Александр Аннин

Империя Гройлеров

Предисловие автора

Давным-давно, уж точно не помню, когда, я впервые посмотрел постановку Малого театра «Волки и овцы» – комедийную пьесу великого русского драматурга Александра Островского. Там, в самом конце, один из персонажей говорит в сердцах: «Какие мы с вами волки? Мы куры, голуби… по зернышку клюем, да никогда сыты не бываем».

Э, нет, подумалось мне. Люди – не куры, это уж всяко. А вот куры, действительно, если приглядеться, здорово смахивают своими повадками на людей. А какое многообразие куриных пород развелось в мире! Поинтересуйтесь при случае, и вы обнаружите среди них дамочек всех цветов и оттенков, кавалеров со вздернутыми или волочащимися по земле хвостами… Есть даже с голубой кровью, есть – с черной. И у каждой породы – свой норов, свои пристрастия и антипатии.

А потом, уже в зрелом возрасте, прочитал я книгу Анатоля Франса «Остров пингвинов». Там пингвинье сообщество постепенно превращается в людское – как внешне, так и внутренне. В смысле нравственности и жизненных устремлений. Но… В отличие от сотен куриных пород, все пингвины похожи друг на друга, словно вывелись из одного яйца. Не то что люди.

Куры веками жили подле человека, но заслужили одни лишь обидные прозвища: клуша, петух-горлопан, мокрая курица… А поговорки – разве они не унизительны для куриного племени? «Курица не птица», «куриные мозги», «как курица лапой», «тупая клуша»… И так далее – каждый может продолжить этот перечень донельзя несправедливых эпитетов.

Сейчас в супермаркетах планеты обычных кур встретишь нечасто, их повсеместно вытеснили бройлеры – искусственно выращенные в закрытых помещениях, не ведающие вкуса зеленой травки и пшена, стандартизированные мясистые тушки. Пожалуй, только в деревне и можно увидеть «вольных цыплят» – так называемых чиккен-фри, если выражаться профессиональным языком англоязычных птицеводов.

А скоро, возможно, появятся в массовом производстве и такие биологические существа, которые описаны в моем романе под именем «гройлеры» – клонированные мутанты, лишенные всех признаков индивидуальности, даже оперения и сережек с хохолками.

Мне давно хотелось написать забавную, милую и увлекательную историю о приключениях «вольных кур» и соседствующих с ними гройлеров. Историю, одинаково интересную для детей и взрослых, наполненную событиями, страстями и переживаниями.

Ее-то я и предлагаю на суд читателей.

Глава первая

Мистер Гройль не в духе

Этим утром, как обычно, в 6.00, пунктуальнейший мистер Гройль пробудился от вязкого, тягучего сна, в каковой он ежевечерне впадал по причине сверхвысоких доз антибиотиков, гормонов роста, антиоксидантов и прочей бяки, именуемой одним общим словом: «химия». Постоянно пожирая все эти супер-харчи, достойнейший правитель Империи Гройлеров был напрочь избавлен от каких бы то ни было хворей. Во всяком случае, сам он непреложно верил в это. А главное – вся эта синтетическая муть со страшной силой прибавляла мистеру Гройлю веса, работоспособности и физической выносливости.

Мистер Гройль хрипло откашлялся, будто старая, жилистая курица. Проковылял, цокая по гудронату (гудронному ламинату) длинными, загнутыми когтями, к выгнутому трюмо. Ох и не простое это было трюмо, замечу вам! Особенностью хитроумного оптического сооружения было одно существенное свойство, которое открыл главный химик и технолог империи мистер Грой. А именно – отраженная в этом лукавом зеркале особь казалась самой себе гораздо выше и дебелей. И мистер Гройль со временем уже привык верить тому, что видел в своем кривом зеркале.

Старший Канцеляр великой империи уставился на свое отражение осоловелыми глазками упитанного гройлера среднего возраста. Дебелая туша – как говорится, поперек себя шире – покоилась на мощных окороках, расставленных в стороны. Из каждого плеча торчали кожистые, согнутые в локтях верхние конечности – то, что у примитивных кур и петухов именовалось крылышками. А венчалась гройлерная туша головенкой, тоже очень похожей на куриную. Толстый, крючковатый клюв, а по бокам – глазки-бусинки. Вся остальная часть тела, именуемая головой, являла у всех гройлеров голый, пупырчатый шар. Впрочем…

Нет, только не у Старшего Канцеляра!

Мистер Гройль критически мотнул клювом и в очередной раз убедился: дряблые, отвислые брыли, свисавшие с его подбородка, за ночь не только не уменьшились, а, казалось, наоборот – еще больше набрякли. И это несмотря на то, что главный химик, технолог и косметолог Империи Гройлеров – мистер Грой, вот уж который месяц клятвенно заверял своего шефа, мистера Гройля, что, дескать, благодаря новому чудодейственному раствору (если, конечно, его прилежно вкалывать в обе жирные брыли перед сном), так вот, благодаря этим безболезненным инъекциям и правая, и левая отвислость вот-вот «захряснут» – согласно термину того же химика-косметолога Гроя. То есть отвердеют, превратятся в мощные хрящи. А это якобы придаст облику исполнительного главы империи дополнительную суровость и властность.

А то ведь, чего доброго… Не ровен час, и злые языки втихомолку начнут называть его вовсе не уважительным именем «мистер Гройль», а… тьфу, даже подумать срамотно, не то что вслух произнести… Ммм… А все эти брыли! Мистер Гройль оглянулся по сторонам, как бы желая лишний раз убедиться, что никто его не видит и не слышит, и беззвучно прошептал своему изображению в зеркале: «Грыль-Брыль! Вот ты кто. И не мистер, а как-нибудь так: микстер…. Помесь, потребляющая микстуры шарлатана-косметолога Гроя».

А вдруг уже кто-то додумался до такого обидного прозвища? Грыль-Брыль… Вдруг за спиной мистера Гройля уже хихикают в свои куцые лапки все эти сонмища безымянных «Джи» – начальной буквы священного слова «Гройлер»? Оказаться посмешищем в глазах народонаселения – самое непоправимое, что только можно придумать для любого босса.

Хотя… Для того, чтобы придумать что-либо, все-таки нужны мозги. А чтоб изречь что-то остроумное – острый ум. Так что мистер Гройль мог быть относительно спокоен на сей счет: как мозгов, так и ума у многочисленных подданных его империи наблюдалось ровно столько, сколько было отпущено по рецепту все того же химика-технолога Гроя. То есть – с гулькин нос.

Были и такие из ближайшего окружения имперского Старший Канцеляра, кто советовал ему вообще не бороться с брылями, оставить все как есть – ведь ни у кого другого в империи такого отличительного знака не наблюдалось. Таким образом, мистер Гройль становился «вне подражания». Еще один плюсик к его сакральному статусу….

Что ж, подумать надо. Надо, надо подумать.

Откуда-то издалека и снизу, с Главной Имперской площади, несмотря на ранний час, бодро и жизнерадостно доносились нестройные рулады национального гимна Империи Гройлеров:

Мы гройлеры мясистые,

Мы выстроились в ряд,

И перья золотистые

Как панцири горят![1]

Мистер Гройль поморщился. И как же он раньше-то не замечал этой очевидной нелепости, допущенной когда-то в тексте имперского гимна? Какие еще, ко всем хорькам, перья? Нету их у гройлеров, нет и нет! Вот у ближайших предков, бройлеров – да, перья были. Но не у гройлеров!

Сейчас одни только примитивные куры, что населяют соседнее государство – да-да! только эти отсталые «недогройлеры» кичатся, как в старину, расцветками своих оперений, соблюдают нелепые традиции каких-то там древних куриных родов. Да еще употребляют при этом выражения типа «народная и видовая культура»…

Культура – она одна для всех: голый культуризм, вот! А в перьях только вшей разводить…

С годами непрерывных мутаций у новой формации – гройлеров – перестали появляться и такие ненужные наросты, как желтые или красные гребешки, пунцовые «серьги» в ушах, а глаза приобрели одинаковый для всех водянистый оттенок.

А тут – да еще в гимне! – какие-то «перья золотистые»…

Понятно, что гимн создавался на заре империи, в бройлерный период, когда еще не был введен указ о поголовной и обязательной санации. Но теперь-то, теперь! Совершенно ни к чему лишний раз напоминать подданным, что когда-то их так называемые пращуры носили разнообразное и, надо признать, роскошное оперение.

Устарел гимн, устарел, но никому, похоже, нет до этого дела. Его заученно и тупо продолжают исполнять по миллиону раз на дню, ничуть не вдумываясь в слова. И кто же автор этой ахинеи про мерзопакостные перья? А?

Мистер Гройль кисло вздохнул. Гимн когда-то давно придумал он сам, ночей, помнится, не спал, но выдал-таки «рабочий вариант». Дескать, потом, с развитием имперской жизни, внесем коррективы. Но гимн – это вам не бизнес-план, который можно менять и так, и эдак. Гимн вдалбливается в куцые гройлерные мозги с самых первых дней существования этой биологической особи.

Мистер Гройль знал, чьи глотки каждый день, спозаранку, вразнобой голосят под окнами Старшего Канцеляра – окнами, расположенными столь высоко, что они были просто недосягаемы для невооруженного взгляда. Гимн исполняет новый выводок, очередная партия искусственно выращенных цыплят. После изнурительных спевок, разумеется. Их ежедневно, в шесть утра, торжественно посвящают в гройлеры на самом священном пятачке гудронного покрытия Империи: возле Великой Стелы.

Старший Канцеляр сморщил безбровый лобик, заметив на левой, самой увесистой брыле, отросший за ночь жесткий белесый отросток – тоненький, правда, отросточек, но уж всяко – никак не допустимый на его породистой Канцелярской физиономии. И мистер Гройль безжалостно выдернул проклюнувшееся перышко своими хромированными цапалками. Кстати, совершенно не испытывав при этом боли – благодаря лошадиным дозам всяческих препаратов, надо думать.

Тревожный звоночек – это проклюнувшееся перышко… Надо бы взглянуть хорошенечко, не появились ли еще где-нибудь на его разъевшейся тушке эти предательские ворсинки!

О, мистер Гройль прекрасно знал, почему у него время от времени возникают признаки обратной мутации в петуха (или, хм, курицу?). Начальник внутренней охраны и внешней разведки империи, зловещий мистер Гро, контрабандно поставлял Старшему Канцеляру клевер, пшено и живых червячков из соседнего, ненавистного Куростана.

Ах, до чего же вкусны эти контрабандные яства, ммм! Как этот Гро их добывает, а? Лазутчиков, что ли, в Куростан посылает? Ведь нормальных дипломатических отношений между соседними странами нет…

«Секрет фирмы», – всякий раз буркал Гро, затаривая холодильник шефа свежедобытыми запрещенными деликатесами.

Мистер Гройль подкрался к холодильнику, приоткрыл дверцу, будто собираясь исподтишка подглядеть за чем-то неприличным, но волнующим до жути.

Вот они, его тайные радости, тайные наслаждения! В одной пластиковой коробочке аккуратно сложены сушеные стебельки разнотравья, вывезенные из Куростана, в другом ланч-боксе – о чудо из чудес! – ядреное, золотистое пшено… А вот и кроваво-красный мотыль, шевелящийся в присыпанной землицей коробочке.

Мистер Гройль заурчал от предвкушения, но сдержался до поры. Надо экономить яства… Обидно, что в Куростане все это – не более чем повседневное пропитание.

Три мысли, совершенно разноречивые, промелькнули в мозгах мистера Гройля. Первая, тревожная: неужели скоро придется делать тайную эпиляцию? Причем постоянно… Вторая мысль, вычитанная где-то в агитационной книжке, звучала примерно так: «Ты есть то, что ты ешь». Значит, следует сделать над собой усилие и напрочь отказаться от запрещенного им же самим природного корма.

И третья мысль, которую при случае следовало бы обдумать поосновательней: а что если дело обстоит таким вот образом… То есть: а вдруг он такой умный, гораздо умнее всех других гройлеров, – именно потому, что лопает все эти курячьи натуральные харчи?

Н-да, стоит все это обмозговать, раз уж благодаря секретным запасам его холодильника у него, Старшего Канцеляра империи, мозги-таки есть… И количество их вовсе не с гулькин нос.

Но что же за цапалки такие использовал мистер Гройль при удалении непатриотичного отростка? Эти стальные, многофункциональные манипуляторы со сложной системой шарниров были искусно вмонтированы в локтевые суставы. Такие грозные приспособления наличествовали только у четырех главных гройлеров империи: Гройля, главного химика-технолога и косметолога империи мистера Гроя, а также шефа охраны и разведки мистера Гро… И, наконец, главного школьного учителя и агитатора империи мистера Гр, который, впрочем, предпочитал, чтобы к нему обращались немного почтительней: мистер Гыр-Быр.

Разумеется, в зависимости от ранга носителей цапалок, манипуляторы эти были неодинаковой степени совершенства. У мистера Гройля, например, цапалки при желании стремительно выбрасывались вперед на длинной штанге, так что он вполне мог схватить за горло и свернуть шею любому непокорному жителю империи, буде таковой объявится в пределах досягаемости… Впрочем, по сей день подобных смельчаков-оппонентов не обнаруживалось, как ни старался выискать их мистер Гро. А Старшего Канцеляра иные смекалистые лизоблюды именовали Гройль-Длинные-Грабли.

Вот так-то бы и дальше, и впредь, и до скончания века…

Как можно догадаться, вычислить отведенное каждому гройлеру место в имперской иерархии можно было и не напрягая чахлые гройлерные мозги: всего-то навсего подсчитать количество букв в его имени. Вот так, сверху вниз: Гройль, Грой, Гро, Гр. Но тогда, простите, а как же именовать всех остальных, многотысячных граждан империи? Вот, казалось бы, вопрос так вопрос… Решили его в свое время прямо-таки с цыплячьей простотой: каждому вышедшему из инкубатора юному гройлеру присваивали номерок. Бирку: Джи-1, Джи-2… Джи-16… Джи-52… и так далее.

Далеко внизу вдохновенные горлопаны аж зашлись в истерическом восторге:

Разбиты в пух и перья

Куриные ряды!

Да здравствует Империя

ГройлЕрной свободЫ!

«А вам, дуракам, не избежать сковороды», – хихикнул в рифму мистер Гройль и от удовольствия почесал ляжку о ляжку. Это были мощные, прямо-таки свиные окорока, покрытые бледновато-желтыми пузырями жира и отороченные хрящеватыми пальцами с толстенными коричневыми когтями. Эти суперкогти тоже были особой гордостью мистера Гройля: они лишний раз говорили о чудовищном потреблении властителем химических и биологических препаратов.

Не так давно между высшими чинами империи разразилась бурная дискуссия на тему: сохранять ли в облике будущих рядовых гройлеров шпоры на голенях? С одной стороны, шпоры, конечно же, гройлерам не присущи, ибо нужны они лишь отсталым в своем развитии петухам – для выпендрежа перед клушами и для петушиных боев (нешуточных, порой кровавых схваток за симпатии тех же клуш). Все это, конечно, ниже гройлерного достоинства.

С другой стороны, шпоры – символ подавления и понукания нижестоящих особей, и потому на пятках у «главных клювов» государства – мегагройлеров – вполне уместны.

– Нет ничего зазорного в том, чтобы перенимать у врага что-то полезное, – подвел итог дискуссии Старший Канцеляр Империи.

Под врагом, разумеется, имелся в виду Куростан – соседнее государство свободных кур и петухов, презрительно именуемых в Империи Гройлеров «чикен-фри».

Самые большие шпоры, конечно же, отрастил мистер Гройль, затем, по мере убывания общественной значимости гройлера, убывала и длина этих грозных кинжалов на ногах: у Гыр-Быра, например, шпоры представляли собой довольно кургузые нароосты, лишь обозначающие его принадлежность к высшей, немногочисленной касте избранных.

Безликая масса рядовых гройлеров могла только мечтать о таком недосягаемом для них знаке отличия, как шпоры. Хотя, благодаря той пище, которой их пичкал главный химик мистер Грой, способность к мечтанию, похоже, напрочь выветрилась из гройлерных мозгов.

Да здравствует Империя

ГройлЕрной свободЫ!

– повторил призыв гимна хор «детУшек-недотУшек».

О нет, не так уж глуп был автор гимна мистер Гройль (хотя и глуп, конечно). И все же правила постановки ударения в словах он более-менее понимал. И нелепая для слуха «гройл Ерная свобод А» появилась в гимне далеко не случайно. Настолько не случайно, что, прямо-таки скажем – нарочно. Для понта? Для издевки? Отчасти, лишь отчасти…

Просто мистер Гройль терпеть не мог слова «свобода», произнесенного с должным ударением, без коверканья и сарказма. Ну не в состоянии был переносить его, и все тут.

Но графически, особенно – при прочтении иностранцами, текст гимна, казалось, провозглашал-таки некую гройлерную свободу – а это и было существенным дипломатическим аргументом.

Глава вторая

В которой мистер Гройль еще только решается на смелый поступок

Мистер Гройль длинно потянулся, оглушительно захрустев всеми своими двумя сотнями хрящей, и подошел к окну. Его роскошный Канцелярский пентхаус располагался на 166-м, самом верхнем этаже Имперского Небоскреба.

Но даже с такой невероятной высоты можно было различить надписи на полотнищах, растянутых вдоль крыш небоскребов ростиком поменьше, чем Имперский. «Распетушим Куростан!», «Всех кур – в ощип!», «Куры – дуры, петухи – лопухи!», «Лупцуй курозадых до последнего птенца, без конца, без конца!», «Гройлеры – будущее Вселенной!». И, особняком: «Все – на ударное производство гудрона!»

Конечно же, все это были придумки главного школьного учителя и агитатора Империи мистера Гр. Что ж, вовсе даже не куриные мозги у этого пожилого, старательного гройлера. Жаль, буковку очередную ему присвоить никак не получается – трехбуквенное имя уже занято шефом силовиков, угрюмым Гро. А пора бы потрафить этому трудяге-учителю, не то обидится верный соратник. Хотя, в самом-то деле, на что ему обижаться? Для него мистер Гройль делал все, что мог.

– Ну что это за имечко у меня, господин Старший Канцеляр? – ныл просветитель, буквально наступая на шпоры мистеру Гройлю. – Гр. Это же сокращенно – гражданин, или – гройлер, так пишут все поголовно в своих сочинениях и прошениях. «От гр. Джи-122». А я ведь все-таки далеко не среднестатистический гройлер…

В итоге этих нудных приставаний, а также за исключительную личную преданность Старшему Канцеляру Гройлю, к учительскому имени Гр добавилось еще одно «р». Букв, действительно, стало больше, аж целых (вожделенных!) три, да только вот на слух звучание имени совсем испохабилось. Гррррр… Тут хоть сколько хошь этих «р» прибавляй, а будет только мерзее.

И, по умолчанию (а главным образом – личному секретному распоряжению милостивого Старшего Канцеляра), этого идио… гм… идеолога, этого алчного до наград гройлерного мозгоправа стали величать Гыр-Быр. И – надо же! – проповедник был на вершине счастья: как-никак, единственное двойное имя на просторах империи… А ведь, надо же, именно он придумал слоган: «Петухи – лопухи!» Уж сам-то, действительно – лопух так лопух!

Кстати, это ведь еще один ляп в гройлерной пропаганде: обыватели давным-давно забыли, как выглядит лопух и что это вообще такое. Сколько хватало взгляда с высоты пентхауса главного небоскреба, залитая гудроном Имперская площадь и простирающиеся за ней гудронные территории, утыканные гудронными небоскребами, были сплошь черны, и лишь кое-где для оживляжа торчали пластмассовые деревца.

А тут вдруг на самом видном месте, на здоровенном плакате, такое вредоносное понятие – «лопухи»…

Или это: «Лупцуй курозадых!»

– Можно подумать, гройлерный зад чем-то отличается от куриного, – буркнул мистер Гройль. – Разве что тем, что мы вообще с голым задом расхаживаем. А в остальном…

Н-да, в таком ответственном деле, как воспитание гройлерной молодежи, нужен глаз да глаз, око недреманное. С этим у Гыр-Быра явно наблюдались нелады.

И мистер Гройль скосил свои самые недреманные во всей империи очи к длиннющему баннеру с начертанным на нем грозным призывом: «Увидел травинку – уничтожь ее!» За случайно обнаруженную, пробившуюся сквозь слой гудрона, и сданную властям травинку полагалась приличная премия: целый час покачивания в проволочном гамаке.

А снизу, многократно усиленное акустическим эхом главной имперской площади, продолжал звучать гимн. Мистер Гройль пригляделся.

Штук пятьдесят малюсеньких цыплят-клонов принимали посвящение в гройлеры. Они натужно вытягивали свои тощие шеи с повязанными бурыми бантами. Будущие полновесные гройлеры выстроились ровным пятиугольником у подножия Великой Стелы, а дирижировал ими, разумеется, главный вожатый, учитель и агитатор Гыр-Быр.

«Кстати, – подумал мистер Гройль, – надо бы отнять у него звание главного вожатого империи и забрать этот титул себе. И приказать писать его с больших букв: Главный Вожатый Империи. Есть в этом словосочетании что-то мистическое. И вообще… Этот Гыр-Быр… Он тебе и учитель, и агитатор. Многовато для двух-с-половиной буквенного гройлера, хотя бы даже и с двойным именем! Неофициально двойным, между прочим…

И короткие стальные цапалки мистера Грр (Гыр-Быра) рассекали воздух в такт рифмам:

Мы гройлеры могучие,

Мы химию едим.

И всех врагов, до кучи,

Мы скоро победим!

Вот это хорошо! То, что нужно! Только вот… «До кучи…» Несолидно как-то. Молодежный, цыплячий сленг, даже не сленг, а самый что ни на есть – писк. И что значит – «скоропобедим»? Уже много лет подряд население империи слышит эти хвастливые обещания, которые больше смахивают на некие заклинания, камлания… А врагам – плевать. Им тоже – до кучи.

Положительно, сегодня утром Старший Канцеляр великой империи был недоволен абсолютно всем на свете!

Но вот и припев, исполняемый нежно, лирично. Дирижер вытянулся на цыпочках, его стальные цапалки зависли в воздухе, сладостно подрагивая:

Курица – не птица,

Гройлеры царят!

Рухнули границы,

Гройлеры парят!

«И миру свою волю говорят», – с удовлетворением, хоть и довольно нескладно пропел отсебятину мистер Гройль. Но по выражению его вислощекой ряшки определенно было видно, что именно это четверостишие гимна ему больше всего по душе.

Ибо оно, сие четверостишие, уже куда ближе к истине, ближе! Несмотря что это лишь коротенькая цитата из гимна. Но что такое гимн вообще? Он ведь, по определению, возглашает нечто этакое… недостижимое…

Летать гройлеры, знамо дело, не научились. Да и как, скажите на милость, научиться, если нет у них ни крыльев, ни даже перьев? Сразу после выхода из инкубатора новоявленный гройленок подвергался такой санитарной обработке, после которой перья у него уже расти не могли. Зато шкура впоследствии все больше и больше дубела и толстела, становилась подобной панцирю, как о том, собственно, и пелось в первых строчках торжественного песнопения. Достижению столь потрясающего эффекта способствовала и периодическая «прожарка» – по достижении очередного срока каждый гройлер заново пропекался в особой, неопасной для жизни микроволновой печи.

Но! Насчет полетов. Главный химик, технолог и косметолог империи мистер Грой исхитрился построить дирижабль – брюхатый, короткохвостый и с распластанными в небе стабилизаторами, внешне напоминающими окорочка. Ну прямо летающий супер-гройлер!

Один был существенный недостаток у «небесного гройлера» – он был неуправляем, этот огромный, черный, продолговатый пузырь из гудрона, надутый горячим воздухом. И потому крепился к лебедке с длинным-предлинным тросом, позволявшей в любой момент притянуть дирижабль обратно, на базу. Длина троса была такой, что при попутном ветерке в верхних слоях атмосферы мистер Гройль-Длинные-Грабли со своей охраной мог зависнуть над любой точкой империи – благо размерами была она не слишком пространна. Пытались было перемахнуть на дирижабле за горный хребет, попугать жителей соседнего Куростана – без присутствия на борту мистера Гройля, разумеется. Однако Старший Канцеляр поопасился, что порывом ветра дорогостоящий гудронный пузырь может здорово шибануть о скалы…

Но вот биологическую войну против презренного курино-петушиного племени провести удалось – с подачи главного силовика мистера Гро. Выждав попутного ветра, дирижабль подлетел к хребту вплотную, и гройлеры из личной охраны Старшего Канцеляра пустили по воздуху бесчисленное количество семян страшного для соседей лютика-курослепа. Эти зловредные семена хранились в запасниках с давних времен, когда территория империи еще не была сплошь загудронирована. «Пусть их всех до одного поразит куриная слепота!» – бушевал мистер Гройль.

И часть семян приземлилась-таки на территории враждебной страны…

Базировался дирижабль с немудреным названием «Эйр Гройлер» на крыше Имперского Небоскреба, прямо над пентхаусом мистера Гройля. В последний момент постройки цеппелина Старший Канцеляр лично посетил верфь и распорядился, чтобы головной отсек летательного аппарата, предназначенный для единственного пассажира, надувался отдельно от прочей туши аэростата. И в итоге снаружи голова воздухоплавательного аппарата выделялась более высоким потолком, чем у остальной оболочки. Экипаж и охрана, а также, иногда – прочие высокопоставленные пассажиры – располагались в просторной гондоле, в подбрюшье «Эйр Гройлер».

И простые, рядовые гройлеры, взирающие на ползущий в небе громадный черный балон с раскоряченными гудронными окороками, качали вдавленными в плечи головами, вздыхали снизу восхищенно: «Ай да Старший Канцеляр у нас, вот так сверхгройлер! Даже не помещается в гондоле, во какой откормленный! Отдельный салон ему надобен».

Заметим, что Старший Канцеляр Гройль очень редко появлялся на публике, придавая таким образом своей личности нечто мистическое, незагудроненное, недоступное взорам и умам толпы…

Имидж правителя, граждане, занятие кропотливое, что ни говори!

Взять хотя бы ту же Великую Стелу. Пятигранный гудронный столп так высок, что никто во всей империи не в состоянии разглядеть – а что же там, на самом верху стелы? КТО там? ЧЕЙ памятник ее венчает? А?

На гудронном постаменте, с которого Великая Стела уходит в небо, выплавлено золочеными буквами: «Гениальный основатель Империи Гройлеров». И все. И – больше ни слова об этой таинственной личности – ни в гимне, ни в школьных пособиях и учебниках о способах увеличения веса тушки…

Никто и никогда из живущих ныне рядовых гройлеров не видел своими водянистыми глазками ТОГО, кому он покланяется – слепо, не ведая ни имени, ни звания, ни… даже количества жира под его священной шкурой!

«Самая прекрасная и великая легенда – это легенда об умершем герое», – изрек как-то мистер Гройль.

Хорошо сказал. Правильно.

Так, может быть, все это выдумка – некий основатель империи, да еще и самый гениальный из всех земных существ, а ныне вознесенный гудронной стелой под самые небеса?

О, как хотелось бы Старшему Канцеляру, чтобы так оно и было! Чтобы тот, чья бронзовая фигура заслоняет ему солнечный свет – был просто мифом, плодом воображения, пропагандистским фантомом!

Но нет. Был, был основатель империи гройлеров. Окна пентхауса мистера Гройля располагались так высоко, что лишь один он во всей империи мог лицезреть ТО, что находилось на самой макушке Великой Стелы. А точнее – ЭТО располагалось прямо напротив его окон. Откроешь створку, и кажется – дотянешься цапалкой.

Если откроешь, конечно… Но столь кошмарная мысль (даже не кощунственная, а именно кошмарная!) приводила мистера Гройля в морозное содрогание. Не только распахнуть створку окна, но даже взглянуть на фигуру Создателя Империи он не мог себя заставить – скашивал всякий раз свои глазки в сторону и вниз.

Ибо ТО, что венчало Великую Стелу, было настолько ужасающим, что рядовой гройлер, скорее всего, тут же умер бы от разрыва своего ожиревшего сердца, едва взглянул бы на фигуру «Идола и Кумира Всея Империи». А кто случайно выжил бы, – тот всяко выжил бы из ума, из последних его остатков. Эта страшная правда лишила бы рассудка, убила последний, чахлый гройлерный интеллект.

