха? Остановитесь! Остановитесь или бегите к краям долины! Остановитесь, чтобы дать дорогу своим боевым товарищам! Остановитесь!

— Жалкие трусы! Трусливые шакалы! — ревел скакавший в полусотне шагов за ним Мохаммед. — Удираете, хотя русов и викингов было вдвое меньше вас! Поджали от страха хвосты, как зайцы? Если не можете сражаться сами, уступите дорогу тем, кто это может и хочет сделать! Прочь с дороги, дерьмо ослиное! Прочь, а не то прикажу очистить от вас дорогу мечами!

Скакавший в тройке последним Али хранил молчание, зато его толстая ремённая плеть без устали гуляла по головам и спинам беглецов. Это, по-видимому, оказывало на них гораздо большее воздействие, чем обращение Эль-мерзебана и Бахтияра, потому что из щита Али торчали две стрелы, а на боку его жеребца виднелась свежая рана от брошенного копья.

Первыми, на кого подействовало появление Мохаммеда и Бахтияра, были сотники дейлемитов и кызылбашей. То ли ободрённые их присутствием, то ли опасаясь возможных кар, они стали останавливаться и направлять беглецов в сторону. Наиболее сообразительные из них без устали громко кричали, что враг прекратил преследование, поскольку попал в засаду и сам с минуты на минуту обратится в бегство. Но удиравшие уже и сами поняли, что противнику не до них, и начали замедлять бег, останавливаться, подчиняться приказам.

— Эль-мерзебан, дорога для наступления свободна, — довольным голосом доложил подскакавший к Мохаммеду Бахтияр.

— Вижу, — хмуро бросил тот. — Только какой от этого теперь толк? Пока мы расчищали себе путь, русы пробили ворота для своего возвращения в город. Полюбуйся.

Действительно, своевременно обнаружив засаду, противник успел собрать в два ударных кулака свою рассыпавшуюся по долине и занятую преследованием беглецов конницу прежде, чем дейлемиты сумели всей массой покинуть Лисью щель и выстроиться для боя. А задержка с наступлением запасной пехоты позволила врагу нанести обоими конными отрядами согласованный удар по заканчивавшим построение в боевой порядок дейлемитам, прорвать их строй и очутиться у них за спиной. А к только что заполнившим пробитую вражеской конницей брешь дейлемитам уже приближались, сомкнув ряды и выставив копья, шеренги викингов. Ещё несколько минут — и они нанесут таранный удар по преграждавшим им дорогу к Бердаа врагам, и этот удар наверняка будет поддержан русской конницей, нанёсшей встречный удар.

Засада могла сыграть уготованную ей роль при наличии двух условий: если бы конница из засады действовала согласованно со своей засадной пехотой, и если бы их удар был нанесён по противнику до того, как он успеет собрать и выстроить для отражения нападения своих рассыпавшихся по долине, занятых погоней дружинников. Однако противник оказался расторопнее, чем ожидал Эль-мерзебан, а собственные воины намного трусливее, чем он предполагал, и засада смогла лишь спасти от гибели часть беглецов, но не принесла ожидаемую победу. Конечно, можно было бы продолжить сражение, но пожелал бы этого противник? Да и был ли в этом смысл, если для достижения победы пришлось бы бросить в бой всех конных и пеших дейлемитов, так необходимых для войны с Хусейном?

Однако Бахтияр был не только опытным полководцем, но и умелым дипломатом, а поэтому не сказал того, о чём думал.

— Да, Эль-мерзебан, ты прав, русы ускользнули из-под нашего удара. Но конные дейлемиты могут напасть на викингов и задержать их до подхода своей свежей пехоты. Прикажешь отправить её в бой?

— Пусть всё остаётся как есть. Русы не бросят викингов на произвол судьбы и обязательно придут им на помощь. И это будет началом нового сражения, выиграть которое мы сможем, лишь послав в него дейлемитов. А этого пока делать никак нельзя. Жаль, что засада не оправдала наших надежд, но противник, особенно русы, понёс изрядные потери и не сможет представлять больше для нас серьёзной угрозы как возможный союзник Хусейна.

— Значит, мы добились своего, Эль-мерзебан: остались один на один с Хусейном и сохранили при этом основное своё войско из дейлемитов. Разреши мне отправиться к воинам и сообщить, что противник разбит и спешно отступает в город, впервые оставив поле битвы за нами. Это победа, и она должна окрылить наших воинов в предстоящей войне с Хусейном.

— Только не упоминай об отступлении противника, — сказал Али. — Русы и викинги — язычники, они сжигают своих убитых на кострах, и поэтому никогда не оставляют их тела на полях сражений. Они уйдут в крепость, лишь подобрав своих раненых и павших. Уверен, что наши воины испытают огромную радость уже оттого, что сегодня им не пришлось, как обычно, стремглав удирать из долины в горы, пусть довольствуются этим...

Вечером у стен Бердаа запылал огромный погребальный костёр. На его верху лежали рядом тела главного воеводы Олега и сотника-витязини Роксаны. Свенельд, вступивший в права главного воеводы вместо Олега, а за ним ярл Эрик обратились к Перуну и Одину с просьбой принять к себе на Небо души погибших в сегодняшнем сражении отважных русичей и викингов и поклялись отомстить врагам за их смерть. Но, взывая к богам и находясь позже у бушующего огня, Свенельд думал о другом: отныне он — главный воевода войска и в его полной власти свершить всё, о чём они говорили с Глебом и на пути чего до сих пор стоял ушедший сегодня к Перуну Олег.

Вслушиваясь то в быструю, возбуждённую речь прославленного своей учёностью армянина Моисея Каганкатваци, то в её монотонный пересказ толмачом из местных армянских купцов, Свенельд был благодарен Глебу, настоявшему на их встрече. Вначале прибывший из Карабаха армянин не вызвал интереса Свенельда — тот совершил опасный путь для беседы с Олегом, а не с ним, да и какую пользу мог извлечь главный воевода от разговора с учёным мужем, посвятившим свою жизнь описаниям событий, происходивших на Кавказе и вокруг него? Но оказалось, что общение с этим невысоким, юрким человеком с пышной шевелюрой и полуседой кудрявой бородой могло оказать на планы Свенельда не меньшее значение, чем действия войск Эль-мерзебана, ставшего лагерем невдалеке от Бердаа и, по всей видимости, готовившегося к его осаде.

Из рассказа Моисея Свенельд узнал, что кавказские христиане всецело на стороне русичей, сражающихся с мусульманами, искореняющими на Кавказе веру в Христа, а в Карабахе, прародине армян и одном из очагов кавказского христианства, в храмах даже молятся за дарование побед русскому воинству. Ещё это объясняется тем, что, хотя русичи язычники, их великая княгиня Ольга — христианка, и кавказские христиане верят, что рано или поздно свет истинной веры воссияет над всей Русью, которая вместе с Византией станет их защитницей от захватчиков-мусульман.

Весь Кавказ и побережье Хвалынского моря поражены отвагой и мужеством русичей, успешно сражающихся с намного превосходящим их по численности противником, причём таким опытным и храбрым, как дейлемиты и кызылбаши. А восторженные отзывы о главном воеводе Олеге, не проигравшем ни одного сражения и запретившем грабежи и насилие в отношении жителей завоёванного Аррана, достигли даже Багдада, и его подвиги сравнивают там с деяниями самого Искандера Двурогого[85]. Он, Моисей, искренне скорбит о гибели воеводы Олега, однако надеется, что Свенельд, бывший доселе правой рукой главного воеводы, окажется таким же умелым и мужественным полковником и не уронит славы русичей и своего предшественника Олега.

Именно эти хвалебные слова об одержанных над Эль-мерзебаном победах и упоминание об Искандере Двурогом больше всего не нравились Свенельду и вызывали его раздражение. Он знал, что Искандером Двурогим на Востоке называли прославленного полководца древности Александра, сына македонского царя Филиппа, и сравнение с ним Олега больно ранило его самолюбие. Разве он, Свенельд, сделал меньше для побед русского войска, нежели Олег, который, кстати, как главный воевода, впервые принял участие в этом походе? Но это не все. Как будет выглядеть он, Свенельд, вздумай отдать приказ об оставлении Бердаа после нашумевших побед Олега? Да его тут же обвинят в трусости и малодушии, а то и в предательстве дела своего знаменитого предшественника. Ишь ты, Искандер Двурогий! Надо же было кому-то додуматься до такого!

Но кто бы ни додумался до этого сравнения, положение Свенельда он усложнил крепко: чтобы не замарать своего имени, он должен будет доказать, что, как главный воевода, ничем не уступает Олегу и если всё-таки будет вынужден оставить Бердаа, то лишь в силу безвыходности положения и после того, как свершит всё, что было в человеческих силах. Но для этого он должен выиграть хоть одно сражение у Эль-мерзебана, хоть одно! С четырьмя тысячами оставшихся у него русичами и викингами, которым противостоят уже почти сорок тысяч врагов. Но его честь воина и прежняя слава не позволят ему покрыть своё имя позором! Он не покинет Аррана без боя, и не просто без боя, а без выигранного боя!

В беседку у смягчающего полуденный зной фонтана, в которой сидели Свенельд с Моисеем и толмачом, вошёл ярл Эрик, рядом с ней на посыпанной мелким речным песком дорожке застыли двое спутников ярла. Одного Свенельд хорошо знал — это был богатый хазарский купец Хозрой, известный ему по предыдущему Хвалынскому походу, а позже по его торговым делам в Киеве. Вторым был невзрачный оборванец с плутоватым лицом и грязной повязкой на одном глазу. По мрачному виду Эрика Свенельд сразу понял, что настроение у того далеко не из лучших и им, по-видимому, предстоит неприятный разговор.

Не обращая внимания на собеседников Свенельда, ярл остановился напротив него, без всяких предисловий спросил:

— Главный воевода, ты ещё не забыл о почти семи десятках викингов, умерших на днях от неведомой болезни, и ещё полусотне их собратьев по несчастью, до сих пор не могущих подняться на ноги?

— Я помню о них, ярл. Как и о том, что эта болезнь поразила и русичей, унеся жизни восемнадцати из них.

— А известна ли тебе причина этой болезни, которую назвали здешние лекари?

— Они считают, что болезнь наступила от чрезмерного употребления нашими воинами непривычных для них южных плодов.

— Ты этому веришь? Наши воины не раз бывали в Византии, Малой Азии, на берегах Тёплых морей, где питаются такими же плодами и ничего с ними не случалось. А разве не продаются эти плоды на Киевском торжище и не знакомы с ними даже обычные горожане? А то, что любой плод перед едой необходимо вымыть, знает каждый русич и викинг с детских лет. Лекари врут, дабы скрыть собственное невежество. Хочешь знать правду, отчего мы лишились своих воинов?

— Да.

— Тогда тебе придётся выслушать этих людей, — указал Эрик на хазарского купца и его спутника-оборванца. — Хозрой, начинай.

— Я знаком с ним, — кивнул купец на одноглазого, — поскольку при моих посещениях Бердаа он помогает моим караванщикам. Вчера он подошёл ко мне и сообщил, что случайно стал свидетелем разговора, который будет интересен ярлу Эрику, и попросил устроить их встречу. Я это сделал. Что он слышал, пусть расскажет сам.

— Я сидел после обеда в тени лаврового деревца и дремал, когда по другую его сторону примостились две старухи и стали беседовать, — тут же начал оборванец. — Вначале это был ничего не значивший разговор, как вдруг одна из старух обмолвилась, что они мало золота запросили с человека, по просьбе которого отравили плоды в своих садах и продали их викингам. Её слова меня заинтересовали, я постарался подсесть к старухам ближе, однако они, заметив меня, немедленно ушли. Я слышал о непонятной болезни среди викингов и русов и поэтому решил проверить сообщение старухи. У меня много знакомых, и я узнал, что хозяйками всех садов, где рвали плоды заболевшие русы и викинги, действительно были старухи, которые затем покинули свои дома и исчезли. После этого я попросил купца Хозроя помочь встретиться мне с ярлом Эриком, чтобы тот смог покарать убийц его воинов.

— И ты поверил этому бродяге и попрошайке? — спросил Свенельд у Эрика. — Он может наговорить что угодно, лишь бы выманить у доверчивых людей монет на кувшин вина.

— Вначале я тоже не поверил ему, — ответил Эрик, — но он предложил мне проверить слова старухи. В садах, о которых шла речь, на вершинах деревьев кое-где остались несорванные плоды, к которым трудно было добраться, и я велел срубить деревья, дабы завладеть этими плодами. Затем я приказал выжать из них сок, обмакнуть в него куски мяса и дать их сожрать нескольким отловленным бродячим собакам, которых на ночь заперли в сарай. Как думаешь, что с ними случилось к утру?

— Не знаю, — пожал плечами Свенельд, хотя догадывался, что сейчас услышит от ярла, и уже обдумывал ход дальнейшего разговора.

— Пять собак околели, а две были при последнем издыхании, — торжествующим тоном объявил Эрик. — И все валялись в лужах рвоты, как наши умершие воины.

— Но животные, особенно такие умные и осторожные, как собаки, обычно чувствуют отраву, — заметил Свенельд. — Разве ты, охотник, не знаешь этого?

— Отрава может быть без вкуса, запаха и цвета. К тому же псы были бродячими и очень голодными, потому что город сейчас на две трети покинут жителями и их почти никто не кормит. Но два старых кобеля, видимо, всё-таки почувствовали отраву и отказались есть мясо. Однако я приказал затолкать его им в глотки насильно древками копий. Я хотел узнать правду о причине гибели своих воинов, и узнал её. Что скажешь теперь, главный воевода?

— Я рад, что тебе удалось обнаружить убийц наших воинов. Но как мы отыщем этих старух, чтобы покарать их?

Эрик зло раздул ноздри.

— О каких старухах ты говоришь, главный воевода? Зачем они мне? Содрать с них кожу или посадить на кол? Мне нужен выкуп за подло отравленных викингов, и я получу его. Их отравили жители Бердаа, и они должны выплатить виру. Разве не об этом предупреждал горожан покойный главный воевода Олег после мятежа черни и смерти от её рук наших воинов? Ты обязан выполнить обещание своего предшественника и навсегда отучить горожан причинять вред нашим людям. Это твой долг, Свенельд.

Мозг главного воеводы лихорадочно работал. Конечно, наживать врагов в лице горожан было крайне нежелательно, особенно сейчас, когда русичей и викингов осталось так мало, но иного выхода, чем пойти навстречу Эрику, у Свенельда не было. От викингов, среди которых у главного воеводы имелось немало хороших друзей, он знал, что некоторые из них предлагают последовать примеру аланов и лазгов и оставить Арран, бои в котором уже не приносили богатой добычи, зато требовали всё большей крови. Если же позволить викингам заняться сбором выкупа с горожан, это заставит их остаться в городе ещё на несколько дней, в течение которых должна решиться его судьба: либо Эль-мерзебан уйдёт навстречу войскам Хусейна, либо отважится на штурм Бердаа, который, хотят того викинги или нет, им придётся отбивать вместе с русичами.

Помимо этого, существовало ещё одно обстоятельство, из-за которого Свенельду не стоило защищать отравителей своих воинов. Пусть как можно больше людей узнают, с какими трудностями ему пришлось столкнуться после гибели Олега: его врагами оказались не только воины Эль-мерзебана, но и жители Бердаа. Ишь как быстро тарахтит языком купец-толмач и как внимательно слушает его учёный армянин из Карабаха! Этот Моисей, любитель и собиратель всевозможных историй, и поведает всему Кавказу, что Свенельд получил от своего предшественника не только малочисленное войско, но и нового противника — горожан Бердаа, с которыми дальше невозможно было жить в мире и согласии.

— Я исполню свой долг главного воеводы, ярл. Назначаю тебя главой Бердаа. Сегодня же объяви горожанам, что они обязаны уплатить выкуп за наших отравленных воинов. Ежели они не захотят сделать этого добровольно, мы возьмём заложников и добьёмся своего силой.

Лицо Эрика просияло.

— Я дам жителям срок выплаты виры до завтрашнего утра, а чтобы они не разбежались из города, велю усилить охрану городских стен. Если к утру назначенная сумма не будет собрана, я немедленно займусь заложниками. Я не намерен нянчиться с убийцами моих викингов и русичей, наших братьев по оружию.

— Приступай к своим обязанностям, ярл...

Как Эрик и предполагал, к утру следующего дня назначенная сумма выкупа жителями собрана не была, и викинги приступили к захвату заложников. В первую очередь ими становились здоровые мужчины и молодые, красивые женщины, а также юноши-подростки. Вначале заложников размещали в главной городской мечети и прилегающей к ней площади, а когда этого пространства не стало хватать, заложников переместили в Шегристан[86], древнюю персидскую цитадель внутри города. Заложников набралось девятнадцать тысяч человек, и Эрик объявил жителям, которых минула сия печальная участь, что каждый заложник обретёт свободу в случае уплаты за него двадцати диргемов. Срок для внесения денег устанавливался вдвое суток, после чего невыкупленные заложники подлежали смерти.

К вечеру этого дня в Шегристан перебралось и всё русско-варяжское войско, захватив с собой наиболее ценную часть завоёванной в Арране добычи и значительные запасы продовольствия.

А следующим утром Глеб привёл к Свенельду Моисея из Карабаха и неизвестного человека в одеянии христианского монаха.

— Главный воевода, эти люди хотят говорить с тобой, — сообщил атаман.

— Явились просить об освобождении кого-либо из заложников? — поинтересовался Свенельд, косясь на монаха, ибо знал, что среди заложников было немало христиан.

Глеб перевёл вопрос воеводы, и на него с низким поклоном ответил Моисей.

— Нет, достопочтенный главный воевода. Мы с братом по вере Давидом знаем, что стоит за желанием варяжского ярла получить выкуп с горожан, и не осуждаем его. Больше того, я постараюсь, чтобы об истинной причине гибели твоих воинов узнали как можно больше людей на Кавказе[87]. Главный воевода, Давид является главой христианской общины Аррана, которая решила выкупить всех попавших в заложники братьев и сестёр по вере. Разреши нам спуститься в подземелья, где содержатся заложники, чтобы узнать, сколько христиан и сколько там женщин и детей. Мы хотим освободить уже сегодня, и мы готовы вручить тебе уже сейчас двадцать тысяч диргемов за первых выкупленных христиан.

— Я разрешаю вам побывать в подземельях, — сказал Свенельд. — Но все денежные дела будете вести лишь с ярлом Эриком. Атаман, ты намерен помочь своим единоверцам? Не возражаю...

Христианская община Аррана выкупила всех оказавшихся в заложниках своих членов. Обрела свободу и часть заложников-иудеев. Когда же установленный ярлом Эриком срок для выкупа истёк, с высоких стен Шегристана в крепостной ров полетели первые десятки обезглавленных тел невыкупленных заложников.

Эль-мерзебан отвёл взгляд от закрывшегося за гонцом входа в шатёр, посмотрел на брата.

— Вот и дождались мы, Али, настоящих вестей с юга. Войска Хусейна уже на подходе к Сельмасу, и я вынужден отправиться им навстречу. Тебе же придётся остаться под Бердаа и продолжить его осаду. Десяти тысяч воинов тебе для этого хватит?

— Если хоть тысяча из них будет дейлемитами, — ответил Али. — Иначе без них борцы за веру разбегутся при первой вылазке русов. Потом, число необходимых под Бердаа воинов зависит от цели, которую ты передо мной поставишь.

— Тебе нужно будет всего лишь удержать русов в Шегристане, чтобы в отсутствие наших главных сил они не занялись грабежом перед возможным уходом домой. Как только я разобью сарацин и возвращусь, мы возьмём Шегристан и покончим с русами раз и навсегда.

— Ты так уверен в победе над Хусейном? Ведь он неплохой полководец, а его войско не уступает по численности твоему.

— У Хусейна просто воины, а у меня воины, чьи сердца пылают ненавистью и которым победа необходима как воздух. Я веду речь о кызылбашах и борцах за веру. Они столько раз терпели поражения от русов, что кипят от злобы и готовы выместить её на любом враге, которого считают равным себе. Они хотят доказать себе, что они не трусы, а потому будут сражаться так, как никогда до этого. Да и муллы по моему совету представляют сарацин Хусейна осквернителями веры в Аллаха, и наши воины относятся к ним ничуть не лучше, чем к язычникам-русам и викингам[88]. Я не сомневаюсь в разгроме Хусейна.

— А если ты всё-таки потерпишь поражение? Что мне делать?

— Немедленно снимай осаду Бердаа и уходи на побережье Нефата. Туда с остатками своего войска отступлю и я. Хусейну нужен Арран? Пусть выбивает из его столицы засевших в ней русов и викингов. А когда он обломает о них зубы и положит под Шегристаном не одну тысячу воинов, из Нефата явимся мы со вновь набранным войском и продолжим войну.

— Когда собираешься выступить в поход?

— Завтра утром. Жди моего скорого возвращения с победой, а если судьба отвернётся от нас, до встречи в Нефате...

Проводив ранним утром следующего дня Мохаммеда с войском, Али направился к походному шатру, чтобы ещё немного поспать. Но на краю поляны, где у ручья был разбит его шатёр, дорогу ему преградил незнакомый мужчина почтенного возраста. Одеждой и обличьем он был похож на купца-хазарина. Подобное поведение по отношению к родному брату Эль-мерзебана, а теперь ещё и к воеводе осаждавших Шегристан войск было дерзостью, и сопровождавшие Али дейлемиты-телохранители тотчас приставили к груди незнакомца копья.

— Глубокоуважаемый полководец, добившийся блистательной победы над русами, разреши недостойному отнять у тебя немного драгоценного времени, — почтительно произнёс старик, до земли кланяясь Али. — Уверяю, что ты не пожалеешь об этом.

— Ты хочешь нечто мне сообщить?

— Да, умнейший из смертных.

Али поморщился.

— Старик, я не люблю лести. Говори, с чем явился.

— Позволь мне сказать это тебе с глазу на глаз.

— Считаешь, что это так важно? — Али ещё раз окинул старика придирчивым взглядом, встретился с его умными глазами и решил выслушать незнакомца. — Хорошо, ступай со мной в шатёр.

В шатре они уселись друг против друга за низеньким столиком, Али указал старику на поднос с фруктами.

— Угощайся. А заодно ответь, почему ты назвал меня полководцем, добившимся победы над русами? Разве не знаешь, что нашими войсками во всех битвах предводительствовал мой брат Эль-мерзебан Мохаммед? В том числе и в последней, где русы... были вынуждены отступить и в которой погиб их главный воевода Олег.

— Вот именно, предводительствовал во всех битвах и терпел в них поражения. Но потом рядом с ним появился ты, свежим взглядом посмотрел на все, понял сильные и слабые стороны противника, сделал из увиденного правильные выводы. Результат этого — неудачное для русов последнее сражение. Разве не ясно всякому здравомыслящему человеку, что так ловко устроенная засада плод мыслей не Эль-мерзебана, а твоих? Ты постиг не только военное дело, но и многие другие науки, развивающие ум, сообразительность. Это как раз тот случай, когда лавры за выигранную битву достаются не её истинному творцу.

— Ты многое знаешь, старик, — усмехнулся Али, катая по столу взятый с подноса крупный апельсин. — В отличие от тебя, я даже не знаю, с кем беседую. Может, представишься?

— Я — купец из Хазарии. Точнее, бывший купец, поскольку вторжение русов в Арран и захват Бердаа разорили меня и сделали нищим.

Али рассмеялся.

— Старик, ты слишком умён, чтобы допустить своё разорение и тем более стать нищим. Но если тебе нужно или хочется выглядеть в моих глазах несчастным, я сделаю вид, что поверил тебе. Итак, что привело тебя ко мне? Ты ведь не льстишь себя надеждой, что я собираюсь возместить тебе понесённые убытки либо иным способом поправить пришедшие в упадок торговые дела?

— Подобных мыслей у меня нет и в помине. А привело меня к тебе желание оказать помощь в борьбе с засевшими в Шегристане русами и викингами. Они не только твои враги, но и мои.

— Как хазарин-иудей, ты не можешь стать в строй борцов за веру Аллаха. Если верить в твоё разорение, ты не в состоянии поддержать меня деньгами. Значит, ты пришёл дать мне совет? — улыбнулся Али. — Почему ты решил, что именно в них я сейчас больше всего нуждаюсь?

— Хорошие советы ещё не вредили никому, даже самому умному. А если мой совет покажется тебе пустым, можешь его сразу забыть.

— В чём же он заключается?

— Эль-мерзебан выступил против Хусейна, тебе в его отсутствие предстоит не допустить, чтобы хозяева Аррана вновь стали русы и викинги. Но зачем сражаться с ними и лить кровь своих воинов, которые ещё могут тебе понадобиться, если брат потерпит поражение или погибнет, ведь существует возможность добиться всего другим путём? Например, стравить русов и викингов между собой, а затем добить победителя, либо разобщить их и поступить с каждым в отдельности, как тебе будет угодно. Признайся, что такая мысль приходила тебе в голову.

— И не раз, старик. Однако даже самая умная мысль не приносит пользы, если не знаешь, как претворить её в жизнь. Ты, надеюсь, это знаешь, ибо в противном случае твой совет не стоит ничего?

— Я знаю это, иначе не осмелился бы отнимать у тебя время. Главный воевода Свенельд и ярл Эрик сейчас по-разному смотрят на оборону Бердаа: первый, выполняя волю великого князя, будет защищать его при любых обстоятельствах, второй мечтает поскорее убраться с награбленной добычей. Мешают Эрику сделать это клятва служить великому киевскому князю до конца Кавказского похода и боязнь, что по пути к ладьям его уничтожит твоё войско. Но разве нельзя убрать стоящие перед ярлом преграды, не позволяющие ему порвать с русами?

— Как? — недоверчиво посмотрел на старика Али. — Допустим, я пообещаю ярлу и его викингам безопасный проход к Куре, но поверит ли он мне? Особенно теперь, когда крепостные рвы вокруг стен Шегристана завалены доверху тысячами тел мусульман-заложников, казнённых по его приказу, а многие мои воины поклялись Аллаху уничтожить Эрика? К тому же я уверен, что он будет настаивать на уходе из Аррана со всей захваченной здесь добычей. Но даже если мне удастся всё это уладить, как быть с его службой киевскому князю? Эрик — друг князя Игоря, Русь стала для него вторым домом, и ему трудно будет решиться на предательство.

— Необходимо устроить так, чтобы уход ярла не выглядел изменой: в самом деле он давал клятву князю Игорю захватить Бердаа и оборонять его, но разве он не сдержал её, положив в сражениях больше половины викингов и ни разу не ослушавшись приказов главного воеводы? Но он ведь не клялся защищать Бердаа до скончания веков или бессмысленно сложить голову в окружении противника, который во много раз сильнее его? Тогда почему он не может поступить так, как поступили до него аланы и лазги?

— Старик, ни я, ни ты не можем знать, какую клятву давал ярл Эрик киевскому князю. Возможно, он как раз и обещал быть с его русами до конца похода: до полной победы в Арране, либо до возвращения в случае неудачи на Русь. Не думал об этом? Может, подобная клятва и удерживает ярла до сих пор и не позволит вступить в сговор со мной?

— Я не только думал об этом, но и готов дать совет, как лучше действовать. Дружина самого Эрика в начале похода насчитывала шесть сотен викингов, а большинство его четырёхтысячного воинства составляли воины из дружин и отрядов примерно трёх десятков других ярлов. Они ходили с князем Игорем в Византию, а затем дали согласие на участие в походе на Кавказ. Не все из этих ярлов друзья киевского князя, на Руси они бывают мимоходом, клятву Игорю от их имени приносил Эрик. Им намного проще предать русов ради спасения собственной шкуры и богатой добычи. К примеру, они могли бы выразить Эрику недоверие и выбрать своим главным военачальником другого ярла, который лично не давал клятвы Игорю, а содержания той, что приносил Эрик, якобы не знает. Поэтому он волен действовать по собственному усмотрению, а не по приказу главного воеводы.

— Но чтобы выразить такому храбрецу, как Эрик, недоверие, нужно иметь веские основания, — заметил Али. — Да и обладать отменным мужеством, ибо Эрик наверняка не смирится с неповиновением, тем более с выбором на своё место другого ярла, и железной рукой наведёт порядок.

Собеседник с удивлением посмотрел на Али.

— Но всё, о чём я только что сказал, будет всего лишь игрой, в которой главную роль предстоит сыграть самому Эрику. Дело идёт о спасении жизней всех уцелевших варягов, в том числе его, и эта ставка настолько высока, что Эрику придётся смириться с ударом по своему самолюбию. Впрочем, в этой игре будут участвовать все ярлы и многие гирдманы, им придётся склонять рядовых викингов к переизбранию ярла. Так что среди варяжской верхушки авторитет Эрика в связи с произошедшими событиями не поколеблется нисколько. О его собственных воинах и говорить не стоит: перестав быть главным военачальником викингов, Эрик по-прежнему сохранит власть ярла над остатками своей дружины. Между прочим, в последнем сражении он был легко ранен, и это даёт ему право самому поставить вопрос о своей замене...

Али внимательно слушал собеседника — его предложение казалось ему всё более привлекательным и заманчивым. Действительно, почему бы не использовать возможность почти наполовину уменьшить силы противника и, разгромив Свенельда, стать хозяином Бердаа? В случае победы брата над Хусейном Али не останется в тени, а приобретёт славу победителя русов и освободителя столицы Аррана. А это хорошее подспорье к усилению его положения хоть при дворе брата, хоть в окружении халифа в Багдаде: одно дело участвовать в междоусобице с Хусейном и совсем другое — сражаться с захватчиками-иноземцами, врагами халифата и истинной веры.

Однако намного больше пользы принесёт ему захват Бердаа, если Мохаммед потерпит поражение. Почему брат решил, что Хусейн станет воевать с русами и осаждать Бердаа? Разве не может он предложить воеводе Свенельду беспрепятственное возвращение на Русь вместе с награбленной ранее добычей? Если для Эль-мерзебана подобный поступок — позор и бесчестье, то Хусейн не несёт никакой ответственности за поражения Мохаммеда и последовавшие за этим действия русов в Бердаа и Арране и вполне может разойтись с ними миром. А кто или что может помешать Хусейну заключить союз со Свенельдом, предложить русам и викингам стать охраной в Бердаа, чтобы со всеми своими войсками направиться в Нефат и добить там остатки противника прежде, чем Мохаммед и Али соберут новых воинов для продолжения войны?

А если хозяином Бердаа вместо русов будет Али, Мохаммед может отступить не в Нефат, а в столицу Аррана и, опираясь на её могучую крепость, сковать войска Хусейна, поручив сбор новых солдат Бахтияру либо другому верному полководцу. И чем бы ни завершилась война, Али во всех случаях окажется в выигрыше. Если Хусейн будет разбит, Али поделит победу на равных с Мохаммедом, как освободитель Бердаа. Если они с братом будут изгнаны из Аррана, это не повлияет на его славу победителя русов: действуя самостоятельно, Али смог овладеть Бердаа, а очутившись вновь под началом брата-неудачника, терпевшего поражения то от русов, то от Хусейна, он лишь исполнял его бездарные приказы.

Да, с какой стороны ни посмотри, а взять столицу Аррана и прослыть победителем русов для Али весьма выгодно, и от такой возможности отказываться нельзя.

— Как отколоть викингов от русов мне уже ясно, — остановил Али собеседника. — Но ты говорил, что их можно столкнуть между собой, в результате чего они перебьют друг друга.

— Это возможно, но опять-таки при содействии ярла Эрика и послушных ему гирдманов. Между русами и викингами иногда возникают ссоры, чаще всего это случается во время совместных пирушек или из-за женщин. Если заранее спланировать такую ссору и хорошенько к ней подготовиться, она может перерасти в вооружённую стычку, размах и последствия которой трудно предсказать. Конечно, русы и викинги не перебьют друг друга полностью, но жертв с обеих сторон будет предостаточно. А главное, этот случай может стать одной из немаловажных причин, отчего викинги пожелают отделиться от русов и покинуть Арран. Возможно, при таком развитии событий даже не придётся затевать выборы нового ярла.

— Вижу, успех нашей затеи в первую очередь зависит от того, удастся ли склонить к её осуществлению Эрика. Ты мог бы устроить мою встречу с ним?

— Конечно. Где и когда тебе это будет удобно? Какие при этом должны быть соблюдены условия, поскольку ты видишь меня впервые и вправе подозревать в чёрных замыслах?

— Я готов встретиться с ярлом когда и где он пожелает. Увидеться желательно с глазу на глаз, а ещё лучше в твоём присутствии, ибо мне кажется, что о положении дел среди русов и викингов ты знаешь не хуже, чем главный воевода Свенельд и Эрик. Когда я буду знать о месте и времени встречи?

— Думаю, уже сегодня вечером. Я приду к тебе сам, поскольку чем меньше людей будет вовлечено в нашу затею, тем лучше...

От Али Хозрой сразу поспешил к Эрику. Хорошо знакомый викингам, он без всяких затруднений был пропущен к ярлу. Тот встретил хазарина за завтраком. Эрик был один, если не считать прислуживавших ему за столом двух красивых молоденьких девушек, которых Эрик оставил себе из числа захваченных в Бердаа заложников. Судя по пустому кувшину из-под вина и тому, как ярл иногда нежно поглаживал и похлопывал девушек по определённым частям тела, он пребывал в благодушном настроении. Увидев гостя, Эрик обнял девушек, усадил обеих себе на колени, прижал к груди.

— Хозрой, у тебя хмурое лицо. Ты чем-то озабочен? — начал Эрик вместо приветствия. — И это уже с утра? Хочешь, скажу, в чём причина твоего недовольства жизнью? Она в том, что ты ещё не приложился к кувшину с вином, спал один, а не с такими прелестницами, что у меня на коленях. Однако всё в жизни поправимо, в том числе и это. Вино у тебя есть, одну из своих красавиц я готов тебе уступить. Нет, даже обеих, поскольку за ночь устал с ними так, что сейчас не смогу сделать ни с одной из них ничего даже при самом большом желании. Бери их до вечера и развлекайся, как хочешь. Но только до вечера, запомнил?

— Благодарю за столь щедрый дар, отважный ярл, но я пришёл к тебе с важным делом, — ответил Хозрой.

— Делом? — поморщился Эрик. — В такую рань? Разве ты уже не скупил у викингов за бесценок всю добычу, которую они не смогли взять в Шегристан и были вынуждены расстаться с ней? — пьяно пошутил ярл. — Или ты решил приобрести что-либо у меня? Уж не их ли? — И Эрик покачал девушек на коленях. — В таком случае ты поторопился, ибо я расстанусь с ними в день, когда покину проклятый Арран.

— Храбрейший ярл, я с удовольствием куплю у тебя этих юных прелестниц, но сейчас разговор пойдёт не о них. К сожалению, ночью я попал в очень неприятное положение, которое, однако, может сулить тебе большие перемены в судьбе... как мне кажется, очень заманчивые и прибыльные, — загадочно добавил Хозрой.

— Прибыльные? — тут же насторожился Эрик. — Тогда ты поступил правильно, придя ко мне как можно раньше. Так в чём заключается неприятность положения, в котором ты оказался ночью, и какое отношение оно имеет ко мне?

— Мудрейший ярл, наш разговор касается тебя и меня, но никак не их, — кивнул Хозрой на прильнувших к широкой груди викинга девушек. — Пусть оставят нас одних.

— Верно, там, где разговор идёт о прибыльном деле, не должно быть посторонних. — И Эрик бесцеремонно столкнул с коленей девушек. — А вот вино нам не помешает никак. — Он указал одной из них на пустой кувшин, поднёс к её лицу два вытянутых пальца. — Принесёшь ещё два полных кувшина. И можете отдыхать... как всегда, до вечера. Всё ясно?

Обе девушки закивали головами и быстро покинули комнату. Вскоре одна принесла кувшины и тут же исчезла.

— Рассказывай, — сказал Эрик, наливая себе и гостю по большому кубку вина.

— Когда вчера поздно вечером я возвращался домой, меня встретили трое неизвестных мужчин и сказали, что прибыли от Али, брата Эль-мерзебана Мохаммеда, и у них есть ко мне просьба от него.

— У Али, который сейчас командует войсками противника в долине, была к тебе просьба? — удивился Эрик. — Может, я что-то недослышал или не так понял?

— Ты всё правильно понял, умнейший из ярлов, однако позволь мне договорить до конца. Да, у Али была ко мне просьба, но она заключалась в том, чтобы я помог ему встретиться с тобой по весьма важному для вас обоих делу.

— Если у Али ко мне важное дело, при чём здесь ты, хазарский купец? В отношениях полководцев воюющих друг с другом армий необходимо исключать лишних посредников. Или он не понимает этой истины?

— Думаю, понимает, однако как он может известить тебя о своём желании встретиться? Ты сейчас находишься в Шегристане, куда нельзя попасть посторонним, твоё жилище тщательно охраняется. Зато я по-прежнему живу в Бердаа, моя скромная обитель открыта для всех желающих посетить меня. К тому же, славный ярл, как не покажется тебе это странным и, возможно, обидным, Али почему-то считает меня твоим другом, могущим устроить вашу встречу.

Эрик расхохотался, окинул Хозроя пренебрежительным взглядом.

— Считает тебя моим другом? Впрочем, мы частенько бываем вместе, и нас действительно можно принять за друзей. Да и почему моим другом не может быть тот, кто сулит мне неожиданное прибыльное дело? — ухмыльнулся Эрик и почти насильно вложил гостю в правую руку кубок. — Пей. Ты на самом деле мой друг, Хозрой. Так с какой целью хочет встретиться со мной Али?

Хозрой с удовольствием выпил вино, поставил на стол пустой кубок, растянул губы в заискивающей улыбке.

— Славный ярл, Али преклоняется перед твоим талантом военачальника и очень сожалеет, что судьба заставила вас сражаться друг с другом. Однако он не желает гибели ни тебе, ни викингам, поэтому хотел бы обсудить, как спасти вам жизни. Он уверен, что и ты, храбрейший и мудрейший из ярлов, тоже не намерен умирать за чужого тебе и твоим воинам киевского князя, а желаешь возвратиться домой с заслуженной на полях сражений в Арране славой и принадлежащей тебе по праву победителя богатой добычей.

— Брат Эль-мерзебана Мохаммеда хочет спасти мне и викингам жизни? — недобро усмехнулся Эрик. — Он уже позабыл, как мы и русы несколько раз громили и выгоняли из долины в горы, словно стадо баранов, его воинов? Просто Али с братцем не смог победить нас в открытом честном бою и теперь замыслил разделаться с нами хитростью. Он пообещает не мешать мне с викингами отправиться домой, а когда мы покинем Шегристан, уничтожит нас по пути к ладьям или не выпустит из Куры в открытое море, подтянув к её устью свой флот. А покончив с нами, Али возьмёт штурмом Шегристан, где останется один воевода Свенельд с русами. Али собрался обмануть меня, как сопливого мальчишку! Как ты посмел предлагать мне предать друга — побратима Свенельда и русов, с которыми мои викинги пролили столько крови в совместных боях? — грозно спросил он.

Однако Хозрой понял, что это негодование напускное. Та быстрота, с которой Эрик, не дослушав до конца предложения Али, смог разобраться во всех тонкостях, свидетельствовала, что подобный план приходил в голову и ему. Однако у всякой игры существуют свои правила, и Хозрою следовало им подчиняться.

— Благороднейший ярл, я не сомневался, что мои слова вызовут твой гнев, — жалобно заскулил он. — Именно это я имел в виду, говоря, что попал в неприятное положение. Зная твою братскую любовь к воеводе Свенельду и верность клятве великому киевскому князю, я был уверен, что ты с негодованием отвергнешь любое предложение Али, однако не мог не прийти к тебе. Что подумал бы ты, утаи я встречу со мной его посланцев? Наверное, что я действую заодно с ними. Пусть падёт на мою невинную голову твой гнев, зато моя совесть перед тобой будет чиста! — почти выкрикнул он с дрожью в голосе.

Эрик наполнил кубки вином, протянул один Хозрою.

— Выпей и успокойся. Никакой твоей вины в том, что Али таким образом решил передать мне своё предложение, нет. Действительно, каким иным способом его посланцы смогли бы попасть ко мне? Кстати, они не сообщили, когда Али хотел бы со мной встретиться?

— Он согласен на любое удобное для тебя время и место.

— Даже так? Значит, ему позарез необходимо поскорее захватить Шегристан, заодно сохранив своих воинов на случай, если сюда приползёт зализывать после поражения раны его братец. Хорошо, я встречусь с ним и докажу, что ярл Эрик не тот человек, которого он задумал так легко обмануть. Но прежде ты должен вспомнить и передать мне все подробности своего разговора с посланцами Али. Садись за стол ближе к кувшинам с вином и напрягай свою память.

9

Великая княгиня положила на колени уже не раз прочитанный пергаментный свиток, устало прикрыла глаза. Этот свиток вчера ей принёс главный воевода Ратибор, сообщив, что получил его от подошедшего к нему на улице неизвестного мужчины. Поклонившись Ратибору, тот протянул ему свиток и, не сказав ни слова, смешался с толпой спешивших на торжище горожан. Развернув свиток, скреплённый шнуром с восковой печатью воеводы Олега, возглавлявшего поход на Кавказ, Ратибор сразу признал его почерк, а содержание послания и вторая печать в его конце подтверждали это. Ознакомившись с посланием и поняв его важность, Ратибор тут же принёс его великой княгине, одновременно велел разыскать и доставить к нему передавшего свиток неизвестного мужчину.

Однако ни воевода, ни сопровождавшие его дружинники не запомнили его, а разыскивать человека лишь по лисьему малахаю, полосатому халату да зелёным сафьяновым сапогам в многолюдном Киеве было бессмысленным занятием, тем более что неизвестный мужчина мог обрядиться в другую одежду. Впрочем, поиски подателя свитка Ольгу не интересовали. Опасаясь, что его послание может быть перехвачено, воевода Олег воспользовался услугами не вызывавшего подозрений противника человека, скорее всего, отправлявшегося с торговым караваном на Русь арранского купца либо одного из его людей. Тот, доставив свиток в Киев, передал его главному воеводе, не пожелав ради собственной безопасности вступать с ним в излишние разговоры либо уславливаться о новой встрече.

Да и что могла бы дать Ольге встреча с посланцем воеводы Олега, разыщи его дружинники Ратибора или явись он к нему сам? Ровным счётом ничего, разве что знание подробностей о захвате столицы Аррана и её защите от противника. Ведь всё, что интересовало Ольгу, было изложено в полученном свитке: Бердаа в руках Олега, действия Эль-мерзебана Мохаммеда по его освобождению пока безрезультатны, войскам Олега нанесён большой урон и для успешного ведения дальнейших боевых действий нужна срочная помощь. Необходимость крупных сил для подкрепления — вот что было главным в послании Олега, и над решением вопроса, стоит ли это делать, Ольга ломала голову уже вторые сутки.

Чего добьётся она, посоветовав Игорю отправить Олегу в ближайшие дни сильную подмогу и даже настояв на этом, если у того на сей счёт окажутся другие планы? Допустим, в результате этого Олегу удастся не только отбросить войска Эль-мерзебана от стен Бердаа, но и полностью разгромить их. Что дальше? Вместо Мохаммеда с его дейлемитами в долине появится с сарацинами Хусейн, его соперник на владычество в Арране, и русским войскам придётся сражаться уже с новым врагом. Дела в Багдадском халифате нынче идут неважно, Хусейн вряд ли получит в своё распоряжение большую армию, и ему предстоит вести с Олегом затяжную, изнурительную войну. Это позволит ещё при жизни Игоря, а особенно после его смерти отсылать в Арран вначале неугодных ей воевод, затем, объясняя это желанием создать там собственное гражданское управление, и бояр.

Однако борьба за Арран не может длиться вечно: рано или поздно халифат направит туда силы, способные восстановить над ним утерянную Багдадом власть. Ольга не сможет помешать этому — ей никогда не удастся сосредоточить на Кавказе столько войск, сколько халифату. Тогда враги и завистники великой княгини смогут обвинить её в том, что она, взявшаяся управлять Русью женщина, проиграла войну, которую успешно начал и вёл великий князь-мужчина. Нужно ли это ей? Нисколько! Тем более что она не собирается враждовать на востоке и юге ни со старыми недругами Руси, ни приобретать там новых, а намерена совместно с западными славянами противостоять натиску германцев[89] на славянские земли. Поэтому пусть Кавказский поход завершится крахом при том, кто его затеял — при князе Игоре, а ей от этих событий лучше остаться в стороне. Ей вполне хватит ответственности за дела, которые замыслены ею лично и нуждаются в претворении в жизнь после смерти мужа.

Да и так ли нуждается она в Кавказе, чтобы отправлять туда на погибель опасных для неё и сына-княжича людей? Что они смогут сделать, ежели ей удалось превратить в своих лучших друзей воевод Ратибора и Асмуса, в чьих руках, если исключить великого князя, ныне сосредоточена вся верховная власть на Руси? Что дело обстоит именно так, говорит хотя бы то, что Ратибор принёс полученный свиток ей, а не великому князю. Правда, он обмолвился, что поступил так потому, что не осмелился отвлекать Игоря от приготовлений к охоте, но Ольга понимала, что хотел показать этим поступком главный воевода. Разве смогут сравниться с Асмусом и Ратибором по влиянию и, значит, по власти в дружине возвратившиеся из закончившегося поражением Кавказского похода Свенельд, Микула, Олег, Рогдай? В дружине не любят воевод-неудачников, тем более если к ним перестали благоволить великий князь или его жена. Да и суждено ли им вновь оказаться в Киеве? Особенно в том случае, если остатки русского войска не получат подкрепления и будут вынуждены либо до последнего воина защищать Бердаа, либо прорываться через враждебный Кавказ и Хвалынское море на далёкую родину?

Помимо перечисленного, существовала ещё одна причина, заставлявшая Ольгу желать скорейшего поражения направленного в Арран русского войска. Ольга хорошо помнила предсказание юной ведьмочки из Холодного оврага, что Игорь уйдёт из жизни зимой, которая наступит за большим торжеством в Киеве. Причин для такого торжества могло быть две: заключение мирного договора с Византией и победоносное завершение Кавказского похода. Византийское посольство с мирным договором поджидали в Киеве уже через месяц, а вот победы в войне за Арран можно было ждать невесть сколько. Зато долго не могла ждать Ольга — ей необходимо было стать полноправной хозяйкой Руси как можно раньше! Её вовсе не устраивало, если после смерти Игоря великокняжеская власть тут же окажется в руках взрослого Святослава, и она, как при муже, вновь будет на Руси второй, теперь уже после сына. Она желала править самостоятельно, от собственного имени и будучи на равных со всеми другими правителями держав, ближних и дальних соседей Руси.

Поэтому существование двух поводов для великих торжеств в Киеве, время одного из которых нельзя предсказать, ей не нужно. Достаточно одного повода, ближайшего по срокам — заключения мирного договора с Византией. Значит, русское войско в Арране должно быть разгромлено если не до прибытия посольства, то вскоре после его отъезда из Киева, чтобы приближающаяся зима стала той, когда на Древлянской земле суждено будет оборваться жизни Игоря. И Ольга постарается, чтобы о Кавказском походе воеводы Олега к наступлению холодов говорили как о минувшем событии...

Ольга услышала приближавшиеся к двери её покоев голоса, в одном из которых узнала голос Игоря. Она едва успела схватить с коленей и сунуть в шкатулку Олегово послание, как дверь распахнулась, и в комнату вошёл муж. Ольга широко раскрыла глаза от изумления — Игорь держал в руках точно такой же пергаментный свиток, который она только что спрятала, со свисавшим с него точно таким же серым плетёным шнуром с печатью из зелёного воска, которые присутствовали и на полученном ею от воеводы Ратибора послании. Что это: грамота, похожая на ту, которую она только что читала, или ещё одно послание Олега, на сей раз угодившее прямиком в руки великого князя? Наверное, с его получением и связан приход к ней мужа.

— Прости, что нарушаю твой покой, — сказал Игорь, усаживаясь в кресло рядом с Ольгой. — Знаю, что устаёшь со Святославом и нуждаешься в отдыхе и тишине, однако вынужден прийти за советом. Только что получил грамоту из Аррана от главного воеводы похода Олега и хотел бы поговорить о ней с тобой.

— Со мной? — разыграла удивление Ольга. — Да я уж забыла и о походе, и о воеводе Олеге. Все мои мысли лишь о княжиче да о том, как бы не вспугнуть своё женское счастье, которое наконец-то обрела. А как к тебе попала Олегова грамота? — равнодушным тоном поинтересовалась она. — Воевода прислал кого-либо из своих дружинников? Может, это кто-нибудь из моих знакомых?

— Нет, грамоту доставил в терем булгарский купец, прибывший на киевское торжище из Трабзона через Арран. Он сам был свидетелем многих событий, о которых упоминает Олег в послании, и рассказал много интересного о главных недругах моего войска Эль-мерзебане Мохаммеде и Хусейне из Месопотамии[90], и о положении дел в самом халифате и Багдаде.

— Купец из Булгарин? Я видела сегодня одного на нашем подворье... высокий, в полосатом халате, лисьем малахае, зелёных сафьяновых сапогах. Это он?

— Нет, — улыбнулся Игорь. — Наоборот, он низкий, толстый, в цветном халате и красных шальварах, туфлях без задников с задранными носками. Он ещё в тереме, и я могу велеть привести его к тебе. Может, он виделся с твоими знакомыми в войске Олега и сможет рассказать о них.

— Я не хочу встречаться с купцом, — ответила Ольга. — Ты собираешься поговорить со мной о послании Олега и получить совет? Начинай, и если смогу тебе в чём-либо помочь, сделаю это с удовольствием. Так что сообщает наш доблестный воевода? Он стал владыкой Аррана и хозяином Хвалынского моря? — пошутила она.

— Почти... — И Игорь точь-в-точь пересказал Ольге содержимое послания, которое лежало в её шкатулке. — Воевода просит срочной подмоги, с которой смог бы устоять не только против Эль-мерзебана, но и против Хусейна из Месопотамии, одержи тот верх над соперником. Подмогу надобно отправлять как можно скорее, покуда исход войны между Мохаммедом и Хусейном не ясен, а потому ни тот ни другой не осмелятся использовать против Олега всю мощь своих войск. Сам воевода обещает удерживать Бердаа до последнего воина.

— Что ты решил, великий князь?

— Окончательно — ничего. Однако всё больше склоняюсь к мысли, что войско Олега надобно усилить и закрепиться в Арране так, чтобы нам не был страшен ни Эль-мерзебан, собери он хоть всё воинство Дейлема и Нефата, ни Хусейн, явись он под Бердаа со всеми сарацинами Месопотамии.

Воевода Олег сумел достичь очень многого, теперь следует развить его успех.

— Развить? Для чего? — поинтересовалась Ольга.

— Как для чего? — оторопел Игорь. — Став хозяином Аррана и держа в своих руках судоходство по Куре, я буду владеть торговым путём из Хвалынского моря в Русское и наоборот. А накопив достаточно сил и обретя на Кавказе надёжных и сильных союзников, я смогу захватить Дербент и выйти на границы Хазарии с юга. Настанет день, когда мои войска ударят по каганату одновременно с запада и юга, покончив с этим вероломным соседом навсегда.

Игорь вскочил с кресла, отшвырнул его ногой в угол комнаты. Его голос был взволнован, глаза восторженно горели, движения были порывисты. Ольга давно не видела мужа в таком возбуждённом состоянии. Наверное, он засиделся без серьёзного дела, истосковался по былому бранному житью-бытью, и те заманчивые перспективы, что сулил ему захват Бердаа и возможное распространение власти Руси на весь Арран, являющийся сердцем Кавказа, полностью овладели сердцем и мыслями Игоря. Ольга отдавала отчёт, что разубеждать мужа в таком настроении — дело безнадёжное, поэтому решила добиваться своего другим способом.

— Ты совершенно прав, великий князь, — сказала она. — Охватив Хазарию с запада и юга, ты обезопасишь Русь от постоянной угрозы с востока и в удобный час сможешь нанести каганату смертельный для него удар. Подмогу воеводе Олегу надобно направить обязательно, однако... однако спешить с этим покуда не следует.

— Не следует? Почему? Если Олег не получит подмогу в ближайшее время, она может не понадобиться ему уже никогда.

Ольга опустила глаза, постаралась придать голосу как можно больше мягкости и доверительности:

— Великий князь, ты волен поступать, как знаешь. Но поскольку ты хотел выслушать моё мнение о событиях в Арране, я выскажу его до конца. Ты желаешь знать, почему не нужно торопиться с отправкой подмоги воеводе Олегу? Объясню. Отчего могучий Второй Рим не осмелился воевать с тобой и поспешил начать разговоры о мире прежде, чем ваши воины скрестили мечи на полях сражений? Оттого, что ты встал на его порубежье с огромным, сильным войском, а твой флот приблизился к Константинополю. Где твоё войско сейчас? Бывшие союзники-печенеги грабят Болгарию и дунайские города, наёмные викинги с частью русского отборного войска сражаются на далёком Кавказе, князья с дружинами и ополченцами-воями разошлись по своим землям, а твой флот ныне разбросан по всему Днепру и его притокам. Сегодня ты для Византии — никто и ничто, и она может безбоязненно отказаться от унизительного для неё мирного договора с Русью, будучи уверена, что это благополучно сойдёт ей с рук. А ромейские императоры так же вероломны и лживы, как и хазарские каганы, ты знаешь это не хуже меня.

— Если Византия откажется от мирного договора с Русью, ей это не сойдёт с рук, — угрожающим тоном заявил Игорь. — В течение месяца я могу собрать в Полянской земле и близлежащих княжествах не меньше десяти тысяч дружинников и воев-добровольцев, привлеку в ряды своих воинов викингов и кочевников из Дикой степи, и с этим воинством вторгнусь в пределы империи. Да, я не смогу разгромить её армию или захватить Царьград, но урон от моего нашествия окажется таков, что императоры пожалеют, что отказались от мира со мной.

Ольга торжествующе взглянула на Игоря.

— Именно то, что у тебя всегда под руками находится несколько тысяч дружинников, могущих стать надёжным костяком вновь набранного многочисленного войска, и удерживает империю от соблазна обмануть Русь. Но если ты расстанешься с этими дружинниками, Византии нечего будет опасаться, она сможет творить с Русью всё, что ей заблагорассудится.

— Согласен, сможет, ведь не раз она так уже поступала, хотя потом, когда под стенами Царьграда появлялись то дружины Аскольда и Дира, то полки Олега, горько жалела об этом. Я уже дважды поднимал меч на империю, сделаю это и в третий. Но уже не остановлюсь на порубежье, а пройду по её землям огнём и мечом.

— Конечно, пройдёшь, — согласилась Ольга. — Но для этого потребуется сильное войско, а откуда оно появится, если ты потеряешь лучших витязей на Кавказе? Хотя чего это я разговариваю с тобой о воинских делах, в которых мало что смыслю? — словно спохватилась Ольга и принялась оправдываться. — Просто не хочу, чтобы Святославу, когда станет великим князем, постоянно кололи глаза тем, что его отец не только не смог навсегда укрепиться на Кавказе, но по недомыслию заодно упустил из рук выгодный для Руси договор, который согласна была заключить с ней Византия. Таковы все матери, любый, они заботятся о будущем своих детей больше, чем о собственном настоящем. Но ты — отец, а вы, мужчины, рассуждаете в таких случаях по-другому. Поэтому поступай, как считаешь нужным.

Последние слова Ольги достигли цели — Игорь вновь опустился в кресло и, нахмурив брови, надолго замолчал.

— Но если я не окажу своевременную помощь Олегу, меня могут обвинить в том, что по моей вине поход завершился неудачей, — наконец прозвучал его неуверенный голос.

— Любый, а кто сможет судить, своевременно она была оказана или нет? — ласково спросила Ольга. — Ты — великий князь, и только тебе дозволено решать, где и когда пребывать твоим воинам. Покуда не был заключён мирный договор с империей, их место было в Киеве и на Полянской земле, а когда надобность в них на Руси миновала, ты немедля отправил их на подмогу воеводе Олегу. Кто и в чём сможет упрекнуть тебя?

— Это так. Но покуда будет заключён мирный договор, усобица между Мохаммедом и Хусейном завершится, и победитель осадит Олега в Бердаа. Сейчас на Кавказе много мелких князьков, беков и прочих правителей, которые не участвуют в распре между ними, выжидая, кто одержит верх, чтобы примкнуть к победителю. Боюсь, что, когда к Олегу подоспеет подмога, под Бердаа будет неисчислимое вражеское войско.

— Ну и что? Ты можешь усилить дружинников-русичей наёмными викингами, вновь заключить союз с аланами и лазгами, и в Арран прибудет войско ничуть не слабее того, что захватило его столицу и громило Эль-мерзебана. Теперь, когда в Бердаа находится Олег, новому войску действовать будет сподручней, и оно по своему усмотрению сможет либо прорвать осаду города и соединиться с Олегом, либо вступить в бой с главными силами неприятеля, чтобы решить спор, кому владеть Арраном. Но допустим, что подмога запоздала... — Ольга наклонилась в сторону мужа, понизила голос: — Разве, отправляя Свенельда с Олегом, Микулой и Рогдаем в поход, мы преследовали цель только завоевания Аррана? Помнится, мы также собирались избавить юного княжича от возможных недругов, которые могли появиться у него, случись что с тобой, великий князь, до его возмужания. Не забыл об этом?

— Помню, — глухо отозвался Игорь, поднимаясь с кресла. — Пожалуй, ты права: поначалу нужно завершить одно дело — заключить мирный ряд[91] с Византией, а потом приниматься за другое — слать подмогу воеводе Олегу. Но я ещё поразмыслю об этом.

Но Ольга понимала — решение Игорем уже принято, причём то, которого добивалась она. Смешны и достойны жалости женщины, стремящиеся взять верх над мужчиной упрямством и грубостью, ибо самое сильное оружие настоящей женщины — изворотливость её ума и мнимая покорность мужчине.

Свенельд знал, что Цагол и Латип только что вымылись, что на обоих была совершенно новая одежда, и всё-таки от них так разило прокисшим вином и квашеной капустой, что ему хотелось высунуть голову в настежь открытое окно. Однако нужно было показать себя гостеприимным хозяином, и воевода шагнул гостям навстречу, широко развёл руки для объятий.

— Князь и воевода, рад видеть вас! Сожалею, что пришлось на некоторое время разлучиться, но в том не моя вина. Садитесь за стол, угощу вас, чем смогу, и заодно поговорим о дальнейших делах. Проходите в комнату, отчего застыли у двери?

— Благодарим, главный воевода, — ответил Цагол, не трогаясь с места. — Прежде всего, позволь выразить тебе нашу признательность, что выкупил нас у разбойников, не пожалев на это изрядных денег. Обещаем, что не забудем твоего благородного поступка и в ближайшее время возвратим истраченное тобой золото.

— Князь, о чём говоришь? — протестующе замахал руками Свенельд. — Вы — мои боевые друзья, и я не мог поступить иначе. Как только посланец разбойников сообщил, что вы живы и можете получить свободу, я не стал торговаться и тут же выложил просимые деньги. Пусть вас тревожит другое — ваши соплеменники покинули Арран и отплыли домой, где творится... где не всё спокойно. Мне кажется, там не все рады будут вашему возвращению, в том числе и те, кого вы привыкли считать товарищами и боевыми соратниками.

— Именно поэтому у нас нет времени пировать с тобой, главный воевода, — вступил в разговор Латип. — Ты не хочешь волновать нас и не говоришь всего, что тебе известно о событиях в наших землях, однако мы догадываемся о них, как знаем о вероломстве и низости наших бывших друзей и боевых соратников. Свенельд, ты сделал для нас очень многое, пожалуй, самое главное — помог обрести свободу, будь нашим добрым другом и покровителем ещё раз и помоги быстрей возвратиться домой. Просим тебя об этом, как мужчины мужчину и как воины воина, ты должен понять нас.

— Хорошо понимаю вас, воевода. Полагаю, что смогу помочь вам. Сегодня вниз по Куре отправляется в Хазарию купеческий караван, в котором немало знакомых моего друга атамана Глеба. Князь должен знать его, поскольку они оба христиане-единоверцы, и я часто видел их входившими вместе в храм. Атаман сможет устроить так, что под личиной караванщиков или стражников-охранников вы сможете достичь по морю родных мест. Но будьте там осторожны — у вас в последнее время появилось много могущественных врагов.

— В связи с этим у нас будет к тебе ещё одна просьба... последняя. Чтобы успешно сразиться с нашими недругами, надобно наладить связь со своими истинными друзьями, сплотить сторонников, собрать оставшихся верными нам воинов, возможно, обратиться за подмогой к соседям-степнякам. На всё это нужны деньги... большие деньги. А в наших с князем карманах нельзя наскрести монет даже на покупку куска лепёшки и пучка завядшей зелени. Главный воевода, если ты возвратил нам свободу, помоги и вновь стать теми, кем мы были до похищения и заточения. Мы уже твои должники, пусть наш долг возрастёт на несколько десятков тысяч золотых диргемов. Мы готовы поклясться чем угодно, что сполна рассчитаемся с тобой сразу, как только расправимся с врагами.

Свенельд скрестил на груди руки, опустил голову, погрузился в раздумье. Цагол и Латип, затаив дыхание, с надеждой смотрели на него. Главный воевода тяжело вздохнул, поднял голову.

— Я сделаю всё, о чём вы просите, князь и воевода. Никто из смертных не знает своего будущего, возможно, мне на родине уготовано то же, что и вам. И как я хотел бы, чтобы и мне кто-либо протянул руку помощи. Вы получите нужные вам деньги. Однако за это должны обещать, что выполните одну мою просьбу.

— Обещаем! — одновременно воскликнули Цагол с Латипом, даже не дослушав Свенельда.

— Вам известно, в каком положении моё войско. Хотя Али превосходит меня в силах больше, чем вдвое, я могу не только отбить его нападения, но и нанести поражение в открытом бою. Но вскоре под стенами Бердаа появится победитель схватки между его братом Мохаммедом и Хусейном из Мосула и Джезирэ. Тогда моё положение станет безнадёжным, и мне, скорей всего, придётся пробиваться к Куре, а затем через Хвалынское море и ваши земли на Русь. Не ведаю, сколько моих воинов уцелеет после будущих боёв в Арране и схваток на море с пиратами, скольким из них суждено ступить на ваши гостеприимные берега. Поклянитесь, что встретите меня с дружинниками как бывших боевых товарищей и поможете продолжить наш путь домой. Отплатив добром за добро, вы перестанете быть моими должниками.

— Клянёмся, что... — начали было Цагол с Латипом, но Свенельд прервал их:

— Клятву дадите позже по всем правилам, причём не мне, а своим Христу и Аллаху в присутствии священника и муллы. Обещанные деньги получите от моего человека, отправившегося вместе с вами в караване, в конце пути, когда все трудности будут преодолёны. А теперь отдыхайте, ибо караван отплывает перед закатом, а вам ещё надобно поспеть к реке...

Расставшись с Цаголом и Латипом, Свенельд поспешил на другую встречу, на сей раз с атаманом Глебом. Он застал его в крохотной каморке, где лёжа на лавке он читал толстый манускрипт, на полу с лавкой стояли два кувшина с вином и поднос с фруктами.

— Не побеспокоил, атаман? — спросил Свенельд, усаживаясь на лавку в ногах у Глеба и протягивая руку к одному из кувшинов.

— Приходу друга всегда рад, — ответил Глеб, захлопывая книгу.

— Всё учишься уму-разуму у своего Бога? — насмешливо спросил Свенельд, кивая на переплёт манускрипта, на котором был вытеснен золотом восьмиугольный православный крест.

— Постигаю вместе с ним сущность человеческого бытия, — спокойно ответил Глеб, беря второй кувшин и прикладываясь к его горлышку.

— Сущность человеческого бытия? И в чём же она?

— В любви, воевода, и только в ней.

— В любви? — изумился Свенельд. — О какой любви ты говоришь, если вокруг только кровь, слёзы, жестокость, а слово «любовь» служит для того, чтобы прикрывать им дурные поступки.

— Любовь не прикрывает какие-либо поступки, она лежит в основе человеческого существования и является первопричиной всех наших действий и свершений, — сказал Глеб. — Например, что сделаем мы, если сейчас вломится некто и пожелает отобрать у нас вино? Мы возьмёмся за мечи, и если не прикончим его, то заставим жестоко поплатиться за своё посягательство. Почему мы так поступим? Вовсе не потому, что хотим ему зла, мечтаем увидеть его слёзы или причинить увечья, тем паче лишить жизни. Просто мы любим себя, любим блаженное состояние, которое нам дарует вино, и, защищая то, что любим, накажем того, кто посягнёт на наше вино. Почему мы убиваем врага на поле брани? Ведь мы зачастую видим его впервые в жизни, не испытываем к нему ненависти, а убиваем потому, что любим свою жизнь, любим добычу, которая достанется победителю в сражении, и из-за этой любви к себе и добыче уничтожаем себе подобного. У каждого из нас существует много предметов любви. Одни уже находятся в наших руках, и мы, не желая расставаться, защищаем их. Другие принадлежат чужим людям, и тогда, желая завладеть ими, мы свершаем неправедные дела. В мире существует только любовь, и уже она порождает всё остальное: добро и зло, благородство и коварство, честность и предательство, скромность и стяжательство.

— Атаман, вы со своим Богом постигаете слишком сложные вещи, чтобы я мог понять их после одного кувшина вина, — сказал Свенельд, грохая о пол пустым кувшином и вытирая мокрые губы ладонью. — Я готов присоединиться к вашей беседе, но не сегодня. Сейчас я пришёл совсем по другому делу, и тебе придётся им заняться.

— Хочешь сообщить, чем закончилась твоя встреча с Цаголом и Латипом? Думаю, тем, что они обратились за помощью в возвращении домой и выклянчили у тебя денег для борьбы со своими врагами. Я не ошибся?

— Нет. Однако я навестил тебя не из-за этого. Назревают события, которые, если мы в них не вмешаемся, помешают нам воспользоваться плодами завершившейся успехом игры с Цаголом и Латипом. А, возможно, будут иметь для нас и более плачевный исход. Допивай вино, чтобы голова просветлела, и слушай меня.

Опорожнив свой кувшин, Глеб сбросил ноги с лавки, уселся рядом с Свенельдом.

— Так кто или что может помешать осуществлению наших замыслов? Какие события нам угрожают?

— Ночью ко мне тайком пробрался Рогнар, сотник из дружины Эрика, и поведал о кознях, которые замыслил против меня с русичами его ярл. Оказывается, Эрик вступил в сговор с Али и собирается отделиться от войска и отправиться с викингами домой, бросив нас на произвол судьбы, точнее предоставив Али возможность разгромить нас как в Шегристане, так и в случае прорыва к ладьям на Куре.

— Ты веришь Рогнару? Что, если его устами Али намерен поссорить тебя с Эриком и добиться раскола между русичами и викингами, о котором тебя якобы предупреждает сотник?

— Я давно знаю Рогнара и доверяю ему. Его поступок объясняется тем, что старший сын и два племянника Рогнара осели в Киеве, женились на славянках, служат в великокняжеской ладейной дружине, и сотник стоит за поддержание добрых отношений с Русью. К тому же он считает себя ничуть не хуже Эрика и метит на его место, отчего готов воспользоваться любым удобным случаем, чтобы подставить ярла под удар.

— Насколько далеко зашёл сговор Эрика и Али?

— Этого Рогнар точно не знает, однако разговор с сотниками своей дружины Эрик впервые завёл только вчера. Отсюда можно предположить, что сговор ещё окончательно не сложился, и, прежде чем дать на него согласие, ярл выясняет отношение своих ближайших помощников к предложению о самовольном уходе викингов из Аррана.

— В таком случае у нас есть время помешать сговору, — с облегчением произнёс Глеб. — Что толкнуло Эрика к Али? Вряд ли только стремление спасти шкуру. Ведь он понимал, что ты тоже не собираешься класть без толку голову и покинешь Шегристан прежде, чем Мохаммед или Хусейн нападут на него. Али пообещал выпустить его из Аррана вместе с захваченной прежде добычей? Но ведь и ты не отобрал бы её.

Значит, предложение Али бросить тебя привлекло Эрика чем-то другим. Неужели Али купил его просто деньгами? Эрика, который гордится дружбой с самим великим князем Игорем и считает тебя своим боевым побратимом? Может быть такое или нет?

— Может, Глеб, — опустил голову Свенельд. — У Эрика слишком много друзей, чтобы он знал цену истинной дружбы. Для него лучший друг тот, от кого в данную минуту он может получить наибольшую пользу, и его другом немедленно перестаёт быть человек, который чем-то обременяет Эрика или нуждается в его помощи. Великий князь всегда делал Эрику только добро, и поэтому тот искал его дружбы. Я тоже привадил ярла в Киев и во многом потакал ему... преследуя при этом собственные цели, и ярл стал считать себя равным мне. Но сейчас, когда слова о дружбе должны подкрепиться делом и, возможно, гибелью, Эрик показал своё истинное лицо. Он может продаться, Глеб. Мне неизвестно, что посулил или посулит ему за измену Али, но я уверен, что Эрик вытянет из него всё, что сможет, и прежде всего плату золотом.

— Но если Эрика можно купить, значит, его можно и перекупить, предложив большую, нежели Али, плату, — заметил Глеб. — Почему бы тебе не сделать этого?

— Я думал об этом, и если бы дело заключалось только в Эрике, оно не представляло бы сложности. Я мог бы предложить ярлу свою часть захваченной добычи, если бы этого ему показалось мало, пообещал бы окончательно рассчитаться с ним в Киеве, и с угрозой сговора Эрика с Али было бы покончено. Но он уже посвятил в свой план других ярлов, которые ничем не связаны с Русью или её великим князем и для которых обещанное Али золото сейчас превыше всего. Чтобы они отказались от предложения Али, мне необходимо предложить им золота больше, чем тот, а где я его возьму? Отдать им добычу дружинников-русичей? Это невозможно. Дать слово рассчитаться с ними по завершению похода на Руси? Но они вряд ли поверят мне, да и у меня просто нет столько золота. Имеющиеся у нас сокровища Эль-мерзебана использовать нельзя: захваченная в походе добыча должна принадлежать всем его участникам, и нам придётся объяснить, почему лучшую её часть мы присвоили себе. Как у вас поступают с теми, кто утаивает от боевых друзей часть общей добычи?

— Им рубят головы... причём без всяких объяснений.

— Русичи и викинги действуют точно так же. Вот почему, атаман, я бессилен перекупить ярла у Али.

— Бессилен ты один, но не мы оба, — сказал Глеб. — От воеводы Микулы я слышал, что вы замыслили набег на один из богатых городов в тылу Али, а Эрик отказывается послать туда викингов. Расскажи мне об этом подробнее.