«Ну уж нет! – со страхом подумал мистер Гройль. – Одно дело – управлять империей безмозглых, это забавно и приятно; и совсем другое дело – управлять империей безумных, вернее – толпой безумцев, непредсказуемых и бесчисленных».

Тут мистер Гройль, до сей поры не слишком-то внимательно слушавший порядком обрыдший гимн, вдруг напрягся, вытянулся во весь свой рост, взор его стал совсем даже не гройлерным, а прямо-таки орлиным, а глянцевый клюв непроизвольно распахнулся от овладевшего Старшим Канцеляром экстаза.

Десятки юных, новоиспеченных гройлеров, стоявших рядами у Великой Стелы, грянули что есть мочи:

Гройлерный порядок —

Вот закон для всех!

Эй, долой наряды —

Перышки и мех!

По золотисто-палевой шкуре мистера Гройля от удовольствия прокатилась волна мурашек. И только при последнем слове – «мех» – Старший Канцеляр все-таки поежился – уже не от удовольствия, а … от страха. Дерзко сказано, это верно. Однако не слишком ли дерзко?

Мех носили главные враги всех гройлеров (да и кур с петухами, кстати сказать): крысы, хорьки, опоссумы… Все те хищные зубастики, что объединились на соседнем острове под властью Великого Хоря – самого отвратительного и грозного тирана на всем белом свете. Надо полагать, Великому Хорю, конечно же, доложили содержание гимна Империи Гройлеров, но пока что «директатор» Княжества Хищных Зубастиков дипломатично молчал, не присылал ноту протеста.

А куры и петухи, о непримиримой вражде с которыми вещали бесчисленные плакаты по всей Империи? Об истреблении которых пелось в гимне, проповедовалось на школьных уроках?

Их государство, как уже говорилось, раскинулось на том же острове, что и Империя Гройлеров, а естественной границей между странами был горный хребет, рассекший клочок земли посреди моря на две неравные половины (большая часть, разумеется, принадлежала гройлерам). Для клонов-мутантов, по большому счету, куриный род был врагом идейным. Потому что именно близкие по своему происхождению создания склонны почему-то соперничать друг с другом вплоть до ненависти.

Впрочем, куры – существа безобидные и миролюбивые, они реально никогда не причиняли вреда Империи Гройлеров. И не угрожали ничем. Щиплют себе травку, клюют по зернышку пшено, а по праздникам – червячков, и тем сыты бывают. На мировое господство уж никак не претендуют, это мистеру Гройлю следовало бы признать хотя бы наедине с самим собой.

Куростан был необходимым и, скажем честно, придуманным врагом гройлерной империи, потому что образ жизни обитателей страны вольных кур и петухов ну просто ни в какую не подходил для гройлеров, шел вразрез с истинными гройлерными ценностями.

В Куростане петушки и курочки влюблялись и женились, потом носились со своими яйцами, уложенными в писаные торбы, высиживали их, выводили курят и чинно гуляли всем своим выводком, раскланиваясь с соседями. И при этом прославляли семейные традиции как самое главное в жизни. Вот она, реальная угроза для монолитной Империи Гройлеров со стороны своевольного Куростана! Недаром имперские средства массовой информации уничижительно именовали противных соседей «чикен-фри». На слух звучало обидно, однако мало кто в Империи Гройлеров понимал, что чикен-фри – это свободные куры и петушки, выросшие под открытым небом, в родной семье, а не в инкубаторе, и живущие посреди буйной природы возле кормушек с золотистым пшеном.

Этот образ жизни соседей тщательно скрывался от населения Империи Гройлеров, ибо исходила от такого примера немалая угроза гудронному городу.

И в чем же, скажите на милость, заключалась эта угроза?

Да вот в чем. А вдруг кое-кто из скудоумных гройлеров окажется не таким уж скудоумным? Возьмет да и начнет задумываться о смысле жизни, о (страшно сказать!) взаимной любви и заботе о детях? О цветастых перьевых нарядах, моде, красоте? Вдруг кто-то захочет щипать траву, «клевать клевер» да зернышки вместо ежедневных инъекций антибиотиков и жирообразующих порошков?

Ну, один – это еще пустяки, свернуть ему шею хромированной цапалкой – и дело с концом. И хорь с ним… А если массово? Тогда это будет конец империи, торжество чиккенов и… и просто – курам на смех! И еще. Вот возьмут эти пернатые да и поддержат бунтарей пшеном! Или каким-то образом десантируются в империю гройлеров, наглядно демонстрируя свой, куриный, образ жизни? Впрочем, этому не бывать – ведь тупая, а, значит, самая главная сила – мускульно-жировая – на стороне гройлеров. И так будет всегда!

Мистер Гройль вновь самодовольно оглядел себя в зеркале трюмо. Он стоял в чем мать… то есть, конечно же, не мать, откуда у гройлера может взяться мать или отец? Стоял мистер Гройль, в чем инкубатор родил. Его мать, как у всех гройлеров – это уютная, теплая и просторная колба, а отец – «живой» поток биологических лучей.

И наряд мистера Гройля, как и всего его народа – единственно прекрасный в мире, потому что – откровенный, честный, без лицемерия. И – одинаковый для всех, унифицированный. Юнисекс, так сказать. Голая шкура, лоснящаяся от жира и благовоний – вот естественный и самый подходящий облик для всех без исключения гройлеров. А в будущем – и не только для гройлеров! Да-да, гройлерный порядок – это наивысшее благо для всех, хотя почему-то все этого никак не хотят понять по недалекости своей…

И никаких вам, гр-раждане, половых признаков – ни первичных, ни вторичных. Так что стесняться своей наготы гройлеру незачем. У гройлеров нет мужского и женского рода, они бесполые. Они – само совершенство. Потому-то никто из подрастающего поколения гройлеров и ведать не ведает о чувствах, которые лишь отвлекают от непрерывного производства гудрона и накопления веса тушки! Таких вредоносных чувствах, как любовь, забота о детях, милосердие. И даже – дружба, ибо на какой основе могут возникнуть приятельские отношения между совершено одинаковыми, тиражированными в инкубаторе особями, а? Ну-ка, скажите на милость!

«Именно мы, гройлеры, осуществили вековую мечту: стерли различия между полами, исключили из жизни дискриминацию и предпочтения по видовому и гендерному признаку. Это пускай себе старомодные петухи галантно ухаживают за курочками, сохнут от любви, в буквальном смысле худеют и теряют в весе. А мы будем толстеть и набираться сил!» – внушал себе мистер Гройль идею величия своей миссии.

И он загнусавил с хрипотцой, подхватывая гимн:

Гройлер – не червонец,

Нравится не всем.

Солнце к речке клонится,

Я все ем и ем!

«Единственный смысл бытия каждого гройлера, помимо, конечно, жизненно необходимого производства гудрона – это увеличение веса своей тушки, а, значит, усиление мощи всей империи! Хороший гройлер – толстый гройлер! Единственное правильное государственное устройство – гройлерная империя!»

Так мыслил мистер Гройль, Старший Канцеляр Империи Гройлеров.

И даже небольшая неувязочка в тексте гимна не царапнула куриной лапой его изощренный слух. А была неувязочка, была… «Солнце к речке клонится…» Никакой речки в Империи Гройлеров отродясь не бывало – разве что реки расплавленного гудрона текли из печей в формовочный цех.

Но речка-невеличка текла в соседнем, захребетном Куростане – такая маленькая речушка, что кое-где ее куры пешком вброд переходили. И все-таки это была речка: с хрустальной горной водицей, с искрящимся в ее брызгах солнышком…

Как же появилась эта самая «речка» в гимне Империи Гройлеров, сочиненном Старшим Канцеляром? Видимо, это объясняется не чем иным, как разве что… генетической памятью. И мистер Гройль, представитель самого первого поколения гройлеров, сохранил эту память, по-видимому, лучше других.

Эти смутные, дожизненные воспоминания обычно активизировались, когда он тайком поедал контрабандную травку, пшено, червячков…

А снизу грянул заключительный рефрен гимна:

ИМПЕРИЯ!

ИМПЕРИЯ!

ИМПЕРИЯ!

Мистер Гройль удовлетворенно нахлобучил на свою тщательно ощипанную голову золотой шлем – скорее, не шлем, а каску, цвет которой почти сливался с навощенной кремами шкурой.

Такие металлические каски-колпачки носили все особи Империи Гройлеров – чтоб никто не вздумал выделяться шляпой, бейсболкой, декоративным пластиковым ирокезом.

«Империя! Империя!» – неслось отовсюду, изо всех распахнутых окон.

Могучая Империя Гройлеров просыпалась, как отдохнувший гигант.

Мистер Гройль замешкался. Идти ли прямо сейчас на утренние процедуры или все-таки сначала… Он долго уже откладывал запланированный визит, но сегодня решился. Видимо, злость, копившаяся в нем с самого пробуждения, придала Старшему Канцеляру смелости и решимости.

Он подошел к неприметной дверце в углу своей спальни, выставил вперед цапалку. Защелкали шарниры, подчиняясь мысленной команде своего хозяина, и вот уже на конце хромированного манипулятора возник хитроумный, многогранный инструмент – этакая странная, непонятно для какого винта предназначенная отвертка.

Это был ключ от самой секретной двери во всей империи.

Мистер Гройль с лязгом вставил ключ в скважину, обругал себя «куриным сердцем» и «трусливой клушей» и повернул манипулятор в замке.

Сейчас он войдет и увидит ТО… Да за один лишь взгляд на ТАКОЕ любому другому гройлеру империи полагалась бы незамедлительная смертная казнь. Путем медленного, в течении аж трех дней, мучительного сожжения в микроволновой печи.

«Империя! Империя! Империя!» – продолжали исступленно орать голые цыплята под управлением Гыр-Быра.

Их только что посвятили в гройлеры.

Глава третья

Профессор Алектор[2] покидает добровольный затвор

Сухощавый, высокий кур-ратор наук, петух-бобыль по имени Алектор, осторожно приоткрыл скрипучую дверцу своего холостяцкого курятника. Опасливо просунул голову в образовавшуюся щель.

В стекла его пенсне брызнуло дневное солнце, бликующее на буйной листве берез, дубков и яблонь. Ярко-зеленая травка под ногами изобиловала множеством вкусных мошек, жучков, а если копнуть чуть поглубже – то и красно-желтых, жирных червей.

Но профессор Алектор тут же захлопнул дверь своего жилища и снова очутился в полумраке. «Все как всегда! – горестно подумал маститый ученый. – Не дают прохода! Вот что значит мировая слава».

Действительно, ватага озорников-курят уже который день ожидала его появления и, лишь только ученая голова кур-ратора Алектора сверкнула в дверном проеме своим пенсне, как едва оперившиеся отроки тут же радостным хором загорланили:

Старый добрый наш Алектор —

Детских шалостей инспектор,

Все он видит, как прожектор,

А еще он – скучный лектор!

Во мраке тесного курятника пенсне профессора Алектора действительно полыхало гневом, будто сдвоенный прожектор.

«Глупые дети, – сердито подумало научное светило. – Однако ж надо как-то пробиваться через эту толпу несмышленышей. Открытие, которое я сделал, требует немедленного обнародования!»

Профессор решительно толкнул дверь и рядом с его почтенным клювом в бревенчатую стену курятника звонко шлепнул футбольный мяч. Алектор погрозил ватаге увесистым свитком бумаги, и юные весельчаки попрятались за стволами деревьев.

Алектор подошел к замершему в траве мячу, победоносно огляделся по сторонам и что есть мочи врезал согнутыми когтями правой ноги по этой круглой, соблазнительной штуковине, которая будто просила, канючила даже: «Ну, ударь же по мне, ударь! Что же ты? Совсем одряхлел в своем затворе?»

Левой ногой бить по мячу было никак нельзя: на ней, на левой голени, в самом низу, красовалось золотое колечко – знак того, что сия достойная пернатая особь является постоянным и бессменным членом «Ума палаты» или, если говорить официально, Общепородного Мыслительного Центра «Куриные мозги».

Рядовые, то есть время от времени избираемые и переизбираемые «окольцовцы», носили ободочки серебряные.

И Алектор двинул по мячу с правой…

От этого страшного, поистине кумановского[3] удара мяч со свистом и шипением… нет, не взмыл под небеса и уж вовсе не полетел в расположенные неподалеку ворота.

Он вообще никуда не полетел.

Произошло нечто ужасное и печальное для юных футболистов. Окаменелый и донельзя острый коготь старого профессора просто-напросто проткнул пузырь из рыбы-шара, и он будто приклеился к его лапе. Мяч с шепотом негодования испускал из себя воздух.

– Ну что же вы наделали, дяденька Алектор! – захныкали обиженные отроки, выходя из укрытий.

Скрывая смущение и чувство вины, профессор наклонился, сдернул сдувшийся «рыбий шар» с когтя и зашвырнул его, как тряпицу, в кусты. Все это сопровождалось осуждающим гудением юных футболистов, лишенных возможности продолжить игру.

«Н-да, что-то не задался денек, – думал Алектор, уходя подальше от места своего позора. – Причем не задался-то с самого начала».

Так куда же держал путь одинокий старик, предпочитавший большую часть суток просиживать при свече над своими мудреными изысканиями? Известно, куда – в редакцию газеты «Кур ям», главному и единственному печатному рупору всего Куростана.

Впрочем, свое горячо любимое отечество петушки и курочки называли совсем иначе. А Куростаном – одни только соседи-враги, то есть Империя Гройлеров, находящаяся за горным хребтом, да еще Княжество Хищных Зубастиков, простиравшееся в океане, также на острове, на восток от долины кур и петухов.

Сами обитатели больших и малых курятников дали когда-то совсем иное название своей крошечной, но очень уютной стране. Много лет назад здесь был хутор под названием «Куриный Щавель». Этого самого щавеля, кисленького, вкусненького и питательного, росло здесь – тьма тьмущая. Вот на щавеле-то благодатном и разросся хуторок до обширного поселения. А название его, наоборот, сократилось до ныне принятого – Кур-Щав ель.

Кур-Щавель находился в плодородной прибрежной долине, граничившей на западе с горным хребтом, за которым раскинулась Империя Гройлеров. Жители долины постепенно превратились в сибаритов, ибо ни в чем не имели недостатка. Поэтому у них и не было нужды изобретать всевозможную хитрую технику, новейшие полимеры, вроде гудрона, служившего основным стройматериалом в Империи Гройлеров.

Как жили они прежде своими выводками при свечах да в бревенчатых курятниках, так и живут по нынешний день. «Не нами придумано, не нам и отменять этот освященный веками обычай», – громогласно прокукарекал как-то профессор Алектор на собрании в Общепородном Мыслительном Центре «Куриные мозги». За что и был тут же назван окольцовцами-прогрессистами «злостным ретроградом и прозектором». Хм, прозектором, копающемся в мертвой старине… Что ж, хорошо хоть, не коллектором[4]… Не хватило на это у «окольцовцев» курьих мозгов!

До избы-редакции путь был не близок, и профессор Алектор с интересом поглядывал по сторонам, вертя своей самой длинной в Кур-Щавеле шеей: а что же изменилось в этом мире за время его добровольного двухнедельного затворничества, связанного с работой над новым, сенсационным открытием? Он и вправду был в душе чуточку инспектором – в этом цыплята-недоросли, распевающие обидные частушки про заслуженного ученого, были отчасти правы. Сами того не понимая. А, может, и понимая… «Ведь юные умы интуитивно схватывают то, что порой сокрыто даже от премудрых», – подумал профессор и решил при первом же удобном случае высказать эту нетривиальную мысль своим студентам на лекции в университете.

Н-да, так что же нового во вселенной случилось за время его отсутствия? Негусто, негусто… Просто ничегошеньки нового, господа оперенные!

– Нет на публике Алектора – нет и жизненного вектора, – назидательно прокудахтал профессор. – Как же вы, бедные, будете влачить свое существование, когда меня не станет?

Кур-ратор наук поднатужился, но слеза умиления и жалости к самому себе не прошибала его. Тем более, что «жизненный вектор», независимо от присутствия или отсутствия в городе профессора Алектора, так вот, этот невидимый и никому не ведомый вектор, как некий пульс, бился таки на улицах Кур-Щавеля. Бился-бился, уж будьте покойны…

Вот два молоденьких петушка-задиры наседают друг на друга, квохчут обидные слова:

– Ты – мокрая курица, вот ты кто! – бросил в глаза сопернику белый петух с красным гребешком по прозвищу Лег (он и впрямь был из породы леггорнов).

Лег полностью оправдывал свою кличку: лягался он проворнее всех в Кур-Щавеле.

Его визави, черный, как гудрон, петушок с черным гребешком, черными серьгами и черными лапами пыхтел от натуги, придумывая в ответ что-нибудь донельзя оскорбительное. Это был весьма неглупый и обычно добродушный Аям, только уж больно вспыльчивый. Недаром он родом из бойцовых петухов…

Как-то раз Аяма в драке поцарапали, и, ко всеобщему удивлению, курщавельцы убедились, что даже кровь у него – черная. А сам Аям, прижимая к ранке подорожник, громко хвастал, сбиваясь на петушиный фальцет, что даже мясо и кости у него – черные, как и у всех его предков породы аям-цемани. И что он, Аям, один такой избранный во всем Кур-Щавеле. Он, его жена Чернушка и их выводок курят.

Наконец Аям не прокукарекал даже, а яростно прокаркал в глаза своему недругу:

– А ты… ты… бройлер!

«БРОЙЛЕР!»

Более тяжкого оскорбления во всем Кур-Щавеле не произносилось нигде и никогда. Бройлер, согласно представлениям кур, петухов и цыплят – это некий тупоголовый мутант, лишенный всех добрых чувств, признающий лишь мускульную силу и ни бельмеса не понимающий в прекрасном – в искусстве, например. Да еще к тому же – несостоятельный как мужик.

Так почему же – бройлер, а не гройлер, каковое самоназвание было в ходу у населения соседней империи? Да потому, что, равно как соседи-гройлеры именовали страну кур и петухов на свой собственный лад – Куростаном, а не Кур-Щавелем, – точно так же, «симметрично», поступали и их оперенные соседи. Упорно, как и прежде, называли гройлеров – бройлерами.

Ибо изначально (а об этом в Империи Гройлеров уже мало кто помнил) гудронное государство за хребтом, «захребетная страна», создавалась как бройлерное сообщество. На первых порах инкубатор выдавал цыплят-бройлеров, среди которых еще можно было различить по едва уловимым признакам женский и мужской пол, да и всеобщая санация – пожизненное лишение перьев – пока что не была введена.

«Гройлер – это высшая и последняя стадия мутации бройлеров», – объявил в переломный момент истории своего государства Старший Канцеляр Бройль и первым подал пример: приказал называть себя Гройлем. Вслед за ним «переименовалось» в гройлеров и все остальное народонаселение империи.

Но в Кур-Щавеле привыкли держаться старинки. Были бройлерами их соседи, ими и остались. И если супруга-хохлатка в сердцах бросала своему муженьку, любителю от души наклеваться пшена да завалиться на сушило[5], – мол, ты отожрался, как бройлер, – то благоразумному петуху следовало тут же призадуматься: а не пора ли, в самом деле, худеть? А то ведь разлюбит суженная, ибо… Ибо бройлера, а уж тем паче – гройлера, нельзя любить по определению, по половому признаку – вернее, по отсутствию такового.

Петушки-забияки Лег и Аям на мгновение замерли от прозвучавшего в воздухе поносного слова, и тут же сцепились уже не на шутку. Полетели клочки по закоулочкам…

«А ведь тоже – окольцованные, – брезгливо подумал профессор Алектор. – Хорь его знает, кого только не берут в «Ума палату» – общепородное собрание куриных мозгов…»

Профессор Алектор невозмутимо прошествовал мимо задиристых парней. С минуты на минуту сюда прибудут по сигналу тревоги петухи-бойцы из охраны Общественного Покоя (ОПа) и прекратят безобразие, коему никак не пристало происходить на улицах благодушествующего Кур-Щавеля. И потянут драчунов в «курную избу» – так именовался в народе здешний Мирный Приговор (МП). В среде нарушителей священного Общепородного Покоя МП называли не иначе, как «мировецким приговором». Уж больно по душе забиякам и всем прочим возмутителям устоев было каждое решение «блюдомиров», принимавших окончательный вердикт: их лозунгом было «Блюди мир!». Сослужили им «мироедцы» (помощников блюдомиров). Мироедцами они назывались потому, что сокращенно это означало: «Мир единый».

– Наша цель – помирить вас, друзья, – проникновенно вещал главный мироедец папаша Кур-Раш, ожидая появления в зале блюдомиров. – Помиритесь, обнимитесь – и я тут же позову сюда господ блюдомиров, они вынесут Мирный Приговор.

И недавние обидчики, почему-то неизменно рыдая, кидались друг другу на шею, клятвенно заверяя мироедцев и блюдомиров в самом дружеском обоюдорасположении. Главный блюдомир Квох, растроганный и умиленный, объявлял вердикт:

– В сенной сарай обоих, на один только сушеный клевер и воду!

То есть обе состязающиеся в курной избе стороны были всякий раз напрочь лишены пшена, червей, прочих лакомств. Аж на целый световой день! Поэтому бедо курить выгодней было зимой…

Но главное – между конфликтующими воцарялся мир (во всяком случае, юридически).

– Изба-то ведь у нас ку-ур-рная, – урчали потом клуши на завалинках, – как же тут поскорее не помириться? Хошь не хошь – замиришься.

А курной изба миролюбцев и мироедцев именовалась в связи с давним обычаем – окуривать помещение зловонными травами, чтобы, дескать, «выветрить чадом» всю дурь из мозгов подсудимых, истцов и ответчиков, потерпевших и их обидчиков. В такой избе не больно-то будешь пытаться отстоять свою правоту, просто не выдержишь удушающего смрада и призадумаешься: а стоит оно того? И очень уж мириться захочется. Да еще и со слезами на глазах – настолько плотен дым от благо… нет, наоборот – зловоний.

Но дурь из мозгов правонарушителей почему-то не уходила – нет! Ведь кабы она уходила, то для всеобщего блага следовало бы прутьями прогнать сквозь курную избу все население Кур-Щавеля. Поголовно. В качестве профилактической меры хотя бы.

Следствием непрерывного и, как говорил доктор Куропат, небезобидного окуривания стало лишь полное помрачение последних мозгов у постоянно пребывавших здесь блюдомиров и мироедцев… И еще: они постоянно жирели, объясняя это, впрочем, гиподинамией. Однако эта самая гиподинамия почему-то аналогичным образом сказывалась и на размерах курятников блюдомиров и мироедцев: они все росли и росли – как вширь, так и ввысь.

Некоторые злые языки уже втихомолку обвиняли властителей курной избы, и особенно – Квоха, в «крупции» – намекали на то, что блюдомиры и мироедцы за свои не слишком обременительные приговоры берут мешками с крупой. Но – на то они и злые языки, чтоб злословить, почем зря.

И еще доктор Куропат подметил существенно-положительное воздействие зловонной курной избы на потомство блюдомиров и мироедцев: все их курята, как один, были выдающихся умственных способностей! Не иначе, как врожденных. Столь выдающихся, что все они сразу поступали не в начальную школу, а прямиком в университет.

Университет не имел своего помещения – зачем, коль уж мы называемся вольными курами да петушками? Студенты рассаживались прямо на травке. Эту травку-то и клевали на протяжении всех лекций едва оперившиеся отпрыски миролюбцев и мироедцев, а то и попросту клевали носом. И никогда ни один препод не сделал им на это замечания, даже суровый профессор Алектор, которого некоторые и впрямь продвинутые «студьни» именовали не Кур-Ратором наук, а «Кур-Раптором[6]».

Алектор обижался на это шутливое прозвище. Ну какой же он раптор? Добрейшей души петушок, не иначе… Ну, долбанул пару-тройку раз клювом по пустоголовой башке «студня» со студенистыми мозгами. Разве так поступил бы на его месте настоящий-то раптор? Совсем не так.

И все-таки, гдядя в этот ясный денек на забияк-петушков Лега и Аяма, стало профессору немного грустно. Эх, молодость, молодость… Случалось, в свое время и он, знаменитый ныне ученый… Были когда-то и мы соколами!

Ведь он, Алектор, высоченный и сплошь коричневый петух с обвисшим от старости порыжевшим гребешком и самой длинной шеей в Кур-Щавеле, так вот, он ведь тоже происходил их бойцовой породы. Говорят, даже бразильской… И в отрочестве…

Да нет, зачем лгать самому себе? Всю свою жизнь, с раннего детства, Алектор был неприметным тихоней, избегал петушиных боев, с утра до вечера просиживал за пыльными книгами. Потому и не женился, не создал семью, будто каплун[7], неспособный продолжить свой род… Что ж, каждому – свое, и старый петух не сожалел об избранном им поприще: прославлять свою родину великими открытиями, главным образом – исторического характера. Это ведь тоже подвиг, и уж никак не меньший, чем семейные труды.

Лишь иногда его синие с паволокой глаза наполнялись слезами, когда он видел на прогулке почтенную пару, сопровождаемую целым выводком цыплят. Но этих слез не видел мир куриный – благодаря все тому же пресловутому пенсне, которое профессор Алектор носил по причине «заработанной» им куриной слепоты. Он был одним из пострадавших от биологического оружия, примененных когда-то соседями-врагами против его Родины семян лютика-курослепа.

Появление на улице Кур-Щавеля тощего, но великорослого профессора Алектора не могло, разумеется, остаться незамеченным.

– Куда это вы собрались, многоуважаемый соратник? – раздался над ухом заслуженного ученого елейный голосок.

Он принадлежал, конечно же, доценту Петелу[8], главному научному оппоненту профессора Алектора, петушку совершенно неопределимой, неприметной породы. Хотя, впрочем, тоже окольцованному – только серебряным ободком.

– А, это вы, Петел, – пробурчал Алектор довольно-таки неприветливо.

– О, можете ничего не говорить, светило вы наше псевдонаучное! – издевательски закукарекал доцент Петел. – Знаю-знаю! Коль скоро вы покинули свой каземат духа, то и куренку понятно – у вас родилось новое и совершенно неудобоваримое для куриного мозга и желудка открытие! Верно?

В спорах с куда более молодым и языкатым Петелом старый Алектор всегда тушевался, его разумные доводы каким-то непостижимым образом выливались в бессвязное кудахтанье, после чего Алектор обычно хлопал дверью и покидал поле научной битвы, слыша за спиной победное «Ку-ка-ре-ку!» своего зоила.

Доцент Петел по праву слыл самым голосистым, самым горластым окольцовцем в Национальном Мыслительном Центре «Куриные мозги». Да что там в Центре! Пожалуй, что и во всем Кур-Щавеле. Перекудахтать, а уж тем более – перекукарекать его было просто немыслимо. Да Петел и не давал никому из оппонентов такой возможности.

Петел, безусловно, был талантливый кукарекун, ему бы петь в кабаре «Ножки Барабуша». Про Петела даже насмешливо шептались в кулуарах: «Наш Кука рек! слыхали, что рек наш Кука?». Таково было одно из многочисленных прозвищ Петела – «Кука». И с этой гроздью имен он легко шел по жизни, высоко задрав свою кудлатую голову.

Завсегдатай курзалов, где по вечерам собирались представители богемы и бомонда Кур-Щавеля, он так наблатыкался велеречиво квохтать, а чаще того – кукарекать с непомерным апломбом, что на развитие каких-то других талантов у него просто не было ни времени, ни сил. Ни – чего уж говорить! – элементарного желания. Главное – быть в центре внимания, раскланиваться небрежно с известными художниками и поэтами. Все это, по мнению доцента Петела, давало ему неоспоримое право называться представителем элиты общества, презрительно отзываться об ученых – к которым, впрочем, он сам, по определению, принадлежал.

Но какие же такие достижения числились за доцентом Петелом, коль скоро он почитал для себя возможным свысока говорить о других петухах науки?

Практически – с гулькин нос, а если они, на чей-то дотошный взгляд, и были, то – весьма и весьма сомнительные.

Отсутствие бесспорных научных заслуг сполна подменялось своеобычной харизмой. Она у Петела и впрямь наличествовала. Петел был известен среди оперенных и квохчущих соотечественников как отъявленный «курофил», он всячески отстаивал чистоту древне-куриного языка, которому придумал особое название – «курояз». Даже слово «петух» доцент объявил злостным неологизмом, то есть, по его выражению – новоязом: дескать, в древних текстах слова «петух» вообще нет, а есть понятие «петел».

– И – прислушайтесь-ка! – возглашая это, «курофил», казалось готов был заклевать любого несогласного. – Вы только прислушайтесь! Фонетически, то есть, тьфу… на слух, «петух» отдает тухлятиной… Петух – протух! Прямо бройлерщина какая-то…

Более-менее здравомыслящие особи из куриного племени не принимали доцента Петела всерьез, но все-таки… Ученый! А их не так много в Кур-Щавеле. «Пусть будет», – примирительно говорили о бурной деятельности Петела, хоть она и порядком всем досаждала. И в этом «пусть» сказывался национальный характер обитателей Кур-Щавеля. «Раз оно есть – так пусть уж и будет себе дальше», – вот нехитрая жизненная философия завзятого курщавельца.

А пока что два непримиримых научных гладиатора шли бок о бок, крыло в крыло, шпора к шпоре.

В этот момент с престарелым профессором начало происходить нечто странное, а пожалуй что – и болезненное: он вдруг дернулся пару раз, засучил окорочками, потом мелко-мелко задрожал…

А дальше… Дальше почтенный ученый и член президиума палаты «Куриные мозги» изобразил ну просто невероятный для его преклонного возраста пируэт: правой когтистой (неокольцованной) лапой выхватил из-под левого плеча драгоценный свиток, высоко подняв его в воздух, чтоб текст не запылился. И так-то вот, стоя на одной ноге с золотым ободком в весьма щекотливой позе, посунулся клювом в левую подмышку, затряс головой, словно в приступе болезни Паркинсона.

Доцент Петел молча и сочувственно наблюдал за этими выкрутасами Алектора посреди пыльной дороги. Наконец кур-ратор наук издал удовлетворенный квохт, выпростал клюв из пушистой подмышки, запрокинул голову и… По горлу его судорожным комком прокатился глотательный спазм. Профессор открыл сомкнутые до того веки, блаженно улыбнулся.

Наверное, такое же удовольствие испытывают некоторые, прожевав и проглотив козявку из носа.

Профессор поэтапно вернул себе прежнее, солидное обличье: свиток – под мышкой, обе ноги погружены в дорожную пыль, голова со свешенным набок гребешком горделиво сидит на плечах.

– Что, совсем завшивели в вашем мрачном уединении? – понимающе покивал головой Петел. – Хоть крупная, жирная вошь-то попалась?

– Нормальная, – отвечал довольный Алектор. – А у вас, можно подумать, подмышки не в пушку? И там никогда не случалось гостить вшам?

– Отчего же? – пожал плечами Петел. – Очень даже часто гостят они в моем оперении. Врач Куропат говорил, что это у меня от нервов, от тяжких, непрерывных раздумий о судьбах Отечества…

– Вот-вот, – впервые за долгое время поддержал своего непримиримого оппонента Алектор. – Знаете ли, вши – спутники таинственной курьей души…

Это оригинальное, поистине программное изречение вырвалось у профессора совершенно случайно, и потому он тут же ревниво зыркнул на своего научного оппонента – уж не запомнил ли его зоил это рифмованное и донельзя философическое изречение, уж не присвоит ли его себе доцент Петел, чтоб использовать в своем очередном спиче с трибуны «Куриных мозгов»?

Но Петелу больше понравился не сам смысл изречения, и даже не на редкость удачная рифма «вши – души»… О, нет для него ключевым словом в высказывании старшего коллеги было совсем другое…

– Вот именно! – радостно возгласил Петел. – Именно – курьей, курьей души! Браво, профессор. Думаю, мы с вами все-таки скукарекаемся на следующих дебатах в палате ума…

– Дебатах? По поводу чего? – подозрительно, искоса глянул на своего недруга профессор.

А сам подумал: «Довольно странное ликование для завзятого сторонника пет-риархата, для курятнико-строевца Петела. – Вот если бы я сказал – «петушиной души», тогда все было бы более-менее ясно… Хотя он и слово «петух» не слишком-то жалует».

– Так по поводу чего намечаются дебаты в «Курмозгах»?

– По поводу моего нового законопроекта, который, если будет одобрен, перевернет все в Кур-Щавеле с головы на ноги! То есть, тьфу, с окорочков на гребешки, с головы на голову, – совсем зарапортовался доцент. – Ну, в общем, вы меня поняли. А я, насколько понял вас, вполне могу рассчитывать на вашу поддержку и поддержку тех окольцовцев, кто вас уважает!

И Петел фамильярно подмигнул Алектору:

– А что если нам по этому поводу… Выкупаться в этой прекрасной, мохнатой пыли? Вы как? Заодно и вшей погоняем! У-у, наслаждение – больше, чем драка в «Куриных мозгах»!

Петел аж зажмурился от предвкушения блаженства, профессор тоже сомкнул свои вежды… Алектору страсть как хотелось прополоскать перышки в девственно-нетронутом озерце пыли – оченно было бы недурственно после двух недель анахоретства!

Однако поодаль он заприметил нескольких молодых петушков и курочек, с шумным кукареканьем и кудахтаньем валявшихся в толстом слое пыли – надо думать, перед тем, как потоптаться, они и затеяли баньку…

На этом фоне он, старый заслуженный ученый, будет довольно странно выглядеть вместе с молодым Петелом, который то и дело готов поменять ориентацию, возможно – не только научную…

И вслух Алектор сказал:

– Нет. Боюсь за рукопись. Пока я купаться буду, вшей гонять, кто-нибудь обязательно… Ну, в общем, ее ветром может в речку унести. Или даже в море.

– И тогда – прощай ваше фундаментальное открытие, – сочувственно молвил доцент. – Вы правы. Я тоже не могу ни на секунду выпустить из-под мышки свой свиток. Идемте, профессор.

Глава четвертая

В которой рассказывается о событиях, предшествовавших добровольному затвору профессора Алектора

«Что есть – то есть, главное – чтобы все шло своим чередом», – такой национальный девиз был начертан над входом в палату мыслительного центра «Куриные мозги». А внутри, в сенях просторной совещательной избы, вдоль стен, красовался аршинный призыв: «Не возмущай спокойствия!».

В истинности, а главное – пользе этого изречения курщавельцы утвердились не так давно, сразу после применения против них из-за хребта биологического оружия – сброшенных с дирижабля «Эйр Гройлер» мириадов семян лютиков. Когда лютики буйно расцвели у подножия гор, а ветер смешал их пыльцу с пылью кривых улочек Кур-Щавеля, в городе и стране началась повальная эпидемия куриной слепоты.

Кое-кто в палате «Куриных мозгов» (этот орган самоуправления еще иногда именовали «Ума палата»), так вот, кое-кто из окольцовецов настаивал на тотальном истреблении вброшенных вражеской авиацией лютиков. Уничтожении всеми имеющимися средствами, вплоть до совершенно варварского, брутального полива узкой полоски «желтой погибели» раствором ядовитого куриного помета.

Но… Обыватели повздыхали, поохали, да и рассудили привычно: «Раз уж эти лютики появились, так уж пусть и дальше будут. Живая все-таки поросль, к солнышку тянется. Не мы ее придумали, не нам ее изводить».

И предгорье, где свирепствовал лютик, с большими трудами обнесли высоченной прозрачной стеной, да еще и рвом глубоким окопали, чтоб не пробрался вредоносный для куриного племени цветок в жилые районы. Кстати, с тех пор повелась у юных курочек и петушков традиция: назначать свидания возле этой стеклянной стены, любоваться желтыми, как солнышко, цветами. И красиво, и жутковато одновременно. Самое место для признаний и клятв в вечной любви!

А что касается фактической утраты территории… «Нам землицы хватит, у нас всего с избытком», – смиренно и беспечно говорили курщавельцы.

Ушла пыльца – ушла вслед за ней и массовая куриная слепота. А для тех, кто был серьезнее других поражен коварным биологическим оружием, профессор Алектор изобрел и сам смастерил очки-пенсне (в том числе – и для себя). Очки быстро вошли в моду даже у некоторых остроглазых, и все остались довольны…

Но приключилась очередная, на сей раз – всамаделишная война с грозным Княжеством Хищных Зубастиков.

Здесь предпочитали совершенно дикий образ жизни – в земляных норах. У князя-директатора – Великого Хоря – нора была огромная, со множеством тайных и явных ходов. Ископали ее в специально насыпанном холме, и главное отверстие, в которое иногда высовывалась огромная клыкастая морда директатора, грозно раззявилось над главной площадью страны.

По ночам в сторону Холма смотреть попросту боялись: если у Великого Хоря случалась бессонница, то из черной дыры, словно из утробы дзота[9], высверкивали два кроваво-красных огонька. Эти огоньки повергали припозднившихся жителей в столбняк, из которого выйти можно было в лучшем случае через сутки, а то и двое.

В пещере Великого Хоря проводились заседания приближенных, а затем князь-директатор из отверстия, именуемого в особо торжественных случаях «трибуной», вещал собравшимся на площади подданным об очередных нововведениях во всеобщем бытии.

Как же дошли до такого, с позволения сказать, жития-бытия крысы, хорьки, опоссумы и бобры, населяющие довольно-таки обширный остров?

С чего все это началось – кровопийство, живоглотство, пожирание всего, что шевелится?

Сейчас об этом уже мало кто вспоминал, а если и вспоминали, то пугались собственных мыслей и надолго замыкались в себе.

Когда-то, еще не так давно, остров изобиловал птицами самых разных пород – от воробьев до куропаток. Жили здесь в своих норках и безобидные суслики, и сурки, и мыши – тьма тьмущая мышей, вплоть до летучих!

Крысы и опоссумы довольствовались личинками насекомых, вкусными кореньями, правда, иной раз покушались на птичьи яйца – разоряли гнезда. Но чтобы вот так взять и сожрать пернатого или мохнатого жителя своей земли – нет уж, увольте… На это иной раз были способны разве что хорьки, да и то – редкие из них, достигшие повышенной злобности и размера.

Откуда взялся на этом дивном острове неведомый доселе персонаж, именующий себя Великим Хорем, из какого чертополоха выполз он на беду всему живому? Существо с неизвестной родословной, непонятным происхождением и сомнительной породой объявилось на острове внезапно, будто каким-то волшебным образом десантировалось на парашюте или выползло на берег из некоей подводной лодки.

Великий Хорь сразу же, без каких-то объяснений своих притязаний, объявил себя главным на всей этой омываемой морем территории. Усомнившиеся в праве Хоря называться князем-директатором (а таковых, надо сказать, было совсем немного) просто исчезли… Исчезли в необъятной утробе этого страшного существа.

И крысы, опоссумы, да и тучные бобры как-то не сговариваясь признали над собой власть Великого хоря.

– Лучше уж князь-директатор с железными зубами и прожорливым брюхом, чем это надоевшее всем безвластие, – говорили они, чтобы скрыть истинную причину своего безропотного подчинения – страх быть съеденными, сгрызенными, перемолотыми челюстями нового властелина.

А так получалось, что вроде бы Великий Хорь получил свой титул по обдуманному, осознанному решению всего населения острова, что это было свободным волеизъявлением мохнатых и пернатых. Дескать, могли бы и не согласиться, но подумали-подумали…

Одни лишь хорьки совершенно искренне приветствовали введенную на острове директатуру, ведь новый властелин именовал себя чуть ли не таким же хорьком, как они сами. Понятно, что называться хорьком князю-директатору неприлично, вот он у возвеличил себя до грозно звучащего имени Хорь. Но, в общем-то, наш сородич, свой, можно сказать – одного помета… Хотя на хорька он походил так же, как слоненок на мамонта. То есть – наоборот, как мамонт на слоненка.

С момента прихода Великого Хоря к власти в стране было принудительно введено всеобщее кровопийство и мясоядение. Хорьки были главными застрельщиками смертоубийства птиц – сначала мелких, затем – покрупнее. Князь-директатор открыл хорькам глаза на их собственные глаза: выяснилось, что по ночам любой хорек мог излучать взгляд, парализующий пернатых.

Не жизнь, а сплошное удовольствие!

За ними и крысы оценили прелесть вкушения плоти и теплой крови пернатых обитателей острова. Опоссумы, которых чуть ли не принудительно заставили есть убоину, пожевали-пожевали да и сказали:

– Ммм! Да это вкусно!

И быстренько превратились в преданных слуг Великого Хоря.

Кто из птиц не успел улететь в неизвестность – был съеден в считанное время. Настала очередь мышей, сусликов и сурков…

И вот пришло время, когда…

– Мы уже пожрали почти все живое на всем нашем острове, – заявил ближним соратникам Великий Хорь. – Скоро все мы – крысы, опоссумы и хорьки, начнем пожирать друг друга!

– Да-да, о Великий Хорь! – исступленно рычали приближенные.

– Вы этого хотите? – возопил Великий Хорь.

– Нет, нет, о повелитель! – жалостливо пищали соратники.

Великий Хорь появился в отверстии своей норы, под которой, на обширной поляне, уже заранее согнали все зубастое население княжества – при этом, надо сказать, смрад стоял над этим сонмищем тот еще…

– Вам хочется свежей куриной крови? – почти что драконовским рыком обратился директатор к своей нации.

– Да-а-а! – громогласным всхрапом выдохнуло сонмище.

– Вам хочется свежего куриного мяса? – истерично выкрикнул в пространство Великий Хорь.

– Да-а-а! – содрогнулась площадь от рева сотен глоток.

– Тогда – война против Куростана! Там еды на всех и на века! – нескладно возопил Великий Хорь, вздернув когтистую лапу.

– Война! Война! Война! – волнами зашлось сонмище.

Бобры имели в Княжестве Хищных Зубастиков экономическую и, отчасти, политическую автономию, поскольку заставить их превратиться в мясоедов и кровопийц так и не удалось. Они питались древесной корой и корешками и категорически не пожелали испробовать свежей плоти.

Запершись в своих плотинах-крепостях, возведенных на малых реках острова, бобры скалили свои огромные зубы и не подпускали к себе полчища крыс, опоссумов и хорьков.

Посланный для переговоров с князем-директатором старейший бобр по имени Добр тактично объяснил Великому Хорю упорное нежелание следовать поговорке: «с хорьками жить – мясо кушать да кровь пить».

– Князенька, мы не против твоей власти над островом, только оставь ты нас такими, какие уж мы уродились. Иначе нам никак нельзя будет.

– Это почему же? – не понял Великий Хорь.

– Да потому, Хорюшка, что у нас зубки-то за день ажно на цельный миллиметр вырастают. Если мы несколько дней стволы деревьев не погрызем, так у нас и рты открываться не будут, заклинит наши челюсти нашими собственными зубками. Вот оно как обстоит-то.

Великий Хорь сначала долго хрюкал от подступившего смеха, потом мысленно дивился такому странному бобриному устройству, наконец махнул на непокорных сепаратистов своей лапой когтистой:

– Да пусть питаются хоть хреном без терки, лишь бы не бунтовали. И были верными союзниками.

Однако бобриная автономия вызывала жгучую неприязнь со стороны прочего населения Княжества Хищных Зубастиков.

Бобры, надо сказать, понимали, что конфликтовать с Великим Хорем, подданными которого они формально все-таки являлись, им совершенно ни к чему. И они, искусные строители речных запруд (единственные, кстати, кто обладал хоть какими-то созидательными навыками во всем княжестве), согласились соорудить для армии Великого Хоря шесть просторных бревенчатых сбивней, то есть сбитых клиньями и связанных между собой, предварительно очищенных от веток и веточек, больших деревьев.

По идее, эти громоздкие плавучие сооружения были способны достичь берегов Кур-Щавеля. Для десанта исполнительные бобры заготовили дюжину сбивней поменьше.

Продовольственная экспедиция была тщательно подготовлена, успех ее казался обеспеченным.

– Вперед, на Куростан! – скомандовал Великий Хорь и при помощи слуг уселся на флагманский сбивень, тем самым лично возглавив нападение на курино-петушиную страну.

Для Великого Хоря на флагмане был спешно возведен просторный шалаш.

Тем утром профессор Алектор, прогуливаясь по закоулочкам, увидел двух ссорящихся соседок, почтенных клуш.

– Ты не курица, ты курвица! – кричала одна.

– А ты – не просто курвица, а курвища!

Подобные ругательства никак не пристали двум многодетным матронам, однако клуши уже готовы были вцепиться своими раззявленными клювами в хохолок обидчицы.

«Да ведь это жены Лега и Аяма, – подивился профессор Алектор. – Точно!»

И сморщил свой ученый лоб извивающимся червячком:

– Как там в поговорке? «Жена да муж – одна…»

Профессор никак не мог припомнить.

– О! Кажется, так: «Жена да муж – одна пара груш…» Или нет: одна пара душ… тянут один гуж…

Ассоциации совсем замучили истощенного умственной работой Кур-Ратора наук.

Впрочем, таковое открытие – ну, касаемо единомыслия супругов – с легкостью сделал бы и первоклашка, не то что умудренный опытом профессор университета. Ведь, как и их мужья, обе супружницы были совершеннейшими антиподами: одна – вся черная, от хохолка до когтей, другая – белоснежная – правда, с алым хохолком.

Сами Лег и Аям, посверкивая серебряными ободками на левых голенях, вразвалочку стояли у дверей соседних птичников и подзадоривали своих благоверных:

– Наддай ей, наддай ляжкой!

– Оттопчи ее, как я тебя учил!

«Куры дерутся – к гостям[10], – отметил про себя суеверный Алектор. – А какие могут быть гости в Кур-Щавеле, скажите на милость? А? Только непрошеные».

Придя к такому глубокомысленному выводу, ученый отправился прямиком в центр «Куриные мозги», чтобы предупредить, кого следует, о неведомой опасности.

Он не успел.

Среди бела дня бревенчатый флот Великого Хоря внезапно появился на рейде Кур-Щавеля, или – Куростана, как его именовали вторженцы. На берегу начался форменный куриный переполох…

Позвольте, а как же сторожевые суденышки Кур-Щавеля? Неужто не встретили злого ворога, или, на худой конец, не предупредили загодя жителей курьего царства-государства о неприятельском флоте?

Да полно вам, не было отродясь в Кур-Щавеле никаких плавсредств. Хоть и могли эти достойные пернатые под руководством того же Алектора или даже Премудрого Плимутрока соорудить какие-нибудь плотики – ну, к примеру, чтоб юных курочек по волнам катать.

Но искони опасались воды уроженцы Кур-Щавеля. А ну как макнешься в соленое море? А ну как забрызгает, окатит прибой с ног до головы? Тогда уж точно не миновать прозвища «Мокрая курица», до конца дней своих не отмоешься от этого позорного клейма. Это похуже будет, чем куриная слепота – от нее худо-бедно лечил доктор Куропат, а как исцелеть от едкого словца?

Меж тем от больших сбивней Хищных Зубастиков отделились плоты размером поменьше, на них плыл к вожделенной добыче десант опоссумов – «Ударная Дюжина» Великого Хоря. Каждый опоссум нес на спине, в своей меховой сумке (с которыми они и рождались на свет) баллон с нервно-паралитическим газом – его, гм, вырабатывали сами опоссумы.

Опоссумы беспрепятственно высадились на побережье Кур-Щавеля, и от их грозного вида все курицы города вмиг стали мокрыми даже без морских омовений (да, если честно, то и петухи тоже – ну, если не все, то почти все). Десантники выставили вперед патрубки своих баллонов и дюжина струй нервно-паралитического газа выхлестнулась из сжатого состояния на волю вольную.

Великого Хоря, как и многих других полководцев до него, подвела торопливость, желание ускорить победу – окончательную и бесповоротную. Убедившись в успешной высадке опоссумов, директатор немедленно распорядился атаковать основными силами. На берег лавиной хлынули с малых сбивней полчища крыс (бобры, по изначальной договоренности, участия в вылазке не принимали, ограничившись ролью поднаторелых корабельщиков и весельчаков-весельников, а хорьки оставались в запасе, готовились выступить вторым эшелоном).

– Это победа, победа! – шептал Великий Хорь, наблюдая за своими вояками в подзорную трубу. – Скоро мы вдоволь потешим себя свежей куриной кровью!

Великого Хоря подвела не только поспешность, но и такой, казалось бы, пустячок: он не учел особенностей рельефа атакуемой страны и, соответственно, не имел ни малейшего понятия о розе ветров, господствующей в этих краях. О чем тоже неплохо бы заранее знать любому полководцу.

А дело в том, что в стране кур и петухов ветер всегда дул только в одном направлении – с гор к морю. И потому струи отравляющего газа повернули вспять, и волны «нервного паралитика» окутали стаи крыс, уже успевших вбежать на берег. И все крысиные полчища полегли в глубочайшем обмороке.

Опоссумы, поняв, что их оружие не только бессильно против врага, но, наоборот, поражает своих, растерялись. Потом ударились в панику, хотя даже вдесятером могли запросто перерезать и передушить весь Кур-Щавель до последнего куренка.

И знаменитая «Ударная Дюжина», бросая отягощавшие их баллоны, наступая на бесчувственных крыс, бросилась обратно к малым сбивням. На бегу они горланили бобрам, что оставались на веслах:

– Поворачивай! Гребем назад!

Плюхнувшись на бревнышки десантных сбивней, опоссумы сами взялись за весла, раскидав неповоротливых и медлительных бобров. Вскоре они полуживым потоком ввалились на главные сбивни – под непристойную брань хорьков с Великим Хорем во главе.

– Хворь вас всех забери! – это было самое мягкое из ругательств директатора.

Так провалилась первая попытка десантирования зубастиков в Кур-Щавель.

Наступила ночь – темная, безлунная. Весь курино-петушиный город не спал, с ужасом ожидая пробуждения крыс от обморока. Совсем близко от берега можно было различить на волнах громоздящуюся армаду Великого Хоря – она никуда не собиралась уходить!

– Не бросят же они, в самом деле, своих на берегу, – рассудительно и вместе с тем наивно изрек Премудрый Плимутрок – один из старейшин Национального мыслительного Центра «Куриные мозги».

И был Премудрый не совсем-таки прав в своих выкладках.

Великий Хорь, разумеется, не задумался бы оставить на произвол судьбы всех своих крыс:

– Пусть куры выклюют им, беспомощным, глаза, пусть превратят их в слепых кротов! – бушевал Великий Хорь. – Пусть петухи своими шпорами снимут с них шкуры и подарят эти шубы своим клушам!

– Но почему, мой повелитель? – взывал тощий опоссум по прозвищу Опус. – Ведь это же крысы, ваши верные подданные крысы!

Свое прозвище Опус получил благодаря недюжинному таланту сочинять хвалебные оды и всякого рода сочинения текстовые и музыкальные – в честь Великого Хоря. Поэтому директатор и сделал Опуса своим главным советником. И, надо сказать, это было одно из немногочисленных мудрых решений правителя Княжества Хищных Зубастиков.

Пожертвовать всеми крысами разом Великого Хоря побуждала еще одна, гаденькая такая, мыслишка: ведь после таких потерь на его острове резко поубавится количество едоков, и, таким образом, будет хотя бы временно снята проблема пропитания.

Вслух же директатор изрек:

– Ты все-таки дурак и неуч, Опус. Разве ты не знаешь древнее изречение: чем больший урон в живой силе потерпел командующий, тем более великим полководцем он останется в истории!

Но обстановка не требовала таких чудовищных жертв. Война не закончилась, война только начиналась…

– Хорьки, за мной! – скомандовал Великий Хорь.

И тут же попятился назад, пропуская вперед себя стаи всхрапывающих от возбуждения и жажды крови хорьков – размером куда меньше, чем он сам.

На этот раз перепуганные бобры наотрез отказались садиться на весла.

– Вы не бобры! Вы бабы! Трусливые бабы! – презрительно сплюнули в сторону сепаратистов хорьки и сами взяли на себя управление десантными сбивнями.

– Смотрите, как бы вам стать не весельниками, и висельниками, – подтявкнул главный советник Опус.

Хорьки захрюкали от столь удачной шутки – которая, стоит лишь Великому Хорю мигнуть глазом – могла бы и перестать быть шуткой.

– Слава Великому Хорю! – ревели хорьки, браво проплывая мимо флагмана. – Пьющие куриную кровь приветствуют тебя!

А когда стройные легионы хорьков наконец ступили на песчаный пляж, то… Стоящие на городской набережной куры и петухи увидели жуткую картину. Во мраке ночи вспыхнуло множество красных огоньков. От ужаса у жителей Кур-Щавеля помутилось в мозгах, им стало казаться, что огоньки раздваиваются, приближаясь по песку к беззащитному городу…

Однако это раздвоение было вовсе не плодом массовых куриных галлюцинаций. Это попарно горели во тьме глаза хорьков – гипнотизирующие, подавляющие волю и лишавшие последних остатков физических сил.

Куры штабелями попадали на траву…

Но профессор Алектор не терял времени даром, пока противник предоставил Кур-Щавелю передышку до наступления ночи. Еще засветло он собрал у всех очкариков их «вторые глаза», заперся в своем холостяцком курятнике и принялся мудровать над стеклышками окуляров. В том числе – и над свои пенсне.

Кур-Раптор наук знал о страшной гипнотической силе ночного взгляда хорька – взгляда горящего, словно топка его очага, и высверливающего мозги, будто лазерный луч.

Он смазал внутреннюю сторону всех собранных очков густой сажей, чтобы хоть как-то защитить их обладателей от прожигающего хорьего взгляда. А потом подержал внешнюю часть стекол над испарениями раскаленного гудрона, что сделало все пенсне Кур-Щавеля зеркальными.

Сработает ли его замысел? Не подкачают ли добровольцы?

С наступлением ночи Алектор с предсмертной торжественностью водрузил пенсне на свой клюв, раздал остальные всем смельчакам-доброхотам.

И когда хорьки, подбадриваемые чувством безнаказанности и неуязвимости, неспешно вышагивали по бесчувственным крысам к ночным очертаниям города, им навстречу выступили…

О нет! Этого не может быть!

Во тьме казалось, что против них из города стройным рядом шагают такие же хорьки, как они сами!

– Изменники! Предатели! – придушенно хрипели подданные Великого Хоря, его собратья по роду.

– Но как? Как они оказались в стане наших врагов? – раздался чей-то взвизг и тут же оборвался.

Первый хорь был повержен. На это не обратили внимания: подумаешь, потеря бойца! Делов-то… Все жаждали вгрызться в глотки изменников.

Но почему-то эти изменники-хорьки, стеной надвигавшиеся из Кур-Щавеля на непрошенных гостей, отчаянно кукарекали и кудахтали (от страха кукарекали и от страха кудахтали, если уж быть до конца верными исторической правде).

Десятки парных кроваво-красных лучей, отраженных от тонированных, зеркальных очков отважных петушков и курочек, заметались вдоль грозных цепей кровожадных хорьков. Сила воздействия этих самых лучей была многократно увеличена за счет выпуклостей линз…

Один за другим бравые хорьки каменели и падали на песок рядом с крысами. Те все еще никак не могли прийти в себя, наглотавшись нервно-паралитического газа, выделяемого опоссумами…

Солнышко, поднявшееся над морским горизонтом, озарило унылую картину минувшей битвы: весь песчаный берег был покрыт неподвижными тушками крыс и хорьков. Их лапки были задраны и скрючены, низкое солнце отбрасывало на гладкий, вылизанный морем песок синие тени парализованных врагов…

– Как есть – натюрморт, – брякнул худохник Мазокур, показавший себя одним из героев минувшей ночи. – Мертвая натура…

Мазокур обычно рисовал («мазал») кур, и нет ничего странного, что к нему прилипло такое прозвище. Это был роковой сердцеед из породы Галан: серо-голубая спинка, фиолетовое брюшко, палевые голени, как сапожки, украшены были изящными шпорами. Галантный кавалер, одним словом.

Мазокур единственный из всего населения Кур-Щавеля имел настоящую перьевую бороду – как у завзятого художника. Поговаривали, что именно благодаря этой-то самой бороде он избрал для себя поприще живописца.

Бока Мазокура от природы были покрыты, словно брызгами краски, синими, коричневыми и красноватыми пятнами, так что, можно согласиться с утверждением, что живописцем он родился. «Как родился, так и пригодился», – порой говорил Мазокур загадочно.

– А где же армада больших транспортов? – спросил подслеповатый профессор Алектор, которые еще не успел придать своему густо тонированному пенсне прежний, прозрачный вид.