— У Али десять тысяч воинов, и, победи Мохаммед Хусейна, он может не допустить нашего выхода из Шегристана и держать нас до прибытия войск брата. Чтобы ослабить Али, я намерен напасть на какой-нибудь из находящихся под властью Эль-мерзебана богатых городов и разграбить его, заставив этим Али частью своих воинов усилить охрану других городов. Тогда остатки его войск под Бердаа ничем не смогут помешать нам при отступлении к Куре. Когда день назад я предложил этот план Эрику, тот высказался против него и сказал, что не допустит участия викингов в столь опасном предприятии. Тогда я удивился — внезапное нападение на крупный купеческий город сулило богатую добычу, к которой викинги всегда были охочи. Но сейчас я понимаю — он уже вёл переговоры с Али и выступление викингов против него было для ярла нежелательным.

— Воевода, тебе придётся предложить ярлу совершить общими силами вылазку из Бердаа ещё раз. Причём сделать своё предложение так, чтобы Эрик от него снова отказался. Настанет день, когда он об этом горько пожалеет. Послушай, какой у меня появился план...

Ольга ждала прихода Игоря. Ждала не потому, что заранее условилась с ним о встрече либо хотела её, а потому что знала, что муж вскоре обязательно пожалует к ней. Прежде всего из-за желания поделиться радостью: мирный договор с Византией наконец-то заключён, но ещё и потому, что ночью он получил новое известие о событиях в далёком Арране, о которых от воеводы Ратибора тут же стало известно и ей.

Но если договор с Византией, неудачное сражение под Бердаа, гибель главного воеводы Олега для Игоря не имели ничего общего, то для Ольги они были связаны воедино. В Киеве и на Кавказе свершились события, вслед за которыми этой зимой Игорю суждено было уйти в иной мир. Великое торжество на холме перед Перуном уже заканчивалось, а ему подобного в ближайшее время не предвиделось: дела в Арране развивались не в пользу русских войск, к тому же Ольга сделает всё возможное и невозможное, чтобы теперешний главный воевода Свенельд не получил с Руси подмоги. Ольга верила в гадание в Холодном овраге, и в последнее время все, связанное с ней и мужем, рассматривала в связи с прозвучавшими там пророчествами.

Поэтому последние события воспринимались Игорем и Ольгой по-разному. Игорь торжествовал, считая, что смог подняться вровень со своими знаменитыми предшественниками Аскольдом, Диром, Олегом, и строил радужные планы, как превзойдёт их славой. Ольга к прошедшим событиям относилась спокойно и думала о том, что ей через несколько месяцев предстоит занять место Игоря и, одержав верх в борьбе с недоброжелателями за право стать единовластной и полноправной хозяйкой Руси, претворять в жизнь давно выношенные замыслы. Однако великий князь и её муж Игорь пока был жив, и поэтому она не могла избежать ненужного ей разговора.

Явившийся Игорь был возбуждён, радостен, словоохотлив.

— Мирный ряд с Новым Римом заключён! — громко возвестил он, усаживаясь в кресло. — Три ныне властвующих в Царьграде ромейских императора — Роман, Константин и Стефан скрепили своими подписями и печатями всё, о чём я договорился с ромейскими послами на Дунае. Отчего ты не пожелала присутствовать на утверждении договора? По твоей просьбе я разрешил именитым мужам-христианам, будь то князья земель, бояре, принести клятву в соблюдении договора в храме Святого Ильи[92], а не на холме перед Перуном. Ты могла бы присутствовать среди них.

— Зачем? Чтобы кто-нибудь из наших стародавних недругов распустил слух, что я, христианка, захотела противопоставить себя тебе, язычнику? А я так довольна, что между нами лад и мы сообща воспитываем княжича-наследника.

Ольга действительно считала ненужным лишний раз подчёркивать, что она — христианка, давая этим повод языческим жрецам настраивать против себя народ. В то же время, добиваясь у Игоря права знатным христианам принести клятву на верность договору с Византией в церкви Святого Ильи, она хотела приучить язычников к тому, что христиане во всём равны им и играют в жизни Руси такую же роль, как и они, и это положение признается самим великим князем.

— На ближайшие несколько лет у Руси не будет врага на юге, и я могу заняться делами на западном и восточном порубежье, — делился Игорь планами с Ольгой. — Тевтоны[93] постоянно давят на ляхов[94], и те под их напором подаются на восток, вторгаются в пределы Червенского княжества[95] и на земли древлян[96]. Князь Мал предлагает дать ляхам серьёзный урок, дабы отвадить их от древлянских лесов, однако я склоняюсь к предложению воеводы Бразда, что надобно вкупе с ляхами крепко дать по зубам тевтонам, отучив их взирать жадным оком на славянские просторы... Или рассчитаюсь с Хазарией за прошлый свой поход на Хвалынское море, когда она нанесла мне подлый удар в спину. Часть войск отправлю через земли дружественных аланов и лазгов на Хвалынское море, и они оттуда вторгнутся в каганат по Итиль-реке. Остальные войска двинутся на Хазарию через Дикую степь, и перед таким ударом кагану не устоять...

Упоминание Игоря об аланах и лазгах было подходящим поводом, чтобы Ольга могла направить разговор в нужное ей русло.

— Ты считаешь аланов и лазгов дружественными Руси? — спросила она. — Да, они были таковыми, когда вместе с воеводой Олегом отправлялись в Арран и успешно там воевали, захватив богатую добычу. Но сейчас, когда воевода Олег убит, наше войско терпит неудачи, его остатки запёрлись в Шегристане, и дни их сочтены, пожелают ли они остаться нашими друзьями и наживать неприятеля в лице кагана?

— Почему ты считаешь, что дни воинов Свенельда сочтены? Мохаммед и Хусейн могут так ослабить друг друга, что победителю будет не до нападения на Шегристан. А покуда он соберёт необходимые для этого силы, Свенельд получит нашу подмогу.

— Подмогу? — притворно удивилась Ольга. — Неужто ты всерьёз полагаешь, что она может успеть к Свенельду прежде, чем ворог захватит Шегристан? Ты сам недавно говорил, что на Кавказе множество князьков и беков, которые тут же примкнут к победителю в междоусобице между Мохаммедом и Хусейном. С ними его войско возрастёт настолько, что будет в состоянии идти на Шегристан без всякой передышки. Тогда подмога, прибывшая в Арран после гибели Свенельда и его воинов, окажет тебе плохую услугу. Разве может считаться дальновидным и предусмотрительным воевода, который не смог вовремя помочь своим осаждённым войскам?

С лица Игоря исчезла довольная улыбка, глаза стали колючими.

— А как можно назвать военачальника, бросившего остатки своего войска, честно исполнившего долг, на погибель? — процедил он сквозь зубы, холодно глядя на Ольгу.

Та спокойно выдержала его взгляд.

— Прежде чем называть его как-либо, надобно быть уверенным, что именно по его вине остатки войска были брошены на погибель, — ответила она. — А чтобы судить о вине, следует знать, ради чего был затеян поход и когда он должен был завершиться. А кому об этом известно, кроме тебя и ныне покойного главного воеводы Олега? Правда, он мог поделиться с Микулой и Рогдаем, но это те люди, которые не только не выступят против тебя, но не позволят даже ненароком бросить тень на твоё имя. Кто сможет опровергнуть тебя, ежели ты заявишь, что войско погибло оттого, что Олег, возжелавший личной славы, не ушёл из Бердаа вместе с аланами и лазгами, а после его гибели с отступлением запоздал воевода Свенельд? Не чувствуя твоей твёрдой руки, предоставленные самим себе воеводы жаждали славы непобедимых полководцев и возможно большей добычи — и понесли за это заслуженную кару. Почему за их поражение должен отвечать ты? Но я думаю, что до гибели войска дело не дойдёт и поход завершится вполне благополучно.

— Благополучно? Чем же?

— Ты допускаешь мысль, что воевода Свенельд может сложить голову, защищая Шегристан? Половина его войска — викинги ярла Эрика, который превыше всего ценит собственную жизнь и золото, а до Аррана ему нет дела. Я могу представить, как поступит Свенельд. Он дождётся, покуда в войне между Мохаммедом и Хусейном выявится победитель, и, когда тот двинется на Бердаа, Свенельд покинет город и отправится домой. При всех своих недостатках он не лишён здравого рассудка и, когда требуется, может выкрутиться из, казалось бы, безнадёжного положения. Спасая свою жизнь и не желая расстаться со славой удачливого воеводы, Свенельд будет вынужден спасти оказавшихся под его началом воинов и пробиться с ними на Русь. Их возвращение явится доказательством того, что поход на Кавказе увенчался успехом. Да-да, успехом, несмотря на значительные потери. Для чего отправился в Арран отряд воеводы Олега? Чтобы захватить его богатейшую столицу. Удалось ему это? Да. Возвратился ли он домой с захваченной добычей? Да. Так можно ли считать неудачным поход, который достиг своей цели? Войско понесло большие потери? Но потери противника были во много раз больше. Со скольким бы числом воинов Свенельд ни возвратился на Русь, поход будет считаться успешным, — убеждённо заявила Ольга.

— А если ему не удастся пробиться на Русь?

— Значит, такова цена допущенных воеводами Олегом и Свенельдом ошибок. Почему Олег не отправился домой вместе с аланами и лазгами? Отчего Свенельд не пробился к Куре сразу, как только Мохаммед с главными силами войска покинул долину Бердаа и выступил навстречу Хусейну? Помышляли о большей славе и добыче? Ты не можешь нести ответ за промахи своих воевод, действовавших по собственному усмотрению вдали от тебя. Но, повторяю, я уверена, что Свенельд избежит сей участи и приведёт своих воинов на Русь. Посему тебе нужно думать не о нём, а о том, как бы не допустить сейчас серьёзной ошибки, за которую придётся позже расплачиваться уже тебе одному.

— О чём ты говоришь? — насторожился Игорь.

— Если ты всё-таки решил помочь воеводе Свенельду, подумай вот о чём. Отряд должен быть весьма многочисленным и состоять из отборных воинов, поскольку задача перед ним будет сложнейшая. Прежде чем попасть в Арран, ему придётся выиграть нелёгкий морской бой с неприятелем, который своим флотом защитит вход в Куру. Отряду предстоит пробиваться от Куры к Бердаа, ибо противник постарается не допустить его соединения со Свенельдом. Затем вместе с воинами воеводы отряд будет вынужден повторить уже проделанный путь. В Хвалынском море отбивать нападения разбойников, которые будут стремиться завладеть добычей, возможно, вступить в сражение с кораблями халифа. Лишь после этого наши воины ступят на земли аланов и лазгов, откуда продолжат путь домой. Поправь меня, если я в чём-то ошибаюсь, прежде, чем я скажу самое главное.

— Ты всё говоришь верно. Продолжай.

— Чтобы совершить столь трудный поход, тебе нужно отправить в Арран не меньше пятнадцати тысяч отборных воинов. Где их взять? Нанять викингов и аланов с лазгами? Но с воеводой Олегом они отправились потому, что их ждала богатейшая добыча в Арране, который сейчас разорён и не сулит им ничего. Ты станешь расплачиваться с ними за участие в походе своим золотом? Тогда на что ты будешь нанимать воинов в задуманный большой поход против тевтонов или Хазарии? Отправишь в Арран русских дружинников? Но новобранцы для такого похода непригодны, и тебе придётся расстаться с лучшими своими воинами, которые нужны будут тебе против недругов на западе или востоке. Выходит, что, если сейчас ты отправишь в Арран наёмников, тебе суждено остаться без них в будущем походе, а ежели пошлёшь на помощь Свенельду своих дружинников, лишишься ударной силы русского войска. Как в таком случае ты собираешься победить тевтонов или хазар? А за возможную неудачу в этом походе спрос будет уже с тебя, но никак не с твоих воевод.

— Я подумаю над тем, что ты сказала, — произнёс Игорь, поднимаясь с кресла.

От его недавней весёлости не осталось и следа, лицо было хмурым, взгляд неприветлив.

— Конечно, подумай, — ласково проговорила Ольга. — Заботясь сегодня о Свенельде, ты обрекаешь на неуспех свой будущий поход. А я так хочу, чтобы он завершился твоей большой победой, дабы я и наш сын гордились своим мужем и отцом, который превзошёл в деяниях князей-предшественников.

— Вы будете гордиться мной, — пообещал Игорь, направляясь к двери. — А как и чем можно помочь Свенельду, ежели ему удастся вырваться из Шегристана, мы с главным воеводой Ратибором обязательно сегодня подумаем.

Свенельд повернулся от окна к вошедшему в комнату Эрику, окинул его взглядом. Ярл был в кольчуге и шлеме, с мечом и боевым ножом на поясе. За дверями отчётливо слышались голоса явившихся с ним викингов, вступивших в беседу с охраной Свенельда. А ведь обычно ярл приходил к воеводе один, как к старому другу. Значит, догадался, о чём может идти сегодняшний ночной разговор. Тем лучше, не нужно будет ходить вокруг да около главного.

— Садиться не предлагаю, ярл, поскольку нам предстоит вскоре отправиться в другое место. Это случится после того, как ты ответишь, сколько золота пообещал тебе Али за то, что ты покинешь меня и русичей.

Вопрос, направленный не в бровь, а в глаз, нисколько не смутил Эрика. Он положил ладонь на крыж меча[97], зло скривил губы.

— Знал, что тебе донесут об этом. И даже догадываюсь, кто это сделал. Не иначе как сотник Рогнар. Никак не смирится, что много лет назад ярлом дружины стал я, а не он, как ему хотелось бы. Но я не боюсь ни его, ни тебя, русский воевода Свенельд, а потому на Рогнара мне наплевать, а на все твои вопросы дам ответы. Сколько золота пообещал мне Али? Много. Примерно половину того, что мои викинги захватили за весь поход. Хочешь знать ещё что-либо?

— Али действительно щедрый человек, — заметил Свенельд. — Впрочем, золотые горы сулит каждый, кто намерен любой ценой достигнуть желаемого, однако не собирается выполнять обещанного.

Эрик рассмеялся.

— Свенельд, ты надеешься вызвать у меня недоверие к Али? Напрасная затея. Он поклялся своим главным богом Аллахом, что я получу обещанное золото сразу, как только покину Шегристан и миную Узкое ущелье, где его брат когда-то потерпел от нас поражение. Я ему верю.

— И напрасно. Ты не задавал себе вопроса, откуда у Али оказались такие огромные деньги?

— Нет, ибо хорошо помню, что в Бердаа нас пуще всего влекли казна Аррана и сокровища Эль-мерзебана. Нам не удалось захватить ни того, ни другого, значит, всё это богатство осталось в руках Мохаммеда. Часть его Али готов передать мне за то, что я уведу викингов из Шегристана.

— Почему ты считаешь, что если мы не отбили эти богатства, то они по-прежнему находятся у Эль-мерзебана? Разве это не могли сделать другие охотники за сокровищами, например здешние разбойники?

Эрик переступил с ноги на ногу, недовольно скривил губы.

— Русский воевода, меня не интересует, кто мог бы отбить сокровища Эль-мерзебана и удалось ли кому это сделать на самом деле. А наш разговор мне стал надоедать. После гибели главного воеводы Олега я твёрдо решил, что викингам незачем умирать в Арране, который рано или поздно придётся уступить Мохаммеду или Хусейну, и что нам пришло время отправиться домой. Это я намерен сделать в ближайшие день-два. Ты, русский воевода, давно и хорошо знаешь меня и понимаешь, что не в твоих силах помешать мне. Скажешь, что у тебя больше воинов и ты одержишь верх над викингами в случае их отказа исполнять твои приказы? Да, одержишь. Но с кем после этого ты станешь сражаться против Али, а затем против его брата либо Хусейна? Поэтому дальнейший разговор о моём уходе из Аррана — бесполезная трата времени.

— Я действительно чересчур хорошо тебя знаю, ярл, а посему не собираюсь больше говорить об Али и твоём сговоре с ним. Помнишь, в начале беседы я сказал, что нам придётся побывать в одном месте? Приспело время это сделать. Поскольку нам придётся спуститься в подземелья Шегристана, бери с собой необходимое число викингов для охраны и не будем напрасно тратить время.

— Свенельд, я пойду с тобой один. Если ты замыслил против меня зло, меня не спасёт и сотня отборных гирдманов. Потом, мы с тобой старые, добрые друзья, и я не верю, чтобы ты мог предпринять против меня что-либо плохое.

— В отличие от тебя, который предал меня Али, — усмехнулся Свенельд. — А идёшь ты со мной не потому, что мы друзья, а понимая, зачем я затеял наш разговор. Что случится с тобой и викингами после ухода от меня — уничтожит вас Али либо осыплет с головы до пят золотом — дело ваше. Но для меня и русичей ваше бегство из Шегристана равносильно гибели, поэтому я вынужден пойти на всё, чтобы удержать вас при себе. Сейчас ты хочешь знать, что намерен предложить я тебе за разрыв сговора с Али, и будешь решать, что выгодней: предать меня Али или отказаться от его предложения.

— Свенельд, я сказал, что не желаю больше слышать об Али. Ты считаешь нужным посетить со мной подземелья Шегристана? Я готов сделать это. Если после нашей прогулки возникнет потребность в продолжении разговора об Али, я готов к нему.

— Она возникнет, ярл. Но ты прав — дальнейший разговор об Али будет иметь смысл лишь после нашего посещения подземелий. Пошли.

Вначале Свенельд с Эриком двигались по широкому, выложенному каменными плитами подземному ходу, затем свернули в узкий боковой лаз и остановились у массивной железной двери с огромным висячим замком. Перед дверью стояли четверо вооружённых русских дружинников, в которых при свете факелов Эрик узнал преданнейших Свенельду воинов из его личной дружины.

— Ярл, я дважды предлагал тебе совершить с русичами набег на Мерагу[98], и ты дважды отказался от этого. Не так ли? — спросил Свенельд, доставая ключ и вставляя его в замок на двери.

— Да. Я не верил, что с такой лёгкостью можно будет захватить столь крупный и богатый город, и не желал напрасно лить кровь своих викингов.

— Ты отказался участвовать в набеге совсем по другой причине, — возразил Свенельд. — Тебе просто не приходило в голову, что в Мераге можно захватить сколь-нибудь ценную добычу. Но оказалось, что ты ошибся.

— Да, чутьё подвело меня. Викинги, охраняющие на Куре ладьи, в которые вы грузили захваченную в Мераге добычу, были поражены её обилию и ценности. Я не мог предположить, что купцы осмелятся держать столько товаров близ охваченного войной Аррана, — признался Эрик. — По-видимому, они решили, что в ближайшие дни либо мы по собственной воле покинем Бердаа, либо его штурмом возьмёт победитель в войне между Мохаммедом и Хусейном, и скопились с караванами в окрестностях Тебриза, чтобы без промедления следовать через Арран в Хвалынское море. Ты оказался дальновиднее меня, Свенельд, и добыча досталась тебе по праву.

— Значит, ты согласен, что взятая в набеге на Мерагу добыча принадлежит только мне и моим русичам, а ты и викинги не имеете к ней ни малейшего отношения? — живо спросил Свенельд.

— Конечно. Ты не держал от меня в тайне план набега, я сам не пожелал в нём участвовать, и в том, что остался с пустыми руками, только моя вина. Когда твои русы продирались сквозь горы и леса, викинги спокойно спали в Шегристане под защитой крепостных стен, а когда при нападении на Мерагу проливалась русская кровь, я и викинги проливали вино за пиршественными столами. Добыча из окрестностей Тебриза оплачена кровью и жизнями только русичей, и никто не вправе посягать на неё.

— Рад это слышать, ярл, — сказал Свенельд, снимая с толстых петель замок и протягивая его одному из стражей. — Ступай со всеми воинами к выходу в главный ход и подождите нас там.

Свенельд вынул из кольца в стене один из двух горевших перед дверью факелов, ударом ноги распахнул дверь и первым шагнул в темноту за ней.

— Заходи, ярл, — донёсся его голос. — И прихвати второй факел.

Помещение, в котором оказался Эрик, напоминало каменный мешок: небольшое, вытянутое в длину, с низко нависшим потолком. Со стен стекала вода и исчезала в узкой щели в полу, тем не менее в одном из углов и посреди виднелись лужицы. Напротив двери на высоком деревянном помосте стояли несколько крепко сколоченных бочонков с закрытыми крышками. Едва очутившись в помещении, Эрик впился в бочонки глазами, и его внимание не ускользнуло от Свенельда.

— Интересуешься их содержимым? — спросил Свенельд, поднимая к самому потолку факел, чтобы лучше осветить бочонки. — Знаю, что не успокоишься, покуда не узнаешь, что в них. Подойди к первому в левом ряду и подними крышку — она выбита.

Эрик не заставил дважды повторять предложение. Подойдя к указанному бочонку, он поднёс факел к его верху и приподнял крышку. Какое-то время он стоял в оцепенении, затем отшвырнул крышку в сторону и запустил левую руку внутрь бочонка.

— Серебро... Серебряные диргемы... Бочонок доверху полон серебряными монетами, — бормотал он, пропуская содержимое бочонка между пальцами и не в силах оторвать от него взгляд.

— Ты прав, ярл, бочонок наполнен серебром, — сказал Свенельд, тоже приближаясь к помосту с бочонками. — И не только он, а всё, что ты видишь. За исключением тех двоих, что стоят чуть в стороне. В них тоже диргемы, но золотые.

— Десять бочонков с серебром и два с золотом, — произнёс Эрик, вынимая руку из бочонка и переводя жадно блестевшие глаза на Свенельда. — Воевода, откуда у тебя это богатство? Среди всей нашей добычи в Арране не было столько чистого золота и серебра, а русы должны были получить лишь её четверть. Ты посмел утаить лучшую часть добычи от своих союзников: викингов, аланов и лазгов? — угрожающе спросил он.

— Не утаить, а взять себе и своим воинам то, что по праву победителя принадлежит только нам, — спокойно ответил Свенельд. — Тебе известен знак рода, к которому принадлежит Эль-мерзебан?

— Да. Это обвитый розами куст, внутри которого ядовитый паук пустынь приготовился для смертельного удара.

— Теперь посмотри сюда. — И Свенельд опустил свой факел почти к помосту.

— Родовой знак Эль-мерзебана Мохаммеда, — растерянно произнёс Эрик, всматриваясь в освещённый низ бочонка. — И на этом, — перевёл он взгляд на соседний бочонок. — И на этом тоже. Получается, воевода, что тебе удалось захватить сокровища Эль-мерзебана. Отчего об этом не знаем мы, твои союзники? Войско Мохаммеда у Узкого ущелья мы разгромили вместе, Бердаа захватили сообща, значит, принадлежащая Аррану казна и личные богатства Эль-мерзебана являются нашей общей добычей. Почему о ней я узнал только сейчас?

— Ты задаёшь слишком много вопросов, ярл, но не даёшь мне возможности ответить на них, — усмехнулся Свенельд. — Может, тебе стоит немного помолчать и выслушать меня?

— Ты прав, воевода. Говори.

— Совсем недавно ты сказал, что не предполагал, что в Мераге можно захватить столь богатую добычу, которая досталась моим дружинникам. Признаюсь, что этого не предполагал и я. Удивлён? Так знай, что набег на Мерагу я совершил вовсе не из-за захвата скопившихся в окрестностях Тебриза купеческих караванов, а по другой причине. Надеюсь, тебе известно, что, кроме Мераги, мои воины захватили в горах несколько маленьких крепостей, которые в здешних горах имеют почти каждый крупный или знатный род?

— Я знаю об этом из рассказов твоих воинов.

— Одна из этих крепостиц была целью моего набега. Почему? Ты знаком с атаманом Глебом и знаешь, что у него много приятелей среди здешних бродяг и разбойников. Глебу удалось разузнать, что одна из шаек во время бегства Эль-мерзебана из Бердаа всё-таки выследила караван с сокровищами и напала на него, однако смогла отбить лишь часть его. Со временем лазутчикам разбойников, с которыми заодно действовали и люди Глеба, удалось разнюхать, где скрыты ускользнувшие из их рук сокровища, и они решили овладеть ими. Поскольку сил у них было маловато, Глеб обратился за помощью ко мне. Остальное рассказывать излишне. Здесь ты видишь доставшуюся нам с атаманом часть захваченных сокровищ Эль-мерзебана, к которым ни аланы с лазгами, ни твои викинги не имеют отношения, о чём несколько минут назад ты сам заявил перед дверью в эту комнату. Или уже забыл?

— Помню. Но почему ты, мой друг, не признался мне, зачем затеваешь набег? Знай о нём правду, я наверняка принял бы участие и в штурме Мераги, и в нападении на крепостицу с сокровищами.

— А ты поверил бы, что Глебу с разбойниками удалось выследить сокровища? Ему не верил даже я, и, если бы не требовалось отвлечь силы Али из-под Шегристана для защиты наших набегов на другие города, Глебу пришлось бы искать помощь в другом месте. Но, допустим, ты поверил бы мне, а сокровищ в указанной крепостице не оказалось? Что было бы тогда? Разве убедил бы я тебя, что тоже стал жертвой ошибки, а не сознательно обманул тебя, чтобы использовать викингов вместо своих воинов в бою за Мерагу? Разве ты в моём положении поступил бы иначе?

— Нет, точно так же. Тем более что у тебя вполне достаточно своих воинов, чтобы привлекать в набег викингов и делиться с ними добычей, — хмуро ответил Эрик. — Но давай закончим разговор о Мераге, а поговорим о более серьёзных делах. Зачем ты показал мне эти бочонки и рассказал правду о цели набега под Тебриз?

— А ты не догадываешься? — прищурился Свенельд.

— Завладев сокровищами Эль-мерзебана, ты и Глеб не пожелали делиться ими со своими воинами и упрятали их в этом подземелье под охраной твоих вернейших дружинников, воевода. Но если я оставлю вас с атаманом в Шегристане одних, вам суждено погибнуть, и сокровища достанутся их прежнему хозяину. Чтобы заставить меня задержаться с вами и спасти этим собственные жизни, ты и Глеб решили купить меня. Так?

— Да. Ты получишь десять бочонков серебра и останешься ещё на несколько суток в крепости, чтобы покинуть её вместе с нами.

— Десять бочонков серебра? — пренебрежительно фыркнул Эрик. — Али обещает мне намного больше.

— Вот именно, что обещает. Откуда он возьмёт деньги для расплаты с тобой, если Эль-мерзебан утратил последние остатки своих сокровищ? Располагай ими, он давно нанял бы в Дейлеме либо Нефате сильное войско и разделался и с нами, и с Хусейном. Однако у него денег нет, и без свежих войск он вынужден метаться, словно затравленный волк, между двух огней — нами и Хусейном.

— Мне не важно, откуда Али возьмёт деньги — из сокровищ брата или другого места. Я не сделаю из Шегристана ни шагу, пока не получу половину обещанной им суммы.

— Эту сумму получишь не ты, а все ярлы и гирдманы, что вместе с тобой подбивают простых викингов на измену, — сказал Свенельд. — Не думаю, чтобы на твою долю досталась хотя бы треть того, что предлагаю я. Поэтому думай, ярл. То, что сулит тебе Али, — ты знаешь, что даю я — ты видишь и можешь потрогать руками, а посему делай свой выбор. Остаёшься в крепости — эти бочонки уже твои, и будешь ли ты делиться их содержимым с кем-нибудь, дело не моё.

— Твоё предложение весьма заманчиво, воевода, однако ты упускаешь одну вещь. Получив от Али даже впятеро меньше, чем от тебя, я спасаю жизнь, а польстившись на твои бочонки, я рискую потерять её. Как видишь, у предложения Али имеются свои преимущества.

— Ты заблуждаешься, ярл. Допустим, Али сполна рассчитается с тобой и позволит отплыть домой, что дальше? Устье Куры перекрыто флотом халифа, и он не выпустит тебя в море, кто бы не стал владыкой Аррана — Мохаммед или Хусейн. Ведь никто из них не обещал тебе безопасного пути, и твой договор с Али для них пустой звук. Хватит ли у тебя одного сил прорваться в море, а затем отбиться от пиратов? А впереди ещё будет Дербент, в гавани которого тоже немало кораблей халифа.

— Воевода, я не знаю, что ждёт меня в устье Куры и в Хвалынском море. Зато отлично знаю, что ожидает меня, останься я с тобой в Шегристане — смерть.

— Нет, ярл, если ты не покинешь меня, тебя поджидает и бой в устье Куры, и возможные схватки с хвалынскими пиратами, и плавание мимо дербентской гавани. Но в этом случае мы будем вместе и сладить с нами окажется не так просто. Неужто ты всерьёз считаешь, что я собираюсь умирать в Арране? Во имя чего? Клянусь, что едва я узнаю, что Мохаммед одержал победу над Хусейном, то самое позднее на следующие сутки покину Шегристан и направлюсь к ладьям для возвращения домой.

— А если сражение выиграет Хусейн? Что тогда?

— Буду находиться в крепости до получения известия о том, куда он двинулся после сражения. Если на Бердаа — тут же отступлю к Куре и поплыву к морю. Если же он станет преследовать Мохаммеда, чтобы не позволить ему вновь собраться с силами, продолжу сидение в Шегристане. Возможно, после того как Хвалынское море окончательно добьёт Эль-мерзебана, его войско окажется обессиленным настолько, что он не решится вторгнуться в Арран, где ему вначале придётся схватиться с Али, а потом с нами.

— Ты надеешься дождаться с Руси либо подмоги, либо приказа великого князя оставить Арран? А тебе не приходит в голову, что в последнее время делами в Киеве вершит уже не Игорь, а Ольга? А она никогда не испытывала к тебе любви и будет только рада, если вы не встретитесь больше на этом свете.

— Мы говорим не о великом князе и его жене, а о наших с тобой делах в Бердаа. Когда закончим с ними, можем побеседовать и о чём-либо другом.

— Ты всё ещё надеешься уговорить меня рисковать своей жизнью и жизнями викингов из-за этих бочонков? — И Эрик презрительно ткнул ногой ближайший бочонок. — Не дёшево ли ты нас ценишь?

— Уговорить? Скорее, я предлагаю тебе выгоднейшую сделку. Оставшись со мной, ты получишь гору серебра и не рискуешь ничем. После моего набега на Мерагу Али был вынужден отправить из своего лагеря почти четыре тысячи воинов для охраны богатых арранских городов, поэтому теперь он не представляет для нас никакой опасности. Его воины занимаются не приготовлениями к нападению на Шегристан, а спешно укрепляют собственный лагерь, страшась нашей вылазки. А когда под стенами крепости смогут оказаться войска Мохаммеда или Хусейна, нас в ней уже не будет. Клянусь тебе в этом! Теперь жду твоего ответа, ярл: остаёшься со мной или покидаешь Арран?

— Значит, предлагаешь мне серебро, а себе оставляешь золото? — спросил Эрик. — Это несправедливо. Я с викингами готов защищать Шегристан до подхода к нему Эль-мерзебана или Хусейна, если все двенадцать бочонков станут моими.

— Я говорил, что один из бочонков с золотом не мой, а атамана Глеба. Как твой старый друг, я готов пойти тебе навстречу, но распоряжаться чужим бочонком не могу.

— А разве атаману безразлично, покинут или нет Шегристан мои викинги? Разве не зависит от этого его благополучие и жизнь?

— Не зависит нисколько, и твоё пребывание в крепости или уход из неё Глеба не волнуют. У него в Арране столько друзей среди разбойников, что он возвратится к себе в Хазарию независимо от того, кто будет хозяином Бердаа, — мы, Мохаммед, Хусейн. К тому же ссориться с ним нам не с руки: его лазутчики постоянно извещают меня обо всём, что творится во всём Арране и лагере Али.

— Тебе придётся выбрать из нас двоих кого-то одного — меня или Глеба, — угрюмо заявил Эрик. — Но прежде я напомню кое-какие твои слова. Я согласен, что Али нам не страшен и не в состоянии препятствовать уходу из Шегристана ни моим викингам, ни твоим русам. Но прорваться из Куры в Хвалынское море поодиночке не смогу ни я, ни ты. Отдельным ладьям и драккарам это удастся, но в море они станут добычей морских разбойников либо кораблей халифа. А разве мы знаем, что поджидает нас на землях аланов и лазгов? Надеюсь, ты извещён, что некоторые из них поговаривали, что было бы неплохо проделать с нами то, что хазарский каган в прошлом походе? Вот и решай, кто тебе нужней: атаман с полусотней разбойников-казаков или я с почти двумя тысячами викингов.

Свенельд тяжело вздохнул, обречённо махнул рукой.

— Чего не сделаешь ради старой дружбы? Считай, что все бочонки твои. А с Глебом я постараюсь договориться, возместив ему стоимость золота в бочонке другой добычей.

Лицо Эрика просияло.

— Главный воевода, я и викинги остаёмся в Шегристане до твоего приказа. Если ты услышишь, что кто-то из ярлов или викингов собирается уйти из крепости самовольно, скажи об этом мне, и я велю отрубить изменнику голову.

— Хорошо, ярл. Что ты намерен делать со своими бочонками? Заберёшь их к себе?

Эрик хитро улыбнулся.

— Зачем? Я поступлю как ты, главный воевода. Викингам незачем знать об этом золоте и серебре, поэтому пусть оно по-прежнему находится в подземелье под охраной твоих верных дружинников. Но стражу обоих выходов из подземелья будут нести уже мои викинги.

— Пусть будет так. И немедля приступай к наведению порядка среди викингов и ярлов...

Из подземелья Свенельд отправился не к себе, а в каморку к Глебу. Разговор с Эриком произвёл на него гнетущее впечатление. Неужто этого человека он считал когда-то своим другом и даже надеялся на его помощь, когда в недалёком прошлом собирался вступить с Ольгой в противоборство за стол великих киевских князей? Да Эрик продал бы его тогда точно так, как собирался проделать это сейчас. Однако причина плохого настроения заключалась, пожалуй, не в ярле, истинную цену которому Свенельд знал и раньше, а в нём самом, точнее, в предчувствии того сложного положения, в котором ему суждено оказаться после возвращения из похода.

Кем он будет для великой княгини, которая после рождения Святослава прибрала к рукам мужа и по существу стала править от его имени Русью? Как прежде, врагом, которому, вопреки её желанию, удалось уцелеть на Кавказе и которого необходимо поскорее отослать ещё куда-нибудь, где ему может повезти меньше? Как убедить Ольгу, что он уже не тот высокомерный и властолюбивый воевода, любимец князя Олега, считавший себя ничем не хуже её мужа Игоря, а смирившийся с крахом своих несбыточных надежд человек, довольный достигнутым в жизни положением и не желавший больше рисковать? Таких женщин, как Ольга, убеждают не словами, а поступками. Но какой поступок может доказать ей, что Свенельд, отрешившись от прежних заблуждений, ныне безоговорочно признал её право быть правительницей Руси и готов честно служить ей, не помышляя о кознях и злых умыслах?

Подвиги на полях брани и удачные походы для этого не подходили — великим князем Руси являлся Игорь, и каждый служил прежде всего ему, а не великой княгине. Значит, необходимо свершить нечто такое, что Ольга могла бы расценить как преданность лично ей, а не Игорю, как проявление уважения именно к её особе, а не к особе мужа. Конечно, всем известно, что женщины любят дорогие, роскошные подарки, однако Свенельду нужно подчеркнуть своё преклонение перед Ольгой не как перед женщиной, а как перед мудрой, прозорливой правительницей. Из драгоценностей, находившихся в сундучках Эль-мерзебана Мохаммеда, Свенельд отобрал два неописуемой красоты золотых набора — ожерелье, серьги, кольца и перстни — один с кроваво-красными яхонтами[99], другой с ярко-зелёными смарагдами[100]. Наборы так нравились Свенельду, что он постоянно носил их с собой и часто, оставаясь один, доставал и любовался игрой камней.

Это был достойный подарок для самой знатной и взыскательной женщины, в том числе великой княгини. Но такой подарок, дорогой и желанный, мог польстить Ольге как женщине, но никак не свидетельствовал о преклонении Свенельда перед её умом и железной волей. Нет, Ольге нужен был совершенно другой подарок, и Свенельд минувшей ночью решил какой...

Глеба он застал за его обычным в свободное время занятием — чтением старого пергаментного свитка. У Свенельда не было лишнего времени, и, поздоровавшись с атаманом, он сразу приступил к делу.

— По-прежнему встречаешься с христианами в Бердаа? — спросил он, кивая на свиток. — Их священнослужители не покинули город?

— Нет. Много бедных жителей-христиан остались в Бердаа, и священники считают своим долгом поддерживать паству в час тяжких испытаний.

— Хочу попросить тебя об одном одолжении, атаман. Помоги мне купить две иконы. Нет, три, поскольку ваш Бог, как я слышал, любит троицу. Золота не жалей, иконы должны быть самыми лучшими.

— Хочешь, чтобы я купил тебе иконы? — удивился Глеб. — Но они не продаются. Точно так, как ваши языческие идолы.

— Не продаются? Тогда я хочу получить три иконы в подарок. Но не те, что висят в жилищах горожан-христиан, а такие, что в золотых с цветными каменьями окладах я видел здесь, в главном храме. Я велел воинам не трогать христианских святынь, и все они целы вместе с их содержимым.

— Не думаю, что тебе удастся получить подобные иконы в подарок, — сказал Глеб. — Будь ты не язычником, а христианином, дело обстояло бы совсем по-другому.

— Будь христианином, я не обращался бы к тебе за помощью, — усмехнулся Свенельд. — Атаман, мы всегда находили с тобой общий язык, давай найдём его и сейчас. Мне нужны три иконы из лучших в Арране, и я их получу любой ценой. Любой, слышишь? Например, я могу приказать каждую ночь поджигать по христианскому храму, чтобы огонь освещал закоулки и в них не могли найти убежища лазутчики Али. Это будет длиться до тех пор, покуда я не получу в подарок нужных мне икон. Когда в городе храмов не останется, я примусь за храмы и монастыри вокруг Бердаа, но добьюсь своего. Однако мне очень не хотелось бы прибегать к подобным мерам, и я надеюсь на твою помощь, атаман, моего друга и христианина.

— Ты получишь три особо чтимые иконы из соборного храма Бердаа, — сказал Глеб. — Тебе, язычнику, они не нужны, значит, ты намерен их кому-то подарить. Я должен знать кому.

— Разве это обязательно? — нахмурился Свенельд.

— Суди сам. Ты же не станешь дарить женщине идола, покровительствующего воину в битвах, а дружиннику талисман, помогающий женщине при родах? Разве к одним богам обращается за помощью пахарь-смерд и рус-воин? Точно так обстоит дело и в христианстве.

— Я понял тебя. Свои иконы я собираюсь подарить очень знатной и могущественной женщине на Руси.

— Они должны помогать ей в семейных делах либо... державных?

Свенельд пристально посмотрел на Глеба.

— Они должны способствовать осуществлению всех её помыслов, — медленно произнёс он. — И служить сближению между мной и ею. Но не телесному, как ты мог подумать, а возникновения между нами взаимной приязни и дружбы взамен былой вражды.

— Ты получишь такие иконы, и великая княгиня Ольга по достоинству оценит твой подарок. Больше того, вместе с иконами ты преподнесёшь ей и другой бесценный дар — пастырское благословение епископа Аррана своей сестре по вере.

— Атаман, я верил, что в этом деле никто не поможет мне лучше, чем ты. Клянусь богами, что отныне ты можешь рассчитывать во всём на мою помощь и поддержку.

— Твои боги вряд ли одобрят твой поступок, — усмехнулся Глеб. — Хотя я могу и ошибиться. Разве я сам, христианин, не помогаю тебе, язычнику, а за всеми моими словами и деяниями не стоит Божья воля? Однако давай возвратимся к земным делам. Чем завершилась твоя встреча с Эриком?

— Тем, чем мы и предполагали. Ярл не настолько глуп, чтобы не оценить выгодность моего предложения и не принять его.

— Что ты собираешься делать теперь? Войска Мохаммеда и Али уже имели ряд стычек, и со дня на день грянет решительное сражение, которое выявит владыку Аррана и нашего врага.

— От тебя я пойду к воеводе Микуле и прикажу ему с пятью сотнями дружинников отправиться сегодня ночью к нашим ладьям на Куре. Пора приступать к выполнению плана, замысленного тобой, Микулой и покойным Олегом ещё на землях аланов и лазгов.

10

— Что ты сказал, Сулейман? Русы и викинги покидают Шегристан? — спросил Али, всматриваясь в застывшую у входа в шатёр неясную фигуру начальника тысячи дейлемитов, оставленной с ним.

— Они оставили цитадель, прошли через город, и сейчас их ряды вытягиваются из крепостных ворот, ведущих к Куре.

— Ты уверен, что ещё один вражеский отряд не вышел через другие ворота и в эти минуты не подкрадывается к нашему лагерю, чтобы внезапно напасть на него? Может, неприятель у ворот к Куре лишь отвлекает наше внимание от другого отряда?

— Русы и викинги уходят из Бердаа домой, — прозвучал ответ. — Наши городские лазутчики сообщили, что из Шегристана вышло всего четыре-четыре с половиной тысячи воинов и в полном составе направились к Северным воротам, через которые лежит ближайший путь к Куре. С ними много повозок с поклажей, по-видимому, это захваченная в Арране добыча и припасы на обратный путь. После ухода русов и викингов ворота в Шегристан остались распахнутыми, и наши лазутчики побывали в нём — крепость пуста. От твоего имени, повелитель, я приказал поднять наш лагерь по тревоге. Дейлемиты будут готовы к выступлению за русами и викингами через несколько минут.

— Прежде чем что-либо предпринять, я хотел бы увидеть происходящее собственными глазами, — сказал Али.

— Конечно, повелитель. Твой конь уже осёдлан, две сотни дейлемитов готовы сопровождать тебя.

— Вели войскам не покидать лагерь до моего возвращения. И усиль нашу охрану ещё сотней всадников...

Привстав на стременах, Али вслушивался в мерный гул двигавшихся невдалеке войск, пытался рассмотреть что-нибудь в свете изредка появлявшейся среди туч яркой луны.

Воевода Свенельд оказался опытным и дальновидным полководцем, своевременно поняв грозящую ему опасность и избежав её. Его лазутчики смогли сообщить о победе Мохаммеда над войсками Хусейна не позже, чем с этим известием прискакали к Али гонцы брата. О поражении сарацин он узнал в полдень, а через несколько часов русы и викинги в полном составе, без спешки и суматохи покинули Шегристан и направились к своим ладьям на Куре. Али был уверен, что воевода Свенельд предвидел возможное отступление и не только заранее собрал и подготовил к нему обоз, но и точно рассчитал время суток, когда это удобнее всего сделать.

Выступив из Шегристана ночью, он к утру будет у Куры, где днём займётся подготовкой ладей к отплытию, ночью даст людям отдых, а с рассветом отправится в путь к морю. К тому же ночь полностью исключала преследование ушедших войск. Постоянно терпевший от них поражения даже в светлое время суток противник вряд ли осмелится напасть на них в темноте. Но каким бы ни был умным и расторопным главный воевода, его деятельность не имела смысла — к появлению русско-варяжских судов у устья Куры выход из реки в море будет надёжно закупорен. Мохаммед в своём послании сообщал, что одновременно с гонцом к брату отправил посыльного и к начальнику флота халифата на Хвалынском море, приказывая тому перекрыть устье Куры всеми имеющимися кораблями и уничтожить русов и викингов. Этот приказ, конечно же, будет выполнен, и избежавших смерти в Бердаа пришельцев она станет поджидать в водах и на берегах Куры.

Конечно, обидно, что сорвался план, по которому русов должен был покинуть ярл Эрик с викингами и Али захватил бы Шегристан с оставшимися в нём немногочисленными защитниками. Ярл оказался неглупым человеком, догадавшимся, что Али не собирался исполнять данных ему обещаний. Он понял, что удачный набег русов на окрестности Тебриза и взятие Мераги заставили Али заняться усилением охраны других богатых городов, из-за чего его войско под Бердаа перестало представлять для защитников Шегристана сколь-нибудь серьёзную угрозу. Но как бы то ни было, русы и викинги покинули Бердаа, утром его хозяином будет Али, и если Мохаммед отныне прослывёт победителем сарацинских полчищ Хусейна, то он, Али, освободителем Аррана и его столицы от не менее страшного врага с севера.

— Повелитель, наши войска наверняка уже готовы к выступлению из лагеря и лишь ждут твоего возвращения, — вывел Али из задумчивости голос Сулеймана.

— Готовы к выступлению из лагеря? — переспросил Али. — Для чего им это нужно?

— Чтобы напасть на бегущего врага и разгромить его.

— Но где ты видишь бегущего врага, Сулейман? Перед тобой русы и викинги, от которых наши воины терпели поражения всякий раз, как только сходились с ними в бою. Думаешь, ночь придаст им сил и мужества, которых им так не хватало в сражениях днём?

— Сил и мужества им придаст не ночь, а желание завладеть теми огромными богатствами, которые русы и викинги увозят с собой.

— Эти богатства были с противником всегда, правда, раньше за стенами Бердаа, а не на телегах, как сегодня. Но наши доблестные воины предпочитали сохранить свои бесценные шкуры, а не драться по-настоящему за эти богатства. Может, они понимали, что большинство богатств достанется владыке Аррана и его полководцам, но никак не им, — насмешливо заметил Али. — Но если ты думаешь иначе, я готов подчинить тебе все находящиеся в лагере войска и не вмешиваться в твои действия. Когда ты думаешь доложить мне о разгроме бегущих врагов и захвате увозимой ими добычи.

Сулейман не ответил, и Али, тронув поводья, сказал:

— Молчишь? Тогда возвращаемся в лагерь и ложимся спать. Утром мы должны иметь вид, достойный победителей русов и освободителей столицы славного Аррана.

Свенельд поступил точно так, как предполагал Али. К рассвету русско-варяжское войско было у своих ладей на Куре, и весь день люди занимались перегрузкой привезённого с собой в судёнышки и подготовкой их к плаванию. До утра, охраняемые неусыпной стражей, воины отдыхали, а с первыми лучами солнца тронулись в путь.

Плавание проходило спокойно. Если Свенельд и принимал все необходимые меры безопасности, то не потому, что ожидал внезапного нападения кораблей противника, а скорей по въевшейся в сознание бывалого воина привычке. Зачем вражескому флоту утомлять своих гребцов, поднимаясь вверх по реке, если русичи и викинги рано или поздно сами приплывут к нему? Зачем ему подвергать себя риску внезапного нападения из засады, устроенной противником или в непролазных зарослях растущих у берегов прямо из воды низкорослых диковинных деревьев с широкими листьями и гладкой, блестящей корой, или в труднопроходимых камышовых дебрях вокруг многочисленных речных островков, если он сам может устроить врагу ловушку в устье Куры? Зачем ему ломать голову над тем, а не укрылся ли противник в одном из притоков Куры, чтобы, пропустив его корабли, продолжить путь к морю? Куда безопасней и надёжней было перекрыть устье Куры и спокойно ждать, когда вражеские ладьи сами пожалуют туда. Только так мог поступить всякий здравомыслящий флотоводец, и Свенельд не сомневался, что на пути к устью реки ладьи не поджидают никакие неприятности.

Именно из этого расчёта ещё воеводой Олегом был построен план прорыва из Куры в море, закупорь устье реки вражьи корабли при возвращении русичей и викингов домой. Во время строительства на побережье аланов и лазгов ладей некоторые из них ночью тайно уходили в море и, держась в стороне от освоенных купеческими караванами маршрутов, направлялись к Куре. Невдалеке от её устья они заплывали в укромную бухточку и поднимались вверх по небольшой затерявшейся среди густого девственного леса речушке насколько возможно в горы, где тщательно прятались в тростниковых зарослях. Таким образом на морском побережье удалось сосредоточить двенадцать ладей, которые ждали часа, чтобы выполнить намеченную для них роль. Теперь этот час наступил. Именно к этим ладьям несколько суток назад ушёл воевода Микула с пятью сотнями дружинников, и сейчас русские ладьи, затаившиеся в тылу неприятельского флота, ждали от Свенельда условного сигнала, чтобы действовать заодно с ним.

Как и предполагал Свенельд, никаких неожиданностей на пути к низовьям Куры не произошло. В четырёх-пяти вёрстах от её устья близ высокого берегового утёса воевода велел сделать большой привал и готовиться к прорыву в море. Что впереди враг, он не сомневался. Несколько часов назад русский головной дозор приметил два быстроходных судёнышка типа ромейских сторожевых памфил[101], которые с той поры постоянно маячили перед дозорными ладьями, держась, однако, от них на почтительном расстоянии и не позволяя сблизиться с собой. Когда русско-варяжская флотилия пристала к берегу и высадившиеся на сушу воины занялись приготовлениями к ужину и ночёвке, чужие судёнышки исчезли из виду: то ли уплыли к своим главным силам, то ли укрылись близ берега и оттуда продолжали наблюдение за ладейной стоянкой.

Около полуночи к Свенельду, дремавшему на охапке травы подле костра, атаман Глеб привёл своих лазутчиков, покинувших Шегристан вместе с отрядом Микулы, но направившихся не к ладьям на горной речушке, а к устью Куры для наблюдения за ним. Корабли противника приплыли к устью трое суток назад, высадили на оба берега по отряду воинов примерно в тысячу человек каждый и заняли позиции в устье реки и в море напротив него. Воины перекопали глубокими рвами и завалили срубленными деревьями все ведущие к Куре дороги и тропинки, а на берегах у устья выстроили из камней и брёвен укрепления, чтобы не допустить высадки русичей в этом месте реки. Вражеский флотоводец оказался предусмотрительным: у Свенельда не раз мелькала мысль высадить на сушу близ устья лучших лучников и самострельщиков, чтобы стрельбой горящими стрелами заставить чужие корабли очистить реку и уйти в море на расстояние, недосягаемое для стрел.

Главная линия вражеской обороны проходила поперёк реки в самом устье. Она была непрерывной, началом и концом её служили подступавшие к самой Куре укрепления на её противоположных берегах. Перед этой линией стояли на якорях четыре огненосные харраки, способные поразить жидким огнём любую точку на воде перед собой. В промежутках между ними, прижавшись к их высоким бортам, заняли позиции по два боевых корабля, готовых защитить харраки от прорвавшихся сквозь завесу огня ладей противника. Ещё три харраки с десятком быстроходных боевых судов расположились позади линии своих кораблей в устье. Их целью было уничтожить огнём и в близких рукопашных схватках с противником те отчаянные ладьи, которым посчастливилось бы прорваться сквозь предыдущие линии обороны.

Свенельд спокойно выслушал сообщения лазутчиков, уточнил, есть ли прикрытие у трёх стоящих в море напротив устья харрак и позволит ли течение в устье реки быстро покинуть его вражеским кораблям и образовать новую линию обороны вместе с харраками в море. Щедро наградив лазутчиков и оставшись с Глебом, Рогдаем и Эриком, Свенельд распорядился:

— Воевода, тебе первому прорываться сквозь свой и чужой огонь и расчищать устье от вражьих кораблей. Ярл, готовь полтора-два десятка ладей с отборными гирдманами для удара навстречу отряду воеводы Микулы. А ты, атаман, немедля подай сигнал дозорным Микулы, что мы станем прорываться в море следующей ночью.

Вскоре с самой высокой в округе скалы в тёмное небо взмыли вначале три стрелы с огненными хвостами, за ними ещё две. Это был условный сигнал дружинникам Микулы, наблюдавшим за Курой с вершины горы на полпути между рекой и бухточкой с ладьями Микулы. Три стрелы сообщали, что плавание прошло благополучно, и Свенельд знаком с расположением сил противника, а две подтверждали, что прорыв в море, как и было замыслено ещё в Бердаа, будет осуществлён следующей ночью...

Ладьи двинулись к устью, едва река и покрытые лесом берега погрузились во тьму. При слабом свете луны даже самый внимательный взгляд не мог бы заметить, что примерно треть всех ладей сидела в воде намного выше, чем остальные. И уж никакому вражьему глазу не удалось бы рассмотреть, что ладьи с высокой осадкой были доверху загружены политыми дёгтем корягами, древесными обрубками, сухим валежником, а на носу каждой было прибито по толстому бревну. В этих ладьях находилось всего по полтора-два десятка гребцов, их щиты и копья находились на плывших сбоку ладьях с нормальной поклажей. Значительная часть прибывших в Арран русских и варяжских воинов остались в нём навсегда или лежали сейчас в ладьях раненые, однако на берегу Куры близ Бердаа не было брошено ни одно судёнышко — всем им предстояло сыграть свою роль при прорыве в море, части из них — последнюю перед исчезновением.

Когда впереди обрисовались смутные очертания стоявших на одинаковом расстоянии друг от друга огромных харрак и прильнувших к их бортам боевых судов, на ладьях с высокой осадкой застучали топоры: дружинники скрепляли между собой прибитые на их носах брёвна, и вскоре от берега до берега вытянулась густая цепочка набитых горючей начинкой ладей. Были замечены и русичи с викингами, потому что на палубах харрак заметались огни факелов, боевые суда отошли от их бортов и заняли позиции в промежутках между огненосными кораблями.

— Поджигай! — далеко над рекой разнёсся крик Свенельда.

Через минуту реку было не узнать. Ночь исчезла — в голове русско-варяжской флотилии ярко пылали несколько десятков громадных костров, освещавших и преграждавшие им путь вражеские корабли, и плывшие за ними ладьи. Влекомые течением, горящие ладьи неумолимо приближались к кораблям противника, грозя превратить и их в плавучие костры. Однако этого не случилось. То ли на харраках были отменно слаженные, расторопные экипажи, то ли вражеский флотоводец предвидел подобный манёвр Свенельда и предупредил о нём подчинённых, но неуклюжие на вид харраки быстро подняли якоря и, развернувшись, со всей возможной скоростью стали удаляться к устью, сзади их прикрывали боевые суда. Снялись с якорей и направились в открытое море и корабли, составлявшие главную линию обороны врага.

При той организованности и чёткости действий, которые только что продемонстрировал неприятельский флот, ему понадобился бы весьма непродолжительный срок, чтобы преградить путь русичам и викингам в море уже напротив устья Куры. Этого никак нельзя было допустить! Неприятель превосходил силы Свенельда по мощи в несколько раз, его харраки, занявшие выгодные боевые позиции, могли стать непреодолимым барьером на выходе ладей в открытое море, и самыми верными и действенными союзниками Свенельда в стане врага могли быть паника и беспорядок. Их и нужно было достичь любой ценой и как можно быстрее!

В сплошной прежде линии горящих ладей появились два просвета, в которые одна за другой стремительно стали проскакивать ладьи, причём часть из них тоже была набита горючими предметами. Оказавшись перед строем ладей-костров, ладьи быстро приняли нужный им для атаки порядок. В борта ладей с горючей начинкой с обеих сторон упёрлись длинные шесты с металлическими остриями на концах, и семёрка таких строенных ладей каждая под прикрытием пары ладей с выстроенными вдоль бортов лучниками и самострельщиками устремились на занимавшие боевую позицию неприятельские суда.

Удар этого отряда под командованием воеводы Рогдая был направлен против той части вражеских кораблей, что выстраивалась напротив устья реки у северного участка прилегавшего к нему морского побережья, вдоль которого лежал дальнейший путь ладей, вырвись они из Куры. Строенные ладьи сразу взяли направление на две харраки, находившиеся на этом отрезке неприятельской позиции, за ними широким полукругом плыли прикрывавшие их ладьи. Противник тут же разгадал замысел русичей, и наперерез строенным ладьям со всех сторон помчалось не меньше двух десятков чужих кораблей. Навстречу им устремились ладьи прикрытия, и вокруг ладей с горючей начинкой разгорелся морской бой.

Стало ясно, что к харракам не пробиться, и все семь ладей с горючей начинкой одновременно вспыхнули и продолжали по инерции бег к огненосным судам, а освободившиеся от них ладьи вступили в схватку с противостоящими кораблями врага. Но вскоре противникам стало не до сражения — из устья Куры в море выплыли десятки горящих ладей. Некоторые из скреплявших их в единую линию брёвен перегорели, предоставив часть ладей самим себе, и они плыли самостоятельно, иногда по воле волн или ветра устремляясь в самом непредсказуемом направлении. Несколько из таких ладей уже врезались в неприятельский строй, внеся в него сумятицу, а от устья приближались пляшущие на волнах новые кострища.

Не атакованная отрядом Рогдая часть неприятельского флота, раздаваясь в стороны, пропускала ладьи-костры сквозь свой боевой порядок и снова смыкала его, зато на подвергнувшемуся нападению участке вражеской позиции положение было иным. Скованные боем с тремя десятками ладей Рогдая, имея в глубине своего строя вблизи харрак семь носящихся по волнам разгоревшихся в полную силу костров, корабли противника были лишены свободы мёневра и одновременно были вынуждены противостоять двум одинаково страшным врагам — русичам и приблизившимся от устья почти вплотную к ним ладьям-кострищам. Поэтому, когда из устья Куры показались главные силы русичей и викингов и тут же взяли курс вдоль северного берега моря, об организации сопротивления им не могло быть и речи.

Но и русичам с викингами покуда рано было радоваться. Чтобы вырваться с прилегавшего к Куре пятачка морского пространства и очутиться в открытом море, им требовалось оставить за спиной мешанину из ладей Рогдая и вражеских кораблей, в которой с каждой минутой оказывалось всё больше ладей-кострищ, и пробиться сквозь боевой порядок последней линии вражеской обороны, состоящей из трёх харрак и десятка прикрывавших их быстроходных боевых кораблей. Прежде равномерно растянутый позади всей главной позиции, этот отряд кораблей при появлении из реки основных сил противника переместился в полном составе к северному участку морского побережья и расположился за спинами перемещавшихся в беспорядке своих кораблей, ладей Рогдая и мечущихся между ними по волнам догоравших ладьям-кострищам.

Заметив отряд ладей Свенельда и определив направление его движения, начала разворачиваться и часть кораблей на южном конце вражеской оборонительной линии, намереваясь обогнуть мешанину из своих и чужих судов и усилить вставший на пути ладей Свенельда свой немногочисленный отряд. Сражение подошло к своей решающей точке!

И тут произошло то, чего противник никак не мог предвидеть. Из темноты за тремя преграждавшими дорогу ладьям Свенельда харраками возникли русские ладьи и засыпали огненосные корабли роями горящих стрел. Стрельба велась с близкого расстояния, редкая стрела минула цель, и на харраках сразу в нескольких местах вспыхнули пожары. А стрелы продолжали лететь сотнями, впиваясь в борта, надстройки, сметая с палуб бросившихся тушить огонь людей. Когда отчётливо стало ясно, что воинам, находившимся на харраках, уже не до участия в сражении, им необходимо бороться за спасение своих кораблей, появившиеся из темноты ладьи вступили в бой с прикрывавшими огненосные суда вражескими судами.

Пылающие харраки и начавшийся вокруг них бой произвели самое пагубное впечатление на противника. Участвовавшие в схватках с ладьями Рогдая вражеские корабли стали спешно подтягиваться к бортам уцелевших харрак, надеясь на их защиту и уступая пространство между ними и морским берегом к северу от Куры отряду Свенельда. Однако часть судов противника, сцепившаяся бортами с ладьями Рогдая, ещё продолжала сражаться, и на помощь воинам воеводы ринулись три десятка ладей с викингами ярла Эрика. Их удар внёс перелом в ход сражения, и немногие не пущенные ко дну или не подожжённые горящими стрелами вражеские корабли бросились наутёк к харракам, а соединившиеся отряды Рогдая и Эрика устремились к ладьям Микулы. Несколько яростных абордажных схваток, три вспыхнувших костра, в которые превратились захваченные неприятельские суда, — и путь от устья Куры вдоль берега в открытое море был свободен!

Защищая медленно плывущие ладьи Свенельда, большинство которых были загружены увозимой из Аррана добычей и припасами на дорогу, ладьи Рогдая, Микулы и Эрика направились навстречу вражескому подкреплению, спешившему к месту сражения с южного участка боевой позиции противника. Но вид трёх пылавших вовсю харрак, с которых сыпались в воду ищущие спасения от огня моряки, и ещё доброго десятка своих горевших судов, а также появившиеся из темноты на их пути несколько десятков русских и варяжских ладей заставили корабли-подкрепления вначале замедлить ход, а когда в их борта впились первые горящие стрелы, изменить курс и примкнуть к судам, сгруппировавшимся вокруг четырёх оставшихся невредимых харрак.

За всё время прохождения отряда Свенельда между своими ладьями и прилегающим к Куре участком морского побережья вражеские корабли не предприняли ни единой попытки нарушить их движение. Не сдвинулись они с места и тогда, когда отряд Свенельда оказался в открытом море и вслед за ним направились прикрывавшие его ладьи с дружинниками Рогдая и Микулы и викингами Эрика. Для себя Свенельд объяснил эту пассивность тем, что противник, потерявший в ночном бою почти половину харрак и немало других кораблей, не желал больше сражаться в темноте, в которой неприятель мог преподнести ему ещё не один неприятный сюрприз типа внезапного нападения на харраки с тыла. Поэтому вражеский флотоводец решил, дав воинам отдых и приведя корабли в порядок, догнать ушедшего в море противника днём и навязать ему решительное сражение, поскольку настигнуть тяжело груженные добычей и припасами ладьи его быстроходным кораблям не составляло особого труда.

Однако этого не произошло — нападения противника не последовало ни днём, ни вечером. А глубокой ночью на рыбацкой лодке к Глебу приплыли его лазутчики, оставленные близ устья Куры, и сообщили, что рано утром флот халифата подвергся нападению больших сил хвалынских пиратов. Пираты собрались севернее устья Куры в надежде поохотиться за сумевшими прорваться в море ладьями и поживиться арранской добычей, но успешный для русичей и викингов результат ночного боя сделал мечты пиратов несбыточными — никто из них не горел желанием помериться силами с теми, кто вышел победителем в сражении с наводившими на пиратов ужас харраками. Нападение пиратов не застало флот халифата врасплох, и оно было отбито, хотя многие корабли, в том числе две харраки, оказались серьёзно повреждены. По-видимому, эта стычка с пиратами заставила вражеского флотоводца отказаться от преследования русских и варяжских ладей.

Не встретившись ни разу с пиратскими судами и без помех проплыв мимо Дербента, откуда против них не было предпринято никаких враждебных действий, русские и варяжские ладьи прибыли к месту, откуда не столь давно отправлялись в далёкий, неведомый Арран. Вести о последних событиях в Бердаа и оставлении войсками Свенельда Шегристана, об их прорыве из Куры в море и плавание по нему достигли этих мест. На берегу причалившие ладьи встречали князь Цагол и главный воевода лазгов с многочисленной свитой и выстроенными невдалеке дружинами.

— Я и воевода Латип рады снова видеть тебя, непобедимый главный воевода русов, — приветствовал Свенельда князь. — Наши воины были союзниками в Арране и сражались против общего врага, и, хотя сейчас поход завершён, друзьями мы остались и поныне...

Свенельд слушал по-восточному напыщенную и витиеватую речь князя, а сам нет-нет да поглядывал на богато разодетых вельмож из свит Цагола и Латипа, на длинные, плотные ряды их конных воинов. Выходит, дела у обоих после возвращения из Бердаа сложились весьма благополучно, они обладают на своих землях прежней властью, и в первую очередь от них зависит, кого встретили на этих берегах приплывшие русичи и викинги — верных друзей или готовых нанести вероломный удар врагов.

Князь закончил речь, обращённую к Свенельду с его воеводами и своей и Латиповой свитам, наклонился ближе к Свенельду, произнёс вполголоса:

— Но самыми большими друзьями твоего войска и тебя лично, главный воевода, являемся я и воевода Латип. Мы не забыли, что в тяжелейшую для нас минуту, когда от нас отвернулись те, кто был с нами одной крови и веры, кого мы считали своими друзьями, руку помощи нам протянул ты, чужой для нас русич Свенельд. Мы обещали расплатиться с тобой за оказанное нам добро и намерены сегодня это сделать. Ты получишь всё то золото, что был вынужден уплатить арранским разбойникам за наш выкуп из их плена, и те сто тысяч золотых диргемов, которые дал нам в долг перед возвращением меня и Латипа домой.

Как ни заманчиво было получить эти огромные деньги, обстоятельства вынуждали Свенельда поступить по-другому. Его войску предстоял длительный и тяжёлый путь на Русь, полный всевозможных опасностей. Чего стоил один переход к берегам Сурожского моря вдоль рек Кумы и Кубани, где на русичей и викингов могли напасть касоги, ясы, гузы[102] и другие многочисленные полуразбойничьи племена, давно враждующие с Тмутараканью. А сколько любителей чужого добра могли привлечь слухи о несметных сокровищах, захваченных войском Свенельда в Арране и находящихся с ним? Поэтому несколько сотен конных воинов сейчас для Свенельда были намного дороже тех многих тысяч диргемов, о которых говорил Цагол.

— О чём ведёшь речь, князь? — разыграл негодование Свенельд. — Я выкупил вас у разбойников потому, что вы — мои боевые товарищи, и я уверен, что, окажись в руках разбойниках я, вы поступили бы точно так, как я. Поэтому о заплаченном мной за ваше освобождение золоте забудьте навсегда... А что касается ста тысяч диргемов, полученных вами от меня перед возвращением домой, то... Сколько с тобой прибыло воинов, князь? — неожиданно переменил он тему разговора. — Из их числа исключи свою личную охрану и сотню сопровождения.

— Со мной прибыла тысяча воинов, без личной охраны и сопровождения их останется восемь сотен.

— А что ответишь на подобный вопрос ты, главный воевода? — обратился Свенельд к Латипу, внимательно слушавшему его разговор с Цаголом.

— Я располагаю семью сотнями всадников.

— У моего войска длинная и изнурительная дорога, а дружинники устали после морского перехода и обременены сотнями раненых и обозом. Поэтому им весьма кстати пришлась бы помощь в несении дозорной службы и охране обоза с ранеными. Если ваши пятнадцать сотен воинов сопроводят моё войско до границ Тмутаракани, ваш долг в сто тысяч золотых диргемов будет забыт. Что скажете на моё предложение, князь и главный воевода?

— Ты хочешь нанять на кратковременную службу наших воинов? Мудрое решение, — заметил Цагол. — Полторы тысячи отборных всадников станут отличным дополнением к четырём тысячам твоих дружинников, они вместе будут как ушат холодной воды для многих отчаянных голов в долинах рек Кумы и Кубани. Такая услуга должна очень дорого стоить.

— Дорого, — согласился Свенельд, — однако намного меньше тех денег, что предложил я. Если боитесь продешевить, я беру свои слова обратно и готов получить от вас долг диргемами. Правда, в этом случае моему войску придётся совершать поход медленнее и быть готовым каждый миг отразить возможное нападение. Но разве русичи и викинги в первом походе или прежде не встречались с ворогом в горах и лесах? Просто наше возвращение домой затянется на более длительный срок и потребует лишних сил. Зато это позволит мне сохранить сто тысяч золотых диргемов, а это целое богатство. Когда я могу получить свой долг, князь и главный воевода? — поинтересовался Свенельд.

Латип бросил мимолётный взгляд на Цагола, в волнении облизал губы, решительно произнёс:

— Русский воевода, мои храбрые воины готовы сопровождать твоё войско до Тмутаракани. С этой минуты они в твоём распоряжении, и единственный их воевода — ты.

— Я присоединяюсь к словам воеводы, — сказал Цагол.

— Тогда велите своим сотникам прибыть к моему шатру. Я намерен выступить в поход завтра утром, и им надлежит подготовить к нему своих воинов...

Вечером Свенельд прощался с атаманом Глебом.

— Завтра мы расстаёмся, атаман, и только Небу ведомо, встретимся ли ещё когда-нибудь, — говорил воевода. — До похода я совершенно не знал тебя, однако вместе проведённое в Арране время сблизило меня с тобой настолько, что ты стал для меня самым близким в войске человеком... а может, и не только в войске, — неожиданно для себя признался он. — Поверишь, если я скажу, что у меня никогда не было в жизни настоящих друзей? Были люди, которым был нужен я, были те, в ком нуждался я, но чтобы к кому-либо прикипела душа, чтобы я испытывал потребность просто встретиться и поговорить с кем-то — таких не было ни разу. Ты — единственный, в чьём слове я уверен, как в своём, с кем мне интересно побеседовать за кувшином вина, к чьему совету я прислушивался, не ища в нём подвоха либо задней мысли. Отчего так случилось — понять не могу. Может, это сможешь объяснить ты? Ведь и ты проводил со мной времени гораздо больше, нежели того требовали наши общие дела. Думаю, ты встречался со мной не реже, чем со своим лучшим другом воеводой Микулой. Я прав или нет?

— Прав, воевода. Я тоже привязался к тебе и считаю таким же товарищем, как Микулу.

— Но мы с ним совершенно разные люди. Что сблизило тебя с нами, если я и Микула, хотя знакомы много лет, никогда не дружили?

— Именно то, что вы не одинаковы, — с улыбкой ответил Глеб. — Микула — честный, никогда не кривящий душой, верный своему слову, готовый умереть за Русь и своих богов. Я с детства мечтал быть таким, однако не стал до сих пор. Зато жизнь сделала меня таким, как тебя, воевода. Каким — мы знаем оба без лишних слов. Поэтому в Микуле я словно вижу себя таким, каким хотел стать, а имея дело с тобой, вижу себя таким, каким есть на самом деле без всяческих прикрас. Как ни приятно возвращаться к светлым мечтам далёкой юности, однако не мешает почаще и смотреть на себя в зеркало. Ты — моё зеркало, воевода, а мы обычно любим своих двойников.

— Нечто подобное приходило в голову и мне, — задумчиво произнёс Свенельд. — Однако я считал, что мы не можем быть схожими хотя бы по одной важнейшей причине: ты волен сам распоряжаться своей судьбой, а я связан в своих желаниях множеством пут, начиная с долга служить великому князю и кончая обязательствами перед семьёй.

— Человек борется за свободу не ради неё самой, а чтобы с её помощью добиваться других целей: славы, богатства, права быть самим собой, возможность заниматься любимым делом. Для одних моих знакомых свобода означает возможность расстаться с ярмом раба, для других — возможность грабить и предаваться порокам — пьянству и продажной любви, для третьих — стремление скопить средства для безбедной старости. А меня свобода всегда привлекала правом быть независимым и заниматься тем, к чему лежит душа. Сейчас, после захвата сокровищ Эль-мерзебана Мохаммеда, у меня появилась возможность осуществить свою давнюю мечту, и ради этого я готов пожертвовать кое-чем из того, что ты именуешь полной свободой. И тогда мы станем ещё больше схожими с тобой, воевода.

— Ты думаешь заняться тем, что ромеи называют философией и считают важнейшей из наук? — спросил Свенельд. — Будешь размышлять, что является первопричиной человеческих поступков: желание творить добро или зло и о тому подобных благоглупос... вещах? Если так, то среди твоих друзей, с которыми я сталкивался в Арране, найдётся мало тех, кто сможет тебя понять.

— Таких не найдётся вовсе, — спокойно ответил Глеб. — Поэтому я намерен получить свою долю сокровищ — а она должна быть немалой! — и обосноваться в каком-нибудь тихом месте, чтобы остаться наедине с книгами и собственными мыслями.