– Да вон они, профессор, – отозвался Премудрый Плимутрок, указывая куда-то в морскую даль.

Там, на расстоянии никак не меньше мили от берега, покачивались главные сбивни агрессоров.

Дело в том, что минувшей ночью на флагманском сбивне произошло событие, о котором никак не могли знать в Кур-Щавеле. Шальной красный луч, отраженный от зеркального пенсне неведомого миру пернатого героя, случайно поразил прямо в глаз не кого-нибудь, а самого Великого Хоря. И он, как тому и положено быть, окаменел. А, согласитесь, окаменевший директатор годится разве что для памятника самому себе, но уж никак не для командования вооруженными силами государства.

Ах, до чего же повезло Кур-Щавелю, что никто и никогда из его обитателей так и не узнал про это феноменальное по точности попадание лучика в глаз Великого Хоря! Проведай они об этом, и в городе такое бы началось…

Перво-наперво все два десятка очкариков, осмелившихся выступить с одними лишь зеркальными линзами против зубастых и когтистых хищников, орали бы наперебой, квохтали и кукарекали на разные лады, что именно он, и никто другой, поразил Великого Хоря и тем самым решил исход войны. Каждый требовал бы себе как минимум – прижизненного памятника на площади Яйца и пожизненного председательствования в «Куриных мозгах».

А еще… Обязательно нашлись бы такие, кто клялся и божился бы, что снайперски выцеливал глаз Великого хоря, сидя в своем курятнике. Оттуда, мол, флагманский плот нападавших был якобы виден куда лучше, чем с берега! И он спокойно, без нервов и не обращая внимания на гипнотические глазки хорьков, совершил свой подвиг в одиночестве и безмолвии!

Но всемилостивая судьба избавила цветущий Кур-Щавель от этих распрей, вполне могущих стать бесконечными.

А на флагмане Великого Хоря… Волей-неволей временное командование пришлось взять на себя главному советнику Опусу. Но воевать – это вам не хлебно-хвалебные оды писать. И Опус, «от греха», распорядился отвести главные плоты подальше от берега. А то – Хорь его знает! – мало ли какие еще бяки припасены у этих хитрющих и исключительно воинственных кур и петухов. Которые – вот ведь лицемеры! – только притворялись безобидными, заманивая несчастных хищников в коварно подстроенную ловушку…

– А что будем делать с этими? – прокудахтал невесть откуда подскочивший доцент Петел.

Он указывал на обездвиженные тушки крыс и хорьков, усеявшие берег.

– Действительно…

– Не закапывать же!

– Они все-таки живые. Пока.

Такие голоса слышались то тут, то там.

– Спросим-ка Премудрого Плимутрока, – предложил профессор Алектор.

– Да-да, пусть говорит Премудрый Плимутрок! – сурово подтвердили петушки-забияки Лег и Аям, снимая уже не нужные зеркально-тонированные очки.

– А что тут скажешь? – вздохнул старый Плимутрок. – Раз уж они есть, то пущай себе будут… Не мы их произвели на свет, не нам их судить.

Раскисших, как теплый холодец, крыс и хорьков на всякий случай связали, поклали рядками на малые десантные сбивни, уткнувшиеся в берег, оттолкнули… И поплыли они в открытое море, к главным плавучим транспортам флотилии хищников, благо ветер в этих краях всегда был попутным для отъезжающих.

Глава пятая

Являющаяся прямым продолжением главы четвертой

Великого Хоря приводили в чувство. Сначала – осторожно, едва трогая священные телеса. Потом щекотали ему пятки, наконец, осмелились даже пощекотать подмышки…

К полудню Великий Хорь очухался сам, и тут же главный советник Опус подал ему аж тройную порцию птичьих консервов – как-никак, директатор по причине своей отключки не питал себя уже полсуток!

– Опять консервы, – вяло тыкал когтями в блюдо Великий Хорь. – Они действуют на нервы! Уж лучше – падаль, мясо стервы[11]!

Опус принялся было аплодировать поэтическому гению своего повелителя, но дело принимало нешуточный оборот – тут уж не до рукоплесканий…

Великий Хорь в ярости отшвырнул набившее оскомину месиво.

– Мяса хочу! Сердца куриного, еще живого, теплого, трепыхающегося! – трубил директатор во всю мощь своей глотки. – Эй, Опус-Козлопус, зови сюда висельников! Ты вчера очень правильно назвал этих ленивых и трусливых бобров.

– У нас только две мачты на флагмане, – деловито констатировал опоссум-карьерист. – На остальных пяти плотах – по одной. Итого – семь мачт с двумя реями на каждой. Любая рея – о двух концах. Так что, мой повелитель, мы можем за один раз вздернуть на веревках двадцать восемь сепаратистов-рыбоглотов! А их, бобров-то, всего двадцать два. Вмиг управимся, делов-то! Гениальная идея, о Полнолунный!

Опус и все другие подданные величали директатора титулом «Полнолунный» вовсе не потому, что у Великого Хоря была округлившаяся от обжорства харя. О нет. Просто в Княжестве Хищных Зубастиков издавна покланялись полнолунию, праздновали его наступление ежемесячно. Эти три дня директивным порядком были объявлены в княжестве выходными, ибо хорьки не могли выходить на привычную охоту: их гипнотический взгляд терял свою мощь при полной луне, лунный свет «разбавлял» парализующую силу красных лучей.

Распоряжению директатора о «праздном полнолунии» были вынуждены подчиниться и все прочие хищные зубастики, хотя их промысел вовсе не зависел от наличия или отсутствия на небе ночного светила.

Итак, через минуту все двадцать два бобра, насупленные и преисполненные перед смертью чувством собственного достоинства, построились в просторной каюте Великого Хоря.

– Ну вот что, бездельники, – объявил правитель княжества. – К смертной казни вы все уже приговорены за саботаж в военное время. Это раз.

– Это – только раз, только начало! – угрожающе крикнул Опус, – Полнолунный, если захочет, может повесить вас и дважды, и трижды!

Великий Хорь властным жестом остановил главного советника.

– Но! – поднял он вверх самый длинный коготь. – Я предоставляю вам отсрочку исполнения приговора.

Бобры заметно повеселели.

– Раз уж мы все равно оказались в этих краях, то приказываю взять курс на Империю Гройлеров!

– Да-да, на Империю Гройлеров! – поспешил ввернуть Опус, хотя такой поворот был для него полной неожиданностью.

– Не удалось напиться живой куриной кровушки, так хоть вволю поедим гройлерного мяса! Исполняйте!

Бобры с показушной проворностью кинулись к веслам…

С набережной Кур-Щавеля со все возрастающей тревогой за соседей наблюдали, как плоты морской армады Великого Хоря сначала выбрали якоря, а затем медленно двинулись в обход острова.

– Непрошенные гости решили наведаться к ничего не подозревающим бройлерам, – буркнул Премудрый Плимутрок.

– Пошли-ка мы все спать, – зевнул доцент Петел. – Похоже, для нас опасность миновала, а ночь была трудная, боевая…

Неужели же наш страстный доцент-курофил с его куроязом вкупе – неужели же и он принимал участие в отражении вражеских атак – особенно самой страшной, ночной? О нет, конечно. Петел заранее объявил себя миролюбцем и миротворцем, заперся в курятнике. Однако сейчас было не до разборов, кто проявил себя героем, а кто отсиделся на своем насесте.

– Надо срочно выручать бройлеров! – решительно сказала рябая курочка Глаша.

Именно она в данный момент председательствовала в мыслительном центре «Куриные мозги» – об этом свидетельствовал Почетный знак «Золотая шпора», болтающийся на ее коричневой с крапинкой груди.

– Помогать бройлерам? А лютики? А эпидемия куриной слепоты? – разом взвились воинственные Лег и Аям. – Поделом этим бройлерам, что их пожрут крысы, хорьки и вся прочая нечисть.

– Что – лютики, растут себе, и ладно, – примирительно изрек Премудрый Плимутрок.

Профессор Алектор, казалось бы, просто обязан был выдвинуть совершенно очевидный аргумент в пользу того, чтобы помочь гройлерам отразить нашествие хищных зубастиков. Ведь, захватив соседнюю империю, куроеды и кровопийцы окажутся на одном острове с Кур-Щавелем! А крысы, хорьки и опоссумы – это вам вовсе даже не гройлеры неуклюжие, для них, для хищных грынов, перемахнуть через горный хребет – пара пустяков!

И тогда ветер, еще вчера спасший страну кур и петухов от газовой атаки, станет союзником Великого Хоря! Ведь он будет дуть в спину опоссумам, наступающим через горный перевал на Кур-Щавель, нести нервно-паралитический газ прямо в ноздри пернатым жителям!

Но профессору даже не пришло в голову оправдывать необходимость временного союза с гройлерами, исходя из неких стратегических соображений. Ему, как и подавляющему большинству кур-щавельцев, вдруг стало очень жалко недружелюбных, но таких родственных и привычных соседей.

И вообще… Резня, кровопролитие – это «не исконно куриный менталитет». И – баста.

– Мы должны их спасти. Просто обязаны, – твердил профессор Алектор.

– Но как? Но как? – закудахтали все вокруг.

– Мы их можем предупредить, – сообразил престарелый ученый. – Я придумал способ!

– Хм, придумал он… – скептически проворчал доцент Петел. – Посмотрим, что ты там напридумывал. Уже до тебя все придумано бройлерами!

Наверное, отчасти злокозненный Петел был прав: идею, как предупредить соседей о грозящей опасности, подсказали профессору Алектору, действительно, сами гройлеры. Это – идея воздухоплавательного аппарата, дирижабля, построенного мистером Гроем.

Просто пожилой ученый Алектор подогнал эту техническую мысль под примитивные технологии Кур-Щавеля…

И вот уже над горным хребтом взмыл в небо огромный воздушный змей. А на нем, как на плакате, в сторону Империи Гройлеров был обращен молчаливо кричащий призыв, начертанный аршинными буквами:

БЕРЕГИТЕСЬ! К ВАМ ПЛЫВУТ ХИЩНЫЕ ЗУБАСТИКЫ!

Первым среди гройлеров, кто отметил тот факт, что в ярком небе что-то существенно изменилось, был мистер Гро – начальник внутренней охраны и внешней разведки. В последнее время некоторые подхалимы, и в первую очередь – Грр, стали как бы случайно именовать главного силовика «мистер Гром», при этом чуть «съедая» последнюю букву, чтоб не прогневать более могущественных господ – Гройля и Гроя.

– Это провокация, – доложил Гро на совете у Старшего Канцеляра империи мистера Гройля. – Известно, что многие хищные зубастикы умеют плавать – крысы, например, когда бегут с тонущего корабля… Но преодолеть вплавь такое расстояние! Ммм…

– А есть еще поговорка: «Хоть плыть, да быть!», – хотел было подкудакнуть «Грому» Гыр-Быр, только на этот раз получилось невпопад.

– Вы соображаете, что говорите? – прогремел Гро. – Сколько миль отделяет нас от их острова? Ну, учитель!

– Много, – с готовностью тряхнул головкой Грр, так что стальная каска слетела с него и покатилась по полу.

Он тут же кинулся ловить ее, катающуюся по гудронному полу, чтобы побыстрее вернуть себе надлежащий вид.

– Слышите, много! – обрадованно взвизгнул испугавшийся было мистер Гройль.

– Вот именно, мой Старший Канцеляр! Много! А посему… Этот плакат, повисший в небе – гнусная, злостная провокация со стороны Куростана, цель которой – внести смятение в наши ряды и помочь кому-то произвести государственный переворот! То есть свергнуть с поста не кого-нибудь, а именно вас, дражайший вы наш мистер Гройль! Ведь не кто иной, как вы, распорядились в свое время нанести биологический удар по Куростану, приказали сбросить на них семена лютиков!

– А говорят, что иногда и кура петухом поет, но тогда – жди беды, – снова брякнул Грр (при начальстве учитель даже в мыслях забывал, что ему пожаловано имя Гыр-Быр).

– Говорят – кур доят! – прошипел мистер Гро в крайнем раздражении: двух-с-половиной-буквенный просветитель явно пытался увести разговор куда-то не туда. – Этот плакат, мистер Гройль, – курячья месть за куриную слепоту, да-с, господин Старший Канцеляр! Тщательно спланированное возмездие! И готовили они его долго. Петухи-лопухи не могли в короткий срок придумать и построить такой большой воздушный змей, у них же мозги…

– Куриные, – прервал тираду раздухарившегося Гро старший его по званию мистер Грой – главный химик, технолог и косметолог империи. – Итак, резюмирую. Я немедленно прикажу кипятить гудрон для отражения нашествия хищных зубастиков!

И удалился, лишь коротко кивнув обомлевшему от такой дерзости мистеру Гройлю.

Странная все-таки личность – этот Грой, думалось мистеру Гройлю уж в который раз. Его никто и никогда не видел без маскхалата, плотно закрывавшего все тело главного технолога империи – от каски до ногтей на лапах и стальных цапалок на крыльях. Халат этот местами покрыт был рыжими разводами химикалий. На глазах мистера Гройля всегда были огромные защитные очки, так что для стороннего взора открытым оставался лишь мощный, пожелтевший клюв.

– Скажите, Грой, вы что же, и спите… ммм… в вашем маскхалате? – спросил как-то своего старшего подчиненного Главный Канцеляр империи.

– Когда как, – уклончиво отвечал мистер Грой. – Я уже так свыкся с защитным одеянием… Без него мне никак нельзя: я ведь постоянно то в лаборатории, то в инкубаторе. Если бы не маскхалат, я бы уже давно сдох либо от химикатов, либо от «живых» лучей инкубатора.

– Ну мне-то, с глазу на глаз, вы можете приоткрыть хоть частичку вашей голой кожи? – не отставал пытливый мистер Гройль.

– Тебе – могу, – неожиданно перешел на «ты» старший химик-технолог. – Но вряд ли тебе это понравится.

Грой расстегнул одну пуговицу, чуть распахнул створки маскхалата, и мистер Гройль с ужасом и отвращением отшатнулся.

Шкура его сподвижника была прожжена каким-то реактивом аж до мяса, которое запеклось и побурело – даже почерневшее ребро проглядывало.

– Видел теперь, что значит служить и душой, и телом? – грозно вопрошал мистер Грой, надвигаясь на пятившегося от страха Главного Канцеляра.

С тех пор мистер Гройль безотчетно побаивался своего главного химика-технолога.

– А может быть, он прав? – пробормотал Старший Канцеляр, чтобы хоть как-то сгладить неловкость положения, в котором он оказался.

– Тьфу, – сплюнул мистер Гро и также удалился.

Его мистер Гройль с этой минуты тоже почему-то стал побаиваться.

Из главных лиц государства с правителем остался лишь молчаливо и угодливо сопевший Грр.

– Ну хоть ты скажи что-нибудь ободряющее, – вяло повернулся к учителю мистер Бройль.

«Гыр-Быр» подрастерялся слегка, потом затараторил сбивчиво:

– В общем, господин Старший Канцеляр, снесла как-то курочка Ряба яичко…

– Угу, – перебил его мистер Гройль, усмехнувшись. – Это рябая карлица Глаша, что ли? Спикер курячьего парламента? Забавно… А яичко взяло да и превратилось в бройлера, потом – в гройлера… Пошел вон!

Меж тем на флагманском сбивне Княжества Хищных Зубастиков произошел самый первый в истории… нет, не конфликт, конечно, какой может быть конфликт с Великим Хорем! Один его испепеляющий взгляд или движение когтистой лапы и – хрусть! – весь конфликт исчерпан. Нет его. Сожран и переварен в утробе директатора.

И все-таки… Недавнее поражение каким-то непостижимым образом прибавило смиренному Опусу – как бы сказать… В общем, дерзости в общении с Полнолунным.

– Вам не кажется, мой повелитель, что сначала надо бы вернуться домой, на базу… – робко начал Опус. – Оправиться бы после вчерашнего-то, прийти в себя…

– Иди в гальюн, там оправишься, – огрызнулся Великий Хорь. – Опоссум – с головы до ног об…сан!

Опус повернулся к выходу (ему и впрямь вдруг приспичило), обиженно бросил вполголоса:

– Хорек поганый!

Великий Хорь от рождения был, что называется, «с глушью», именно поэтому он и трубил постоянно во всю мощь своих легких, что обычно характерно для тех, кто недослышит. Так что его главный советник мало рисковал, произнося чуть ли не шепотом столь оскорбительное для директаторского слуха определение.

Но, на беду, правитель Княжества Хищных Зубастиков на этот раз что-то разобрал…

– Как-как? Как ты назвал меня, вонючка?

Опус метнулся назад, пал перед Великим Хорем на свои дрожащие колени:

– Я сказал – изрек! Программу! Изрек гениальную программу действий! Вы, мой повелитель, наш ясновидящий, прозревающий нашу грядущую победу над жирными, вкусными гройлерами!

И слезы умиления, восхищения и преданности ручьем потекли по опоссумовой мордочке.

– Иди, оправляйся, – всемилостивейше повелеть соизволил директатор.

Но на палубе Великий Хорь еще долго не показывался: ему неотвязно вспоминался ночной сон, в котором директатора самым что ни на есть непочтительным образом щекотали его верноподданные.

И вся пакость заключалась в том, что, как понимал Великий Хорь, это был вовсе даже не сон.

…Высадка на гудронное покрытие прибрежной полосы прошло без сучка, без задоринки – даже как-то слишком гладко. Ни тебе раставленных крысоловок, ни замаскированных ям для тяжеловесных опоссумов…

Действовать против Империи Гройлеров было решено по тому же сценарию, что и против Кур-Щавеля. Когда на военном совете в каюте Великого Хоря кто-то из крыс попытался напомнить о печальном опыте прошлого десантирования, директатор изрек басом:

– Одна и та же крыса в одну и ту же крысоловку два раза не попадает.

На века изрек, ибо главный советник и он же – секретарь, Опус тут же стремительно вписал новое изречение повелителя в Книгу Столетий.

В отличие от Кур-Щавеля, на территории Империи Гройлеров розы ветров как таковой не существовало. То есть даже малейшего ветерка здесь знать не знали, не ведали, что это такое. Лишь там, наверху, бежали тучки да иногда плыл по течению воздуха наводящий своими размерами ужас «Эйр Гройлер». А внизу, на теплом и податливом под гройлерными лапами гудроне – тишь да гладь…

«Ударная Дюжина» опоссумов опять шла с баллонами в заплечных сумках (взамен брошенных на кур-щавельском берегу они за ночь успели накачать другие). Как обычно, опоссумы выставили вперед разящие газом патрубки. Они шли и шли по направлению к громоздящимся перед ними гудронным небоскребам, гоня перед собой волну «нервного паралитика». На этот раз ветер и не помогал, и не мешал им – за полным отсутствием такового, как уже было сказано.

Крысам и хорькам было приказано повременить с высадкой на берег. Ждать, когда «Ударная Дюжина» доложит о повальном бессознательном состоянии поверженного противника. И, конечно же, когда рассеется нервно-паралитический газ, столь же убойный для всех хищных зубастиков (кроме самих опоссумов, разумеется), как и для гройлеров.

На сей раз дюжина пополнилась еще одним «ударником» – ее лично возглавил Опус, вызвавшийся тем самым доказать Великому Хорю, что тот и впрямь ослышался, когда главный советник обозвал его уничижительным словцом.

«Ударников» никто не встречал. Казалось, все население Империи Бройлеров бежало в горы, спасаясь от нашествия.

Вот и дамба из гудрона, защищающая жилые кварталы от не в меру высокого прилива. А что это за трубы свисают с дамбы, а, скажите на милость?

А это – ваша общая погибель, бравые, но очень уж недалекие умом опоссумы. Ибо мистер Гройль уже привел свой же приказ в исполнение: в огромных чанах гудронного завода, громадой высящегося неподалеку, вовсю кипела «черная смерть», заполняя трубы, ведущие к побережью.

– Как будем преодолевать барьер? – кивнул Опус в сторону сплошной преграды, темневшей в двух шагах от растянувшейся цепью «Ударной Дюжины».

И сам же ответил на свой вопрос:

– Приказываю разбиться попарно и вскарабкиваться друг на друга! Потом те, кто окажется наверху, подтянут напарника за собой!

Этому правильному, в общем-то, приказу не суждено было исполниться. Из многочисленных жерл, смотрящих на «ударников», хлынул расплавленный гудрон. Он заливал побережье, и вот уже опоссумы стояли по колено в черной, зловонной жиже, которая к тому же здорово подпаливала им шкуры.

Рев, рык, визг досады и гнева донесся со стороны моря, откуда со своих плотов наблюдали за этим кошмаром готовящиеся к десантированию крысы, хорьки и сам директатор Княжества Хищных Зубастиков. Даже сепаратисты бобры приуныли, глядя на такой, с позволения сказать, конфуз своих союзников.

На солнце жидкий гудрон быстро твердел, и все двенадцать опоссумов с Опусом во главе быстренько оказались скованными намертво, не будучи способными двинуться с места.

Победоносные струи расплавленного гудрона меж тем иссякли.

Мистер Гро стоял на вышке, вперив глазки в бинокль. Узрев плачевное состояние противника, главный силовик вновь ощутил себя «мистером Громом». Он набрал побольше воздуха в легкие и прокричал в рупор по направлению флагманского плота Великого Хоря:

– Эй, ты, Хорь! Хо-орь!

Политкорректность все-таки не позволила мистеру Гро назвать главу государства, пусть и враждебного, «хорьком», он лишь по праву победителя опустил определение «Великий». – Если хоть кто-то из твоих вояк ступит на нашу территорию, мы снова откроем вентиль и потопим всех в кипящем гудроне!

Мистеру Гро с его громовым голосом удалось-таки перекричать какофонию криков отчаяния, несшуюся со стороны вражеской флотилии.

Воцарилось молчание. Даже гудроном опоясанные опоссумы лишь тихонечко поскуливали и с трепетом ожидали решения своей участи.

– Это блеф, – сказал мистеру Гро стоящий рядом мистер Грой. – Слишком уж щедро и лихо мы полили побережье. Со страху, наверное, твои бойцы перестарались. В резервуарах больше нет расплавленного гудрона. Придется заново кипятить новую порцию.

– Что ж, блефовать, так блефовать! – в ажитации ответствовал Гро. – Мы не куры, и наша война не должна быть куртуазной[12]! Эй, гройлеры мои, бойцы-молодцы, хватайте гудронные дубинки и добивайте эту чертову дюжину ко всем хорькам!

Начавшееся было злодейство – избиение беззащитных пленников – тут же прекратилось, когда из флагманской каюты вышел сам Великий Хорь и проорал победителям:

– Ладно! Ваша взяла! Дайте только забрать наших раненых, и мы уберемся восвояси!

– Это я, я вас всех спас, – твердил обезумевшим от дарованной жизни опоссумам их собрат Опус. – Это ради меня одного Великий Хорь капитулирует! Не отдает всех вас на съедение огненной лаве! Теперь я могу рассчитывать на вашу преданность мне до самого гроба, верно?

– Верно, верно, прекрасный Опус! – клялись ему все двенадцать сородичей.

– Даже большую преданность, чем Великому Хорю, который загнал вас в это бурлящее дерьмо?

– Да, да, шедевральный Опус!

Так в голове главного советника Великого Хоря впервые зародилась мысль о государственном перевороте… Что и говорить, умного помощника завел себе директатор Княжества Хищных Зубастиков!

Старший Канцеляр Гройль, только сейчас появившийся на вышке, изо всех сил скрывал свое ликование. Он грубо вырвал рупор из цапалок мистера Гро и крикнул Великому Хорю:

– Валяйте! Забирайте раненых. Если сможете.

Крысы и хорьки смогли. Опасливо ступив на берег с топориками и ломиками в лапках, они начали надсадно вырубать из гудронного плена – сначала Опуса, а затем и всю остальную «Ударную Дюжину». Спасаемые выли на все лады: первый шок миновал, и лишь теперь они почувствовали страшную, жгучую боль от пяток до ягодиц.

Эх, пропала шкура, бесценная шкура! А она для опоссумов была не меньшей гордостью, чем шпоры для четырех главных четырехпалых гройлеров…

А с берега вслед позорно удалявшимся прочь врагам неслись победные песнопения:

Гройлерный порядок —

Вот закон для всех!

Эй, долой наряды —

Петышки и мех!

Что верно, то верно: тринадцать опоссумов оставили половину своего меха на непокоренной территории Империи Бройлеров…

Глава шестая

Профессор Алектор и доцент Петел в пылу полемики

Итак, отшумели войны с Княжеством Хищных Зубастиков, и в Кур-Щавеле, равно как и в Империи Гройлеров, казалось, все по-прежнему шло своим чередом. Так что мы вполне можем вернуться в тот солнечный день, когда профессору Алектору и доценту Петелу совершенно случайно оказалось по пути. Но вот только куда – по пути?

Что за вредоносное для науки создание – этот докучливый, как вошь, доцент! «Окольцовцы» только из-за неистребимого занудства «кукарекуна» позволили ему называться Петелом – махнули рукой, сказав привычное: «Пусть будет…» Напомним, что доцент взял себе имя Петел после упомянутого историко-лингвистического открытия, что, мол, понятие «петел» куда древнее, чем привычное «петух».

А до этого почти все кур-щавельцы звали доцента просто Кука. Или Чика. Ну, про Куку все вроде понятно: Кука рек… А почему Чика?

Вот почему.

Еще будучи беспризорным куренком, он любил бегать на единственную в стране железнодорожную станцию «Курочки-1». Зачем? Да чтоб поглазеть на разгрузку ящиков с гудроном, что привозили из соседней Империи Гройлеров по железнодорожному туннелю. Туннель сей был проложен в горном хребте, разделявшем государства, но в любой момент мог быть перекрыт как с той, так и с другой стороны тяжеленными бревенчатыми заслонками.

Что и делали миролюбивые кур-щавельцы всякий раз, пропустив в тоннель либо свой состав с пшеном, либо – гройлерный с гудроном. Пробить толстые бревна со стороны неприветливой империи не мог ни грейдер, на каток, ни гудроноукладчик.

– Эй, чикен-фри, вали отсюда! – орал на юного ротозея бригадир грузчиков-гройлеров, приехавших вместе с товаром – гудроном.

Каким-то образом слова бригадира гройлеров стали известны в Кур-Щавеле. И закрепилось за будущим доцентом прозвище Чика.

Может, именно с тех пор он и стал отъявленным курофилом, скрупулезным и страстным ревнителем курояза? Может, обидная иностранная кличка и определила весь его жизненный путь и характер?

Как бы то ни было, Чика-Петел-Кука до хрипоты возвышал свой клекот против любых речевых заимствований.

Он со всей присущей ему энергией вел свою борьбу с новоязом, с импортными словечками и выражениями. А «просачивались» они в общество Кур-Щавеля отчасти из Империи Гройлеров, отчасти – из Княжества Зубастиков. Первые, как было сказано, поставляли в Кур-Щавель гудрон. Якобы для заливки соломенных кровель курятников, хотя на самом-то деле никто в городе даже и не думал поливать свои душистые соломенные крыши вонючим расплавленным варевом. Так и сваливали ящики с твердым гудроном на задворках Кур-Щавеля…

Зачем покупали? Ну как же… Договор-то заключен на века… Раз уж в мыслительном центре «Куриные мозги» так решили, то что ж теперь… Пусть будет.

Но вместе с гудроном проникли в Кур-Щавель такие словечки – ну прямо-таки сорные, как лютики. Словно лютиковая пыльца, разносились они по куриным мозгам. «Бодибилдинг», «мировая интеграция», «юнисекс», «имидж», «лузер», «винтаж» и «визаж».

Особенно популярным среди курьей интеллигенции стало новомодное словцо «менталитет». Стоило кому-то в Национальном Мыслительном Центре «Куриные мозги» объявить в качестве довода, что, мол, «это не наш, не исконный менталитет», как предложение оппонента снималось с голосования, даже если оно, по сути, было дельным.

Почему? Да потому что… Ну как возразить хоть что-то мало-мальски толковое против такого понятия, как «ментальность»? На это ни у кого, включая Премудрого Плимутрока и профессора Алектора, просто клюв не открывался. Как прикажете спорить или бороться с фантомом, коим и был для абсолютного большинства кур-щавельцев этот пресловутый куриный менталитет?

С языковой культурой Княжества Хищных Зубастиков в Кур-Щавеле познакомились поневоле – во время короткой и победоносной для петушиного племени войны. «Напиться крови», «будем лопать мясо», «поглодаем косточки» – вот что вопили наступавшие на Кур-Щавель крысы, хорьки и опоссумы.

Так в Кур-Щавеле, особенно в среде молодежи, сложилось общение на некоем суржике – смеси куриного, гройлерного и «крысиного» языка (крысиным языком здесь именовали речь всех без разбора зубастых хищников).

И доцент Петел, надо отдать ему должное, неизменно восставал против любых искажений исконно куриной речи.

Поначалу именно это обстоятельство на какое-то время сдружило профессора Алектора с доцентом Петелом: ведь старый доктор наук тоже страсть как ненавидел всяческий новояз, суржик, на котором нет-нет да и начинали квохтать при нем студенты его университета.

Казалось, вот-вот в Мыслительном Центре «Куриные мозги» сложится нерушимый, лидирующий тандем Алектора и Петела, но… Петел хамски оттолкнул протянутое Алектором крыло дружбы. Критиканская натура доцента взяла верх над всеми другими соображениями, включая карьерные: Петел не утерпел и принялся ругательски ругать самого Алектора и его идеи – не потому, что имел какие-то здравые возражения, а лишь из присущей доценту вредности.

Пакостники – самые бескорыстные существа на всем белом свете. Им ничего не надо для себя лично: ни наград, ни званий. Они готовы даже своим кровным поступиться, лишь бы только пакость сотворить. Тем и счастливы бывают.

Таковым уродцем от науки, по мнению профессора Алектора, был доцент Петел.

Но, перефразируя известную поговорку, «и уродцы – не без семьи». Была, была супруга у вреднющего доцента. Насаждая новое название для любого петуха – «петел», он и собственную жену перестал называть прежним именем – Хохлуша, а повелел ей впредь отзываться только на имя Петелька. А как же иначе? Раз муж – Петел, то жена – Петелька.

– Действительно, от такой жизни, да с таким муженьком, ей только в петельку, – смеялись куры, а петухи подкудахтывали.

А смеяться-то было не над чем. У Петельной четы не было яиц, а, значит, не было и курят, маленьких петелёчков. То ли супруга так боялась своего благоверного, что не могла от него понести, то ли Петел в результате своей бурной деятельности попросту не имел сил на супружескую близость – кто знает… В общем, жили они бездетно. И Петел совершенно не комплексовал по этому поводу: похоже, он даже и не задумывался всерьез о продолжении рода. Его волновало все, что угодно – перемены климата, чужие ссоры и примирения, новые законы, принятые палатой «Куриные мозги» – в общем, все-все, кроме дел в своей собственной семье.

Теперь доцента Петела больше всего на свете занимал вопрос: что же такого любопытного родилось в профессорской голове старого Алектора?

– Сейчас я угадаю, куда вы направляетесь с таким увесистым свитком под мышкой, – ехидно молвил Петел. – Вы сделали очередное великое открытие и теперь спешите в редакцию газеты «Кур ям», чтобы с ее страниц поразить воображение скучающих клуш!

– И поражу, – ответил профессор довольно нелепо и беспомощно.

– Смотрите-ка, он и впрямь собрался поразить клуш! – продолжал потешался над заслуженным коллегой злокозненный Петел. – А заодно и кликуш!

– И поражу, и поражу! – как можно тверже повторил профессор.

– Ну, для начала вам придется поразить своими шпорами главного редактора газеты «Курям», – снисходительно и как бы даже сочувствующе посоветовал научному оппоненту доцент Петел. – Я, знаете ли, с интересом за этим понаблюдаю!

Алектор протестующе взмахнул было крылом, но Петел продолжал гоготать:

– Не спорьте, не спорьте, многоуважаемый наставник, – доцент глумливо распластался на траве, раскинув крылья, изображая тем самым общепринятый в Кур-Щавеле земной поклон. – Вы идете прям в «Курям»! Куда ж еще с таким толстенным свитком мудрых мыслей! Ну так, знаете ли, мне с вами по пути. Идемте-ка вместе к этому грубияну и моветону Конь-Куру. Представляю, как он сейчас будет ржать над вашим прожектом!

И виртуозно изобразил конское ржание, чему немало способствовало сочетание звуков «р» и «ж» в заключительной и донельзя оскорбительной фразе.

Старик счел нужным обидеться.

– Между прочим, вы в пылу нашей полемики употребили два совершенно невозможных для истинного курофила словца: «моветон» и «прожект». Или вы больше не курофил? С вас такое станется – взять да и поменять научную ориентацию.

– А вот это – мой секрет, мое, с позволения сказать, ноу-хау, – загадочно молвил Петел и подмигнул своим белесым веком Кур-Ратору.

Старик хотел было ускорить шаг, чтоб избавиться от неприятного попутчика. Но почему-то не сделал этого, продолжая шествовать бок-о-бок с доцентом. Алектора так и подмывало спросить: а с чем, собственно говоря, сам-то Петел идет в редакцию?

Профессор ревниво поглядывал на листки бумаги, торчащие из подмышки доцента.

– Э… Коллега… – маститый мэтр заставил себя подольститься к своему зоилу при помощи столь уважительного слова, как бы уравнивающего их на ученых весах. – А что это, позвольте спросить, вы несете Конь-Куру? Уж не статью ли?

– Статью… – пропел доцент с оттенком юродства. – Эка вы, корифей наш, завернули! Куда уж мне, статью… Так, не статью, галиматью!

– Я так и думал, – сухо отчеканил Алектор, проклиная себя за минутную слабость угодничества.

– Но мою-то галиматью Конь-Кур примет, и ее будут читать в курзалах! – не то злобно, не то победно «дал петуха» доцент Петел. – В отличие от ваших рассуждизмов, коллега.

Последнее слово можно было бы истолковать как ответный комплимент, если бы доцент при его произнесении не ухитрился вложить весь отпущенный ему природой сарказм.

По сторонам, вдоль дороги, густо устланной пылью, в которой так любили поваляться сытые петушки, стояли аккуратные бревенчатые избушки-курятники, крытые соломой. На каждом коньке каждой крыши красовался более или менее искусно вырезанный из дерева раскрашенный петушок. И если приглядеться повнимательней, то сходство с хозяином курятника, сидящим на крылечке с чашечкой травяного чая, становилось совершенно очевидным.

А поодаль, на завалинке, (это уж непременно!) примостилась домовитая клуша, возле ног которой бестолково суетились, перекатывались, как желтые теннисные шарики, пушистые цыплята. Как правило, хозяйка вязала для них что-то теплое – носочки или душегрейку. Тоже одна из необъяснимых, но стойких традиций Кур-Щавеля – ведь погода в благодатной долине всегда была самой что ни на есть приятной для оперенных обитателей. Приятной во всех отношениях.

И тем не менее над каждой крышей изб-курятников обязательно высилась печная труба, да еще и дымила время от времени. И это вовсе не означало, что в печи готовится что-то вкусненькое – о нет! Куриное племя питалось главным образом свежей травкой и сырым зерном. Лишь иногда кому-нибудь взбредало в голову отварить геркулес или запарить брюкву, а то и репу. Да, такое в курятниках случалось нечасто. Но огонь в печи горел вечерами, полыхал красным петухом. Зачем? Просто… Просто вековая святость семейного очага, у которого можно посидеть со всем выводком и неторопливо покудахтать о том, о сем, почиталась как незыблемый устой правильного домашнего быта.

А возле изб Кур-Щавеля – неизменный палисадничек с любимыми в этой семье цветами: тюльпанами, ромашками, хризантемами…

«Как все-таки у нас однообразно, аж зевотно», – думал доцент Петел.

«Как все-таки у нас мило, все по старинным куриным обычаям!» – думал профессор Алектор.

А вот – хлевок Папаши Кур-Раша. Забавное и умилительное зрелище, надо вам доложить: в недавнем прошлом – главный бедо кур и задира, он теперь женился, остепенился и обзавелся завидным выводком. Смотрите-ка: сам сидит на яйцах подле своей пухленькой супруги, кончиками крыльев держит растянутую пряжу, а дражайшая половинка его, как и положено почтенной матроне, вяжет что-то затейливое…

Глава седьмая

Те же, Мазокур и курочки Тизанской породы

– Вот спрашивается, – размышлял вслух профессор Алектор, словно бы не замечая подпрыгивающего рядом Петела. – Да-да! Природа нам дала для счастливой и безмятежной жизни ну… ну абсолютно все! Все-о! – вдруг проревел Алектор, тоскуя. – Сколько у нас строевого леса для курятников – пили, не хочу! Сколько пашен паханных, пшенных! Весь птичий мир нашпиговать зерном можем. А мы? Взять хотя бы нас, ученых и якобы ученых. Почему мы то и дело находим повод спорить, клевать друг друга? Ведь слово «клевета» происходит от глагола «клевать»… Оклеветанный – значит, заклеванный в спорах и диспутах, порой больше похожих на потешные петушьи схватки…

– Это жизнь, профессор, – неожиданно серьезным голосом ответил Петел. – Она, простите, буронит, как лежалое просо в желудке. И да будет к нам милостива судьба, чтобы все обошлось одним лишь оклевыванием-оплевыванием… Без крови. Без большо-ой крови!

«Надо же! – изумился Алектор. – А этот, с позволения сказать, петел, может быть временами очень даже неглупым».

Профессор и доцент шли дальше, и со стороны могло показаться, что два непримиримых научных гладиатора вдруг взяли да и помирились… Вот радость-то была бы в цветущей долине Кур-Щавеля! Ибо враждующих между собою жителей было пересчитать по пальцам одной куриной ноги. А их, пальцев, как известно, всего четыре, да и те в раскоряку… Шпоры – не в счет, шпоры – не пальцы. Шпоры – это часть национального костюма петуха! И потому, кстати, как холодное оружие «курной избой» не рассматриваются.

Да, разные попадались характеры среди курщавельцев, порой даже несносные, однако… Ненависть к кому-либо, особенно – взаимная, была редкостным явлением в пределах Кур-Щавеля.

Вот, к примеру, знаменитый кур-щавельский анахорет – художник Мазокур. Сейчас-то он – почтенного возраста, а в молодости, помнится, тот еще был курощуп[13]. Всю жизнь малевал смазливых курочек, но с определенных пор даже на откровенные призывы «потоптаться» реагировал далеко не как петух из породы Галан: попросту игнорировал заигрывания восторженных почитательниц его таланта, что «строили ему куры». Молча сопел в сопливые сопелки.

Ну совсем уж не галантно, согласитесь!

Сейчас Мазокур стоял возле мольберта с соломенным полотнищем, зажав в клюве кисточку из кончика хвостового пера почтенного Брахмапутры. О нет, сам-то Брахмапутра вовсе не был фанатом Мазокура и столь щедрых подарков ему не подносил. Длиннющее перо выдернула из хвоста своего мужа мадам Брахмапутра, пока тот пребывал в нирване.

Мадам Брахмапутра считалась самой преданной поклонницей творчества Мазокура (и его петушиной стати, кстати). Супруг и не думал ревновать, обнаружив сначала пропажу пера, а затем – наличие его варварски отрезанного хвостика в клювике у модного художника. Во-первых, у самого господина Брахмапутры отбоя не было от домогающихся и прямо-таки вожделевших его внимания курочек; во-вторых, он был абсолютно уверен в апатичности Мазокура к курам вообще.

Были у художника и постоянные заказчицы – курочки особого сорта… Ну, в общем, куры Тизанской породы. Эти куры-тизанки прямо-таки осаждали Мазокура мольбами изобразить их… как бы выразиться… в соблазнительных позах. Сверх всякой меры обеспеченные своими многочисленными пусиками-петусиками, куры-тизанки выплачивали художнику баснословные гонорары, ибо понимали, что затраты непременно окупятся. Лишь взглянув на их откровенные портреты кисти Мазокура, пусики-петусики взвинчивались сами и, соответственно, взвинчивали размеры спонсорского предложения.

Одни собратья по цеху панибратски обращались к Мазокуру: «Привет, Мазок!», другие, по большей части – завистники, за глаза именовали Мазокура Мазилой, а иные, чей интеллект был чуть выше средне-куриного, прозвали его Мазохом. Ибо только мазохист мог добровольно терпеть танталовы муки, постоянно созерцая аппетитных кур-тизанок и годами бороться с искушением, невыносимым для любого другого нормального петуха.

Но были в Кур-Щавеле и такие, кто помнил, вопреки всеобщей куриной беспамятности, о подлинной причине аскетической жизни Мазокура.

Случилась эта история уж давным-давно, когда по ту сторону горного хребта еще и в помине не было ни бройлеров, ни гройлеров, ни империй, ни Старших Канцеляров. «Неизведанные пустынные земли» – так прозвали захребетные территории на картах и атласах, в учебниках и научных диспутах.

Странно, что никогда и никому из кур и петухов, даже из тех достохвальных персон, что заседали в палате «Куриные мозги», не приходила мысль наведаться с экспедицией за горный перевал, просто хотя бы для того, чтобы поинтересоваться: а что же за земли там, годятся ли они для жизни и возделывания пашен?

Впрочем, странным такое безразличие к неизведанным, находящимся по соседству территориям, кажется только на первый взгляд. Ведь когда у тебя всего вдосталь, право слово, как-то не возникает желания взять да и оторвать свою куриную гузку от гамака и переться куда-то вверх по скалам… А если у кого-то такое желание и возникало, то оно… вовсе не было непреодолимым. И его, желание это, с легкостью преодолевали, благо к услугам борца с собственным любопытством были все житейские блага Кур-Щавеля.

В те времена заматеревший Мазокур и женился – по большой любви, надо сказать. Души своей петушиной не чаял в скромной, неприметной курочке, прозвал ее Мазочкой.

– И когда же моя Мазочка станет мамочкой? – ласково трепал, бывало, супругу по хохолку Мазокур.

Но вот они, вот – долгожданные яйца, аж целых два! Высиживая их по очереди, супруги мечтали, как назовут курят, гадали, кто у них будет – цыпики или цыпулечки? А вдруг – братик и сестренка!

В злосчастную «ночь ненастную» исчезли яйца.

Весь Кур-Щавель знал, кто похитил потомство четы Мазокуров, но все лишь разводили крылышками в стороны и повторяли одно и тоже:

– Такого просто не может быть! Чтобы у нас, в Кур-Щавеле, завелся вор, похититель детей… Может быть, он хочет выкупа? Ведь Мазокур жутко богат.

Хм, выкупа! И о том, что никакого требования о выкупе никогда не поступит, тоже знали абсолютно все в Кур-Щавеле.

А Мазокур впервые в жизни накричал на Мазочку:

– Ты никудышняя мать! Ты недостойна называться курицей-несушкой! Как ты могла не уберечь наших будущих курят?

Мазочка, плача, тихонько вышла из курятника и… больше ее никто никогда не видел. Может, она забрела в горы и там окончила свои дни в холоде и одиночестве; может, погрузилась в теплые морские волны, чтобы навеки упокоиться от позора…

После этого Мазокур стал таким, каким он стал – угрюмым, ироничным до сарказма, одержимым в работе и неприступным для представительниц другого пола.

А в тот печальный день Рябая Карлица Глаша созвала экстренное заседание «Куриных мозгов» и официально подтвердила то, о чем уже кудахтал весь Кур-Щавель (соседка растрепала, в точности как в поговорке: «Расскажи курице, а она – всей улице»).

– Меня бросил муж, Карлик Пит, – сообщила Глаша ровным голосом и вдруг залилась слезами: – Петя… Петенька… И все свежие яйца унес – пять штук! Одна я со своими недорослями курятами осталась.

– Как, как? Это же примерный семьянин, многоуважаемый академик Пит, кукаректор нашего достославного университета? Правда, бывший кукаректор, но все-таки… Был ведь…

«Окольцовцы» изо всех цыплячьих сил делали вид, что ушам своим не верят.

Хотя не кто иные, как они самые, незадолго до этого бурно обсуждали на площади Яйца и побег Карлика Пита, и похищение им своих собственных яиц.

Но постойте… Только ли собственных, то есть голубых, уникальных и неповторимых?

Тут-то и сообразили кур-щавельцы, что, помимо снесенных Рябой Карлицей Глашей, Карлик Пит прихватил и яйца четы Мазокуров…

Казалось бы, жене предателя и вора не место на председательском насесте в палате «Куриные мозги». Но как не пожалеть брошенку, оставшуюся одной-одинешенькой с курятами на карликовой шее?

Тут надобно сказать несколько слов об академике Пите, бывшем кукаректоре университета. Сам университет, как уже говорилось, располагался под открытым небом, на солнечной поляночке, и преподаватель расхаживал между рядами сидящих прямо на траве студентов, помогая солнцу плавить их куриные мозги своим монотонным кудахтаньем.

Рябой Пит был самым низкорослым из всего курино-петушиного племени Кур-Щавеля, ибо, как говорится, породой не вышел – происходил из редкого племени карликовых арауканов. Как он сам многозначительно подчеркивал – чилийских арауканов. Сама по себе редкость породы не давала в Кур-Щавеле никаких карьерных преимуществ, скорее – наоборот: именно принадлежность к многочисленному роду явно и неявно говорила в пользу ее носителя, подразумевая наличие внушительного стада сторонников.

Но! У карлика-араукана Пита были невиданные в Кур-Щавеле усы, волосяная крохотная бородка и такие же бакенбарды. К тому же – рябая шея и мордочка, очаровательные фиолетовые животик и ляжки. А серые, словно сапожки, голени, которым так шли миниатюрные шпоры? А бедовый, бордовый, вздернутый хвост? Каково, а?

Вот бы еще стати прибавить петушиной, да где ж ее взять? Не на котурны же становиться, тогда уж куры совсем засмеют.

Но решающим обстоятельством, позволившим Карлику Питу беспрепятственно себя возвеличить, было то, что жена его, тоже карлица-араукан по имени Глаша, несла… голубые яйца! Не белые, не коричневые, даже не черные, как жена Аяма, а – небесно-голубые!

– И кровь у нас – голубая, – заявил в курзале Карлик Пит, которого по причине его низкорослости чаще называли Петькой, а жена – ласково, любя – Петей, Петенькой…

– Да-да, мы – голубой крови! – утверждал карлик. – Кто желает, может убедиться! Ну, смельчаки, пустите мне кровь!

И встал в воинственную позу.

И все сразу как-то стушевались, даже Лег и Аям, всегда охочие до драки. Но… Клевать недомерка – это, знаете ли… Не петушиный менталитет. Даже не куриный. Проще согласиться – да, мол, вы – существа высшего порядка, у вас голубая кровь. Почему бы и нет? «Пусть будет…».

Используя момент, Карлик Пит предложил себя в Кукаректоры Университета, на освободившуюся к тому времени вакансию. Профессор Алектор, метивший на эту должность, промолчал, будучи в прострации от такой Петькиной дерзости. Заслуженный ученый был словно придавленный противнем цыпленок табака. А жену карликову, совершенно неприметную и даже не имевшую гребешка рябую курочку Глашу, новоиспеченный кукаректор предложил в бессменные председатели «Куриных мозгов».

И все почему-то согласились. Действительно, какой вред Кур-Щавелю может нанести эта тихая, во всем и со всеми согласная Глаша? Уж лучше она, чем неповоротливый и самовлюбленный Брахмапутра, чем Аям со своими ястребиными замашками, чем, наконец, тот же Алектор – ярый ретроград и (чур меня!) прозектор… Или вечный бедокур Лег, то и дело лягающий всех подряд.

А совсем уж экзотическая должность кукаректора университета как нельзя лучше соответствовала экзотичности Карлика Пита. С голубыми яйцами и голубой кровью – это ж научный феномен. Ему на роду написано заведовать всей наукой. Пусть будет…

И только теперь, после исчезновения Мазочки и академика Пита, да еще и семи яиц в придачу, в обществе стали кое-что припоминать (насколько курам вообще свойственна память).

– Э-э, – многозначительно говорили кур-щавельцы, – а ведь перед своим изменническим побегом за горный рубеж кукаректор университета (тогда еще – кукаректор) говорил о каких-то экспериментах с якобы открытыми им «голубыми теплыми лучами».

– Да-да, – подкукарекивали иные. – Мало того, что лучи эти, по его словам, могли успешно заменить наседку – нет, это, мол, еще далеко не все!

Профессор Алектор припомнил научную подоплеку изобретения Карлика Пита. Под воздействием этих никем не виданных лучей куриные яйца якобы становились двух-желтковыми, то есть население Кур-Щавеля, по идее, в самое ближайшее время могло вырасти в геометрической прогрессии!

Это известие взволновало общественность, патриотически настроенные «окольцовцы» славили Карлика Пита и его открытие:

– Пассионарный взрыв! Пассионарный взрыв и захват всего мира! – скандировали возбужденные кукарекуны.

И здесь Карлик Пит допустил главную пиаровскую ошибку. Окрыленный прежними своими успехами перед курино-петушиным стадом, он объявил, что голубые теплые лучи столь плодотворно влияют исключительно на голубые яйца и ни на какие более.

И тут податливые кур-щавельцы тупо заупрямились. Напрасно Карлик Пит до хрипоты кудахтал, что это лишь начало эксперимента, что когда-нибудь пассионарный взрыв охватит и все остальные куриные породы…

– Нет уж, – мрачно изрек профессор Алектор. – Я ученый, я историк, и уж я-то знаю, чем кончаются такие эксперименты с генетикой! Скоро все мы превратимся в государство карликов, пусть даже и с голубой кровью! Они, эти карлики, возьмут количеством, ускоренным воспроизводством.

На своей улочке и курочка храбра… В результате всеобщего куриного переполоха Карлик Пит был немедленно смещен с поста кукаректора университета, на эту должность «Куриные мозги» определили Плимутрока, который благодаря этому через полгодика и стал называться «Премудрым». Кандидатура профессора Алектора была слишком уж очевидной, а окольцовцы не любили банальных решений, ибо тупое следование здравому смыслу – это не куриный менталитет.

Но вот оборудование, испускающее голубые теплые лучи, бывший кукаректор Карлик Пит не отдал.

– Моя личная собственность, созданная на мои средства, – заявил он представителям ОПа (подразделения по обеспечению Общественного Покоя). – Не верите? Проверьте финансовый баланс университета, оттуда не потрачено ни зернышка на мое открытие!

И от Карлика Пита отступились – что тут, в самом деле, возразишь…

Бегство Карлика Пита со всем его научным оборудованием глухо обсуждалось в палате «Куриных мозгов», когда в зал заседаний вместе с порывом вихря ворвался «неокольцованный» Петел (тогда он еще не был Петелом, а именовался Кукой или Чикой).

– Слушайте все! – захлебывался кудахтаньем Кука, потрясая какими-то бумажками. – Пит был самозванцем! Я выяснил, я разоблачил его!

– Самозванцем? – пронеслось по жердочкам.

– Да! Никакой он не араукан! Он из породы рябых глинистых кур! К тому же – полтавских, а вовсе даже не чилийских!

В «Куриных мозгах» поднялся ветер: все, как один, истошно принялись цыкать на Чику, махать крыльями:

– Цыц, Чика! Кыш, Кука!

Рябая Карлицы Глаша тихонечко заплакала (она вообще была любительница пустить слезу).

Окольцовцы оторопели. Вторичного позора их курино-петушиные сердца просто не выдержали бы. Мало того, что не кто-нибудь, а кукаректор университета оказался вором и изменником, этого мало, оказывается! Это еще не вся глубина падения общепородного сообщества! Выходило к тому же, что на вершине элиты Кур-Щавеля очутился самозванец, петух без роду и племени! Без высокого рода и без славного племени, имелось в виду. Вот так взять и околпачить окольцовцев?!

– Спокойно, друзья, спокойно, собратья-окольцовцы, – как нельзя вовремя раздался уверенный басок профессора Алектора. – Я тоже провел кое-какие изыскания. Так вот…

– Что? Что? – вразнобой квохтали окольцовцы.

– Самозванец был действительно никакой не араукан. Он – из породы минорок. Карликом стал, потому что выродился.

И все посмотрели на Глашу. И всех охватил жесточайший минор. Выходит, и она – выродившаяся минорка?..

Но Рябая Карлица Глаша продолжала лить слезы, и ее происхождение обсуждать не стали. Неудобно как-то… В другой раз.

– А яйца? – вспомнил кто-то. – А как же голубые яйца?

– Он их банально красил, возможно – соком голубики, – пробасил Алектор.

– Неправда, – всхлипнула Рябая Карлица Глаша.

Что с нее взять… Пожалеть только разве что… Ведь она-то и есть главная жертва хитроумного самозванца, обманщика и шарлатана от науки.

А Кука-Чика с тех пор уже как-то привычно стал появляться на всех заседаниях «Куриных мозгов», и никто почему-то не спросил его ни разу: «А что, брат, ты тут делаешь без серебряного ободка на левой лапе?»

Потом и ободок вожделенный у Кука-Чики нежданно появился – там, где положено, на голени левой ноги. Когда и на каком заседании его избрали в окольцовцы, никто понятия не имел. Но ободок – вот он, и все сделали вид, что так тому и быть. Привыкли.

Дальше-больше. Через какое-то время по Кур-Щавелю прошел слух, что из своего хутора в предгорье исчез известный в прошлом артист, ученый и потешный «надежа-боец[14]» по прозвищу Бравый Герой. За что бы не брался этот незаурядный петух, все у него выходило «на ять». Пел он на разные голоса, что было не столь красиво, сколь оригинально. Бойцовые петухи завидовали его стати и ловкости, хотя первых мест на состязаниях Бравый Герой не домогался и не искал – захандрит бывало, да и не выйдет на ристалище. Пижоны ревновали к его умению всегда выглядеть стильно и вместе с тем – солидно.

Даже профессор Алектор, уже получивший кафедру в университете, признавал перед самим собой, что завидует необычному складу ума Бравого Героя, его умению находить сложные технические решения там, где никому и никогда не пришло бы в голову их искать.

Вместе с тем был сей петух необычайно скромным, его всегда коробило, когда на улицах Кур-Щавеля он слышал в свой адрес: «Вон идет Бравый Герой!». Со всем смирением, присущим подлинным титанам духа, подписывался он так: «Б. Рой», как бы преуменьшая значимость своих нашумевших подвигов и гордой независимости.

Петухи Бравого Героя побаивались, иначе – как знать? Возможно, нашлись бы догадливые и спросили его напрямик: «А может, не такой уж ты и скромняга, Б. Рой? А? Смотри-ка, ты ведь подписываешься латинскими буквами – случайно ли? «B. ROI[15]»… Ха-ха! Ты от самоуничижения уж точно на сковороде не изжаришься!»

Итак, неужели же Бравый Герой лелеял планы стать Бон Роем – милостивым царем Кур-Щавеля? Возможно, возможно… Одно время все к тому и шло – ибо кого ж еще и прочить на курино-петушиный престол, как не самого популярного и любимого в обществе героя, Бравого Героя?

И вдруг вмешалась любовь.

Угораздило же его влюбиться, да не в кого-нибудь, а в Мазочку, далеко не самую пышную и броскую курочку в Кур-Щавеле! Тогда она, правда, Мазочкой еще не была – так, жила себе без роду и племени, одна-одинешенька. По-разному толковали об этой любви Бравого Героя: одни называли ее популистским шагом на пути к власти, другие – прихотью пресыщенного жуира, третьи… Третьи оказались правы: это действительно была любовь. Как есть – она самая.

Но Мазочка была покорена Мазокуром. Ибо и у курицы есть сердце[16]… И живет она не только клювом, зобом и, простите, гузном. Художник казался ей небожителем, представителем иного, неведомого мира. Будто пришедшим из-за хребта, где какие-то неизведанные земли…

По сравнению с ним Бравый Герой был в глазах Мазочки лишь «одним из» – одним из красавцев, одним из умников, одним из мастеров петушиного боя. И все.

А Мазокур-то – художник! Причем великий художник, на века!

А ведь именно Бравый Герой, а вовсе даже не Мазокур, впервые в истории открыл глаза всем художникам Кур-Щавеля, что существуют не только цвета, но и оттенки! В результате своих гениальных по неожиданности экспериментов он установил, что, если смешать желтую и синюю краску, то получится зеленая; красный плюс синий цвета дают в сумме коричневый, желтый и красный – преобразуются в оранжевый, красный и белый – превращаются в розовый… И, смешивая краски, можно добиться любого оттенка!