— Я предполагал, что ты так поступишь, — довольным тоном заявил Свенельд. — Зачем тебе, умному человеку, оставаться среди разбойников и невесть из-за чего рисковать жизнью, если тебе удалось стать обладателем такого богатства? Поэтому, атаман, я пришёл к тебе не столько для прощания, сколько для разговора о твоём будущем. Ты желаешь обосноваться в тихом месте и заняться бездель... философией? Где ты можешь отыскать подходящее место? Ты, бывший разбойник и слуга Христа! Не думаю, что лучшим местом будет иудо-мусульманская Хазария или соседствующие с ней страны, где людей с крестом на шее не особенно привечают. Зато великая киевская княгиня — христианка. Почему бы местом твоего приюта и занятий наукой не стать Киеву, где твои единоверцы не испытывают никаких притеснений, где у тебя уже есть два верных друга — я и Микула?

— Над твоим предложением стоит подумать, воевода. Действительно, почему бы мне не перебраться на старости лет на берега Днепра? Гонений на христиан на Руси нет, у великой княгини, как я слышал, собрано немало творений мудрецов и христианских богословов. Микула всегда останется моим близким другом, а поскольку я, христианин, могу серьёзно помочь тебе в налаживании добрых отношений с великой княгиней, моей сестрой по вере, мы будем хорошими товарищами и с тобой. Такое предложение мне по нраву, воевода.

— Буду ждать тебя в Киеве, атаман. Встречу с радостью в любое время как родного брата. Можешь мне верить.

— Верю, Свенельд. И думаю, что мы расстаёмся ненадолго. Поэтому не прощай, а до скорой встречи.

Великая княгиня была удивлена робкому виду обычно бойкой и острой на язык горничной девки.

— В чём дело? — строго спросила Ольга. — Запамятовала, что, когда я беседую с батюшкой, меня можно отвлекать лишь в исключительных случаях?

— Помню, великая княгиня, но... Воевода Свенельд настаивает на встрече с тобой, прямо-таки рвётся к тебе. Он не внемлет никаким моим словам и возражениям.

— Не внемлет? Что ж, узнаю его необузданный нрав. Но, надеюсь, ты объяснила, что я сейчас веду разговор с Христом и своим духовным пастырем? У воеводы есть свои боги, и он хорошо знает, что они не теряют при общении с ними присутствия чужих.

— Я дважды объяснила ему это, но... Воевода заявил, что в таком случае ему повезло, ибо ему крайне желательна встреча и с главным жрецом христиан.

— Ему желательна встреча со мной? — спросил Григорий, не придававший до сих слов особого внимания разговору Ольги с девушкой. — Он так и сказал?

— Да, так и сказал, я только повторяю его слова. Ах, — спохватилась она, — я позабыла упомянуть, что в руках воеводы большой свёрток. Он завернут в холстину, и я не смогла рассмотреть, что внутри неё.

— Свёрток? — была поражена Ольга. — По-видимому, с воеводой творится нечто несусветное. Глубокой ночью прибыл с войском в Киев, а уже ни свет ни заря явился ко мне, хотя ещё не был у великого князя, настаивает на встрече, желает видеть христианского пастыря, принёс какой-то свёрток. Уж не тронулся ли он разумом на Кавказе? Твоё мнение, батюшка? — посмотрела она на Григория.

— Всё в руках Божьих, дочь моя, — ответил Григорий. — Но чтобы судить о духовной немощи воеводы, надобно увидеть его.

— Ты прав. Кличь воеводу, — велела Ольга девушке.

Свенельд не производил впечатления немощного ни духом, ни тем более телом. Единственной для него странностью в поведении было то, что после приветственного обращения к великой княгине он удостоил взгляда и лёгкого кивка головы Григория. А ведь прежде священника для Свенельда словно и не существовало: встречаясь с ним, он не задерживал на нём даже глаз, проходя, будто мимо пустого места.

— Желаю здравия и тебе, воевода, — ответила Ольга на приветствие Свенельда. — Не думала не гадала лицезреть тебя в своих покоях, тем паче в такую рань. Может, моя горничная что-либо перепутала с недосыпу? Ведь ты, наверное, держал путь к великому князю, чтобы рассказать ему о походе, и, приметив её, поинтересовался моим самочувствием да выразил своё почтение? А она, глупая, вздумала, что ты желаешь со мной встретиться. Я велю наказать её, а ты можешь продолжить путь к великому князю.

— Твоя девка ничего не перепутала, великая княгиня, и верно передала, что я просил о встрече с тобой. Она также сообщила мне, что у тебя... он, — кивнул Свенельд в сторону Григория, — однако я всё равно настаивал на своём. Потому что не из-за великого князя, а из-за тебя появился сейчас в тереме.

— Из-за меня? Но какие неотложные дела потребовали нашей спешной встречи? Настолько неотложные, что ты решил навестить меня прежде, чем обсудишь с великим князем завершившийся поход?

— О походе и всех событиях в Арране и Бердаа великий князь уже знает и без меня, — ответил Свенельд. — Всю ночь у него пробыли воеводы Микула и Рогдай, его стародавние друзья, и рассказали ему гораздо больше, чем смог бы я. Им великий князь верит больше, чем мне, к которому с давних пор питает неприязнь. Как и ты, великая княгиня. Я хочу своим приходом показать, насколько справедливо твоё отношение ко мне в последнее время. Каждый из нас совершал в жизни опрометчивые поступки, о которых позже сожалел и в коих раскаивался, но не у каждого хватает мужества предложить свою дружбу тому, кто некогда видел в нём своего недоброжелателя и, возможно, до сей поры ошибочно считает таковым. У меня хватило подобного мужества, и в знак моего раскаяния за былое и стремления ныне честно служить тебе, великая княгиня, прими мой подарок.

Свенельд нагнулся, поднял прислонённый к ноге большой четырёхугольный свёрток, развязал стянутые в тугой узел концы чистой холстины, в которую он был завернут. Когда холстина упала на пол, Ольга несколько мгновений сидела в оцепенении, не смея поверить собственным глазам, — в руках у воеводы были иконы. Если бы он явился к ней с отрубленными головами поверженных на Кавказе врагов, это произвело бы на неё куда меньшее впечатление, чем христианские святыни в руках воеводы-язычника. А тот уже протягивал одну из икон — писанную на доске, в массивном золотом окладе, усыпанную драгоценными каменьями и жемчугом — Ольге:

— Это лик девы, которую вы, христиане, зовёте Марией и почитаете как мать Христа. Вы именуете её Богородицей и поклоняетесь за то, что она выносила в чреве Иисуса, рождённого по воле Неба для спасения людского рода...

Не представляя, что ей делать с иконой, которую Свенельд без её согласия вручил ей в руки, не зная, можно ли вообще принимать такой дар от язычника, Ольга отдала икону Григорию. Тот поднёс её ближе к глазам, его руки задрожали, лицо побледнело, губы быстро зашевелились, и Ольга расслышала отдельные слова:

— О бесценный дар... Ей не меньше пяти-шести столетий... Значит, она писана до правления императора Льва Третьего, объявившего иконы идолами, а их почитание ересью[103]... Провидение спасло тебя в мрачные годы иконоборчества и возвратило в руки почитателей...

А Свенельд вложил в руки великой княгини новую икону:

— А сей доблестный воин на коне — сотник Георгий, нареченный вами Победоносцем, ибо он одолел в поединке трёхголового Змея Горыныча, именуемого вами, христианами, огнедышащим драконом...

Едва Ольга успела передать икону Георгия Победоносца Григорию, в её руках оказалась следующая:

— Этот благообразный, бородатый старец — Николай, епископ города Миоры и Ликии, коего вы называете Чудотворцем, прославившийся покровительством плавающим и путешествующим, а также заботой о смердах и их живности.

Едва Свенельд смолк, в комнате раздался гневный голос Григория, прижимавшего к груди иконы:

— Нечестивый язычник, откуда у тебя эти бесценные святыни? Ты грабил храмы и монастыри, умерщвлял их служителей, лил христианскую кровь? Да покарает тебя Небо, падёт на твою голову гнев Господний!

Ольга перехватила брошенный Свенельдом на Григория презрительный взгляд, увидела, как сжал он челюсти, сдерживая себя. Отношение воеводы к священнику осталось прежним, и только присутствие великой княгини спасло Григория от последствий, к которым повлекли бы его последние слова, будь он наедине со Свенельдом. Не обращая внимания на священника, воевода протянул Ольге пергаментный свиток.

— Прочти, великая княгиня.

Ольга быстро пробежала свиток глазами, медленно перечитала его второй раз, поцеловала, перекрестилась и протянула Григорию.

— Послание обращено и к тебе, батюшка. Арранский архиепископ благословляет нас на добрые дела во славу Господа нашего Иисуса Христа, вселяет мужество в наши сердца, выражает надежду, что благодаря трудам нашим ныне языческая Русь станет светочем христианства на всём Востоке.

Покуда Григорий внимательно читал послание из Аррана, Свенельд лихорадочно размышлял, стоит ли дарить великой княгине драгоценности с яхонтами и смарагдами. Судя по выражению её лица и голосу, иконы произвели на неё самое благоприятное впечатление, и, если он намерен одарить её и украшениями, сейчас для этого самый благоприятный момент. Какими ценными ни были бы иконы и как ни дорого послание архиепископа Аррана, а изумительные по красоте и сказочно дорогие украшения должны произвести на великую княгиню не меньшее впечатление и окончательно убедить в желании Свенельда стать её искренним и надёжным другом.

Однако что с ним? Мысли отчего-то начали путаться, а рука, которой он собрался достать драгоценности, перестала его слушаться и стала будто чужой. Священник между тем уже дочитывает послание, и необходимо торопиться с даром. Но как торопиться, если пальцы похолодели и дрожат, рука висит словно плеть и не может согнуться в локте, в голову, вытесняя мысль о драгоценностях, лезут воспоминания о боях при Бердаа. Да и в Киеве ли он, если перед глазами не великая княгиня и христианский жрец, а лазоревая гладь широкой Кубани, берегом которой совсем недавно он вёл своё войско домой? И что за тихий, ласковый голос звучит в ушах: «Отважный витязь, зачем великой княгине твой новый дар? Ежели она поверила тебе — достаточно и досок с ликами христианских богов, а если нет — её доверия ты не приобретёшь даже за всё злато мира. Будь благоразумен и не пожалеешь об этом». Что это с ним? Подобного не случалось никогда, даже когда он выходил из забытья после полученных тяжелейших ран. Что за наваждение?

А священник дочитал послание до конца, поцеловал его и возвратил великой княгине. Та свернула пергамент снова в свиток, положила на колени, вскинула глаза на Свенельда.

— Воевода, архиепископ Аррана пишет, что твои воины не разрушили ни единого храма и монастыря, не обидели ни одного христианина, а взятых в заложники после подлого отравления своих дружинников ты позволил выкупить. Он сообщает, что это по твоей просьбе он направляет мне своё послание-благословение и дар из трёх особо чтимых в Арране икон. Воевода, я не узнаю тебя. Что случилось?

С первыми словами Ольги у Свенельда перестали дрожать пальцы, ушли из памяти воспоминания о минувших боях и пропал нежный женский голос. Голова вновь была ясной, а тело послушно его воле.

— Наверное, случилось то, что и должно было случиться. Просто однажды я задал себе вопрос: кто те немногие люди, которых я уважаю, хотел бы иметь друзьями и всегда видеть подле себя? В Арране у меня был близкий товарищ, который мне во многом помог и с коим я был вынужден расстаться на берегах Хвалынского моря. Он был христианином. Ты, великая княгиня, которая своим умом, волей и способностью вершить державные дела превзошла всех нынешних земных владык, перед которой я преклоняюсь, тоже христианка. Так, может, христианство — та вера, что объединяет равно или поздно всех умных и достойных уважения людей? Тогда почему я, стремящийся быть на них похожим, язычник? Зная, что главное в учении Христа — творить добро и нести людям любовь, я и занялся этим по мере сил. Когда-то я был несправедлив к тебе, великая княгиня, и потому решил искупить свою вину, свершив поступок, причиной которого могут быть лишь чистое сердце и благие побуждения.

— В тебе в последнее время действительно произошли большие перемены, воевода, — задумчиво произнесла Ольга, пристально глядя на Свенельда. — Жаль, что я вовремя не заметила их. Я очень признательна тебе за благословения Арранского архиепископа и привезённые иконы. Скажи, чем могу отблагодарить тебя?

— Мне ничего не нужно, великая княгиня, ибо я всё свершил по велению души. Я лишь хотел бы, чтобы ты изменила своё прошлое мнение обо мне и помнила, что воевода Свенельд твой искренний друг и всегда готов исполнить любую твою волю. Теперь прости за столь раннее и нежданное вторжение в твои покои и позволь покинуть тебя. И не брани свою горничную девку, что не смогла удержать меня.

— Воевода, отныне ты вхож в мои покои всегда, когда у тебя в том будет потребность.

Едва в глубине терема стихли шаги Свенельда, Григорий бережно положил на стол до сих пор прижимаемые к груди иконы, приблизился к сидевшей с довольной улыбкой Ольге.

— Ты веришь тому, что поведал этот язычник? — спросил он. — О пробудившемся в его душе интересе к истинной вере, о его желании творить добро? Вспомни, что именно Свенельд во время похода твоего мужа на Хвалынское море лелеял мечту самому стать великим князем и только наши своевременные и решительные действия уберегли Русь от кровавой междоусобицы. И разве не опасение иметь в лице Свенельда опаснейшего недруга княжича-наследника заставило тебя отправить его в поход на Кавказ?

— Григорий, ты говоришь о былых деяниях воеводы, а сегодня мы получили из его рук благословение архиепископа Аррана и бесценные иконы. А о том, как он вёл себя в отношении кавказских христиан, ты смог лично прочитать в послании архиепископа. Ты не веришь, что душа Свенельда могла преобразиться? Тогда вспомни первоверховного апостола Павла. Поначалу он был одним из самых злых и непримиримых гонителей христиан, затем стал главным проповедником учения Христа и принял мученическую смерть за веру в Риме. Почему его путь не может повторить Свенельд? А разве не столь давно я сама не была язычницей?

— Дочь моя, ты меня удивляешь. Неужто ты всерьёз восприняла слова Свенельда, что общение с двумя известными ему христианами — тобой и неведомым нам его другом в Бердаа — вызвало у него стремление творить добро и нести любовь людям? Если это так, почему он не пожелал стать христианином или хотя бы испросить моего разрешения на посещение нашего храма? Нет, он ищет твоей дружбы не потому, что ты христианка, а оттого, что ты — великая княгиня, в руках которой уже сегодня необъятная власть, а завтра, став единоличной правительницей Руси, ты будешь вершительницей судеб всех своих подданных, в том числе и воевод. Свенельд вздумал виниться не из-за питаемых к тебе любви и уважения, а из-за опасения за собственное будущее и стремления любой ценой сохранить после смерти Игоря своё нынешнее положение в дружине и великокняжеском окружении.

— Батюшка, в таком случае позволь напомнить тебе один из постулатов христианской веры: Богу — Богово, кесарю — кесарево. Тебе, духовному пастырю, я оставляю душу и тайные помыслы Свенельда, а сама, как великая княгиня, буду оценивать его по делам. Обстоятельства заставили воеводу прийти к заключению, что сейчас во мне ему выгоднее иметь друга и союзника, нежели врага. Конечно, мне важно знать, каковы эти обстоятельства: раскаяние за причинённое мне прежде зло, желание избежать возможной кары за прошлые неблаговидные деяния, стремление сохранить свою власть и богатство после ухода из жизни Игоря, но куда важнее другое — в возможной борьбе за стол великих князей Свенельд и его дружина будут на моей стороне. Я принимаю воеводу в число своих друзей... до тех пор, покуда буду нуждаться в нём самом или мечах его дружинников...

Свенельд покинул великокняжеский терем тоже в прекрасном настроении. Великая княгиня осталась довольна его подарком и высказала к нему явное благорасположение, разрешив посещать её в любое время. Как вовремя пришла ему в Арране мысль перестать ходить в недоброжелателях великой княгини, а добиться её дружбы! А как ловко удалось ему использовать в своих целях отправленных атаманом Глебом тайных гонцов на Русь! Ещё в Шегристане ему стало известно, что они вручили свои грамоты-послания с разницей в одни сутки главному воеводе Ратибору и лично великому князю, а уже в Киеве минувшей ночью Свенельд узнал от Игоря, что тот получил лишь одно послание. Выходило, что оказавшаяся в руках главного воеводы грамота не дошла до великого князя. Но Ратибору не было никакого смысла утаивать её, значит, он передал грамоту тому, кого считал истинным держателем власти на Руси — великой княгине.

Коли так, главный воевода — верный союзник Ольги, и любая попытка кого-либо оспорить её право на стол великих князей после кончины Игоря обречена на неминуемый провал. Не удастся она и Свенельду, опирающемуся на собственную дружину и викингов друзей-ярлов, в первую очередь Эрика. Но каким союзником может быть Эрик, он явил в Шегристане, когда в течение нескольких суток предал вначале Свенельда, а затем брата Эль-мерзебана. Жизнь показала, что у Свенельда нет надёжных друзей, на которых можно положиться в трудную минуту, а вздумай он выступить против Ольги лишь со своей дружиной, её возможности окажутся ничтожными по сравнению с предводительствуемым Ратибором русским войском. Поэтому ему пора расстаться с несбыточными мечтами и взять пример с Ратибора, который при живом великом князе считает хозяйкой Руси его жену и служит ей. Сегодня Свенельд сделал решительный шаг в этом направлении и, как ему кажется, весьма успешный. Пожалуй, даже чересчур успешный, поскольку ему удалось и добиться своего, и одновременно сберечь драгоценные украшения, от которых даже он, мужчина, не может отвести глаз...

Жеребец воеводы громко заржал и резко остановился, заставив Свенельда отвлечься от размышлений и взглянуть перед собой. В шаге от морды скакуна дорогу переходила юная дева: среднего роста, стройная, с гордо вскинутой головой. Лицо девы было немного удлинено, кожа слегка тронута загаром, пухлые влажные губы чуть приоткрыты и обнажали ровный ряд белых зубов, густые каштановые волосы заплетены в длинную косу с красной и белой лентами. Светлая рубаха из тонкого полотна и перетянутая ремешком запона[104] подчёркивала её высокую грудь и тонкую талию, огромные зелёные глаза одновременно манили и отпугивали своей холодностью.

Кто сия дева? Дочь какого-либо князя, пожаловавшего в гости к Игорю, боярина из дальней Русской земли, прибывшего в стольный град по делам? В том, что дева не была киевлянкой, Свенельд был уверен — такая красавица ни за что не ускользнула бы от его внимания, даже будь обычной горожанкой или купеческой дочкой. Догнать незнакомку, покуда она в десятке шагов, и расспросить? Однако, судя по одеянию и манере держать себя, а также по тому, что она осмелилась перейти дорогу перед самой мордой Свенельдова скакуна, заставив остановиться самолюбивого и гордого воеводу, высказав этим своё пренебрежение к нему, дева была не из простонародья и считала себя по положению не ниже Свенельда. Интерес воеводы к себе посреди улицы она могла толковать как приставание и пожаловаться на него своему отцу, тот — великому князю или Ольге, что для Свенельда было нежелательно. Но не узнать, кто эта дева, которая заставила его тут же позабыть о всём остальном, он не мог.

— Кто она? — спросил воевода у одного из сопровождавших его дружинников, остававшихся во время похода на Кавказ с семьёй Свенельда в Киеве.

— Краса, приёмная дочь старика ведуна, недавно перебравшегося в стольный град из Черниговской земли, — ответил тот.

— Приёмная дочь старика ведуна? — разочарованно протянул Свенельд и расхохотался. — Значит, старик плохой ведун, ежели позволил красавице дочери попасться мне на глаза.

Воевода рывком поднял жеребца на дыбы и пустил его вслед за девой, вмиг догнал её. Загородил дорогу, свесился к ней с седла, улыбаясь, словно давнишней знакомой, спросил:

— Пошто одна, Краса? Ещё не сыскала в Киеве милого дружка? Тогда чем плох я?

Вынужденная остановиться, дева смело вскинула на Свенельда глаза, потрепала по холке жеребца, спокойно ответила:

— Прежде всего будь здрав, славный воевода. Желаешь знать, отчего я одна и нет ли у меня мил-друга? Одна я оттого, что не заимела дорогого сердцу дружка, а не заимела потому, что ждала из похода тебя, Свенельд. Но вот ты явился, и отныне я перестану пребывать в одиночестве.

Голос девы звучал тихо, нежно, певуче и напоминал воеводе какой-то другой, совсем недавно им слышанный. Но после возвращения из похода он разговаривал всего с двумя женщинами — женой и великой княгиней. Постой, но подобный голос раздавался в его ушах в миг, когда он собирался преподнести в дар великой княгине привезённые из Аррана драгоценные украшения, а неведомый женский голос отговаривал его. Но такое невозможно! Просто звучавший в покоях великой княгини голос и голос девы одинаково нежны и приятны его слуху, и оттого кажутся ему очень схожими.

— Говоришь, ждала меня из похода? — расхохотался Свенельд. — Как могло быть такое, ежели ты ни разу в жизни не видела меня и потому не знаешь?

— Не видела — да, но знать... Славный витязь, неужто человека можно знать, лишь увидев его? Разве не бывает по-иному?

— Наверное, ты права — о человеке можно узнать многое, наслушавшись разговоров о нём. Но зачем тебе ждать меня из похода?

— Свенельд, ни ты, ни я ещё не знали истинной любви, а мы оба так хотим её. Мужчина и женщина бывают вместе счастливы, только когда сполна получают друг от друга то, чего каждому из них недостаёт в одиночку: чаще всего мужчина желает стать обладателем женской молодости, красоты, страсти, а женщина мечтает променять всё это за ум, жизненный опыт, уверенность в завтрашнем дне. Я располагаю всем, чего только может желать мужчина от женщины, ты — многим, о чём может мечтать женщина. Так что в силах помешать нашей любви, славный витязь?

В другое время Свенельд был бы удивлён, услышав подобные рассуждения от простолюдинки, но сейчас попросту не придал им значения — его влекло к деве совсем иное.

— Ты права, Краса, нашей любви не может помешать никто и ничто! — весело воскликнул он. — Я собирался ехать домой, но передумал. Садись ко мне в седло и поскачем в мою загородную усадьбу либо в домик близ Почайны. Обещаю, что ты не пожалеешь об этом, ибо я действительно могу дать женщине всё то, о чём она мечтает.

Запрокинув голову, дева тихо рассмеялась:

— Свенельд, ты не понял меня. Я желаю быть любимой, но вовсе не чьей-то наложницей. Я могу отправиться с тобой куда угодно лишь тогда, когда буду уверена в твоей любви.

— Так уверуй в неё! Садись на моего коня, или я увезу тебя силой!

Улыбаясь, он протянул Красе руку, но та легко отвела её в сторону, и воевода непроизвольно отметил железную хватку её пальцев на своём запястье, которой он никак не мог ожидать от юной хрупкой девы.

— Славный витязь, сегодня тебе придётся возвратиться домой, поскольку я не собираюсь с тобой никуда ехать, а увезти силой меня тебе не позволит ни твоя честь воина-русича, ни наши законы.

Краса была права — сделать деву наложницей вопреки её воле не мог себе позволить даже он, обладавший несметным богатством и огромной властью воевода. Как будет выглядеть в глазах своих друзей, соратников да и просто дружинников он, отважный воин и заслуженный воевода, не смогший завоевать любовь девы ни обликом, ни обхождением, ни богатством, а умыкнувший её силой? Позор за сей недостойный настоящего мужчины поступок ляжет чёрным пятном не только на самого Свенельда, но и на его потомков. Однако это ещё не все. Дева была свободной, а поэтому во всём, кроме славы и богатства, была равной ему, и за её поруганную честь могли встать и вызвать обидчика на судебный поединок[105] не только её родственники, жених и его побратимы, но и всякий русич, который счёл бы поступок Свенельда оскорбительным для себя как русича, свободного человека, мужчины, воина. Если учесть красоту девы и несметное число недругов Свенельда, желающих скрестить с ним мечи оказалось бы столько, что, одержи он верх хоть в сотне поединков, меч какого-либо удальца в конце концов всё равно снёс бы ему голову. А после возвращения из Кавказского похода воевода, как никогда, хотел жить!

Но как прелестна была дева! Изящный стан, стройные ноги, маленькая ладонь с длинными тонкими пальцами, ласкающая его жеребца. Пухлые влажные уста неудержимо притягивали Свенельда впиться в них своими губами, а видимая ему с седла в глубокий вырез рубахи высокая грудь девы, плавно вздымавшаяся в такт её ровному дыханию, вызывала страстное желание одним рывком разорвать рубаху девы до самого низа и... И хотя Свенельд понимал, что не может позволить себе сейчас ни первого, ни тем более второго, он, словно зачарованный, не мог оторвать вожделенного взгляда ни от уст, ни от груди девы. В голове всё смешалось, если не считать одной настойчиво звучавшей мысли: эта дева должна быть его, обязательно должна быть! Должна быть его любой ценой, исключая, конечно, его собственную жизнь!

А дева, продолжая ласково гладить жеребца, с улыбкой смотрела на Свенельда. Странное дело, его жеребец, признававший только хозяина и конюшего и не подпускавший к себе чужих, позволял деве ласкать себя. Неужто и он, поддавшись очарованию её красоты, оказался заворожённым ею вместе с хозяином?

— Славный витязь, мне недосуг попусту стоять на дороге, — прозвучал голос девы. — Уступи путь.

Её голос привёл Свенельда в себя. Дева желает уйти? Ну нет, он не позволит ей просто так расстаться с ним. Он должен увидеть её снова и не на многолюдной улице, как сегодня, где на них глазеют прохожие.

— Краса, я тоже тороплюсь, и сейчас мы расстанемся. Скажи, где мы смогли бы встретиться вновь? Наедине, без лишних глаз и не обременённые какими-либо другими делами и заботами.

— Ты хочешь нашей новой встречи, славный витязь? Я тоже. Буду ждать тебя завтра утром у себя.

— Завтра утром? Это невозможно. Сегодня вечером я зван великим князем на застолье в честь завершения Кавказского похода, а подобные застолья длятся не одни сутки. Назначь иное время.

— Меня ты сыщешь в Холодном овраге, — продолжала дева, словно не слыша Свенельда. — Жду тебя, славный витязь. До скорой встречи.

Дева легонько толкнула жеребца, и тот, будто для него не существовало хозяина, послушно освободил ей дорогу.

11

Весь день Свенельд пребывал под впечатлением встречи с Красой, воспоминания о ней не оставили его и во время застолья у великого князя. Он осушал все подносимые ему кубки, выслушивал звучавшие в его честь, как главного воеводы успешно завершившегося похода, здравицы и произносил ответные речи, однако все мысли были о деве. Она стояла перед его глазами, в ушах неумолчно раздавался её тихий, ласковый голос.

Особенно невмоготу Свенельду стало в предрассветную пору. Краса была словно рядом, её розоватые, пухлые уста он видел у своего лица, он ощущал жар её высокой, полной груди так явно, будто сжимал деву в объятьях, а в ушах раз за разом призывно звучало: «Жду тебя, славный витязь... Жду тебя...» Свенельд давно вышел из возраста, когда его могли волновать девичьи уста и груди, сколь прекрасными и соблазнительными они ни были бы, он привык овладевать женщинами сразу и грубо, стремясь поскорее достичь желанного наслаждения и не тратя времени на какие бы то ни было слова или ласки. А сейчас ему страстно хотелось целовать деву, ощущать её обнажённую грудь рядом со своей, шептать ей нежные слова. Воспоминания о Красе не давали воеводе покоя ни на миг, навязчиво преследуя его, несколько раз он едва сдерживался, чтобы не ответить на её голос. Он был словно сам не свой!

И наконец он не выдержал. Что держит его за пиршественным столом, ежели душа неудержимо рвётся к красавице деве? Друзей у него здесь нет, великий князь уделяет ему внимания не больше, чем любому другому воеводе, даже не побывавшему в походе. Останься он на великокняжеском подворье до утра и покинь его последним, отправься с пиршества первым, ещё до ухода в терем великого князя, на отношение к нему Игоря это не скажется никак. Кто для него Свенельд, если у него есть преданный Ратибор, а теперь и старые, верные друзья-побратимы Микула и Рогдай? Да и нужна ли Свенельду любовь Игоря, если власть в руках его жены Ольги? И разве для того Свенельд сражался в Арране, напрягал все силы своего ума и проявлял необыкновенную изворотливость, чтобы возвратиться на Русь живым и с захваченными у Эль-мерзебана Мохаммеда сокровищами, чтобы по-прежнему во всём зависеть от великого князя и отказывать себе в желаниях? Судьба воина непредсказуема, и лишь Небу ведомо, будет ли у него завтра, а посему все доступные жизненные удовольствия необходимо брать сегодня.

Покинув своё место близ великого князя, Свенельд перебрался на противоположный край длинного стола, где пировали прибывшие с воеводами и боярами их дружинники, и уже оттуда, постаравшись сделать это незаметно для Игоря, отправился домой. Там он велел сыскать и доставить к нему воина, которого вчера после встречи с Красой расспрашивал о ней.

— Знаешь, где обитает в Холодном овраге прибывший из Черниговской земли старик вещун? — спросил он.

— Да. Он весьма сведущ в лечении травами, и многие киевляне ходят к нему за снадобьями. Была у него и моя жена.

— Немедля буди двух гридней, и скачем к вещуну.

Овраг встретил всадников настороженной тишиной, промозглой сыростью и густыми клубами тумана, окутывавшего на высоту человеческого роста стволы растущих по его гребню вековых деревьев. У одной из едва видимых в полумраке и тумане тропинок всадники по знаку дружинника-проводника остановились.

— Эта, — сказал он. — Вначале тропа спускается на дно оврага, затем ведёт к каменной кладке через ручей, и на другой его стороне, в затишке за грядой валунов, обитель ведуна. Проводить, воевода?

— Доберусь сам.

Тропа была хорошо натоптана, желание поскорее увидеть Красу несло Свенельда по тропе словно на крыльях, и через несколько минут он был в указанном дружинником месте. Делая крутой поворот, овраг широко раздавался в стороны, и за небольшой грядой огромных валунов, вросших в землю вплотную друг к другу, образовался укромный, недоступный дующему по дну оврагу ветру уголок. Гряда подступала к склону оврага вплотную, валуны с обеих сторон заросли непролазным кустарником и высокой, густой травой, отгораживавшими будто стеной небольшой, треугольной формы участок между грядой и склоном оврага от остальной его части. Там, где к скальному, отвесно уходившему вверх склону примыкала гряда, в каменной тверди на расстоянии полутора-двух локтей от дна оврага змеилась длинная расщелина, середина которой была завешана медвежьей шкурой — наверное, это был вход в пещеру ведуна. В двух-трёх десятках шагов от пещеры, под торчавшим на склоне массивным каменным карнизом-козырьком стояла маленькая, словно игрушечная избушка с двумя крохотными слюдяными окошками.

Красу Свенельд увидел сразу. Между избушкой и пещерой ведуна из земли бил небольшой ключ-родник, стекавший затем тоненькой струйкой в бежавший по дну оврага ручей. В паре шагов от родничка горел костёр с висевшим над ним медным котелком, из которого вкусно пахло свежей ухой. У огня с длинной деревянной ложкой в руке сидела на корточках Краса. Свенельд только появился из-за гряды валунов и ещё не успел толком оглядеться, а дева уже поднялась ему навстречу, будто заранее была извещена о прибытии к оврагу Свенельда и поджидала его у своего жилища.

— Я ждала тебя, славный витязь, — приветливым голосом произнесла Краса, одёргивая рубаху. — С утром добрым. — И она в пояс поклонилась гостю. — К твоему приходу я приготовила ушицу, которая будет для тебя весьма кстати после пиршества у великого князя. Не желаешь отведать её?

О чём она говорит? О какой-то ухе? Но о чём вообще может идти речь в долгожданный миг, когда вожделенная дева перед ним и они наедине, ибо почивающего в своей пещере дряхлого волхва-вещуна он не намерен брать в расчёт? Он оставил великокняжеское застолье и прискакал в лесную глушь не для разговоров, а для утоления не дающей ему покоя страсти. Не ответив на приветствие, не сводя с девы жадно горящего взгляда, Свенельд крупными шагами направился к костру. Теребя правой рукой поясок, Краса с улыбкой, спокойно ждала его приближения.

В шаге от девы Свенельд остановился, широко открытым ртом захватил побольше воздуха, хищно, словно на охоте при виде настигнутого зверя, раздул ноздри. Сейчас дева была красивей и обольстительнее, чем при первой встрече. Свет костра окрасил её алые уста в ярко-красный дразнящий цвет, глубокий овальный вырез рубахи наполовину обнажал груди, ожерелье из крупного, тёмно-коричневого «варяжского жемчуга»[106] подчёркивало белизну шеи. Он не зря раньше времени покинул пиршественный стол и в такую рань прискакал в Холодный овраг — предстоящие мгновения сулят ему блаженство, которого он давно не испытывал и уже не помышлял испытать.

Протянув руки, Свенельд, будто железным обручем, обхватил деву вокруг талии, рывком оторвал от земли, притянул к себе. Прижал к груди, жадно припал к её мягким, тёплым устам. Затем, резко и с силой опустив голову в вырез её рубахи, разорвал её подбородком до самого пояса и стал покрывать поцелуями обнажившиеся груди Красы. И вдруг случилось нечто необъяснимое: дева выскользнула из его объятий и с тихим смехом переместилась на другую сторону костра. Ошеломлённый Свенельд застыл как вкопанный: только что Краса была в тисках его рук и, не разжав их, очутилась в нескольких шагах от него. И что произошло с его зрением — ему показалось, что босые ноги девы не касались земли, больше того, она даже не сделала ими ни шага, а очутилась за костром, словно приплыв туда по воздуху. Наверное, слезятся глаза от попавшего в них дыма, или это игра смешавшегося воедино света исчезающей луны и поднимавшегося со дна оврага тумана.

Однако главное, что дева освободилась из его объятий и очутилась на свободе. На свободе? Ха-ха-ха! Пусть она умеет бегать босиком, не касаясь подошвами земли, пусть даже способна плавать по воздуху, ей это сейчас не поможет: слева от неё — отвесный склон оврага, справа — сплошная гряда валунов, заросшая непролазным кустарником, за спиной — сошедшиеся под углом склон оврага и гряда валунов. Дева в ловушке, и он не выпустит Красу из неё!

Ударом сапога Свенельд обрушил котелок в огонь, наполовину затушив его разлившимся варевом, и, широко расставив руки и покачиваясь из стороны в сторону, чтобы не запоздать схватить деву, вздумай она проскочить мимо него, прямо через костёр двинулся к Красе. Но та и не думала убегать, лишь сделала несколько коротких шажков назад, когда искры из разворошённого Свенельдом костра посыпались на её ноги. Подойдя к деве, Свенельд подхватил её, подбросил и, подставив левую руку ей под спину, а правую под колени, поймал и, словно малое дитя, прижал к себе. Припал губами к её устам и, дрожа от страсти и нетерпения, шагнул в сторону избушки.

Но что это? Тёплые, податливые уста девы вдруг стали холодными и твёрдыми, как у мраморных изваяний, которых Свенельд во время службы в Константинополе во множестве видел на его площадях. Груди Красы, которыми воевода прижимал её к себе и жар которых он только что ощущал даже сквозь рубаху, тоже похолодели, а их острые, набухшие соски больно уткнулись ему в тело, как наконечники копий. Что произошло с девой? Неужто умерла? Обеспокоенный Свенельд остановился, низко склонился над Красой. Та, словно ждала этого, весело рассмеялась и неуловимым для глаз движением, будто змея, опять выскользнула из его рук и оказалась на земле. Встала в шаге от Свенельда, набросила на обнажённые плечи разорванную спереди рубаху, державшуюся на теле девы только благодаря туго стягивавшему её талию пояску, поправила растрёпанные волосы. Воевода попытался шагнуть к ней и не смог — ноги словно приросли к земле, хотел протянуть к ней руки — они будто прилипли к туловищу. Он не мог сделать ни одного движения, он лишь видел и слышал.

— Славный витязь, ты хотел взять меня силой? — прозвучал голос девы. — Зачем? Разве можно насладиться любовью, овладевая женщиной помимо её воли? Я не хотела тебя, и мои губы стали неподатливы тебе, а мои груди, утратив жар, отторгли тебя холодом. Славный витязь, я не отдам мужчине свою любовь, покуда не буду уверена, что я для него не минутная забава, а любима им по-настоящему. Ты желаешь, чтобы я стала твоей? Я согласна, ежели ты докажешь, что готов платить за мою любовь и право всецело обладать мной своей любовью. Готов доказать это?

— Готов, — ответил Свенельд, с трудом ворочая во рту плохо повинующимся языком. — Но как?

— Глупая женщина любит ушами, а умная требует зримого доказательства любви. Я не причисляю себя к глупышкам, а посему желала бы воочию убедиться в искренности твоего чувства ко мне. Славный витязь, ежели ты любишь меня, подари в подтверждение свои драгоценные украшения с яхонтами, что стали твоей добычей в Арране и которыми так часто любуешься.

— Драгоценные украшения с яхонтами? — поразился Свенельд. — О чём ты говоришь?

— О тех прекрасных золотых украшениях, усыпанных ярко-красными, словно сгустки крови, яхонтами, что прежде находились в резном из чёрного дерева ларце с двумя золочёными защёлками. Не забыл его? На дне ларца в левом углу был старинный знак рода Эль-мерзебана Мохаммеда — оплетённый розами круг, а внутри его гроза южных пустынь — ядовитый паук, вскинувший для смертельного удара свою лапу.

— Откуда знаешь о ларце? — удивился Свенельд. — Кто рассказал тебе о нём и украшениях с яхонтами?

— Разве тебе не сказали, что старик, удочеривший меня, — волхв-ведун? — улыбнулась дева. — А ведуны знают очень и очень много.

— Тогда он и ты должны знать, что эти драгоценности я оставил себе, не отдав их жене и не принеся в дар великой княгине. Они для меня — память о походе в Арран и тех опасностях, которые пришлось преодолеть, чтобы эти драгоценности оказались в Киеве. Они очень дороги мне, и я не намерен расставаться сними. Проси у меня что угодно другое — золото, цветные каменья, скатный жемчуг, и получишь его столько, сколько пожелаешь.

— Но разве может служить доказательством любви то, с чем легко расстаться? Нет, славный витязь, ты должен подарить то, что очень дорого для тебя, тогда я буду уверена, что дороже меня для тебя нет ничего. Говоришь, что драгоценности для тебя ещё и память о походе на Кавказ? В таком случае ты не слишком часто вспоминаешь о нём, поскольку можешь видеть драгоценности, лишь оставшись наедине с ними в укромном месте. Зато подарив их мне, ты сможешь любоваться ими всякий раз, находясь со мной или видя меня в людях. И разве для тебя всё равно, где видеть драгоценности — в своей руке или на мне? Что они на твоей ладони воина — кучка мёртвого металла и горсть холодных камней. А целуя на моей груди ожерелье, ты почувствуешь страсть моего сердца, сплетясь со мной в объятьях, ты ощутишь, какими тёплыми и нежными могут быть металл и камни на пальцах ласкающей тебя женщины. Разве ты не хотел бы обладать одновременно всем, что для тебя наиболее дорого, — желанной женщиной и любимыми драгоценностями?

Свенельд молчал, не зная, что ответить. Конечно, ему приходилось делать женщинам подарки за полученное от них наслаждение, однако они всегда получали то, что считал нужным дать им он сам. Краса же не только ставила ему свои условия, но и требовала от него то, с чем он не собирался расставаться, а тем более дарить. Для него, самолюбивого и гордого викинга-воеводы, уступить пожеланиям женщины было бы унижением, и он в ответ на подобное предложение без раздумий презрительно рассмеялся бы в лицо любой из них... кроме Красы. Но стоит ли даже её любовь тех прекрасных украшений, красивее которых он не видел за всю свою жизнь?

— Славный витязь, ты слишком долго раздумываешь, — раздался голос девы. — Неужто несколько блестящих женских побрякушек, которые втайне от всех носишь в бархатном мешочке, для тебя, отважного воина и прославленного воеводы, дороже всего на свете, даже любви юной девы и собственных удовольствий? Коли так, обещаю, что ежели ты сочтёшь, что моя любовь слишком низкая цена за эти украшения, сразу получишь их обратно. Как видишь, я готова доказать тебе свою любовь первой, хотя ты, вдоволь насладившись мной, можешь ничего не дать мне взамен. Я возвращу их тебе и в том случае, если ты, полюбив меня, пожелаешь затем расстаться. Я не нуждаюсь в твоём золоте и красных камешках, украшения нужны мне как свидетельство нашей обоюдной любви. Или ты уже не хочешь обладать мной, забыв, как прекрасно и желанно для любого мужчины моё тело? Я могу напомнить об этом.

Краса сделала шаг к Свенельду, взяла его правую руку, стала ласкать его ладонью свои груди.

— Чувствуешь, как упруги они и как шелковиста их кожа? Смотри, как жаждут они твоих прикосновений, а набухшие от переполнившей их любви соски сами тянутся к твоим губам. А разве не сладки мои уста и не пьянят мои поцелуи, словно вино?

Она встала на цыпочки, отпустила руку Свенельда, нагнула к себе голову воеводы и прильнула к губам. После долгого поцелуя оттолкнула его голову, сбросила с груди его ладонь, шагнула назад.

— Но разве это всё, чем ты сможешь обладать и наслаждаться, славный витязь, если пообещаешь подарить мне украшения с яхонтами, если сочтёшь, что моя любовь достойна их? Отчего же ты раздумываешь, ежели проигравшей или обманутой стороной могу оказаться только я, но никак не ты? Решайся, покуда я не передумала.

— Я согласен, но сейчас драгоценностей со мной нет.

Свенельд не обманывал — отправляясь на великокняжеское застолье, он оставил бархатный мешочек с украшениями дома. Он знал, каким бывает во хмелю, и опасался, что сможет потерять их или, хуже того, начнёт хвастать ими, что, вполне естественно, вызовет вопросы о происхождении драгоценностей. Доставшаяся ему в одном из походов добыча? Но такие редкостные вещи надолго запомнили бы и другие участники похода, кроме того, такая добыча должна была доставаться великому князю, а не воеводам. Купил жене или дочерям? Однако весь Киев знал, что Свенельд не баловал подарками своих домашних, да и с какой стати ему таскать с собой и похваляться женскими украшениями? Поэтому предусмотрительный воевода решил на время расстаться с ними, спрятав в укромном месте на подворье.

— Знаю, — сказала дева. — Но разве долго возвратиться за ними в Киев и снова прискакать ко мне? А я за это время сварю другую ушицу, поскольку прежняя в костре.

— Застолье у великого князя продолжится после полудня, — ответил Свенельд. — Я первым покинул великого князя утром и, дабы не навлечь его гнев, должен присутствовать на продолжении пиршества. А оно, как обычно, завершится с рассветом.

— «Навлечь гнев», «обязан присутствовать», — с иронией произнесла Краса. — Славный витязь, ты зрелый муж, а рассуждаешь, как безусый отрок. Думаешь, великий князь заметил твоё отсутствие утром или станет интересоваться тобой на хмельную голову за вновь накрытым пиршественным столом? Зачем ты ему нужен? При нём постоянно находятся его нынешние любимчики — воеводы Ратибор и Асмус, с Кавказа прибыли его давнишние други-побратимы Микула и Рогдай, которые расскажут ему о вашем походе не меньше, чем ты, да и в правдивости их рассказа он не усомнится. Однако главное в другом — разве любовь или гнев великого князя значат что-либо в твоей судьбе? Ответь.

Дева перебросила растрёпанную Свенельдом косу из-за спины на грудь, принялась выплетать из неё ленты.

— Молчишь? Хорошо, тогда продолжу я. Ты хорошо знаешь, что на милости от великого князя тебе надеяться нечего, а потому вчера утром посетил великую княгиню и поднёс ей нежданный дар, который заставил её взглянуть на тебя новыми глазами. Твоё будущее отныне в руках великой княгини, а не её мужа Игоря, и вчера утром ты сделал верный и дальновидный шаг. Если считаешь, что я по младости лет заблуждаюсь, ступай продолжать застолье — я ни в чём не неволю тебя. Я сказала всё, что хотела, и теперь поступай, как считаешь нужным. До скорой встречи или навсегда прощай, славный витязь.

Свенельд плохо слушал деву: её долгий жаркий поцелуй, упругие груди, которые он только что ласкал, вызвали у него новый прилив страсти. Ему хотелось броситься к деве, сорвать с неё остатки одежды, подхватить на руки и заключить в объятья так, чтобы на сей раз она не смогла из них освободиться. Однако ноги словно приросли к земле и не повиновались ему, хуже того, внезапно, вопреки его желанию, они двинулись к выходу из затишка, образованного грядой валунов и склонов оврага. Свенельд прилагал все силы, чтобы остановиться и возвратиться к костру, но не слушавшие его ноги неудержимо влекли его через ручей на дно оврага, затем по тропке, в конце которой воеводу поджидали дружинники.

— В град, — зло бросил он, вскакивая в седло.

Всю дорогу до Киева перед взором воеводы стояла Краса, его губы продолжали гореть от её поцелуя, а дыхание становилось тяжёлым и прерывистым, едва он вспоминал нежную, шелковистую кожу её грудей. После въезда в город на перекрёстке двух дорог Свенельд придержал скакуна. Куда направиться — к великокняжескому терему или к себе домой? Пожалуй, куда бы ни лежал его дальнейший путь, вначале необходимо побывать на собственном подворье: вдруг в его отсутствие с бархатным мешочком в тайнике что-либо случилось?

С тайником всё обстояло благополучно, мешочек и его содержимое были на месте. Свенельд высыпал украшения на ладонь, разобрал на две кучки: одна искрилась огнём, другая отливала яркой зеленью. Поднеся ладонь к глазам, воевода не мог оторвать от неё глаз. Он всегда был равнодушен к драгоценностям, ценя в добыче превыше всего золотые монеты, цену которым он точно знал и способность коих творить почти невозможное в судьбе человека испытал не раз. Сам Свенельд носил две дорогие вещи — тяжёлую золотую воеводскую гривну[107] на груди и на безымянном пальце левой руки массивный золотой перстень с крупным чёрным гагатом[108], камнем воинов, предохранявшим их от опасностей и дающим власть над злыми силами. Поэтому был удивлён, когда при дележе с Глебом захваченных у Эль-мерзебана драгоценностей внезапно испытал неудержимое влечение к этим женским украшениям. Это влечение было настолько сильным, что он, не торгуясь, отдал Глебу за каждый по полной горсти других драгоценностей, наполнив ими до половины лохматую шапку атамана. Желая позже разобраться в этом странном своём поступке и понять его, он смог найти единственное подходящее объяснение: он оставил украшения себе потому, что они будут прекрасным приданым его дочерям или удачным дополнением к иконам, которые он намерен поднести в дар великой княгине. Но чем чаще и дольше он любовался драгоценностями, тем больше они ему нравились, и мысль, что они могут стать приданым дочерей, вскоре была позабыта, а его попытка подарить их Ольге не удалась из-за охватившего его в этот миг оцепенения и начавшего звучать в ушах женского голоса с просьбой не делать этого. Может, это сама судьба распорядилась, чтобы он стал владельцем этих чудесных вещей, и не позволяет ему расстаться с ними? И если им не суждено было перейти в руки даже великой княгини, то не может быть и речи, чтобы их новой хозяйкой стала какая-то простолюдинка из Холодного оврага.

Свенельд бросил очередной взгляд на кучку украшений с яхонтами и зажмурил глаза от их нестерпимого блеска. Когда открыл, драгоценностей не было, а вместо них ему с ладони улыбалась Краса: с чуть приоткрытыми устами, колышущейся в глубоком вырезе рубахи грудью, с его украшениями с яхонтами на шее, в ушах, на руках. Свенельд закрыл глаза свободной рукой, затряс головой, желая избавиться от наваждения, но когда вновь захотел увидеть драгоценности с яхонтами, опять его ждала встреча с Красой. На сей раз на её плечах едва держалась разорванная до пояса рубаха, грудь была обнажена, она с улыбкой поправляла на шее его ожерелье. Глаза девы сияли от счастья, сверкали в её ушах серьги, искрились на пальцах кольцо и перстень, снопами рассыпало розовые и красные лучи ожерелье. И тихий, ласковый голос девы проник в уши: «До скорой встречи или навсегда прощай, славный витязь».

И Свенельд словно пробудился от спячки. Почему он пребывает в бездействии? Краса ждёт его, а он попусту тратит дорогое время! И что за глупая мысль пришла ему в голову, будто судьба не позволяет ему расстаться с бывшими драгоценностями Эль-мерзебана Мохаммеда? Наоборот, она воспротивилась тому, чтобы они оказались в руках его дочерей и великой княгини, с целью, чтобы он подарил их Красе, единственной женщине, способной в полной мере отблагодарить его за столь щедрый дар. А если она тоже не в состоянии доставить Свенельду удовольствие, которое он испытывал при созерцании драгоценностей, судьба предусмотрела и это, заявив устами девы, что в таком случае он имеет право взять свой дар назад. Скорей в Холодный овраг к ждущей его юной прелестной деве! Ему нечего делать ни дома, ни на княжеском пиршестве, где для Игоря он обычный воевода, один из многих, о которых вспоминают лишь тогда, когда в них возникает крайняя нужда.

Свенельд положил кучку с источающими зелёный цвет украшениями обратно в тайник, по-прежнему видя перед собой улыбавшееся лицо Красы, сжал в кулак ладонь с оставшимися на ней драгоценностями, сунул его в бархатный мешочек и разжал. На подворье он подозвал старшего из прискакавших с ним дружинников, который, хорошо изучив нрав воеводы и понимая, что тот сейчас в состоянии, когда вряд ли останется дома, велел не рассёдлывать лошадей и ждать появления Свенельда.

— Отправляемся в Холодный овраг. Покуда я попью квасу и переоденусь, сходи к ключнику и возьми питья и еды на двух человек — италийского вина, медовухи, хмельной наливки, мясного и рыбного припаса для сытного обеда и вечери — мой вкус ты знаешь. И отбери всё сам, а ежели старый скряга вздумает проявить свою скупость, по моему возвращению он будет плакать кровавыми слезами...

Свенельд не заметил, как конь домчал его к Холодному оврагу, как он почти бегом спустился на его дно и достиг затишка между грядой валунов. Там, как и утром, горел костерок, над которым висел котелок с варевом, рядом с огнём лицом к гостю стояла Краса. На ней была нарядная бледно-голубая рубаха с вышивкой на рукавах и подоле, на шее сверкало жемчужное ожерелье, на ногах были сапожки, голову украшал венок из красных и белых цветов. На траве близ костра была расстелена скатерть, на которой лежали два полотенца.

— Я ждала тебя, славный витязь, — с улыбкой произнесла дева. — Пожалуй к столу, уха поспела как раз к твоему приходу.

Вместо ответа Свенельд протянул ей бархатный мешочек.

— Возьми. Здесь то, чего ты хотела.

— Я хотела и хочу твоей любви, славный витязь, а украшения нужны мне лишь как её доказательство. К тому же ты позабыл о нашем уговоре — они станут моими в случае, если ты сочтёшь, что моя любовь достойна их.

— Возьми, — упрямо повторил Свенельд, не опуская руки. — Если я возвратился и подношу сей дар, значит, уверен, что ты можешь дать мне то, чего я не получил доселе ни от одной женщины. Держи.

Взяв Красу за руку, он насильно вложил ей в ладонь бархатный мешочек. Даже не взглянув на него, дева бросила его на скатерть.

— Славный витязь, я не нарушаю уговоров. Оставим речь о твоём даре до мига, когда нам вновь придётся расстаться... до новой встречи или навсегда. А сейчас проходи к огню, ведь сегодня у тебя во рту не было ни маковки.

— Ты мыслишь накормить меня ухой? — рассмеялся Свенельд. — Я действительно голоден и потому позаботился о настоящей мужской пище, — кивнул он на большой куль у своих ног, оставленный пришедшим с ним дружинником, уже покинувшим их. — А начинаю я трапезу всегда с кубка доброго вина. Будь гостеприимной хозяюшкой, Краса, и наполни кубки себе и мне. Хочу выпить за нашу любовь.

— Рада услужить тебе, славный витязь.

Дева достала из куля два серебряных кубка, осторожно вынула один из кувшинов с вином. Отнесла их к столу, наполнила кубки, один взяла себе, второй с низким поклоном протянула Свенельду:

— Прими, славный витязь.

Свенельд послушно взял кубок и тут же позабыл о нём. Всё время скачки к оврагу он мечтал о миге, когда сможет овладеть девой, только что, когда та отвешивала ему поклон, видел в глубокий вырез рубахи её тело вплоть до пояса, и его охватила безудержная страсть. Отшвырнув кубок, он расставил руки и с хриплым стоном шагнул к деве. Та, поняв его намерение, отступила, попыталась его остановить:

— Не торопись, славный витязь. Я твоя и всё у нас впереди.

Однако Свенельд был не в силах ждать. Одним огромным прыжком настигнув Красу, он сильным рывком вначале сорвал поясок, затем пополам разлетелась рубаха. Подхватив на руки обнажённую деву, не обращая внимания на своё залитое вином из её кубка лицо, он упал вместе с ней на траву. Лаская левой рукой её грудь, навалился сверху. Почувствовал, как дева вздрогнула под ним всем телом, а в следующий миг крепко обхватила его руками, стала осыпать поцелуями лицо, шею, нежно прошептала в ухо:

— Теперь мы одно целое, любый. Я — это ты, ты — это я.

И словно тяжёлая, мутная, опьяняющая сильнее самого крепкого хмельного зелья волна шибанула Свенельда в голову, заставив позабыть обо всём на свете, кроме одного-единственного желания — полностью слиться с девой, без остатка раствориться в ней и никогда не выпускать из своих объятий...

Всё дальнейшее пронеслось как мимолётный счастливый сон, оставшись в памяти несколькими разрозненными обрывками... Сидя на медвежьей шкуре, он и Краса пьют из кубков вино, и он угощает её принесёнными из дому диковинными для Руси фруктами, к которым привык в Арране и которыми торгуют в Киеве заморские купцы-гости... Озарённые полуденным солнцем, спасаясь от жары, они стоят по грудь в ручье и, запрокинув головы, пьют по очереди вино прямо из кувшина... Нагие, слившись в объятьях, громко смеясь, катятся от избушки по мягкой траве-мураве к медвежьей шкуре, замирают на ней, и он начинает целовать Красу... Гремит над головою небо, полосуют ночную темень стрелы Перуна, он с девой на руках стоит под каменным навесом, и та, звонко хохоча, протягивает ноги под хлещущие с карниза дождевые струи...

Очнувшийся от хмельного забытья Свенельд приподнялся на локте, протянул руку к стоявшему рядом кувшину, потряс его. Пуст. Швырнув к ближайшему валуну, у которого виднелась куча битых кувшинов, он глянул на прильнувшую к нему обнажённую Красу. Она тоже пробудилась и с улыбкой смотрела на воеводу.

— Шумит в голове, любый? Сходи к избушке, там для такого случая припасены кувшин вина и корчага с хмельной сытой[109].

После кубка вина и нескольких больших глотков доброй сыты Свенельда сразу потянуло в сон, и он вновь прилёг рядом с Красой на медвежью шкуру у горевшего костра. И тут до его слуха донеслось далёкое конское ржание. Наверное, это лошадь одного из прискакавшего с ним дружинников. Какого ещё конника и зачем могло занести в предутреннюю пору в этот глухой лесной край?

— Краса, я совсем позабыл о своих воинах, — сказал он, садясь на шкуру. — Они столько времени без еды? Хотя они мужи бывалые и не пропадут нигде, тем паче близ воды и в обильном на дичину лесу. Долго же они меня ждали? Пожалуй, не меньше двух суток. Так?

— Нет, не так, любый. Мы с тобой вместе четыре дня и три ночи, и гридни, не смея нарушить твоего повеления, всё это время неотлучно пребывали близ оврага.

— Четыре дня и три ночи? — встрепенулся Свенельд. — Так долго? Ведь за сей срок завершилось пиршество у великого князя, и в дружине могли появиться дела, кои обязан исполнить я, воевода.

— Застолью действительно пришёл конец, однако на твоё отсутствие почти никто не обратил внимания, кроме великой княгини. На её расспросы, ежели они последуют, можешь смело отвечать правду. Великая княгиня — умная женщина, к тому же знает меня, отчего, уверена, поймёт тебя. Срочных дел в дружине покуда нет, а твоим исчезновением обеспокоена лишь твоя жена, которой неведомо, где ты и что с тобой.

— И всё-таки, Краса, с великим сожалением я на время вынужден покинуть тебя. Великий князь желал после пиршества узнать, как мне удалось провести остатки войска через земли аланов и лазгов, затем ясов и касогов. Он опасался, что кто-либо из этих племён пожелает завладеть нашей добычей, как случилось в предыдущем походе на Хвалынское море. О том, как поладил я с аланами и лазгами и почему их воины сопровождали нас вплоть до границ Тмутараканской земли, не смогут объяснить великому князю ни Микула, ни Рогдай, ибо не ведают того.

— Мыслю, что истинную причину сего не следует знать и великому князю, — улыбнулась Краса. — Но коли ты обещал, своё слово надобно держать.

— Помимо исполнения обещания великому князю, мне нужно побывать в городе и по другой причине — от привезённых припасов не осталось ничего. Навещу великого князя, заскочу к себе на подворье и к вечеру буду снова у тебя. Жди меня.

Свенельд хотел подняться с медвежьей шкуры, однако Краса удержала его:

— Не торопись, любый. Помнишь о нашем уговоре? Ты сполна познал меня и силу моей любви и теперь должен решить, достойны ли мы дара, коего не получили от тебя ни близкие, ни великая княгиня. — Краса сунула руку под полотно, достала оттуда мешочек с драгоценностями, протянула воеводе. — Ежели нет — забирай мешочек и забудь меня, если да — поступи как любящий меня витязь.

Свенельд принял мешочек, глянул на неё. Она стояла перед ним на медвежьей шкуре на коленях, обнажённая, с распущенными по плечам волосами, и выжидающе смотрела на него. Как она прекрасна! Если кто и достоин этих драгоценностей, то лишь она! Неужто не понимает сего сама? Наверняка понимает и знает, иначе не пожелала бы получить дар после проведённых с ним ночей и дней любви, а не до них, однако предпочитает услышать об этом от него. Что ж, он скажет ей это, не кривя душой!

— Краса, я обладал до тебя многими женщинами и только сейчас понял, что не знал истинной любви. Теперь я испытал её. Это случилось благодаря тебе, отныне ты стала для меня дороже всех женщин на земле, и я не допущу, чтобы мы расстались. В подтверждение своих слов подношу тебе в дар эти украшения, которые не стоят и малой толики безмерного счастья, которое я испытал с тобой. Прими их и помни, что твоя любовь для меня не сравнима ни с каким богатством, и я готов свершить для тебя всё, что пожелаешь.

Тоже стоя на коленях, он стал вытаскивать драгоценности одну за другой из мешочка и украшать ими шею, уши, пальцы Красы и в завершение припал к её устам. Прикосновения к обнажённому телу девы, поцелуй разожгли в нём притихшую было страсть, и, обняв Красу, он попытался опрокинуть её навзничь на медвежью шкуру. Однако ей удалось выскользнуть из его объятий, так до сих пор и не понятно каким образом, и, отпрыгнув к костру, дева лукаво блеснула глазами, тихо рассмеялась.

— Любый, ты вдоволь насытился мной, и сейчас меня больше желают твои глаза, чем твоё тело. Отпочинь[110], наберись сил, а вечером я снова буду твоей, сколько ты захочешь. Возвращайся скорей...

Свенельд прискакал в Холодный овраг ещё до захода солнца и пробыл с Красой двое суток. На следующий после расставания день он опять был у неё и покинул на несколько часов лишь потому, что его обязательного присутствия требовали дела в дружине. Чем чаще он посещал деву, тем больше его тянуло к ней, и вскоре не воеводский терем в Киеве, а бревенчатая хижина в Холодном овраге стала его домом, из которого он отлучался в стольный град по княжеским и воеводским делам. Свенельд уже не мог обходиться без Красы, ставшей неотъемлемой частью его жизни. Мысль, что судьба может разлучить их, приводила его в ужас, и, однако, он предложил ей стать его второй женой.

— Я никогда не любил свою Искру. И тогда, когда она была юной девой, и затем, когда стала моей женой и матерью наших детей. Я женился на ней потому, что того требовал закон продолжения рода, да и мне, приплывшему в Киев с князем Олегом викингу, решившему навсегда осесть на Руси, надобно было породниться с русичами, а отец Искры был Аскольдовым тысяцким. Сейчас я впервые в жизни полюбил и не хочу потерять тебя. Будь моей младшей женой, и, клянусь Небом, ты никогда не пожалеешь об этом.

— Но разве я и так не твоя жена? — спросила Краса. — Разве мы не постоянно с тобой вместе? Разве станет наша любовь друг к другу больше, если мы сменим эту избушку в овраге на терем в стольном граде? — И она прильнула к груди Свенельда.

— Я не желаю дальше таить нашу любовь, я хочу, чтобы весь Киев знал, что ты — моя. Ты должна быть рядом со мной днём и ночью, я устал волноваться, оставляя тебя одну в этом глухом овраге. Наконец, я хочу, чтобы наши будущие дети жили ничем не хуже, чем мои дочери от Искры.

— Любый, я и сама всего этого хочу. Но на кого я оставлю старика волхва, который приютил и пригрел меня, сироту, на Черниговщине, взял с собой в Киев? Неужто брошу одного в диком лесу, отплатив злом за добро?

— Возьми его с собой. В нашем тереме ему найдётся и тёплый угол, и кусок хлеба, и корчага медовухи.

— Но волхву-ведуну не место в граде, его душа сроднилась с духами леса и воды, он не сможет жить без своих друзей, ручья, ветра, дождя. Он ни за что не согласится покинуть лес, а с ним останусь и я. Кроме этого, существует ещё одна причина, отчего я не могу стать твоей законной женой и жить в твоём тереме. Ты слышал, кем кличут меня в окрестных селениях, да и в самом Киеве?

— Ведьмочкой, — спокойно ответил Свенельд. — Ну и чего в этом плохого? Даже я, викинг-чужестранец, знаю, что это название берёт начало от стародавних слов «ведь» и «ведать», что означает «знание» и «знать». Вы, ведуны и ведьмы, знаете больше других людей, поскольку передаёте ваши знания из поколения в поколение, ваша дерзкая мысль не знает покоя, ваш ум проникает везде и познает тайны, недоступные разуму обычного человека. И боги благоволят к вам, позволив понимать язык лесных и полевых тварей, открыв целебные и губительные силы деревьев и трав, даровав умение летать, как птицы, и плавать, как рыбы. Вы, ведуны и ведьмы, предсказываете людям будущее, лечите их от хвороб, помогаете услышать голоса и советы предков, отводите от родной земли несчастье и укрощаете гнев богов. Как видишь, я знаю, кто ты, и меня не страшит, что Небо выделило тебя из числа простых смертных, наделив особыми знаниями и способностью творить то, чего не дано другим людям.

— Любый, ты рассуждаешь как язычник, а в Киеве не только они, но и христиане, мусульмане, иудеи. Особенно много в нём христиан, веру Иисуса приняла даже великая княгиня, не говоря о многих воеводах и боярах. А христиане относятся к ведунам и ведьмам совсем не так, как язычники. На Черниговщине нашли приют много племён язычников, которым не стало житья на Ляшской земле после прихода туда веры Христа, и я разговаривала с их ведьмами. Христианский Бог превыше всего ценит в человеке смирение, безропотное подчинение его жрецам-пастырям, слепую веру в провозглашённые им истины. Но ежели человек мыслит без чужой подсказки, имеет отличную от жреца-пастыря точку зрения, не проявляет требуемой от него покорности, его обвиняют в гордыне и нещадно травят. Но самыми опасными своими врагами христианские жрецы-пастыри считают людей, превзошедших их умом, знаниями или способностью творить то, что они именуют чудесами, и возможность коих приписывают лишь своим святым...

— А кому это понравится? — со смехом перебил Красу Свенельд, твёрдо решивший жениться на деве и не воспринимавший всерьёз её возражений. — Тем паче христианским жрецам, этим лентяям, обжорам и пустословам, считающим свою паству Христовым человеческим стадом, которое во всём должно следовать их воле. Уж я на них насмотрелся и в Византии, и в Италии, и в Малой Азии — везде они одинаковы. Они провозглашают, что их святые свершают приписываемые им чудеса благодаря помощи Христа, а прихожане знают, что подобные «чудеса» по мере надобности легко творят языческие ведуны и ведьмы, никоим образом не связанные с Христом. И христианские жрецы придумали тому объяснение — языческим ведунам и ведьмам помогает не Иисус, а его злейший недруг Дьявол, и потому их надобно беспощадно уничтожать. Я слышал, как один христианский жрец уверял прихожан, что у ведунов и ведьм растут рога, хвост, крылья, а в их глазах изображение предметов перевёрнуто с ног на голову. Какая нелепица! Но этих жрецов легко понять: с какой стати они будут любить язычников, ежели ненавидят собственных братьев по вере — Римский Папа и Константинопольский патриарх обвиняют друг друга в ереси, а византийские христиане перевешали и утопили десятки тысяч малоазиатских христиан-павликиан[111]. Но Русь — хвала Небу! — имеет своих богов, поэтому ни одному русичу, в том числе ведунам и ведьмам, не страшны ненависть и досужие вымыслы христианских жрецов.

— Да, сегодня Русь имеет своих богов, но кто знает, кому она будет поклоняться завтра? Что, как самый ценный дар, преподнёс ты великой княгине? Христианские иконы! Великий князь Игорь не вечен, после него стол киевских князей наследует княжич Святослав, вместо которого до его возмужания станет править его мать Ольга. Христианка, а не язычница! А ты сам только что рассказывал, как христиане живут между собой и как относятся к иноверцам. Великая княгиня уже сейчас окружила себя христианами, а что произойдёт, когда она окажется единственной владычицей Руси? Кто ведает, любый, возможно, чтобы и дальше оставаться воеводой, тебе придётся отречься от веры в Перуна и признать над собой власть Христа? Но будет ли к тебе милостива великая княгиня даже в этом случае, если одной из твоих жён буду я, ведьма, якобы служившая врагу Христа Дьяволу, я — злейший недруг христианских жрецов, привыкших уничтожать опасных для себя противников-иноверцев?

Лицо Свенельда стало хмурым, он задумался. Выждав некоторое время, Краса решила прийти ему на помощь.

— Куда нам торопиться, любый? Мы любим друг друга, ты почти всегда со мной, детей у нас покуда нет, я никогда не жила в роскоши и прекрасно себя чувствую в избушке. Что заставляет нас свершить поступок, о котором, может быть, тебе придётся вскоре горько пожалеть? — Краса вплотную придвинулась к Свенельду, тихо прошептала на ухо: — От самых уважаемых волхвов и ведуний я уже несколько раз слышала, что дни жизни великого князя сочтены и весной хозяйкой Руси станет его жена. Почему не дождаться весны, и тогда само Небо подскажет, как нам поступить. Согласен, любый?

Свенельд впился в лицо Красы проницательным взглядом.

— Говоришь, волхвы и ведуньи пророчат, что великий князь не доживёт до весны и власть на Руси окажется у Ольги?

— Да, такую судьбу предрекают великому князю самые сведущие в своём деле волхвы-кудесники. Но тебе не следует распространяться об этом — такое предзнаменование вряд ли понравится Игорю.

— Разумею это. Впрочем, мы сегодня ведём речь не о великом князе и его возможной кончине, а о нас. Предлагаешь ждать до весны, когда власть на Руси окажется в руках христианки Ольги? Но я не смогу столько времени жить врозь с тобой! В этом году великий князь сам собирается идти на полюдье[112], берёт с собой любимых воевод Микулу и Рогдая, и мне предстоит на сей срок стать воеводой ладейной дружины. Поскольку Игорь, завидуя славе покойного воеводы Олега и моей, замыслил лично возглавить большой победоносный поход, мне придётся днём и ночью заниматься починкой старых и строительством новых ладей. Это значит, что я смогу видеть тебя лишь урывками, раз-два в неделю и на краткий срок. А я не могу представить этого, ибо не в силах уже жить без тебя! Понимаешь, не в силах!

— Понимаю, любый. Понимаю, потому что сама не могу обходиться без тебя. И ежели ты вскоре не сможешь навещать меня, значит, это нужно будет делать мне. Тебе предстоит готовить ладейную дружину к задуманному великим князем походу? Мой приёмный отец — бывший сотник князя Аскольда, не раз совершавший морские и речные походы. Разве не будешь достоин ты похвалы, если станешь перенимать опыт старого воина и прислушиваться к его советам? А разве не хватит в твоём тереме места, чтобы приютить старика на те несколько дней, когда он по твоей просьбе прибудет в Киев? Но старик не сможет оставить в диком лесу среди голодного зверья и бродячего и разбойного люда, прибивающегося на зиму к градам, одну-одинёшеньку приёмную дочь, и я вместе с ним стану жить у тебя... в твоём тереме. И только от тебя, любый, будет зависеть, где окажется мой настоящий дом — в Холодном овраге или в твоём тереме.

Лицо Свенельда просветлело, он на радостях сжал Красу в объятьях.

— Так и поступим! Только великий князь отправится на полюдье и я заместо Микулы займу его пост воеводы ладейной дружины, твой приёмный отец немедля станет моей правой рукой по починке и строительству ладей в Киеве.

На лицо Красы набежало облачко грусти.

— Любый, мне так не хочется расставаться с тобой, что я напрочь забыла об одной важной вещи. Понятно, что ты не желаешь видеть меня в своём тереме дурнушкой-чернушкой, но разве смогу я нарядиться так, чтобы глядеться не хуже киевских боярских да воеводских дочек? Я не могу допустить, чтобы ты стыдился меня!

— Стыдился? Ха-ха-ха! Я куплю тебе на торжище всё, что пожелаешь, не пожалею на это золота. Да все киевские боярышни лопнут от зависти, увидев твои наряды.

— Но такие же наряды на торжище может купить всякая дева, имеющая богатых родителей, и я затеряюсь среди них. Ая хочу быть первой женщиной Киева, хочу, чтобы ты гордился мной, а все другие мужи мечтали очутиться на твоём месте. Для этого тебе надобно сделать мне всего один-единственный подарок. Если ты любишь меня и не желаешь нашей разлуки, ты сделаешь его.

— Подарок? Какой? Разве я не сказал, что куплю тебе всё, что только есть на торжище?

— То, что можешь купить на торжище ты, может приобрести там любой другой мужчина. Я хочу получить подарок, которого нет и не может быть ни у одной девы и женщины в Киеве, который выделит меня из них, заставит тебя любить меня ещё больше, поскольку мне не будет равных во всём стольном граде. Ты согласен сделать мне такой подарок?

— Конечно, хотя не понимаю, о каком подарке ты говоришь.

— Любый, посмотри, как сверкают огнём серьги в моих ушах, как рассыпают во все стороны кровавые блики кольцо и перстень на моих пальцах, как ярко горит, будто костёр в ночи, ожерелье на моей шее. Это украшения, которые в знак начала нашей любви ты мне подарил. Когда я иду в них по улицам Киева, когда появляюсь на торжище, все смотрят на меня, ибо таких драгоценностей не только нет ни у кого из русичей или чужеземцев, но многие прежде даже не представляли, что подобное диво вообще может существовать. Как я счастлива в эти минуты, как благодарна тебе за них, любый!