Тогдашний ректор университета Кур-Щавеля, низкорослый академик Пит, предлагал Бравому Герою открыть художественный факультет и возглавить его, стать Кур-Ратором, как и Алектор; «Б.Рой» вяло отказался. Насовывал Пит герою Кур-Щавеля и физико-химическую кафедру, и опять же – тщетно. Бравый отмахивался: мол, меня больше прельщает свобода творчества. Хочу – стану самым гениальным математиком, хочу – химию захимичу.

И что же?

Без официальной должности, без патентов на изобретения и, наконец, без грамотного и своевременного «пиара» Бравый Герой так и остался частным лицом в Кур-Щавеле. «Б. Роем». Потихонечку его стали то там, то сям именовать чудаком… лохом… Неудачником, проморгавшим свою карьеру.

Конечно же, художникам, и, в первую очередь – Мазокуру – даже не приходило в голову, что в своем творчестве они все, как один, используют технику приготовления красок и оттенков, изобретенную Бравым Героем. В самом деле, ну что может изобрести или, тем более, открыть этот прожигатель жизни? Так, ляпнул что-то где-то, взятое откуда-то с потолка… Вот они – да, они трудяги, их талант (а кое-кто употреблял и понятие «гениальность») зиждутся на самодисциплине, упорной работе, творческом поиске… А Бравый Герой – лишь яркий, но короткий фитиль.

Именно так, как все прочие, думала о Бравом Герое и Мазочка.

– Тоже мне, принц выискался! Даже в цари, говорят, метил… – надменно говорила жена Мазокура. – Курощуп надменный, воображала!

Но в душе ей все-таки льстило, что Бравый Герой, к услугам которого были все курочки Кур-Щавеля, остановил свой выбор на ней, сделал именно ее дамой своего сердца.

А может, и не так все было. Но в памяти кур-щавельцев все осталось именно в таком вот примитивном виде.

С тоски, воспоследовавшей вслед за неразделенной любовью, Бравый Герой удалился из Кур-Щавеля, построил себе хуторок в предгорье. Жил он там в полном одиночестве, гостей не жаловал и не привечал, и посему о нем многие уж позабыли.

И теперь, в дни всеобщего курьего переполоха, было уже весьма затруднительно определить, когда именно он исчез. В хуторе не нашли многих необходимых в хозяйстве вещей, а также – телеги, на которой весь этот скарб вполне можно было перевезти на довольно большое расстояние.

– Он подался через перевал, – сказал член особой комиссии по расследованию обстоятельств исчезновения гр. Б. Роя.

Этим авторитетным членом был далеко еще не старый в то время и полный сил Своемудрый Плимутрок (это позже, с годами, от станет Премудрым Плимутроком, а тогда сей достойный петух еще проходил стадию своемудрия, благополучно миновав период суемудрия).

– И взял с собой все необходимое, – добавил авторитетно.

Действительно, две узенькие колеи, оставленные колесами телеги, уходили вдаль и вверх – через горный перевал.

Тут-то и начали соображать некоторые из «Куриных мозгов»…

– Э-э, – многозначительно подмигивали они другим «мозгам», кумекающим в том же направлении, – а Мазочка-то наша? А? Уж не вместе ли с Бравым Героем свалила она через перевал, на неосвоенные земли?

– А почему бы и нет? – пожимали плечами «согласно думающие мозги», или, как их сокращенно называли, окольцовецкая фракция «Содум». – Мазокур ее выгнал… Куда ж ей было податься?

– А Бравый Герой все-таки молодец, добился своего! – хвалили своего кумира его почитатели. – Уж он-то всегда получит то, что захочет!

– И к тому же без «прицепа» курочку заполучил, – квохтали-подхихикивали самые проницательные и самые «согласно думающие мозги». – Яйца-то Мазокуровы пропали!

– И очень своевременно, прямо скажем, пропали, – зловеще цедили в комиссии по расследованию обстоятельств исчезновения гр. Б. Роя. – Как вы думаете, принял бы Мазочку Бравый Герой, если бы она принесла с собой в подоле два чужих яйца?

– Так может, и яйца-то от него, от Бравого Героя? – захлебывались квохтаньем от такого открытия две любопытствующие клуши. – Может, они с Мазочкой-то уже давно… того… топчутся?

Мазокур, стоявший поодаль, будто оглох и онемел. Странный хрип, похожий на предсмертный, вырывался из его полуоткрытого клюва, когда он смотрел на две узенькие колеи, оставленные телегой Героя. Будто две неразлучные отныне судьбы уходили прочь из Кур-Щавеля, прочь от него, брошенного навсегда Мазокура…

Художник вспомнил, что его породу Галан еще иногда называют петухами-глухарями. И за это в детстве его дразнили сначала – «Глухарь», а потом, ввиду безответности и необидчивости – «Глупарь». Глупарь! Что он наделал… Своими собственными шпорами порвал на куски невозвратное счастье!

– Так в погоню, в погоню за ними, за этими сепаратистами-изменниками! – вопили юные и хорохорящиеся Лег и Аям. – Они ушли за хребет, в неизведанные земли! Пит, Герой и Мазочка!

И все как-то бочком стали расходиться… Слово «погоня» ну совершенно не соответствовало куриному менталитету, нарушало Общепородный Покой.

– Какая еще погоня, – Плимутрок положил оба крыла на плечи Лега и Аяма. – Наверняка они ушли потайными тропами, между пропастей и вулканов… Пусть уходят, ну их ко всем червям.

– И будет у них там лямур-де-труа! – кукарекнул Аям. – Нам такие семьи не нужны!

Глава восьмая

Демарш кур-Тизанок

Но вернемся опять в тот солнечный денек, когда профессор Алектор и доцент Петел шествовали в редакцию газеты «Курям».

– Самое печальное, – продолжал профессор со вздохом, – если я вдруг прав…

– Прав – в чем? – живо поинтересовался Петел.

– В том, что… Эти вот Лег и Аям… Ну хорошо, если они по молодости лет друг друга клюют и царапают. А если… Если только потому, что один – абсолютно, до мозга костей – черный, а другой – такой белый, что в глазах солнечные курята прыгают. Каково, если так? Если подлинная причина драки – цвет перьев?

– Опять-таки не понимаю вашей вселенской тоски, – пожал плечами доцент. – Вы же постоянный член президиума нашего центра «Куриные мозги» – парламента, выражаясь бройлерным языком. И что вы видите со своего президиумного насеста? А? Все окольцовецские фракции сформированы по родовому признаку: плимутроки занимают свою жердочку, леггорны – свою… Не говоря уж о фракции кур-тизанок.

– Фракция – это гудрон! – резко оборвал собеседника Алектор.

А сам подумал: «И как это я раньше, старый, тертый и стреляный петух, не обращал внимания на такую, хм, закономерность? Жердочки и узко-жердочные интересы – вот тайный механизм управления Кур-Щавелем!»

И к появлению в палате «Куриных мозгов» жердочки кур-тизанок он, профессор, говоря по совести, тоже приложил свою четырехпалую лапу. Он, известный своей приверженностью семейным ценностям и святости брака! Конечно, оппоненты издевались над престарелым ученым, говоря: «Легко тебе слыть сторонником крепкой да нерушимой тюрь… то есть, семьи, ты же никогда не хлебал домашних щей, не ведаешь, как они порой бывают горьки!

А с курами-тизанками случай вышел такой. Как-то они целой ватагой ввалились на заседание палаты «Куриных мозгов», и даже охранник Брама, начальник ОПа, который был столь огромен и силен, что мог в одиночку повалить с десяток петухов, не говоря уж о курочках, не смог остановить этот демарш кур-тизанок.

Предводительшу курочек тизанской породы, мамашу Коко, в шутку называли даже не жилистой, а «мужилистой» теткой. И клиентами ее были обычно либо петушки «с отклонениями», которых, по сути, и петушками-то назвать было бы срамно, или… Симметрично «отклоненные» куры. И тех и других в Кур-Щавеле было так мало, что они не заслужили даже особого статуса, права называться «меньшинствами».

Не добившись успеха и благосостояния на «трудовом фронте», Коко резво принялась за администраторскую работу. И благодаря своей мужилистости быстренько привела кур-тизанок к повиновению. Благо рассчитывать на заступничество ОПа таковые асоциальные элементы, как куры Тизанской породы, не могли.

Ввалившись с толпой кур-тизанок в палату «Куриные мозги», мамаша Коко в ультимативном тоне потребовала предоставить ей и ее «цыпочкам» свою собственную жердочку в национальном мыслительном центре.

– Ну, это уж ни в какой курятник не лезет! – прикрикнул на зарвавшихся кур-тизанок Премудрый Плимутрок. – Ваш, сударыни, образ жизни просто не позволяет вам находиться в представительном органе государства честных кур и…

Премудрый Плимутрок поперхнулся, но все же договорил:

– …и порядочных петухов.

Кое-где по углам «Ума палаты» послышались сдержанные смешки, и Премудрый, стушевавшись, занял свое место в президиуме.

– Нет, зачем же? Договаривайте! – вскинулись куры-тизанки. – Вы намекаете на то, что мы не трудящийся элемент? Да?

– А хотя бы и так, – важно задрал хохолок Мазокур.

– Эх, Мазокурушка ты наш миленький, и ты – не с нами, – скорбно пропела мамаша Коко.

И подала сигнал своим «цыпочкам».

Те, смеясь и игриво подкудахтывая, выволокли Мазокура с насеста на всеобщее обозрение, окружили его кольцом и завели плясовой хоровод, да с песней:

Ох ты, Петя-петушок,

Золотой гребешок,

Масляна головушка,

Шелкова бородушка!

– Цыц! Замолчать! – возгласил секретарь собрания Лег. – Песня запрещена специальным указом «Куриных мозгов» еще в… в…

Он не смог вспомнить. Он лишь беспомощно тыкал крылом в длинный баннер, висящий на стене собрания: «Вечный позор Петьке Рябому!»

Между тем в круг повыскакивали со своих насестов наиболее горячие петушки-окольцовцы, начали приплясывать вместе с Тизанками, подкукарекивать.

Тизанки грянули уже всеми своими глотками, а кое-кто – и зобом, дрожащим контральто:

Ходит Петя по избе,

Да похаживает,

Да бородушку свою

Все поглаживает!

Меня бедненькую,

Меня страстненькую,

Он потаптывает, ох потаптывает!

– Ну и довольно, – тихо рек Премудрый Плимутрок, и все почему-то сразу успокоились, принялись протирать взмокшие гребешки, рассаживаться по насестам. Угрюмо поплелся на свое место и поклеванный любвеобильными курами-Тизанками художник Мазокур.

Мамаша Коко снова воспользовалась паузой:

– Тогда я хочу спросить профессора Алектора – надеюсь, с его мнением здесь все хоть сколько-нибудь считаются, верно?

– Верно! – заквохтало собрание. – Вмажь им, уважаемый Алектор, коли уж Мазок не вмазал!

Профессор поднялся с насеста президиума, почему-то волнуясь. Очевидно, многоопытный ученый уже заранее предчувствовал какой-то подквох со стороны мамаши Коко.

– Ну, – только и сказал Алектор, избегая смотреть в подведенные глазки кур-тизанок, хотя уж он-то никогда в жизни не топтался с ними.

– Скажите, профессор – какая работа самая трудная, самая важная и самая долгая? – подбоченясь, выкрикнула Коко.

– Работа над самим собой, – твердо, как непреложную истину, возгласил Алектор.

– Правильно! О, Ратор, правильно! – подхватили нестройные голоса нескольких окольцовцев.

– А вы, доцент Петел? Вы, как ученый, тоже так считаете? – повернулась к своему давнему приятелю мамаша Коко.

– Ну да, разумеется, в этом вопросе я вынужден проявить солидарность с профессором, – как можно развязнее прокудахтал Петел.

– Вот видите! – торжествующе обвела всех взглядом самовыдвиженка. – А теперь я скажу вам, что никто другой, как мы, куры Тизанской породы, не работает над собой столь усердно, кропотливо и ежечасно! Вы, окольцовцы-петухи, посмотрите на нас и сравните то, что видите, с обликом ваших жен! А вы, клуши, признайтесь хоть самим себе: разве не мечтаете вы смотреться так, как мы? Пожить хоть недельку нашей жизнью?

Заранее подготовленные «цыпочки» хором возгласили:

– Куры-тизанки – это истинное лицо всей прекрасной половины населения Кур-Щавеля! Кур-Тизанок – в окольцовки палаты «Куриные мозги»!

По жердочкам прокатился одобрительный шепоток:

– А они вовсе даже не дуры, эти самые тизанские куры!

И тут подала голос председательствующая на собрании рябая курочка Глаша, которая вечно что-то вязала на своих коленях даже во время самых бурных дебатов:

– Но вы, милочки, простите… Не несете яиц, не увеличиваете народонаселение Кур-Щавеля!

Однако мамаша Коко уже почувствовала кураж, глядя, как алые «бородушки» окольцовцев-петухов становятся все более масляными, а гребешки прямо-таки золотятся от похотливого пота.

– Ой-ой-ой, уважаемая председатель! – Коко распахнула крылья в полупоклоне. – Совсем вас не заметно что-то. Оно и понятно: добродетельную курицу обычно издали заметишь по ее выводку. Так где же ваши курята, благочестивая Глафира? Глаша-мамаша! Ну, кроме оболтуса Рябчика, сыночка вашего первого, что уже вырос и постоянно является нашим клиентом.

– Мы ему даже скидочку за это предоставили, – хихикнула курица-Тизанка Хи-Хи.

– Мы зовем его Рябчик-Жерябчик, – томно повела подведенными бровями кура-Тизанка Ку-Ку. – Его-то я никогда не кидаю, уж больно резвый Жерябчик…

– Глаша-мамаша! Где ваш папаша? – загалдели все «цыпочки» разом, как по команде.

В наступившей тишине председательствующая встала с насеста, шмыгнула ноздрями и пошла прочь, к выходу, путаясь ногами в своем вязаньи.

– Для кого вяжем-то? – крикнула ей вслед мамаша Коко.

На нее тут же со всех сторон зацыкали: это было уже слишком, перебор…

Председательский насест временно занял, со всеобщего одобрения, профессор Алектор – все прекрасно понимали, что, пожалуй, только он один из всех присутствующих окольцовцев мог быть абсолютно беспристрастен в отношении кур Тизанской породы.

Профессор поднялся, долго протирал пенсне, тщательно отсморкался.

– Ну, учитывая весьма и весьма убедительный довод присутствующих здесь кур Тизанской породы… Это я насчет их постоянной работы над самосовершенствованием…

– Ставьте на голосование, уважаемый Алектор! – донеслись возбужденные петушиные голоса, которые уже не чаяли, как бы поскорее выбраться отсюда, взяв под крылышко какую-нибудь цыпочку.

– Ставлю на голосование, – кивнул профессор.

В результате подсчета голосов куры-Тизанки получили сразу три серебряных колечка в палате «Куриные мозги». Первое, естественно, досталось мамаше Коко, второе – миниатюрной Хи-Хи, а третье – вальяжной Ку-Ку. Так ее прозвали за то, что она здорово наблатыкалась «кидать» петухов, строивших ей «куры» и предлагавших шуры-муры.

Пшено и червей эта курица-Тизанка брала вперед, авансом, а потом говорила: «Ку-ку!», взмахивала крылышком и ловко смывалась с места предполагаемого «топтанья».

Посему-то ее и считали умнейшей из всех кур-Тизанок, а это, согласитесь, как раз то самое качество, которое столь необходимо в собрании «Куриных мозгов».

– А яиц мы вам еще принесем столько… Ого-го! Выше резного петуха на крыше, – квохтали счастливые и мокрые от слез радости куры-Тизанки, новые избранницы палаты. – Вот увидите! Мы все теперь быстренько повыходим замуж, окольцовки все-таки! Мы – солидная партия, в смысле… не политики, а женитьбы. А на наше место придут другие труженицы над собой, над своим совершенствованием!

Так профессор Алектор вольно или невольно «протащил» кур Тизанской породы в «Ума палату».

– Целых три, кто бы мог подумать! – сокрушался в тот день старый околпаченный петух. – Безмозглый я каплун! Это ж целая фракция!

– Фракция, уважаемый профессор, это гудрон, – назидательно молвила ему на прощанье мамаша Коко и нежданно-негаданно, ласково так, клюнула ученого в поседевшую грудь.

И что-то в этой старческой груди ёкнуло, шевельнулось…

Во всяком случае, в дальнейшем ни он сам, ни другие «мозги» нации ни разу не пожалели, что в окольцованных рядах появились куры-Тизанки. Их патриотизм, прагматизм и неожиданная логика многократно повергали собрание в восторг и срывали шквал оваций в палате «Куриных мозгов». По любому вопросу, кстати говоря.

Уж они-то умели считать каждое зернышко бюджета, хотя и позволяли себе порой безответственные заявления:

– Зачем мы вагонами отправляем бройлерам пшено? Они скоро опять нападут на нас, сольют гудрон с летучего пузыря!

– Но, дорогие тизанушки, – возражали неспешные, основательные окольцовцы, – слить гудрон они могут разве что на полоску, где за стеклом растут лютики! Дальше им по небу не продвинуться!

– Лютики – это тоже наше достояние, – хихикала Хи-хи. – Это винтажно! Это символ любви – прекрасной и опасной… Как и от лютиков, от любви тоже можно кое-чем заразиться. Так что же, вы будете голосовать против любви?

– А, кстати, зачем нам гудрон? – подал голос медлительный и вальяжный Брахмапутра.

На него зашипели, захлопали крыльями:

– Не втягивайте «Куриные мозги» в ненужную дискуссию! Гудрон, о длиннохвостый, – это вопрос ментальный! И точка.

– Согласен, точка, – не унимался почтенный Брахмапутра. – Но зачем им столько пшена? У них его куры не клюют!

– Потому что у них ни кур, ни петухов нет! – заржал Конь-Кур, редактор газеты «Курям».

– Поддерживаю вопрос, – тягуче проклокотал Премудрый Плимутрок. – И сам же готов на него ответить. Когда бройлеры скупят у нас достаточное количество зерна, их печатные издания – газеты «Грейдер», «Вестник Гудрона» и журнал «Стальной панцирь» тут же развяжут на своих страницах кампанию о якобы грядущем глобальном похолодании. И, соответственно, падении урожайности на нивах Кур-Щавеля.

– И что? И что дальше? – встрепенулись «куриные мозги».

– А то, – веско кукарекнул Премудрый, – что цены на пшено резко подскочат вверх. И теперь уже не мы им, а они нам будут втридорога продавать наше с вами зерно.

– Причем, – добавил профессор Алектор, – не за их гудрон, который нам уже некуда девать, а…

– А за что же? – вспетушились окольцовцы.

– За территорию! – каркнул Алектор. – Для начала – за ту полосу, что ими же злостно засеяна лютиками. Мы использовать эти земли уже не можем, они это прекрасно понимают… И мы, скорее всего, согласимся уступить им эту никчемную полосу, которая уже и так вроде как нейтральная. А они, как правильно было сказано, зальют ее гудроном, и вот – на тебе, пожалуйста! Готов плацдарм для вторжения и захвата Кур-Щавеля.

В «Ума палате» возникло тягостное молчание. Куриные мозги переваривали столь чудовищную информацию чудовищно медленно.

Секретарь Лег подмигнул мамаше Коко: мол, перемени тему… Та поняла и тут же выдала такое…

– У меня еще один вопрос. Почему в Империи Бройлеров целых три печатных издания, а у нас – только одно?

Редактор газеты «Курям» окольцовец Конь-Кур заерзал на жердочке. Он ревниво охранял монопольное право своего издания называться единственным в стране рупором общественного мнения.

Конь-Кур решительно привстал с насеста.

– Потому, что их больше, чем нас, – пояснил он. – Бройлеров в этом мире всегда больше, чем… гм… нормальных кур и петухов. Поэтому львиная доля средств массовой информации работают на них, на бройлеров. Ориентированы на такого рода читателей.

Таким вот образом вопрос о поставках пшена в Империю Гройлеров в обмен на ненужный гудрон сам собой рассосался и даже не был поставлен на голосование.

Но чаще всего куры-Тизанки добивались положительного решения своих окольцовецких запросов.

– Что это за баннер такой срамной протянут через всю стену в палате курьего ума? «Вечный позор Петьке Рябому!!!» Целых три восклицательных знака, во как! Это что, от непомерного ума? А кто такой этот Петька-Рябой?

Мамаша Коко, Хи-Хи и Ку-Ку так и сыпали вопросы, словно в кормушку – просо.

– А правда, кто это – Петька Рябой? За что Кур-Щавель его проклял? – раздались отовсюду выкрики молодых депутатов – да и представителей среднего поколения, кстати, тоже. – Висит, мозолит нам глаза куриными мозолями этот паршивый плакат, а мы даже не знаем, про кого это!

Председательствующая на сей раз, как обычно, Рябая Карлица Глаша совершенно уткнулась в свое вязание и лишь часто-часто вздрагивала.

– Как это – кто такой Петька Рябой? – возопил Премудрый Плимутрок. – Это же… Это… Государственный секрет!

– От окольцовцев – секрет? – единым квохтом выдохнула фракция Тизанских кур. – Такого в этих стенах быть не должно!

И баннер – который, прямо сказать, действительно был довольно странный, просто на него уже давно никто не обращал внимания, – так вот, несерьезный в столь ответственном помещении баннер был снят без всякого голосования.

Главным же проком от появления в народном собрании кур-тизанок стало увеличение явки «окольцовцев» на все без исключения насесты в палате «Куриные мозги»: с ними, с тизанками-окольцовками, стало весело, интересно и очень деловито.

Петухи-окольцовцы (коих, разумеется, было подавляющее большинство) с появлением в их рядах кур-тизанок под столь благовидным предлогом (я на заседание!) спешили из своих многодетных курятников в мыслительный центр. Ну, эти-то – по вполне объяснимым причинам; а вот курочки-окольцовки? Почему они-то активизировали свою работу в «Ума палате» с появлением своих извечных соперниц и разлучниц?

Очень просто: потому что надеялись перенять у Тизанок какой-нибудь новый фасон укладки перьев, начес хохолка, цвет лака на аккуратно постриженных коготках…

– Кво! Кво-о-рум! – всякий раз возглашал секретарь собрания Лег.

И при этом неизменно поворачивался к жердочке, занимаемой фракцией мамаши Коко, подмигивал двусмысленно (или недвусмысленно?):

– Я крыс топтал! И хорьков топтал! – гнул он свои корявые пальцы.

– И я! И я! – выпячивали свои грудки петухи всех мастей.

В общем, с новыми окольцовками в собрании «Куриных мозгов» на какое-то время воцарились сплоченность и единодушие.

– Вот что значит впрыснуть новую бобровую струю, – назидательно говорил Премудрый Плимутрок.

Но самое большое и невиданное доселе новшество куры-Тизанки ввели в практику окольцовецских собраний, неожиданно продемонстрировав свою техническую подкованность.

– Да вы похлеще наших препов с технического факультета! – восхищался горячий Аям.

– Бери выше! – подхватывал его заклятый друг Лег. – Похлеще наших летных инструкторов!

– А что? – удивлялись Тизанки, выслушивая таковые комплименты от горячих, почти что жареных петухов. – Техника – это наш профессиональный конек, уж вам-то, уважаемые, да об этом не знать!

– И всякие технические приспособления – тоже, – хихикала Хи-Хи. – Вспомните-ка подвешенную корзинку без дна и резинки для шпор, на которых мы раскачиваем всех желающих потоптаться экзотично!

И дамские угодники всякий раз сконфуженно ретировались…

А новшество было вот какого рода.

– Мы поняли, почему работа мыслительного центра идет так медленно, вопросы встают так вяло, будто… ну, в общем, как у старого, жесткого петуха, – заявила как-то окольцованная серебром Коко.

– Интересно, – с иронией вскинул клюв доцент Петел. – Тут вообще-то лучшие куриные мозги собраны…

– Дело не в мозгах, а в фантазии, – мягко возразила мужилистая Коко. – У нас, курочек свободного выпаса, ее, увы, побольше наберется.

– Уважаемая Коко, пройдите к столу президиума, встаньте и скажите всем, – торжественно рек секретарь Лег.

Мамаша Коко элегантно слетела с насеста фракции кур-Тизанок и ловко приземлилась рядом с секретарем, обдав зал цветочными благовониями.

– Вся беда в том, что все мы закисли на одних и тех же жердочках, засидели их, как мухи, – говорила мамаша. – Движения нет, понимаете? А без движения…

– … нет уско-ко-рения, – кукарекнул Кука-Петел.

– Но мы вдохнем жизнь в наши собрания! – вспетушилась Коко. – Жердочки, которые сейчас намертво прикреплены к столбам и стенам, следует сделать… наподобие качелей! Подвесить под потолком на веревках!

– Зачем это? – недовольно проквохтали маститые возрастом «окольцовцы», привыкшие дремать на заседаниях.

– Чтобы в этих стенах всегда был мозговой шторм! То есть – штурм! Представьте: вопрос ставится на голосование. И вместо долгих прений, от которых преет и ноет задница, а у петухов-окольцовцев страдает мужская функция, так вот, мы предлагаем…

– Что? Что? – взвыл в ажитации зал.

– Каждая жердочка с единомышленниками отрывается от привязи, подвешивается на веревках и – туда-сюда! Блоки окольцовцев начинают раскачиваться на своих качелях. Кто поддерживает – качается на своей жердочке в одну и ту же сторону, кто против – летает взад-вперед навстречу оппонентам. А секретарь подсчитывает голоса!

Большинству окольцовцев это предложение показалось забавным и деловым одновременно. К тому же, катаясь на качелях рядом с курами-окольцовками (особенно – Тизанской породы), предоставляется удобный случай ущипнуть их за ляжку, а то и за окорок…

Уже следующее заседание проходило точь-в-точь по предложенному Тизанками сценарию. До чего же упоительной стала работа «Куриных мозгов»! Смех, кукареки, возмущенные, а то и кокетливые квохи – и это вместо скучных пауз, перемежаемых отдельными и не слишком-то умными репликами!

– Наш мыслительный центр, друзья, превратился в маятник истории! – пафосно прокукарекал доцент Петел и все шумно захлопали крыльями в знак одобрения.

«Пожалуй, с помощью этих кур-тизанок я еще стану заместителем председателя», – думал довольный Петел.

– Неплохо бы приказать подавать прохладительные напитки, – внесла предложение одна из возбужденных голосованием «окольцовок», обмахиваясь крылом.

Это была, как ни странно, домовитая прежде жена Кур-Раша, который с недавних пор сам сидел сиднем с курятами.

И предложение это было с восторгом принято.

А вскоре по Кур-Щавелю уже множились расклеенные объявления: «Срочно требуется няня для ухода за курятами».

Собрания «Куриных мозгов», которые теперь проходили чуть ли не ежедневно, превратились в сплошной нескончаемый куртаг[17]…

Правда, борьба за голоса стала по-настоящему нешуточной. Бывало, две синхронно раскачивающиеся жердочки, перемигнувшись, на лету подхватывали жердочку встречную, пролетавшую мимо них посередине. Желание-то было самым что ни на есть благим: перетянуть противостоящую жердочку на свою сторону. Однако при этом случались болезненные падения, ушибы, переломы…

– Что ж, законотворчество совершается через боль и страдания, – говорил на это Премудрый Плимутрок.

Ему-то самому никогда не приходилось участвовать в столь рискованном голосовании: он вместе с профессором Алектором, Рябой Карлицей Глашей и почтенным, всклокоченным Кочетом неизменно сидел на неподвижном и удаленном от кипения страстей насесте президиума…

А профессор Алектор с тех пор, вспоминая сладостное прикосновение клюва мамаши Коко к его дряхлой груди, при слове «фракция» презрительно фыркал: «Фракция – это гудрон, уважаемый. А у нас – собрание «мозгов». Да-с».

Правда, с некоторых пор кое-кто стал подмечать, что от престарелого профессора нет-нет да и почуется сладковатый душок цветочных натираний. И даже иногда – запах натертого хрена и чеснока, который обычно применяли для ухода за своими тушками куры Тизанской породы.

Глава восьмая

Непристойное происшествие, случившееся на Площади Яйца

До редакции газеты «Курям» было еще неблизко, и профессор Алектор решил передохнуть рядом с Мазокуром, творящем свой очередной шедевр. Естественно, рядышком пристроился и его спутник – доцент Петел.