— Ежели дело обстоит таким образом, почему ты будешь выглядеть в моём тереме девой-дурнушкой?

— Потому что каждому времени года и суток созвучны свои камни-самоцветы! Яхонты прекрасны летом, когда их блеск соперничает со светом солнца, и ночью под яркими звёздами либо в отсветах костра. А осенью, когда небо серо и застлано пеленой дождя, и зимой, когда солнце не появляется целыми днями, а за утром почти сразу наступает вечер, к лицу украшения с голубыми либо зелёными камнями, чьи цвета успокаивают душу, навевают покой. Любый, как подошли бы к моим зелёным глазам те драгоценности с зелёными смарагдами, что ты утаил от близких и не подарил великой княгине. Они были бы единым целым с моими глазами, которые всегда переполнены любви к тебе и которые ты так любишь целовать. Неужто место таким чудесным украшениям в тайной схоронке, а не на теле твоей любимой? Такой подарок докажет, что ты не хочешь потерять меня и желаешь видеть красивее и наряднее всех киевских женщин. Докажи, что я по-прежнему любима тобой!

— Ты желаешь получить от меня в дар украшения с камнями-смарагдами? С тех пор, как встретил и полюбил тебя, я позабыл обо всём на свете, в том числе и о них. Да и что они для меня, когда существуешь ты, самое желанное и дорогое для меня сокровище? Ты права, что твои глаза по цвету сродни смарагдам и украшения с ними будут тебе весьма к лицу. Обещаю, что эти драгоценности станут твоими в первый день, когда ты переступишь порог моего терема.

12

День у великой княгини не удался с самого утра: на сердце отчего-то был непокой, ни душа, ни руки не лежали ни к какому делу, раздражали даже пустяки, на которые обычно Ольга не обращала внимания. Не помогло и лучшее в таких случаях средство — игра со Святославом. Когда перед глазами невесть отчего возник полный люда судный майдан, она не придала этому значения, но когда он появился перед ней снова, а в ушах зазвучал голос ведьмочки Красы из Холодного оврага: «...ты явишься ко мне на помощь по моему зову. Прощай и до скорой встречи...» — Ольга поняла, что и непонятная тревога на душе, и видение, и неизвестно откуда донёсшийся голос Красы — всё это неспроста. Не наступила ли пора великой княгине расплатиться с юной ведьмочкой за её гадание?

Ольга подозвала к себе пробегавшую мимо горничную девку.

— Что-то давно не была я на судном майдане. А ведь после ухода великого князя на полюдье все его обязанности, в том числе и по защите киевлян от обид и кривд, легли на мои плечи. Не ведаешь, будет ли сегодня судья-головник творить суд?

— Ведаю, великая княгиня. Сегодня там будет держать ответ за содеянное зло ведьмочка из Холодного оврага. Ох и люду там должно собраться, почитай, весь Киев, — затарахтела та. — Уж больно многим достойным людям эта ведьмочка намозолила глаза и встала поперёк пути, поэтому насладиться её позором пожелают все её недруги.

— Перед кем и за что должна держать ответ ведьмочка? — поинтересовалась Ольга.

— Сотничиха Круглиха ставит в вину ведьмочке, что та тайно умыкнула её драгоценности.

— Сотничиха Круглиха? Но что свело её и ведьмочку? Да и откуда у сотничихи-вдовы какие-либо драгоценности, ежели она давно известна всему Киеву не богатством, а тем, что готова переспать с любым, кто того пожелает, хоть с шелудивым кобелём?

Было время, когда Ольга знала обо всём, что творилось в граде и окрест него, но с тех пор, как её начали интересовать лишь державные дела и заботы о княжиче, ей стало недосуг слушать пересуды теремных девок о городских событиях, а некогда крутившиеся вокруг неё днём и ночью боярские и воеводские дочки, лишённые её внимания, последние годы посещали великокняжеский терем лишь по необходимости и не вели с ней праздных разговоров. Вот почему Ольга не ведала о таком действительно важном для женской половины Киева событии, как судилище над ведьмочкой из Холодного оврага, у которой наверняка имелось без счёта тайных и явных недоброжелательниц.

— Что свело? — округлила глаза служанка. — Круглиха — приживалка жены воеводы Свенельда, а в его тереме вторую неделю живёт ведьмочка из Холодного оврага. Вернее, живёт старый волхв, её приёмный отец, а поскольку он не посмел оставить названную дочь одну в лесу, с ним к воеводе прибыла и она. А откуда у сотничихи драгоценности, ведает она да ещё, пожалуй, воеводиха. Сама Круглиха бает[113], что драгоценности остались ей от покойного мужа, и она хранила их на чёрный день.

— На чёрный день? Да у неё вся жизнь после кончины сотника чёрный день... по её же собственной вине. Но как ведьмочка могла узнать про эти драгоценности и умыкнуть их?

— Круглиха держала их в схованке на воеводском подворье, а ведьмочка, наверное, выследила сотничиху, когда та проверяла добро.

— А откуда Круглиха узнала, что её украшения умыкнула именно ведьмочка Краса?

— Та, желая покрасоваться, надела их на себя, и Круглиха тут же признала своё добро. Ведь молодость так глупа и тороплива.

— А вдруг дева вздумала покрасоваться в своих украшениях, а у сотничихи не имелось никакой схованки? Может быть такое? Наплести нетрудно что угодно, тем паче на пришлую сироту. Кто ещё знал о Круглихиной схованке или видел её драгоценности?

— Сотничихину схованку и добро в ней видела жена воеводы Свенельда. Не имей Круглиха такого видока, судья-головник не стал бы её и слушать.

— Воеводиха сама видела драгоценности Круглихи? И уверена, что именно они оказались у Красы? Возможно, они просто очень схожи, тем паче что воеводиха слаба на глаза?

— Сотничиха и воеводиха в один голос утверждают, что это одни и те же украшения... золотые, со смарагдами, восточной работы, с тонкой павителью.

— Золотые? Со смарагдами? — переспросила Ольга и рассмеялась. — Да откуда у Круглихи может быть золото и цветные каменья? Всё, что ей осталось от мужа, она промотала и прогуляла в первый же год после его кончины, отчего ей и пришлось стать приживалкой у Свенельдихи. Чую, недоброе дело затеяли сотничиха и воеводиха, грязные помыслы у обеих. Придётся вмешаться в судилище мне самой, дабы вывести наветчиц[114] на чистую воду. Вели гридням быть готовыми проводить меня на суд и помоги одеться...

Служанка оказалась права — судный майдан оказался забит людьми до отказа. Ольга не могла припомнить, когда видела на нём столько именитой боярской и воеводской знати и такого числа женщин, преимущественно дев и молодиц в соку. Кое-где виднелись и мужчины, в большинстве своём дружинники, однако их было неизмеримо меньше, чем женщин.

Краса стояла посреди рядом с судьёй-головником, и великая княгиня невольно залюбовалась ей. На деве была лёгкая соболья шубка, такая же круглая шапочка, на ногах тёплые, с меховой оторочкой поверху высокие сапожки. Хотя на крышах домов и деревьях лежал снег, с утра ярко светило солнце и было не по-зимнему тепло, что позволило Красе расстегнуть шубку, открыв взорам присутствовавших белую вышитую рубашку с глубоким вырезом, полную грудь и золотое, изукрашенное яхонтами ожерелье на шее. Золотые колты[115] с вправленными в них крупными яхонтами сверкали в её ушах, кольцо и перстень с яхонтами в лучах солнца прямо-таки пылали огнём на пальцах. На щеках Красы играл румянец, глаза смотрели весело, на губах была улыбка. Возникало ощущение, что она либо не понимала, где находится и что происходит, либо не придавала этому значения.

В противоположность мужчинам, всем без исключения не сводивших с Красы восхищенных глаз, отношение к ней женщин было различным. Во взглядах дев и молодиц можно было прочитать и открытое любование миловидностью Красы, её дорогими нарядами, и зависть её юности, свежести лица, стройной фигурке, и сострадание к постигшей её судьбе. Зато в глазах расположившихся невдалеке от судьи-головника отдельной группой боярынь и воеводш была только ненависть. Как женщина Ольга прекрасно понимала тех и других, но она явилась сегодня на суд как великая княгиня и должница Красы, поэтому ничего бабьего не могло быть в эти минуты в её душе.

Сопровождаемая четвёркой великокняжеских гридней, Ольга прошла сквозь молча расступавшуюся перед ней толпу к судье, опустилась в принесённое одним из гридней кресло. Заметила, как в глаза воеводши Свенельдихи зажглись от неприкрытого торжества: она была уверена, что в лице великой княгини, такой же, как она, богатой, стареющей замужней женщины, она обрела надёжную союзницу. Краса же только мельком скользнула по Ольге взглядом, словно заранее знала о её приходе и была к нему готова.

— Продолжай, — велела Ольга застывшему перед ней в низком поклоне судье.

Прежде чем начать вершить судилище самой, она хотела убедиться, что слышанное ею сущая правда, а не плод чьего-то воображения или вымысла. Уверовав, что горничная изложила ей суть тяжбы точно, ничего не приврав и не перепутав, Ольга, подняв руку, остановила судью:

— Вижу, карать городских татей и лесных шишей для тебя сподручней, нежели разобраться в этом деле. Не оттого ли, что понять женщину, тем паче выявить причину того или иного её деяния и вынести из него справедливый приговор, может только жена? Отпочинь, а судилищем займусь я, жена и великая княгиня.

Ольга выпрямилась, положила руки на подлокотники, прежде чем задать сотничихе вопрос, ещё раз внимательно окинула её взглядом. Чувствовалось, что некогда это была красивая и статная женщина, однако беспутный образ жизни заставил раньше времени увянуть её лицо, а чрезмерное употребление хмельного зелья придало коже землисто-серый цвет и разнесло тело сотничихи как на дрожжах, отчего она и получила своё прозвище. Круглиха спокойно выдержала взгляд Ольги и, как той показалось, даже едва заметно улыбнулась, по-видимому, решив, что великая княгиня никак не может оказаться на стороне простолюдинки и юной красавицы, способной без зазрения совести увести от пожилой замужней женщины её падкого до молодых прелестниц мужа.

— Вдова сотника Ингвара, что позволяет тебе утверждать, что украшения, о которых затеяна тяжба, твои, а не девы Красы? — бесстрастным тоном спросила Ольга. — Отчего они не могут быть просто схожими с твоими?

— Когда я их впервые увидела, тоже подумала, что они весьма похожи на мои. Золото есть золото, смарагды есть смарагды, а златокузнец, из чьих рук они вышли, мог сотворить не только мои украшения, но и ещё несколько ему подобных. Но уж больно украшения на... ней, — кивнула сотничиха на Красу, — напоминали мои — словно две капли родниковой воды! — и дождавшись, когда все в тереме лягут спать, я немедля проверила свою схованку. Она была пуста. Утром я подошла к... ней и попросила снять и показать мне колты, сказав, что они мне нравятся и я хочу купить такие же. На одном из них я увидела то, что ожидала: лапки, удерживавшие нижний из трёх меленьких смарагдов, расположенных вокруг крупного центрального, были несколько тоньше, чем на других, а на тыльной стороне колта подле клейма мастера-златокузнеца была едва заметная царапина. Но главное заключалось не в этом: смарагд, закреплённый на колте тонкими лапками, был чуть светлее своих собратьев, отчего, наверное, и лапки на нём были тоньше, дабы жёлтый цвет золота не делал его ещё светлее. Так я поняла, что... она опорожнила мою схованку и прибрала к своим рукам мои украшения.

— Почему, поняв это, ты отправилась сразу к судье-головнику, а не обратилась к воеводе или его жене, хозяевам терема, чтобы вместе с ними поговорить с девой Красой? Может, она случайно обнаружила схованку и, не зная, чья она, напоказ надела украшения, чтобы дал знать о себе их владелец? А может, украшения нашёл кто-либо другой, к примеру, гридень или челядник, и подарил их деве, не догадываясь об их истинной цене и надеясь на... её благодарность. Отчего в поступке Красы, не перепрятавшей драгоценности, а открыто надевшей их, ты сразу усмотрела злой умысел?

— Воевода Свенельд был в отъезде, его жена ушла на торжище, а подворье судьи-головника на одной улице с их теремом. Да и я, желая поскорее возвратить утраченные украшения, единственный свой достаток, действовала словно в горячке.

— Жена воеводы Свенельда, как ты узнала о схованке вдовы сотника Ингвара? — перевела Ольга взгляд на воеводшу. — Как я понимаю, схованки устраивают не для того, чтобы сообщать о них посторонним людям, тем не менее ты была извещена о ней.

— Однажды ночью я долго не могла уснуть и вдруг услышала за дверью чьи-то крадущиеся шаги. Это меня насторожило, и я решила узнать, кто тайком бродит по терему. Выглянув из опочивальни, я увидела чью-то неясную тень и, крадучись, последовала за ней. Когда тень юркнула под лестницу, ведущую в горище[116] терема, я сделала то же самое и настигла её. Это оказалась вдова сотника Ингвара, вздумавшая этой ночью проверить свою схованку. Так я узнала о её тайне, пообещав вдове никому не выдавать её.

— Вдова показала тебе не только схованку, но и её содержимое?

— Да. Как хозяйка терема, я не могла верить вдове на слово, а точно должна была знать, отчего она, словно тать, бродит по нему ночью тайком. К тому же я, как и всякая женщина, очень любопытна, особенно когда дело касается дорогих украшений.

— Хорошо понимаю тебя, поскольку тоже женщина и не менее любопытна, чем ты. Поэтому у меня будет такой вопрос. Как следует из твоего рассказа, дело происходило ночью, вдова, не желая выдать место своей схованки, кралась к ней в темноте и как можно тише. Наверное, босиком и без свечи.

— Конечно. Громкие шаги и свет сразу привлекли бы к ней внимание.

— Тоже так думаю. Поэтому у неё не было с собой свечи, как, к слову, и у тебя. Так?

— Так. Чтобы не обнаружить себя, я вынуждена была следовать за вдовой тоже крадучись и в темноте.

— Тогда как ты смогла рассмотреть в кромешной тьме драгоценности из схованки? Не просто ночью, ибо даже в терем сквозь оконца попадает лунный свет, а именно в кромешной тьме, которая стоит в глухом закутке под лестницей на горище? Я не раз бывала в твоём тереме и знаю, что под лестницей даже днём не видно ни зги. Как ты смогла приметить более тонкие лапки, коими крепился на колте один из мелких смарагдов, если лапок на украшениях несколько десятков, и едва приметную царапину на тыльной стороне колта? А главное, как тебе удалось обратить внимание, что один из смарагдов чуть светлее остальных? Ты, которая постоянно жалуется на хворь в глазах, смогла разглядеть в непроглядной тьме, чего не смог бы увидеть охотник с зорким взглядом? Если скажешь, что всё это не видела, а узнала в ту ночь от вдовы, не поверю. У вас не было времени для беседы под лестницей да и обстановка нисколько к тому не располагала, потом, какая хозяйка драгоценностей по доброй воле станет распространяться о пороках-изъянах в них, тем паче будущему возможному покупателю, поскольку припасла их на чёрный день? Слушаю тебя, жена воеводы Свенельда.

Ответа не последовало, лишь глазки воеводши, налившись злобой и сузившись до щёлочек, жгли лицо Ольги. Но та и не ждала ответа, равно как и не рассчитывала после своих вопросов на любовь к себе воеводши.

— Молчишь? Хорошо, помолчи, а я задам ещё один вопрос. Говоришь, что, выглянув из опочивальни, увидела чью-то неясную тень, последовала за ней и, когда та юркнула под лестницу, сделала то же самое? Как ты отважилась на столь безрассудный поступок? А вдруг тень оказалась бы не вдовой, а настоящим проникшим в терем татем или челядником, замыслившим недоброе дело? А у них разговор с тобой был бы коротким — удавку на шею либо нож под ребро. Ты всегда была осторожной и благоразумной и не рискнула бы так опрометчиво действовать. Происходи рассказанная тобой история на самом деле, ты либо окликнула тень близ своей опочивальни, либо позвала гридней, когда она исчезла под лестницей. Отчего ты не поступила, как поступила бы на твоём месте любая женщина? Опять не отвечаешь? Что ж, поразмысли хорошенько над моими вопросами, а я покуда выслушаю деву Красу.

Ольга перевела взгляд на Красу и не могла залюбоваться ею вновь. Среди одетой по-зимнему толпы, в которой преобладали тёмные и серые тона, на фоне серых, с оголёнными ветвями деревьев и низко ползущих мутно-сизых туч дева в светлой шапочке и распахнутой шубке, в белой сорочке и цветной плахте[117], с искрящимися в ушах, на шее, на пальцах яхонтами выглядела ярким сказочным цветком-квиткой, по нелепой случайности расцветшим под живительными солнечными лучами в этот зимний день. Дева стояла, подставив лицо лучам солнца, полузакрыв глаза, чуть раздвинув губы в улыбке, время от времени вдыхая запах сорванной мокрой веточки вербы. Она вела себя так, будто происходившие рядом события не имели к ней ни малейшего отношения, а на судный майдан её привели погожий зимний день, по-летнему ослепительное солнце, ласкающий кожу тёплый ветерок.

Как должна была ненавидеть красавицу деву воеводша Свенельдиха! В том, что именно её злой умысел стал причиной, приведшей Красу на суд, Ольга не сомневалась. Не столь давно она слышала, что Свенельд увлёкся Красой и много времени проводил с ней, полностью забросив семью и занимаясь лишь неотложными делами в дружине, однако не только не была удивлена, но даже сочла это известие благоприятным для себя. Не удивилась любви воеводы к Красе потому, что каждый русич-язычник мог иметь несколько жён, не говоря о наложницах, и Свенельд всегда в полной мере использовал это обстоятельство, имея, правда, единственную законную жену. А благоприятной для себя любовную связь воеводы с юной ведьмочкой сочла оттого, что влюблённому по уши в юную красавицу стареющему мужчине не до участия в заговорах, а Ольга, хотя перестала считать Свенельда врагом, тем не менее ещё не причислила его к числу своих друзей или сторонников.

О связях мужа с другими женщинами была прекрасно осведомлена его жена и доселе относилась к ним вполне спокойно. Сейчас, наверное, она почувствовала, что обезумевший от любви Свенельд ради юной девы готов на все, в том числе привести её в свой дом законной женой, но не младшей, а единственно любимой и полноправной хозяйкой всего своего достояния, оставив старую жену с дочерьми при себе в качестве приживалок. Ольга сама была женой и матерью, но никакого сострадания к воеводше не ощущала. Она помнила, как свысока смотрела на великую княгиню-псковитянку Свенельдиха, коренная киевлянка, с юных лет пребывавшая близ великих князей и всегда стремившаяся знать куда больше, чем надлежит дочери тысяцкого и жене воеводы. Ольга была извещена, что для Свенельдихи не являлись секретом планы мужа стать великим князем и она полностью поддерживала их, что она до сих пор являлась непримиримой и зачастую главной участницей постоянно плетущегося при дворе великого князя клубка всевозможных интриг. А ведь одновременно преуспеть в политике и семейной жизни удел лишь очень умных женщин, остальные должны ограничиться чем-то одним или быть готовыми потерпеть поражения в обоих занятиях. Поскольку Свенельдиха никогда не славилась умом, она до седых волос осталась воеводше й, а теперь под угрозой оказалась и её семейная жизнь. Поэтому у Ольги и не было к ней жалости — в этой жизни каждый платит за свои поражения и победы, за ошибки и успехи, и каждому возвращается причинённое им другим людям добро или зло.

Но Ольга была не просто женщиной, которой сейчас представилась возможность расквитаться с давней недоброжелательницей, но и великой княгиней, которой вскоре предстояло не на жизнь, а на смерть бороться за право на власть и за будущее своего единственного ребёнка. Для этого ей необходимы были союзники, и она не должна была упускать ни одной возможности их приобрести. Сколько завоевала бы Ольга дополнительных друзей, займи сторону Круглихи и Свенельдихи и добейся осуждения Красы? Ни единого, ибо несколько десятков боярынь и воеводш, поддерживавших обвинительниц девы, давно определились в своей любви или нелюбви к великой княгине, и результат сегодняшнего судилища нисколько не повлиял бы на их дальнейшее отношение к ней. Зато, прояви беспристрастность и вынеси справедливое решение, Ольга приобретала немало новых сторонников, поскольку Красе симпатизировал весь присутствовавший на суде люд, в том числе молодые дружинники, чьё участие в возможной будущей междоусобице могло оказаться решающим.

Правда, всякая жена могла оказать влияние на мужа, но явившиеся на майдан боярыни и воеводши были в возрасте, когда перестали быть ночными кукушками, способными перекуковать дневную. Несколько из них были с мужьями, и те, судя по их выкрикам и бросаемым на Красу и Свенельдиху с Круглихой взглядам, относились к происходившему совсем иначе, чем их жены. И если этим убелённым сединами и умудрённым житейским опытом боярам и воеводам и могла что-нибудь накуковать ночная кукушка-зозуля, то лишь такая, как Краса.

Но даже не будь Ольга женщиной, чья гордость некогда оказалась уязвлена воеводшей, и не великой княгиней, нуждающейся в приобретении друзей и союзников, она всё равно не встала бы на защиту Свенельдихи и её сообщницы Круглихи. Ольга была христианкой, а посему обязана творить добро и справедливость.

— Дева Краса, — обратилась Ольга к ведьмочке, — ты слышала, в чём тебя обвиняют. Что молвишь в своё оправдание?

— В оправдание? — удивлённо спросила Краса. — Я расскажу правду о том, что привело всех нас троих сюда, а ты, великая княгиня, решай, кому из нас следует оправдываться. Жена воеводы Свенельда давно питает ко мне неприязнь, хотя в случившемся с ней и мужем она должна винить в первую очередь себя. Она забыла, что женщина никогда не может позволить себе быть равнодушной к семье: вначале она борется за её создание, потом за её сохранение и лад в ней, в противном случае она рискует оказаться одинокой или брошенной. Это и случилось с женой воеводы Свенельда, хотя она и продолжала жить с мужем под одним кровом. Поначалу она пыталась извести меня с помощью старух чародеек и злых заклинаний-наговоров, однако это ей не удалось. Когда же мой приёмный отец и я стали жить в тереме воеводы Свенельда, она замыслила разделаться со мной собственными руками. Она долго размышляла, какой для этого избрать способ, и решила использовать против меня мои же украшения со смарагдами, которые я ни разу не надевала до того, как оказаться в тереме её мужа. С этой целью она тайно сговорилась со своей приживалкой Круглихой, дав ей горсть серебра, и давно знакомым судьёй-головником, запросившим с неё триста шелягов[118]...

— Это злостный навет! — выкрикнула Свенельдиха. — Она клевещет на меня! Я не позволю...

— Замолчи! — остановила её Ольга. — Я выслушала тебя до конца, теперь черёд говорить деве. Продолжай, — обратилась она к Красе.

— Сразу после сговора на подворье воеводского терема появилась вдова сотника Ингвара, бражничавшая доселе целую неделю с хазарскими купцами на Подоле, и прилюдно начала ходить вокруг меня кругами, пяля глаза на мои украшения. Утром следующего дня она попросила меня снят! колты и позволить ей рассмотреть их. Я выполнила её просьбу, после чего вдова тут же исчезла с подворья и вскоре заявилась в терем с судьёй-головником и двумя стражниками. Судья сообщил, что вдова сотника Ингвара обвиняет меня в умыкании её украшений, а посему, покуда не будет установлено, кому они принадлежат, он вынужден отобрать драгоценности и держать их у себя. Мне и вдове надлежало на следующий день явиться в полдень на суд со своими послухами и видоками[119], где будет решена судьба спорных украшений и каждой из нас: одна станет хозяйкой драгоценностей, а другая примет кару за умыкание чужого добра или умышленный навет на невинного человека. Отобрав у меня украшения и отпустив на улице стражников, судья поспешил на торжище, где его поджидала жена воеводы Свенельда, и передал ей один из колтов...

— Дева возводит на меня хулу! — прервал рассказ Красы крик судьи. — Я не брал у воеводши золото и не передавал ей колт!

— Хулу? — Ольга смерила судью уничтожающим взглядом. — Не думаю, поскольку не первый раз слышу о твоих неправедных делах. Кажется, настала пора поставить тебя на место, и сегодня я сделаю это. Но вначале пусть дева закончит свой рассказ.

— Получив колт, жена воеводы Свенельда отправилась к херсонскому купцу Петронию, торговцу золотыми изделиями и самоцветами, и попросила заменить смарагд в кольте на такой же по величине, но чуть светлее по цвету. Петроний подобрал ей нужный камень, однако он был немного крупнее, и дабы это не особенно бросалось в глаза, Иоанн, Петрониев златокузнец, вдвое уменьшил толщину лапок, крепивших новый смарагд. Купец Петроний и его златокузнец — христиане, и после целования креста расскажут правду, отчего на одном из колтов несколько лапок тоньше других, а один из смарагдов светлее прочих. А самоцвет, что прежде был в колте, сейчас лежит в опочивальне жены воеводы Свенельда в шкатулке из южного дерева-самшита с тремя золотыми застёжками.

— Дева Краса, мне ничего не стоит послать стражников за купцом и его златокузнецом, но жена воеводы Свенельда могла хорошо заплатить им за молчание, к тому же среди христиан не меньше лжецов и клятвопреступников, чем среди язычников. А смарагд из опочивальни жены воеводы, даже если будет как две капли воды схож с теми, что в колтах, не подтвердит истинности твоего рассказа, ибо не сможет ответить, когда и как очутился в шкатулке. Нет ли у тебя иных видоков и послухов, могущих доказать, что драгоценности твои, а не вдовы сотника Ингвара?

— Конечно есть, великая княгиня. О вдове сотника Ингвара и жене воеводы Свенельда, о судье-головнике и проделках воеводши на торжище я рассказала лишь для того, чтобы ты ведала, кто и как творит в стольном граде суд. А со мной дело обстоит просто. Вдова сотника и жена воеводы ни единым словом не обмолвились, откуда у вдовы простого сотника дивные драгоценности, а я отвечу, как они оказались у меня. Украшения со смарагдами, как и те, что сейчас на мне, я получила в дар от мужчины, которого сегодня нет здесь. Совсем не случайно вдова сотника Ингвара появилась на воеводском подворье в день, утром которого воевода Свенельд и мой приёмный отец отправились в Любеч для осмотра строящихся там ладей, а судья назначил судилище уже на следующий полдень, покуда они не возвратились в Киев. Воеводша, вдова, судья, как, впрочем, и многие в стольном граде, догадывались, откуда у меня драгоценности. Для них было важно, чтобы на судилище не смог прибыть мужчина, которому они принадлежали до меня. Мой приёмный отец и воевода Свенельд будут из Любеча завтра, один из них тот, кто преподнёс мне в дар украшения со смарагдами. Он подтвердит мои слова. А ежели потребуется, докажет с помощью достойных доверия видоков, что драгоценности были его и никоим образом не связаны с вдовой сотника Ингвара. Думаю, слова воеводы Свенельда или моего приёмного отца, соратника князя Аскольда, будут значить больше, чем пустые россказни вдовы сотника Ингвара и её подпевалы воеводши.

— Вдова сотника Ингвара, дева Краса сказала, откуда у неё драгоценности, которые одновременно своими называешь и ты, и я смогу завтра проверить, правдивы или ложны её слова. Теперь ответствуй ты, откуда могла заиметь столь дорогие украшения?

— Мне их оставил покойный муж, сотник Ингвар.

— Обыкновенный сотник оставил такие дорогие украшения, подобных которым и по красоте нет даже у меня, великой княгини, и ни на одной из боярынь и воеводш? Ты не спрашивала, откуда они у мужа и почему он вздумал сообщить о своём богатстве тебе лишь перед кончиной?

— Украшения стали его добычей в одном из походов, о них он не говорил мне потому, что желал сохранить их на тот случай, если я останусь одна с сыновьями.

— И ты поверила, что сотник, тем паче не великокняжеской, а воеводской дружины, мог возвратиться из похода с такой добычей? Он ведь понимал, что в любом бою может сложить голову и ты тогда никогда не станешь обладательницей этого богатства, но открыл тебе свою тайну только перед тем, как скончаться от ран в собственном доме, когда его едва живым привезли с порубежья?

— Мне неведомо, каким образом драгоценности попали к покойному мужу и отчего он сказал мне о них так поздно. А расспрашивать об этом умирающего я не могла.

— Значит, ты ничем не можешь подтвердить, что спорные драгоценности твои, — заявила Ольга. — Если завтра видок, которого только что помянула дева Краса, подтвердит, что он подарил ей эти драгоценности, тебе несдобровать...

— Великая княгиня, прости, что перебиваю тебя, — раздался голос Красы. — Дозволь слово молвить.

— Говори, — разрешила Ольга.

— Великая княгиня, завтра никто уж не станет сомневаться, что украшения со смарагдами мои и вдова должна будет понести кару за злостный навет. Но настигает ли возмездие ту, которая подбила её на злодейство, втянув в него и судью-головника? Ведь жена воеводы Свенельда откажется от всего содеянного и предстанет лишь видоком, который доверился несчастной вдове и по доброте души своей пожелал помочь. И если после суда вдову ждёт поруб[120], то зачинщицу всего вира — в несколько гривен, которые отдать ей ничего не стоит. Великая княгиня, ты сказала, что намерена разобраться в тяжбе не только как судья, но и как жена. Неужто тебе не жаль далеко не молодую вдову, которую втянула в эту ложь воеводша. Вдова и так была наказана, осталась без мужа молодая, красивая и с тремя малыми детьми. Она не могла обрести новую семью, но и не желала противиться зову тела. Стала утехой для мужчин, пристрастилась к хмельному зелью, что сгубило её...

Ольга поняла, куда клонит Краса, и размышляла, что ей выгодней: предстать в глазах присутствующих суровым, справедливым судьёй либо доброй, понимающей и прощающей чужие слабости женщиной, заступницей и девы-сироты, и заблудшей непутёвой вдовы?

— Однако вдова смогла одна-одинёшенька поставить на ноги детей, вырастить из них достойных русичей. Её старший сын погиб в походе великого князя на Царьград, два других недавно возвратились с воеводой Свенельдом из Аррана. Великая княгиня, разреши вдове ещё раз подумать о своей жизни и о том, как плачевно она может завершиться? Спроси её ещё раз об украшениях. Может статься, муж-сотник оставил ей не эти драгоценности, а всего лишь очень схожие с ними, а она, на хмельную голову после бражничания с хазарскими купцами, спутала их с моими? Вдруг на судилище она поняла свою ошибку и готова признать её?

— Вдова сотника Ингвара, последний раз спрашиваю тебя: утверждаешь ли ты, что украшения, о которых затеяна тяжба, твои? Может, они лишь похожи на те, что ты получила от покойного мужа? Сейчас в Византии и Хазарии развелось немало умельцев, золотящих медные украшения, где вместо самоцветов поддельные камни. Их сбывают простакам как настоящие драгоценности. Возможно, твой муж и ты стали жертвой подобных обманщиков? — обратилась Ольга к вдове.

Та, стоявшая с поникшей головой, оживилась, в её потухших глазах появилась надежда.

— Великая княгиня, сейчас, при свете солнца, я хорошо рассмотрела украшения, которые были на деве Красе, и наконец поняла, что они совсем не те, что я получила от мужа. Я глубоко раскаиваюсь в невольно допущенной ошибке и готова всем, чем смогу, загладить свою вину.

— Я прощаю тебя, вдова, — сказала Краса. — А ты, воеводша, — посмотрела она на Свенельдиху, — возьмёшь украшения у судьи, заменишь новый смарагд в колте на прежний и после этого возвратишь их мне. И не советую тебе вновь вставать на моём пути — в следующий раз ты не отделаешься так легко, как сегодня.

Краса направилась с майдана к улице, ведущей к усадьбе воеводы Свенельда, проходя мимо великой княгини, остановилась. Отвесила ей поклон, тихо, с улыбкой, глядя Ольге в глаза, произнесла:

— Вот мы и свиделись, сестра. Ты хорошо выглядишь, полна сил и весьма здраво ведёшь себя. Я рада этому, ибо тебя скоро ждут нелёгкие испытания. Очень скоро...

Великий князь возвращался из полюдья. Позади был долгий и тяжёлый путь[121]. Вначале, двигаясь по Днепру, Игорь посетил Смоленскую землю, оттуда проследовал в верховья Десны, по ней через Брянск и Чернигов попал в Вышгород, что в её устье, и перед тем, как направиться в Киев, заехал к древлянам в Искоростень[122] и Вручий. За плечами остались пять с половиной месяцев пути, ночёвки на погостах[123], а то и в лесу у костра, нападения голодных зимних волков. Но всё это осталось в прошлом, дружина и обозы с мехами, зерном, мёдом, воском, убоиной приближались к Киеву, и мысли великого князя были обращены в будущее.

Последние дни он ни на шаг не отпускал от себя сопровождавших его воевод Микулу и Рогдая, требуя снова и снова рассказывать ему о походе в Арран, интересуясь мельчайшими подробностями о происходивших там событиях, в первую очередь битвах с дейлемитами и кызылбашами, желая получше узнать об Эль-мерзебане Мохаммеде, его брате Али, их ближайших полководцев.

Заслуженная воеводами Олегом и Свенельдом на Кавказе громкая слава, докатившаяся не только до Хазарии и Руси, но и до Византии и других европейских держав, заставила потускнеть успехи, достигнутые Игорем в результате его победоносного похода на Новый Рим. Но особенно не давала ему покоя богатейшая добыча, захваченная ходившими в Арранский поход дружинниками, которая сразу стала предметом зависти воинов, остававшихся с Игорем на Руси. А тут ещё Свенельд, никогда прежде не отличавшийся щедростью, ни с того ни с сего отказался от половины причитавшейся ему, как главному воеводе похода, части добычи, велев разделить её промеж оставшихся в живых воинов своей дружины и семьями погибших. Не довольствуясь этим, всегда прижимистый Свенельд стал налево и направо сорить накопленными со времён княжения князя Олега богатствами, его имя оказалось на устах у всего Киева, а его дружинников стали считать самыми удачливыми и богатыми воинами на Руси.

Правда, говорили, что причиной столь неожиданного поведения воеводы стала его страстная любовь к недавно объявившейся близ Киева юной деве, прибывшей из Черниговской земли со старым волхвом-кудесником, её приёмным отцом. Но разве легче от этого Игорю, если его дружина считает себя обделённой. Винить в этом его, неспособного якобы в силу преклонных лет лично возглавить успешный поход, в котором его воины стяжали бы славу лучших в битвах и заслужили бы этим достойное вознаграждение? Пусть Свенельд тратит нажитое, на что пожелает, пусть любит всех, кто ему приглянулся, — это его дело, но с ропотом в великокняжеской дружине должен покончить он, великий князь, и как можно скорей. Для этого есть один способ — затмить славу Свенельда и захватить большую добычу, чем тот в Арране.

Но на кого из соседей направить удар, чтобы и успех похода не вызывал сомнений и его результатом стал бы захват богатой добычи? Поход на Запад отпадает — воевать со славянами, братьями по крови, значит помогать их недругам-германцам. С Византией у Руси мир, остаются Хазария и Кавказ. Конечно, лично ему больше хотелось бы двинуться на Хазарию, рассчитаться с ней за подлое нападение на остатки русского войска после Хвалынского похода. Однако повторный захват Бердаа и побеги из него на богатые кавказские города, как то проделал Свенельд с Мерагой, выглядит намного заманчивей. Войско Эль-мерзебана Мохаммеда, вновь ставшего владыкой Аррана, понесло огромные потери в сражениях с русичами и викингами воеводы Олега и сарацинами Абу-Абд-ул-Лах-Хусейна, и ему наверняка не устоять перед Игорем, который высадится под Бердаа с вдвое или втрое сильнейшим войском, чем воевода Олег.

На помощь из Багдада Эль-мерзебану надеяться не придётся — положение в халифате сейчас таково, что ему не до кавказских окраин. Полгода назад умер главнокомандующий сарацинской армией Тузул, в своё время низложивший халифа Моттаки и провозгласивший халифом Мостакфи-Биллаха, от имени которого он двадцать восемь месяцев правил огромной державой. После смерти Тузула за власть в Багдаде разгорелась ожесточённая борьба. В ней самыми могущественными и непримиримыми противниками стали Иосиф-эр-Доуле, прежде мечтавший руками своего двоюродного брата Хусейна захватить у Эль-мерзебана Мохаммеда Арран, и владыка Ирак-Аджели Ахмед Ибн-Буе. Покуда между ними выявится победитель, покуда тот надёжно укрепится на троне и наведёт хоть какой-то порядок в стране, покуда у него дойдут руки до порубежья с Хазарией, Игорь сможет или укрепиться в Арране так, что ему не будет страшен Багдад, либо успеет беспрепятственно и с богатой добычей возвратиться домой.

Недалёкие звуки охотничьего рога, заливистый собачий лай, стук копыт по мёрзлой земле и конское ржание заставили великого князя придержать скакуна, повернуть голову в направлении, откуда доносился потревоживший лесную тишину шум. Через поляну, расположенную сбоку от дороги, вихрем промчалась свора собак, и прекрасные лошади пронесли мимо группу наездников, богато одетых, разгорячённых, судя по смеху и весёлым выкрикам, не только погоней за вспугнутым зверьем, но и хмельным питием. Впереди были двое: красивая юная дева с длинной косой, в меховой шапочке, наброшенной на плечи долгополой медвежьей шубе и мужчина в высокой волчьей шапке и развевающемся синем корзне[124]. В наезднике Игорь сразу принял воеводу Свенельда. Не заметив или не обратив внимания на двигавшийся по дороге обоз, охотники с громкими возгласами исчезли среди деревьев, а великий князь не торопился вытянуть скакуна плетью, чтобы догнать ускакавших впереди Микулу и Рогдая.

Не отводя взгляда от поляны, Игорь внимательно прислушивался к разговору своих дружинников, проезжавших мимо него и, по-видимому, в сгущавшихся сумерках принявших великого князя за одного из дружинников.

— Гуляет, воевода, крепко гуляет.

— А чего не гулять, коли и так добра было вдоволь, а из Аррана прибыл богаче великого князя?

— Какую деву отхватил, лучшую во всём Киеве.

— Не пожалел золота — и отхватил.

— А гридни с ним — ничем не хуже великокняжеских.

— Почему им быть хуже, коли воевода частью своей добычи поделился со всей дружиной, не позабыв пригреть вдов и сирот погибших в походе воинов. Молодец воевода.

— А как изоделись его дружинники! У них — и лучшие кони, и лучшее оружие, и лучшие доспехи.

— А какие наряды на свенельдовских отроках[125] — не хуже, чем на знатном боярине.

— Пошто завидуете им, други? Свенельдовы воины головы под персидские да сарацинские сабли подставляли, а мы в это время в Киеве бражничали. По делам и честь.

— Думаешь, я не отправился бы в Арран за такой добычей? Так нет, пришлось сидеть дома с великим князем.

— И ещё посидишь: великого князя отныне не в походы тянет, а к жене под бок да к тёплой лежанке.

К лицу Игоря прихлынула кровь, широко открытому рту не стало хватать воздуха. Вот они, разговоры, что идут в великокняжеской дружине после возвращения с Кавказа Свенельда! Его дружинники завидуют ходившим в поход воинам, мечтают о богатой добыче, не верят, что ему, великому князю, под силу возглавить и совершить победоносный поход. Но они ошибаются! И не только они, а все, кто полагает, что он намерен сиднем сидеть на Руси и доживать оставшиеся годы в своём тереме. Он докажет им, что по-прежнему грозный, опытный князь-воитель и способен одерживать блестящие победы и захватывать богатую добычу! И он не станет медлить с доказательством этого!

Когда он собирался совершить новый поход на Кавказ? Следующей весной? Нет, он не станет ждать и совершит его этим летом. Не успеет собрать и подготовить к походу воинов из дальних к Киеву княжеств? Ничего, обойдёт великокняжеской дружиной, воинами ближайших к стольному граду князей земель, дружинами воевод и бояр. Да и стоит ему бросить клич о наборе охочих людей в предстоящий поход, к нему мигом соберутся тысячи вольных людей, не связанных с трудом земледельца-смерда, — охотников, бортников, рыбаков. А будет их мало, он найдёт союзников среди кавказских племён, предпочитающих не наживать добро собственным трудом, а отнимать его у соседей. Воеводы Микула и Рогдай не раз говорили, что многие касожские пши[126] и уздени[127] завидуют захваченной аланами и лазгами в Арране добыче и не прочь участвовать с русичами в подобном походе. Почему Игорю не привлечь их в союзники, не позабыв и их соседей — ясов? А там, гляди, к объединённому войску примкнут прежние союзники — аланы и лазги.

Не медлить с походом на Кавказ заставляют и немаловажные события в Византии. Мирный договор с Русью был подписан тремя императорами — Романом, Константином, Львом, среди которых верховодил Роман, но недавно[128] его сверг и стал править империей Константин[129], сразу начавший пересматривать порядки своего предшественника и многое в них исправлять, в том числе отказываться от некоторых заключённых прежде соглашений с другими странами. Если дойдёт черёд до пересмотра и договора с Русью, Игорю придётся двинуться в новый поход на Царьград, значит, к этому времени его войско должно возвратиться с Кавказа.

Но для похода необходимы не только его желание и дружина, но серебро и золото, чтобы привлечь союзников и приобрести недостающие оружие и доспехи для воинов-добровольцев. Где их взять? Собираясь отправиться в поход на следующий год, он рассчитывал на полученную на полюдьях дань, теперь же придётся довольствоваться вдвое меньшей суммой. Хотя... Разве не принято в некоторых странах, в той же Византии, в случае крайней нужды собирать подати вперёд? Почему и ему не поступить точно так? Правда, грозящая вот-вот наступить весенняя распутица не позволит ему пойти в дальние княжества, но Древлянская земля рядом, и он вполне успеет собрать в ней новую дань. Заманчивая мысль, стоит обдумать её ночью...

К утру решение было принято. Великий князь пропустил мимо себя продолжившие движение к Киеву обозы, посмотрел на своих неразлучных спутников Микулу и Рогдая.

— Две сотни воинов, которых я перед завтраком велел отобрать, готовы в путь?

— Да, великий князь.

— Возвращаемся с вами к древлянам и возьмём с них дань за год вперёд. Воинам надлежит нас сопровождать и быть стражей будущему обозу.

Ничего больше не объясняя — впереди ещё будет много времени для разговоров, — Игорь повернул коня в сторону, откуда прибыл вчера. За ним по знакомой дороге последовали Микула с Рогдаем и небольшой строй дружинников.

С ближайшей лесной поляны сорвалась стая воронья и с криком понеслась за отрядом великого князя.

Беседуя до поздней ночи с Григорием, Ольга долго не могла уснуть, а под утро увидела сон.

Искрился под солнцем снег, низко нависли над лесной дорогой густые еловые лапы, легко бежала по ней четвёрка рослых коней. В устланных пушистыми персидскими коврами и огромными медвежьими шкурами санях сидела она, ещё не великая киевская княгиня, а простая боярышня из далёкой северной земли. Из затерянных в лесах и топях плесковских краёв[130] красавцы кони мчали её в неведомый ей и оттого манящий, словно сказка, град Киев, столицу огромной Русской земли. Скакавший рядом с санями Игорь наклонился с седла, протянул к ней руки. Но что это? Лицо князя расплылось, потускнело, отдалилось от Ольги. Его фигура, словно пребывая в зыбком мареве, задрожала, заколебалась. На крупе статного, белоснежного Игорева жеребца-балана появилось ярко-красное пятно. Оно росло, расплывалось, капли крови покатились из-под седла на снег, и Игорь, выпустив из рук поводья, стал медленно заваливаться назад. Объятая страхом Ольга замерла в санях, крик ужаса застрял в горле...

С тревожно бьющимся сердцем она проснулась, открыла глаза, вытерла мокрый от холодного пота лоб. Вещий сон. А может, просто ночью увидела то, о чём часто думала с тех пор, как Игорь осенью отправился в полюдье, и особенно в последние дни, когда в Киев прибыли обозы с собранной мужем данью, а сам он с воеводами Микулой и Рогдаем в сопровождении небольшой дружины возвратился в древлянские земли. Неожиданно шум, раздавшийся на лестнице, ведущей в её покои, заставил Ольгу насторожиться, напрячь слух. Она не ошиблась — на лестнице гремели тяжёлые шаги, раздавался звон оружия, звучали мужские голоса.

И вмиг из сердца Ольги ушла тревога, из головы исчезли воспоминания о сне, ум заработал холодно и расчётливо. Это во сне она оставалась молоденькой плесковской боярышней, не сталкивавшейся доселе с окружавшей её суровой жизнью, а наяву она была умудрённой житейским опытом, постигшей все хитросплетения борьбы за власть великой княгиней, способной не только выдержать и устоять под любым ударом судьбы, но и обратить его себе на пользу. Услышав этот шум на лестнице, Ольга уже нисколько не сомневалась, что увиденный ею сон был вещим. С какой целью могли идти к ней глубокой ночью воеводы, среди которых она уже смогла различить голоса Ратибора и Свенельда? Сообщить ей о каком-либо неотложном державном деле? Но даже самое спешное из них вполне может подождать до утра. Обрадовать её вестью о возвращении из древлянских земель мужа? Но из полюдья ещё никто на памяти Ольги не возвращался далеко за полночь, к тому же о своём прибытии Игорь при желании мог известить её лично, а не через посторонних лиц. Нет, в столь неурочный час воеводы могли оказаться в её покоях с одной-единственной целью — известием о смерти великого князя.

Дверь распахнулась, и в свете факела в руках воеводы Свенельда Ольга увидела военачальников Игоревой дружины. Они остановились на пороге опочивальни, лишь главный воевода Ратибор сделал два шага к Ольге.

— Прости, великая княгиня, что тревожим ночью. И ещё раз прости за весть, с коей явились.

Ратибор отступил в сторону, и на его месте тут же вырос другой воевода. Едва взглянув на него, Ольга почувствовала, как у неё от волнения пересохло во рту, а в висках гулкими молоточками застучала кровь. Перед ней стоял Микула. Одежда на нём была порвана и испачкана, сапоги доверху в схваченном ночным морозцем болотном месиве, на пробитой кольчуге засохшие брызги крови. Его лицо было чёрным от усталости, взгляд под нахмуренными бровями суров, грудь шумно, словно кузнечные меха, вздымалась. Отчего Микула здесь, в её опочивальне? Хочет сообщить о бое с древлянами, из которого вышел живым? Но если удалось спастись ему, с таким же успехом мог уцелеть и великий князь, за безопасность которого головой отвечали Микула с Рогдаем и их дружинники? Возможно, Игорь тоже ранен, и Микула намерен поставить Ольгу в известность об этом? Что ж, во власти Всевышнего или сразу взять её мужа к себе, или даровать ему, раненному, ещё несколько дней жизни перед уходом в мир иной.

— Недобрую весть принёс я, великая княгиня, — глухо произнёс Микула, опуская глаза под вопросительным взглядом Ольги. — Не стало у Русской земли хозяина-владыки, осиротела она. Осталась без мужа и ты.

Сбылось предсказание, услышанное Ольгой в Холодном овраге от старого вещуна и юной ведьмочки! Свершилось то, о чём она столько мечтала и к чему так стремилась, — она стала полновластной правительницей Руси! Стала, но смогут ли смириться с этим те, кто сам намерен занять стол великих киевских князей или не желает видеть на нём её, женщину и христианку. Поэтому никоим образом нельзя зримо являть воеводам свои истинные чувства. Что бы они ни думали о ней и как бы ни относились, собирались быть в предстоящей борьбе за великокняжескую власть её союзниками или противниками, сейчас она для них прежде всего вдова, потерявшая мужа и отца своего ребёнка.

— Где Игорь? — тихо спросила Ольга.

— Великий князь и сопровождавшие его в Древлянскую землю воины легли под древлянскими мечами. Теперь ты владычица земли Русской, ибо так велел перед смертью твой муж, — ответил Микула. — Покуда княжич Святослав не возмужает, тебе быть хозяйкой Руси.

Какое-то время, будто осмысливая услышанное и приходя в себя от печальной вести, Ольга молчала. Да и что она могла сделать иное? Рыдать, рвать на голове волосы или, разыгрывая неутешное горе, кататься с воплями по полу и колотиться о стену опочивальни? Но даже соверши она нечто подобное, ни один из пришедших воевод, хорошо знавших Ольгу, не поверил бы в искренность её поступка. Посему довольно быть просто вдовой, пора великой княгине согласно предсмертной воле Игоря становиться правительницей.

Ольга с недобрым прищуром глянула на Микулу.

— Великий князь убит, в бою полегли его воины, сложил голову твой побратим воевода Рогдай. Отчего жив ты, которому надлежало блюсти жизнь Игоря?

Свенельд с факелом стоял позади Микулы, но даже в полутьме было видно, как вспыхнуло от обиды лицо воеводы.

— Такова была воля великого князя. Древляне обещали сберечь одному из нас жизнь, чтобы тот доставил в Киев весть о случившемся. И твой муж остановил свой выбор на мне.

Но не для того, чтобы я стал вестником горя и призывал к скорби о нём, а чтобы как можно скорее восторжествовала святая месть. Я, побратим Игоря, дал ему в том клятву-роту и, клянусь Перуном, сдержу её.

Слушая Микулу, Ольга внимательно следила за поведением стоявших у порога опочивальни воевод. Те вели себя вполне спокойно, хотя именно они в первую очередь должны были осудить и заклеймить позором того, кто не смог сберечь великого князя и остался единственным живым в бою, где до последнего человека погибли его товарищи. Значит, в спасении Микулы не всё так просто, как кажется на первый взгляд. Перед приходом к Ольге воеводы наверняка расспрашивали его о случившемся и не обнаружили в поступках Микулы в бою с древлянами ничего предосудительного. Они не лишили его, как труса или предателя, оружия и явились с ним в опочивальню к великой княгине как с равным себе.

Выходит, она поторопилась, решив на скорую руку разделаться с последним из трёх ближайших другов-побратимов Игоря, бывших некогда и её ближайшими сподвижниками и помощниками, а после принятия ею христианства превратившихся для неё едва ли не в злейших и опасных недругов. Пользуясь полнейшим доверием Игоря, они слышали от него много того, чего не следовало знать посторонним, вынужденная прибегать к их услугам, Ольга поневоле посвятила их в дела, которые должны были оставаться тайной для всех, кроме неё и священника Григория. Воевода Олег погиб в Арране, Рогдай навсегда остался в древлянских болотах-хлябях, но Микула ещё жив и представляет для неё ничуть не меньшую опасность, чем прежде вся тройка дружков. Однако не лучше ли вначале поговорить с Микулой о всех событиях в Древлянской земле, а потом уже делать вывод, можно ли обвинить его в смерти великого князя?

— Воевода, я не знаю всего, что произошло между великим князем и древлянами, может, оттого и сужу тебя слишком строго, — примирительным тоном сказала Ольга. — Расскажи о последних днях Игоря, возможно, ты ни в чём не заслуживаешь упрёка.

— Великая княгиня, воевода Ярополк, прибывший в Киев с собранной на полюдье данью, известил тебя, для чего твой муж вновь отправился к древлянам?

— Он сказал об этом мне и главному воеводе Ратибору.

— Узнав, зачем мы прибыли, древлянский князь Мал в тот же вечер собрал на совет своих бояр и воевод и утром известил великого князя, что они решили собрать дань за год вперёд. Действительно, древляне стали выполнять своё слово, а Мал с воеводами даже начал помогать нам, посещая самые глухие лесные селища. Но мы не знали главного: на совете древляне замыслили убить великого князя и избавиться от власти Киева, а мнимую покорность выразили для того, чтобы усыпить нашу бдительность и получить время для сбора дружины, разбросанной вокруг Искоростеня по весям, и устройства засады, чтобы с наименьшими для себя потерями уничтожить нашу дружину. Отправившись однажды к погосту за обозом с якобы собранной для нас князем Малом данью, мы угодили в ловушку. Что такое древлянские леса и болота, особенно в пору распутицы, и как легко устроить в них западню, знают все воеводы, и никто, думаю, не сможет осудить ни великого князя, ни нас с Рогдаем зато, что позволили заманить себя в неё...

— Знаем, Микула, и древлянские чащобы, и как не любят древлянские князья своих более удачливых соседей-полян, — ответил за всех воевод Ратибор.

— Я не была в Древлянской земле, зато хорошо знакома с вероломством их князей, — заметила Ольга. — Продолжай, воевода.

— Мы ехали среди поросших лесом болот, как неожиданно спереди и сзади нашего отряда на дорогу стали валиться заранее подрубленные деревья. Понять, что мы угодили в ловушку-западню, не составило особого труда. Прежде чем мы успели что-либо предпринять, отряд оказался зажат между двумя высоченными завалами, слева и справа от которых лежали начавшие оттаивать болота. Деревья ещё продолжали падать, а на наших дружинников уже обрушился ливень стрел древлянских лучников, расположившихся на растущих по сторонам дороги деревьях. В следующую минуту по приказу великого князя головная часть отряда ринулась на преградивший путь завал, а воины из тыльной части отряда пустили стрелы во вражеских лучников. Однако дорога была узка, скакать по ней могли лишь три-четыре всадника в ряд, древлянских лучников было полным-полно, несколько десятков скрывалось за обоими завалами, поэтому наша первая атака была легко отбита...

— А не могла великому князю прийти в голову мысль, что, прежде чем нападать на древлян, с ними стоило бы вступить в переговоры и узнать, чего они хотят? — спросила Ольга.

— Великий князь велел трубить в рог и подавать знак к прекращению боя сразу, как только начали валиться деревья и засвистели первые стрелы. Но звуки нашего рога заглушили древлянские, призывавшие врагов продолжать схватку. Стрелы с деревьев летели по-прежнему, наш дружинник с рогом вскоре был убит, и только после этого, собрав силы в головных рядах, мы приняли навязанный бой. После первой попытки прорваться из засады в конном строю мы спешились и засыпали передний завал и сидевших вокруг него на деревьях древлян тучей своих стрел. А дальнобойные самострелы наших дружинников вмиг выкосили перед ними почти всех врагов, заставив уцелевших не показываться из-за завала либо спрятаться за стволами деревьев. Продолжая обстреливать завал, пять десятков отборных дружинников во главе со мной и Рогдаем наступали пешими не только по дороге, но и там, где это было возможно, вдоль неё по болотному мелководью. Мы смогли захватить завал. Однако — увы! — это была не победа. Едва стали проделывать в завале проход для всадников, как на дороге справа и слева от нас раздался конский топот и появились скачущие во всю прыть два больших древлянских отряда. Когда впереди одного мы рассмотрели древлянского князя Мала с его старшим сыном Круком, а впереди второго главного древлянского воеводу Бразда, стало ясно, что главный бой...

— Воевода, меня не интересует, каким образом вас угораздило попасть в ловушку и почему вы не смогли вырваться из неё, — оборвала Ольга Микулу. — Я спрашиваю, отчего ты и Рогдай не приняли должных мер для спасения жизни великого князя? Я сама родилась и немало прожила среди болот на Псковщине и знаю, что в них, особенно зимой, есть не одна тропка, соединяющая друг с другом расположенные в округе колёсные и санные дороги. Почему вы, поняв, что оказались в засаде, не стали искать сразу подобную тропку, чтобы вывести по ней великого князя из ловушки? Отчего, взяв один из завалов, вы тут же не разыскивали путь, по которому можно было исчезнуть с дороги? Тебе с Рогдаем следовало сделать всё для спасения великого князя, а не водить дружинников в бесполезный бой.

— Великая княгиня, главный древлянский воевода Бразд — один из опытнейших во всём русском войске, — ответил Микула. — Ежели он приложил свой ум к устройству засады, значит, из неё не могло быть даже лазеек. Или ты думаешь, что мы не искали путей ухода с дороги? Искали ещё как, только во все стороны лежали залитые талой водой хляби. Исчезли под водой тропки там, где они имелись, и сейчас были недоступны нам, чужакам. Но думаю, что на том куске дороги никаких троп попросту не было. Ведь древляне не зря отрезали нам завалами путь вперёд и назад. Они не дали отряду уйти прежде, чем подоспеют их главные силы и смогут приступить к захвату великого князя и свершению над ним казни.

Ольга удивлённо вскинула брови.

— Что ты сказал, воевода? «...приступить к захвату великого князя и свершению над ним казни»? Выходит, древляне не просто убили великого князя, а... свершили над ним казнь? По какому праву? От чьего имени? Кто осмелился вынести смертный приговор великому князю всей Руси?

Ольга надеялась, что её негодование будет поддержано воеводами, во многом обязанными своим нынешним высоким положением великому князю. Древляне осмелились напасть на их детище, великокняжескую дружину, убив немало их боевых товарищей и бросив вызов им самим, первым воинам дружины. К тому же большинство воевод были полянами, издавна враждовавших с древлянами, и действия князя Мала должны были всколыхнуть в их душах былые обиды и желание навести на земле соседей угодный Киеву порядок, как то делали князья Аскольд и Дир, Олег, да и они сами с покойным ныне Игорем.

Однако воеводы, насупившись, продолжали молчать, и Ольга с недовольным видом подумала, что опять поторопилась, не выслушав до конца Микулу и раньше времени стремясь навязать воеводам своё понимание произошедшего. Конечно, ей хотелось поскорее остаться одной, чтобы осмыслить случившееся и обдумать собственные дальнейшие шаги. Помимо этого, она торопилась хоть чем-то очернить в глазах воевод ставшего нежелательным ей Микулу. Однако нельзя было без крайней нужды подстёгивать ход событий и стремиться единым махом решить все волнующие её вопросы. Всему своё время и сейчас время взять себя в руки, набраться терпения спокойно дослушать Микулу, понять, отчего так сдержанно ведут себя самолюбивые, преисполненные гордости за честь великокняжеской дружины и блюдущие славу Киева воеводы, и, выявив причину этого странного их поведения, обратить её в свою пользу.

— Воевода, повествуй дальше, — обратилась Ольга к Микуле. — Ты остановился на том, что к месту засады подоспели два конных отряда древлян во главе с князем Малом, его старшим сыном Круком и главным воеводой Браздом. Надеюсь, прежде чем начать с ними сражение, Игорь вступил с князем Малом в переговоры, дабы узнать, чего хотят от него древляне и на каких условиях согласны не препятствовать его возвращению домой?

— Да, великая княгиня, такие переговоры состоялись... ежели это можно назвать переговорами. Когда подоспела конница древлян, вороги протрубили сигнал к перемирию, и к захваченному нами завалу подскакал князь Мал. Он сообщил, что древлянский воеводский и боярский совет, а также вече[131] жителей Искоростеня вынесли великому киевскому князю свой приговор, который он сейчас намерен исполнить. Дабы не проливать напрасно кровь киевских и древлянских воинов, князь Мал предлагал великому князю добровольно отдаться в его руки, пообещав отпустить остальных пленников живыми-здоровыми в Киев. Однако и великий князь, и все оставшиеся способными к бою дружинники отвергли такой исход, и сражение на дороге разгорелось с новой силой...

— Но что за приговор вынесли древляне великому князю? — не вытерпела Ольга. — Отчего он предпочёл продолжить заведомо обречённый на поражение бой, а не согласиться на любые уступки древлянам ради спасения собственной жизни?

— О приговоре дозволь сказать чуть позже, когда до него дойдёт речь, — уклончиво ответил Микула. — А после того, как мы отказались по собственной воле сложить оружие, древляне ринулись на нас с двух сторон. Они, значительно превосходя в силах, вскоре прижали остатки дружины вместе с великим князем к взятому нами в начале боя завалу. Нас уцелело не больше десятка, все были ранены, и только на великом князе, хотя он находился в самой гуще схватки, не имелось ни единой царапины. Видно, древляне получили строжайший приказ захватить киевского князя в полон, дабы исполнить свой приговор. Тут древлянский боевой рог повторно известил о перемирии, и перед великим князем вновь предстал Мал. На сей раз речь шла не о бое, а совсем об ином. Древляне обещали сохранить одному из нас жизнь, чтобы тот, увидев своими глазами кончину Игоря, принёс об этом весть в Киев и сообщил, что древляне не желают дальнейшей вражды с полянами и, покарав по заслугам пришлого полуславянина-полуваряга Игоря, собираются жить с соседями как равные с равными, для чего князь Мал, блюдя стародавние законы русичей, намерен взять в законные жёны вдову Игоря. Великий князь остановил свой выбор на мне...

— Он поступил правильно, — язвительно заметила Ольга. — Ежели ты, воевода, не смог уберечь великого князя от смерти, тебе самое время становиться сватом... пусть даже мятежного древлянского князя. Великий князь нашёл для тебя воистину подходящее занятие, правда, слишком поздно.

Как Ольга ни пыталась взять себя в руки, это ей не удавалось — она никак не могла смириться, что из двух сотен сопровождавших Игоря к древлянам дружинников в живых остался именно тот, кто представлял для неё наибольшую опасность и чьей гибели она пуще всего желала. Хорошо зная Микулу, Ольга была уверена, что ей никогда больше не представится возможность безнаказанно и прилюдно оскорблять его, поэтому никак не могла удержать свой язык, который хоть и редко, но бывал временами ничуть не лучше, чем у баб-торговок на Подоле. Ольга не сомневалась в том, что мирные отношения с Хазарией и Византией, которые она собиралась установить после смерти мужа, наверняка придутся не по нраву Микуле, одному из самых воинственных военачальников Игоря. Он вряд ли будет ей другом или союзником. Ольга готова была вступить с ним в борьбу немедленно, предотвращая возможные неприятности.

— Великий князь нашёл для меня другое занятие, — невозмутимо ответил Микула, толи освоившись с сегодняшними нападками Ольги, то ли решив, что не воеводское дело обращать внимание на словесные уколы бабы, пусть даже они звучат из уст великой княгини. — О нём я ещё скажу, а сейчас наступил черёд ответить на твой вопрос, великая княгиня, о приговоре древлян твоему мужу, поскольку я не только слышал его, но и был видоком при его исполнении. Бой возобновился уже без меня, в нём пали все уцелевшие до того киевские дружинники, а великий князь, полузадушенный тремя обхватившими его шею и правое плечо путами, был захвачен в полон. Князь Мал огласил приговор. Только тогда, следуя стародавней мудрости, что повадившийся ходить за овцами волк может вынести всё стадо, ежели его не убить, древляне приговорили Игоря, коего нарекли князь-волк, к смертной казни, которую на моих глазах туг же совершили близ дороги. Древлянские воины пригнули к земле стволы двух молоденьких берёзок, привязали великого князя к их верхушкам за ноги и, отпустив одновременно оба деревца, разорвали великого князя на две части — славянскую и варяжскую. Так ушёл на Небо к предкам мой князь и твой муж, великая княгиня.

— Теперь понимаю, отчего Игорь стремился умереть в бою, а не оказаться живым в руках древлян, — помедлив произнесла Ольга. — Однако, зная нрав мужа, не думаю, что он оставил тебя жить, воевода, только затем, чтобы ты доставил в Киев горестную весть и сообщил о желании князя Мала взять меня в жёны. Наверное, именно это ты имел в виду, заявив, что великий князь нашёл для тебя другое занятие, чем быть сватом древлянского князя?

— Да. Великий князь сохранил мне жизнь не для скорби о нём, а чтобы как можно скорее восторжествовала святая месть. Ты, великая княгиня, — христианка, а ваш Бог требует прощать причинённые вам обиды и воздавать добром за зло, поэтому, став владычицей Руси, ты можешь не осмелиться поднять оружие на древлян и беспощадно покарать их. Дабы этого не произошло, великий князь велел мне принести клятву Перуну, что я передам тебе и воеводам его последнюю юлю и сделаю всё, чтобы она оказалась исполнена, иначе вас будет ждать на Небе суровый приговор суда предков. Я, побратим великого князя и воеводы Рогдая, погибшего за минуту до пленения Игоря, дал ему в этом клятву-роту и сдержу её во что бы то ни стало, — громко закончил Микула в тишине опочивальни.

И Ольга поняла, отчего была одинока в своей неприязни к Микуле: он был не единственным уцелевшим в бою с древлянами военачальником, а олицетворением предсмертной воли Игоря. Он выражал чувства, бушевавшие в душах присутствующих, и их твёрдое мнение о том, что необходимо предпринять в ответ на позорную казнь киевского князя. Да, среди воевод у Ольги имелись друзья и единомышленники, однако она была гораздо дальше от них, чем язычник и воин-мужчина Микула, их соратник по многим походам, чьи мысли и поступки им были понятны и близки, ибо полностью совпадали с их собственными. Сейчас воеводы были не с ней, а заодно с Микулой. В её желании и возможностях исполнить его предсмертную волю о мести древлянам сомневался даже сам Игорь.

Опаснее такого положения для Ольги не могло существовать ничего, поэтому она должна была срочно его изменить, быстро и тщательно обдумать всё и решить, как ей следует поступать, что делать в связи с последней волей мужа. А до этого ни единым словом или действием нельзя оттолкнуть воевод, вызвать их недоверие к ней как к великой княгине, достойной продолжательнице дела Игоря.

Ольга устало опустила глаза в пол.

— Воевода Микула, я благодарна, что ты, не жалея сил, доставил нам горестную весть и последнюю волю великого князя, которая свята для меня, его преемницы на столе великих киевских князей. Обещаю, что древлянам не избежать возмездия за смерть моего мужа, и надеюсь в этом на вашу помощь, мои воеводы. А теперь оставьте меня одну. Ты, Ратибор, вели гридням кликнуть ко мне немедля священника Григория...

Пастырь киевских христиан Григорий появился быстро, едва ли не одновременно с тем, как затихли шаги покинувших великую княгиню воевод. Можно было подумать, что во время разговора он находился рядом, в одном из погруженных в темноту углов опочивальни. Высокий, слегка грузноватый, удлинённое благообразное лицо, аккуратно подстриженная борода с густой сединой... Длинные волосы до плеч, опущенные долу глаза, в его облике, несмотря на узкие губы и хищный крючковатый нос, читалось смирение... Чёрное одеяние почти касалось пола, длинные, холёные пальцы перебирали костяшки чёток, на груди большой медный крест-распятие. Григорий был не только священником, но и ближайшим другом и советником великой княгини. Сколько бессонных ночей провели они вдвоём, обсуждая то, что Ольга таила в своей душе от всех остальных людей.

— Ты звала меня, дочь, и я перед тобой, — тихо и вкрадчиво прозвучал голос Григория.

— Отче, случилось то, что рано или поздно должно было случиться, — произнесла Ольга, указывая Григорию на скамью против себя. — То, к чему мы оба давно были готовы и... — зачем лицемерить друг перед другом? — чего тайно желали. Меня только что покинул воевода Микула, сопровождавший великого князя при его повторном сборе полюдья с древлян. Как думаешь, с какой вестью он явился?

— Мне стало известно, что Микула прибыл в Киев один, израненный, и, несмотря на глубокую ночь, добился немедленной встречи с тобой. Значит, доставленные им вести весьма важны и вряд ли радостны. Поскольку великий князь отправился к древлянам с малой дружиной за новой данью, что не могло им понравиться, я осмелился бы предположить, что повторное посещение твоим мужем древлян закончилось его смертью.

— Именно это и произошло, отче.

— Всё в руках Божьих, дочь моя, и твой муж всего лишь разделил судьбу всякого смертного... возможно, своим опрометчивым поступком сам ускорив свою кончину. Поэтому я не понимаю, отчего ты так взволнована. Разве только что ты не сказала, что была готова к подобному повороту событий и даже тайком желала их? Твоё желание сбылось, ты стала полноправной хозяйкой Руси и смело можешь приступать к делам, о свершении коих давно помышляла.

Ольга отбросила голову на спинку кресла, отрывисто рассмеялась.

— Ты прав, отче, я смело могу приступить к делам... однако не тем, о которых мечтала. С чего я хотела начать, получив принадлежавшую раньше моему мужу власть? Установить прочный мир и искреннюю дружбу с ближайшими сильными соседями Руси — Византией и Хазарией, помочь западным и южным славянам в их борьбе с германским нашествием на Восток, не допустив его к русскому порубежью. Думала о том, как всемерно способствовать усилению торгового люда и боярства с целью уменьшить силу воевод, которые не мыслят своего существования без войн и захвата добычи и потому наверняка станут противиться моим правилам. А главное, я собиралась без промедления начать искоренять на Руси, прежде всего в Киеве, язычество, привлекая в ряды наших с тобой единоверцев знатнейших и богатейших киевлян, чей пример будет заразителен и поучителен для простонародья. А вместо этого я вынуждена заняться тем, что пуще всего мне ненавистно, — начинать войну, причём самую страшную и неблагодарную из войн — междоусобную.

— Ты говоришь о том, что тебе так или иначе придётся наказать древлян за смерть Игоря? Полностью согласен. Но почему ты должна начинать с ними войну? Я хорошо знаком с вашими обычаями и законами, неплохо изучил «Правду Роськую»[132]. Да, в случае убийства человека его родственники имеют право на кровную месть, однако по их желанию она может быть заменена денежной платой-вирой в пользу родичей погибшего. Я даже помню размер виры — сорок гривен, и дивился тому, что эта вира нисколько не зависит от того, кто жертва убийства — простолюдин, княжий муж, знатный боярин. Многим христианским законодателям не мешало бы взять здесь пример с русских язычников, — усмехнулся Григорий. — Прямо воплощение Христовых заповедей о всеобщем равенстве не только на Небе, но и на земле.

— Мне не до шуток, отче, — резко оборвала Ольга священника. — Я не хуже тебя знаю наши законы, в том числе и «Правду Роськую». Моё несчастье в том и заключается, что наше время отступило от тех простых и всем понятных стародавних законов, когда все русичи были равны перед своими богами и друг перед другом, будучи прежде всего вольными людьми и соплеменниками, и лишь потом смердами, воинами, старейшинами. Поэтому жизнь каждого из них, независимо от рода и положения, ценилась одинаково. Как бы я сейчас желала, чтобы и смерть моего мужа можно было приравнять к смерти обычного русича, и я смогла бы решить, мстить за него или взять виру[133]. Так нет, Игорь для всех прежде всего великий князь, и о наказании древлян предстоит думать не только и не столько мне, тем более что вместе с Игорем под древлянскими стрелами и мечами полегли две сотни лучших киевских дружинников. Я заранее знаю итог — военный поход на Искоростень!