«Интересно, что он такое сейчас мажет, стоя перед сим прекрасным видом на горы и речку Поколенку?» – подумал профессор Алектор и подошел поближе.

Река называлась Поколенкой вовсе не потому, что ее кипучие горные воды помнили о многих поколениях кур и петухов, а потому, что кое в каких местах куры могли перейти ее по колено. И тем не менее речушка была весьма живописной в лучах солнца, с белыми валунами посреди и вкуснейшими водомерками, стремительно сновавшими по ее поверхности.

Мазокур равнодушно кивнул научному светиле и вновь обмакнул в краску роскошную кисточку из брахмапутриного пера. Алектор глянул через плечо художника и издал хриплый, протяжный квохт. От изумления, не иначе.

На полотне извивался, как живой, жирный бледно-розовый червь с кольцами-перетяжками, а вокруг него были изображены червячки поменьше, пересыпанные просяными зернышками.

– Недурной натюрмортик, верно? – сквозь сжатый клюв процедил Мазокур.

– Н-да, знаете ли… – профессор не сразу нашелся, что и сказать. – Это, знаете ли, для гурманов… от искусства!

– Вот именно, для гурманов и обжор, – кивнул испачканным краской гребешком живописец и вновь углубился было в работу.

Но не утерпел:

– Я вот подумываю, уважаемый Алектор, а не открыть ли мне художественное кафе? Или даже ресторан?

– Мысль хорошая, – растерянно молвил Кур-Ратор наук. – Не все ведь жрать да жрать…

– Вот именно – жрать! Жрецы от искусства будут жрать мои картины! Впитывать, так сказать, прекрасное.

– Вот как? – ахнул одним только зобом профессор.

Сзади покатывался по траве от беззвучного кудахтанья доцент Петел.

– Именно так, – буркнул Мазокур и для вящей убедительности ткнул клювом с зажатой в нем кисточкой в самую середину натюрморта. – Вместо блюд я буду подавать ценителям живописи мои картины… Ну, не совсем картины. Это будут свежие, выложенные на плетеной соломе черви, прихваченные сладким сиропом, чтоб не расползались… И, для оживляжа – букашки, водомерки, пшенцо.

– Тоже – прихваченные?

– Ну да, – невозмутимо подтвердил Мазокур. – А то лови их потом…

– Пошли в редакцию, – довольно резко повернулся к содрогающемуся в траве Петелу профессор Алектор.

Доцент отряхнулся, перевел дух.

– Зря вы смеетесь, – мягко упрекнул его Алектор, когда ученые двинулись дальше. – У каждого истинного художника есть свои причуды.

– Особенно – у Мазокура, – едко отозвался доцент. – Я действительно напрасно смеюсь, коллега. Вы правы. Представляете, сколько мешков с отборным пшеном этот мазила получит от обжоры-заказчика, от господина Кочета?

– Надо же, вы даже заказчика знаете, – подивился профессор.

– А то! – с вызовом ответил самодовольный Петел. – Я ведь, в отличие от вас, уважаемый, не протираю дома свой хвост, пока он не сваляется до непотребства, как у вашей многоуважаемой личности! Я – член высшего общества! Стало быть, знаком и с его темными чуланами.

«О ужас, до редакции «Курям» еще так далеко! – с досадой вздохнул Алектор, еле перенося болтовню Петела. – Однако, следует признать: за последние минуты он не произнес ни одного импортного слова».

– Смотрите, смотрите! – довольно непочтительно толкнул профессора локтем доцент Петел.

– Да что смотреть-то? Видел уж сто раз, – буркнул старик Алектор.

А посмотреть, как ни крути, было на что. Коллеги-недруги подошли к главной площади Кур-Щавеля – Площади Яйц А, с недавних пор сплошь усыпанную толстенным слоем опилок поверх толченой яичной скорлупы.

Может, площадь получила свое название из-за овальной, яйцевидной формы; а может, наоборот: ее и строили изначально в таком виде, чтоб потом естественном образом назвать Площадью Яйца… Сейчас об этом уже никто не помнил с достоверностью, даже величайший куриный историк профессор Алектор.

Это была площадь развлечений, ристалище петушиной потехи. Нет, здесь не устраивались контактные петушиные бои – этот кровавый спорт был в Кур-Щавеле запрещен с незапамятных времен.

Да и проводились ли вообще когда-либо в долине Кур-Щавеля эти пресловутые бои? Вряд ли. Скорее всего, легенды о подобных турнирах относились к разряду попыток некоторых «ястребов» – так именовали здесь отъявленных забияк – придать нечастым петушиным схваткам некую историческую легитимность. Ибо наказание за уличную драку, как уже говорилось, было донельзя суровым.

Но как же развлекались курочки и петушки, помимо хороводов и хорового кудахтанья? Вот тут мы подошли к самой главной, рожденной еще в яичной скорлупе мечте всего курино-петушиного племени.

Над площадью хлопал по ветру огромный транспарант:

«МЫ НЕ ВЕРИМ, ЧТО КУРИЦА – НЕ ПТИЦА! НЕ НАДО НАС ДУРИТЬ! НЕ НАДО, НЕ НАДО, МЫ БУДЕМ ЛЕТАТЬ!»

И некоторым это удавалось – полететь. Не так уж и далеко, разумеется… На Площади Яйца высился дощатый помост, куда взбирались самые отчаянные петушки, а случалось – и курочки. Перед опасным экспериментом следовало обязательно получить справку у знаменитого врача Куропата – ибо, как было сказано, и у курицы есть сердце… Выдержит ли оно? «Выдержит», – накладывал свою резолюцию Куропат и очередной счастливчик, размахивая полученной справкой, мчался на Площадь Яйца.

С гортанным квохтаньем отчаянные петушки и наиболее раскованные курочки бросались вниз, бешено вращая крыльями, и приземлялись в спасительные опилки. Тут же к очередному претенденту на установление рекорда подбегал выборный арбитр и замерял дальность полета. Новый рекорд сопровождался невообразимым, восторженным гоготом собравшихся на площади зрителей. И вот уже новый смельчак шествует на помост в погоне за славой, петушится, хорохорится перед опасным деянием…

Но самая большая очередь была не здесь, а поодаль. И тоже – под огромным, впечатляющим плакатом, только на этот раз – не текстовым, а рисованным, жанровым.

В левом нижнем углу этого шедевра изобразительного искусства автор (все тот же художник Мазокур) поместил дряблого, как студень, до омерзения бледного и голого гройлера (по-здешнему – бройлера), который со вселенской завистью смотрел вверх. А там, в верхней части плаката, гордо, с романтическим выражением лица, парил в синем небе стройный петух с перетянутым петлей животом. В петухе этом нетрудно было узнать самого автора плаката – Мазокура, который, правда, в реальной жизни был вовсе не таким уж романтичным.

Что же рекламировал столь высокохудожественный плакат?

Итак, самая большая очередь всегда выстраивалась здесь, возле «Канатной Орбиты» – так кур-щавельцы называли свой излюбленный аттракцион. На противоположных концах площади были вкопаны два высоченных столба, а между ними провисал длинный-предлинный канат. Отстоявший очередь кур-щавелец нетерпеливо взбегал по лестнице на вершину столба, набрасывал себе на пузо петлю-ремень и… катил, повиснув под канатом, раскинув крылья. Впечатление от полета было потрясающим, а главное – для этого не требовалось ровно никаких усилий, не в пример прыгунам с помоста. А уж длина этого полета в подвешенном состоянии, его долгота превышали все мыслимые и немыслимые рекорды храбрецов-прыгунов.

– Просто не куры, а попугаи какие-то, – недовольно проворчал доцент Петел, глядя, как по лестнице на столб карабкается очередной, весьма упитанный петух – тот самый обжора Кочет, что заказал Мазокуру возбуждающий аппетит натюрморт. – Вы помните, коллега Алектор, как появился этот позорный аттракцион? А?

– Помню, помню, – отмахнулся профессор, лишь бы отвязаться от назойливого доцента.

– А то, если вдруг по старости своей забыли, так я расскажу, освежу вам память, – продолжал издеваться над профессором и заодно – над всеми прочими соотечественниками доцент Петел. – Прослышали наши умники в Кур-Щавеле, что в Империи Бройлеров дирижабль построили. Из гудрона. На канате в небесах держится. Вот потому-то и стали у бройлеров этот самый гудрон в немеряных количествах закупать, чтоб, значит, самим такой же дирижабль соорудить.

– Вот как? – непритворно удивился Алектор. – Так вот, оказывается, в чем историческая подоплека всей этой нелепости с закупками гудрона…

– В этом, в этом, уверяю вас, – затряс клювом Петел. – Да только не учли, что у них, у бройлеров – тех-но-ло-гии, а у нас – одна только лохань с пшеном. Ну и свален теперь этот гудрон на задворках города.

Алектор возмутился:

– Вы же позиционируете себя как яростного патриота, курофила! И так превозносите достижения бройлеров, унижая при этом достоинство ваших же сограждан. Вы все-таки опять поменяли ориентацию? Признайтесь.

– Доля самокритики требуется каждому обществу, на каждой стадии его развития, – заученно прокудахтал Петел.

– А, я понял, кто вы, – надменно посмотрел на него Кур-Ратор наук. – Знаете, в нашем лесу есть грибы, грузди называются?

– Отлично знаю. Даже ем иногда отварными с овсяной кашей.

– Вот и славно. А есть еще так называемые подгруздки – они вроде бы и похожи чем-то на настоящие грузди, а клюнешь – совсем вкус другой… Но все равно – какой-то похожий, если вдумчиво въесться.

– Да-да, я, кажется, это подмечал, – покивал гребешком доцент.

– Так вот, Петел, вы – подбройлер. Бройлерный подпевала. Вроде бы вы и в перьях, вроде бы и питаетесь-то по-куриному, но все равно вы – недокур. Недокурок.

Петел почему-то слушал очень внимательно, не пытаясь не перебить, не переубедить оппонента.

– Надо же, вы даже не обижаетесь! – подивился Алектор. – Для простого петуха это просто расчудесное душевное качество. А для окольцовца… Да еще такого беспринципного, как вы… Для вас давно придумана поговорка: его оттоптали, а он отряхнулся и дальше пошел!

Петел, поняв, что профессор высказался до конца, на полном серьезе похлопал ему крыльями.

– Браво, профессор! – безо всякой издевки изрек завзятый кукарекун. – От всей души – рад. Недокур! Недокур! Вы хоть сами-то понимаете, насколько важное понятие сейчас обозначили? Попросил бы подарить мне этот новый термин, да не смею – вы уж сами обличайте этим словом наших феминизированных окольцовцев.

– Брррррр…. – замотал головой ничего не понявший из этой тирады Алектор.

Петел доверительно накрыл его плечо своим свободным от рукописи крылом:

– Вы дрейфуете в правильном направлении, дорогой Алектор. И я теперь понимаю, что могу рассчитывать на вашу осознанную поддержку в редакции «Курям».

– Ну а при чем тут все-таки попугаи? – профессор Алектор почувствовал, что стремительно тупеет.

– А при том, что менталитет у нас вовсе не петушиный, как они говорят в «Ума палате». И даже не куриный. А попу… попугайский, я грамотно выразился? Короче, все-таки спопугайничали. Дирижабль скопировать не получилось, так они хоть канат переняли. С бору по нитке, нищему мозгами – прибытки. А что? Канат, понимаешь. Дешево и сердито. Все по-нашему, по-куриному.

Профессору Алектору противно было слушать молодого да раннего доцента Петела. Ему-то, старику, «Канатная Орбита» жутко нравилась, даже снилось, бывало, как он парит над Площадью Яйца, гордо кукарекая и взмахивая крыльями…

Несколько раз профессор уж совсем было решался прокатиться-пролететь по орбите, ему даже почтительно уступали место в очереди… Но всякий раз Алектор поворачивал назад, бормоча какие-то жалкие оправдания: мол, вы меня не так поняли, я вовсе не собирался лететь, я только хотел подойти поближе, чтоб лучше рассмотреть, а то зрение, знаете ли, подводит…

Тьфу! Как был ты, Алектор, трусишкой, как жил ты всегда по принципу «Как бы чего не вышло», так и доживаешь свой век. Как бы чего не вышло… Вот ничего у тебя и не выходит, старина…

И вовсе никакой не страх удерживал старого профессора от исполнения давней мечты. Просто он полагал, что полет уважаемого ученого будет выглядеть несолидно, а то и, чего доброго, куры на смех его подымут: мол, совсем выжил из ума на склоне лет, хочет молодым перед всеми показаться, не иначе как жениться надумал…

И пойдут пересуды между клушами-кликушами.

Словно в подтверждение основательности этих опасений, вокруг раздался всеобщий хохот: отъевшийся Кочет скользил в петле под канатом, что уже само по себе являло забавное зрелище. Но потеха достигла апогея, когда стало ясно, что по причине чрезмерного веса Кочету не удастся набрать достаточную скорость, чтобы благополучно достичь противоположного столба. И несчастный гурман беспомощно повис, раскачиваясь, прямо над центром площади, бестолково кукарекая и размахивая всем, чем только мог: крыльями, растопыренными ногами, головкой на короткой шее и даже отвисающим животом.

– Кур-р-рьёз! Кур-р-рьёз! – с упоительным восторгом клекотала вся площадь, наслаждаясь созерцанием того нелепого положения, в которое попал известный в городе человек. – Петух на потеху! Потеха для петухов!

Невозможно описать все те улюлюканья, всхрипывания и повизгиванья, которыми сопровождалась эта сцена. А к месту незаурядного события уже спешили: с одной стороны – фотограф и репортер газеты «Курям», а с другой – «краснопетушатники» (так в Кур-Щавеле именовали пожарных) с длинной стремянкой наперевес.

Появление журналистов напомнило двум ученым, что они практически пришли к избе-редакции, чьи окна выходили на Площадь Яйца. И, не дожидаясь, чем закончится куриный курьез, оба, не сговариваясь, заспешили ко входу в помещение газеты.

Глава девятая

Сразу две новые общепородные идеи

– А вот и мы! – поторопился доложиться доцент Петел, выглядывая из-за самой длинной в Кур-Щавеле шеи пофессора Алектора.

– Прошу, прошу, достохвальный профессор!

С этими словами гривастый, сгорбленный петух по прозвищу Конь-Кур, он же – редактор газеты «Курям», слегка приподнял свою гузку от единственного в стране плетеного кресла.

Восседать в нем Конь-Куру помогало почти полное отсутствие хвоста, за что отвергнутые авторы прозвали его Куцым-Куром.

Профессор огляделся – давненько его четырехпалая нога не ступала в просторное помещение газеты.

Хм, все тот же слоган на бревенчатой стене над изголовьем кресла Конь-Кура: «Курям – ТЫ!» Этот же слоган был растиражирован в каждом номере, в «шапке» первой полосы. Имелась в виду обратная связь «читатель-газета», и многие подписчики именовали сей солидный орган не иначе, как «Кур ямты».

Был у издания и второй слоган: «Убей в себе бройлера!». Этот призыв также в виде плаката был помещен на стене избы-редакции.

В углу профессор подметил огромный свернутый рулон, уже довольно ветхий. «Все ясно, это снятый со стены «Ума палаты» баннер – «Вечный позор Петьке Рябому!» Наверное, Конь-Кур захотел сохранить его как артефакт… Или – раритет…»

Из этих лингвистических раздумий его вывел бодрый голос Конь-Кура:

– Ну что ж вы, профессор, проходите, присаживайтесь! Да уж и вы заодно, господин доцент.

Редактор газеты «Курям» явно не благоволил к выскочке Петелу.

Визитеры присели на коротенький насест для посетителей, Алектор терялся, с чего начать – его стесняло присутствие доцента.

– Господин Конь-Кур, – начал профессор, – я ведь предлагал вам чуть-чуть изменить ваш слоган… Ну что такое «Убей в себе бройлера!» Это, по большому счету, призыв к убийству вообще, хоть и иносказательный… Вы внедряете в куриные мозги склонность к убийству, пусть даже виртуальному!

– А как, как лучше выразить идею освобождения от собственной зашоренности, тупости и самодовольства? – начал кипятиться Конь-Кур.

– Ну, хотя бы… «Выдави из себя бройлера!» – пожал плечами Алектор.

– Ха, выдави из себя бройлера! В среднем каждый бройлер вдвое крупнее наших петухов, – саркастически молвил редактор. – Виртуальный, духовный бройлер, думаю, тоже. Как его выдавишь-то? И что останется в результате? Проще уж убить…

Алектор махнул крылом, а Петел решил подкудахтнуть Конь-Куру:

– Наш господин редактор – деятель весьма радикальный, хоть и консервативный…

Конь-Кур смерил доцента непонимающим взглядом: кто, мол, это? Из какого курятника раздался этот всхлип?

– Вижу, вы оба с рукописями, – перешел наконец к делу Конь-Кур. – Ну что ж, давайте по старшинству… Излагайте, уважаемый профессор, что там у вас?

– Представьте себе, новая, объединяющая всех Кур-Щавельцев общепородная идея! – негромко, но веско изрек Алектор.

– Браво, браво, – отреагировал редактор довольно кисло.

– И родилась она, эта идея, в результате кропотливых научно-исторических изысканий! – ревниво и чуть раздраженно посмотрел по сторонам профессор.

– Идея – это новояз, это слово заимствованное, – решил сразу же начать оппонировать доцент Петел. – Надо бы что-нибудь из курояза… Клич, призыв, триединство…

– Цыц! – замотал гривой Конь-Кур. – Что за манера… Дайте же высказаться профессору!

Ободренный, Алектор резво соскочил с насеста, подбежал к столу редактора и, потрясая свитком, начал ему втолковывать:

– Слышали поговорку: «Гуси Рим спасли»?

– Слышал, – чуть испуганный таким наскоком, Конь-Кур слегка подался назад. – Правда, честно говоря, я не совсем понимаю, при чем тут…

– Ага! Не понимаете! – торжествовал Алектор. – А ведь вы – представитель интеллигентских слоев Кур-Щавеля! Это просто здорово!

– Что здорово? Что я интеллигент?

– Нет! – с жаром выдохнул профессор. – Нет! Здорово то, что даже вы до конца не понимаете… Непонимание, недопонимание общепородной идеи обывательскими массами – это и есть признак того, что идея вполне годится для того, чтобы именоваться общепородной! В общепородной идее всегда должно быть нечто таинственное!

В слове «таинственное» профессор умышленно сделал ударение на первый слог.

– Вот так выдал, – с невольным восхищением присвистнул Петел.

– Согласен, – серьезно кивнул Конь-Кур. – В этом, знаете ли, что-то есть… Так что за идея? Ну, гуси Рим спасли… Дальше-то что?

– А то, – глухо, откуда-то из самых недр зоба, проквохтал Алектор и принялся мерять аршинными шагами кабинет редактора, – а то…

– Что? Что «то»? – в нетерпении повторяли и Конь-Кур, и доцент Петел.

Видя, что присутствующие в достаточной мере заинтригованы, профессор закончил – опять-таки утробным квохтом:

– Не гуси спасли Рим, вот что я вам доложу! Да-с! Рим спасли куры! И я это неопровержимо доказываю здесь!

Профессор с такой силой припечатал коготь правой ноги к лежащей на столе рукописи, что проткнул несколько листков насквозь.

– Это было на самом деле так, – вдохновенно сомкнув вежды, начал было Алектор, но был безбожнейшим образом перебит сразу двумя отрывистыми вскукареками – доцента и редактора.

– Хотя бы и так, но ведь это было давно! – хрипло выкрикивал Петел.

– Общепородная идея не может быть направлена в прошлое, профессор! – громко возглашал Конь-Кур.

Алектор растерялся. Он как-то обо всем этом не подумал…

– Вы смеетесь над нами, профессор? – грозно перевесился из-за стола редактор. – Над нами, двумя окольцовцами! Значит, вы смеетесь над общественностью Кур-Щавеля!

– Да-да, он смеется, – хихикал Петел, предвкушая близкое и полное фиаско своего научного гладиатора.

– В прошлый раз вы предлагали мне напечатать ваш трактат, что, дескать, сакура – это вовсе не священное дерево на Востоке; это, дескать, са-кура – священная курица!

– А еще что-то было насчет римской курии… – намекнул Петел. – И курорт, по-вашему, это место, где в старину отдыхали куры после выхода из репродуктивного возраста…

Алектор словно сдулся, он уже мямлил, защищаясь:

– К чему вспоминать прошлое, господа окольцовцы… У каждого великого ученого бывают поиски истины, и не всегда эти поиски приводят…

– К истине, – закончил за него Петел.

– Ладно уж, я почитаю вашу рукопись, – примирительно рек Конь-Кур. – На досуге. Из уважения к вашей седой и пропахшей цветками розы груди.

Петел наладился было снова захихикать, но редактор сурово повернулся к нему:

– А что там у вас, Чи… гм, Петел? Давайте сюда.

Доцент, победоносно зыркнув глазом на повесившего клюв профессора, прошествовал к редакторскому столу.

В этом момент за окном раздались множественные крики, кукареканья, визги и даже шипение – казалось, вспыхнула массовая потасовка. Но самым странным было то, что какофония сия доносилась не из широкого окна, выходившего на Площадь Яйца (где и в самом деле имело место незаурядное действо – снятие с каната отяжелевшего Кочета). Нет, всплеск речевых эмоций проникал в кабинет через окошко малое, смотревшее на зеленую лужайку, что раскинулась на задворках избы-редакции.

И, похоже, именно это обстоятельство занимало сейчас Конь-Кура куда больше, чем планирование очередного номера газеты «Курям».

Он галопом пересек диагональ избы-редакции, молча уставился в оконце.

За ним машинально следовал доцент со своей рукописью. Конь-Кур мельком глянул на титульный лист, пробурчал недовольно:

– Будто курица лапой писала… Гм, Петелька твоя, что ли?

– А то кто же, – презрительно и самодовольно хмыкнул Петел. – На что она еще годна? Я диктовал, она строчила…

Конь-Кур снова принялся хмуро вглядываться в оконце, выходившее на зеленую лужайку. Потом сказал:

– Давайте-ка, господа, прогуляемся. Выйдем на свежий воздух. А то у меня такое впечатление, будто кто-то здесь от радости пукнул, и даже не один раз.

При этом редактор недвусмысленно посмотрел на доцента. Петел в ответ лишь хлюпнул ноздрями, потупив взор.

Собственно, профессору Алектору было бы уже и незачем принимать участие в дальнейшем разговоре, мог бы он и удалиться… Но что там у Петела? И не удастся ли профессору взять научный (да хоть какой угодно!) реванш у своего зоила в процессе обсуждения его рукописи?

Все трое чинно вышли из редакции, обогнули ее и направились к зеленой лужайке.

– Хорошо, что вы остались с нами, профессор, – мягко проквохтал Конь-Кур. – Я скажу вам одну вещь, только вы того… не обижайтесь. Хоть у меня и нет таких ученых степеней и регалий, как у вас, но вот мое мнение.

– Ну при чем тут регалии… – обрадовался перемене тональности разговора Алектор.

– Так вот что я скажу вам, профессор и Кур-Ратор наук, – посуровел Конь-Кур. – Общепородная идея… Она… Она просто немыслима, невозможна без боевой составляющей. Бойцовской, борцовской! Общепородная идея – это выражение общепородного духа, а дух обязан быть боевым! Это и только это может объединить, сцементировать все породы кур, как яичный белок. Возьмите хотя бы бройлеров, которых вы призываете давить, как мух.

– Да ничего подобного я не предлагаю! – вспетушился Алектор. – Вы неправильно поняли…

– Все я правильно понял, – отмахнулся крылом Конь-Кур. – Просто я довел ваше высказывание «Выдави из себя бройлера!» до логической сути. До сухого корма, скажем так. Или, по-вашему, глагол «давить» подразумевает нечто иное, кроме как размазывать по стенке, ставить под гнет пресса, расплющивать, закатывать в гудрон? А?

– Ну, знаете ли… – профессор не нашелся, что возразить.

– Я же говорил, проще сказать – убей, – вяло резюмировал редактор. – «Убей в себе бройлера!» А вот тут-то как раз и скрыта военная составляющая – главная движущая сила любой общепородной идеи.

– Вы что-то начали про пример из жизни бройлеров, – подсказал редактору Петел.

– Да, хорошо, что напомнили, – милостиво глянул на доцента Конь-Кур. – Так вот. Какая у них общебройлерная идея, сплачивающая народонаселение империи? Вот какая: бройлерный порядок должен стать законом для всего мира! Чувствуете? А для этого им надо весь мир подчинить себе. Проще говоря – завоевать. Учитесь у бройлеров, профессор. И… выдавливайте из себя гения. Хотя бы потихонечку.

– Вы… Вы тоже – подбройлер! Недокурок! – ошарашенно просипел Алектор, сделав столь чудовищное открытие.

О ужас, сколько же подбройлеров среди облеченных властью окольцовцев!

– Подбройлер, недокурок, – зевнул редактор. – Сколько новояза, и вот так сразу! И все лишь потому, что я позволил себе усомниться в вашей гениальности. Старо это, Алектор. Так старо, как… как вы сами.

Они вышли к поляне, оказавшейся при ближайшем рассмотрении ристалищем для проведения состязаний по конь-куру. Да-да, имя редактора газеты «Курям» совершенно совпадало с названием этого вида потехи, причем совпадало с полным на то основанием. Не кто иной, как издатель Кур-Щавельского листка и окольцовец Конь-Кур изобрел в свое время этот увлекательный, зрелищный и очень жестокий вид всепородных забав.

В скобках надо бы добавить, что вообще в Кур-Щавеле частенько было принято закреплять за обывателем окончательное имя лишь после того, как он в чем-то себя проявит, оправдает имя, заслужит его, завоюет или, наоборот, поведением своим приобретет себе прозвище позорное, презрительное, низкое.

Конечно, были исключения. Они в первую очередь касались петухов столь знатного рода, что в каком-то другом прозвище уже не нуждались. Командир ОПа Брама – самый большой петух среди всех, вдвое тяжелее бройлера, или почтенный Брахмапутра с его непомерно длинным цветастым хвостом… Тут уже сама по себе родовая принадлежность перевешивала все остальное.

И, само собой, замужние курочки также нечасто удостаивались какого-то особого имени – обычно они были просто «мадам Конь-Кур», «мадам Кур-Раш», «мадам Кочет»… Отличительные прозвища приклеивались разве что к курочкам Тизанской породы или в виде исключения – как, например, у председателя палаты «Куриных мозгов» Рябой Карлицы Глаши.

Конь-Кур был основателем и владельцем единственного в Кур-Щавеле борцовского общества по «конь-куру». И это, помимо издания газеты, приносило ему баснословные барыши. Ведь ставки на ристалище достигали десяти-пятнадцати мешков пшена!

Сначала правила были довольно примитивными. Петушок покрупнее («конь») сажал себе на плечи малого, но увертливого напарника («кура»), и посреди ристалища они сшибались с другой такой же парой. На все клювы, во избежание кровопролития, надевались мешочки с зерном. Задачей было свалить соперничающий тандем.

Со временем Конь-Кур усложнил правила, и состязания стали называться «тройной конь-кур». Теперь в каждой «башне» участвовало три петушка. При этом средний мог пускать в ход мясистые лапы – когти при этом также обматывались тряпицами во избежание нанесения тяжелых ранений сопернику.

А сейчас Конь-Кур готовился поразить Кур-Щавель соревнованиями по «четверному конь-куру». Изнурительными тренировками несколько «коней» его борцовского общества достигли такой силы и выносливости, что могли довольно долгое время выдерживать на себе сразу трех отчаянно сражающихся с соперником петушков!

И сейчас, выйдя на зеленую лужайку, именуемую борцовским ристалищем по конь-куру, редактор газеты, Кур-Ратор наук и кукарекун Петел могли наблюдать впечатляющую взор генеральную тренировку.

– Н-да, это состязание войдет в анальные… то есть – в анналы Кур-Щавеля! – только и мог сказать профессор Алектор.

Сразу пять «четверок» конь-куровцев отчаянно сшибались в непримиримой схватке. Хотя перья бойцов и смазывали предварительно сиропом, чтобы они держались покрепче, но, тем не менее, удары колонны о колонну были такой силы, что пух и перья летали в воздухе, будто кто-то вытряхивал над ристалищем огромную подушку. Гвалт, истошные вопли, хрипы поверженных на траву бойцов – все это «зажигало», заводило зрителей – которых, впрочем, на этой закрытой тренировке было в данный момент лишь трое.