— Ты, конечно, имеешь в виду, что итог может быть таковым, если устраниться и оставить решение о мести древлянам на волю случая и нисколько не влиять на него? Но ведь можно уже сегодня пустить в ход всю твою власть и воздействовать на всех, кто имеет отношение к разрешению возникшего... недоразумения с древлянами, и добиться того, что нужно тебе. Не так ли? Мне приходилось встречаться с князем Малом и его сыном Круком, я знаком с главным древлянским воеводой Браздом — это умные и здравомыслящие люди. Уверен, они прекрасно понимают, что в войне с Киевом им придётся оказаться проигравшей стороной. Кстати, я нисколько не удивлюсь, если выяснится, что в нападении на Игоря они участвовали помимо собственной воли, уступая нажиму и угрозам своей взбунтовавшейся черни. Возможно, что они, как и ты, хотят не доводить дело до войны с Киевом и готовы пойти на любые уступки, чтобы без излишних осложнений уладить... недоразумение с гибелью Игоря миром. Например, собственной властью покарать зачинщиков нападения на отряд великого князя, одновременно заплатив за смерть Игоря и его дружинников значительную виру. Прости, дочь моя, что вынужден советовать вещи, которые первыми приходят в голову мало-мальски разумному человеку, но если ты уже пришла к подобным мыслям, нам необходимо не рассуждать о случившемся, а начать действовать.

— Отче, ты противоречишь сам себе. Признав, что князь Мал и его сын Крук умные люди, ты тут же превратил их в жалких глупцов, заявив, что они могли стать слепым орудием в руках своей взбунтовавшейся черни. Почему ты не подумал, что в их головах давно зрели мысли о том, как одержать верх в давнем противоборстве между полянами и Киевом за главенство на Руси, а Игорь привёл их в действие, легкомысленно сунувшись к древлянам с горсткой дружинников? Знаешь, что сообщил мне князь Мал через воеводу Микулу, который прибыл ко мне одновременно гонцом с предсмертной волей моего мужа и посланцем древлянского князя? Что он, князь Мал, намерен взять меня, вдовую киевскую княгиню, в свои законные жёны. Как тебе это нравится?

— Совсем не нравится, хотя не могу не признать, что древлянский князь сделал разумный, беспроигрышный... почти беспроигрышный в его положении ход. Ведь по вашим языческим законам, не признающим единобрачия, в войне между князьями победитель становится обладателем не только имущества и богатств побеждённого князя, но и его жены, имея полное право сделать её одной из своих законных жён или наложниц. А может по собственному усмотрению отдать её в жёны либо наложницы кому-либо из своих приближённых...

— Князь Мал ещё не победитель, — зло процедила Ольга, которой были неприятны последние слова Григория. — Ему с помощью вероломства удалось всего лишь убить Игоря, но не разгромить в бою Полянские дружины, тем паче захватить Киев. Именно потому, что древлянам не по силам сбросить с себя власть полян, сражаясь с ними, князь Мал вынужден прибегнуть к новому вероломству — пожелать жениться на мне, годящейся по возрасту ему в старшие сёстры.

— Стремление древлянского князя жениться на тебе можно называть как угодно, но никоим образом не глупым. Зачем ему воевать с полянами и вести осаду Киева, если есть возможность занять стол великих киевских князей миром, взяв в жёны вдову убитого им Игоря? Объяснив гибель великого князя как справедливую кару, а не мятеж против власти Киева, князь Мал готов подтвердить искренность своих слов делом — женитьбой на вдовой киевской княгине. Но разве не может он совершить ошибку там, где надеется на успех? Если ты, дочь моя, могла править Русью при муже Игоре, разве не сможешь продолжить это при новом муже Мале? — пытливо глянул Григорий на Ольгу. — Тем более имея при себе послушных тебе воевод, стоящих за тебя горой боярство и купечество, пользуясь поддержкой горожан и смердов, издавна недолюбливающих древлян. Даже став великим князем, но не располагая сильной опорой в Киеве и не приобретя союзников среди князей земель, князь Мал окажется бессилен против тебя, и Русью по-прежнему, как и при Игоре, будешь править ты.

— А я, отче, не желаю править при ком-то, зовись он Игорем или Малом, я хочу править от собственного имени, — холодно произнесла Ольга. — Мне надоело быть чужой тенью, я устала от постоянного притворства, к которому была вынуждена прибегать, чтобы править вместо Игоря. А главное, мне слишком много лет, чтобы я могла позволить себе тратить драгоценное время на неизбежную борьбу с новым мужем за великокняжескую власть, вместо того чтобы неограниченно пользоваться ею. Я хочу править Русью, а не вновь отстаивать своё право на это. Потом, отче, ты забываешь ещё об одной стороне моего возможного замужества. Пусть мне удастся прибрать князя Мала к рукам в первые же месяцы нашей совместной жизни, допустим, что он, будучи осторожным и дальновидным человеком, вообще не станет посягать на имеющуюся у меня сейчас власть, что дальше? Я не вечна и настанет час, когда я окажусь в могиле, а князь Мал на моём месте. А когда языческие боги призовут Мала к себе, великокняжеская власть по праву перейдёт не к моему Святославу, а к его сыну Круку, уже сейчас зрелому мужу и закалённому в боях воину. Даже случись что с Круком, у него есть брат Добрыня, который старше Святослава и, в случае борьбы между ними за власть, окажется сильным соперником моему сыну. Меня страшит не свадьба с князем Малом, а судьба, уготованная в этом случае княжичу Святославу после моей смерти. Конец правлению на Руси рода Рюриков — вот что такое мой брак с древлянским князем!

— Целиком разделяю грозящую княжичу опасность и твою тревогу за его будущее, — сказал Григорий. — Но если брак с князем Малом для тебя неприемлем, значит, он не должен состояться. Разве на предложение Мала стать его женой обязательно должно последовать твоё согласие?

— Конечно нет, однако мой отказ будет означать одно — войну между Киевом и древлянами. А война — это усиление влияния воевод, которое я намерена ограничить, это недовольство смердов и горожан, которых я вынуждена буду оторвать от дел и призвать на службу, чтобы как можно быстрее покончить с междоусобицей, или унижение перед князьями земель, если я решу прибегнуть к помощи их дружин. Война — это многие жертвы среди полян и древлян, самых сильных племён на Руси, это огромные, не принёсшие блага русичам расходы, это, наконец, попусту истраченное время, которое я могла бы использовать с пользой для державы.

— Это так, дочь моя, но из двух зол — брак с князем Малом или война с ним — нужно выбрать меньшее. Или тебе известен другой путь из сложившегося положения?

— Мне такой путь неизвестен. Но даже если бы я знала его, это ничего не дало бы. Помнишь, отче, я упоминала, что воевода Микула прибыл ко мне не только как посланец князя Мала, но и как вестник последней воли моего мужа? Эта воля такова — Игорь оставляет великокняжескую власть мне и требует в кратчайший срок жесточайше наказать древлян. Поскольку он опасался, что я, христианка, могу отказаться от мести, он велел Микуле, своему другу-побратиму и вернейшему сподвижнику, объявить о своей предсмертной воле воеводам, угрожая им за неисполнение завета суровой карой языческих богов. Воеводы уже знают о воле Игоря, уверена, что о ней стало известно и дружине, а утром будет извещён весь Киев, поэтому, отче, я по рукам и ногам связана последней волей Игоря. Не исполнить её, значит, вызвать гнев воевод и дружины и настроить против себя всех язычников Руси. Чем это в моём сегодняшнем положении грозит, объяснять излишне.

— Однако худа никогда не бывает без добра, дочь моя. Брак с Малом является для тебя большим злом, нежели война с ним, но, отказывая древлянскому князю в притязании на свою руку, ты могла быть названа зачинщицей междоусобицы между Искоростенем и Киевом. Но поскольку месть древлянам завещана тебе покойным мужем, никто не посмеет бросить подобное обвинение — ты, верная жена и законная великая княгиня, выполняешь предсмертную волю своего мужа и одновременно усмиряешь мятежных подданных.

Ольга невесело усмехнулась.

— Отче, если бы я опасалась войны только из-за обвинения в развязывании междоусобицы, я начала бы её хоть сегодня и смогла бы легко и быстро заткнуть рты своим хулителям. Отправляя войско под Искоростень, я теряю над ним власть и отдаю её в руки воевод-язычников, никогда в жизни не подчинявшихся княгине-военачальнице и привыкших видеть в христианах чаще всего врагов. Кто поручится, что, усмирив древлян и возомнив о себе невесть что, обуянные непомерной гордыней и спесью, они не сочтут унизительным для себя быть в послушании у меня и не пожелают видеть своим князем кого-либо из своих рядов? Дабы держать их под надёжным присмотром, с войском должна отправиться я, а поскольку у меня недоброжелателей намного более, чем друзей, я должна буду взять с собой Святослава. Легко ли будет нам, женщине и малому ребёнку, среди гнилых лесов и непроходимых хлябей? А каково будет у меня на душе, если я ни на миг не смогу забыть, что в Киеве остался и наверняка вершит свои чёрные дела мой непримиримый недруг — верховный жрец Перуна? Кстати, отче, мы позабыли о нём, а ведь он — я не сомневаюсь в этом! — пожалует ко мне с первыми лучами солнца, и наш разговор сулит мне мало приятного.

— В таком случае, дочь моя, мы не должны терять ни минуты на посторонние разговоры. Мы знаем, что из положения, в которое ты поставлена гибелью Игоря, существует единственный выход — война с древлянами. Поэтому давай говорить лишь о нём и о том, чем может быть опасен для тебя верховный жрец Перуна и как лучше тебе вести себя при встрече с ним...

Ольга оказалась права — верховный жрец Перуна в сопровождении нескольких наиболее почитаемых в Киеве и его ближайших окрестностях жрецов и волхвов прибыл к ней сразу после завтрака. Гридни, предупреждённые о его возможном появлении, тут же сопроводили его к великой княгине. Ольга встретила волхвов в Золотой палате, восседая в кресле великого князя, что позволила себе впервые в жизни. Даже оставаясь вместо Игоря во время его походов, она, не желая кривотолков и всевозможных подозрений и обвинений, стремилась лишь при необходимости вершить дела в святая святых великокняжеского терема, его Золотой палате, и никогда не занимала кресла великого князя, ограничиваясь своим, стоящим слева от великокняжеского.

Но сейчас положение изменилось. Поэтому Ольга сочла необходимым без каких-либо промедлений, уже сегодня чётко и однозначно явить друзьям и недругам, что отныне хозяйка Руси — она и, нравится кому это или нет, им придётся смириться с необратимостью свершившегося. Одним из первых, кто должен знать об этом, верховный жрец Перуна, её враг с той давней поры, как священник Григорий стал её другом и ближайшим советчиком.

Утро было пасмурным, проникавший сквозь узкие стрельчатые окна[134] в палату свет скупо освещал её, и под потолком были зажжены свечи в резных серебряных подсвечниках. Напротив входа в конце палаты высился деревянный помост, вдоль него по стенам были укреплены массивные светильники. В их ярком свете были хорошо видны посреди помоста три изукрашенных золотом и драгоценными каменьями кресла из морёного дуба: широкое, на высоких резных ножках — посредине, два других, поменьше и пониже — по бокам от него. Это были кресла великого князя, его жены и княжича-наследника. Долго, слишком долго Ольга сидела слева от великого князя, хотя по своему влиянию на жизнь Руси и по её собственному убеждению её место было в кресле великого князя. Наконец сегодня справедливость восторжествовала и Ольга ни при каких обстоятельствах не допустит возврата к былому!

Гордо откинув голову на спинку кресла, положив руки на широкие подлокотники кресла, едва дотягиваясь носками сапожек до пола, Ольга мельком осмотрела застывших у дверей Золотой палаты жрецов и волхвов, остановила взгляд на верховном жреце Перуна. Тот, распрямив плечи и положив ладони на изогнутый верх посоха, тоже вперил взгляд в Ольгу. Они давно знали друг друга, много раз встречались и беседовали, однако с этого утра в их взаимоотношениях наступил новый поворот, и они как бы заново присматривались, чтобы заново оценить старого недруга и уже в зависимости от этого вести с ним разговор и предпринимать в дальнейшем какие-либо действия.

Верховный жрец Перуна мало походил на смиренного служителя Неба, всё выдавало в нём старого воина. Не белой домотканой рубахе было место на его широких плечах, а железной боевой кольчуге. На свой посох жрец опирался так, словно это была тяжёлая, всесокрушающая секира. Даже признаков кротости и послушания кому-то или чему-то нельзя было обнаружить в лице бывшего воина, наоборот, смелостью и решительностью дышали его черты. Не столь давно верховный жрец был воеводой, славился отвагой и презрением к смерти, под стягом князя Олега водил непобедимые дружины русичей на хазар и греков.

Нынешний верховный жрец и воевода Асмус были ближайшими соратниками князя Олега и его побратимами. Это Асмус во время знаменитого похода Олега на Царьград вогнал в обитые железом крепостные ворота стольного града Византии свой меч, а верховный жрец, в ту пору тоже воевода, подал князю свой щит. И этот славянский червлёный щит, повешенный Олегом на рукояти Асмусова меча, стал для ромеев напоминанием и грозным предостережением о могуществе Руси. Два сына верховного жреца сложили головы в боях с Новым Римом, поэтому бывший Олегов воевода был непримиримым врагом империи. Однако годы, многочисленные раны, перенесённые невзгоды и лишения походов не прошли для русича бесследно, и последние годы он стал служить Руси не мечом, а посредничеством между её сынами-воинами и их богами.

Но ненависть к Византии из души старого воина не ушла, а империя для него, как и для многих других русских дружинников, была неразрывно связана с Христом, чей лик был вышит на стягах легионов, с которыми он не раз вступал в сражения. Вот почему Ольга, став христианкой, приобрела в лице бывшего воеводы врага, не желавшего прежде простить ей измены языческим богам, а теперь не считающего возможным мириться с тем, что Русью, как и ненавистной ему Византией, начала править христианка.

— Здрава будь, великая княгиня, — произнёс верховный жрец Перуна, чуть склонив и тут же подняв голову.

— Желаю здравствовать и всем вам, гости дорогие, — ответила Ольга. — Что привело вас, умных, уважаемых на всей Руси, ко мне?

— Весть о смерти великого князя Игоря в Древлянской земле, — вновь зазвучал голос верховного жреца Перуна. — Игорь был не только великим князем и твоим мужем, но и верным, послушным внуком Перуна. Мы, его братья по вере, те, к кому Игорь обращался в трудную для себя годину за советом, кто от его имени молил Небо даровать ему победу над недругами или ниспослать мир и покой на Русскую землю, хотим знать предсмертную волю великого князя.

— Она такова: вся великокняжеская власть передаётся мне, его единственной законной жене, матери княжича-наследника и верной помощнице в державных делах. Кроме этого, Игорь велит отомстить древлянам, своим убийцам. Я подчиняюсь его воле и надеюсь, что ей будете послушны и вы, его братья по вере и бывшие сподвижники по ратным походам.

— Предсмертная воля великого князя — закон для нас, — сказал верховный жрец Перуна. — Ежели он решил, что Русью станешь править ты... до возмужания княжича Святослава... так тому и быть. Но отчего мы не видим в палате юного великого князя Святослава, от имени которого тебе дозволено временно править? — И верховный жрец медленно перевёл взгляд на свободные три кресла на помосте.

Ольга поняла этот взгляд — он выражал удивление, что боковые кресла пусты, хотя по стародавним обычаям русичей одно из них сейчас должно быть занято. Ольга получила великокняжескую власть лишь временно и не должна была утаивать этого, что относительно к приёмам в Золотой палате значило, что рядом с ней должен находиться тот, от чьего имени она правила. Правда, у неё был выбор. Единолично взяв в свои руки всю власть и заняв среднее кресло, она обязана была сажать Святослава, как княжича-наследника, справа от себя. Ежели она пожелала бы стать просто вдовствующей великой княгиней, вынужденной взвалить на себя бремя управления державой наравне с малолетним княжичем, ей следовало уступить место великого князя ему, заняв, как прежде, место слева от него, но уже не как жена великого князя, а как его мать-соправительница. Но в том и другом случае присутствие Святослава было обязательным, ибо и по закону, и согласно завещанию Игоря великим князем был он, а Ольга ввиду его малолетства являлась лишь правительницей-временщицей.

Однако Ольга на примере князя Олега и своего мужа Игоря прекрасно усвоила, что значит временная власть в руках умного, волевого человека и как трудно, почти невозможно обрести её законному обладателю[135], не пожелай правитель-временщик добровольно с ней расстаться. А Ольга считала себя ничуть не глупее князя Олега и не сомневалась, что нисколько не уступает ему в твёрдости нрава. Если верховный жрец Перуна до сих пор не смог оценить свою великую княгиню по достоинству и понять, что она ни при каких условиях не намерена выпускать из своих рук доставшуюся ей после гибели Игоря власть, у неё хватит смелости заявить ему сейчас об этом прямо в лицо и во всеуслышание.

— Отчего в палате нет юного княжича? — тихо переспросила Ольга и, наклонившись в сторону верховного жреца Перуна, насмешливо поинтересовалась: — Скажи, бывший Олегов воевода, а часто ли видел ты в Золотой палате с временным правителем Руси Олегом её настоящего великого князя Игоря? Я говорю не только о поре, когда он был юн, но и когда полностью возмужал и даже когда самостоятельно водил в походы свою дружину. Я чту князя Олега как великого ратоборца и мудрого правителя Руси и во многом намерена брать с него пример. Считай, что на свой вопрос о княжиче Святославе ты получил от меня ответ, который дал бы тебе князь Олег, спроси ты его об Игоре, от имени которого он по воле отца Игоря князя Рюрика правил вплоть до собственной кончины. Тебе ясен мой ответ, многоопытный старче?

— Вполне, великая княгиня. — И едва заметная усмешка скользнула под усами верховного жреца Перуна. — Благодарен тебе за откровенность. Дозволь задать тебе другой вопрос. Твой покойный муж и наш брат по вере великий князь Игорь завещал нам месть древлянам. Намерена ли ты, христианка, исполнить его предсмертную волю? Как женщине, тебе свойственны мягкость характера и боязнь пролития людской крови, а как христианка ты должна любить всех ближних своих, в том числе врагов, отвечая им добром на зло. Но наши боги, боги русичей, совсем иные, чем твой ромейский Христос, они требуют платить смертью за смерть, кровью за кровь, злом за зло. Чьему зову ты собираешься повиноваться — зову чужого русичам, но родного тебе Христа или зову бога воинов-русичей Перуна, кличущего внуков покарать древлян?

— Многоопытный старче, ты отчего-то позабыл упомянуть, что я не просто женщина и христианка, но прежде всего русская великая княгиня. Ты прав, я не могу повести дружину в поход на древлян, но разве нет у меня овеянных ратной славой, закалённых во множестве сражений и дальних походах воевод? Разве князья Аскольд и Дир, Олег и Игорь всегда самолично возглавляли походы? Разве только их воинским умением и доблестью Русь побеждала всех своих недругов и её оружие брало верх над вражьим? Оглянись вокруг себя, бывший Олегов воевода, всмотрись хорошенько в то, что окружает нас.

Снова отбросив голову на спинку кресла, Ольга медленно повела правой рукой вдоль стен Золотой палаты, и взгляд верховного жреца Перуна последовал за её рукой. На всех стенах, начиная от входа в палату и не исключая стены за помостом с великокняжеским креслом, висели оружие и доспехи русичей и тех, с кем им когда-либо приходилось встречаться врагами на полях битв. Тускло отсвечивали тяжёлые, с односторонней заточкой, без каких-либо украшений мечи и железные, со стальными пластинами на груди боевые рубахи Полянских князей, предшественников Кия. Блистали позолотой и сверкали драгоценными каменьями рукояти длинных, обоюдоострых, из знаменитой русской харалужной стали, клинков князей и витязей более позднего времени, переливались серебром, словно рыбья чешуя, их кольчуги и сетки-бармицы[136] на высоких, с еловцами[137] шеломах.

Немало висело на стенах и чужого оружия и доспехов, служивших напоминанием о славных сражениях, в которых участвовали и побеждали русские дружины, или об известных всей Европе либо Азии полководцах, оказавшихся бессильными против отваги и мужества русичей и потерпевших от них поражения. Рядом висели короткий, прямой меч римского легионера и длинная, кривая сабля перса-дейлемита, широкий, искривлённый кинжал сарацина соседствовал с увенчанным двумя лезвиями, словно галльская Франциска[138], метательным боевым топором кочевников-гузов с далёкого Яика. Вперемежку с оружием было развешано и вражеское защитное снаряжение: кольчуги и пластинчатые доспехи, стальные нагрудники-кирасы[139] и тевтонские шлемы-маски с узкими прорезями для глаз и высокими рогами. А оружию и доспехам ближайших соседей Руси — хазар, печенегов, половцев, угров, ляхов, булгар, чёрных клобуков, херсонесских ромеев — на стенах не было числа!

— Узнаешь оружие своих боевых другов-побратимов, бывший Олегов воевода, и тех, кто до и после вас защищал Русь и заставлял дрожать недругов от страха в их собственных краях? — громко и взволнованно зазвучал голос Ольги. — Это ты и все вы стерегли рубежи державы от нашествия тевтонов и набегов кочевых орд из Дикой степи. Укрощали неуёмные желания Второго Рима, с жадностью взирающего на нашу землю. Отваживали от Червлёной Руси[140] ляхов и угров. Это все вы, предотвращая вражьи вторжения на родную землю и отвечая своими ударами на чужие, ходили сухопутьем и морем на Византию, Хазарию, Тавриду, берега Хвалынского, Русского и Сурожского морей. И пусть не всегда возвращались с победой, но ни разу не запятнали позором гордое имя воина-русича. Разве не ты и твои други, бывший воевода, выполняя заключённый князем Олегом договор с Византией о мире и военной помощи друг другу, сражались плечом к плечу с ромейскими легионами на италийских равнинах и в песках Северной Африки, на малоазиатских плоскогорьях и в лесистых горах Крита и Сицилии? И куда бы вас ни заносила судьба, под чьим стягом вам ни приходилось стоять в боевом строю, пусть вы даже умирали не за Русь, вы всё равно умножали её славу. Не так ли, бывший воевода? — прищурилась Ольга.

— Так, великая княгиня. Где бы ни находились воины-русичи, с кем бы ни сражались, кто бы ни являлся их союзником и чей стяг ни реял бы над их головами, они никогда не забывали своих богов, и в бой их всегда вёл Перун, чьими внуками они были.

— Но разве не было в русских дружинах воинов-христиан? Были и немало. Разве они сражались хуже русичей-язычников при защите родной земли или выполняя свой ратный долг в чужих краях? Ничуть. Потому что и у русичей-язычников, и у русичей-христиан одна Родина-мать — Русь, а все боги велят боронить от недруга свой домашний очаг и отчий край. Тебя, внука Перуна, вёл в бой языческий бог, твоего боевого товарища-христианина — Христос, но вы оба сражались за одинаково дорогую для вас Русскую землю, взрастившую и вскормившую вас. Так почему, бывший воевода и нынешний верховный жрец, ты сомневаешься, что я, русская великая княгиня-христианка, которой мой Бог велит так же любить и защищать Русь, как тебя твои языческие боги, не стану исполнять предсмертный завет моего мужа и не отомщу его убийцам-древлянам? Тем паче что мятежные древляне стали рассадником смуты и раздора на Русской земле, и я, великая княгиня, не могу допустить этого и должна любой ценой образумить их, как то делали все прежние киевские князья.

— Я выразил сомнение потому, что точно так поступил даже твой покойный муж, знавший тебя намного лучше, нежели я. Разве не приказал он воеводе Микуле стать исполнителем его последней воли в случае, если тебе, его жене-христианке, окажется не под силу или не по нраву свершить её? Поэтому мы, которым надлежит проводить на Небо душу нашего брата по вере Игоря, хотим знать, готова ли ты обрушить карающую десницу на убийц великого князя или поселившийся в твоём сердце чужой бог не позволит тебе этого?

— Твои сомнения напрасны, бывший воевода. Клянусь, что я, великая киевская княгиня, выполню последнюю волю моего мужа Игоря и жестоко накажу древлян, его убийц и сеятелей кровавой смуты на Руси. А ты должен знать, что христиане верны своим клятвам так, как язычники своей роте[141]. Не веришь в то, что мне окажется не по плечу свершить кару должным образом? Тоже напрасно. Великий князь завещал свою месть не только мне, но и воеводам своей дружины, другам-побратимам, и воинов в поход на Искоростень поведут они. Надеюсь, ты не сомневаешься, что те, кто бурей пронёсся по берегам Хвалынского моря, дважды ходил с мечом на Византию, смог захватить сердце Кавказа — Арран, справятся с князем Малом? А если тебя всё-таки точит червь сомнения, обратись к Перуну, дабы он укрепил души и тела своих внуков и даровал им победу над недругами-славянами, столь же опасными своей тягой к расколу Руси, как её вороги-иноземцы. Для меня, великой княгини, все русичи равны, будь они язычниками или христианами, и я буду благодарна всем, кто окажет мне помощь в свершении кары над древлянами. Буду благодарна за это и вам, облачённым доверием русских богов высокочтимым мужам, — посмотрела Ольга на хранивших молчание жрецов и волхвов, — и в первую очередь тебе, многоопытный мудрый старче, — перевела она взгляд на верховного жреца Перуна.

— Великая княгиня, ты хочешь уверить меня, что русичи-христиане так же любят Русь, как и русичи-язычники? — спросил верховный жрец. — Ежели это правда, отчего они, сыновья и дочери Христа, не чтут наших вековых законов и обычаев? Например, почему ты не пожелала, как все пережившие своих мужей великие княгини до тебя, умереть вслед за Игорем, чтобы вместе оказаться на Небе и по-прежнему быть рядом с ним? Разве не клялась ты богам, становясь его законной женой, всюду следовать за мужем и делить с ним пополам выпавшие ему радость и горе?

— Любовь к родной земле и соблюдение древних обычаев ставшей чужой тебе веры — это не одно и то же, — ответила Ольга. — И потом, разве мой муж завещал мне принять смерть на его погребальном костре? Нет, он завещал мне править вместо него державой и воспитывать малолетнего сына, будущего великого князя Руси. К тому же моя вера запрещает самоубийство, почитая его тягчайшим грехом. Я не намерена гневить своего Бога, точно так как ты стремишься не гневить своего Перуна.

— Говоришь, что не хочешь гневить своего Бога? Ха-ха-ха! — И, запрокинув голову, верховный жрец рассмеялся. — Великая княгиня, значит, ты совсем не знаешь Христа, и я докажу это. Ты называешь меня Олеговым воеводой — это так, но, прежде чем им стать, я был сотником и побратимом князя Дира, подло убитого Олегом[142]. Я не раз присутствовал на спорах Дира с его князем-соправителем Аскольдом и знаю, отчего мой побратим, а отличие от Аскольда, не принял христианства и до конца остался верен старым русским богам. Одной из причин было то, что Дир опасался, что вместе с христианством на Русь хлынут тягчайшие пороки, неведомые доселе на ней, но которыми переполнен Старый и Новый Рим, они не оставили в сердцах их жителей-христиан ничего святого. Много ли ты знаешь случаев, чтобы русич-язычник поднял оружие на брата, убил бы отца, ослепил и посадил в тюрьму-поруб мать? Зато в обоих Римах из-за горсти монет брат убьёт брата, из-за клочка земли сын сживёт со света родителей, а в борьбе за императорскую власть сыновья убивают отцов, жёны травят ядом мужей, родные братья рубят друг другу головы. Ты умна, великая княгиня, и, наверное, знаешь причину столь разного поведения русичей-язычников и христиан, будь они латинянами-италийцами или ромеями?

— Старче, ни одна вера не учит людей чему-либо плохому, и, ежели человек преступает закон либо совершает дурной поступок, начало этому следует искать в нём самом, прежде всего в том, кто и как его воспитывал, кто он есть и как живёт, — ответила Ольга.

— Ты забыла упомянуть самое главное, о чём думает человек, прежде чем нарушить закон, — о ждущей его за это каре-возмездии. Русич-язычник знает, что причинённое их единоверцу зло никогда не будет прощено Небом, ежели он добрыми делами полностью не искупит вину, в противном случае ему суждено предстать после смерти перед судом предков, которые вынесут ему беспощадный приговор. А христианин знает, что стоит ему лишь явиться в церковь и покаяться, как ему будет прощено любое совершенное преступление, названное вольным или невольным грехом. Да что свершённое, если за золото христианину заранее может быть прощено любое преступление, которое он может совершить в будущем. Сражаясь в Италии, я собственными глазами видел продаваемые Римским Папой грамоты, в которых он от имени Христа прощал покупателю все его настоящие и будущие грехи. Поэтому, великая княгиня-христианка, забудь слово «грех». Твоего Христа заботит не чистота душ агнцев его земного стада, а золото, которым они могут откупиться у него от угрызений совести. Ежели ты бедна, мы, внуки Перуна, готовы купить тебе прощение Папы за самую дорогую цену.

— Старче, ты путаешь христиан, признающих над собой главенство Римского папы, и христиан-русичей, земным владыкой которых является Константинопольский патриарх. Да, Римский Папа торгует прощениями грехов, но Константинопольский патриарх никогда не делал и не делает этого.

— Не делает сегодня, сделает завтра, — уверенно произнёс верховный жрец. — Разве они оба не поклоняются одному и тому же Христу? Кстати, великая княгиня, я до сих пор не смог понять, кто из них более любим Христом и ближе к нему, являясь его первым слугой на земле — Римский Папа или Царьградский патриарх? Непонятно мне и то, что они, называя себя примерными, достойными подражания христианами, главная добродетель коих — смирение, послушание, жизнь в бедности, а охвачены одним из страшнейших пороков — гордыней, и готовы перегрызть друг другу глотки за право называться первым христианином на земле и быть верховодом всех единоверцев в мире. Разве это не гордыня, причём непомерная?

Ольга помнила, как не столь давно она уже вступала с верховным жрецом Перуна в спор о вере и не выиграла его, поэтому сейчас решила не повторять ошибки.

— Старче, Лютобор, ты явился ко мне как к великой княгине или как к христианке? Ежели как к христианке, чтобы поговорить о непонятном для тебя в моей вере, приходи в другой раз, когда у меня будет меньше дел. А ещё лучше обратись к священнику Григорию — учение Христа он знает не хуже меня, а свободного времени имеет куда больше.

— Меня не интересует твоя вера, великая княгиня, а тем паче пришлый ромей, — сказал верховный жрец Перуна. — Мы хотели узнать: намерена ли ты, христианка, исполнить предсмертную волю своего мужа-язычника. Ты дала нам ответ, и мы оставляем тебя наедине с твоим... горем.

Он развернулся и направился к двери. Не доходя до неё, остановился и посмотрел на Ольгу.

— Перун будет доволен, что глас его внука Игоря услышан и его кровь будет отомщена, — проговорил он. — Но куда больше он был бы рад, если бы ты, великая княгиня, исполнила долг верной жены и взошла на погребальный костёр своего мужа. Подумай об этом.

— Старче Лютобор, я не сделаю этого. Потому что христианка и не возьму на душу тяжкий грех самоубийства, и потому что покойный муж завещал мне воспитывать нашего сына-княжича, а не следовать за ним на тот свет.

— О каком грехе может говорить тот, кто отрёкся от веры предков, совершив этим самое тяжкое святотатство, — сказал верховный жрец Перуна. — Поэтому подумай хорошо над моими словами и очисти свою совесть в пламени священного погребального костра. Я буду ждать твоего решения, великая княгиня.

— Ты его уже знаешь, старче Лютобор, и никогда не услышишь другого, — решительно отрезала Ольга.

Проводив взглядом последнего оставившего Золотую палату волхва, она прикрыла глаза и задумалась. Зачем приходили к ней жрецы и волхвы, не проронившие за всё время пребывания в палате ни единого слова? А может, встреча с Ольгой была нужна лишь верховному жрецу Перуна, единственному беседовавшему с ней, а присутствовавшие рядом с ним остальные служители языческих богов должны были придать его посещению большую торжественность и вес? В таком случае для чего она понадобилась бывшему Олегову воеводе?

Узнать, намерена ли она исполнить предсмертную волю покойного Игоря? Но Лютобор умный человек и прекрасно понимает, что Ольга, всю жизнь стремившаяся стать полновластной хозяйкой Руси, сейчас может осуществить свою мечту лишь при условии, что против неё не выступят Игоревы воеводы, а для этого в первую очередь необходимо — желает она того или нет! — выполнить оставленные ей мужем заветы. Верховный жрец Перуна надеялся уговорить её принять смерть на погребальном костре Игоря, как велит поступить стародавний обычай русов пережившей любимого мужа его верной жене? Но Лютобор не столь наивен и как никто другой должен понимать, что власть великой княгини нужна живой Ольге, а не возлежащей бездыханной на языческом священном кострище. Да и огромный жизненный опыт и знание тайных, сокровенных уголков человеческих душ не могли не привести верховного жреца к мысли, что, возможно, одной из причин принятия Ольгой христианства стало её нежелание быть связанной в своих поступках языческими законами и обычаями, в том числе обязанностью покинуть мир живых одновременно с мёртвым мужем.

Но если Лютобор заранее знал её ответы, зачем ему потребовалось навещать её? Чтобы услышать ответы из уст самой Ольги и никогда не упрекнуть себя в том, что, возможно, ошибся в суждениях и на этом основании сделал что-то не так? А может, ответы Ольги должны были услышать собственными ушами пришедшие с Лютобором волхвы и жрецы, обращавшиеся с этими вопросами к верховному жрецу Перуна, как самому почитаемому и многоопытному среди них?

Уж больно просты оба объяснения, однако другие не приходили ей в голову. А ведь Лютобор не тот человек, который без борьбы смирится с тем, что великой княгиней Руси стала христианка. Может, его сегодняшний приход и есть первый шаг начатой им против Ольги войны? Тогда в чём истинный смысл его посещения Ольги? В чём таящаяся для неё угроза?

Ольга не находила ответа на эти вопросы, но вместо успокоения душу всё больше охватывала неясная тревога.

13

Равия сидел на старой волчьей шкуре рядом с входом в юрту шамана. Вход полностью был задёрнут войлочным пологом, однако при желании Равия мог приоткрыть его и увидеть всё происходящее внутри. Пока он этого не делал. Зачем? У самого знаменитого среди язычников кара-хазар[143] шамана Саадома он был не первый раз, присутствовал от начала до конца на его камланиях[144] и даже со временем смог постичь некоторые тайны его общения с Тенгри-ханом[145] и его подручными, духами добра и зла, позволяющими Саадому заглянуть в будущее отдельного человека и целого народа. Немалая заслуга в этом принадлежала тому, что в молодости Равия обучался в Константинопольском университете, познал скрытые для непосвящённых законы Каббалы о тридцати двух элементах мироздания[146] — десяти первочислах и двадцати двух буквах еврейского алфавита[147], изучил массу христианских и мусульманских книг.

Желая узнать как можно больше, Равия не гнушался общаться с язычниками — присутствовал на волхвованиях жрецов и камланиях шаманов, молениях и плясках у ночных кострищ огнепоклонников и при кровавых жертвоприношениях в мрачных пещерах поклонников Чернобога. Это позволило ему сделать вывод, что проникновение в сокровенные знания чужих религий не проходит бесследно, за это приходится дорого платить собственным здоровьем, а прежде всего душой, в которой поселился червь сомнения. Равия помнит, с какой чудовищной головной болью, жжением горла и прыгавшим в груди, словно вспугнутый заяц, сердцем он покидал последний раз после камлания юрту Саадома. Вот почему сегодня он предпочёл не входить в юрту шамана, отправив в неё вместо себя другого человека и решив принять личное участие в камлании лишь в его заключительной части.

Доносившееся из юрты заунывное пение Саадома дополнилось монотонным дребезжанием туго натянутой воловьей жилы, а ноздри Равия начал щекотать удушливый, чуть сладковатый запах. Он знал, что это значило — в стоявшую на священной каменной плите Тенгри-хана жаровню с раскалёнными углями шаман сыпал щепотками растёртые в мелкий порошок корни и листья только ему известных трав, которые при сгорании и распространяли этот дурманящий голову запах. Вместе с ним через ноздри в голову Саадома проникали духи добра и зла, вытесняли из неё все мысли, полностью отрешая его от настоящего, после чего, откликаясь на обращения-мольбы шамана, являли ему по воле Тенгри-хана будущее интересующего Саадома человека или народа.

Точно так поступали все известные Равию прорицатели-язычники, различаясь между собой лишь тем, каким образом в их головы вселялись приоткрывающие будущее духи добра и зла. К волхвам-русам посланцы богов чаще всего являлись из водных струй священных источников в густых дубравах или укромных уголках глубоких оврагов, жрецов, обитающих в горах, языческих народов духи-вестники будущего обычно посещали в небольших пещерах со струящейся из расщелин водой или наползавшим из них туманом.

Но откуда бы духи ни возникли — из леса, воды, камня, их роднили две вещи: они были неразлучны с сопровождавшим их своеобразным запахом и отличались поразительным свободолюбием. Заключённые прежде внутри водных струй или зажатые в горной тверди, духи добра и зла, оказавшись на просторе широкой лесной поляны или большой пещеры, тут же уносились стремглав в манящую их даль, начисто забывая о пославших их богах и ждущих видений жрецах, волхвах, шаманах. Вот почему все прорицатели будущего общались с богами на крошечных, замкнутых со всех сторон пространствах, а там где они отсутствовали, их приходилось создавать самим, строя рядом со священным источником или предметами избушки или собирая юрты.

Дребезжание натянутой воловьей жилы становилось всё тише и вскоре стихло вовсе, а на смену ему пришёл рокот бубна. Быстрота ударов в него нарастала, и Равия знал, что так будет продолжаться до тех пор, покуда она не сравняется с частотой биения сердца человеческого плода в материнской утробе[148]. И под этот ритм священного бубна шаман с помощью находящихся в нём духов будто снова возвращался в своё прошлое, когда пребывал в женской утробе, обретая чувство нерасторжимого единства с землёй и небом, водой и воздушной стихией, как некогда человеческим зародышем ощущал свою неразрывную связь с вынашивавшей его матерью. Став равноправной частицей огромного мира, шаман приобретал возможность общаться и с душами давно покинувших землю предков, и возвращаться к давно минувшим событиям, и обращать пытливый взор в грядущие времена.

Частота ударов в бубен стала постоянной. Равия осторожно потянул закрывавший вход в юрту полог в сторону, заглянув одним глазом в образовавшуюся узкую щель. Посреди юрты на священном камне Тенгри-хана стояла на низком треножнике жаровня с тлеющими углями, от которой волнами расплывались в стороны облачка голубоватого пахучего тумана.

Саадом, скрестив ноги, сидел перед жаровней и стучал в бубен двумя человеческими берцовыми костями. Его морщинистое, по-бабьи безусое и безбородое лицо было сосредоточено, глаза полностью прикрыты набухшими веками, длинные спутанные волосы отброшены за плечи. Наклонившись туловищем к жаровне, шаман жадно втягивал в ноздри распространяющийся от неё дух догоравшего дурманящего порошка, его тонкие бесцветные губы едва слышно нечто шептали.

На полпути между Саадомом и входом в юрту виднелась долговязая фигура в длинном стёганом халате и тюбетейке с кисточкой — это был принадлежавший Равию раб-хорезмиец, родившийся язычником, затем веривший в Христа и Аллаха, ныне идолопоклонник и чернокнижник. Он являлся вернейшим и незаменимым помощником своего господина во всех делах, о которых не следовало знать никому, кроме их двоих. Сегодня, не желая подвергать собственное здоровье опасности, Равия велел рабу быть посредником между собой и Саадомом.

Согнувшись чуть ли не пополам, раб приблизил ухо к самым губам шамана, повернул лицо к наблюдавшему за ним в щель хозяину.

— Саадом не может объять будущую Русь взглядом, — громко зашептал раб. — Она беспредельна, её земли раскинулись от Холодных до Тёплых морей, от восхода до заката солнца...

— Я хочу знать не сколько земель и народов захватят русы, а кому в дальнейшем суждено ими править — киевским князьям, хазарам, византийцам, варягам, — тоже шёпотом сказал Равия.

— Тенгри-хан ещё не открыл этого Саадому, мой господин, — ответил раб и снова припал к губам шамана.

Какое-то время он вслушивался в его бормотание, после чего сообщил Равию:

— Саадом видит над Русью красные знамёна. Точь-в-точь как те, под которыми ходили в бой русские воины в войске гуннов, когда Русь была покорена Аттилой[149] и платила ему «дань кровью». Но на этих красных стягах один из символов твоей веры, мой господин, — священная пятиконечная красная звезда Соломону[150]! — радостно воскликнул он. — Значит, Русь под владычеством иудеев и платит им, как некогда Аттиле, «дань кровью»! Саадом видит также поверженные наземь купола христианских храмов, осквернённые монастыри с православными крестами, разрушенные мечети и синагоги. Получается, русы отвергли веру в Христа, Аллаха, Яхве[151] и вновь стали язычниками.

— Когда Русь окажется под пятой иудеев и над ней будет реять красный стяг разноплеменного отребья с красной пятиконечной звездой Соломона? — нетерпеливо спросил Равия.

— Это будет нескоро, мой господин... очень нескоро, — заметно потускневшим голосом ответил раб. — Красный стяг со священной звездой Соломона взовьётся над Русью примерно через десять веков после пророчества Саадома.

— Через целое тысячелетие, — разочарованно протянул Равия. — Но это, собственно, не важно. Если покорению иудеями Руси суждено случиться не при жизни нашего поколения, какая для нас разница, в каком столетии это произойдёт? Наш народ бессмертен, и его история не имеет конца, и наша жизнь продолжится в наших внуках и правнуках. Главное, сколько времени мы будем властвовать над Русью и удастся ли нам утвердиться её хозяевами навечно?

— Власть иудеев над Русью будет не вечной, господин. Она будет продолжаться семь десятилетий.

— Семь десятков лет? — поразился Равия. — Ровно столько, сколько господствовали над Русью захватчики-гунны?

— Получается так, господин.

— Но неужели иудейский народ после семи десятилетий владычества над Русью позволит ей целиком освободиться от его власти? Неужто не сохранит за собой самые лакомые части Русской земли, чтобы обеспечить себе безбедное существование? Что говорят об этом Тенгри-хан и его посланцы-духи?

— Господин, ты хотел с помощью Саадома заглянуть в будущее и узнать, будет ли Русь покорена Хазарией, и если да, когда это случится. Бог Неба и духи степи дали ответ на это — иудеям суждено властвовать над Русью, произойдёт это примерно через десять столетий и будет длиться семь десятков лет. Однако, что произойдёт с Русью после утраты иудеями своего владычества над ней, тебя не интересовало. Но погоди, господин, погоди... Духи услышали твой вопрос и позволили Саадому заглянуть в будущее русов после их освобождения от власти иудеев. Он видит над Киевом и Черниговом жёлто-голубое знамя с соколом-рориком, значит, там снова правят наследники рода Рюриков. Но над северной столицей Руси Новгородом другое знамя — бело-сине-красное, это знамя и над Псковом, и над Смоленском, и над Муромом...

— Всё ясно, — оборвал его Равия. — После потери нами власти над Русью она будет охвачена междоусобицами и распадётся на несколько княжеств. Но что станет с Хазарией? Неужто она не воспользуется неизбежным ослаблением Руси?

— Саадом видит над Итиль-рекой тоже трёхцветные русские стяги... по всему её течению от истоков до устья, — тихо ответил раб. — И хотя одна полоса на них красная, священной звезды Соломона ни на одной нет.

— Саадом слишком много дышал дымом своих дурманящих трав, поэтому его голова стала прибежищем чрезмерного числа духов, — зло сказал Равия. — А это обычно сказывается на прорицателях не лучшим образом, ибо не всем духам дано правильно понимать и толковать волю Тенгри-хана. Потом, у меня нет желания и времени, чтобы узнавать, что будет с русами через несколько веков после моей кончины. Всё, что мне было нужно, я уже узнал, поэтому иди за лошадьми и скачем домой...

Весь путь до своего дворца Равия был погружен в размышления. Он и прежде обращался к прорицателям, интересуясь судьбой Хазарии и её ближайшей соседки Руси, с которой судьба каганата теснейшим образом была связана. И всегда ответ был один — Русь ждут тяжкие испытания, огромные заблуждения и реки крови, однако впереди у неё великое будущее, а вместо судьбы Хазарии прорицатели предпочитали говорить о судьбе иудейского народа, которому в конце концов суждено обрести землю предков и возвратиться к погасшим семейным очагам. Упоминали прорицатели и о том, что какое-то время иудеям путём обмана удастся владычествовать над Русью, однако сей срок будет крайне незначительным.

Поэтому результат сегодняшнего камлания Саадома не явился для Равия неожиданностью, он лишь утвердил его во мнении, что он поступил правильно, сразу отбросив мысль о подготовке большого похода на Русь, а велел прибыть к себе Хозрою. Зачем затевать войну и нести неисчислимые жертвы, если на судьбе Хазарии это не скажется нисколько, а за пролитую ради сегодняшних сиюминутных интересов кровь единоверцев Равию придётся держать ответ перед Владыкой всего сущего? Куда благоразумнее сделать то, что должен сделать всякий на самом деле умный человек, стремится даровать своему народу мир и принести ему выгоду, не платя за них кровью и жизнями единоплеменников и единоверцев...

Хозрой уже ждал Равия. Вдвоём они прошли в покои, окна которых выходили на Итиль-реку. Окна были распахнуты, и лёгкий ветерок, несущий с собой прохладу огромной реки, приятно освежал лицо.

— Хозрой, по воле кагана тебе уже не раз приходилось бывать у русов. Посылаю тебя туда снова.

Ни лицо, ни глаза Хозроя ничего не выразили. Да и могло ли быть иначе, если он прекрасно понимал, что слова Равия для него — закон, а ослушание в их деле жестоко карается... даже очень жестоко? И Равия продолжил:

— Великий киевский князь Игорь убит собственными данниками-древлянами, соседями полян и давними их соперниками за верховенство над Русью. Престол покойного Игоря заняла его жена, княгиня Ольга. Покуда сын Игоря Святослав не достигнет совершеннолетия, Русью будет править она. Однако по силам ли править огромной державой существу, лишённому разума и воли? Поэтому между русами неминуемы междоусобицы и смуты, реки крови ждут их.

— Такова воля бога, носителя истины, никогда не забывающем о своих детях. Он ослабляет и уничтожает язычников, врагов единственно избранного им народа, — продолжал мысль Равия собеседник.

Равию понравились его слова. Он знал, что в разговорах о великой княгине Ольге Хозрой всегда отдавал должное её уму, решительности, проницательности, и был готов к тому, что тот ненавязчиво и осторожно начнёт убеждать его, что киевская княгиня не из тех женщин, что лишены разума и воли. Однако Хозрой оказался умнее. Понимая, что причина его приглашения во дворец кроется вовсе не в обсуждении достоинств и недостатков характера киевской княгини, он не стал противоречить Равию, якобы согласившись с его характеристикой Ольги и оставшись в душе при собственной. Но именно за ум и сообразительность Равия и ценил Хозроя, доверяя ему самые сложные и ответственные задания.

— Ты прав, Хозрой. Только мы, сыны истинной веры, имеем право владеть миром. Все остальные народы существуют для того, чтобы жили и процветали мы. Таков удел и славян-русов, этого многочисленного и сильного племени, нашего опасного соседа. Победить их в открытом бою невозможно, это не удавалось ещё никому, в том числе и Хазарии. Но сейчас, пока на Руси нет князя-воителя, способного удержать под властью Киева все славянские племена, они слабы и легко могут стать нашей добычей. Для этого я и посылаю тебя к русам.

— Твои слова святы для меня, великий и мудрый.

— Русы никогда и никому не прощают своей пролитой крови, бог воинов-русов Перун требует платить злом за зло. Поэтому княгиня Ольга, несмотря на свою веру в Христа, будет вынуждена ради сохранения добрых отношений с воеводами и языческой дружиной мстить за мужа, и рус пойдёт с мечом на руса. Так пусть дерутся до последнего воина, а когда ослабнут, ты посадишь великим киевским князем верного, послушного нам человека. Ты найдёшь такого, затмишь или купишь его разум, вдохнёшь в него нашу душу. Однако в одиночку он бессилен, поэтому с каждым днём всё больше и больше нужных нам людей будут окружать его, укрепляя и расширяя нашу власть. Мы, сыны истинной веры, станем головой русов, мы будем их хозяевами. Пусть трудятся славянские руки и ноги, пускай гнутся и трещат славянские спины — они будут работать для процветания богом избранного народа. Как бы ни было огромно и могуче тело, оно всегда послушно голове. И этой головой, повелевающей славянским телом, должны стать мы, носители и распространители истинной веры. Такова воля кагана.

— Я понял тебя, великий и мудрый.

— Ты отправишь надёжного человека в Киев, чтобы знать о всём, там происходящем, а сам готовься в путь в Полоцк. Там сейчас двадцать сотен варягов: остатки тех, что с воеводой Олегом ходили в поход на Кавказ, и те, что примкнули к ним уже в Киеве, над ними всеми стоит ярл Эрик, задержавшийся в гостях у своего дальнего родственника, полоцкого князя Люта. Покойный князь Игорь щедро расплатился с варягами, участниками похода, однако ярл Эрик продажен и жаден, таково и его наёмное разноплеменное воинство. Викингов слишком мало, чтобы угрожать Руси, но усугубить междоусобицу им под силу. Ты хорошо знаешь Эрика, не раз имел с ним дело, а потому легко найдёшь общий язык и теперь. Ты купишь ярла, и тогда он поведёт своих воинов на любого, кого ты ему укажешь. И пусть вся Русь исчезнет в крови раздоров и междоусобиц, чтобы возродиться вновь уже в свете иудейской веры. Такова воля кагана.

— Я сделаю это, великий и мудрый.

— Посылаю тебя в Полоцк одного, но даю очень много золота. Власть этого металла всесильна, с его помощью ты сметёшь все преграды, которые только могут возникнуть на пути к осуществлению нашей цели.

— Слушаю и повинуюсь, великий и мудрый.

— Мне мало того, чтобы ты лишь повиновался мне. Я знаю, что ты обычно способен сделать то, что не под силу никому другому, и хочу, чтобы и на сей раз ты действовал точно так. Для этого ты должен ощутить всю ответственность порученного тебе задания, понять, что тебе доверено свершить то единственное дело, которому суждено сыграть важнейшую роль в сегодняшней жизни Хазарии.

— Я понимаю это, великий и мудрый.

— Понимаешь? — недоверчиво посмотрел на собеседника Равия. — И тебя не посещала мысль, что, возможно, для блага Хазарии стоило бы предпринять нечто другое, чем раздувать на Руси междоусобицу? Например, как предлагают некоторые его советники, немедленно двинуть на Русь огромное войско с целью её покорения?

— Признаюсь, великий и мудрый, что такая мысль мелькнула и у меня, однако я быстро понял её вздорность. Вторжение в пределы Руси любого иноземного войска приведёт к сплочению русов, заставит их перед лицом общего врага забыть распри между собой. И спор о том, кому занять престол киевского князя, будет решаться не в сражениях русских князей и воевод друг с другом, а станет зависеть от их вклада в борьбу против неприятеля. И как знать, возможно, вторжение на Русскую землю приведёт к тому, что киевский престол окажется в руках самого талантливого и победоносного из русских князей или воевод, который не только не допустит внутренней смуты, но и сокрушит врага. Поэтому, великий и мудрый, я полностью разделяю твой план: пусть русы убивают русов, а нам необходимо лишь внимательно наблюдать за этим, чтобы в удобный момент поставить у власти в Киеве нужного Хазарии человека.

— Рад, что нашёл в тебе единомышленника, Хозрой. Теперь я не сомневаюсь, что ты с присущим тебе умом и старанием исполнишь доверенное тебе каганом задание. Желаю успеха и советую хорошо отдохнуть перед скорой дорогой.

— Благодарю за доброе напутствие, великий и мудрый. Разреши воспользоваться твоим советом и покинуть тебя...

Разговор с Хозроем заметно улучшил настроение Равия — оказывается, в Хазарии, помимо него, имеются и другие умные люди, проникающие в глубинную сущность явлений, а не скользящие по их поверхности. Да и может ли быть иначе, если самым мудрым в мире человеком был иудейский царь Соломон, а скрижали Торы получил от Бога иудей Моисей[152]? Да что Соломон и Моисей, если Бог христиан Иисус был рождён иудейкой Марией, а сами иудеи милостью Яхве были расселены по всему свету, чтобы кормиться трудом чужих народов и племён!

Именно поэтому Равия нисколько не страшили предсказания, что Хазарии, в отличие от Руси, история которой просматривалась как минимум на тысячелетие вперёд, суждено исчезнуть. Просто с некоторых пор он стал воспринимать мир и происходившие в нём события гораздо шире, нежели прежде, заменив даже слово «Хазария» понятием «иудейский народ». Действительно, что значат государства с тем либо иным названием, возникающие и исчезающие во всех концах света, по сравнению с бессмертным иудейским народом, которому суждено жить независимо от того, будет существовать или нет где-либо в мире какое-нибудь иудейское государство?

Государства появляются, живут и гибнут по одним и тем же законам, будь они италийскими, франкскими, германскими, византийскими, славянскими, а иудейский народ живёт по своим особым, только ему присущим законам, дарованным ему Богом как единственно избранному им народу. Главный из них, лежащий в основе бессмертия иудейского народа, в том, что иудеем считается не тот ребёнок, чьим отцом был иудей, а тот, чьей матерью была иудейка. На самом деле, разве можно обнаружить в небе след птицы, в море след рыбы, на камне след змеи, а в женщине след мужчины? Поэтому всякий рождённый иудейкой ребёнок, независимо от того, какой национальности был её муж или любовник, считался иудеем и становился равноправным членом иудейской общины и воспитывался ею.

Народ-изгнанник, чьи сыновья и дочери были рассеяны по всему миру, он не только жил и процветал за счёт труда приютивших его племён и народов, но и постоянно должен был опасаться их, ибо, поняв сущность иудейских общин и прозрев, эти народы и племена обычно изгоняли иудеев из своих пределов, в том числе и с оружием в руках. Поэтому в любой стране иудеи были вынуждены жить тесно сплочённой общиной, противостоящей остальному населению и готовой всей своей мощью встать на защиту каждого своего члена.

И прежде всего иудейская община заботилась о детях, воспитывая и обучая, а затем используя все свои возможности, открывала им путь в окружение правителей и лиц богатых и влиятельных, то есть туда, где они могли приносить общине наибольшую пользу. То, что каждый талантливый иудейский ребёнок воспитывался всей общиной, являлось вторым законом иудейского народа, отличающим его от всех прочих.

Действие этих двух главных законов иудейского народа Равия испытал на себе. Кем бы он мог стать, сын эльтебера-язычника[153], если бы его матерью оказалась не еврейка, а одна из других жён эльтебера — христианка, мусульманка, язычница? Равия следил за судьбой братьев по отцу и знал, что никто из них не поднялся выше звания юз-беки[154], а ведь многие из них были не глупее Равия, а в физическом развитии намного превосходили его. Но все они, дети хазарина, независимо от веры и национальности их матерей, стали хазарами, и поэтому в дальнейшей жизни могли рассчитывать лишь на себя и помощь отца, покуда тот был жив.

Зато Равия и его родной брат, сыновья матери-иудейки, стали полноправными членами иудейской общины, которая и занялась их воспитанием и устройством судьбы. Отличавшиеся природной склонностью к наукам и послушанием, Равия с братом получили за средства общины лучшее образование и, опять-таки с её помощью, достигли завидных постов: Равия стал одним из влиятельнейших сановников в Хазарии, а брат, под чьим началом трудилась почти половина византийских трапезитов[155], слыл одним из богатейших людей Константинополя, являясь заодно связывающим звеном и посредником в тайных делах между константинопольской и итиль-кельской иудейскими общинами. Византия и Хазария могли враждовать, соперничать в торговле, даже воевать, однако это никак не сказывалось на взаимоотношениях евреев в той и другой стране — они являлись сыновьями и дочерьми единого иудейского народа, но никак не византийцами либо хазарами, на чьей земле они лишь проживали и вели свои дела.

Поэтому Равия и не тревожило, что Хазарии как таковой предстоит исчезнуть. Разве столь важно, какое название та или иная земля носит — главное, чтобы там безбедно жили и процветали сыновья и дочери иудейского народа. А в том, что ему суждено жить вечно и влиять на судьбы других, даже самых многочисленных и могущественных народов, убеждало Равия открытое ему будущее Руси, над необъятными просторами которой целых семь десятилетий будет реять стяг с красной пятиконечной звездой Соломона, символом господства иудейского народа над всем миром. Именно с красной, а не голубой шестиконечной звездой Давида, олицетворяющей стремление иудейского народа к собственной государственности.

Правда, Равия настораживал и цвет стяга, на котором находилась звезда Соломона. Почему красный, цвета самых низменных человеческих чувств — всеохватывающего страха и необузданной ярости? Развешанные по кустам и деревьям красные лоскутки вселяли страх даже в свирепую зимнюю волчью стаю, не позволяя ей пересечь их линию и выводя хищников под стрелы и рогатины охотников. Красная тряпка приводила в бешенство быков, заставляя их бросаться на неё с налитыми кровью глазами. Ведь не зря умный гунн Аттила водил в сражения под красным стягом своих разноплеменных воинов, «данников крови». Этот цвет должен был вселять в них, как в волков, страх перед могуществом гуннов, одновременно приводя их, как быков, в бешенство и делая их способными на все. А может, русам и предстоит снова стать «донниками крови», только на сей раз не гуннов, а иудейского народа?

Но как бы ни сложились события через тысячелетие, живущий сегодня Равия свой долг перед иудейским народом исполнил — спас от бесцельных жертв в войне с Русью. Кто знает, возможно, отправленный в Полоцк Хозрой и свершит тот первый важный поступок, цепочка которых приведёт к тому, что над землёй русичей будет реять красный стяг?

Участники воеводского совета стояли плотной молчаливой стеной, занимая две трети просторной горницы главного воеводы Ратибора. На сегодняшнем совете собрались не только воеводы и тысяцкие киевской дружины, но и военачальники других русских княжеств и земель: черниговский воевода и родненский тысяцкий, брат смоленского князя и сын любечского наместника, два племянника псковского князя. Присутствовали даже лучшие мужи-воины из далёких новго родских и черниговских земель. Столь широкое собрание объяснялось тем, что предстояло решить вопрос, касавшийся не только Киева, но судьбы всей огромной Руси.

— Други-братья, — медленно начал Ратибор, обведя глазами собравшихся, — мы, лучшие люди земли Русской, должны решить, кто станет владеть столом великих киевских князей, кто будет править Русью. Слово, сказанное сегодня нами, явится законом для всех: для нас, стоящих здесь, и любого другого русича, кем бы он ни был: князем или смердом, боярином или ремесленником. Поэтому думайте, други-братья, в ваших руках судьба Руси.

Называя находящихся в его горнице людей братьями, Ратибор нисколько не грешил против истины. Они, присутствовавшие сейчас на воеводском совете, являлись больше чем братьями. И не только тем, что десятки раз смотрели в глаза смерти и вместе рубились во множестве битв, что не единожды проливали свою кровь и перевязывали друг другу раны. Их объединяла общая судьба и одни стремления, одинаково понимаемое чувство родины и своего служения ей, беззаветная преданность всему, что было связано для них со словом «Русь».

Чтобы попасть в их число, было мало обычной храбрости и отваги, смелости и находчивости: таких воинов в русских дружинах на просторах от Новгорода до Тмутаракани и от Червенских земель до степей Дикого поля были тысячи. Требовалось стать первыми и заслужить почёт и уважение даже у них, этих суровых и мужественных воинов, не боящихся ничего на свете. Только тогда случалось то, о чём мечтал каждый воин-русич.

За ним приходили тёмной грозовой ночью, когда Перун, недовольный скудностью людских даров и сам явившийся к ним за кровавой данью, грозно бушевал в небесах и метал на землю огненные стрелы-молнии. Новичку завязывали глаза и, обнажённого по пояс, вели на вершину высокого утёса, нависшего над Днепром. В эту страшную ночь, когда всё живое трепетало от грохота сталкивавшихся туч и пряталось от бьющих в землю перуновых стрел, он давал у священного костра клятву-роту новым братьям. Эту клятву слышали не только они, но и сам Перун, внуками которого являлся новичок с вновь приобретёнными братьями. И если в такие ночи грозный бог воинов-русичей приводил в ужас людей и птиц, зверей и ползучих гадов, то в душах внуков-воинов его ярость и зримо являемая власть над небом и землёй рождали радость и гордость за своего небесного покровителя, вызывая желание быть такими, как он, — всесильными и неудержимыми в гневе.

Бушевал и ревел внизу безбрежный Днепр, неслись над головой косматые, чёрные тучи. Сверкало и грохотало разгневанное небо, свистел и завывал ветер. А избранник, стоя перед деревянной фигурой Перуна, окружённый рядами будущих братьев, безмолвно замерших с факелами и обнажёнными мечами в руках, клялся на верность Руси, обещая беспрекословно выполнять всё, что решит собрание братьев-другов. И среди ярко блещущих молний, содрогающихся от грома днепровских круч, над ревущими речными валами-волнами каждый из присутствовавших делал надрез на пальце и выдавливал несколько капель крови в братскую чашу, чтобы затем всем омочить в ней губы. После этого на теле нового брата выжигали раскалённым железом тайный знак — свидетельство его принадлежности к воинскому братству.

Тишина в шатре затягивалась, и Ратибор, обведя присутствующих ещё раз, заговорил снова:

— Готов слушать вас, братья.

Стоявший рядом с ним плечом к плечу верховный жрец Перуна ударил в пол концом посоха, нахмурил брови.

— Никогда ещё на столе великих князей не было жён, — громко произнёс он.

— Знаем это, мудрый старче, потому и собрались здесь, — спокойно ответил Ратибор. — Что желаешь молвить ещё?

— Стол великих киевских князей надлежит занимать только мужчине-воину. Лишь он будет угоден Перуну и сможет надёжно защищать Русь от её многочисленных недругов, — твёрдо проговорил верховный жрец.

— Великий князь-мужчина — это княжич Святослав, — сказал Ратибор. — Но покуда он не возмужал и не стал державным мужем, покойный князь Игорь завещал власть его матери, своей жене Ольге. И мы должны решить, признать его волю или нет. Молви первым, мудрый старче, — склонил он голову в сторону верховного жреца.

— Княгиня Ольга — христианка, в её душе свил гнездо чужой русичам Христос, а не бог воинов Перун. Наши боги отвернутся от неё, а значит, и от нас. Разве уже не случилось так при князьях Аскольде и Дире. Стоило князю Аскольду предать старых богов и начать поклоняться Христу, как его вскоре постигла кара, а Киевом и Русью стал править его убийца, пришлый полуславянин-полуваряг Олег. Неужто сей печальный урок вас ничему не учит, воеводы? Слёзы и горе ждут Русь при княгине-вероотступнице, — зловеще изрёк верховный жрец.

Лицо Ратибора осталось невозмутимым.

— Старче, небесную власть пусть делят Перун и Христос, а мы говорим о земной. Нам сообща надлежит решить, кем будет для Руси княгиня Ольга: только матерью Святослава или великой русской княгиней. Совет ждёт твоего слова, старче.

— Матерью. Лишь ей и подобает быть жене.

— Что молвишь ты, воевода Асмус? — обратился Ратибор к Асмусу, который с верховным жрецом были самыми старшими по возрасту из присутствовавших на совете.

Слово Асмуса для других воевод, многие из которых были его учениками в воинском деле, всегда значило очень много, и потому в горнице сразу воцарилась мёртвая тишина. Однако Асмус не торопился. Прищурив единственное око, он некоторое время смотрел куда-то вдаль и лишь затем направил взгляд на Ратибора.

— Главный воевода, я хорошо знал только великого князя Игоря. Ты же, будучи его правой рукой, постоянно сталкивался и с его женой, княгиней Ольгой, — медленно произнёс он. — Поведай, что думаешь о ней сам.

Ратибор в раздумье провёл рукой по длинным усам.

— Да, я лучше всех вас знаю великую княгиню, ведаю и то, что она христианка и её лучший друг — пастырь киевских христиан священник Григорий. Однако это не являлось тайной и для великого князя Игоря. И хоть раз, покидая Киев или даже отправляясь в свой последний поход на Византию, он передавал власть кому-либо иному, кроме Ольги? И разве она хоть единожды чем-то не оправдала его надежд, принесла ущерб Руси? Она мудра, расчётлива, тверда, лишь такой должна быть русская княгиня. Если покойный великий князь завещал власть над Русью именно ей, он знал, что делал.

Среди присутствовавших возникло оживление, раздались вздохи облегчения, послышались возбуждённые голоса. Вперёд выступил воевода Ярополк, начальник великокняжеской конной дружины, поднял руку. В горнице снова повисла тишина.

— Други-братья, — начал он, — все мы — воины и потому знали только великого князя, чьё войско водили в походы и сражения, а не его жену. А раз так, не нам судить о ней. Наше дело — исполнять волю погибшего Игоря, нашего бывшего друга-брата и боевого побратима многих из стоящих здесь.

Признаем на киевском великокняжеском столе Ольгу, а сами, будучи рядом и не спуская с неё глаз, увидим, по силам ли ей быть хозяйкой Руси. И ежели она окажется просто женой, каких на Руси множество, пусть станет, как и они, любящей сына матерью и скорбящей по мёртвому мужу вдовой. Пускай не мы, могущие заблуждаться мужи, а всесильное время и её дела будут ей судьёй.

Ярополк смолк, сделал шаг назад и слился с остальными воеводами. И снова зазвучал голос Ратибора:

— Кто молвит ещё, братья?

Ответом ему было молчание. Выждав некоторое время, Ратибор резким взмахом руки рассёк воздух.

— Тогда, други-братья, слушайте последнее слово нашего совета. Предсмертная воля великого князя Игоря свята для Руси, для каждого из нас. Мы, лучшие мужи земли Русской, признаем над собой власть великой княгини Ольги. Покуда Ольга не нарушит наших древних законов и будет блюсти и защищать честь и славу Руси, она будет нашей великой княгиней...

Верховный жрец Перуна покинул раду последним. Принятое воеводами решение было вовсе не тем, которое ему хотелось бы услышать, однако иного он не ожидал. Великая княгиня была слишком умна, чтобы не понимать, от кого в конце концов будет зависеть её судьба владычицы Руси, останься она с малолетним княжичем без Игоря. Она слишком долго находилась у вершины власти, чтобы не постичь законы овладения ею и удержания, — власть всегда нерасторжима с силой и идёт рука об руку с ней, будь то сила ума, оружия, золота.

В сегодняшней Руси вопрос о власти должна была решить сила оружия. Да, великая княгиня была умна и дальновидна, хитёр был и её ближайший советчик, христианский священник Григорий, но не глупее были и их противники. Да, великая княгиня имела огромные личные богатства, немалым количеством золота владели и купцы-христиане, которым она покровительствовала, однако не меньшими средствами обладали и зарящиеся на великокняжеский стол князья земель и купцы-язычники. Именно поэтому в схватке между Ольгой и её недругами решающее слово оставалось за третьей силой, силой оружия, которому надлежало склонить чащу весов в ту либо другую сторону.

И дальновидная Ольга, готовясь к возможной в будущем борьбе за власть, начала приручать воевод и с их помощью прибирать к своим рукам великокняжескую дружину ещё в пору, когда была язычницей и могла действовать в этом направлении без какого-либо сопротивления со стороны жрецов и волхвов, которых постоянно задабривала щедрыми дарами, приносимыми богам, от имени которых они выступали посредниками между русичами и Небом. Она приложила все силы к тому, чтобы главным воеводой великокняжеской дружины был назначен Ратибор, который за эту услугу превратился в её верного союзника. По её настоянию дядькой-воспитателем юного княжича стал воевода Асмус, который ныне считает Святослава частью самого себя и без раздумий встанет на его и, значит, Ольгину защиту. Каким-то неведомым образом ей удалось добиться дружбы и заручиться поддержкой даже воеводы Свенельда, доставившего ей в дар из далёкого Аррана три христианские иконы.

В схватке за влияние в дружине Ольга сумела опередить и превзойти его, бывшего Аскольдова сотника и Олегова воеводу, и вышла победительницей. А тому, за чьей спиной мечи великокняжеской дружины и поддержка воеводского совета другов-братьев, этого станового хребта всего русского войска, не страшны происки и козни никаких врагов, в том числе вооружённые выступления князей земель, подобных древлянскому князю Малу.

Что ж, он предвидел, что может оказаться в таких обстоятельствах, и подготовил себя к ним. Если княгиня-христианка не уступает своим противникам ни в уме и изобретательности, ни в средствах, которые может обратить на приобретение друзей и союзников, и даже сумела выиграть борьбу за великокняжескую дружину и русское войско, ей необходимо противопоставить оружие, которого у неё нет и быть не может — стародавние языческие законы предков. Ибо их сила не в том, что они провозглашались, а в том, что они свято блюлись и претворялись в жизнь независимо от желания тех, кто их не разделял и противился осуществлению. А обычаи предков и языческие законы блюли жрецы и волхвы, заставляя служить Руси и себе многовековые знания. Их опыт в этом деле ныне в полной мере принадлежит ему, первейшему и главнейшему жрецу на Руси. И он готов воспользоваться ими!

Княгиня-вероотступница, ты свершила роковую ошибку, предав старых богов и начав поклоняться Христу, — ты опрометчиво недооценила силу Перуна на Небе и его служителей на земле. Однако тебе вскоре суждено узнать, что такое гнев языческих богов, и горько раскаяться в отказе от веры предков.

Полоцкий князь Лют и киевский воевода Микула разговаривали вдвоём за плотно закрытыми дверями горницы.

— Князь, я к тебе от великой княгини Ольги, — звучал голос Микулы. — Древляне убили её мужа, князя Игоря, и великая княгиня, которой Игорь перед смертью завещал свою власть, кличет тебя под свои стяги, дабы отомстить за это злодеяние.

Взгляд Люта был направлен в угол горницы, пальцы правой руки замерли на густой бороде.

— До Полоцка дошли вести об этом. Великий князь пожелал дважды взять дань с древлян и заплатил за это жизнью.

— Князя Игоря убили смерды, его данники. Сегодня они взяли жизнь киевского князя, а завтра пожелают твоей, ибо дурной пример заразителен как ничто другое. Ты этого ждёшь, полоцкий князь?

— Напротив, будь моя воля, я уже завтра выступил бы на подмогу дружине великой княгини. Но поверь, я не могу этого сделать.

Лют встал со скамьи, шагнул к широко распахнутому окну. Невысокий, кряжистый, с грубоватым лицом воина, левая ладонь положена на крыж меча. Хотя Микула хорошо знал полоцкого князя, он с интересом за ним наблюдал. Воевода догадывался, какие страсти бушевали сейчас в душе Люта, понимал, как тому нелегко, и потому молчал тоже.

Варяги, предки Люта, пришли на Русскую землю вместе с западнославянским князем Рюриком, вытесненным из родных мест многолетним нашествием норманнов и германцев. Рюрик с братьями Трувором и Синеусом[156] был принят у себя новгородскими словенами и обосновался в нескольких их поселениях. Дед Люта, Регволд, осел со своей дружиной на Полоцкой земле, породнился с её жителями и остался у них. Вскоре он стал полоцким князем, его воины-варяги смешались с русами, обзавелись жёнами-славянками. Защищая эту исконно Русскую землю от воинственных соседей: латгалов, земгалов, куршей[157], а позже от захватчиков-тевтонов императоров Генриха и Отгона, они стояли в одном боевом строю — уходившие корнями в эту землю славяне и некогда чуждые им варяги. Как и все русские князья, полочане признавали над собой главенство и власть великих киевских князей, водили свои дружины под общерусским стягом в ближние и дальние походы, в тяжкую для себя годину просили у Киева подмоги.

И Микула понимал, что вовсе не какие-то личные счёты с киевскими князьями заставили сейчас Люта отвечать отказом на предложение великой княгини выступить с ней в поход на древлян.

— Воевода, — раздался от окна голос полоцкого князя, — мой дед был варягом, а моя бабка — славянкой. Мой отец — уже наполовину варяг, а мать вновь славянка. Ответь, кто я?

— А как считаешь сам?

— Я — славянский князь, однако в моей душе живёт память о родине предков деда. Всё, что творю, — для Руси, для служения ей воспитываю своего сына Регволда, но мне трудно обнажить меч против варягов. Мой разум ещё не победил до конца голос крови.

— Не против варягов, а против древлян кличет тебя под свой стяг великая княгиня.

Лют отвернулся от окна, шагнул к воеводе. Остановился напротив него, глянул в лицо.

— Микула, мы давно знаем друг друга — ходили в дальние походы, пировали на застольях. Уверен, именно поэтому прислала тебя ко мне великая княгиня. И ты понимаешь, что я имею в виду. Мы вместе сражались в Арране, с нами были и наёмные варяги с их ярлом Эриком. После окончания похода Эрик не возвратился домой, а остался у меня в гостях. Каждую неделю он обещает отправиться на родину или на службу к императору Нового Рима, однако до сих пор сидит в Полоцке. Он мой брат, и я не могу прогнать его.

— Великой княгине сейчас нужны храбрые воины. Пригласи ярла Эрика с собой, его две тысячи мечей будут серьёзной помощью киевской дружине.

— Эрик сам мечтает стать русским князем и не пойдёт под знамя княгини Ольги, желающей не допустить смуты на Руси и сохранить её единой, могучей державой. После гибели князя Игоря он уже несколько раз предлагал мне отделиться от Киева и признать над собой власть Свионии. Каждый раз я отвечал ему — кет.

— Выходит, он уже не твой гость, а враг Руси. Разве ты, князь, не знаешь, как поступают с врагами?

— Знаю, — твёрдо ответил Лют. — Но если я уничтожу ярла с его воинами, за ними придут мстить другие викинги — родственники, друзья, побратимы. Их драккары каждый год плывут по Двине из Варяжского моря. А у Полоцкой земли много врагов и без викингов, ей не нужна лишняя кровь. Если я уйду со своей дружиной на древлян, Эрик захватит Полоцк и провозгласит его частью Свионии. Чтобы снова вернуть Полоцкую землю под власть великих киевских князей, Руси придётся пролить немало крови. Вот почему пока я не могу покинуть город. Подожди немного.

— Твоя подмога необходима Киеву сейчас. Как говорится, ложка дорога к обеду.

— Подожди несколько дней, — упрямо повторил Лют. — Раньше разговор со мной начинал Эрик, сегодня с ним стану говорить я. И не как брат, а как русский князь.

Дверь широко распахнулась, и на пороге возник варяжский дружинник-гирдман.

— Ярл, на подворье князь Лют. Он хочет видеть тебя.

— Пусть войдёт, я жду его.

Гирдман вышел, а Эрик глянул на сидевшего рядом с ним за столом Хозроя, с которым до того беседовал.

— Я всё понял, хазарин, пусть будет по-твоему. Чем больше русы перебьют русов, тем для нас лучше, поэтому я с удовольствием помогу им в этом деле. Теперь оставь меня. Я не желаю, чтобы полоцкий князь видел нас вместе.

Хозрой встал из-за стола, низко поклонился Эрику и быстро исчез за маленькой, едва заметной боковой дверью...

Ярл встретил Люта с радостной улыбкой, дружески хлопнул по плечу. Подвинул к нему кресло, в котором только что сидел Хозрой, сам, скрестив на груди руки, прислонился к стене напротив гостя.

— Садись, брат. Я рад видеть тебя.

Лют уселся в предложенное кресло, положил на колени меч. Лицо полоцкого князя было бесстрастно, глаза смотрели холодно.

— Ярл, ко мне прибыл гонец моего конунга[158], великой киевской княгини Ольги. В Древлянской земле большая смута, и мне надлежит выступить со своей дружиной княгине на подмогу. Поэтому хочу знать, когда ты собираешься оставить Полоцкую землю?

Эрик широко открыл глаза, в его голосе появились обиженные нотки.

— Князь, ты гонишь меня? Своего брата? Для тебя ничего не значит, что моя мать родная сестра твоего погибшего отца?

— Ярл, я говорю не о твоей матери и своём отце, а о тебе и твоих воинах, которые порядком устали от безделья и хмельного зелья. Одни из них хотят домой, другие рвутся под знамёна ромейского императора. Ты и сам не раз заявлял, что снова желаешь попытать счастья в битвах. К тому же я знаю, что ты всегда мечтал о чужом золоте.

— Особенно когда оно рядом, — ухмыльнулся Эрик. — Хочешь, мы возьмём его вместе?

— За чужое золото приходится часто платить кровью, — сдержанно ответил Лют.

— Или кровью своих воинов, — тихо рассмеялся Эрик. — Но что они для меня? Настоящих, чистокровных свионов среди них можно пересчитать на пальцах одной руки, остальные — наёмные воины из всех северных земель, Поморья, островов Варяжского моря. Погибнут эти — придут другие, ничем не хуже прежних. — Замолчав, он пристально глянул на Люта. — Брат, я не раз убеждался, что ты смел и отважен, у тебя ясный ум. Не понимаю, как ты можешь терпеть над собой власть великой княгини, которая к тому же христианка? Разве тебе самому не хочется стать конунгом всей Руси?

— У Руси уже есть конунг, это сын покойного князя Игоря — Святослав. Покуда он не возмужает и не сможет достойно нести бремя державной власти, за него будет править мать Ольга. И горе тому, кто захочет нарушить этот порядок и самочинно захватить на Руси власть.

Эрик громко расхохотался.

— Брат, ты рассуждаешь как рус. Однако в тебе течёт и варяжская кровь, поэтому оцени происходящее по-иному. На Руси не сегодня-завтра вспыхнет смута, великая княгиня начнёт сражаться со своими данниками, древлянами. Покуда рус будет убивать руса, мы, варяги, сможем сделать то, что нам не удавалось до сих пор. Ты — князь Полоцкой земли, у тебя многие сотни воинов. У меня здесь тоже двадцать сотен викингов. Ты объявишь Полоцк частью Свионии, к нам придут на помощь многочисленные дружины варягов и свенов. Когда княгиня Ольга ослабнет в борьбе с древлянами, мы всеми силами ударим по Киеву. Тогда ты станешь конунгом всей Руси, я — ярлом Новгородской, Полоцкой и Псковской земель. Что скажешь на это?

— Чтобы стать конунгом Руси помимо воли русов, надо уничтожить их всех. А это вряд ли удастся кому-либо. Ты, ярл, или во власти несбыточных снов, или плохо знаешь русов.

Эрик хищно оскалил зубы.

— Ты стал настоящим русом, брат. Ты совсем позабыл о силе и могуществе викингов, — высокомерно произнёс он. — Нас боятся во всех землях, одно слово «викинги» бросает всех в дрожь.

Впервые за время разговора Лют усмехнулся.

— Нет, Эрик, я ничего не забываю. Скажи, какие города твои викинги брали на копьё?

— Я забыл их число. Помню, что я был в Ломбардии и Неаполе, Герачи и Сицилии, мои викинги брали Салерно и Росано, Торенто и Канито. Перед именем варягов трепещут Париж и Рим, Британия покупает у нас мир.

— А сколько ты взял русских городов?

Эрик отвёл взгляд в сторону, промолчал. Лют улыбнулся снова, тронул бороду.

— Ты прав, Эрик, вас, варягов, страшатся все. Но только не Русь. На ней остались кости многих незваных пришельцев, мечтавших покорить её. Смотри, не сверши подобной ошибки и ты.

— Мы попросим помощи у германского императора, тевтоны давно зарятся на Русскую землю. Мы пообещаем червенские города полякам, и они тоже помогут нам. Русь велика и богата, её хватит на всех.

— Русь не только велика и обильна, но и сильна. Она всегда побеждает своих врагов, кем бы они ни были и откуда ни шли. Если недруги снова поползут на Русь, Полоцк и его дружина будут вместе с Киевом. Запомни это, ярл, и очнись от сладких снов.

Лют поднялся с кресла, в упор глянул на Эрика.

— По велению моего конунга, великой киевской княгини Ольги, я выступаю в поход на древлян. Но прежде я хочу проводить тебя с дружиной, ибо так гласят законы гостеприимства русов. Скажи, когда твои викинги поднимут паруса и покинут Полоцкую землю?

Эрик опустил глаза, нервно забарабанил костяшками пальцев по ножнам меча.

— Я и гирдманы ещё не знаем, куда идти. Одни викинги хотят домой, другие — на службу к византийскому императору. Третьи, помня щедрость покойного князя Игоря, не прочь встать под знамя его жены. Дабы не ошибиться, мы должны узнать волю богов.

— Через три дня ты скажешь мне о своём решении. Запомни, через три дня. До встречи, ярл.

14

— Ты очень похорошела, Краса, — улыбнулась Ольга деве. — Присаживайся поближе ко мне. Мы очень давно не виделись, и я рада встрече с тобой.

— Благодарю, сестра, — ответила дева, опускаясь в кресло напротив Ольги. — Я вновь живу в лесной избушке, и покуда добралась пешком в Киев, изрядно устала.

— Так отдохни у меня. Может, ты проголодалась или испытываешь жажду? — поинтересовалась Ольга. — Если да, я распоряжусь принести нам всё, что ты пожелаешь.

— Мне ничего не нужно, — ответила дева. — Единственное, чего хочу, чтобы ты меня внимательно выслушала и понята опасность, которая тебе грозит. Чтобы предупредить о ней, я и проделала неблизкий путь из леса в стольный град.

— Выходит, ты не по случаю навестила меня, а пришла в Киев лишь из-за меня? И это при том, что ты... ты не праздна? — И Ольга кивнула на заметно округлившийся живот девы.

— Да, сестра, несмотря на это. Хотя именно из-за будущего сына я покинула подворье воеводы Свенельда в Киеве и снова перебралась в лес. Мне, носящей в чреве плод, необходим покой, слияние с природой, пребывание в священных местах, где солнце и луна даруют возможность посвящённому в их тайны человеку вобрать в себя часть той небесной силы, которой они делятся с землёй и людьми. Однако то, что стало мне известно минувшей ночью, столь важно, что утром я немедля отправилась к тебе, хотя накануне вечером собиралась встретить рассвет у родника, где обитают добрые духи леса и воды.

— Краса, ты вселяешь в мою душу тревогу, — сказала Ольга. — О какой грозящей мне опасности ты узнала этой ночью? От кого она исходит, в чём выражается, когда мне ждать её?

— Спрашиваешь, от кого исходит опасность? Ты удивляешь меня, сестра. Ведь на всей Руси существует единственный человек, могущий представлять для тебя угрозу, — нынешний верховный жрец Перуна, он же бывший Олегов воевода Лютобор.

— Я знаю, что с той поры, когда я стала христианкой, верховный жрец действительно возненавидел меня. Прежде он был моим другом, понимая, что я, заняв в случае смерти Игоря его место, смогу сделать для Руси ничуть не меньше, чем покойный муж. Но когда вместо Перуна я стала почитать Христа, он стал опасаться, что все свои силы я обращу уже не во благо Руси, а во вред ей, начав служить Константинопольскому патриарху и, значит, ненавистной ему Византии. Однако чем он может быть мне сейчас опасен? Киевская дружина на моей стороне, воеводский совет признал меня великой княгиней, никто из князей земель не выступил против меня, по крайней мере, не заявил об этом открыто, а на мятежных древлян скоро двинется моё войско. На какую силу намерен опереться верховный жрец, чтобы бросить мне вызов и оспорить предсмертную волю моего мужа и приговор совета? На жрецов и волхвов? Но я, предусмотрев это, присылаю языческим богам и их служителям даров не меньше, чем мой покойный муж. Что же я упустила, ежели, по твоему мнению, верховный жрец Перуна представляет для меня настолько серьёзную опасность, что ты вынуждена срочно предупредить меня о ней?

— Ты упустила, что языческие жрецы обладают не меньшими знаниями, чем их заключено в головах христианских пастырей и ваших священных книгах. Понимая, что ему не по плечу лишить тебя власти силой, верховный жрец решил использовать оружие, которое уже не раз безотказно служило жрецам в достижении их целей. Это оружие — тайные познания многих поколений жрецов, недоступные простым людям, и умение использовать эти познания в собственных интересах.

— Вот ты о чём, — задумчиво произнесла Ольга. — На самом деле, я совершенно выпустила из головы, что жрецы и волхвы обладают способностью заставлять служить себе добрые и злые силы окружающего нас мира. Но думаю, что их проклятия и заклинания окажутся бессильными против молитв, с которыми священник Григорий обратился к Святой Богородице, чтобы та оградила меня от бед. Я сегодня же попрошу его об этом.

— Говоря о тайных познаниях жрецов, я имела в виду не их проклятия и заклинания, — заметила Краса. — Уверена, что они тебя уже сотни раз прокляли и не меньшее число раз просили своих богов покарать, однако ты до сей поры жива и здорова. Нет, верховный жрец собирается разделаться с тобой совсем иным способом, причём столь редким и изощрённым, что даже я впервые узнала о нём минувшей ночью.

— Что же это за способ? — поинтересовалась Ольга.

— Ты не забыла, как ушла из жизни княгиня Всемила, жена князя Олега, предшественника твоего покойного мужа?

— Я помню это. Ведь я очень хорошо знала Всемилу, потому что мы с ней были... были дружны.

— Дружны как собака с кошкой, — улыбнулась Краса. — Всемила ненавидела тебя за то, что в тебя, законную жену Игоря, без ума был влюблён её и Олегов сын Стемир, а ты с Игорем опасалась Всемилы оттого, что она или Стемир могли стать соперниками Игорю в борьбе за великокняжескую власть после смерти Олега. Ваша взаимная вражда и заставила тебя знать Всемилу, как никого другого. Так как рассталась с жизнью полная честолюбивых замыслов и сил княгиня Всемила?

— Она не осмелилась поступить вопреки законам предков и ушла к ним на Небо вместе с князем Олегом на его погребальном костре.

Краса рассмеялась.

— Ты сказала, что Всемила взошла на погребальный костёр своего мужа потому, что не посмела ослушаться законов предков? Сестра, ты противоречишь сама себе. Ведь только что ты заявила, что хорошо знала Всемилу. Значит, для тебя не секрет, что смысл жизни Всемилы заключался в том, чтобы после смерти князя Олега его власть досталась не Игорю, а её сыну Стемиру. Когда же тот сложил голову в бою, она не пала духом и продолжила борьбу с Игорем и тобой, стремилась занять великокняжеский стол. По силе духа и решительности Всемила не уступала тебе, а такие женщины, как тебе известно, не отступают перед трудностями и находят выход из любого положения. Неужто тебе никогда не хотелось узнать истинную причину, заставившую Всемилу живой взойти на погребальный костёр и вознестись на Небо, когда у неё было столько важных дел на земле?

— Истинную причину? Мне ни разу не приходила в голову мысль, что поступок Всемилы мог иметь какую-либо иную причину, нежели желание следовать законам предков. Хотя поначалу я была немало удивлена, что столь волевая и настойчивая жена, как Всемила, вдруг отказалась в самый решительный момент от борьбы с Игорем за власть и вздумала добровольно расстаться с жизнью.

— Ты уверена, что Всемила сделала это добровольно? — тихо спросила Краса, пристально глядя на Ольгу.

— А разве могло быть иначе? Я собственными глазами видела, как Всемила в сопровождении жриц смерти-Мары подошла к священному костру, с их помощью поднялась в погребальную ладью и заняла в ней место рядом с мёртвым мужем. У неё не хватило силы духа сгореть живой, и одна из жриц по её просьбе заколола Всемилу кинжалом, после чего костёр был подожжён. Всемила распорядилась своей жизнью добровольно, ибо мы с Игорем не обмолвились с ней о самосожжении ни единым словом, а больше во всей Руси не было человека, могущего что-либо советовать, тем паче принуждать к чему-либо вдову покойного князя Олега.

— Ты не приметила ничего странного в поведении Всемилы после того, как она заявила о своём желании уйти к предкам на Небо вместе с мёртвым мужем?

— Она была подавлена, малоразговорчива, не желала никого видеть и общалась лишь с неотлучно находившимися с ней жрицами смерти-Мары. Впрочем, почему это должно казаться странным? Приняв решение уйти в мир мёртвых, Всемила отреклась от окружавшего её мира живых и перестала интересоваться его заботами. На её месте я поступила бы точно так, считая излишним утруждать себя ненужной отныне житейской суетой и готовясь к встрече с предками.

— Ты наблюдательна, сестра, однако твои рассуждения не имеют ничего общего с действительностью. Всемила взошла на погребальный костёр князя Олега не добровольно, а по приговору тогдашнего верховного жреца Перуна, принявшего в борьбе между Всемилой и Игорем сторону твоего мужа.

— Я впервые слышу такое объяснение поступка Всемилы, — медленно произнесла Ольга. — Чтобы я поверила в него, ты должна ответить мне на два вопроса: отчего бывшему верховному жрецу Перуна оказался более люб Игорь, а не вдова князя Олега, и как он мог заставить её взойти на погребальный костёр мужа помимо её воли?

— Ответы на оба вопроса очень просты, сестра, особенно на первый. Уверена, что ты сможешь найти ответ на него сама. Вспомни, какие слухи ходили по Киеву об Олеговой жене и черниговском князе и подумай, как к возможному браку новой княгини Всемилы, происходившей из приильменских словен, с князем северян, тяготившихся властью над ними Киева, должен был относиться тогдашний верховный жрец Перуна, полянин по крови и бывший тысяцкий князя Дира, убитого по приказу незваного пришельца Олега?

— Ты права, Краса, сегодня я сама могу ответить на заданный тебе первый вопрос. Действительно, Игорь, с младших лет выросший и воспитанный в Киеве, ставшем ему единственно родным городом, был больше по душе верховному жрецу, чем явившаяся с далёкого Ильменя словенка Всемила, жена убийцы Полянских князей Аскольда и Дира Олега, или её возможный муж, князь черниговцев-северян, не раз поднимавших мятежи против власти Киева. Но каким образом верховный жрец смог убедить или заставить Всемилу отказаться от борьбы за великокняжескую власть и вместо этого занять место в погребальной ладье рядом с мёртвым Олегом, я не в силах объяснить даже сейчас.

— Поэтому на твой второй вопрос отвечу я. Верховный жрец не убеждал и не заставлял Всемилу отказываться от власти и тем более взойти на священный костёр. Всё это Всемила свершила сама, но не по собственному желанию, а потому что её разум уже не управлял телом, и она всецело находилась под влиянием чужой воли, которой не могла противиться.

— Хочешь сказать, что Всемила пребывала во власти сопровождавших её жриц смерти-Мары и послушно следовала их воле? Но как подобное могло случиться?

— Как? Сейчас узнаешь. — Краса протянула руку к великой княгине, обхватила пальцами её правое запястье и положила Ольгину ладонь на свой живот. — Как думаешь, чьё дитя я ношу в чреве?

— Если верить разговорам о тебе и воеводе Свенельде, это ваш будущий ребёнок.

— Верно, это наш сын. Но, прежде чем я стала от Свенельда непраздна, он должен был полюбить меня как никакую другую женщину, что уже были у него в то время и на которых он положил глаз, дабы обладать ими взамен надоевших. Думаешь, этого легко было добиться, ежели в Киеве и округе сколько угодно дев и молодых женщин, внешне ничем не хуже меня, а Свенельдова слава и щедрость, с которой он одаривал любимых женщин, заставляли льнуть их к нему, как пчёл на мёд. Однако я достигла своего. И не столько умом, красотой, молодостью, сколько тем, что заставила воеводу видеть себя такой, какой желала сама, смогла заставить его мыслить так, как нужно было мне, заставила его поступать так, как требовалось мне. Прежде чем стать вожделенной для Свенельда и быть владычицей его желаний, я покорила его разум и стала управлять его чувствами, как своими.

— Хотя ты молода, Краса, однако у тебя ум настоящей жены, — одобрительно заметила Ольга. — Но это к слову. Как понимаю, для тебя Свенельд является тем, кем была Всемила для жриц богини смерти-Мары, а ты играешь роль всесильных жриц, безраздельно повелевающих волей и, значит, телом и поступками вдовой княгини?

— Примерно так, сестра. Примерно потому, что я обычная ведьмочка и могу лишь возбуждать, усиливать или уменьшать чувства, питаемые ко мне другими людьми, но мне не по силам полностью покорить себе их волю или навязать собственную. Чтобы обладать такой способностью, мало иметь полученный тобой дар богов, надобно научиться у жрецов, как применять его. А это непросто и требует длительного времени.

— Значит, у одной из жриц богини смерти-Мары, не отходивших от Всемилы последние дни её жизни, были упомянутый тобой дар богов и умение распорядиться им?

— Может быть. А возможно, и нет. Ведь лишить человека воли или заставить его следовать чужой можно и другими способами. Ты слыхала о траве забвения? Настой из неё стирает память человека, делает его несмышлёным, как малое дитя, позволяет внушать ему любые мысли. Кто знает, каким образом жрецы богини смерти-Мары вынудили княгиню Всемилу повиноваться им, главное в другом — то, что было проделано жрицами по велению верховного жреца Перуна, может быть повторено ими и с другим неугодным человеком.

— Например, со мной, — спокойно произнесла Ольга. — С этим предостережением ты и пришла ко мне, Краса?

— Да, с ним. Но не пришла, а примчалась со всей быстротой, на которую способна в моём теперешнем положении. Потому что жрица, способная и согласившаяся заставить тебя якобы по собственной воле взойти на погребальный костёр Игоря, верховным жрецом Перуна уже найдена и со дня на день будет в Киеве.

— Со дня на день? — усмехнулась Ольга. — Уж не в Хазарской или Ляшской земле сыскал верховный жрец себе помощницу, коли ей столько времени надобно добираться до Киева? Неужто Русь оскудела на подобных умельцев и умелиц?

— Другими словами, ты хочешь знать, что мне известно об этой жрице? Отвечу. Она — старшая жрица Чернобога, владыки подземных сил и хозяина духов зла. Почитатели Чернобога верят, что человеческая душа не уносится с дымом погребального костра сразу на Небо, а ещё сорок суток пребывает на земле. Лишь после этого, перейдя через «Забыть-реку», отделяющую мир живых от мира мёртвых, и напившись из неё, душа устремляется к предкам. Напиться из «Забыть-реки» следовало потому, что её вода лишила душу памяти о прошлом, и это навсегда порывало её связь с миром живых. За водой из «Забыть-реки» сейчас и отправилась старшая жрица Чернобога. Ею она намерена напоить тебя.

— Напоить? На моё согласие верховный жрец конечно же не рассчитывает, значит, он собирается заставить меня вкусить воды «Забыть-реки» силой?

— Конечно. Охрану великокняжеского терема и тебя лично несут гридни, подобранные ещё Игорем, большинство из них — язычники. Ты уверена, что среди них нет таких, для кого повиновение богу воинов-русичей Перуну значит больше, нежели верность княгине-христианке? Что стоит пяти-шести таким гридням явиться к тебе ночью в опочивальню и насильно вынудить напиться воды из «Забыть-реки», после чего ты станешь во всём послушна воле жриц Чернобога, пособниц верховного жреца Перуна?

— То, что ты сообщила, очень серьёзно и потребует от меня неотложных решительных действий, возможно, и пролития крови. Ты не могла быть введена каким-либо образом в заблуждение?

— Сомневаешься в моих словах, сестра? Зря. Верховный жрец Перуна и старшая жрица Чернобога не могут действовать лишь вдвоём, прежде чем изменить власть на Руси, им необходимо заручиться поддержкой наиболее чтимых и уважаемых в народе жрецов и волхвов. Свидетельницей такой беседы верховного жреца Перуна с моим удочерителем я стала сегодня ночью.

— Краса, но ведь ты — ведьмочка, и тебе так же ненавистны христиане, как верховному жрецу Перуна и старшей жрице Чернобога. Что заставило тебя предупредить меня об их заговоре?

— То, что заставляет меня называть тебя не великой княгиней, а сестрой. Да, ты поклоняешься одному богу, я — другим, но судьбы твоего сына, его детей и моих сыновей будут настолько связаны и неразделимы, словно они были рождены близкими родственниками. Небо наградило нас и наших детей нелёгкой судьбой, поэтому нам обеим надлежит помогать друг другу.

— Признательна тебе за помощь, Краса. Потребуюсь тебе я — приходи в терем в любое время.

— Будет необходимость — обращусь обязательно. Раз я уже проделала это и ты выручила меня из беды, — улыбнулась Краса. — Теперь позволь возвратиться домой, сейчас мне не до гуляний и бесед...

Как ни покажется странным, но, расставшись с Красой, Ольга облегчённо вздохнула. Скольких бессонных ночей стоило ей желание понять, зачем верховному жрецу Перуна потребовалось ей дважды предлагать то, что она заведомо должна была отвергнуть, — разделить судьбу с Игорем. Теперь ясно, что слова жреца адресовались в действительности не ей, великой княгине, а всему Киеву, который от присутствовавших в Золотой палате жрецов и волхвов должен был узнать о состоявшейся встрече и предложении верховного жреца. Поэтому никто из горожан не удивился бы, если бы Ольга, прежде такая деятельная, внезапно отошла бы от всех дел и изъявила желание раньше отпущенного ей свыше срока уйти из этой жизни. Бывшая язычница, она под воздействием обращения верховного жреца взялась за ум, возвратилась в прежнюю веру и свершила поступок, доказывающий искренность её раскаяния в свершённой некогда ошибке.

О многом ты позаботился, верховный жрец, но смог ли предусмотреть, что Ольге удастся проникнуть в твои замыслы? Придётся проверить твою предусмотрительность...

Растянувшись неровной цепочкой, за Эриком следовали варяжские жрецы-дротты, сотники и гирдманы его дружины. Впереди шли князь Лют с сыном Резволдом, которые и вели гостей на старое варяжское капище[159], в священную дубраву. Там первый полоцкий князь из рода варягов Регволд молился Одину, туда и сейчас ещё ходили те, кто верил в силу и могущество старых заморских богов.

Тропинка вилась среди густых камышей, её можно было рассмотреть лишь с помощью зажжённых факелов, которые несли сопровождавшие князя Люта дружинники. Тропа привела на небольшой островок среди болот, часто заросший вековыми деревьями. На краю священной дубравы виднелись четыре деревянных столба, поддерживающих высокую крышу. Под ней стояло вбитое в землю кресло для князя Люта, длинные деревянные скамьи для остальных участников торжества. Перед навесом огромными камнями-валунами была огорожена небольшая круглая площадка, посреди которой уже ярко пылал жертвенный костёр. Вокруг него располагались большие, грубо вытесанные из камня и дерева фигуры варяжских богов-идолов, отсветы языков пламени играли на их угрюмых, жестоких лицах.

Возле костра сновала вещунья Рогнеда, вдова недавно умершего последнего полоцкого дротта. Прибывшие варяжские жрецы сразу подошли к ней, принялись расставлять у огня принесённые с собой чаши и кубки, корчаги и бочонки с мёдом и вином. За оградой из камней слышался визг свиней и блеяние баранов, которых слуги притащили на спинах для жертвоприношения.

Вещунья Рогнеда ударила в било, и все дротты собрались вокруг костра. Князь Лют уселся в кресло, пришедшие с ним расположились на скамьях. Всё смолкло, лишь гудело пламя жертвенного костра. Старший из дроттов стал лицом к огню, повернулся лицом в сторону своей далёкой родины, воздел к небу руки.

— О боги, — громко раздался в тишине его голос, — услышьте меня! Услышь меня, повелитель бурь и ветров Один! Услышь меня, мудрая и добрая Фригга, его жена! Взываю и к тебе, вечно живущий в пещере и мечущий огненные стрелы Тор[160], их сын! Боги, услышьте меня, дайте совет своим детям!

Прищурившись на огонь, Эрик рассеянно слушал слова дротта. Происходившее вокруг будто перенесло его в холодную скалистую родину: бывший ярл Регволд хорошо знал, где выбрать место для священной дубравы и капища. На этом островке всё было так, словно ты не в славянских болотах, а на берегу моря в окрестностях Упсалы: те же вековые деревья, мшистые глыбы валуны, запах воды и мерный шёпот волн, набегавших на берег. О милая, далёкая родина, способная рожать только отважных воинов-викингов и рассылающая их потом в погоне за счастьем по всему свету...

Умолкнувший на полуслове голос дротта, пробежавший по скамьям громкий шёпот заставили Эрика открыть глаза и забыть обо всём на свете. В нескольких десятках шагов от островка посреди небольшой заводи, свободной от камыша, виднелись неясные очертания стоявшей прямо на воде человеческой фигуры. Ярко светившая луна позволяла рассмотреть на ней серебристую чешуйчатую кольчугу, варяжский шлем, длинное копьё в руках. Но дым от костра, сносимый ветром в направлении заводи, временами обволакивал фигуру так, что становились видны лишь её смутные контуры.

Подавшись корпусом вперёд, Эрик до предела напряг зрение. Кто из богов, услышав заклинания старого дротта, принёс им знамение? Тор, Ниорд, Глер? Словно отвечая на его вопрос, стоявшая на воде фигура медленно развернулась, подняла над головой руку с копьём. И Эрик с замиранием сердца увидел на шлеме бога длинные острые рога. Неужто сам Один прилетел к ним на крыльях ветров?

А фигура, искрящаяся в заливающем её лунном свете, колеблющаяся в обволакивающих заводь клубах дыма, бросила копьё. Эрик быстро поднял голову. По расположению луны и звёзд он сразу определил, что копьё полетело остриём в сторону Древлянской земли. Будто желая исключить всякие сомнения, блестящая фигура снова подняла руку, в которой уже сверкала боевая варяжская секира. И её лезвие снова смотрело по направлению Древлянской земли. В таком положении фигура простояла несколько мгновений, пока набежавшее на луну облако не погрузило всё в темноту. Когда же лунный свет опять залил болото и остров, фигура исчезла. Камыши и заводь были пусты, мёртвая тишина висела над священной дубравой. А может, всё это Эрику только почудилось? И его обманула игра света и воображения?

В то же мгновение тишина вокруг него словно взорвалась. Все повскакивали со скамей, громко крича, начали тянуть к луне и жертвенному костру руки. И, покрывая шум и гам, прозвучал торжественный голос старого дротта:

— Боги, вы услышали нас! Один, ты явил свою волю! И мы, твои дети, выполним её! Ты снова увидишь храбрость и отвагу своих сынов-викингов, они досыта напоят тебя вражеской кровью! Не забывай и помни о нас, Один! Будь всегда с нами, Один!

Старый дротт закончил речь-обращение к богам, поднял с земли узкогорлый кувшин. Двое жрецов протянули к нему через огонь по большому кубку. Очищая вино от земных пороков и соблазнов, дротт налил его над всеочищающим пламенем жертвенного костра, подал кубки Люту и Эрику.

— Князь и ярл, вы видели и слышали волю Одина. Теперь вам предстоит выполнять её. Будьте послушны ей, и наши боги всегда будут с вами.

А жрецы уже закололи на алтаре у костра жертвенных животных, нацедили их крови в братскую чашу и обильно кропили ею викингов. Покончив с этим действом, они разлили вино по остальным кубкам и чашам, стали обносить сидевших на скамьях.

Утром Хозрой был в лачуге у вещуньи.

— Рассказывай, — нетерпеливо сказал он, даже не поинтересовавшись, по обычаю, её здоровьем.

Рогнеда зевнула, прикрыла беззубый рот ладонью.

— Нечего рассказывать. Боги дали свой знак раньше, чем я успела сделать по-твоему. Сам Один указал дорогу ярлу Эрику и его викингам на древлян.

Хозрой презрительно скривил губы.

— Сам Один? Рассказывай, как всё случилось. Главное, ничего не придумывай.

Он внимательно выслушал сбивчивый и многословный рассказ вещуньи, какое-то время помолчал, задумавшись. Затем пристально глянул на Рогнеду.

— Ты сама видела Одина? Или повторяешь чужие слова?

— Видела собственными глазами, как сейчас тебя. Это был он, могучий и грозный бог варягов.

— Хорошо, пусть будет так. Ты не выполнила того, что было велено, но я не отбираю у тебя деньги, которые дал. За это отведёшь меня на ваше требище и укажешь место, где видела Одина.

— Я не могу этого сделать. Ты иноверец, и боги покарают меня за подобное кощунство.

— Тогда тебе придётся вернуть деньги. Где они?

Рогнеда нехотя полезла в свои лохмотья, достала туго набитый кошель, протянула Хозрою. Но на полпути её рука замерла, затем дёрнулась назад, и вещунья снова спрятала кошель.

— Пошли, хазарин...

На островке у остатков жертвенного костра Хозрой заставил Рогнеду ещё раз повторить рассказ о ночных событиях, попросил как можно точнее указать место, где появился и исчез Один.

— Туда, — коротко приказал он своим двум слугам, указывая на заводь среди болота.

Хозрой не первый раз посещал Русскую землю и прекрасно знал Полоцк и его окрестности, где ему предстояло на этот раз действовать. Поэтому он лично и с большой тщательностью отбирал слуг для будущего путешествия. Это были два раба-германца, купленные им несколько лет назад на невольничьем рынке в Константинополе. Их родина, верховья Рейна, покрытая смердящими, непроходимыми болотами, была как две капли воды похожа на Полоцкую землю, а поэтому рабы должны были стать его незаменимыми помощниками. Тем более что за послушание и старание он обещал им вместе с семьями даровать по возвращению в Хазарию волю.

Сейчас Хозрой смотрел, как слуги быстро и умело плели себе на ноги широкие решётки, чтобы не провалиться в трясину, как подбирали длинные палки для промера дна. Как осторожно, один за другим, они скрылись в камышах.

Рабы отсутствовала довольно долго, но их возвращение вознаградило Хозроя за ожидание. В руках одного из слуг было копьё, которое он с довольным видом протянул хазарину.

— Возьми, хозяин. Нашли рядом с заводью, которую ты указал.

— Это всё?

— Видели ещё одну свежую тропку. Три или четыре человека подходили по ней этой ночью к заводи.

На губах Хозроя появилась усмешка, он махнул слугам рукой.

— Ступайте в город. Скоро приду и я.

Отослав слуг с острова, Хозрой подошёл к сидевшей на скамье под навесом Рогнеде, с усмешкой протянул ей принесённое рабами копьё.

— Вот то, чем твой Один указал викингам дорогу на древлян. Это русское копьё, я видел их в жизни сотни. Ответь, зачем всемогущему варяжскому богу славянское копьё? И разве вообще нужны богам земные вещи? Теперь понимаешь, что то был не Один, а рус? И явился рус не с неба, а пришёл по свежей тропке среди камышей, которую обнаружили мои рабы. Русы перехитрили тебя, старую и мудрую вещунью.

Рогнеда хрипло рассмеялась, с оттенком жалости посмотрела на Хозроя.

— Нет, они перехитрили только тебя. Потому что я должна была сделать и сказать то, что велел мне ты. Вы, хазары, считаете себя умнее всех, но судьба всегда ставит вас на место. Так произошло и на сей раз.

— Русы перехитрили нас обоих, Рогнеда, — миролюбиво произнёс Хозрой. — Поэтому мы оба должны отомстить им за наше поражение минувшей ночью. Разве русы не насмеялись над богами варягов, выдав себя за самого Одина?

Вещунья фыркнула:

— Мне нет дела ни до русов, ни до тебя, а потому никому и не за что мстить. Даже если русы оскорбили наших богов, боги сами отомстят им за это.

Хозрой полез за пояс, вытянул оттуда кожаный мешочек, протянул его вещунье:

— Пусть будет по-твоему, я стану мстить только за себя. Но ты поможешь мне. Возьми это золото, оно твоё.

Рогнеда моментально выхватила из рук собеседника мешочек, подбросила его на ладони. Услышав звон золота, улыбнулась и тотчас спрятала мешочек за пазухой.

— Приказывай, хазарин.

— Завтра ты посетишь ярла Эрика и скажешь, что видела во сне Одина. Что он опять звал варягов в поход на славян, но теперь уже против киевлян. Как в таком случае должен поступить Эрик?

— Снова узнать волю богов. Но старый дротт повторит то, что произошло минувшей ночью.

— Старого дротта не будет, — отрывисто бросил Хозрой.

Вещунья с интересом взглянула на него, понимающе усмехнулась.

Что ж, все люди смертны. Только если не станет этого дротта, появится другой. А поскольку он видел на требище то же, что и его предшественник, он попросту повторит его слова.

— Дротты тоже люди и любят золото, — заметил Хозрой. — Уверен, что ты, Рогнеда, знаешь всех жрецов и их тайные помыслы. Неужто среди них нет того, кто нам нужен?

Вещунья на мгновение задумалась.

— Знаю одного, который мог бы тебе помочь. Говорить с ним буду я, а платишь ты. Тебя это устраивает?

— Вполне. Только делай это скорее...

Утром среди варягов поползла молва, что старая колдунья Рогнеда видела вещий сон. Что сам Один, явившийся к ней, снова звал ярла Эрика и его викингов в поход на русов, но вовсе не против древлян, а против киевской вдовой княгини Ольги. Когда же Эрик, услышавший об этом, велел доставить к нему старшего дротта, чтобы тот истолковал этот знак богов, посланцы явились ни с чем. Старик ещё вечером отправился в лес собирать целебные травы и до сих пор не вернулся. Распорядившись доставить его немедленно после возвращения, ярл послал за Рогнедой.

Десятский придержал за локоть гридня, кравшегося рядом с ним по переходу великокняжеского терема, снял шлем и осторожно выглянул из-за угла. Начало деревянной лесенки, ведущей внутрь башни-смотрильни, где находилась любимая княгиней горница, была в полутора десятков шагов за поворотом перехода. Перед лесенкой, освещённой укреплёнными в медные кольца факелами, виднелись два гридня с копьями в руках.

Всё было так, как вчерашней и позавчерашней ночью, когда великая княгиня отчего-то перестала ночевать в своей опочивальне, а вздумала, как в давние годы, засиживаться допоздна за чтением и беседами в горнице на башне-смотрильне и коротать там остатки ночи. Может, её новый бог ромеев Христос послал ей знак о надвигающихся событиях, и она из предосторожности сменила место ночлега, полагая, что в сиротливо приютившейся к великокняжескому терему башне-смотрильне она окажется в большей безопасности, нежели в своих покоях и даже опочивальне. Однако княгиня-вероотступница ошиблась — посланцы языческих богов настигнут её везде, дабы заставить отречься от чужого русичам Христа и возвратиться к прежней вере, ибо великая княгиня Руси не может быть христианка.

Десятский надел шлем, привлекая к себе внимание, шумно переступил с ноги на ногу и вышел из-за угла. Гридни стояли уже не перед лесенкой, а плечом к плечу на первой её ступеньке, острия их копий смотрели не вверх, а в направлении, где он только что топал сапогами.

— Стой! — громко прозвучало в тишине, едва десятский успел сделать к лестнице пару шагов.

— Други, я хотел... — начал десятский, продолжая идти к лестнице и не делая никаких враждебных или подозрительных движений.

— Стой! — повелительно раздалось снова, и жала обоих копий потянулись к его груди.

Десятский остановился. Он сам был гриднем и знал, что стоявшая против него охрана наверняка получила строжайший приказ не пускать в башню-смотрильню никого, и гридни исполнят его даже ценой собственной жизни. Однако приказ получил и он, десятский, и тоже намерен выполнить его ценой своей жизни, а чужие он попросту не собирается принимать в расчёт.

Десятский резко присел, пригнув голову, упал на колени. И услышал, как тотчас над ним просвистели стрелы. Подняв голову, он увидел, что один из гридней поражён стрелой из самострела в глаз, у второго её оперение торчит из горла. Из-за угла бежали три его сообщника, чтобы подхватить убитых прежде, чем те во всём снаряжении свалятся на лестницу, произведя неимоверный шум и грохот. Одно дело, когда в ночи звучит «Стой!» или «Кто идёт?», которые гридни часто бросают в темноту, где может примерещиться невесть что, и совсем другое, когда рядом с местопребыванием великой княгини грохаются на пол два тяжеленных, облачённых в воинские доспехи тела с копьями и щитами в руках.

Убитых удалось вовремя подхватить на руки и осторожно опустить на пол, через несколько мгновений они были спрятаны под лестницей, а вместо них на посту застыли два прибывших с десятским гридня. Наконец появились ещё два его сообщника с самострелами в руках и три женские фигуры в длинных чёрных накидках и низко надвинутых на лица капюшонах.

— За мной! — шёпотом скомандовал десятский, обнажая меч и делая первый крадущийся шаг вверх по лестнице.

Сообщники с мечами наголо последовали за ним, тёмные женские фигуры замыкали шествие. Десятский знал, что великая княгиня в комнате одна — последний её посетитель священник Григорий покинул башню-смотрильню час назад, однако счёл благоразумным войти в покои с мечом. Ольга была витязиней и неплохо владела любым оружием, и оно могло находиться здесь, поэтому незваные гости могли столкнуться с вооружённым отпором.

Десятский миновал одну лестничную площадку, вторую, остановился перед плотно закрытой дверью в покои великой княгини. За ней не было слышно ни звука. Десятский подождал, пока двое сообщников уберут мечи и подготовят путы, и налёг плечом на дверь. Она легко подалась, широко распахнулась, но прежде чем десятский успел шагнуть внутрь комнаты, перед его глазами сверкнула сталь клинка и на голову обрушился страшный удар. Десятский уже не видел и не слышал, как из глубины горницы с нескольких самострелов сорвались стрелы и свалили на пол перед дверью пришедших с ним гридней-заговорщиков и двух женщин.

Единственная оставшаяся в живых женщина, подхватив руками низ накидки, стремглав бросилась вниз, но на первой же лестничной площадке, ещё минуту назад пустынной, стояли несколько дружинников с изготовленными к стрельбе самострелами. Один из них вскинул самострел навстречу бегущей женщине, выстрелил, и та рухнула на ступеньки со стрелой между глаз. А дружинники, держа самострелы на изготовку, стали осторожно спускаться к началу лестницы, где продолжали стоять на страже два уцелевших гридня-заговорщика...

Ольга медленно прошла вдоль лежащих в ряд на полу у лестницы восьми трупов гридней, на миг задержалась у трёх женских тел. Развернувшись, посмотрела на сотника великокняжеских гридней, молча следовавшего в шаге за ней.

— Может, объяснишь, что происходит в моём тереме ночью? Отчего гридни устроили междоусобный бой на лестнице в башню-смотрильню? Откуда и как с ними оказались эти неведомые мне жёны? Почему я не могу обрести покой в собственном жилище? Разве не ты с гриднями обязан обеспечить мне его?

Сотник с виноватым видом отвёл глаза в сторону, глухо сказал:

— Великая княгиня, я только что узнал о случившемся и пока ничего не могу тебе ответить. Дозволь мне вначале провести сыск, и уж потом...

— Сыск я проведу сама, — резко оборвала его Ольга. — А ты позаботься, чтобы гридни впредь не злоупотребляли ночью на службе хмельным зельем, не водили тайком в терем гулящих девок и не устраивали из-за них кровавых побоищ. Уразумел?

— Да, великая княгиня.

— Взамен погибших в хмельной драке гридней на стражу заступят они, — кивнула Ольга на шестерых замерших у начала лестницы в башню-смотрильню дружинников с секирами в руках и на группу копьеносцев, видневшихся на ближайшей лестничной площадке. — А ты вели перекрыть все входы-выходы из терема и проверь, нет ли в нём ещё залётных гулящих девок. Пропустишь только священника Григория, я послала за ним.

Ольга неторопливо поднялась по лестнице, доброжелательно улыбнулась дружинникам, стоявшим на обеих лестничных площадках и у дверей. Брезгливо скривив губы, переступила через лужу крови у порога, вошла внутрь. Опустилась в кресло у стола, отодвинула подальше от себя горящий подсвечник, прикрыла глаза.

Ольга не думала о только что случившихся событиях, её мысли были о другом. Ведь этой ночью не произошло ничего для неё неожиданного, а лишь то, что она пожелала, узнав от Красы о заговоре против себя верховного жреца Перуна. Конечно, она могла бы увеличить свою охрану, заменить не вызывающих доверия гридней-язычников на гридней-христиан, могла бы не покидать без крайней нужды великокняжеский терем, однако она рассудила по-иному. Зачем ей постоянно опасаться за свою жизнь, круглые сутки, каждый миг ждать неведомой опасности? Нет уж, лучше пусть главный жрец Перуна как можно скорее попытается осуществить замысленное против неё. А она, сорвав его намерения, явит его бессилие и предостережёт жреца, что он играет с огнём и может раньше предначертанного судьбой срока отправиться к почитаемому им Перуну, как его сообщники-гридни и сообщницы-жрицы Чернобога.

Считая себя в большей безопасности в башне-смотрильне, куда из великокняжеского терема вела единственная узкая лесенка, нежели в своей круглосуточно охраняемой опочивальне, Ольга после разговора с Красой стала ночевать в башне-смотрильне. Она даже не потребовала усилить охрану, ограничившись всегдашней парой гридней у начала лестницы, и в этом заключался её главный расчёт: уж слишком велик был для заговорщиков соблазн захватить в свои руки великую княгиню, убрав для этого всего двух гридней-стражей.

Но вряд ли кто из заговорщиков, как и кто-либо иной во всём Киеве, исключая священника Григория, знал, что одна из обращённых к великокняжескому саду стен башни-смотрильни имела в себе потайную лесенку, скрытую между наружной каменной кладкой и внутренней деревянной отделкой башни. По этой лесенке священник Григорий каждую ночь приводил в башню-смотрильню два десятка верных ему дружинников из тех, что исповедовали христианство, однако из опасений за собственную жизнь и за безопасность близких таили это от посторонних. С этими дружинниками, встретившими заговорщиков у облюбованных великой княгиней покоев и внезапно появившимися у них за спиной на лестнице, и пришлось иметь дело подручным верховного жреца Перуна.

Так что этой ночью случилось то, что она замыслила и к осуществлению чего сама подталкивала заговорщиков. Поэтому сейчас Ольга думала о том — заменить или нет сотника великокняжеских гридней? С одной стороны, он был язычником и не смог предотвратить направленного против великой княгини заговора, однако с другой... А разве она сама, считающая себя проницательной и осторожной, знала что-либо о заговоре до того, как ей сообщила о нём Краса? Да и будучи язычником, сотник тем не менее не стал заговорщиком, иначе гридни-злоумышленники могли быть расставлены у входов в великокняжеский терем, впустив в него в нужное время из города сколь угодно сообщников. Кроме того, сотнику, в чьей полной власти находился ночью терем, ничего не стоило бы организовать и наружную охрану терема заговорщиками, и тогда развитие событий приняло бы совсем иной оборот. Как знать, не пришлось бы в этом случае Ольге с дружинниками-христианами пробиваться из башни-смотрильни через потайную дверь в стене в поступающий к ней великокняжеский сад, где находились наготове ещё пять десятков верных Григорию воинов?

Пожалуй, заменить старого сотника на нового не имеет смысла. Прежний прекрасно изучил правила жизни в великокняжеском тереме, царящие в нём нравы, кроме того, его обитателей и сложившиеся среди них отношения, а основное — он привык ничему не удивляться и держать язык за зубами. Разве не видел он, что все убитые гридни совершенно трезвы, что причиной их гибели являются вовсе не раны, обычно получаемые в хмельной потасовке-поножовщине, разве не понял он, что мёртвые женщины никак не гулящие девки, а жрицы Чернобога, которые днём и ночью скрывают лица под накидками, чтобы не видеть ненавистного им света и даже самым ярким летним днём пребывать в полутьме? Но разве возразил он Ольге, обвинившей гридней в пьянстве с приведёнными в терем гулящими девками, хоть единым словом?

А разве поинтересовался сотник, откуда в башне-смотрильне столько неизвестных ему воинов, хотя все входы в терем охранялись его гриднями, которым только и надлежало находиться в тереме ночью? Он не сделал и этого. Многоопытный сотник, начавший службу в великокняжеском тереме простым гриднем ещё при князе Олеге, хорошо усвоил, где заканчивается круг его обязанностей и жизнь в тереме начинает подчиняться законам, установленным не им и не для него. Да, старого сотника великокняжеских гридней разумнее всего оставить на его месте...

— Дочь моя, я пришёл, — раздался от порога тихий мужской голос.

Встрепенувшись, Ольга открыла глаза и увидела у дверей священника Григория. Обычно о своём появлении он предупреждал её условным стуком в дверь, значит, задумавшись, она не слышала стука.

— Присаживайся, отче, и поговорим. Нам есть что обсудить.

— К тебе я поднимался по лестнице и видел... видел последствия затеянного против тебя заговора. Если меня не обманывает зрение, всё произошло так, как ты рассчитывала?

— Зрение тебя не обмануло, поэтому давай не возвращаться больше к случившемуся. Кстати, как у тебя подвигаются дела с подбором полусотни верных нам дружинников, которыми я собираюсь заменить внушающих мне опасения гридней-язычников?

— Я завершил подбор. Два десятка будущих гридней — это дружинники, что сейчас охраняют тебя, а ещё три десятка готовы появиться в тереме в любой указанный тобой час.

— Тебе, отче, предстоит заменить воинов, что принимали участие в сегодняшних событиях в тереме. Им стало известно о тайном ходе в башню-смотрильню. А когда о каком-либо секрете знает столько людей, он рано или поздно перестаёт быть секретом. Поэтому я сегодня же велю отправить их поодиночке в разные сотни дружины, которые почти готовы к походу на древлян. Они будут первыми, кто пойдёт на стены Искоростеня.

— Ты поступаешь благоразумно, дочь моя, ибо сегодняшние друзья нередко становятся завтрашними врагами, не говоря о том, что человеческий язык способен зачастую разболтать то, чего не следовало. Мне не составит особого труда отобрать ещё два десятка верных нам дружинников, так что считай, что вся необходимая тебе полусотня уже в твоём распоряжении.

— Теперь поговорим о более важном для нас деле, из-за которого я велела послать за тобой. Я имею в виду отправленных три дня назад из Искоростеня в Киев сватов князя Мала, дабы узами брака с ним скрепить вечный мир между полянами и древлянами.

— Тебя тревожит прибытие сватов князя Мала? Отчего? Понимаю, что браки между сильными мира сего заключаются не столько из-за любви, сколько в силу державной необходимости или военных причин. Однако ты всегда можешь сослаться на наказ твоего покойного мужа, завещавшего отомстить за его смерть древлянам и их князю, и отказать сватам Мала.

— Отче, кто помнит сегодня о завете моего покойного мужа? Лишь я да его бывшие воеводы, боевые друзья и побратимы Игоря. Я помню завет оттого, что он даёт мне право отказаться от брака с князем Малом, а воеводы потому, что поклялись Перуну отомстить древлянам за гибель Игоря и обязаны сдержать свою клятву. Другие о завете Игоря не хотят вспоминать, ибо исполнение завета покойного великого князя — это очередная труднейшая война с древлянами. А она не нужна никому, начиная от бояр и купцов и кончая смердами и горожанами, которых я буду вынуждена призвать в ратники для усиления своей дружины.

— Это так, — согласился Григорий. — Купцам война не нужна потому, что мешает их торговле, боярам с их дружинникам оттого, что поход на древлян принесёт куда меньше добычи, нежели захват богатых торговых городов на Русском или Хвалынском море. Даже твоим витязям война с древлянами не желательна, ведь она не даст той славы, которую им сулят победоносные сражения против Нового Рима, Хазарии или балканских правителей. С простыми ратниками из смердов и горожан ещё проще — в междоусобных сварах они несут самые большие потери, а не приобретают ничего. Однако так было каждый раз, когда древляне бросали вызов Киеву, тем не менее поляне всегда приводили их к повиновению. Так почему на сей раз должно быть иначе и ты вынуждена обращать внимание, желают или нет войны с древлянами бояре, купцы, смерды и горожане?

— Потому, что сегодня всё обстоит иначе, чем когда поляне и древляне схватывались между собой из-за главенства над Русью. Раньше древляне хотели сбросить с себя власть Киева, стольного града всей Руси, стать самостоятельным княжеством, вести свои дела с другими, так как выгодно им, не считаясь с Русью. Поэтому каждый русич, начиная от боярина и кончая смердом, понимал, что подобный мятеж древлян должен быть обязательно и любой ценой подавлен. А сегодня дело обстоит совсем по-другому.

Великая княгиня перевела дыхание, устало вздохнула, тихо, не торопясь продолжила:

— Древляне заявляют, что не поднимались против Киева, а были вынуждены всего лишь покарать великого киевского князя, который нарушил стародавние русские законы и вёл себя на полюдье, как волк. А князь Мал во всеуслышание объявил, что желает загладить свою невольную вину перед вдовой Игоря и готов взять её в законные жёны, что послужит окончательным примирением древлян с полянами и будет способствовать сплочению Руси. Древляне ни единым словом не обмолвились ни об отделении от Киева, ни об отказе платить ему дань, как стольному граду Руси. Наоборот, наученный печальным опытом прежней вражды, князь Мал желает теснейшего сближения полян с древлянами и ради этого предлагает вдове Игоря стать его женой, дабы основать новую чисто славянскую великокняжескую династию. Чем плохое предложение? И стоит ли отвергать его, начиная междоусобную войну, сулящую столько бед и крови, которые попросту бессмысленны?

— Князь Мал и его советчики далеко не глупые люди, — заметил Григорий. — Женившись на тебе и став великим князем Руси, Мал добьётся того, о чём не смели и мечтать его предшественники, поднимаясь против власти Киева. Причём его план вполне осуществим: он никоим образом не нарушает русских обычаев и отвечает стремлению большинства окружающих избежать кровавой междоусобной смуты. Только предсмертная воля Игоря о мести древлянам позволит тебе отказаться от брака с Малом и не прослыть при этом зачинщицей войны между Киевом и Искоростенем.

— Эта причина очень ненадёжна, особенно после событий сегодняшней ночи, — невесело усмехнулась Ольга. — Узнав, что его замысел избавиться от меня с помощью жриц Чернобога не увенчался успехом, верховный жрец Перуна может нанести следующий удар, который я буду не в состоянии отразить. Решив, что язычник древлянский князь для него меньшее зло, нежели я, христианка, он может провозгласить, что, следуя воле Перуна, освобождает моих воевод, побратимов Игоря, отданной ими богам клятве отомстить древлянам и ради прекращения былой вражды и установления мира и дружбы с древлянами благословляет мой брак с князем Малом. Тогда предсмертная воля покойного Игоря и моё с воеводами желание за него отомстить превращаются в ничто.

— Не думаю, чтобы верховный жрец, бывший Полянский воевода, не раз лично участвовавший в подавлении древлянских мятежей, мог способствовать тому, чтобы на столе великих киевских князей очутился князь-древлянин.

— Ему в первую очередь необходимо избавиться от меня. Ведь лишить затем князя Мала власти над Киевом и Русью ему будет не сложно: нужно будет лишь постоянно поддерживать и подогревать в полянах извечную неприязнь к древлянам и при удобном случае воспользоваться каким-либо грубым просветом или крупной ошибкой Мала, объяснить их стремлением древлянского князя нанести вред полянам или его неумением править Русью. Тогда, обратив на Мала гнев полян, прежде всего киевлян, его вместе со сторонниками можно будет изгнать и пригласить на стол великих князей другого князя, например черниговского.

— Если верховному жрецу придёт в голову подобное, это будет весьма опасно для тебя, дочь моя. Вольно или невольно связав свою судьбу с древлянским князем, ты в этом случае уже не сможешь возвратить себе стол великих киевских князей: ужены изгнанного древлянского князя вряд ли окажется много сильных друзей, а завещание Игоря о передаче тебе власти перестанет быть законом для бояр и воевод. Однако, разгадав замысел недруга, всегда можно оказать ему противодействие и сорвать его.

— Верно, отче, и я уже решила, как не допустить моего брака с князем Малом, даже если его благословит верховный жрец Перуна. Уверена, что древляне не все поддерживают замыслы Мала заключить вечный мир с полянами, есть у него и противники. И я подыграю им, показав, как на самом деле отношусь к убийцам моего мужа и как намерена вести себя с ними. Пусть древлянский князь шлёт ко мне своих сватов — я велю уничтожать их и посмотрю, насколько хватит у него терпения твердить о желании жениться на мне и стремиться к вечному и нерушимому миру с полянами. А когда к призывам из Киева отомстить за кровь князя Игоря прибавятся требования из Искоростеня об отмщении за гибель отправленных ко мне сватов, брань между полянами и древлянами станет неминуема.

— Ты намерена уничтожать сватов князя Мала? Но пролитие крови посланцев, тем паче явившихся с предложением о заключении брачного союза или со словами мира и дружбы, считается святотатством у всех племён и народов, независимо от их религии, и ложится несмываемым позорным пятном на того, по чьей вине посланцы приняли смерть. Ты очень многим рискуешь, дочь моя, осмелившись на пролитие крови сватов князя Мала.

— Отче, я не совсем понимаю тебя. Разве я хоть раз сказала, что собираюсь пролить кровь древлянских сватов-посланцев? Нет. Отче, мы часто беседовали с тобой о жизни императоров Нового Рима, в том числе о том, как они ловко избавляли себя от врагов, не пролив ни капли их крови. Прошу, давай вспомним кое-что из тех разговоров сейчас...

15

— Здесь.

Рогнеда остановилась на небольшой поляне, отбросила со лба космы седых волос, повернулась к Эрику:

— Ярл, ты рядом со священным источником, где каждую ночь собираются валькирии[161], чтобы решать судьбы храбрых викингов. Тут они кружатся в своём неслышном хороводе, отсюда по поведению самого Одина отправляются за душами павших викингов, дабы отнести их на Небо. Ни один смертный не может видеть их, лишь мне даровано богами слышать и разуметь райских дев.

Вещунья внезапно замерла, подняла руку, к чему-то начала прислушиваться.

— Ты видишь их, ярл? Слышишь ли поступь небесных дев? — шёпотом спросила она.

Эрик невольно вздрогнул, положил руку на перекрестие меча, внимательно огляделся по сторонам. Сплошной стеной высился вокруг него тёмный лес, сквозь густо переплетённые ветви деревьев слабо мерцал лунный свет. Со стороны ближайшего болота ветер приносил сладковатый запах гнили и однообразный шелест камыша.

— Я ничего не слышу, Рогнеда, — так же тихо ответил Эрик.

— Смотри и слушай, ярл. Райские девы приближаются к нам, сейчас они будут здесь. Ты чувствуешь, как изменилось всё вокруг?

Эрик до предела напряг слух и зрение. Лес и болото жили своей обычной ночной жизнью. Где-то вдалеке рыдали и стонали души не вознёсшихся на Небо воинов, рядом с поляной метались среди деревьев и кустов тени вурдалаков[162], жаждущих свежей и тёплой человеческой крови. Вверху среди полос лунного света мелькали светлячки душ сгинувших в утробах матерей младенцев. Где-то в камышах ухал и хохотал леший, над гладью воды изредка разносился звонкий, призывный смех русалок, зазывающий к себе одинокого путника. Из глубины болота слышался громкий плеск воды — это водяной поднимал над ней рогатую плешивую голову. Кое-где среди зарослей обступивших поляну кустов мерцали слабые жёлтые огоньки — то светились зрачки глаз хитрых и злых оборотней, прыгающих через головы над старыми, трухлявыми пнями.

— Я не вижу и не слышу валькирий, — произнёс Эрик.

Но вещунья уже не обращала на него внимания. Присев на корточки и склонив голову над бьющим из земли ключом, она напряжённо всматривалась в тёмную гладь воды. Эрик последовал её примеру. Вначале поверхность воды была непроницаемой для глаз, но вот на ней появился розоватый зайчик, и вода посветлела. Зайчик медленно опустился на дно, и дно начало светиться слабым мертвенным блеском.

Вскочив на ноги, Рогнеда выхватила из рук одного из сопровождавших её дроттов жертвенную чашу — братафулу, налила в неё жидкость из принесённого с собой сосуда. Высыпала туда некие порошки, размешала всё это высушенной вороньей лапой. Снова опустившись на колени, она закрыла глаза и выпила получившееся зелье мелкими глотками. Не открывая глаз, сыпанула себе в ладонь горсть ещё одного порошка. Эрик узнал его: это были высушенные и истёртые почти в пыль грибы-мухоморы, точнее, та их разновидность, отвар или порошок которой не были смертельны для человека, а только возбуждали его и увеличивали силы. Воинам этот порошок давал отвагу и презрение к смерти, у рожениц снимал боль, дроттам и вещуньям позволял видеть и слышать то, что было недоступно для глаз и ушей простых смертных.

А Рогнеда, частью проглотив порошок, а частью вдохнув его в ноздри, распустила по плечам волосы, вытянула над водой ладони и принялась медленно водить ими над её поверхностью. И Эрик не поверил своим глазам. Между водой и ладонями вещуньи появился голубоватый свет, вокруг пальцев запрыгали яркие искры, и над зеркалом воды возникло тусклое сияние. Глаза Рогнеды тотчас широко открылись, и колдунья рывком приблизила голову к источнику. Её тело дрожало, лицо напоминало застывшую белую маску, на которой жили лишь неестественно огромные глаза. И вдруг словно порыв ветра пронёсся над Рогнедой, на миг подняв её волосы дыбом. Но вот они снова упали на плечи, соскользнули с них, опустившись концами в воду, и лицо вещуньи полностью скрылось от взглядов окружающих.

Поверхность родника оставалась неподвижной, но вода внутри него будто забурлила, а со дна стали появляться какие-то тёмные полосы, радужные пятна, светящиеся точки. Всё это перемещалось по кругу, сталкиваясь и снова разбегаясь. Внезапно вода потемнела, и её прорезала, словно молния, ослепительная вспышка. В ярком светце Эрик увидел бьющую толчками из недр земли струю источника, пляшущие вокруг поднятые со дна песчинки, несколько камешков, покоящихся на подводном ложе.

Неожиданно всё исчезло. Слабо вскрикнув, Рогнеда сложила на груди руки и лицом вниз повалилась на землю. Отведя глаза от родника, Эрик почувствовал, как гулко колотится в груди сердце и пылают огнём щёки. Голова была как чужая, в ней с неимоверной быстротой проносились обрывки несвязных мыслей. Вскоре вещунья зашевелилась, невнятно зашептала, с видимым усилием поднялась на колени. Отбросила с лица косматую гриву и протянула к луне костлявые руки:

— Могучие боги, я здесь! Всевидящие валькирии, я рядом с вами! Откройте своим детям судьбу, укажите верный путь! Куда идти им, что делать? О боги, мы ждём вашей воли!

Она смолкла, с поднятыми руками застыла у родника как изваяние. И тотчас две огненные стрелы пронзили небо. Появившись из-за деревьев, они светящимися полосами пронеслись над поляной и исчезли в камышах среди болот. Словно заворожённый, Эрик проводил их глазами, и лишь голос вновь заговорившей Рогнеды вывел его из оцепенения:

— О боги, вы откликнулись на мой зов! Один, ты указал путь своим детям! Твои огненные стрелы зовут викингов в поход на Киев! И славные воины, твои послушные сыновья, исполнят твою волю!

Она говорила что-то ещё, но Эрик не слушал. Будто притянутый неведомой силой, ярл не мог отвести глаз от лесного родника. Ему казалось, что внутри струящейся у ног воды пробегают огненные всполохи, а её поверхность клубится. Порой чудилось, что он слышит неведомо откуда звучащие ласковые и мелодичные женские голоса, обращённые только к нему.

— Ярл, что с тобой? — раздался у него над ухом встревоженный голос.

На этот раз голос был резким и грубым и принадлежал одному из пришедших с Эриком варяжских сотников. Ярл от неожиданности вздрогнул, хотел повернуться к товарищу и не смог: тело было словно налито свинцом, а ноги будто приросли к земле и ему не повиновались.

— Ярл, мы возвращаемся в город, — продолжал сотник. — Идёшь с нами или останешься?

— Мы догоним вас, — ответила за Эрика подошедшая к нему Рогнеда.

Опершись на клюку, она дождалась, когда покинут поляну все сопровождавшие Эрика дротты и викинги. И едва стихли на тропе их шаги, обратилась к погруженному в свои мысли ярлу:

— Всё видел и слышал?

— Да. Я видел огненные стрелы Одина, указавшие дорогу войны на Полянскую землю. Помню молнию, насквозь пронзившую родник и ушедшую в песок. Я до сих пор слышу исходящие из воды неведомые мне женские голоса. Не знаю, что со мной, но моё тело словно чужое, голова пуста, я сам не свой. Отчего это, Рогнеда?

— Только что ты был рядом с богами и собственными глазами видел уготованную тебе судьбу. Может, твой разум не смог ещё постичь это знамение, но его поняла твоя душа и уже трепещет и стонет, заставляя содрогаться и цепенеть послушное ей тело. Потому что недолго осталось ходить тебе под небом, отважный викинг. Знай, что дни твои уже сочтены богами...

— Да, я видел игру родниковых струй и слышал голос воды. Но я не знаю и не понимаю языка богов. Я лишь видел и слышал, однако ничего из этого не понял. Что пожелали открыть мне боги?

Вещунья отвела взгляд от Эрика.

— Скоро ты сам узнаешь собственную судьбу и поймёшь, отчего сейчас так тревожно и страшно твоей душе.

Шагнув к вещунье, Эрик схватил её за плечи и сильным рывком оторвал от земли. Согнул в локтях руки и поднёс съёжившуюся Рогнеду к своему лицу.

— Старуха, боги открыли тебе мою судьбу, а ты поведаешь её мне. Какой бы она ни была... Слышишь? Говори, или вытрясу из тебя душу.

И Эрик встряхнул вещунью с такой силой, что у той затрещали кости. Охнув, Рогнеда побелевшими от ужаса глазами уставилась на викинга.

— Ярл, оставь меня. Я скажу всё.

Эрик опустил старуху на землю, и колдунья, подобрав выпавшую из рук клюку, снова сложила на ней ладони.

— Помнишь огненную молнию, пронзившую воду и песчаное ложе источника?

— Конечно. После этого у меня будто что-то оборвалось в груди.

— Ты видел не молнию, ярл, а свою смерть. И огонь богов указал место твоей скорой гибели.

Эрик недоверчиво глянул на вещунью.

— Врёшь, старуха.

— Я говорю правду. Ты и хазарин Хозрой — гости Руси, но оба желаете ей зла и крови. И русская земля не хочет больше носить вас на себе. Поэтому вы оба не вернётесь на родину, а навсегда останетесь здесь. Тебя, ярл, поглотит земля, а хазарина — водная бездна. По воле Неба вы уже мертвы, и вам нет места среди живых.

Некоторое время Эрик молчал, затем распрямил плечи и, гордо вскинув голову, сказал:

— Я — воин, и смерть не страшна мне. Я уже не раз встречался с ней и готов расстаться с жизнью без сожаления... будь то на земле или воде. Но я хотел бы умереть как истинный викинг: в бою и с обнажённым мечом. Скажи, какую смерть уготовили мне боги?

— Ты умрёшь как настоящий воин — лицом к врагу и с оружием в руках. Но твоё тело не увидит погребального костра, а душа не вознесётся на Небо к предкам.

— Ты лжёшь! Если викинг погибает в бою, он умирает как герой. И потому его тело навсегда исчезает в погребальном очищающем огне — это священный долг уцелевших товарищей либо победивших врагов, отдающих дань уважения и памяти погибшему храбрецу. Таковы законы всех настоящих воинов, каким бы богам они ни поклонялись. Я не верю твоему гаданию, жалкая старуха! Не желаю больше слушать твоё враньё! Прощай.

Круто развернувшись и даже не взглянув на Рогнеду, Эрик быстро зашагал по тропе прочь от родника. Не успели замереть звуки его шагов, как из кустов, обступивших поляну, появились Хозрой и двое слуг-германцев с луками в руках. Слуги остановились поодаль, хазарин приблизился к вещунье.

— Видели варяги наши стрелы?

— Огненные стрелы пронеслись над самыми их головами. Я истолковала это как знамение Одина, зовущее викингов в поход на Киев. Сегодня мне удалось сделать всё так, как ты велел.

— Хорошо. Я позаботился, чтобы ни князь Лют, ни киевский воевода Микула, которого я недолюбливаю со времён Хвалынского похода князя Игоря, не проведали о гадании, а потому русы не смогли помешать нам, — весело произнёс Хозрой. — Надеюсь, ты не вздумала посвятить в нашу тайну Эрика? — подозрительно покосился он на вещунью.

— Зачем? — пожала плечами Рогнеда. — Ярл силён как бык и так же глуп. Хотя он жаден и готов продать за золото собственную душу кому угодно, однако слепо верит в богов и страшится их. Так пусть считает, что не только твоё золото, но и воля Одина зовут его в поход на полян.

Распрямив плечи и вскинув голову, положив ладонь на крыж меча, древлянский боярин Ратша рассматривал открывшийся перед ним город. Стольный град всей Руси располагался на высоких днепровских холмах, окружённый широким земляным валом и толстой крепостной стеной. Высились по углам стен сторожевые башни, торчали заборола[163], разверзлись тёмные провалы крепостных ворот. Блестели шлемы и наконечники копий охранявшей их стражи. Лепились по склонам зелёных холмов посады, у впадения в Днепр Почайны раскинулась пристань. К самой воде спускались хижины рыбаков и подворья ремесленников.

Только не на крепостные стены или жилища горожан и рыбаков смотрел боярин Ратша. Его взор был прикован к стоявшему на вершине одного из киевских холмов великокняжескому терему. Матово отсвечивали под лучами солнца его белые гладкие стены, выложенные из каменных плит. Всеми цветами радуги сверкали узорчатые окошки, словно жарким огнём пылала многоскатная медная крыша. Над теремом вонзалась в небо высокая изящная башня-смотрильня, подарок покойного князя Игоря жене, дабы она могла первой узреть возвращавшегося из походов своего мужа-воителя.

Такого терема и башни-смотрильни не было на Русской земле больше ни у кого, лишь великие киевские князья могли позволить себе иметь такое диво. Но минуло их время! Скоро хозяином стольного града всей Руси и красавца терема будет древлянский князь Мал, которому он непросто служит, но и является его близким другом и незаменимым советником в делах.

Лодка уткнулась носом в прибрежный песок, остановилась. Боярин выпрямился на лавке, довольно прищурил глаза, разгладил пятерней пушистые усы. Он и не ожидал, что ему приготовят такую торжественную встречу! На берегу в полном воинском облачении замерли несколько длинных рядов киевских дружинников, дорога, ведущая от реки, была устлана коврами. Что ж, так и должно быть. Древляне взяли жизнь киевского князя, взамен они предлагают Киеву нового князя, а княжьей вдове — нового мужа. Все, как гласят и требуют древние обычаи русичей.

Правда, с предыдущими древлянскими посланцами-сватами произошло нечто странное и не до конца понятное. Согласно докатившейся до Искоростеня молве, древлянские посланцы заживо сгорели в бане на великокняжеском подворье, где решили попариться после дальней дороги. Что это было: несчастный случай или злой умысел со стороны полян? Конечно, бани на Руси, в том числе и на Древлянской земле, горели не раз и не два, но почему из всех посланцев-сватов, находившихся в бане, не спасся ни единый человек? Как могло произойти такое, если даже в самой захудалой русской бане, помимо двери, всегда имеется окошко, в которое если даже нельзя выбраться из бани наружу, то всегда можно позвать на помощь, а великокняжеское подворье не безлюдное болото, где твой глас никто не услышит?

Мнение окружения князя Мала относительно гибели посланцев-сватов разделилось — одни считали происшедшее неприятной случайностью, причиной которой мог быть обычай древлян во время мытья в бане чрезмерно потреблять хмельное зелье, другие расценивали смерть посланцев как красноречивый ответ властолюбивой и вероломной киевской княгини-христианки на предложение, с которым прибыли древляне. Чтобы не плутать в домыслах, а узнать истину, князь Мал отправил в Киев новых сватов во главе с близким к себе боярином Ратшой, которому велено было явиться обратно с ясным ответом княгини Ольги — согласна она или нет стать законной женой древлянского князя Мала.

Поднявшись с лавки, боярин собрался было шагнуть на песок, однако был вынужден отказаться от этого намерения. Часть киевских дружинников вошла в воду, выстроилась вдоль бортов древлянских лодок. Были они без щитов и копий, в их руках виднелись толстые верёвки. По команде воеводы, взмахнувшего на берегу мечом, дружинники протащили верёвки под днища лодок, одновременно рванули их вверх. Лёгкие речные судёнышки поднялись из воды, повисли в воздухе. По новому взмаху воеводского меча дружинники сделали первый шаг к берегу, второй, и лодки поплыли между их плечами на сушу. Боярин вновь опустился на лавку, подбоченился. Он ещё никогда не слышал, чтобы кому-либо на Руси оказывались такие почести.

Медленно плыли над дорогой к великокняжескому терему древлянские лодки, без единого звука шагали вдоль их бортов ряды киевских дружинников. Шедший впереди воевода остановился, развернулся к древлянам, поднял меч. И боярину показалось, что под усами киевлянина мелькнула зловещая усмешка. Наверное, почудилось. Ведь так ласково светит в лицо солнце, так мирно плещет за спиной речная волна, так спокойно и радостно на душе.

Воевода опустил меч, и дружинники, несущие лодки, выпустили верёвки из рук. Раздался треск ломаемых жердей, в глазах у Ратши померк свет. Лодки упали в темноту, ударились и заскрежетали днищами о землю, повалились набок. Древлянские лодки валялись на дне глубокой, с отвесными стенами ямы, вырытой посреди дороги и прикрытой до поры до времени слоем жердей и положенными поверх них коврами. Вырвав из ножен меч и подбодрив себя и спутников воинственным кличем, боярин задрал голову. И замер с раскрытым от ужаса ртом: затмевая дневной свет, сплошным потоком с десятков заступов летела сверху на древлян земля...

Скрестив на груди руки, стояла возле узкого окна в башне-смотрильне Ольга. Наблюдала, как дружинники заравнивали землю и укладывали дёрн на месте, где только что плыли по воздуху к её терему древлянские лодки.

— Ночью, воевода, поведёшь передовой отряд моей дружины на древлян, — сказала она находившемуся рядом Свенельду. — Прямо к их главному граду Искоростеню. Покуда древлянам не ведома судьба их посланцев во главе с боярином Ратшой, ты должен скрытно и без помех пройти через болота-трясины и напасть на город. Собирая дань, ты десятки раз бывал на земле древлян и справишься с этим заданием лучше любого другого воеводы. Внезапность удара утроит число твоих воинов и сбережёт немало их крови. Даже если не удастся захватить Искоростень, твой отряд откроет дорогу всему нашему войску.

— Великая княгиня, прежде чем я окажусь под стенами Искоростеня, к нему могут подойти викинги ярла Эрика, который ради возможной добычи постарается принять участие в нашей междоусобице. Как в этом случае поступить мне: вступить в сражение с древлянско-варяжским войском или ждать прибытия наших главных сил?

— Забудь о викингах ярла Эрика, воевода. В Полоцке по моему и главного воеводы Ратибора приказу находится воевода Микула, которому надлежит передать князю Люту моё повеление отправиться в поход на древлян. Уверена, что под любым благовидным предлогом полоцкий князь откажется от похода, но мне его помощь и не нужна. Истинная цель, с которой воевода Микула прибыл в Полоцк, следующая — используя князя Люта, не допустить враждебных действий викингов ярла Эрика против Киева. Зная Микулу, я не сомневаюсь, что эта задача ему по плечу.

— Великая княгиня, если в Полоцке воевода Микула, оттуда под Искоростень не явится ни один викинг. Мой отряд выступит в поход с заходом солнца. Да помогут мне Перун... и твой Христос...

Оставшись одна, Ольга снова подошла к продолговатому окну. Сколько раз стояла она точно так, всматриваясь до рези в глазах, не показался ли за излучиной Днепра ветрила[164] ладей Игоря, возвращавшегося из похода, не клубится ли пыль в заднепровских далях под копытами коней его дружины.

Отсюда Киев виден как на ладони. Прямо перед Ольгой раскинулась Старокиевская гора, застроенная ниже великокняжеского терема хоромами и усадьбами боярской и дружинной знати. Ещё ниже по склонам жались друг к дружке тесные, приземистые домики горожан с их двориками и огородами. За крепостной стеной, ближе к Днепру, виднелись торговые и ремесленные посады: Киселёвка, Щекавица, Подол. Чёрные и желтовато-серые дымы, поднимавшиеся в той стороне над кузнями, пятнали чистоту неба и застилали нежную голубизну Днепра. Пристань у Почайны была сплошь уставлена купеческими ладьями и заморскими кораблями, а торжище, раскинувшееся невдалеке от берега, темнело, как всегда, от разлившегося по нему людского моря. Но больше всего Ольга любила смотреть на бескрайние зареченские просторы и длинные золотистые отмели, протянувшиеся по ту сторону Днепра, на зелёные степные курганы, дрожащие в знойном мареве.

О славный красавец Киев, мать городов русских! Как не гордиться и не восхищаться тобой! Да неужто она откажется от права быть твоей хозяйкой? Ни за что?

Поглаживая бороду, князь Лют с интересом окинул взглядом стоявшую перед ним девушку. Молодая, стройная, с миловидным свежим лицом и распушёнными по плечам длинными золотистыми волосами, она смело смотрела на князя.

— Кто ты, дева?

— Любава, дочь сотника Брячеслава. Вместе с дружинами киевского воеводы Олега он ходил в поход на Бердаа и не вернулся оттуда.

— Помню его. Он был храбрым воином и умер со славой, как и подобает русичу. Но что привело тебя ко мне?

— Три дня назад я собирала в лесу грибы и наткнулась на раненого пса. Кто-то ударил его ножом в грудь, он потерял много крови и был едва жив. Я взяла его с собой, выходила целебными травами и кореньями. Пёс, едва встав на ноги, начал рваться в лес, и мы с матерью с трудом удерживали его дома. Сегодня мы отпустили пса, и он привёл нас в глухой овраг, где принялся разрывать лапами землю. Мыс матерью помогли ему и обнаружили мертвеца. Этот человек умер не своей смертью, а был убит. С этой татьбой[165] я и пришла к тебе, княже.

— Ты знаешь убитого?

— Да. Оттого и явилась сразу к тебе, а не к тиуну. Это чужеземец варяг, и не простой викинг или купец, а главный их дротт. Ещё раньше на торжище я слышала, что он пошёл в лес за травами и до сих пор не возвратился.

Лют опустил голову, нахмурился. Он тоже знал, что в пригородном лесу исчез верховный жрец Одина, поиски которого ни к чему не привели. И теперь, если девушка говорит правду, обнаружен его труп. Это сулит ему, князю земли, на которой убили её гостя, мало приятного. Русские законы делили убийства на два вида: в сваре, то есть в ссоре, неумышленно, по неосторожности, и в разбое, то есть заранее обдуманно, с умыслом. Сейчас был случай разбоя, причём чужестранца и к тому же дротта. Было над чем призадуматься полоцкому князю.

— В день, когда нашла собаку, видела в лесу ещё кого? — спросил Лют.

— Да. Встретила двух челядников одного хазарского купца. Заметив меня, они спрятались за деревом. Но за день до этого я покупала у их хозяина бусы и хорошо запомнила его прислужников.

— Кто тот купец?

— Хозрой. Он уже несколько дней сидит на торжище.

— Хозрой, Хозрой, — повторил Лют. — Много слыхал о нём, даже встречался с ним во время Хвалынского похода. Знаю, что сейчас он в Полоцке и вертится подле пришлых варягов. Но это дело понятно: у него — товар, у викингов — серебро. Но что делать с челядниками в лесу, зачем прятаться от случайно увиденной девы? Ты не ошибаешься, Любава?

— Нет, княже. Я сама удивилась, что им понадобилось в лесу. Зачем бояться меня и укрываться, будто тати[166]?

— Хорошо, Любава, подожди меня на подворье. Ты должна указать место, где нашла тело дротта, и уже оттуда я начну гнать след. И знай, что с этой минуты ты главный видок в деле о разбое варяжского дротта.

Лют громко хлопнул в ладоши, и на пороге горницы вырос слуга-дружинник.

— Пошли за ярлом Эриком и хазарским купцом Хозроем, — приказал князь. — Достань их хоть из-под земли, но чтобы в полдень оба были у меня...

Хозрой был вскоре доставлен на княжеское подворье прямо с торжища. Ярл Эрик прибыл в назначенный срок самостоятельно, окружённый десятком вооружённых викингов и в сопровождении нового верховного жреца Одина. Князь Лют коротко сообщил собравшимся обо всём случившемся и велел Любаве отвести всех в лес на место, где был обнаружен труп.

Девушка не ошиблась: убитый действительно оказался пропавшим без вести дроттом. Его сразу узнал и сам Лют, это подтвердили Эрик и прибывшие с ним викинги. Признали они и любимую собаку жреца — крупного серого волкодава, постоянного спутника покойного. Дротт был убит двумя ударами ножа в спину, а затем наспех зарыт в мелко выкопанную яму.

Обнаружив труп, требовалось немедленно приступить к «гонению следа», то есть розыску преступника по выявленным следам. Для этого в первую очередь необходимы были показания свидетелей послухов, слышавших что-либо о данном случае, и видоков, видевших нечто из имеющего отношение к убийству. Обычно этим занимался назначенный князем судья-тиун[167], однако в случаях, если жертвой оказывался знатный человек или чужестранец, его обязанности мог взять на себя лично князь. Именно так и решил поступить Лют.

— Любава, — обратился он к девушке, — ты покуда единственный видок. Поведай, что видела и знаешь. Но помни, что за каждое ложное слово падёт на тебя гнев наших богов и тяжесть княжеской кары.

Любава рассказала собравшимся всё, что уже говорила раньше князю. Показала и затянувшуюся рану на груди сидевшего у её ног пса убитого дротта.

— Хазарин, что делали тем днём в лесу твои челядники? — спросил Лют у Хозроя, когда девушка смолкла.

Конечно, проще было бы задать подобный вопрос самим слугам, но в отношении рабов этого обычно не делалось. Варяги вообще не признавали их за людей, а русичи считали, что человек, не пожелавший умереть свободным и выбравший вместо честной смерти воина позорное ярмо раба, не имеет своей воли и права на самостоятельные действия, а потому за него полностью несёт ответственность хозяин. Хозрой, мгновенно оценивший обстановку уже после первых слов Любавы, не медлил с ответом ни секунды.

— Светлый князь, мои люди в тот день не были в лесу. Равно как и в любой другой, — твёрдо сказал он. — У меня здесь всего два раба, и оба всё время помогают мне на торжище. Да и зачем мне посылать их в лес? Тем более без присмотра, будто собственными руками подталкивая их к побегу.

— Что молвишь на это, дева? — посмотрел на Любаву князь. — Настаиваешь ли, что видела в лесу слуг купца Хозроя?

— Это были они, княже, — уверенно ответила Любава. — Я готова принести в том священную роту богам.

Лют глянул на стоявшего в окружении викингов Эрика.

— Всё слышал, ярл? Кому у тебя больше веры: деве или купцу-хазарину? Дротт был твоим братом по крови и вере, а потому прошу и тебя стать судьёй в этом деле.

Эрик тронул свою густую рыжую бороду, неопределённо пожал плечами.

— Кто-то из двоих врёт, и потому надобно гнать след дальше. Лишь так мы сможем узнать правду. А заодно кто — дева или купец — окажется лжецом и лишится за это языка.

Лют в знак согласия кивнул головой, поднял руку.

— Дева и купец, слушайте моё слово. Каждый из вас должен доказать собственную правоту или уличить другого во лжи. А если через три дня и три ночи никто из вас не очистит себя от подозрений, вашу судьбу решит Божий суд.

— Княже, у меня есть один видок, — произнесла Любава. — Он, правда, не может произнести в мою защиту ни одного слова, но наверняка обличит хазарина во лжи.

— Кто он? — поинтересовался Лют.

Девушка указала на пса.

— Эта собака. Она защищала хозяина и знает его убийц. Пёс сам получил от них удар ножом и хорошо запомнил их. Вели доставить сюда челядников хазарина, и собака безошибочно укажет нам убийцу дротта.

Лют вопросительно глянул на Эрика, тот, в свою очередь, на нового верховного жреца Одина.

— Что молвишь, дротт? Может ли пёс быть видоком?

Жрец задумчиво посмотрел куда-то вдаль, беззвучно пошевелил губами и лишь после этого разжал рот:

— Боги не всех наделили даром слова, но во всё живое вдохнули душу. Собака — разумная тварь и долго помнит хорошее и плохое. К тому же она лишена человеческого своекорыстия и лукавства. Поэтому боги не запрещают псу помочь найти убийц его хозяина. Один разрешает ему приблизить миг мести за своего верного слугу-дротта.

— Хазарин, ты слышал, что молвил старик? Считай, что это и моё решение, — сказал Лют. — Сейчас мои гридни доставят на подворье твоих челядников, и мы проверим правду твоих слов.

У Хозроя от страха перехватило дыхание, но внешне он ничем не выдал своего состояния:

— Светлый князь, я послушен твоей воле, но моих рабов нет в городе. Я не знал, что ты захочешь их видеть, и ещё утром отправил вниз по реке скупать мёд и воск. Прости за это...

По губам Люта скользнула недоверчивая усмешка, но тут на помощь Хозрою пришёл Эрик:

— Пусть будет так, хазарин. Когда рабы вернутся?

— Завтра вечером.

— Сразу приходи с ними на княжье подворье. И горе тебе, если сейчас солгал.

Микула не первый год знал стоявшего перед ним дружинника, но всё-таки ещё раз внимательно осмотрел его. Высокий, широкоплечий, весь налитый здоровьем и силой, он был лучшим сотником из числа прибывших с Микулой воинов, его правой рукой в том непростом деле, из-за которого воевода появился в Полоцке.

— Ярослав, — сказал Микула, — мы смогли перехитрить наших врагов в священной роще, однако не усмотрели за ними у родника. Они убили прежнего варяжского дротта, и теперь воля и голос бога викингов Одина в руках вещуньи Рогнеды и хазарина Хозроя. Они хотят бросить двадцать сотен варяжских мечей на помощь Искоростеню, а наша цель — не допустить этого. Вот почему я велел кликнуть тебя ночью. Ежели не дремлют наши вороги, не время спать и нам.

— Слушаю тебя, воевода.

— Сегодня в лесу найдено тело убитого дротта... — и Микула подробно рассказал сотнику всё, что случилось в овраге у тела варяжского жреца. — Я уверен, что его смерть — дело рук Хозроя и Рогнеды, но это надобно доказать князю Люту и ярлу Эрику. Такое по силам только Любаве и уцелевшему псу покойного дротта. Это понимаем не одни мы, но и убийцы, поэтому они постараются избавиться от опасных для себя видоков любым способом. Мы должны стеречь деву и собаку до Судного дня. Возьми десяток наших лучших дружинников и не отходи от Любавы ни на шаг.

— Воевода, с этой минуты её жизнь на моей совести, — склонил голову сотник.

— Выслушай и запомни напоследок один мой совет: пуще всего опасайся Хозроя. Он хитёр и вероломен, подл и коварен, для него не существует ничего святого. Ещё ни один хазарин никогда не желал добра русскому человеку, а потому страшись его, как ползучей гадины...

Главный город древлян Искоростень был окружён непроходимыми топями, приблизиться к нему можно было лишь со стороны большой лесной поляны. Но доступ оттуда преграждал глубокий, заполненный водой ров, за которым был насыпан широкий земляной вал. По верху вала шла высокая бревенчатая стена с заборолами и бойницами для лучников. По углам она была увенчана двумя сторожевыми башнями. Со стороны болот рва и вала не было, и стена из толстых, заострённых кверху дубовых брёвен шла прямо по кромке трясины, словно вырастая из неё вместе с камышом. Поляну делила на две части гладко наезженная дорога. Выбегая из крепостных ворот, она исчезала в густом лесу, который начинался за поляной.

Воевода Свенельд, первым выехавший из леса на поляну, придержал коня. Прикрыл глаза от солнца ладонью и некоторое время смотрел на открывшуюся перед ним картину. Он сразу понял главное — его отряд ждали и были готовы к встрече, поэтому о внезапном нападении на город не могло быть и речи.

Под стенами города, упираясь краями в болото, замерли плотные ряды древлянских воинов. Алели под лучами солнца их червлёные щиты, сверкали наконечники копий, застыли впереди дружинников сотники с обнажёнными мечами в руках. На крепостной стене за заборолами виднелись две линии лучников с положенными на тетивы стрелами.

Свенельд приказал разбить на поляне становище и ждать прибытия великой княгини с основными силами Полянского войска. Убедившись, что противник пока не собирается начинать военных действий, древляне с наступлением темноты отступили в город и больше не показывались.

Главные силы полян появились перед стенами Искоростеня через трое суток. Едва на поляне вырос шатёр, рядом с которым в землю было воткнуто копьё со стягом великих киевских князей, на башнях города громко затрубили рога. Ворота распахнулись, через ров с водой лёг подъёмный мост, и на него ступили трое древлян в дорогих воинских доспехах. Впереди — сотник с двумя скрещёнными над головой копьями, на одном из которых вился по ветру кусок белой ткани. За ним — старший сын князя Мала Крук и главный воевода древлянского войска Бразд.

Княгиня встретила послов в своём шатре. То, что князь Мал не счёл нужным лично прибыть к ней, задело её самолюбие.

— Челом тебе, великая княгиня, — проговорил Крук, отвешивая поклон Ольге.

Но та, плотно сжав губы и глядя поверх голов древлянских послов, продолжала неподвижно сидеть в кресле.

— Великая киевская княгиня, что привело тебя с Полянским войском на нашу землю? — спросил Крук, так и не дождавшись ответа. — И где наши посланцы-сваты, которых мы дважды отправляли к тебе в Киев?

Только теперь Ольга посмотрела на Крука.

— Ваши посланцы ушли держать ответ перед великим князем Игорем, — громко произнесла она. — А остальным древлянам надлежит держать ответ передо мной, его женой, ставшей по вашей милости вдовой. Надеюсь, ты не забыл закон русичей: кровь за кровь, око за око, зуб за зуб?

— Великая княгиня, твой муж Игорь пришёл к древлянам не как мудрый и заботливый властитель, а как жадный хищник. Получив сполна положенную ему и стольному граду Киеву дань, он не довольствовался ею и вернулся к нам, дабы собрать её снова. Тогда мы сказали: волк до тех пор ходит к стаду, покуда не зарежет последнего ягнёнка. И боги нашими руками покарали твоего мужа за алчность. Ибо всяк жнёт то, что сеет.

На лице Ольги появилась недобрая усмешка.

— Ты прав, древлянин, каждый жнёт то, что сеет. И я, великая киевская княгиня, пришла собирать жатву. — Ольга вцепилась пальцами в подлокотники кресла, наклонившись в сторону послов. — В Киеве я лишь взяла жизни ваших посланцев-сватов за гибель моего мужа, а сюда, под Искоростень, я прибыла справить по нему тризну. Как видите, древляне, я, хотя и приняла веру Христа, свято чту заветы русских богов.

В шатре повисла гнетущая тишина, и в ней отчётливо прозвучал голос главного древлянского воеводы Бразда:

— Великая киевская княгиня, ты хочешь крови. Что ж, ты её получишь. И даже больше, нежели ожидаешь.

Лодка зашуршала днищем о прибрежный песок, замедлила ход. Сотник Ярослав поднялся со скамьи, легко прыгнул на берег. Глянул на двух гребцов-дружинников, вытаскивавших из уключин вёсла.

— Захватите рыбу и сразу идите к Любаве. Буду ждать вас у неё. Поторапливайтесь.

Он поправил на голове шапку, постучал сапогом о сапог, стряхивая с них прилипшую рыбью чешую. Взбежал вверх по речному обрыву и быстро зашагал к видневшимся на взгорке стенам города. Тропинка, причудливо петляя между кустами и деревьями, вела его через лес, спускаясь в овраги и ложбины.

Солнце уже спряталось за верхушками деревьев, в лесу начало темнеть, от близкой реки веяло прохладой. Сотник зябко передёрнул плечами и с сожалением подумал, что зря не взял с собой на рыбалку корзно, оставив его утром в избе у Любавы.

Вдруг он замедлил шаг, остановился. Прямо на тропе лежал узорчатый воинский пояс, к которому был пристегнут широкий кривой кинжал в богато украшенных серебряной насечкой ножнах. Сотник осторожно приблизился к поясу, склонился над ним, и в то же мгновение из-за кустов, обступивших тропу, выскочили двое в тёмных накидках и низко надвинутых на глаза шапках. Прежде чем Ярослав успел что-либо предпринять, сильный удар дубиной обрушился ему на голову и свалил с ног.

Он пришёл в сознание на дне глубокого лесного оврага возле небольшого костра. Его руки и ноги были крепко связаны, ножны пусты, во рту торчал кляп. Не показывая, что пришёл в себя, Ярослав сквозь едва приоткрытые веки бросил внимательный взгляд по сторонам. Возле огня сидело пятеро, троих сотник узнал сразу: это были хазарин Хозрой и двое его раба-челядника.

Недалеко от огнища лежали на земле ещё несколько воинов-варягов. Они пили из кубков хмельной ол, заедая его вяленой рыбой с хлебом. Ярослав напряг слуг, прислушался к разговору у костра.

— Что ответил рыцарь Шварц, сотник? — спросил Хозрой у сидевшего рядом с ним викинга в дорогих, с позолотой, византийских доспехах.

— Тевтон прочитал послание Эрика и сказал, что не признает грамот, а потому хочет говорить с ярлом с глазу на глаз.

Хозрой улыбнулся.

— С глазу на глаз? Что ж, пускай говорят. Если бы он хотел отказаться от предложения ярла, им незачем было встречаться. Тевтон просто желает поторговаться и сорвать как можно больше золота за свой набег на Полоцкую землю.

— Шварц предложил встретиться на поляне у Чёрного болота. Он будет в условленном месте завтра ночью, а утром ждёт там и ярла.

— Хорошо, сотник. Скачи к ярлу и передай ему ответ тевтона. А это награда за то, что не забыл о нашем уговоре и сообщил мне результат переговоров Эрика со Шварцем.

Хозрой бросил сотнику кошель с монетами, тот на лету подхватил его и спрятал за поясом. Подняв с земли щит, на котором сидел, варяг направился в кусты, и вскоре оттуда донеслись конский храп и стук копыт.

— А теперь слушай ты, — повернулся Хозрой к неизвестному Ярославу человеку. — Проклятая русская девка с недобитым псом спутала всю мою удачно начатую игру. Мало того что я остался без верных помощников, которым сейчас нельзя показываться в городе, ещё не известно, что принесёт мне самому Судный день. К тому же викинги не знают, чему верить: предсказаниям убитого дротта или ворожбе Рогнеды. Они решили снова спросить совета у богов, и это предстоит сделать новому верховному жрецу. Не думаю, что он осмелится пойти против воли предшественника, поскольку тоже видел мнимого Одина на болоте у священной рощи. Но вряд ли захочет он лишиться золота, полученного от меня через Рогнеду. А потому варяжские боги, скорее всего, дадут викингам новый совет: двинуться под знамёна ромейского императора. Пускай идут...

Хозрой полез за пазуху, достал оттуда пергаментный свиток, передал неизвестному. Тот проверил печать и спрятал его под полой накидки. Снова вытянул шею в сторону хазарина.

— Завтра утром поскачешь в Киев и будешь там раньше варягов. Без промедления сыщешь своего хозяина, где бы он ни был, и скажешь, что, хотя викинги ярла Эрика плывут на службу к ромеям, по пути они нападут на Киев. Пусть решит, как помочь им завладеть городом, и с этим планом пришлёт тебя к ярлу. Ступай и готовься в дорогу.

Неизвестный поднялся с земли, закутался в накидку и, не проронив ни слова, исчез в темноте. А Хозрой уже смотрел на одного из своих рабов-челядников.

— Сделал ли то, что я велел?

— Узнал всё, что было поручено. Киевский воевода поставил на постой к Любаве пять своих дружинников. Их старший спал в избе, остальные — на сеновале. По твоему приказу мы выкрали старшего, когда он лесом возвращался с рыбалки, и сегодня ночью он проведёт нас прямо в избу к Любаве.

— Окуните захваченного руса в ручей. Пускай очнётся. Я хочу говорить с ним.

Сотника грубо схватили за руки и ноги, но когда он слабо застонал и открыл глаза, его снова положили на землю. Хозрой присел сбоку, вытащил у Ярослава изо рта кляп.

— Рус, ты полностью в моей власти, твоя жизнь и смерть в моих руках. Выбирай: проведёшь нас в избу к Любаве или примешь смерть в этом овраге.

Вместо ответа Ярослав опять закрыл глаза и молча отвернулся от хазарина. Тот поднялся на ноги, со злостью ткнул сотника носком сапога в бок.

— Проклятый рус! Я так и знал, что он откажется. Ничего, одним русским мечом на подворье меньше будет.

Хозрой отошёл к костру, посмотрел на челядников.

— Тушите костёр и идём к Любаве. А ты, — задержал он взгляд на одном из подручных, — останешься здесь и перережешь русу горло. И смотри, спрячь тело так, чтобы не повторилась история с варяжским дроттом.

Когда костёр был погашен, а Хозрой со своими спутниками исчез в лесу, оставшийся в овраге челядник подошёл к Ярославу. Выхватив из-за пояса нож, он занёс его над головой сотника, но затем опустил. Разве он забыл, что душа убитого руса, видевшая и запомнившая убийцу, будет преследовать его днём и ночью, во сне и наяву, пока не отомстит? Поэтому он не отберёт жизнь у связанного пленника, а предоставит возможность сделать это другим.

Схватив Ярослава за ноги, челядник проволок его по дну оврага к месту, где тот, заканчиваясь, всего на несколько шагов не доходил до обширного, зловонного болота. Ещё раз проверив надёжность пут на руках и ногах пленника, подручный Хозроя привязал сотника спиной к дереву, довольно потёр руки. Пускай комары-кровососы отнимут жизнь у руса, пускай им мстит его душа, лишённая тела и не вознёсшаяся в пламени священного костра к предкам, а потому обречённая неприкаянной вечно скитаться между небом и землёй, томимая одной сладостной мечтой — отомстить виновнику её мук...

Недалеко от избы Любавы Хозроя встретил один из его тайных соглядатаев.

— Всё в порядке, — сообщил он, — русы спят. Все четверо ночуют на сеновале, так что Любава с матерью в избе одни.

Хозрой не терял ни минуты, всё было продумано и рассчитано заранее. Десяток варягов, которым он хорошо заплатил, были готовы на все. Они осторожно перелезли через плетень подворья Любавы, четверо из них с мечами наголо замерли возле дверей сеновала, остальные подкрались к избе. Подперев колом дверь, чтобы нельзя было открыть изнутри, они обложили одну из стен сухим мхом и полили дёгтем. После этого четверо с луками в руках спрятались в кустах напротив окон, а двое остались возле стены. Вот один наклонился над мхом, и в темноте вспыхнул едва заметный огонёк. Он стал быстро разрастаться, и вскоре в воздухе запахло дымом.

Тотчас внутри избы раздался громкий собачий лай, в одном из маленьких окошек мелькнул контур женской фигуры. Спрятавшиеся в кустах варяги натянули тетивы луков, но спустить их не успели. В воздухе просвистели чьи-то стрелы, пущенные неведомо откуда, и все четверо повалились мёртвыми на землю. Двое поджигателей испуганно метнулись от избы к плетню, однако стрелы невидимых стрелков настигли их на полпути. Четверо викингов, затаившихся возле дверей сеновала, бросили мечи и поспешно схватились за луки. Но уже было поздно: они тоже разделили участь товарищей, пережив их лишь на несколько мгновений.

Хитёр и изворотлив был старый хазарин Хозрой, только не учёл, что умом обладали и другие. Сотник Ярослав, поселившись с четырьмя дружинниками у Любавы, шести остальным велел днём отсыпаться в воеводской избе, а с наступлением темноты тайно и бесшумно пробираться через зады подворья к избе девы и не спускать до утра с неё глаз. И всё в эту ночь случилось именно так, как предполагал русский сотник.

Когда Хозрой увидел появившихся на подворье шестерых русичей с самострелами в руках, а с сеновала выскочили ещё четверо с обнажёнными мечами, он понял все.

— Скорей отсюда... — прошипел он притаившемуся рядом в тени плетня челяднику. — Проклятые русы опять перехитрили нас... — и первым бросился в темноту.

Трижды ходили киевляне на приступ и столько же раз откатывались от стен Искоростеня.

Окружённый обширными топкими болотами, прикрытый с единственного опасного места высокой стеной и глубоким, широким рвом, наполненным водой, город был неприступен. Попытаться отвести изо рва воды было бессмысленно — она выступала из самой земли, стоило её копнуть хоть на ладонь глубины. Поджечь стены или башни не удавалось — древляне постоянно поливали их водой. Горящие стрелы, посылаемые в город, чтобы вызвать там пожары, не приносили успеха: крыши домов осаждённых были покрыты густым слоем глины и тоже поливались водой.

От подкопа, который киевляне начали было рыть под стену, отделявшую город от поляны, вскоре пришлось отказаться: напитанная влагой земля каждую минуту грозила обвалом или оползнем, и подземный ход следовало укреплять подпорками и деревянными щитами, что требовало огромной работы и уйму времени.

Однако главной преградой являлись конечно же сами древляне. Такие же славяне, как и поляне, они были отважны и смелы, умны и расчётливы, а их воеводы, участники многих походов и битв, прекрасно знали воинское дело. К тому же, помня о цели, с которой киевляне пришли на их землю, осаждённые в Искоростене были готовы сражаться до последнего.

В один из ненастных вечеров Ольга велела позвать к себе главного воеводу. Откинувшись на спинку кресла, она хмуро смотрела на Ратибора.

— Воевода, я прибыла под Искоростень явить силу Киева, матери городов русских, а покуда являю лишь его слабость. Отчего твои дружины до сей поры не могут взять древлянского града?

— Великая княгиня, дабы взять Искоростень приступом, надо заплатить за это лучшей частью дружины. А я привёл её не для того, чтобы положить мёртвой под стенами. В городе много окрестных смердов и иных беглецов, на каждого древлянского воина приходится три-четыре едока. Мы обложили город со всех сторон, перекрыли к нему все дороги и тайные тропы через болота. Уверен, что не выпадет ещё снег, а в Искоростене уже начнётся голод. Тогда он сам падёт к нашим ногам.

— Я не могу столько ждать, воевода, — решительно произнесла Ольга. — У меня много важных дел и без древлян. Потому готовь дружинников и ратников для последнего приступа.

На лице Ратибора появилось недовольное выражение.

— Русская земля щедра, но главное её богатство — сами русичи. Так неужто ты, великая княгиня, хочешь лишиться лучших из них — своей верной дружины?

— Согласна, воевода, и потому не меньше твоего хочу сберечь жизнь каждого воина. Но, как ты понимаешь, я не могу ждать до зимы, судьба не дала мне лишнего времени. Искоростень надобно взять как можно скорее, дабы погасить костёр смуты в самом начале, не позволив ему разгореться. И заплатить за это нам с тобой нужно самой малой кровью. Я знаю, как достичь этого.

Ратибор недоверчиво посмотрел на Ольгу.

— Как мыслишь сделать это, великая княгиня?

В глазах Ольги мелькнул лукавый огонёк.

— Скоро увидишь, воевода. А сейчас вели отправить в град гонца с вестью, что завтра утром жду в своём шатре древлянских послов. И не о брани, а о мире хочу говорить с ними. — Ольга посмотрела на изумлённое лицо Ратибора, устало опустила на грудь голову. — Посылай гонца, воевода. И сразу же, не мешкая, готовь на приступ дружину...

По ночному лесу медленно двигалась сотня конных викингов. Ехали плотным строем, стремя в стремя, целиком занимая проезжую часть дороги. Их копья и секиры были взяты на изготовку, у многих в руках виднелись луки с положенными на тетивы стрелами. Варяги редко бились в конном строю, их стихия — бой в ладьях на воде или в тесно сомкнутых пеших шеренгах на земле. Лошади служили им обычно для сохранения сил в длительных переходах. Сейчас викинги чутко прислушивались к малейшему лесному шороху, к каждому крику ночной птицы.

В голове отряда ехал сотник, беседовавший с Хозроем в овраге у костра. Передав ярлу свой разговор со Шварцем и его пожелание, сотник получил приказ отправиться к Чёрному болоту, чтобы обезопасить место предстоящей встречи от ненужных глаз и ушей, а также служить надёжной защитой самим её участникам.

Эрик предупредил сотника о том, что с появлением в Полоцке киевского воеводы Микулы отношение к варягам со стороны князя Люта заметно ухудшилось. К тому же минувшей ночью на одном из городских подворий было побито стрелами несколько викингов, в чём ярл опять-таки усматривал козни киевского посланца. Поэтому Эрик советовал сотнику быть в пути как можно осторожней, и тот, будучи на Руси не первый раз и хорошо зная как Микулу, так и храбрость воинов-русов, крепко запомнил предостережение ярла. Вот почему так нетороплив был ход маленького отряда викингов, а сами они в любую минуту были готовы принять бой.

К Чёрному болоту варяги добрались уже под утро, когда ночная тьма начала редеть. От трясины, вдоль которой они двигались, ещё наплывали волны густого тумана, но в них стали образовываться просветы. Лесная дорога, вьющаяся вдоль берега болота, прижалась к нему вплотную. Неожиданно она сузилась до нескольких шагов, и топь подступила к копытам лошадей не только слева, но и справа.

Так викинги ехали непродолжительное время. Но вот дорога снова расширилась, и перед ними открылась широкая, поросшая высокой травой поляна. Точнее, это был небольшой, почти правильной круглой формы полуостров, далеко уходящий вглубь болот и соединённый с лесом тем узким перешейком, который всадники только что миновали.

Поляна была пуста. Её часть, граничившую с трясиной, ещё обволакивал туман, но быстро наступающее утро и лучи солнца съедали его прямо на глазах. Оставшиеся в некоторых местах вдоль берега небольшие белые островки быстро таяли, и предрассветная мгла всё дальше уползала вглубь болот.

Вдруг конь сотника, находившийся почти на середине поляны, тревожно заржал и остановился. Сразу схватившись за меч, викинг поднялся на стременах, внимательно огляделся по сторонам. И вздрогнул. Туман уже полностью рассеялся, его отдельные хлопья ещё держались лишь на краю болота. И в одном из небольших облачков уцелевшего тумана, прямо на границе суши и воды, виднелась неясная человеческая фигура. Её очертания были расплывчаты, в клубах движущегося тумана она то исчезала, то появлялась вновь. Но вот туманное облачко исчезло в камышах, и фигура стала видна с поразительной чёткостью.

Это была молодая дева. Светлая, перехваченная в талии пояском рубаха, рассыпанные по плечам золотистые волосы... Лицо наклонено к поверхности воды, руки безвольно опущены вдоль туловища. Кто это? Русалка, не успевшая исчезнуть с поляны до первых лучей солнца и желающая сейчас заманить неосторожного викинга в лоно болотистых вод, чтобы защекотать там до смерти и увлечь с собой на дно? А может, валькирия, сказочная райская дева, которая в этот миг по повелению самого Одина всматривается в лица воинов, дабы решить, кому из них даровать длинную беззаботную жизнь, а кого погубить в первой же битве и унести его освобождённую от тела душу в небесные палаты Валгаллы?

Дева шевельнулась, медленно подняла голову, осторожно двинулась вдоль берега. И вдруг, замахав руками словно крыльями, сделала плавный прыжок и легко перенеслась на крохотную болотную кочку, всю залитую солнцем. Его лучи насквозь просветили тонкую светлую рубаху и до мельчайших подробностей обрисовали тело незнакомки, как будто обнажив и выставив его напоказ. И дева, повернув к викингам лицо, улыбнулась. Если бы сотник был в овраге у тела убитого дротта, он без труда узнал бы Любаву. Замерев на кочке, славянка улыбалась, а варяжский отряд, сгрудившись посреди поляны, во все глаза смотрел на неё.

А Любава, опять взмахнув руками, перепрыгнула на соседнюю кочку, с неё на следующую. Прыжок, ещё прыжок — и она стала удаляться от викингов в направлении перешейка. И тут не выдержал первый из них. Соскочив с коня, он бросился вслед за беглянкой, стремясь зайти сбоку и отрезать ей путь с поляны. Но та, увидев преследователя, ускорила лёгкий бег.

Сотник почувствовал, как тяжёлая, дурманящая разум волна ударила в голову, как частым ознобом задрожало тело: он уже давно не ощущал женской ласки. У русов не было продажных женщин, а гулящие девки, страшась распространённых среди викингов заморских дурных болезней, сторонились их. Взять же славянку силой не мог позволить себе ни один из варягов: такого ждала смерть если не от руки самих русов, то по приговору ярла, поскольку ни один из них не желал иметь Русь врагом. Но сейчас обстоятельства складывались благополучно для сотника. Раз Эрик предупредил, что никто не должен знать о его встрече с рыцарем Шварцем, значит, эта молодая и красивая славянская дева была обречена на гибель. Но, прежде чем расстаться с жизнью, ей суждено доставить немало приятных мгновений сотнику и его воинам.

Сотник повернулся к отряду, вытянул в сторону девы руку.

— Догнать и взять живой.

Строй викингов сразу рассыпался, часть всадников во весь опор помчалась к перешейку, чтобы перехватить беглянку. Каждый из них знал: следующим после сотника обладателем славянки будет тот, кто её захватит.

Сотник не расслышал ни звука спущенных тетив, ни шелеста летящих стрел. Он оторвал жадный взгляд от девы уже после того, как вокруг раздались крики боли, хрипы умирающих, ржание потерявших седоков коней. Тотчас забыв о славянке, он завертел головой по сторонам. По всей поляне виднелись тела убитых викингов. Несколько раненых, ища спасения от стрел, ползали в траве, стараясь зарыться в неё поглубже. Оставшиеся в живых варяги, побросав лошадей и подбадривая себя громкими боевыми криками, сбегались к противоположной перешейку стороне поляны.

А на перешейке, только что безлюдном, готовились к бою появившиеся из камышей и болотного кустарника враги. Перекрывая всю ширину перешейка, строились в несколько шеренг русские копьеносцы, растягивались за ними в линию лучники. И, прежде чем стрела вонзилась сотнику в горло, он узнал командовавшего русами военачальника — это был киевский воевода Микула.

Шварц, как и обещал ярлу Эрику, прибыл к Чёрному болоту ночью. Его отряд был невелик: сам рыцарь, десяток верных слуг-телохранителей и проводник из местных куршей. Перед въездом на перешеек, за которым начиналась облюбованная для встречи поляна, курш придержал коня.

— Нужное место там, — указал он в темноту. — Однако я не вижу трёх костров, которые должны были зажечь поджидающие нас варяги. Неужто они задержались в пути?

— Возможно, мы просто не видим огней, — сказал рыцарь. — Скачи на поляну и всё узнай.

Проводник исчез на перешейке, а маленький отряд съехал с дороги в лес и укрылся в тени деревьев. Некоторое время в лесу и над болотом стояла тишина. Внезапно в уши Шварца ворвались громкое ржание и дробный стук копыт бешено скачущей лошади, и на дорогу вынесся проводник. На всём скаку он осадил коня и в поисках пропавших спутников начал озираться по сторонам.

— Сюда, — негромко скомандовал рыцарь, предпочитая не выезжать на освещённую луной дорогу.

Возвратившийся с поляны проводник удивил его. Дрожащий, с испуганным лицом, он непроизвольно косился в сторону, откуда прискакал.

— Ты видел варягов? — прозвучал вопрос Шварца.

— Они там, где и должны быть, — торопливо ответил курш. — Но...

Рыцарь уже не слушал его. Пришпорив коня, он снова выбрался на дорогу и поскакал к поляне. Засвистел в ушах ветер, слева и справа замелькали камыши, стиснувшие с боков перешеек. Ещё немного, и вскоре он увидит варяжские сигнальные костры, у которых его ждут сытная еда и отдых до прибытия ярла Эрика.

Вдруг конь остановился как вкопанный, и всадник с трудом удержался в седле. Рука Шварца, готовая обрушить на круп скакуна удар ремённой плети, замерла в воздухе. До поляны оставалось всего несколько шагов, она лежала перед рыцарем как на ладони. И в месте, где дорога выбегала с перешейка на поляну, Шварц увидел в мертвенном сиянии луны застывших на земле викингов.

Они лежали ровными плотными рядами, голова к голове, плечо к плечу, как обычно располагались в бою. Все в полном воинском облачении, левая часть груди была прикрыта щитом, возле правой руки покоилось оружие: меч, секира или копьё. Могло показаться, что они лишь прилегли отдохнуть.

Могло... Но уж слишком вольно играл ветер выбивавшимися из-под шлемов волосами, и никто из викингов не поправлял их. И лунный свет не отражался, а потухал в их застывших, уставившихся в одну точку зрачках. Лица лежавших были искажены предсмертной судорогой, а кожа на них утратила матовый живой блеск. Варяги были мертвы: одни пронзены стрелами либо проткнуты сулицами[168], другие изрублены мечами. Измятые вражескими ударами доспехи, иссечённые шлемы, залитая кровью одежда.

Перед рядами мертвецов было глубоко воткнуто в землю копьё. Прислонившись к нему спиной, перед рядами неживого воинства сидел убитый варяжский сотник. На его коленях лежал щит, ладонь правой руки касалась рукояти обнажённого меча, а в левой, сжатой в кулак, виднелся пергаментный свиток.

Осенив себя крестным знамением и наскоро прочитав молитву, рыцарь соскочил с коня. Быстро подошёл к сотнику, рванул из его пальцев пергамент. Развернул свиток, поднёс к глазам. «Тевтон, — прочитал он в лунном свете, — мы пришли на Русскую землю гостями, но стали её врагами. И ты собственными глазами видишь нашу печальную участь. Прежде чем самому стать недругом Руси, ещё раз взгляни на нас. Если тебе дорога жизнь, будь благоразумен».

Рыцарь, словно повинуясь воле начертавшего эти строки, оторвал глаза от пергамента и снова бросил взгляд на сидевшего перед ним мёртвого сотника, на ряды безмолвно лежавших за ним викингов. И почувствовал, как в душу вползает страх.

Вдруг это не ветер свистит на болоте среди метёлок камыша, а неизвестные лучники натягивают тетивы тугих луков? А как огромна его спина, и как беззащитна она от стрел или сулицы, что в любой миг могут вылететь из густой травы, которой так заросла поляна! И если это вовсе не порывы ветра шевелят ветви ближайших к нему деревьев, а враги готовятся спрыгнуть сверху с мечами в руках?

Выругавшись, Шварц отшвырнул в сторону свиток, подбежал к коню. Долго ловил непослушной ногой стремя, вскочил в седло.

— Домой! — крикнул он спутникам. — И да будут прокляты ярл и эта встреча с ним!

16

Князь Крук и воевода Бразд были так же спокойны и полны достоинства, как и во время первого разговора с Ольгой. Не сняв шлемов и даже не склонив в знак приветствия голов, они остановились в трёх-четырёх шагах от кресла, в котором сидела перед шатром великая княгиня.

— Киевская княгиня, ты позвала нас, дабы говорить о мире. Мы внемлем тебе, — произнёс Крук.

— Под стенами Искоростеня уже пролилось слишком много русской крови, чтобы продолжать её лить дальше. Свара между полянами и древлянами на руку лишь недругам Руси, которые только и мечтают, как бы её ослабить. Так неужто станем помогать им в этом? Если древляне готовы подтвердить главенство над собой Киева, стольного града всей Руси, и платить ему дань, как повелось издревле, я согласна забыть о смерти мужа и верну тишину и покой вашей земле.

— Какую дань хочет Киев? — спросил Крук.

— То, что была определена до последнего прихода князя Игоря на полюдье. Но теперь её сбором и доставкой в Киев станет заниматься твой отец, князь Мал.

— Ты справедлива, великая княгиня. Это всё, что желаешь от древлян? — поинтересовался Крук.

— Нет. Каждую зиму ваши города и веси[169] станут брать на постой и кормление моих воинов. Так будет пять лет, покуда вражда к Киеву не погаснет в ваших душах.

— Мы примем твоих воинов, великая княгиня. Древлянская земля щедра и не оскудеет от этого.

— И последнее. Каждому искоростеньскому подворью надлежит сегодня до восхода солнца прислать мне живую дань: трёх голубей и столько же воробьёв. Пусть каждый раз потом, глядя на птиц, древляне вспоминают об уплаченной им полянам пернатой дани. А заодно не забывают, что стол великих киевских князей — глава всей Руси, и Древлянская земля должна быть послушна Киеву.

— Живая дань будет в срок. Теперь, великая княгиня, скажи, где и когда искоростеньская дружина и лучшие люди Древлянской земли принесут священную клятву-роту на верность Киеву и тебе?

— Завтра утром посреди этой поляны. Пусть души наших погибших воинов станут свидетелями свершившегося примирения.

— Ты мудра, великая княгиня. Позволь вернуться в град и сообщить древлянам о мире и приступить к сбору пернатой дани?

— Ступайте, князь и воевода. И да свершится то, из-за чего я позвала вас, — громко произнесла Ольга.

Всю обратную дорогу Крук и Бразд хранили молчание, и лишь в воротах крепости князь не выдержал:

— Что молчишь, главный воевода?

— Мне нечего сказать. Кроме одного: я не верю в невесть откуда появившиеся доброту и великодушие княгини Ольги. Слишком много Полянских воинов осталось навсегда на этой поляне и под стенами Искоростеня, чтобы киевские воеводы согласились покончить дело миром. А княгиня умна и хорошо понимает, что ей нельзя ссориться с ними, со своей первейшей опорой. Уверен, что вовсе не забота о мире заставила Ольгу встретиться с нами. Здесь кроется нечто иное, княже, поверь мне.

— Но что?

— Не знаю, а потому сжимает душу тревога. За всё время разговора Ольга ни разу не посмотрела нам в глаза. Значит, не с чистой совестью звала нас. Не для того пришла киевская княгиня с войском на Древлянскую землю, чтобы уйти ни с чем.

— Смутно и мне, главный воевода, но только недолго пребывать нам в неведении. Ежели завтра у священного костра Ольга повторит сегодняшние слова о мире, брани конец. Нам осталась всего одна ночь, дабы узнать судьбу.

Бразд грустно улыбнулся.

— Нам осталась целая ночь, княже, — поправил он Крука. — И предчувствие шепчет мне, что это наша последняя ночь.

— Пустое, главный воевода. Наша дружина всю ночь не сомкнёт глаз и будет готова к любой неожиданности. Ежели киевляне замыслили какое-либо вероломство или решатся на ночной приступ, они лишь умножат собственные потери...

Едва древляне скрылись в городских воротах, от воевод, окружавших кресло Ольги, отделился Ярополк.

— Великая княгиня, ты только что посулила древлянам мир. Я не знаю законов Христа, но Перун не простит нам неотомщённой крови... Ни твоего мужа Игоря, ни сложивших головы у Искоростеня воинов. Никто из русских князей ещё не нарушал закона святой мести, негоже и тебе идти наперекор ему.

Ольга понимала, что сейчас прозвучали слова не только Ярополка, его устами говорили все воеводы её войска. Оставив Ольгу, они тесно сгрудились вокруг Ярополка и выжидающе смотрели на великую княгиню. Лишь Ратибор, посвящённый Ольгой во все намерения, остался на прежнем месте у кресла и невозмутимо наблюдал за происходящим.

— Да, я вела с посланцем князя Мала речь о мире, — прозвучал в гнетущей тишине спокойный голос великой княгини. — Потому что он нужен мне, дабы получить из Искоростеня живущих в нём птиц. Знайте, что я не забыла ни своего убитого мужа, ни погибших на Древлянской земле Полянских воинов. Не думайте, что это лишь слова. В память и в отмщение за всех полян, принявших смерть от древлянской руки, обещаю вам этой ночью большой погребальный костёр и кровавую тризну...

Князь Крук сдержал слово. Солнце только начало садиться, а перед шатром Ольги уже высилась целая гора сплетённых из ивовых прутьев коробов и клеток, в которых сидели принесённые из Искоростеня голуби и воробьи.

Движением руки великая княгиня подозвала к себе древлянского сотника, руководившего доставкой пернатой дани.

— Я обещала посланцам князя Мала принять завтра клятву-роту древлян на верность Киеву. Скажи ему, что я передумала. Ибо не мир принесла я на землю убийц моего мужа, а брань и мщение.

Проговорив это, Ольга облегчённо вздохнула. С минуты, когда она рассталась с князем Круком и воеводой Браздом, на душе у неё скребли кошки. С детства привыкшая к честности и ответственности за каждое слово и поступок, она сегодня впервые обманула не отдельного человека или нескольких людей, а целое многочисленное племя, близкое ей по крови и языку. Даже уверенность в том, что священник Григорий отпустит ей этот грех, не приносила облегчение. Теперь она сняла тяжесть обмана со своей совести: древляне снова её враги, она сама сообщила им об этом, отказавшись от недавних слов и обещаний...

Едва на поляну опустились сумерки, как от шатра великой княгини начали взмывать в небо сотни птиц и светящимися во тьме точками уноситься в направлении древлянского града. Это были голуби и воробьи, которых Ольга получила как живую дань из Искоростеня. По её приказу к птичьим лапкам на кожаных ремешках привязывали пучки просмолённой пакли и высушенного на жарком солнце древесного гриба-трутника. Поджигая этот горючий состав, дружинники выпускали птиц на волю, и те, неся огонь, спешили в город.

В течение многих поколений привыкшие жить и кормиться возле человека, гнездиться и искать защиты от пернатых хищников у его жилища, городские голуби и воробьи в преддверии наступающей ночи торопились на ночлег в привычные, обжитые места. Осторожная птица не опустится с огнём в родное гнездовье, но забота о сохранении рода обязательно погонит птицу к собственным птенцам или своей стае, чтобы предупредить их голосом об опасности, которую она несёт с собой. И не так уж для осаждающих было важно, какое строение подожжёт в Искоростене пущенная с огнём птица: то, где располагалось её гнездовье или ночевала стая, или соседнее. Главное — в построенном из дерева городе сразу во многих местах должны были возникнуть очаги пожаров.

И пожары вскоре начались. Вначале столб пламени возник слева, и над угловой сторожевой башней появилось багровое зарево. Затем отсветы огня принялись метаться одновременно в нескольких местах, и кровавые блики заслонили полнеба. Искоростень был освещён как днём, его стены из тёмно-серых стали алыми, и казалось, что некто подсвечивал их изнутри. До великокняжеского шатра доносились частые удары в била, даже здесь был слышен треск рушившихся городских строений и рёв пожара.

Ольга поднялась с кресла, повернулась к застывшим подле неё воеводам.

— Сегодня я обещала вам месть за убитого своего мужа и тризну по загубленным в этом походе нашим воинам, — торжественно прозвучал её голос. — Я, вдова и великая княгиня, сдержала слово. — Ольга вытянула руку, указала на охваченный пламенем Искоростень. — Вот погребальный костёр в память моего мужа и ваших дружинников, а тризну в их честь передаю в ваши руки. Мой сын первым начнёт её.

Из рядов великокняжеской дружины выехали на красавцах жеребцах юный княжич Святослав, его дядька-воспитатель Асмус и воевода Свенельд. В руках у княжича было длинное боевое копьё, непомерно большое для его детской фигуры.

— Приступай к ратной справе, сын, — промолвила Ольга.

Юный княжич, привстав на стременах, изо всех сил метнул копьё в направлении горящего древлянского града. Но тяжесть оружия была ещё не для слабых детских рук, и копьё, пролетев между конскими ушами, упало в траву у ног скакуна. И воевода Свенельд тотчас рванул из ножен меч.

— Братья-други! Ты, верная дружина! — разнёсся над рядами готовых к бою воинов его зычный голос. — Свершим же святую месть! Великий князь уже начал, так продолжим его дело! Вперёд, други!

Он спрыгнул с коня, с мечом в руке занял место в первом ряду дружинников. Сделал широкий шаг в сторону Искоростеня...

Великая княгиня смотрела, как длинными ровными рядами двигались к крепостным стенам её воины, как через ров с водой легли широкие бревенчатые мостки, к стенам приставлены лестницы, и вереницы полян сноровисто полезли вверх.

Главный воевода Рати бор оторвал взгляд от затихавшего на городских стенах боя, от распахнутых настежь крепостных ворот, в которые вливались лавиной его дружинники. Глянул на Ольгу.

— Великая княгиня, Искоростень досыта вкусит уготованную ему Небом долю. Скажи, какой древлянский град будет следующим? Когда и куда готовить мне дружину?

— Никуда, главный воевода. Потому что не воевать и разорять Древлянскую землю прибыла я, а вернуть её снова в лоно матери-Руси. Не всему древлянскому племени принесла я месть, а лишь искоростенцам, прямым виновникам смерти моего мужа. Завтра ты отправишь гонцов в древлянские города с вестью, что великая киевская княгиня ждёт их лучших мужей. Я внемлю всем их кривдам и пожеланиям, и мы сообща решим, как мирно жить дальше. Я хочу, чтобы полянин стал старшим братом древлянина, а Киев — заступником и матерью всех городов и весей. Не брани и крови, а покоя и благополучия на Русской земле желаю я...

Заложив руки за спину, князь Лют ходил из угла в угол перед стоявшим в дверях горницы воеводой Микулой.

— Я не звал тебя. Разве мои гридни не сказали, что после обеда я всегда почиваю?

— Сказали, князь. Но что значат слова гридней, коли брат нужен брату?

— Я не брат тебе, воевода. Но раз ты явился, готовься держать ответ за свои дела. О них я хотел говорить с тобой вечером, но ты сам ускорил этот разговор.

— Слушаю тебя.

— Вчера утром на подворье Любавы, дочери покойного сотника Брячеслава, найден десяток побитых из самострелов варягов. В сей татьбе ярл Эрик винит тебя, киевлянин. А сегодня на поляне у Чёрного болота обнаружена ещё сотня убитых викингов. И в этом злодействе ярл опять-таки видит твою руку. Он требует у меня управы на тебя.

Микула пристально глянул на Люта.

— Управы требует только варяжский ярл или ты тоже, полоцкий князь?

— Пока лишь ярл. Но если в смерти его викингов на самом деле повинен ты, готовься к ответу и предо мной, князем этой земли.

— Я привык отвечать за собственные дела, и ничьи угрозы меня не устрашат. Но ты собирался говорить со мной о варягах вечером, давай так и поступим. А сейчас у нас есть более важные и неотложные дела.

Микула отошёл от двери и приблизился к настежь открытому окну горницы. Расстегнул свой широкий пояс и положил его вместе с мечом на лавку. Принялся снимать кольчугу. Не понимая смысла действий воеводы, Лют с удивлением смотрел, как тот стянул с себя кольчугу, затем рубаху и, обнажённый по пояс, стал в поток солнечных лучей, льющихся через окно в горницу.

— Смотри, князь, — промолвил он, поднимая руку.

В лучах солнца под мышкой у воеводы Лют увидел выжженное калёным железом тавро: длинный русский щит и скрещённые под ним два копья. Это был тайный знак, что накладывался на тело каждого друга-брата, посвятившегося в грозовую ночь на днепровской круче свою жизнь служению Руси и Перуну. Точно такой знак уже двадцать лет носил на своём теле и полоцкий князь.

— Здрав будь, брат, — тихо сказал Лют. — Прости за обидные речи, что слышал от меня. Но так я говорил не с тобой, своим другом-братом, а с гонцом великой княгини, на верность которой ещё не клялся на своём мече. Отчего ты сразу не открылся мне?

— Потому что до сегодняшнего дня я и был лишь посланцем великой княгини Ольги и её главного воеводы Ратибора. И только сегодня утром ко мне прискакал гонец о взятии Искоростеня, после чего единственной правительницей Руси Ольгу признали и те князья земель, которые доселе не сделали этого. Отныне она — законная и полноправная хозяйка земли Русской, и её слово — закон для воевод и дружины. Однако для нас с тобой, друже, ещё больший закон — приговор совета наших другов-братьев, и прискакавший гонец сообщил мне решение нового совета, состоявшегося после захвата Искоростеня.

— Каково же оно?

— Узнав о смуте в Древлянской земле, недруги Руси замыслили воспользоваться этим и поживиться за её счёт. И не стаи воронов, а тучи наших ворогов слетелись сейчас со всех сторон к русским рубежам. Совет велел нам, друже, не допустить, чтобы викинги ярла Эрика обнажили меч против Руси или какой иной супостат топтал Русскую землю. Вот чего требует от нас совет, вот о чём по велению воеводы Ярополка, который избран вместо погибшего князя Игоря нашим первым и старшим братом, я пришёл говорить с тобой.

— Значит, вороги решили слететься на поживу к русским рубежам... — медленно проговорил Лют. — Что ж, пускай слетаются. Посмотрим, кто из них назад улетит.

Он шагнул к двери, ударом ноги распахнул её во всю ширь.

— Гридень! Вели принести нам с воеводой заморского вина и старого мёда! Наилучшего, что храню для самых дорогих гостей! И живо, нам некогда ждать!

Подворье перед княжеским теремом было полно народа. В бурлившей от нетерпения толпе можно было увидеть всех: полоцких горожан и ремесленников, смердов из окрестных весей, русских и варяжских дружинников, славянских и иноземных купцов с торжища. Вездесущая детвора облепила даже крыши соседних домов и ветви близрастущих деревьев.

На высоком крыльце терема сидел в кресле князь Лют, рядом с ним — ярл Эрик и воевода Микула. За ними теснилась группа знатных полочан и викингов. Перед крыльцом лицом к князю стояли хазарин Хозрой и Любава, слева от них восседали на резной деревянной скамье русские и варяжские жрецы. Толпа шумела, в ней всё чаше и чаще раздавались нетерпеливые, возбуждённые голоса. Князь Лют поднял руку, и на подворье сразу воцарилась тишина.

— Заморский гость[170] и ты, русская дева, — обратился князь к Хозрою и Любаве, — я дал три дня, дабы вы смогли доказать правоту своих слов. Кто сделал это?

Ответом ему послужило молчание, и Лют глянул на Хозроя.

— Что молвишь, купец?

— Мои люди не были в лесу, светлый князь. Они могли бы подтвердить это даже при испытании огнём и железом. Но рабы до сих пор не вернулись ко мне. Я не знаю, где они и что с ними.

— Кто ещё, кроме исчезнувших челядников, может очистить тебя от обвинений девы?

— Никто, светлый князь. Я стар, одинок и немощен, а потому брошен даже собственными рабами. Кто ещё встанет на мою защиту? — Голос хазарина дрожал от волнения, на глазах появились слёзы. — Вся моя надежда только на твоё великодушие и доброту, храбрый и справедливый полоцкий князь.

— А что молвишь ты, дева? — перевёл взгляд Лют на Любаву.

— Челядники купца были в лесу, — громко и уверенно ответила девушка. — Их видела я и может узнать пёс, который защищал хозяина от убийц. Поэтому кто-то и хотел сжечь нас обоих, оттого и нет сейчас на судилище челядников купца.

— Кто ещё, помимо бессловесного пса, подтвердит твои обвинения против купца? — спросил Лют.

— Сам купец, — смело произнесла Любава. — Разве мнимое исчезновение его рабов не говорит о том, что он страшится показать их псу убитого дротта?

В толпе на подворье возник гомон. Но князь вновь поднял руку, и шум стих.

— Купец и дева, никто из вас не убедил меня в своей правоте. Посему тяжбу между вами решит Божий суд. Я обещал его, и он свершится!

При этих словах сидевшие на скамье верховный жрец Перуна и главный дротт Одина встали. Варяг воздел руки к солнцу, славянин с силой ударил концом посоха в землю.

— Божий суд! — одновременно воскликнули оба.

Русичи знали несколько видов Божьего суда: испытание огнём, железом, водой, а также судебный поединок между сторонами или свидетелями. Божьи суды применялись в случаях, когда показаний послухов и видоков, а также иных доказательств было явно недостаточно. Тогда правоту одной из сторон должны были указать боги, всегда встающие на защиту невиновного. Но поскольку славянка и хазарин поклонялись разным богам, покровительство Неба в данном случае было обеспечено им обоим. Поэтому железо, огонь, вода должны были стать сейчас игрушкой в руках столкнувшихся интересов небесных сил и не могли с достоверностью указать истинного виновника.

Коли так, оставался самый надёжный и проверенный способ узнать волю владыки самих богов и всего сущего — поединок с оружием в руках. Но как могли сразиться старик и женщина? Русские законы знали выход и из такого положения.

Князь Лют встал с кресла, шагнул к видневшейся за спинами Любавы и Хозроя толпе. Остановился у самого края крыльца.

— Купец и дева, вашу судьбу решат боги! Но негоже бороться старости и материнству, а потому волю Неба пускай узнают те, кто станет на вашу защиту! Так гласят законы русичей и так будет!

Князь не спеша обвёл глазами замершую перед ним толпу, указал пальцем на съёжившегося под его взглядом Хозроя.

— Люди! Русичи и иноземцы! Кто желает встать на защиту гостя из Хазарии и вместе с Небом доказать его невиновность?

Какое-то время над подворьем висела тишина, толпа словно оцепенела. Затем из большой группы варяжских воинов, расположившихся невдалеке от скамьи жрецов, вперёд выступил один:

— Я сделаю это!

Лют сразу узнал викинга. Это был Индульф, сотник из дружины ярла Эрика, один из лучших её бойцов. Исполинского роста, с могучими плечами, длинными руками, обладавший необузданным нравом, он был сильным и опытным воином. В бою Индульф всегда стоял в переднем ряду викингов и первым бросался на чужую стену щитов, прорубая её. В случае неудачи Индульф последним покидал поле битвы, прикрывая отход товарищей. Его слово в дружине было законом, никто не решался ему противоречить, его боялись, как самого ярла.

Именно к Индульфу ещё за сутки до Судного дня по совету Эрика обратился за помощью Хозрой, не пожалев для подкупа сотника изрядной части своего золота.

Посреди подворья Индульф остановился и сбросил с плеч на землю шкуру барса. Со свистом вырвал он из ножен длинный тяжёлый меч и облокотился на огромный, величиной с амбарную дверь, щит. Его шлем, украшенный перьями, сверкал, кольчуга, усиленная на груди квадратными стальными пластинами, тускло блестела.

Викинг, уверенный в собственной силе и непобедимости, горделиво озирался по сторонам. Дикой и несокрушимой мощью веяло от его громадной фигуры, страх и ужас вызывали его чуть искривлённый меч и заросшее густой бородой и испещрённое багровыми шрамами лицо. Да, хазарин хорошо знал, в чьи руки можно безбоязненно вручить свою судьбу.

А перст князя был уже направлен в грудь Любавы.

— Кто встанет на защиту славянской девы? Кто примет вызов отважного викинга Индульфа?

Едва стих звук его голоса, воевода Микула вышел из-за кресла и шагнул к Люту:

— Я!

По подворью прокатился восторженный гул толпы. Микула спустился с крыльца и направился сквозь расступавшийся перед ним людской водоворот к Индульфу. По пути он протянул руку к группе русских дружинников, и кто-то отдал ему свой щит. Не доходя до викинга нескольких шагов, воевода остановился, спокойно обнажил меч. Варяг был на голову выше русича, его клинок на пол-локтя длиннее, рядом со стройным, подтянутым славянином он казался каменной глыбой.

Князь Лют на крыльце резко опустил руку.

— Да свершится воля Неба!

В то же мгновение, даже не размахнувшись, викинг прямо с земли устремил свой меч в грудь русича. Но Микула был начеку. Не сдвинувшись с места, он лишь подставил под чужой клинок край щита и легко отвёл его в сторону. Рванув меч назад, Индульф занёс его над головой и обрушил на противника новый удар. Отскочив вбок, Микула избежал его и с быстротой молнии нанёс свой. Но русская сталь лишь высекла искры из умело подставленного щита варяга. Проревев словно раненый тур, викинг выставил вперёд громадный щит и, вращая над головой мечом, стал сыпать на русича удар за ударом. Они падали без передышки, один за другим, и Микула с трудом увёртывался, принимая на щит лишь самые опасные. А Индульф, будто в его руках был не тяжёлый меч, а лёгкая соломинка, не ведал усталости.

— Индульф, Индульф! — бесновались находившиеся на подворье викинги, подбадривая товарища.

Они знали толк в подобного рода зрелищах. Наёмные воины, сражавшиеся почти во всех концах известного тогда мира, варяги видели бои специально обученных для этого рабов-гладиаторов, схватки на ипподромах людей с дикими зверями, не в диковинку им были и судебные поединки. Схватка между такими опытными и знаменитыми воинами, как Индульф и Микула, доставляла им истинное наслаждение.

— Индульф! Индульф! — кричали они хором. — Варяг — победа! Рус — смерть!

Викинг, подбадриваемый криками друзей, наседал на Микулу с новыми силами. От его частых и сильных ударов уже не было возможности уклоняться. Они сыпались градом, всё чаще и чаще обрушиваясь на русский щит. Вот под очередным ударом щит затрещал, на нём появилась трещина, а Индульф, громко расхохотавшись, принялся бить раз за разом уже прямо по ней. Казалось, что ещё один удар — и щит разлетится вдребезги.

Тогда Микула, отпрыгнув назад, отшвырнул расколотый щит в сторону и обхватил рукоять меча обеими руками. Вмиг стихли крики беснующихся викингов, сразу остановился и замер на месте Индульф. Не только он, все, находившиеся на подворье, поняли, что настоящий бой начнётся только сейчас, а то, что они наблюдали до этого, являлось лишь пробой сил.

Глаза Микулы зло вспыхнули. Пригнувшись и обеими руками занося над головой меч, он первым прыгнул на врага. Быстр и точен был удар его меча, загремел и заискрился под ним варяжский щит. А славянский меч уже сверкнул перед самыми глазами викинга, заставив его торопливо отшатнуться в сторону. Теперь наступал Микула. Сильными, короткими ударами он вынуждал Индульфа всё время прятаться за щитом, не давая ему возможности нанести ни одного своего удара, перехватывая его меч ещё в воздухе и отводя клинок от себя.

Варяг чувствовал, как всё труднее увёртываться ему от русских ударов, как тяжелее следить за постоянно сверкающим вокруг него славянским мечом. Собрав оставшиеся силы для последнего страшного удара, он, выбрав удачный момент, прыгнул вперёд и занёс меч над головой Микулы. Но тот, быстро шагнув ему навстречу, перехватил чужой клинок возле самого перекрытия варяжского меча. И так они замерли в шаге друг от друга: Индульф — стараясь опустить меч на голову Микуле, а тот — удерживая его над собой.

От неимоверных усилий на шее варяга вздулись вены, побагровело лицо. Когда казалось, что славянин сейчас не выдержит и меч викинга, обрушившись ему на голову, разрубит его пополам, Микула отпрянул в сторону и присел, держа меч впереди себя. Клинок Индульфа сверкнул рядом с ним, и в этот миг русич, словно распрямившаяся пружина, прыгнул вперёд, с силой выбросив меч под открывшийся левый край щита варяга.

Многоопытен и расчётлив был киевский воевода, зорок и верен его глаз, а потому точен и неотразим нанесённый им удар. Меч безошибочно вошёл по середину лезвия туда, куда и метил Микула, — в узкую полоску между двумя стальными пластинами на кольчуге викинга, самом уязвимом месте в его доспехах. Оставив меч в груди зашатавшегося варяга, Микула отскочил назад и выхватил из ножен кинжал. Но оружие ему больше не понадобилось. Захрипев, Индульф выронил из рук щит и схватился ладонями за грудь. Сделал из последних сил шаг в сторону русича и, будто подрубленное дерево, тяжело рухнул на землю.

Какое-то время на подворье стояла мёртвая тишина, затем она раскололась от громких криков полоцких горожан и русских дружинников. Только викинги, опустив глаза и угрюмо насупившись, хранили молчание.

— Люди, русичи и иноземцы! — прозвучал над подворьем голос князя Люта. — На ваших глазах свершился суд Божий, само Небо указало нам правого и виновного! Русская дева, волей богов ты очищена от подозрений и все твои слова признаны правдой! А ты, хазарин, будешь держать ответ за свои злодеяния!

Князь повернулся в сторону Хозроя, но место, где купец только что находился, было пусто. Презрительно усмехнувшись, Лют поднял руку:

— Люди, слушайте все. Хазарский купец Хозрой отныне не гость Руси, а тать и головник! Всяк, кто изловит и доставит его ко мне, получит награду!

Подворье постепенно пустело, вскоре осталась лишь группа викингов, окруживших мёртвого Индульфа. Опустившись в кресло, Лют обратился к Эрику:

— Ярл, вечером у меня застолье. Жду и тебя с гирдманами.

Веселье в княжеском тереме было в полном разгаре, когда Лют поставил на стол кубок и тронул за локоть Эрика.

— Погоди пить. Хочу спросить тебя.

Ярл с неудовольствием отнял от губ чашу с вином, вытер рукой липкую от хмельного зелья бороду.

— Спрашивай.

— Ты обещал узнать волю своих богов и сказать, куда двинешься из Полоцка с викингами. С тех пор минуло много времени, а я так и не слышал твоего решения. Скажи мне его сейчас.

— Боги не дали нам ответа. Один указал старому дротту дорогу войны на древлян, а райские девы валькирии, говорившие с вещуньей Рогнедой, и огненные стрелы, посланные Тором, позвали нас в поход на полян. Когда новый главный дротт снова пожелал узнать волю Неба, боги предсказали нам удачу в Тёплых морях. Я до сих пор не знаю, что делать.

— Жаль, — жёстко сказал Лют, — потому что завтра вечером тебе с викингами придётся покинуть Полоцкую землю.

Эрик удивлённо вскинул брови.

— Завтра вечером? Ты торопишь нас. Мне надобно ещё разузнать волю богов и держать перед походом совет с лучшими воинами-гирдманами.

— У тебя остаётся сегодняшняя ночь и целый день завтра. За это время можно сделать всё тобой упомянутое. Главное, запомни одно: чтобы завтра вечером ни одного твоего викинга в Полоцке не было и в помине.

Ярл с грохотом поставил чашу на стол.

— Ты гонишь меня, брат? Забыл о святом законе гостеприимства, который нерушимо блюдут и русы, и викинги?

Глаза Люта сузились, на скулах вздулись желваки.

— Закон гостеприимства, ярл? Как смеешь ты говорить о нём? Мы, русичи, добры и приветливы к друзьям и гостям, но мы суровы к врагам. А ты не гость на Полоцкой земле, а её недруг. Вступив в подлый и злодейский сговор с хазарином Хозроем, ты собираешься разжечь смуту на Русской земле, а также зовёшь в её пределы тевтонов, этих убийц и грабителей. Возноси хвалу Небу, что я разговариваю с тобой, а не велел прибить гвоздями к воротам града, которому ты мечтаешь принести столько зла и горя.

Эрик с такой силой ударил кулаком по столу, что подпрыгнули и жалобно зазвенели кубки. Ноздри ярла раздулись, глаза сверкали. Ещё бы, ведь никто и никогда так с ним не разговаривал!

— Угрожаешь мне, полоцкий князь? Смотри, пожалеешь.

— Мне незачем угрожать, ты и сам знаешь, что слабее меня. Я просто не хочу лишней крови и потому взываю к твоему благоразумию. Перестав быть гостем Полоцкой земли, покинь её подобру-поздорову. Так будет лучше прежде всего для тебя.

Эрик расхохотался.

— Ошибаешься, князь. Да, как властелин Полоцкой земли, ты намного сильнее меня. Однако в самом городе хозяин — я. При тебе лишь старшая дружина, вместе с киевлянами воеводы Микулы это всего триста мечей. А у меня в городе — пятьсот. Одно моё слово — и конунгом Полоцка вместо Люта станет Эрик.

Не ответив, Лют схватил ярла за локоть, с силой сжал и рванул вверх. Заставив этим Эрика вскочить на ноги, князь подтолкнул его к распахнутому окну горницы.

— Взгляни на подворье. Ты привёл с собой на застолье сто лучших викингов, исключи их из числа тех пятисот, о которых сейчас упоминал.

Эрик провёл рукой по глазам, сгоняя с них хмельную пелену, и выглянул во двор терема. На подворье стояло несколько длинных столов, на лавках вдоль них сидели вперемежку русские и варяжские дружинники. Столы ломились от яств, трещали от множества сосудов с душистым италийским и греческим вином, от громадных корчаг с пенящимся пряным мёдом. Прямо на земле между столами высились дубовые бочки с игристым и пьянящим пивом-олом.

Эрик с ужасом заметил, насколько пьяны его викинги по сравнению с русами. Многие из них едва держались на ногах и не были уже в состоянии подняться со скамей, некоторые свалились на землю и спали под столами. Те же, что ещё могли передвигаться, сгрудились вокруг седого певца-скальда и подпевали ему хриплыми, нетрезвыми голосами. Эрик обратил внимание и на то, как много сновало сегодня между столами княжьих прислужников-гридней в шлемах и боевых кольчугах, с мечами на поясах. От взгляда ярла не ускользнули и русские дружинники, стоявшие в тени деревьев невдалеке от пирующих со щитами и копьями в руках.

Подошедший к Люту воевода Микула протянул ему горящий факел, и князь заговорил снова:

— Ярл, стоит мне появиться с этим факелом в окне, и через мгновение на подворье не останется ни одного живого викинга. А через час будут подняты на копья или изрублены все остальные находящиеся в городе варяги. Я отправил им от твоего имени три десятка бочек самого крепкого пива и несколько сулей вина, поэтому сейчас они так же пьяны и беспомощны, как эти, — кивнул Лют на подворье. — Теперь суди, кто в городе хозяин.

— Вокруг Полоцка ещё четырнадцать сотен викингов, — глухо произнёс Эрик. — Они завтра же отомстят за нас.

Князь усмехнулся:

— Эти викинги тоже не доживут до завтра. Вокруг города стоят по весям на кормлении у смердов двадцать пять сотен моих дружинников. И если твои варяги сейчас спят, то мои русичи полностью готовы к бою и лишь ждут сигнала, чтобы обрушиться на них. Взгляни на ту стрельницу, — указал князь в сторону ближайшей к окну части городской стены.

Эрик посмотрел в нужном направлении и увидел на крепостной башне трёх русских дружинников с зажжёнными факелами в руках. В отсветах пламени у ног воинов темнела куча валежника.

— Костёр на башне — это смертный приговор варягам, что находятся за городом, — пояснил Лют. — А теперь, ярл, взвесь всё, что видел и слышал, — закончил он.

Эрик отвернулся от окна, сложил на груди руки и бесстрастно взглянул на Люта.

— Я проиграл. Но я викинг и не боюсь смерти. У меня нет вины перед Небом, и встреча с Одином меня не страшит.

— Ты непросто викинг, но ещё и мой брат. Вот поэтому я дарю тебе жизнь и предоставляю право выбора: киевское знамя или путь на родину.

— Нас зовёт на службу ромейский император, — заметил Эрик. — Многие викинги хотели бы служить ему.

Тогда в разговор вступил Микула:

— Мы не вмешиваемся в чужие дела. Но если ты и викинги решите следовать в Царьград, наши дороги совпадают. Я тоже тороплюсь в Киев и провожу вас до него.

Эрик поочерёдно глянул на князя и воеводу, опустил в пол глаза.

— Я вас понял, русы. Не знаю, куда двинусь с дружиной из Полоцка, но даю вам слово ярла и викинга, что завтра вечером в городе не останется ни одного варяга.

Не успел Индульф, пронзённый русским мечом, рухнуть на землю, как Хозрой юркнул в толпу и, работая локтями, начал выбираться с княжеского подворья. Почти все горожане присутствовали на княжьем судилище, улицы были пусты, и ему удалось незаметно проскользнуть в избу, занимаемую ярлом. Там, забившись в дальний и тёмный угол, он дождался Эрика, вернувшегося в самом мрачном расположении духа с княжеского застолья.

— Челом тебе, великий ярл, — заискивающим тоном встретил его Хозрой, отвешивая низкий поклон.

— Это ты, проклятый искуситель? — зло процедил сквозь зубы Эрик, шагая к хазарину. — Благодаря тебе меня, непобедимого ярла, гонят из Полоцка, как последнюю шелудивую собаку. Погоди, сейчас ты у меня получишь за все.

Хозрой испуганно замахал руками, попятился к противоположной стене комнаты.

— Погоди, славный ярл, не торопись. Всё идёт, как и должно идти. Выслушай меня внимательно.

Остановившись, Эрик мрачно глянул на Хозроя.

— Говори. Но смотри, как бы эти слова не оказались последними в твоей жизни.

Хазарин согнал с лица подобострастную улыбку, его глазки колюче и настороженно уставились на варяга.

— Русы сказали тебе — либо под киевское знамя, либо домой в Свионию. Так, ярл?

— Да. Меня, перед которым не мог устоять в бою ни один враг, вышвыривают из города как паршивую овцу из стада, — вскипел Эрик. — И мне пришлось стерпеть, не загнав унизительные слова обратно русам в глотку!

— Потерпи, могучий ярл, час мести не так далёк, как тебе кажется. Всё зависит лишь от тебя. Но куда ты надумал идти из Полоцка?

— Ещё не знаю. Мне нечего делать на нищей родине, но у меня нет желания и проливать кровь викингов за христианку киевскую Ольгу. Я не верю в долговечность её пребывания великой княгиней, поэтому мне вдвойне ненавистна мысль о подчинении женщине.

— Я тоже сомневаюсь в способности женщины править столь обширной и могучей страной, как Русь. Поскольку власть княгини Ольги слаба, надо не упустить этого случая. Посланец Ольги воевода Микула разрешил тебе следовать по Днепру в Русское море — воспользуйся данной возможностью. А когда будешь проплывать мимо Киева, захвати его и провозгласи себя великим князем. Разве не достоин ты этого?

Эрик пренебрежительно фыркнул.

— Это не так просто. Русы умны и осторожны, они не дадут обвести себя вокруг пальца. Чтобы решиться напасть на Киев, надо быть полностью уверенным в успехе. А у меня подобной веры нет.

— Зато она есть у меня. Полянские дружины, в том числе и киевская, под предводительством княгини Ольги ещё в Древлянской земле. Мне известно, что в городе почти не осталось воинов. Зато в нём находятся мои верные люди, которые помогут твоим викингам захватить Киев. Тогда конунгом всей необъятной Руси станешь ты, славный ярл, и полоцкий князь Лют сам приползёт к тебе на коленях, слёзно моля о пощаде.

Зажав бороду в кулак, Эрик некоторое время раздумывал.

— Хорошо, хазарин, я поступлю так, как ты советуешь. Захвачу Киев, а если Русь не признает меня конунгом, призову на помощь тевтонов и ляхов, посулю Полоцкую и Новгородскую земли Свионии, и под моё знамя встанут новые многие тысячи воинов. Я залью Русь кровью, но не выпущу из своих рук стол великих киевских конунгов.

— Великий хазарский каган тоже не откажет тебе в помощи, славный ярл, — заметил Хозрой.

Глубокие морщины на лбу Эрика разгладились, взгляд потеплел. Он начал возбуждённо шагать из угла в угол.

— Не вечером, а уже в полдень я покину город. И горе полочанам, изгоняющим сейчас меня со своей земли. Когда стану конунгом всей Руси, они заплатят мне за все.

Осторожно приблизившись к Эрику, Хозрой тронул его за плечо.

— Великий ярл, у меня к тебе просьба. Поскольку Небо даровало победу киевлянину, а не викингу, князь Лют признал меня виновным в смерти дротта и объявил на меня охоту, как на дикого зверя. Помоги мне незамеченным выбраться из города.

Эрик, уже позабывший о своём недавнем дурном настроении, весело рассмеялся.

— Страшишься кары полоцкого князя? Напрасно. Вещунья Рогнеда нагадала, что тебя поглотит водная бездна. А раз так, костёр русских волхвов или княжья яма с голодными волками тебе не опасны. Бойся воды, а от людей тебя сберегут боги.

— Я не верю бредням этой полоумной старухи, славный ярл, — ответил Хозрой. — Я ещё пригожусь тебе, а потому помоги мне. Сегодня вечером я должен встретиться со своими рабами и отправиться в Киев, дабы содействовать успеху задуманного нами дела.

— Утром мои викинги выведут тебя из города.

С первыми лучами солнца слуги ярла спрятали Хозроя в телеге среди мешков с провизией, накрыли мешковиной и вывезли через крепостные ворота за город. Остановившись у реки, где викинги снаряжали в путь ладьи-драккары, старший из слуг незаметно выпустил хазарина в лес.

К трём дубам на берегу Двины, где его должны были поджидать рабы, Хозрой вышел из темноты. Затаился в кустах и трижды ухнул филином. Услышав в ответ протяжный волчий вой, направился на его звук. Из высокой травы поднялась фигура в накидке, склонила в низком поклоне голову и быстро двинулась к реке. Хозрой последовал за ней. В густом тальнике под высоким глинистым берегом был укрыт чёлн, на вёслах которого сидела ещё одна фигура в тёмной накидке, закрывавшей голову. Встретивший Хозроя челядник протянул руку, помогая шагнуть в качавшийся на волнах чёлн. Рабы дружно ударили вёслами по воде, чёлн отошёл от берега, выплыл на быстрину.

Приятная истома разлилась по телу хазарина. Всё, что надлежало свершить в Полоцке, сделано, все тревоги остались позади. Теперь быстрее в Киев, где он нанесёт Руси свой последний и самый страшный удар. Скорее, как можно скорее! Но почему так медленно гребут рабы?

Челядник, встретивший Хозроя на берегу, отложил в сторону весло, отбросил с головы накидку.

— Хазарин, узнаешь ли меня? — прозвучал над водой его голос.

Хозрой, словно ужаленный, вздрогнул. Не веря своим ушам, во все глаза уставился на гребца. Что это — сон, навьи чары? Прямо перед ним на скамье сидел тот самый русский сотник, что был на постое у полоцкой девы Любавы и которого по его приказу рабы-германцы обманом захватили на лесной тропе после рыбалки. Но ведь он велел его убить, и кости этого руса сейчас должны гнить в земле. Так отчего он жив, почему сидит в одном челне с ним?

Воскресший из мёртвых сотник раздвинул губы в усмешке.

— Вижу, ты узнал меня, хазарин. А потому должен догадываться, что ждёт тебя.

Он кивнул второму гребцу, и тот, оставив вёсла, наклонился над днищем челна. С трудом вытащил из-под скамьи большой просмолённый рогожный куль, в котором углежоги доставляли из лесу к кузням древесный уголь. Раздвинул широкую горловину, и Хозрой с содроганием увидел внутри куля трупы обоих своих челядников. Выхватив из ножен кинжал, сотник приставил его к груди Хозроя.

— Там и твоё место! В куль!

Хозрой в ужасе соскользнул со скамьи на днище, встал на колени, с мольбой протянул к русу руки. Неужто сбывается зловещее предсказание вещуньи Рогнеды и его смерть уже рядом? В том чёрном клубящемся водовороте, что извивается и вихрится у самого борта, обволакивая сидевших в челне туманом из мелкой водяной пыли?

— Пощади! Говори, чего желаешь, я сделаю всё! Хочешь, дам тебе золота столько, сколько сможешь поднять? Только пощади!

В лице сотника ничего не изменилось.

— Молишь о пощаде, хазарин? Зря... Ты не только мой враг, а недруг всей Русской земли, и потому тебе не может быть прощения. Так получи, что заслужил!

По знаку Ярослава второй русич схватил Хозроя за ворот, с силой отодрал от днища челна, швырнул в распахнутую горловину куля к мёртвым рабам. Хозрой в последний раз увидел круглый диск луны, заливавшей неживым светом гладь реки, затем горловина запахнулась, и хазарин услышал скрип, с которым её затягивали кожаным шнуром. Мгновение — и куль с плеском исчез в омуте.

— Подождём, — сказал Ярослав, кладя на колени самострел. — Я не допущу ошибки, которую хазарин совершил со мной в овраге...

В появлении сотника не было ничего загадочного. Его хватились у Любавы сразу же, как только пришли с уловом два других дружинника, рыбачивших с ним. Решив, что Ярослав попросту где-то задержался и прибудет позже, все спокойно поужинали и легли спать, и лишь ночное нападение варягов заставило по-новому воспринять исчезновение сотника. Взяв пса убитого дротта, дружинники вернулись на берег руки, откуда Ярослав один ушёл к Любаве, дали понюхать собаке корзно сотника, оставленное им утром у девушки, и пустили по следу. Так был найден и спасён Ярослав.

Это после его рассказа воеводе Микуле о всём виденном и слышанном у костра был встречен и уничтожен на поляне у Чёрного болота отряд викингов, это он с помощью пса дротта выследил и обезвредил у Двины челядников Хозроя и встретил вместо них хазарина.

Поверхность реки оставалась неподвижной. Как и прежде, слабо шумел и клубился туманом бездонный омут, ничто не напоминало о принятом им даре. Сотник отложил самострел, взял в руки весло.

— В путь, друже. Мы должны быть в Киеве раньше варягов.

Хазарская конница шла на рысях. Старый хан Узбой, не первый раз совершавший набег на Русь, вёл её только по ночам, сверяя маршрут по звёздам и по ему одному известным степным приметам. Приказ, полученный им от кагана, был короток и ясен: внезапно напасть на Киев, уничтожить и сжечь его и так же внезапно уйти в степь.

Кагану на сей раз не нужны русское золото и драгоценные меха, не прельщали его даже светлотелые и голубоглазые красавицы славянки и толпы сильных и трудолюбивых полонёных смердов. Кагану требуется просто стереть с лица земли Киев, вызвав этим недовольство русов великой княгиней Ольгой, ушедшей против древлян и оставившей стольный град всей Руси на произвол судьбы. А всякие смуты на Русской земле на руку кагану, всегда мечтавшему о подчинении славян великой и могучей Хазарии.

На третий день пути хан велел позвать к себе юз-беки Савла.

— Ты знаешь степь не хуже меня, — сказал Узбой, — знаком ты и с русами. Не сегодня-завтра мы должны встретить их заставы и дозоры, стерегущие Русь от набегов. Скачи со своей сотней вперёд, и пусть ни одна русская застава не даст сигнала об опасности.

Юз-беки согнул спину в низком поклоне:

— Твоё решение мудро, славный хан. Я понял тебя, поэтому не тревожься: всё будет сделано, как ты сказал...

Первый русский сторожевой пост хазары обнаружили уже на следующий день. На вершине степного кургана стояла высокая дозорная вышка. На ней под навесом была сложена готовая каждую минуту вспыхнуть куча сухого валежника, рядом с которой виднелась большая охапка сырой травы. К коновязи сбоку от вышки были привязаны две осёдланные лошади. На смотровой площадке вышки маячила пара русских дозорных с копьями в руках.

Остальные русы должны быть группами рассыпаны по степи, именно они обязаны сообщить на вышку о замеченной опасности. Тогда на смотровой площадке вспыхнет огонь, на него сверху будет брошена влажная трава, и в безоблачное небо поползёт густой столб дыма, сообщая следующему посту о надвигавшейся на Русь угрозе. Так, от поста к посту, тревожная весть примчится в Киев. Но чтобы этого не случилось, и выбросил опытный хан впереди орды быстрые незаметные щупальца — поднаторевших в набегах конников своего лучшего юз-беки.

Спешившись, хазары осторожно подползли в высокой траве как можно ближе к вышке. Ещё немного, и тогда они окажутся у подножия кургана, там, где из предосторожности трава была выкошена. И тут тревожно заржали русские кони. Дозорные тотчас насторожились, один из них склонился над сложенным валежником. Хотя до русов оставалось ещё не меньше трёхсот шагов, хазары вскочили на ноги и выпустили по ним стаю стрел. После чего изо всех сил бросились к вышке, над которой уже тонкой, едва заметной струйкой вился дым. Дозорные, оставив копья, прямо со смотровой площадки прыгнули на лошадей, забросили за спину щиты, на скаку стали рвать из сагайдаков[171] луки.

Хазары не преследовали их. Зачем? Предполагаемые дороги к следующему посту были ими предусмотрительно перекрыты, так что русы, лишённые возможности предупредить товарищей, не представляли никакой опасности. Ну а что можно взять в качестве добычи с этих дозорных, хотя и смелых, но простых воинов? Изрубленную в бою кольчугу, залитую кровью рубаху, стоптанные и потёртые стременами сапоги? Зато можно было легко получить в горло метко пущенную стрелу, удар в грудь острым прямым мечом или дробящей кости тяжёлой палицей-булавой.

Нет уж, пусть русы скачут куда угодно, хазарам не до них. Главное сейчас — не позволить разгореться огню. Несколько степняков, взобравшись на сторожевую площадку вышки, руками и ногами разбросали костёр, тщательно затоптали тлевшие ветки.

Юз-беки Савл довольно прищурил узкие глаза, потёр руки. Первый сторожевой пост — самый опасный. Другие дозорные, надеясь на товарищей с расположенных впереди вышек, будут менее осторожны и бдительны. И взмахом короткой ремённой нагайки он послал конников вперёд, где, по его расчётам, должен находиться следующий русский дозор...

В одном переходе от Днепра хан велел остановиться. Юз-беки Савл сделал своё дело: ни один сигнальный русский костёр не загорелся. Русь не ведала о приближении к её границам степных воинов. Завтра утром, проведя ночь на берегу безвестной речушки, притоке Днепра, отдохнувшая хазарская конница полным намётом, уже нисколько не таясь, понесётся на Киев. И ничто не спасёт славянский град, не отведёт занесённой над ним кривой вражеской сабли.

В небольшом укромном заливчике Днепра расположились у берега несколько десятков варяжских драккаров. Их паруса бессильно обвисли, вёсла были вытащены из воды. Яркая луна заливала жёлтым светом речную гладь, подступавший к самой воде лес. Вокруг догоравших костров, на скамьях драккаров, прямо на брошенных на песок накидках спали викинги. За их спинами был долгий, утомительный путь из далёкого Полоцка почти до самого Киева. Ведь до стольного града всей Руси им оставалось всего полдня плавания.

Кроме не смыкавшей глаза стражи не спал в шатре и ярл Эрик с двумя ближайшими сотниками-единомышленниками. Напротив варягов стоял высокий, сутулящийся человек. Он до подбородка был закутан в старую дырявую накидку, верхнюю часть лица скрывала надвинутая на самые глаза облезлая шапка.

— Говори, трел[172], — произнёс Эрик. — Что велел передать мне твой хозяин?

— Он ждёт тебя, высокочтимый ярл, и готов сделать всё, что ты прикажешь. Но прежде он хотел бы знать, что ты замыслил.

— Мне нужен стол великих киевских конунгов. Твой хозяин должен помочь мне занять его.

— Ты, как никто другой, достоин этого, светлый ярл. Но, прежде чем стать великим князем Руси, надобно взять Киев. А русы никогда не отдадут его без боя. Каковы же они в битвах, тем паче защищая родной дом, ты должен знать без чужих подсказок. Ты решился на весьма трудное и рискованное дело.

— Я хорошо знаю русов, трел, — высокомерно ответил Эрик, — ничуть не хуже, чем викингов, каковым являюсь сам. Но мне известно и то, что в Киеве сейчас всего три сотни воинов, причём это не закалённые в боях дружинники, а горожане-ополченцы. Все настоящие воины отправились с княгиней Ольгой под Искоростень и до сей поры не возвратились оттуда. Это сообщил мне вчера варяжский купец, плывущий по Днепру из Царьграда на родину. Ещё он сказал, что русы в Киеве ниоткуда не ждут беды и потому беспечны.

— Варяжский купец поведал тебе только половину правды, высокочтимый ярл, — спокойно прозвучал голос человека в накидке. — Да, в самом городе лишь три сотни воинов, и вчера к ним присоединилась сотня тех, что прибыли вместе с воеводой Микулой из Полоцка. Но мало кто знает, что несколько дней назад из-под Искоростеня возвратилась конница воеводы Ярополка. Где она сейчас — неведомо никому. Только боги знают, ярл, кто кому готовит западню: ты русам или они тебе.

Эрик с нескрываемым презрением посмотрел на говорившего.

— Без риска не бывает удачи, трел. Ты потому и стал рабом, что был плохим воином. А раз так, мне не нужны твои советы. Лучше запоминай то, что передашь своему хозяину. Я не собираюсь лить кровь викингов на киевских стенах, а возьму город хитростью. Завтра часть моих воинов будет на киевском торжище. Пусть твой хозяин тайно спрячет пять десятков из них в самом городе. Ночью ты скрытно проведёшь по лесу три сотни викингов к Жидовским воротам, и мы нападём на них одновременно снаружи и из города. А когда разгорится бой у ворот, остальные варяги ворвутся в Киев со стороны Днепра. Всё понял, трел? Ничего не перепутаешь?

— Ничего, светлый ярл. Передам хозяину всё сказанное тобой слово в слово.

Эрик указал рукой в сторону выхода из шатра.

— Ступай, трел. Встречайся с хозяином, а с закатом солнца снова будь у меня. Спеши, не теряй напрасно времени.

Человек отвесил ярлу низкий поклон и шагнул к выходу. Едва за ним задёрнулся полог, один из сотников, в течение всего разговора не спускавший глаз с раба, обратился к Эрику:

— Ты уверен, что это тот человек, о котором говорил Хозрой?

— Ты о ком, Рогнар? — удивился ярл. — О рабе? Но от кого он может быть ещё?

— Это не трел, — убеждённо заявил Рогнар. — Я сам имею рабов, видел их в империи и у себя на родине. Поэтому могу смело утверждать, что говоривший с нами никогда не был рабом. Я заглядывал ему в глаза, вслушивался в голос, не упустил ни одного его движения — и не обнаружил ни единой приметы раба. Больше того, этот человек чувствовал себя равным нам, лучшим из викингов.

— Он назвал тайное слово, известное лишь мне и Хозрою, — заметил Эрик.

— Только поэтому он и ушёл живым, — угрюмо процедил сквозь зубы Рогнар. — И всё-таки что-то настораживает меня в нём, не позволяет верить до конца. Мне кажется, что я уже где-то или видел этого человека, или слышал его голос. А я редко ошибаюсь.

— Может, ты встречал его у Хозроя? — предположил Эрик. — Или сталкивался с ним в империи? Ведь рабы меняют хозяев так же часто, как золото кошельки.

Рогнар отрицательно покачал головой.

— Нет, я никогда не запомнил бы раба. Для меня все они одинаковы и не имеют собственного лица и голоса. Повторяю ещё раз: этот человек такой же трел, как и все мы, здесь присутствующие.

— Ты преувеличиваешь, — вступил в разговор другой сотник. — Может, раб просто похож на кого-то? А поскольку ты слишком долго смотрел на него, тебе и померещилось невесть что.

— Возможно, — нехотя согласился Рогнар. — И всё-таки при виде его моя рука сама тянулась к мечу. А голос крови ещё ни разу не обманывал меня. Этот человек принесёт нам беду.

— Пустое. Что может сделать нам жалкий раб?

— Предать. Раб — это говорящее животное, а ведь даже собака иногда кусает своего хозяина. Ушедший трел может открыть наш тайный замысел киевлянам.

Эрик задумался.

— Ты прав, Рогнар, — сказал он. — Золото — великий искуситель, тем паче для ничего не имеющего раба. Но неужто из-за твоего необъяснимого страха мы должны отказаться от возможности малой кровью захватить Киев?

— Нет, поскольку это наш единственный способ взять город. Давай доверимся трелу, только не полностью. Мы сказали, что будем штурмовать Жидовские ворота, а на самом деле нападём на Ляшские.

— Так и поступим.

— Ещё, ярл. Знаю, что ты не раз охотился с покойным князем Игорем в этих местах. Может, сможешь незаметно вывести нас к Ляшским воротам и без трела?

— Вряд ли. Последний раз я был здесь три года назад. Да и разве я пытался когда-либо запомнить чужие лесные и охотничьи тропы? Так что без помощи раба не обойтись никак.

— Значит, пусть нас ведёт трел. Но горе ему, если он снова вызовет мои подозрения.

Бескрайняя степь спала. Приближался самый тревожный утренний час — время между зверем и собакой. Минуты, когда волк, хозяин ночной степи, удалялся перед рассветом от человеческого жилья, уступая на день господствующее место собаке, а та, трусливо поджав хвост, ещё боялась покинуть защитника человека. В эти мгновения степь ничья. На её равнинах царят покой и тишина, всё сковано непробудным сном.

Воевода Ярополк положил руку на холку коня, продел ногу в стремя. Посмотрел на выстроившихся против него тысяцких.

— Готовьтесь, други! Пусть ни одного хазарина не минует русский меч!

После неудавшейся попытки внезапным, молниеносным налётом захватить Искоростень тридцать всадников великокняжеской дружины были тайно возвращены обратно к Киеву и переброшены за Днепр, в степь. Опытные Полянские воеводы всегда помнили, какие ненадёжные соседи у Руси с востока и юга, поэтому отборная конная дружина должна была стать прочным заслоном на возможных путях печенегов и хазар. Способность дружины стать надёжным щитом от набега степняков намного возросла после того, как во главе её встал воевода Ярополк, прибывший в конную дружину после падения Искоростеня и совета другов-братов, на котором он был избран их старшим братом.

Дозорные воеводы уже давно следили за ордой Узбоя и неотступно шли за ней следом. Это по распоряжению Ярополка русские сторожевые посты, дабы усыпить осторожность степняков, не зажгли сигнальных костров и дали недругу беспрепятственную дорогу к Днепру. Теперь, когда орда чувствовала себя в полной безопасности и отдыхала перед броском на Киев, расчётливый Ярополк решил навязать ей бой и уничтожить.

Предрассветную тишину расколол топот сотни копыт, громкое ржание, звон оружия. Сметая на пути дремлющие хазарские секреты, на орду обрушилась лавина всадников. Пройдясь по полусонным, ничего не понимающим хазарам копытами лошадей и клинками мечей, напавшие конники достигли берега речушки. Здесь они разделились на две части и поскакали назад, отсекая пеших ордынцев от их лошадей, выстроились сплошной стеной между хазарским лагерем и отпущенными на ночные пастбища табунами.

Протирая на ходу заспанные глаза, хан Узбой с обнажённой саблей в руке выскочил из шатра, уклонился от просвистевшей рядом с ухом стрелы. То, что он увидел, заставило его оцепенеть.

Два тесных строя конников зажали его воинов с двух сторон и отсекли от лошадей. Привстав на стременах, чужие всадники засыпали мечущихся между ними хазар ливнем стрел. А со стороны степи, вплотную к краям рядов конников, уже надвигались плотным строем пешие воины, неся впереди себя частокол острых копий и тесня остатки орды к топкому берегу речушки. В сером предутреннем полумраке хан сразу узнал нежданно свалившегося на его голову врага — это были русы, а по небольшим круглым щитам наступавших пехотинцев определил, что это были спешившиеся всадники.

Отбросив саблю и упав на колени, хан протянул к небу руки, издал протяжный вопль, похожий скорее на волчий вой. Так воет матёрый степной хищник в предчувствии скорого конца.

Три сотни викингов под началом самого ярла выступили к стенам Киева ночью. Едва отсвечивающая под луной лента Днепра исчезла за крутизной берега, Эрик придержал за плечо шедшего впереди варяжского отряда раба.

— Как хочешь вести нас?

— Вначале по лесной тропе, а ближе к Киеву по дну оврага. Он заканчивается у городских стен рядом с Жидовскими воротами.

— Мы не пойдём этой дорогой, трел. Сворачивай с тропы вправо и ступай к Медвежьему озеру. А от него двигайся прямиком к Ляшским воротам.

— Но ты собирался идти к Жидовским, светлый ярл, — прозвучал удивлённый голос раба.

— Я передумал, — ответил Эрик. — Поэтому веди, куда я только что велел. И не вздумай обмануть меня. Знай, что я несколько раз охотился в здешних местах с покойным князем Игорем и хорошо их помню. Будем к рассвету у Ляшских ворот — получишь горсть серебра, нет — отправишься к предкам. Всё понятно?

— Да.

— Тогда не медли.

Эрик ударил кулаком в кольчужной рукавице по краю щита, и из темноты за его спиной выступили два варяга с луками в руках. Не проронив ни слова, они встали справа и слева от раба, достали из колчанов и положили на тетивы стрелы. Их длинные острые наконечники едва не касались накидки раба.

— Трел, я сегодня видел плохой сон, — с усмешкой проговорил Эрик. — Боги открыли мне, что ты замыслил против сынов Одина дурное. Предупреждаю, что при первом подозрении в измене стрелы викингов пронзят тебя насквозь. Не забывай об этом.

— Ты напрасно тревожишься, ярл, — спокойно сказал раб. — Рассвет ты встретишь там, куда собрался.

Приказ Эрика вести викингов к Ляшским воротам спутал все планы мнимого трела, а на самом деле сотника Ярослава. Вместе с дружинниками воеводы Микулы, возвратившегося вчера в Киев, в городе насчитывалось всего четыреста воинов. Половина из них, в том числе отборная сотня Микулы, поджидала сейчас варягов в засаде на выходе из оврага у Жидовских ворот, а вместо этого он приведёт врагов к беззащитным Ляшским. Нет, такого не должно случиться ни в коем случае! Но как можно расстроить замысленное варягами нападение на Ляшские ворота? Отказаться вести их? Но Ярославу известно, да и сам ярл недавно напомнил, что он несколько раз охотился в здешних местах. Поэтому, возможно, Эрик сможет вывести викингов в нужное место и без посторонней помощи. Значит, надобно лишить варягов и возможного проводника в лице ярла.

Но как это осуществить? Правда, под корзном у сотника спрятан надёжный боевой нож, однако два идущих по бокам стража не позволят даже выхватить его. Глаза врагов ни на мгновение не отрывались от Ярослава, стрелы их луков постоянно были нацелены ему в грудь. Да и что он может сделать с ножом против целиком закованного в доспехи ярла, на котором от головы до коленей нет ни одной пяди, не защищённой броней?

— Медвежье озеро, трел, — вывел Ярослава из задумчивости голос Эрика. — Вон священный дуб русов, а за ним тропа в Киев.

И тут Ярослава словно озарило: Медвежье озеро! Именно здесь прошлой зимой объявился медведь-шатун, не набравший за лето жира и потому не залёгший на спячку в берлогу. В поисках пищи медведь не раз нападал на людей и, однако, даже испортил своим появлением великокняжескую охоту. Тогда взбешённый Игорь велел уничтожить голодного лесного бродягу. В число прочих ловушек на возможных путях шатуна было вырыто и несколько глубоких ям, прикрытых жердями и тщательно замаскированных, дно которых было густо утыкано острыми кольями.

Их копали под наблюдением Ярослава, он до сих пор помнит расположение ям-ловушек. Одна из них была устроена недалеко от Медвежьего озера, рядом со священным дубом. Тогда шатун провалился в другую яму. Ничего, в ловушку у Медвежьего озера сегодняшней ночью должен угодить зверь пострашней.

— Ты не ошибся, ярл, это Медвежье озеро, — сказал Ярослав. — Поэтому сейчас нам придётся сойти с тропы и обогнуть священный дуб стороной.

— Почему? — подозрительно спросил Эрик.

— Возле дуба мы можем встретить русов, пришедших держать совет с душами спустившихся на землю предков, — ответил сотник. — А лишние глаза нам ни к чему.

— Хорошо, веди в обход, — разрешил Эрик.

Ярослав разговаривал с ярлом, но глаза и мысли русича были обращены к огромному, развесистому дубу-исполину. Однако возвышаясь посреди небольшой, тщательно ухоженной поляны, он был хорошо виден на фоне светлеющего неба.

О священный дуб, твои корни пьют живительные соки в подземном мире, твой могучий ствол гордо высится между небом и землёй, а твои ветви-руки уходят в небо. О священный дуб бессмертия, ты связываешь сегодняшний день-явь с миром уже живущих на небе душ, по твоим касающимся облаков ветвям спускаются лунными ночами на землю умершие предки.

О боги, обитающие на вечном древе жизни, взгляните на русича, идущего сейчас выполнить последний долг воина, позвольте и его душе взойти по священному дубу на небо. Смерть не страшна внуку Перуна, ибо воин-русич рождается, дабы погибнуть в бою, а умирает, чтобы вечно жить на Небе. Боги, примите душу своего родича, дайте ей место на ветвях священного дуба бессмертия.

Ярослав свернул с ведущей к дубу тропы, медленно направился в сторону от неё. Вот пологий спуск в глубокую, с шумящим на дне ручьём лощину. Чуть дальше — склонившийся набок граб, рядом с которым вырыта яма-западня. Земля, которой были покрыты жерди-перекладины, успела густо зарасти травой, и смертельная ловушка ничем не напоминала о своём существовании.

Затаив дыхание, Ярослав осторожно ступил на тонкий настил. Первый короткий шаг, второй... Третий. Ярослав почувствовал, как земля вначале слабо спружинила под ногами, затем прогнулась под тяжестью идущих. Заподозрив неладное, Эрик остановился.

— Трел, куда завёл нас? — вскричал он.

Поздно! Не обращая внимания на лучников, сотник рванулся к ярлу и с силой толкнул его на середину западни. Резко присел, услышал под ногами Эрика треск жердей и метнулся назад, к твёрдой земле. Достигнув склона лощины, он на миг оглянулся. Один из викингов-стражей, бросив лук, уползал с опасного места на четвереньках, другой целился в Ярослава. Сам Эрик, сгруппировавшись для прыжка, собирался последовать примеру русича. Мгновение — и тело ярла взлетит над ямой-ловушкой.

Нет! Ярослав выхватил из-под накидки нож и метнул его в одну из ног Эрика. И тотчас звенящая стрела вошла в грудь сотника почти до оперения.

Нож глубоко вонзился в ногу ярла, и тот присел от боли. Услышал, как ломались под ним последние из жердей настила, и сразу понял — это конец. Что ж, в таком случае ему осталось одно — встретить смерть как викингу. Эрик рванул из ножен меч, поднял к небу глаза. Один, посмотри, он умирает как истинный воин: в его теле чужое железо, в руках обнажённый меч. Значит, он принял гибель в бою.

Прежде чем ярл исчез в яме-ловушке, ему в голову вполз зловещий голос вещуньи Рогнеды: «...вы оба не вернётесь домой, а навсегда останетесь здесь. Тебя, ярл, поглотит земля...» Так и не выпустив из рук меча, Эрик упал спиной на острые колья, а большой пласт земли, сползший сверху, почти доверху засыпал яму.

Первым пришёл в себя сотник Рогнар.

— Что с трелом? — поинтересовался он у стрелявшего в Ярослава лучника.

— Он мёртв. Стрела пробила его насквозь.

— Значит, нас больше некому вести на Киев. Что будем делать, гирдманы? — обратился Рогнар к двум сотникам, которые вместе с ним были отобраны Эриком для нападения на Ляшские ворота Киева.

— Это боги отвели от русов наши мечи, — сказал один из них. — Они же покарали и трела с ярлом. Раба за то, что желал зла сынам Одина, а Эрика, что давно забыл родную землю и мечтал то о месте полоцкого князя, то о власти киевского конунга. И наши боги не простили ему этой измены.

— Варягам не нужен русский Киев, — прозвучал голос второго сотника. — Его захвата жаждал лишь властолюбивый и завистливый Эрик. Что ж, боги послали ему то, чего он сам желал русам. Пока не поздно, надобно постараться избежать его судьбы.

Сотник посмотрел на луну, перевёл взгляд на Рогнара.

— Скоро наши драккары с оставшимися викингами должны тронуться в путь, чтобы напасть на Киев с Днепра. Дабы не случилось непоправимого, нам следует поспешить назад и остановить их. Тем более что обычаи варягов требуют от нас как можно быстрее избрать нового ярла.

Слова сотника нисколько не удивили Рогнара. Он прекрасно знал, что большинство викингов, как простых воинов, так и знатных гирдманов, всегда были против вражды с русами. Теперь, после гибели Эрика, не было дела до чужого славянского Киева и ему самому. А вот кто станет новым ярлом, имело для него первостепенное значение, ибо он давно уже считал себя самым достойным преемником Эрика. Поэтому Рогнару не было смысла ни оставаться в лесу, ни в чём-либо перечить сотникам, настраивая их против себя.

— Согласен с вами, гирдманы, — сказал Рогнар. — Смерть Эрика изменила все наши планы. Главное сейчас — как можно скорее возвратиться обратно к реке. Но что делать с мёртвым ярлом? Ведь его душа должна расстаться с телом и вознестись на небо в пламени священного погребального костра. А Эрик так глубоко в земле...

— У нас лишь мечи да секиры, и до тела ярла мы доберёмся не скоро, — сухо заметил первый сотник. — А нам сейчас дорога каждая минута.

— Он прав, — поддержал товарища другой гирдман. — Эрика покарали боги, пусть они и решают, как поступить с его душой. А наши дротты принесут им щедрые дары, чтобы они простили ярла и не оставили его душу в чужой земле.

Слова сотников совпадали с желанием Рогнара, и он не стал продолжать разговор.

— Да будет по-вашему, гирдманы. Мы возвращаемся к реке...

Варяжские драккары тронулись вниз по Днепру, когда солнце уже засияло на небе. Викингов вёл новый ярл Рогнар, поэтому цель плавания была совершенно иной. Бывший сотник не мечтал стать русским конунгом и видел для своей дружины только одну дорогу — за Русское море, в империю ромеев.

Рогнар не первый раз плыл по Днепру и хорошо знал дорогу. Сейчас по правую руку будет высокая скала, нависшая над рекой. За ней — крутой поворот, а затем покажется Киев.

Но что это? На скале, до этого пустынной, появились трое всадников, замерли у её края. А из леса, подступившего к песчаной речной отмели, стали выезжать группы вооружённых конников и выстраиваться сплошной стеной у самого уреза воды. Всадников было много, очень много, и у каждого в руках виднелся лук или самострел. Вот чужих воинов почти пять сотен, вот около восьми... Уже не меньше тысячи, а лес продолжал выплёскивать из своих зелёных глубин всё новых всадников. Тогда один из всадников, стоявших на утёсе, приподнялся на стременах и помахал плывущим рукой, призывая их причалить к берегу.

— Ярл, это русы, — сообщил Рогнару сидевший рядом с ним на скамье сотник. — Они требуют нас к себе.

— Вижу, — отрывисто бросил Рогнар. — Вели гребцам держать путь к утёсу. Я сам буду говорить с русами.

Когда драккар с ярлом подплыл к берегу, его уже поджидали трое всадников, спустившихся с утёса. Двоих из них Рогнар знал: это были вернувшийся из Полоцка воевода Микула и начальник великокняжеской конницы Ярополк, знакомые викингу по совместным с князем Игорем походам.

— День добрый, Рогнар, — приветствовал варяга Микула. — Я рад тебе, но нам нужен ярл.

— Он перед тобой, воевода, — гордо произнёс викинг.

В глазах русича на миг мелькнуло удивление.

— Поздравляю тебя. Но что с Эриком?

— Его взяли к себе боги, — коротко ответил Рогнар.

— Пусть будет лёгок его путь к ним, — сказал, подняв глаза к небу, Микула. — Тогда, Рогнар, я стану говорить с тобой. Скажи, викинги не раздумали делать остановку в Киеве?

— Нет. Чтобы плыть дальше, в Русское море, нам необходимо пополнить, запасы. Мы всегда это делали в Киеве.

— На сей раз вам придётся заняться этим в другом месте. Проплывёте мимо города без остановки, а всё необходимое закупите в Витичеве. Ты хорошо расслышал мои слова, ярл?

— Я очень хорошо расслышал твои слова, воевода. Но ещё лучше понял их, — холодно сказал Рогнар.

— Тогда не держу тебя. Прощай.

Когда драккар отплыл от берега, Рогнар облегчённо вздохнул. Сотники ночью сказали сущую правду — ярл Эрик воистину покинул землю по воле богов. Ведь не призови его Один, кто знает, был бы сейчас в живых хоть один из викингов.

По необозримой глади Славутича скользило несколько русских ладей. Не желая утомлять себя конным переходом по древлянским лесам и топям, великая княгиня спустилась по реке Уж в Днепр и спешила сейчас в стольный град Русской земли.

Обнажённые по пояс гребцы ладно и дружно ударяли по воде вёслами, их потные загорелые спины блестели. Каждый взмах длинных вёсел приближал ладьи к Киеву, куда так рвалась душа Ольги. Сама великая княгиня сидела на кормовом возвышении, сбоку от неё пристроился на скамье священник Григорий.

— Отче, — ласково и умиротворённо звучал голос Ольги, — я примучила древлян и добилась своего. Но это лишь начало... Немало на Руси бед и горя, много зреет недовольства и смуты, а потому скорбит душа моя. Плох и никчёмен властитель, который правит только силой и без раздумий льёт кровь подданных. Оттого не усмирять хочу я Русь, а навести порядок во всех её землях. Осенью сама поеду по русским городам и далёким весям, собственными глазами увижу, как живёт мой народ, сама услышу его голос и плач. Дабы не повторилось нового Искоростеня, отменю полюдье, введу вместо него уроки и уставы, принесу мир и покой на всю Русскую землю. Ты поможешь мне в этом, отче. Расскажи ещё раз, как взимают налоги императоры Нового Рима, чего при этом желают они и не хотят их сограждане, отчего так часто бунтуют ромейские горожане и смерды...

Наперегонки с чайками неслись по речной шири красавицы ладьи. Зеленели по берегам древнего Славутича бескрайние леса, высились могучие неприступные утёсы, желтели косы золотистого песка. А там, где вековые дубравы чередовались с подступавшей к самой воде степью, стояли на крутых откосах каменные бабы с плоскими лицами и сложенными на животах руками.

Вот вдали, за очередной излучиной, в дрожащем речном мареве возникли днепровские кручи, обрисовались на них крепостные стены стольного града всей Русской земли. Воевода Асмус встал со скамьи, взял на руки юного Святослава, поднял над головой.

— Смотри, княжич, вокруг тебя Русь, породившая и вскормившая всех нас. В тяжких трудах и жестоких сечах создавали её для нас пращуры, морем солёного пота и реками горячей крови сберегли мы её для вас, детей своих. А дальше блюсти её ваш черёд...

Резали голубую воду острогрудые ладьи, увешанные по бортам рядами червлёных щитов. Зорко смотрело вперёд изогнувшееся на носу деревянное чудище-диво с разинутой пастью. Вокруг всё было залито ярким тёплым солнцем, тихо журчала и билась о борт послушная волна. Замерев, сидел на плече у седого воеводы юный княжич, глядел в расстилавшуюся перед ним неоглядную русскую ширь.

— Храни и защищай Русь, — звучал голос Асмуса, — не жалей для неё пота и крови, времени и самой жизни, всегда помни о нашей славе и чести. Мы, которые начинали, завещаем и оставляем вам, русичи и внуки русичей, Великую Русь. Берегите её и вершите начатое нами дело...

Слушая одновременно священника Григория и воеводу Асмуса, Ольга думала о своём.

Сбылась заветная мечта её жизни — отныне Руси быть под её властью! И непросто быть, а под её началом вершить дела, которые приумножат славу Русской земли и будут напоминать потомкам о ней, первой на Руси великой княгине-христианке...

Примечания

1

Игорь (ум. 945) — киевский князь, правил с 912 г., по летописи, сын Рюрика. В 941 и 944 гг. совершал походы в Византию, в 944 г. заключил с ней договор. Убит древлянами при сборе дани.

2

...императоры Нового Рима... — После разделения в IV в. единой Римской империи на Западную и Восточную, в 324 — 330 гг. Константин на месте древней колонии Византий основал новую столицу империи Константинополь. Византий дал название всей империи, а столицу именовали Новый Рим. Константин VII Багрянородный (905 — 959), император из македонской династии, правил Византией с 913 г., автор сочинений, содержащих важные сведения о русско-византийских отношениях X в. Роман I Лакапин (? — 948) — император из македонской династии, правил в 920 — 944 гг., он отразил в 941 г. нападение на Византию князя Игоря, в 944 г. заключил мирный договор с Русью, был низложен сыновьями.

3

...нашествие гуннов... — Гунны — древние тюркские племена, вторгшиеся в Европу в начале нашей эры. Массовое передвижение на Запад дало толчок т.н. Великому переселению народов. Подчинили ряд германских и других племён.

Аттила — предводитель гуннов с 434 г., возглавлял опустошительные походы в Восточно-Римскую империю, Галлию и Северную Италию. При нём гуннский союз племён достиг наивысшего могущества.

4

Перун — бог грозы в индоевропейской и славянской мифологии. В IX — X вв. на Руси покровитель князя и дружины, глава языческого пантеона.

5

Рюриковичи — начиная с Игоря, русских князей (в том числе великих князей киевских, владимирских, московских) считают потомками варяжского князя Рюрика (ум. 879) и называют Рюриковичи. Династия пресеклась со смертью царя Фёдора Ивановича (1584 — 1598), считавшимся последним потомком Рюрика.

6

Патрикий Варда. — Варда Патрикий Константин — византийский полководец; патрикий — представитель привилегированного сословия в Древнем Риме.

7

Олег (ум. 912) — князь, пришёл на Русь вместе с Рюриком, который, умирая, передал ему власть и опеку над своим малолетним сыном. Олег княжил 33 года: с 879 г. правил в Новгороде, в 882 г., убив киевских князей Аскольда и Дира, стал править в Киеве. Расширил владения Киевской Руси, покорил племена древлян, северян и радимичей. В 907 г. совершил поход на Царьград, в 911 г. заключил выгодный для Руси договор с Византией.

8

Легионер — солдат легиона — крупного отряда воинов (4,5 — 10 тысяч), легион в древнерусском счёте 100 тысяч.

Царьград — древнерусское название Константинополя.

9

Греческий огонь — зажигательная смесь (вероятно, из смолы, серы, нефти, селитры), применявшаяся в VII — XV вв. в морских сражениях и при осаде крепостей.

Сгинули в морской пучине во время моего первого похода на Новый Рим... — первый поход князя Игоря на Византию относится к 941 г.

10

Болгары и угры — тюркоязычные племена в Среднем Поволжье и Зауралье. В VII в. покорены татарами.

11

Ольга (? — 969) — княгиня, жена киевского князя Игоря; начала править с 945 г. за малолетнего князя Святослава, правила до 964 г. и затем во время походов сына. Н. Карамзин пишет, что в 903 г. Олег избрал для Игоря супругу «славную тогда ещё одними прелестями женскими и благонравием... Ольга была варяжского простого роду и жила в веси, именуемой Выбушскою».

12

Святослав (? — 972) — великий киевский князь, сын князя Игоря; правил с 945 — 972 гг., фактически правил с 964 г.

13

...стол великих киевских князей... — В IX — XII вв. Киев был столицей древнерусского государства, Киевской Руси. Н. Карамзин пишет, что, по преданию, князю Олегу принадлежат слова «да будет Киев материю городов российских»; Новгород, в котором до этого правили Рюрик и Олег, стал рассматриваться как младший город, княжеское наследственное владение, удел старших сыновей киевских князей.

14

...приняв христианство... Ольга... — Летописи включают рассказ о поездке княгини Ольги в лето 6463 (955) год в Царьград и её крещении, которое совершили император и патриарх. Император Константин в книге «О церемониях» пишет о визите Ольги в 957 г., в котором её сопровождал священник, но обряд крещения не упоминает. Вероятно, Ольга прибыла в Византию уже христианкой. Этой версии придерживается и автор книги. Эпизодическое крещение русских людей началось в 860 г., в 911 г. при заключении договора с греками русские послы клянутся только Перуном, договор 944 г. скрепляется клятвой как Перуну, так и христианскому Богу.

15

Первого и Второго Рима, — В IV в. единая Римская империя разделилась на Западную и Восточную.

16

Ярл, — У древних норманнов ярл — благородный, принадлежащий к родовой знати; затем в норманно-скандинавских государствах начальник или наместник области. От слова «ярл», по мнению некоторых учёных, образовалось слово «боярин».

17

Печенежский каган — титул главы тюркоязычных племён, печенеги — племена, кочевавшие в VII — IX вв. в заволжских степях, в IX в. — в южнорусских степях, совершали набеги на Русь.

18

Панцирная кавалерия — панцирь — оборонительные доспехи, состоящие из металлических колец и пластин.

19

Хазария — область кочевания хазар VII — X вв. (районы Нижней Волги, Дона и Северного Кавказа); территория, подчинённая Хазарскому каганату, раннефеодальному государству (в начале VIII в. — от Северного Кавказа, Приазовья, в том числе Крыма, до Днепра). Иногда Хазарией называлась восточная часть Крыма.

20

Ромейские — римский.

Ромейский флот. — Помимо сухопутных сил Византийская империя имела военный флот: провинциальный, используемый в основном для сторожевой службы, и центральный — царский, игравший главную роль в крупных экспедициях. Кроме того, на побережье Малой Азии и на островах находилось несколько морских ферм, население которых содержало сильный военный флот и несло преимущественно морскую службу в качестве гребцов и военных моряков.

Ромеи — (т.е. римляне) как они сами себя называли — византийцы — подданные Византийской империи. Это не только греки, но и прочие христианские подданные императора: славяне, армяне, грузины, сирийцы.

21

Викинги — скандинавы, участники морских торговых грабительских и завоевательных походов в VII — сер. XI в. в страны Европы. На Руси их называли варягами, в Западной Европе — норманнами.

22

Вежи — башня в укреплении.

23

...в связи с... распространением христианства в Болгарии... — Христианство было введено в 864 (865?) г. болгарским князем Борисом 1 (? — 907).

24

Языческая Русь — Русь до принятия христианства, т. е. до 988 гг.

25

Гирдман — опытный, заслуженный викинг.

26

Свиония (Свеония) — Швеция.

27

Дербент — порт на Каспийском море, основан в 438 г.

28

Хвалынское море — древнерусское название Каспийского моря.

29

Арабский халифат — феодально-теократическое государство, созданное в результате военных походов арабов с VII — IX вв., в его состав вошли завоёванные страны Ближнего и Среднего Востока, Северной Африки и Юго-Западной Европы. В дальнейшем на значительной части Арабского халифата в результате освободительной борьбы (IX — XV вв.) образовались арабские государства.

30

Итиль — название Волги в арабской и персидской литературе в VIII — X вв.

Саркел — река Дон и хазарский город IX — X вв. на Дону, на месте современного Цимлянского моря. В 965 г. взят князем Святославом и стал русской крепостью Белая Вежа.

31

Багдадский халиф — Халиф — в ряде стран мусульманского Востока титул верховного правителя, соединявшего духовную и светскую власть. Багдадским халифатом называли в литературе Арабский халифат (столица Багдад) в период правления Аббасидов (750 — 1258 гг.).

32

...христианское княжество Албания, — Албания входила в состав Римской империи, а затем христианской Византии до XV в.

33

Персидская династия Саларидов — правящая династия в Азербайджане в X — XI вв.

Арабская династия Саджидов — династия арабских правителей на юге Азербайджана в 879 — 929 гг.

34

Фарсах — мера длины на Востоке. Персидский фарсах состоял из 4 тысяч гезов, насчитывавших по 24 дюйма (немногим больше 7 километров).

35

...кавказские племена аланов и лазгов — Аланы (предки осетин) — ираноязычные племена сарматского происхождения. С I в. жили в Приазовье и Прикавказье, часть участвовала в Великом переселении народов; в конце IX — нач. XIII в. — в центральной части Северного Кавказа в государстве Алания. Лезги (лазги) — проживали на территории современного Дагестана.

Сегодняшние потомки аланов и лазгов носят названия осетин и лезгинов.

36

Ромейский университет. — В Византийской империи высшие школы с кафедрами греческой и латинской грамматики, риторики, философии и права существовали в IV — VII вв. С IX в. высшее образование сосредоточилось в Константинополе, здесь был воссоздан университет, светская высшая школа. Там преподавались светские науки — грамматика, риторика, философия, естественные науки — арифметика, геометрия, музыка, астрономия. Есть сведения о существовании в Константинополе в X и первой половине XI вв. Патриаршей академии и школы при храме Св. Апостолов, из которых выходили иереи крупного ранга.

37

Аскольд (ум. 882) — киевский князь. По преданию, правил в Киеве вместе с Диром, в 866 г. совершил поход на Византию. Убит князем Олегом.

38

Итиль-келе — в VII — X вв. столица Хазарского каганата, была расположена на обоих берегах Итиль (Волги) выше современной Астрахани. Разрушена в 965 г. киевским князем Святославом.

39

Переход морем к устью Куры войска князя Игоря начали с участка Каспийского побережья, принадлежащего в наши дни Дагестану.

40

Резиденция хазарского кагана находилась на большом острове посреди Волги, там же были дворцы знати и богатейших людей.

41

Дикая степь (Дикое поле) — историческое название степей между Доном, Верхней Окой и левыми притоками Днепра и Десны.

42

Мерзебан — охранитель границ, пограничный воевода (то же, что в Западной Европе маркграф).

43

Дейлемиты — приверженцы шиизма, одного из направлений в исламе.

44

Сарацины. — Сарацинами античные авторы именовали население Западной и Южной Аравии (впервые встречается у Птолемея — II в.); в эпоху раннего средневековья сарацинами стали называть всех арабов, иногда только кочевников.

45

Зороастрийцы. — Зороастризм — одна из древнейших религий мира, государственная религия иранских империй с VI в. до н. э. по VII в. н.э., был распространён в Средней Азии, Иране, Афганистане, Азербайджане и ряде стран Ближнего и Среднего Востока. Оказал большое влияние на христианство и ислам. Названа по имени пророка Зороастра (Заратуштра). Главную роль в ритуале зороастрийцев играет огонь.

46

Нефат — Нефтяная земля (район нынешнего Баку).

47

Дромоны — крупные быстроходные парусные корабли Византии, с тремя рядами вёсел. Брали на борт 100 — 150 воинов и столько же гребцов, длина дромона 43 — 45 м.

48

Драккары (дракары) — парусно-гребные военные суда викингов в VIII — X вв.

49

Чёрные булгары — тюркские племена, обитающие в нижнем течении реки Кубань и в восточной части Крыма.

50

Тмутаракань — древнерусский город X — XII вв. на Таманском полуострове, возник на месте хазарской Таматархи. Современная станица Таманская.

51

Дир (ум. 882) — киевский князь, соправитель Аскольда. Вместе с ним в 866 г. совершил поход на Византию. Убит Олегом.

52

Диргем — чеканные серебряные арабские, монгольские, византийские, позже русские монеты.

53

Сурожское море — Азовское море.

54

Русское море — название Чёрного моря в древнерусских и арабских источниках.

55

Табаристан — южное побережье Каспийского моря, территория сегодняшнего Ирана.

56

Харалужные клинки. — Харалуг — цветистая сталь, булат (татар, кара-лык), обладавшая высокой твёрдостью и упругостью.

57

Верста — русская мера длины, равная 1,06 км.

58

...неудачный морской поход великого князя на Царьград... — Поход князя Игоря в Константинополь в 941 г., когда русские корабли были сожжены «греческим огнём».

59

Купец-рахдонит — еврейский купец.

60

Манускрипт — рукописная книга.

61

Скатный жемчуг — крупные, округлой формы жемчужины.

62

Локоть — древнерусская мера длины, равная 38-46 см. (длина локтевой кости человека).

63

…о Даждбоге — (Дажбог, Даждьбог) — бог солнца и небесного огня в русской мифологии, сын Сварога.

64

Смерд — земледелец в Древней Руси.

65

Западная и восточная ветви христианства. — Разделение христианской церкви на католическую и православную произошло в 1054 — 1204 гг.

66

Византийский василевс — титул императора, который обладал неограниченной властью.

67

Гридни — княжеские телохранители, воины отборной дружины.

68

Волхвы — особый класс людей, пользовавшихся большим влиянием, обладали обширными знаниями о тайных силах природы, недоступных обычным людям, занимались наблюдениями за небесными светилами.

69

Один — верховный бог в скандинавской мифологии.

70

Узорочье — дорогие узорочные, украшенные вещи; кованое, чеканное серебро и золото; ткани — шёлк и парча.

71

Кызылбаш — дословно «красноголовый». Позже племена нефатских кызылбашей стали называться тюрками, затем кавказскими татарами, а в 30-х годах нашего века получили в СССР термин «азербайджанцы».

72

Области халифата Мосул и Джезирэ располагались на территории Месопотамии.

73

...в жертву химерам... — В греческой мифологии, чудовище с головой и шеей льва, туловищем козы и хвостом дракона, порождение Тифона и Ехидны; в переносном значении — фантазии, неосуществимые мечты.

74

...конницей-катафрактами, — Катафракты (от греч. каtaphraktai — покрытие) в византийском войске тяжёлая конница; кольчуги на войнах, вооружение палицы, пики, щиты, мечи.

75

Восточные летописцы, описывая первое сражение русичей с войсками Эль-мерзебана Мохаммеда под стенами Бердаа, характеризуют напавших на русичей горожан более точно — «городская сволочь».

76

...биричи оповестят... — Глашатаи, объявлявшие на площадях волю князя.

77

Дикая вира — денежная сумма, выплачиваемая за убийство человека.

78

Вира — в Древней Руси денежный штраф в пользу князя за убийство, за увечье платилось полувирье.

79

Чернь — люди, принадлежащие к непривилегированным, эксплуатируемым классам, чёрный народ, простолюдины.

80

Седмица — неделя.

81

Дервиши — мусульманские нищенствующие монахи.

82

Сулея — склянка, плоская бутыль, фляга.

83

Огнепоклонник-язычник — поклоняющийся огню как божеству, как идолу.

84

Ладоница — валериана.

85

Искандер-двурогий — Александр Македонский (356 — 323 до н.э.), царь Македонии с 336 г., воспитывался Аристотелем. Создал крупнейшую мировую монархию древности (распалась после его смерти). Искандер Зулькарнайн (двурогий), т.е. покоривший оба рога вселенной — запад и восток, так назвали Македонского в мусульманском мире.

86

Шегристан — персидский кремль, детинец.

87

Моисей Каганкатваци сдержал свое слово. Именно из его воспоминаний о войне в Арране стало известно об отравлении русов и викингов женщинами Бердаа, в то время как историки-арабы объясняют гибель «излишним употреблением плодов».

88

Если в описываемый период происходил раскол христианства на православие и католицизм, то в мусульманском мире углублялся раздел на шиитов и суннитов.

89

Германцы — древние племена, обитавшие к I в. до н. э. между Северным и Балтийским морями. В IV — VI вв. сыграли главную роль в т. н. Великом переселении народов, захватив большую часть Западной Римской империи, образовав ряд раннефеодальных королевств.

90

Месопотамия (Двуречье) — область в среднем и нижнем течении рек Тигр и Евфрат. Один из древнейших очагов цивилизации.

91

Ряд — договор.

92

Святой Илья — святой пророк, стал ревнителем истинной веры и благочестия, за что был взят на Небо живым в огненной колеснице. Первый храм, построенный в Киеве при князе Игоре, был посвящён пророку Илье.

93

Тевтоны — германские племена, иногда название германцев.

94

Ляхи — поляки.

95

Червенское княжество. — Червенские города — группа древнерусских городов на Волыни (Волынь, Сутейск, Перемышль и др.), названа по городу Червену, бывшему главному городу. Эти города княжества не составляли, часть из них впоследствии вошла в состав Галицкого княжества.

96

Земли древлян — территория к северу до реки Припять, между реками Случь и Тетерев, после 945 г. полностью подчинены Киеву.

97

Крыж меча — эфес, рукоять, образующая обычно род креста.

98

Мерага — тысячелетие назад крупный торговый центр, а ныне захудалый провинциальный городишко недалеко от Тебриза.

99

Яхонт — старинное название рубина и сапфира.

100

Смарагд — старинное название изумруда.

101

Памфилы — малые более лёгкие дромоны, небольшие вспомогательные суда.

102

...касоги, яссы... — Касоги — адыги, яссы — алланы, гузы.

103

Культ икон был восстановлен в 787 году на II Никейском соборе и окончательно утвержден в 843 году.

104

Запона — застёжка; также кольчужная сетка шишаков, опускавшаяся на лицо и плечи, застегивающаяся у шеи.

105

Судебный поединок — в феодальном уголовном процессе способ доказывания обвинения, состоявший в вооружённом единоборстве сторон или их представителей перед судом.

106

Варяжский жемчуг — название в Древней Руси янтаря, привозимого с берегов Варяжского (Балтийского) моря.

107

Гривны воеводские — серебряное или золотое украшение, надевавшееся на шею.

108

Гагат (греч. — чёрный янтарь) — чёрная амбра — твёрдый сорт каменного угля, который можно полировать.

109

Хмельная сыта — медовый напиток, медовый взвар.

110

Отпочинь — отдохни.

111

...византийские христиане перевешали и утопили десятки тысяч малоазиатских христиан-павликан... — Павликане — секта, возникшая в Армении во второй половине VII в. Отрицали учение о Богородице, Завет, Таинство, крестное знамение. Не раз нападали на Византию. В IX в. вели настоящую затяжную войну против императорских войск. Своеобразное государство павликан с центром в г. Тефрике в Малой Азии пало после того, как его силы были истощены в длительной и кровопролитной борьбе. За решительной победой правительственных войск в 872 г. началось беспощадное истребление десятков тысяч еретиков, которых рубили, топили, вещали, сжигали, распинали.

112

Полюдье — объезд князем с дружиной подвластных земель для сбора дани.

113

Бает — говорит.

114

Наветчицы — клеветницы, доносчицы.

115

Колты — парные украшения привешивались к головному убору; серьги.

116

Горище - чердак.

117

Плахта — четырехугольный домотканый кусок ткани, чаще всего в клетку или полоску, носимый в качестве юбки.

118

Шеляг — золотая монета весом около 4,5 грамма.

119

Видок — человек, видевший что-либо из имеющего отношение к рассматриваемому делу; послух — человек, слышавший нечто о нём.

120

Поруб — темница в виде земляной ямы, крытой дерном.

121

За пять с лишним месяцев пути дружина преодолела свыше полутора тысяч километров.

122

Искоростень — Коростень — город древлян.

123

Погост — поселение, сельский податный округ в Древней Руси.

124

Корзно — плащ с застёжкой на правом плече.

125

Отрок — младший дружинник.

126

Пши— касожский князь.

127

Уздень — знатный воин (позже — дворянин).

128

Император Роман будет лишен власти в декабре 944 года.

129

Войдет в мировую историю как Константин Багрянородный.

130

...топях плесковских краёв... — Плесков — Псков.

131

...вече жителей Искоростеня. — Вече — в Древней Руси собрание горожан для решения общественных дел, а также место такого собрания.

132

«Правда Роськая»— сборник древнейших русских законов, в краткой редакции вошла в «Русскую Правду» Ярослава Мудрого.

133

Окончательно кровная месть будет официально запрещена и заменена денежной вирой после принятия Русью христианства, во времена княжения Ярослава Мудрого (1015 — 1054 гг.).

134

Стрельчатые окна — имеющие форму арки с остроконечным сводом.

135

На примере князя Олега и своего мужа... усвоила, что значит временная власть... как трудно... обрести её законному обладателю... — Олег, как пишет Н. Карамзин, правил «государством и в то время, когда уже питомец его возмужал летами. Приученный с детства к повиновению, Игорь не дерзал требовать своего наследия от правителя властолюбивого, окружённого блеском побед, ...славою завоеваний и храбрыми товарищами, которые считали его власть законною, ибо он умел ею возвеличить государство». К тому же, как отмечает историк, Олегу «...права наследственные, ещё не утверждённые в России обыкновением, могли ли ему казаться священными».

136

Сетки-бармицы — кольчужная железная сетка, крепилась к шлему для защиты шеи воина.

137

Еловцы — украшение из перьев или иного материала на темени шлема.

138

Галльская Франциска, — В конце V — начале VI в. франки (группа германских племён) завоевали Галлию, образовав Франкское государство.

139

Кираса — защитное вооружение из двух металлических пластин, выгнутых по форме спины и груди, соединённых по бокам пряжками.

140

Червлёная Русь (Червонная Русь) — Галицкое княжество, занимавшее крайний юго-западный угол Восточно-Европейской равнины и северо-восточные склоны Карпатских гор. При Олеге упоминается в числе племён, принимавших участие в его походе на Царьград. Затем эти области отошли к полякам.

141

Рота — присяга.

142

...князя Дира, подло убитого Олегом... — Слухи о державе с благосклонным климатом, основанной Аскольдом и Диром, «влекли Олега к Киеву», Н. Карамзин рассказывает о коварстве Олега, который «скрыл вооружённых ратников в ладиях, велел объявить государям киевским, что варяжские купцы... хотят видеть их как друзей и соотечественников. Аскольд и Дир, не подозревая обмана, спешили на берег, воины Олеговы в одно мгновение окружили их. Правитель сказал: «Вы не князья и не знаменитого роду, но князь», — и показав на Игоря, промолвил: «Вот сын Рюриков!» Сим словом осуждённые на казнь Аскольд и Дир под мечами убийц пали мёртвыми к ногам Олеговым».

143

Кара-хазары — хазарская чернь («грязные», «чёрные» хазары).

144

Камлания — камланить — шаманить, гадать, ворожить.

145

Тенгри-хан — бог Неба и священного небесного огня у кочевников-язычников.

146

Каббала и 32 элемента мироздания... — Каббала (др. евр. — предание) — средневековое религиозно-мистическое учение, получившее распространение среди приверженцев иудаизма. Анонимный автор «Книгитворения», первой книги, в которой приблизительно в VIII в. было изложено учение Каббалы, говорит, что основа всего сущего — единый бог, мироздание зиждется на 10 цифрах и на 22 буквах еврейского алфавита. Каббала допускает переселение душ. По её выкладкам производилось гадание, она использовалась для магии.

147

Каббала — (буквально с древнееврейского — «предание») мистическое течение в иудаизме, соединившее в себе неоплатонизм, гностицизм и иудейское понимание Библии как мира символов.

148

Частота биения сердца плода в утробе матери составляет 160 — 180 ударов в минуту.

149

...Русь покорена Аттилой... — Союз гуннских племён под предводительством Аттилы был на территории Древней Руси в V в.

150

Соломон — иудейский царь в 965 — 928 гг. до н. э., по преданию, автор некоторых книг Библии (в том числе «Песни песней»).

151

Яхве — Бог в иудаизме.

152

Скрижали Торы получит от Бога иудей Моисей... — каменные доски с 10 заповедями, вручены Моисею Богом Яхве на горе Сион; Тора — древнееврейское название Пятикнижия (первые пять книг Библии); Моисей — по Библии, предводитель израильских племён, призванный Богом Яхве вывести израильтян из фараоновского рабства сквозь расступившиеся воды «Чермного» (Красного моря).

153

Эльтебер — представитель высшего слоя хазарской аристократии.

154

Юз-беки — сотник (тюрк.).

155

Трапезит — меняла (визант.).

156

...Рюрик с братьями Трувором и Синеусом... — В 862 г. они были призваны славянами, новгородцами, кривичами, весь и чудь, править Русью. Легенду о трёх братьях некоторые историки подвергают сомнению, считая, что автор летописи, плохо зная шведский язык, и принял упоминание в саге окружение Олега за имена его братьев. (Синеус — sine hus — свой род и Трувор — thru waring — верная дружина).

157

Латгалы — древняя латышская народность в восточной части современной Латвии, власть латгалов распространялась на территорию ливов и земгалов; дали этническое название всему латышскому народу.

Земгалы — древнелатышские племена в средней части Латвии, в бассейне реки Лиелупе. В XIII в. вели упорную борьбу с крестоносцами, к 1290 г. попали под власть Ливонского ордена.

Курши — древняя латвийская народность в западной части Латвии. В VII — VIII вв. отразили набеги скандинавов. После упорного сопротивления 1210 — 1267 гг. покорены немецкими крестоносцами. К началу XVII в. в составе латышской народности.

158

Конунг — князь (сканд.).

159

Капище — языческий храм.

160

Тор — один из главных богов скандинавской мифологии, бог бури, грома и плодородия.

161

Валькирии — в скандинавской мифологии, воинственные девы, участвующие в распределении побед и смертей в битвах.

162

Вурдалаки — то же, что вампиры, оборотни-мертвецы, сосущие кровь живых.

163

Заборола — крепостная стена, укрепление на верхней части крепостной стены.

164

Ветрила — паруса.

165

Татьба — кража, похищение.

166

Тати — воры, грабители.

167

Тиун — княжеский или боярский слуга; управляющий феодальным хозяйством.

168

Сулицы — дротик, короткое метательное копьё с металлическим наконечником.

169

Веси — сёла, деревни.

170

Заморский гость — купец.

171

Сагайдак — чехол на лук.

172

Трел — раб (сканд.).

Content

Быть Руси под княгиней-христианкой

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Примечания