– Интересно, до какой же степени взлетят ставки? – азартно предвкушал большой куш основатель и владелец борцовского общества.

– А некоторые, знаете ли, – вполголоса молвил профессор Алектор, – мечтают сорвать большой куш, а в результате получают большо-ой кукиш.

Он все еще не мог простить Конь-Куру его эскапады насчет «выдавливания гения» из чахлого профессорского тельца.

Между тем борцы, притомившись, рядками уселись на травку передохнуть, и Конь-Кур как бы между прочим обратился к доценту Петелу:

– Читать вашу рукопись я, пожалуй, не стану. Там ни червя не разберешь. Расскажите-ка вкратце сами, в чем там у вас идея.

И они втроем уселись на тренерскую жердочку. Но уже через секунду Петел не выдержал, вскочил, и принялся нервно расхаживать перед слушавшими его Конь-Куром и Алектором.

– Общепородное триединство безобразнейшим образом нарушено и искажено в сознании обывателей! – вещал Петел. – Для начала – простейший вопрос к вам, уважаемый профессор Алектор: что было раньше – курица или яйцо? А? Как вам кажется?

Алектор не задумывался ни на секунду:

– Изначально первым был петух! – проревел он зобно и даже злобно.

– Браво, профессор! Помните, я предсказывал эдак с час назад, что мы еще сольемся в тандем по своим основным взглядам на куроздание?

– Не помню, – насупился Алектор.

– Ну и ладушки, – махнул крылом Петел. – Так вот, слушайте. У всех пернатых пар сначала называют мужика: «ворон-ворона»…

– Протест: ворон и ворона – это совсем разные породы пернатых, – вскинул свой повисший гребешок Алектор.

– Протест принят, – кивнул гривой Конь-Кур, взяв на себя таким образом роль третейского судьи.

– Хорошо-хорошо, я оговорился… – уступил Петел. – Идем дальше: «ястреб-ястребиха», «орел-орлица», «грач-грачиха»…

– Конь – лошадь, – зачем-то вставил Конь-Кур.

– Ну да, то есть – нет, – лопотал Петел. – Это совсем из другого ряда… Волк – волчица. Ну? Теперь поняли?

– Пока нет, – заерзал на жердочке Конь-Кур, которого сейчас гораздо больше занимало возобновление сшибок колонн на ристалище.

– У нас почему-то на первом месте стоит курица, кура! – гневно кудахтнул доцент. – Даже название города и долины, да и государства в целом говорит непосвященному, что у нас – страна кур! Кур-Щавель! Куры по умолчанию как бы ставятся на первое место в обществе! То есть, профессор, вопреки вашему справедливому мнению, сначала якобы была курица! Это, господа – стыд, позор и куриная слепота!

– И в чем же, позвольте спросить, ваша общепородная идея?

– Мое общепородное триединство – мужеска, женска пола и цыплят (с яйцами вкупе) строится на мужской главенствующей и первородной миссии!

– Что же, теперь переименовывать Кур-Щавель в Пет-Щавель? Я правильно вас понял? – с интересом глянул на доцента Конь-Кур.

Он молниеносно сообразил, что развернутая на страницах газеты «Курям» полемика по поводу переименования города, долины и страны обеспечит ему грандиозный приток читателей.

– Почему – в Пет-Щавель? – недоуменно затряс головой старый Алектор.

– Да потому что «Пет», – вкрадчиво пояснил Конь-Кур, – это то самое, что вполне устроит всех особей мужеска пола. Пет – с этого слога начинаются оба термина: и петух, и петел. Правильно я говорю, доцент Петел? Вы предлагаете ввести ПЕТ-РИАРХАТ!

– В целом – вы мыслите правильно, только переименовывать ничего не надо! В том-то вся и штука! – залился довольным клекотом доцент-окольцовец. – Наши далекие предки, называя это место Кур-Щавелем, все правильно понимали! Это мы, нынешние, позабыли все и вся!

– Что же такое мы позабыли, а ты вдруг взял, да и за нас всех вспомнил? – мрачно, с издевкой, посмотрел на него осоловелыми глазками Конь-Кур; отмена идеи всеобщего переименования омрачила редактора газеты.

А осоловелость его глазок ничего хорошего для визави издателя газеты «Курям» не предвещала – как-никак, редактор был не только основателем и владельцем, но еще и главным тренером по жестокому виду борьбы.

– К-ур! Ку-рр! – утробно возглашал доцент, воздевая крылья горе. – К-у-у-р!

– Чур меня, чур, – прошептал Алектор, подаваясь назад.

– Да-да, именно кур! Не петух и даже не петел, а кур – вот самое наидревнейшее название мужской куриной особи, – тараторил доцент. – В старинных городских архивах моя Петелька… то есть, тьфу! – я, конечно же, я…

– То-то мне показалось странным: откуда у вас, доцент, находится время копаться в архивах, – фыркнул ноздрями профессор Алектор. – Вы весь световой день – то в курзалах, то в «Ума палате», то в кабаре «Ножки Барабуша»…

– Оставим это, дорогие коллеги, – примирительно прижал крылья к груди доцент, которого теперь уж и не знали, как величать. – Кур-Щавель назван был в свое время совершенно правильно, если иметь в виду, что кур – это так называемый петух. Или петел.

– И вы предлагаете мне все это опубликовать? – счел нужным уточнить Конь-Кур.

– Конечно, притом – весьма срочно! Господин редактор, обратите внимание: подсознательно, на уровне генной памяти, многие самцы именуют себя «курами». Вот вы, например – Конь-Кур, и это правильно! Есть еще среди нас уважаемый Кур-Раш, Мазокур, хотя с именем этого индивида не все так просто… Наша «Ума палата» состоит главным образом из пет… в общем, из нас, мужиков. Курзалы посещаются в основном не курами, а кур ями…

– Курями? – переспросил редактор газеты.

– Ну да, курями, это творительный падеж от существительного «кур» мужского рода, – назидательно молвил доцент. – Кем, чем… И ваша газета, по сути, обращается к наиболее умной части народонаселения, об этом говорит ее название в дательном падеже, кому? – «Кур ям», а не «К урам».

– Значит, отныне вы предлагаете ставить на первое место в общественной жизни Кур-Щавеля петухов, именуя их курями? – озадаченно спросил Конь-Кур. – А как будем называть кур?

– Курицами! Клушами! Наседками! – выкрикивал раздухарившийся доцент.

– Курице не петь петухом, бабе не владеть мужиком! – неожиданно грозно заявил профессор Алектор. – Считайте, что в этом вопросе – я с вами, уважаемый коллега…

– Кур, – гордо ответил доцент. – Отныне я – не Петел, а Кур. Петел, признаю, было ошибкой… Но ошибкой, которая стала вехой на пути к истине!

– Я этого не опубликую, – категорически заявил Конь-Кур.

– Почему? Почему? – одновременно вскукарекнули Кур и Алектор.

– Почему, почему… Выносите все это на рассмотрение «Куриных мозгов»…

– Куровых, куровых мозгов! – вклинился новоявленный Кур.

– Пусть куровых, согласен, – тряхнул перьевой гривой Конь-Кур. – Ставьте на голосование. Я обещаю вас поддержать.

– А почему бы сначала не дать большую, аргументированную статью в газете «Курям»? – с надеждой простонал Кука-Чика-Петел-Кур.

– Закон понимать надо, – многозначительно поднял вверх кончик правого крыла редактор и тренер. – Находясь в стенах «Ума палаты», я, как полноправный окольцовец, ни за какие свои слова юридической ответственности не несу. Я несу… несу, что хочу, что в башку мне брякнет, то и кудахчу. И никакой ОП с Брамой во главе мне не страшен. Но как редактор газеты я отвечаю за все, что в ней напечатано. Ну что, сообразили вы наконец своими куровыми мозгами?

– Нет, – честно признались оба ученых.

– Это потому, что вас жареный петух еще в гузно не клевал, – снисходительно хмыкнул Конь-Кур. – У нас кто сейчас формально занимает председательский пост в президиуме «Ума палаты»? А?

– Курица! – возмущенно возопили профессор и доцент. – Клуша Глаша! Глаша-клуша! Карлица! Долой!

– Согласен, долой – так долой. Но пока что… Пока что у нее хватит немощи, чтобы приказать Браме зашвырнуть меня в курную избу за такую публикацию. Это же призыв к курьему переполоху! К нарушению Общественного Покоя! И одним световым днем на воде и соломе я не отделаюсь, не-ет!

Конь-Кур выставил вперед свои растопыренные пальцы ног.

– Вот! Вот сколько световых дней в затворе мне присудят!

– Раз, два, три… Восемь! – подсчитал Алектор.

– А если и шпоры считать, то все десять, – заключил Конь-Кур, опуская ноги на травку.

Ученые призадумались.

– Ну, уж коль скоро мы заговорили об экстренном заседании «Куриных…» – начал было Алектор.

– Не куриных, а «Куровых мозгов», – поправил его доцент. – Привыкайте, профессор, с вас пока еще многие берут пример!

– Хорошо, хорошо, я ведь лингвист не хуже вашего, – пробрюзжал Алектор. – Я продолжаю, господа. Так вот. Коли уж на заседании речь зайдет о смене председателя, то кого же мы выдвинем?

– Ну уж всяко – кура-мужика, а не курицу, – быстро нашелся доцент. – А раз уж открытие принадлежит мне, и раз уж я – первый Кур с большой буквы на всей этой деревне, то…

– Ясно, вы метите в председатели президиума, – иронично посмотрел на него Конь-Кур. – Быстро же вы забыли, что в моем имени вторая его часть – «Кур», тоже пишется с большой буквы!

Алектор угрожающе медленно поднялся с тренерского насеста:

– Вы так петушитесь, так лихо делите власть, как будто бы меня уже и нет среди вас! Да без поддержки такого старейшины, такого…

– …дряхлого, жесткого и тощего, – усмехнулся доцент.

– Короче, советую не настраивать меня и моих сторонников против своих кандида кур!

– Договоримся, профессор, – вяло процедил Конь-Кур. – Вы ведь вроде были не прочь занять пост Кукаректора университета? Наш Премудрый Плимутрок, по-моему, уже впал в стадию Перемудрённого…

Глава десятая

В которой раскрывается истинная натура Конь-Кура

Как только визитеры откланялись, Конь-Кур крепко призадумался.

Жизненная стратегия с этого момента, похоже, подлежала пересмотру.

Он посмотрел туда, где неподалеку от ристалища были свалены яшики с твердым, как камень, гудроном. И ни дождь, ни снег ничего не могли с ним поделать – ни малейшего вреда. Разве что в очень уж жаркую погоду, в самое пекло, гудрон слегка размякал.

Конь-Кура давно интересовал вопрос:

– Как это бройлерам удалось сделать из такой, с позволения сказать, ни на что не пригодной дряни, такую замечательную вещь, как аэростат, который они ошибочно называют дирижаблем? Ну, предположим, можно гудрон расплавить, а дальше-то что?

Но однажды Конь-Кур засмотрелся с непривычным для него умилением на своего куренка, пускавшего мыльные пузыри при помощи соломинки. «Вот оно! – доперло до Конь-Кура. – Вот именно таким образом бройлеры надули свой громадный гудронный пузырь!»

Конь-Кур, сам не ведая, почему, не стал расписывать это свое открытие на страницах газеты «Курям». Попридержал до времени… А когда воинство Великого Хоря десантировалось на берег Кур-Щавеля, остроглазый Конь-Кур приметил одну важную техническую особенность их бревенчатых сбивней. Все они в задней своей части были снабжены широкими, погруженными в воду лопатами. И, поворачивая эти лопаты, бобры меняли курс, которым следовал неуклюжий на вид сбивень.

«У кур – свой курс», – то ли к месту, то ли совсем даже не к месту припомнилась Конь-Куру еще одна, предлагаемая кем-то когда-то, так называемая общепородная идея. Которая, конечно же, не была утверждена «Куриными мозгами» – видимо, умом эту идею было не понять…

Итак, есть взлетная площадка – зеленая лужайка, ристалище, принадлежавшее Конь-Куру. Есть немереное количество твердого гудрона, который можно расплавить, надуть пузырь и заполнить его дымом или паром.

И еще есть замечательный плотник, русый петушок Пет-Русь, который, не вдаваясь в суть, может шутя изготовить хвостовую лопату для аэростата. И лопата эта будет загребать не воду, а потоки воздуха. Тогда аэростат и станет дирижаблем, управляемым гудронным баллоном! Его на надо будет держать на привязи, он полетит, куда захочет аэронавт – в данном случае, конечно же, Конь-Кур.

Построив пять, шесть, дюжину таких дирижаблей, можно навязать свою волю не только родимому Кур-Щавелю, но и захребетной Империи Бройлеров! А там – и заморскому Княжеству Великого Хоря.

Но сегодня, выслушав профессора Алектора и доцента Петела (или как его теперь величать – доцента Кура?), редактор газеты «Курям» осознал, что торопиться не надо. Стать главой «Ума палаты» можно вполне законным, тихим образом, а потом строить дирижабли не на свои кровные, а за счет бюджета.

Для достижения этих целей предстояло сделать несколько упреждающих шагов.

Конь-Кур вернулся в избу-редакцию, проверил тщательно, уж не спрятался ли здесь кто-то из графоманов, вечно подкарауливающих издателя «Курям» в самых неожиданных местах…

И подошел к сейфу, откуда извлек что-то вроде пастушеского горна на длинном, уходящем в стену проводе. Несколько раз дунул в раструб горна, прокашлялся.

– Да, слушаю! Это вы, Конь-Кур? – хрипло донеслось из горна карканье мистера Гро, начальника внутренней охраны и внешней разведки Империи Гройлеров.

– Да, Гро, это я. Вы можете говорить? У меня для вас есть очень важные сообщения.

– Слушаю, – напрягся на том конце провода Гро.

Внимательно, не перебивая, выслушав доклад Конь-Кура о появившихся общепородных идеях, особенно – идее доцента Чики-Куки-Петела-Кура, мистер Гро сначала долго переваривал информацию, затем произнес раздельно:

– Бред. А где же военная составляющая? Как национальная движущая идея может не содержать в себе наступательную сущность? Не понимаю.

– Будет, будет вам и война, – заверил собеседника редактор газеты «Курям». – Для начала – местная, курино-петушиная. У нас, похоже, завтра произойдет общепородный разворот.

– Вас понял. Что насчет оплаты вашей информации? Все как прежде – двадцать мешков зерна? Хотя, пожалуй, эти ваши сообщения потянут на все сто мешков отборного просо.

– Мне не нужно зерно, – холодно ответил Конь-Кур. – Мне нужно, чтобы ваша сторона поддержала меня на выборах председателя «Куриных мозгов».

– Но как? Как? – снова прокаркал во мрак своего раструба мистер Гро.

– А вот как. Вы немедленно опубликуете в ваших изданиях примерно такое вот заявление. Дескать, вот если бы во главе «Ума палаты» встал господин Конь-Кур, известнейший издатель, общественный деятель, благотворитель и организатор спортивной жизни, то… Вы со своей стороны могли бы гарантировать Кур-Щавелю вечный мир – разумеется, на период правления означенного Конь-Кура. А газеты ваши – «Грейдер» и «Голос Гудрона» – можно переправить к нам на малом бревенчатом сбивне, что бросили хорьки и крысы у нас на берегу. У меня есть надежный перевозчик, простак и работяга, зовут Пет-Русь. Работать лучше ночью, он справится.

– Я подумаю и приму решение, – ответил Гро и в раструбе повисла мертвая тишина.

«Ишь ты, подумает он, – хмыкнул Конь-Кур. – Не бывать тебе не то что пятибуквенным, но и четырехбуквенным чиновником, когда я захвачу власть в вашей провонявшей гудроном империи!»

На следующий день, собравшись на внеочередной «кур-таг» и предвкушая обычное веселье, окольцовцы не без удивления заметили, что доцент Петел восседает на одной жердочке-качельке с профессором Алектором. А возле них остается свободное место еще для одного окольцовца.

– К чему бы это? – гадали курочки-окольцовки.

А петушки-окольцовцы только и мечтали, как бы поскорей начались разудалые раскачивания в воздухе, да с присвистом, со щипками и шлепками по крутозадым телесам окольцовок…

– Ну где этот Конь-Кур? – шептал своему новому единомышленнику профессор Алектор. – Струсил, сунул голову под крылышко?

– Плевать-клевать, – беспечно и в то же время решительно ответил доцент. – Ну его, этого Конь-Кура, ко всем червям! Я начинаю ставить вопросы на обсуждение!

И оттолкнул их общую жердочку от стены, начав раскачку своего запроса вместе с вынужденно летавшим вместе с ним под куполом профессором Алектором. Все остальные не имели права трогаться в полет, пока докладчик не закончит свою речь.

Но тут в помещение «Ума палаты» вихрем, галопом ворвался Конь-Кур с пачкой свежих экземпляров газеты «Курям». Он лихо швырнул кипу листков в воздух, и окольцовцы начали жадно ловить хрустящие газетные полосы.

– Читайте, читайте, собратья-окольцовцы! – гремел Конь-Кур, взбираясь на свою жердочку. – Там все про вас сказано! Все, что измыслил своими курьими мозгами присутствующий здесь выскочка, бывший петух Петел, именующий себя отныне мыслителем по имени Кур!

Профессор и доцент продолжали нелепо раскачиваться на своей жердочке, совершенно сбитые с толку и захваченные врасплох.

Секретарь собрания Лег схватил газету, сощурился и принялся своим трубным квохтом возглашать:

«По мнению окольцовца Петела, всех петухов отныне следует именовать курами».

Дружный вопль негодования был ему ответом.

– Слушайте и сами читайте дальше! – взвизгнул Лег, непроизвольно лягнув ногой воздух. – Все куры, заявляет означенный Петел, теперь становятся курицами и клушами, а петухи – курами».

– Это гнусное ошельмование моего великого общепородного триединства! – срывающимся квохтом пытался перекукарекать собрание несчастный доцент.

На этот раз – впервые, надо сказать! – у него из этого ничего не вышло. А профессор Алектор, выждав момент, когда «качели» оказались поближе к полу, зажмурился, расправил крылья и покинул жердочку, оставив на ней ставшего сомнительным единомышленника в одиночестве.

Лег продолжал громогласно читать, все чаще лягаясь от возмущения:

– «Доцент Петел, также известный как Чика, также известный как Кука, отныне объявляет, что его новое и окончательное имя – Кур! Кур-Гузый!».

– Кур-Гузый! Кур-Гузый! – бешено скандировало собрание. – Бей кургузого шпорами!

– Ко-о-о… – только и смог выдавить из себя полумертвый от такого предательства доцент и свалился с жердочки-качелей, плюхнувшись на пол, как шматок теста.

Он был раздавлен, словно зазевавшийся гройлер – под катком гудроноукладчика…

Рябая Карлица Глаша, туманно улыбаясь, нежно сомкнула кончики крыльев в аплодисментах.

– Тише, тише, господа! – поднял вверх оба своих сильных крыла Конь-Кур. – Бить мы никого не будем. У нас – свободное общество, каждый волен быть тем, кем хочет. У нас ведь не только кургузые, но и куропехи* наличествуют, и ничего, никто их не бьет!

* – куропехи – петухи с размытыми половыми признаками, трансвеститы.

При этом все посмотрели на окольцовца Барабуша, откровенного и даже гордящегося этим своим отличием куропеха. Барабуш формально считался мужеска пола, а жена его, мадам Барабуш, столь же формально – женского, поелику тоже была (был?) куропехом. Яиц сей союз, само собой, не приносил.

Чета Барабушей содержала единственное в Кур-Щавеле кабаре «Ножки Барабуша», где выступали курочки юного возраста. Профессор Алектор, который в этот момент, как и все прочие «мозги», воззрился на окольцованного куропеха, осветился откровением. Он вдруг вспомнил поговорку, которую никак не мог воскресить в памяти до конца, наблюдая свару между женами Лега и Аяма:

– Что жена, что муж – одно слово: Барабуш!

Ему зачем-то зааплодировали…

Конь-Кур, понимая, что в «Куриных мозгах» надо постоянно держать тему, иначе она ускользнет и всяк начнет кукарекать не имеющую отношения к делу отсебятину, возгласил:

– Вернемся, господа и госпожи окольцовцы и окольцовки, к обсуждению статьи доцента Петела, он же – Кур… Вы говорите – бить его или не бить? Так вот, – огляделся Конь-Кур, – похоже, при всем вашем праведном стремлении, бить-то и некого…

– Смылся Кургузый!

– Скурвился, после того как петухом отказался называться!

– Он опозорил весь петушиный род!

Мамаша Коко и ее цыпочки-окольцовочки, разумеется, не могли остаться в стороне от такого увлекательного действа:

– Мы не хотим называться курицами! Мы хотим называться пулярками! Эй, Лягушка, распорядись поставить наш запрос на голосование! Хотим быть пулярками! Официально!

Лег не знал, что и предпринять – он лишь мотал головой, переводя взгляд с Рябой Карлицы Глаши на мамашу Коко и ее цыпочек.

– Господа, господа! – вновь поднял крылья Конь-Кур. – Вернемся к главной теме, а насчет пулярок… Мы все и так в определенные моменты, хм, называем наших дорогих тизаночек пулярками…

Смех в зале несколько разрядил обстановку.

– Так вот, собратья-окольцовцы, – вдохновенно продолжал Конь-Кур. – Все верно вы говорите: кто-то позорит род, кто-то его прославляет. Такова жизнь. Но при всем своем и вашем всеобщем неуважении к нашему собрату Кур-Гузому, дальше в его публикации есть нечто такое, что следует обсудить. Всем нам, настоящим окольцовцам, безо всяких там кургузых!

– Что же это? Что?

В этот, казалось бы, переломный момент со своего насеста в президиуме поднялась Рябая Глаша, и секретарь Лег призвал всех к тишине.

– Я уже успела дочитать до конца статью… этого доцента… уж не знаю, как теперь его называть-то… – заговорила Глаша тихо, но так, что было слышно всем.

– Куропехом его называть! – взорвался хохотом зал.

– Ну, это еще надо сначала пробаллотировать, – корректно заметила Глаша. – И потом, зачем же обижать нашего уважаемого Барабуша, вполне заслуженно именующегося куропехом… Так вот, дочитала и, признаюсь, кое в чем согласна с автором.

– Никаких соглашений с куропехом! – закричали отовсюду. – Кроме Барабуша…

– Он, то есть доцент с неопределенным именем, во всяком случае, пока что окольцовец, и никто с него серебряного ободка не склевывал… – продолжала председатель.

– А кто наклепывал-наклевывал? Кто? – не унимался зал.

– Оставим это на время, – улыбнулась Рябая Глаша наимягчайшим образом. – Я хочу заявить, что действительно, как утверждает автор статьи, небезызвестный всем доцент-кукарекун, я, председательствующая Рябая Глаша, будучи курой, к тому же и многодетной, не имею морального права носить чисто петушью регалию – золотую шпору. Потому что у кур шпор нет!

С этими словами Рябая Глаша сняла со своей шеи цепь с болтавшейся на ней золотой шпорой и положила ее перед собой.

– Я готова, если собрание не возражает, и впредь исполнять обязанности председателя палаты «Куриных мозгов», но без этого высшего знака отличия.

Не дав опомниться и вставить хоть одно «ку» редактору газеты «Курям» Конь-Куру, Глаша закончила:

– На правах председателя собрания я освобождаю от должности секретаря палаты ума господина Лега.

И повернулась к разинувшему клюв Легу:

– Уж больно ты, Легушка, часто лягаться стал. Это не к лицу… Новым секретарем собрания я назначаю нашего многоуважаемого и справедливого, свободолюбивого господина Конь-Кура!

И Конь-Кур, еще минуту назад уже считавший себя утвержденным на пост председателя «Куриных мозгов», был вынужден под дружные аплодисменты занять освободившуюся секретарскую жердочку. На него сыпались угодливые поздравления, и Конь-Кур повеселел.

«Хоть что-то для начала», – смирился он с почетным поражением.

Тем более, что моральной поддержки со стороны Империи Бройлеров он так и не получил. «Почему? – терзался Конь-Кур догадками. – Неужели этот простак и недотепа Пет-Русь меня предал за мешок пшена?»

Нет, конечно. Такое русому работяге Пет-Русю и в голову бы не пришло. Он выполнил все, что приказал ему Конь-Кур.

Ночью Пет-Русь оседлал небольшой десантный сбивень, брошенный на кур-щавельском берегу воинством Великого Хоря, сел за весла и уже за полночь был в бухточке с залитым гудроном берегом – то была территория Империи Гройлеров. Длинный свист возвестил трудяге, что его заметили.

Двое гройлеров молча покидали на сбивень пачки с газетами «Грейдер» и «Голос Гудрона», содержавшие столь необходимую Конь-Куру ноту, подписанную Старшим Канцеляром мистером Гройлем.

Минувшим днем, надо сказать, мистер Гройль еще кочевряжился, требовал от мистера Гро веских обоснований поддержки кандидатуры Конь-Кура на пост спикера курячьего парламента (как здесь называли собрание «Куриных мозгов»).

– К чему эти обещания вечного мира, Гро? И почему ты так уверен, что Конь-Кур не сделает нам какую-нибудь пакость, придя к власти? Лично мне кажется, что Рябая Глаша вполне нас устраивает…

– Дни Рябой Глаши сочтены, мистер Гройль, – настаивал мистер Гро. – Не забывайте, что я – начальник внешней разведки и мне все известно о положении дел в Кур-Щавеле… А что касается обещаний вечного мира с нашей стороны… Ну, это уж совсем несерьезно. Вечный мир всегда обещается и заключается перед большой войной. К тому же, господин Главный Канцеляр…

И Гро таинственно сощурился.

– Ну что еще? – в тревоге, чуть ли не с мольбой о пощаде посмотрел на силовика мистер Гройль.

– К тому же этот глупый Алектор, не видящий ничего дальше своего петушьего клюва, подсказал мне гениальную идею…

– Подумать только, сколько вокруг гениев! – вспылил своей лапой гудронную пыль на гудронном ламинате мистер Гройль. – Каждый трехбуквенный гройлер мнит себя капищем интеллекта!

– Идея и впрямь заслуживает вашего внимания и… – в голосе мистера Гро послышался явный нажим. – … и вашего безусловного одобрения. Мы ее тоже включим в передовицу «Грейдера» и «Голоса Гудрона».

– Что же это за идея? – съежился разъевшийся мистер Гройль.

– Тоже национальная идея, только – наша, гройлерная! – громогласно возгласил Гро. – Мы официально признаем открытие Алектора: да, мол, не гуси, а куры спасли Рим! И продолжим эту ретроспективную идею в будущее: «Куры спасли Рим, а гройлеры спасут мир!». Гройлерный порядок – вот закон для всех!

– Эй, долой наряды, перышки и мех, – задумчиво пробормотал Главный Канцеляр. – Да-да, мой Гро, ты прав… В этом что-то есть… Это цепляет… Непонятно правда, от кого или от чего мы беремся спасать мир?

– Да какая разница, – досадливо отмахнулся Гро. – Кому это интересно? Вы же согласны, что мир надо спасать?

– Ну, по сути…

– По сути – да! Согласны! И все, кого ни спроси, ответят так же. Вот мы и берем на себя эту великую миссию. Больше-то некому.

– Пожалуй, вы правы.

И мистер Гройль подписал подготовленную мистером Гро передовицу для «Грейдера» и «Голоса Гудрона».

Верстка газет ушла в тираж…

Только вот ведь беда: если до полуночи небо и море довольно-таки сносно освещались половинчатой луной, то за полночь толстый месяц внезапно скрылся в облаках. И простодушный Пет-Русь, понадеявшийся ориентироваться по небесным светилам, банальнейшим образом заблудился в волнах незнакомого ему океана. Он раньше-то никогда мореходом не был (как и все прочие в Кур-Щавеле), и овладел премудростью гребли буквально перед самым своим выездом. Что уж говорить об искусстве навигации!

Он все греб и греб, уж взопрел его гребешок, когда на рассвете увидел перед собой незнакомую землю.

Это были владения Великого Хоря.

Горько заплакал Пет-Русь, поняв, что сейчас его растерзают и заживо сожрут набросившиеся со всех сторон крысы и хорьки… Но, на счастье Пет-Руся, был среди них сам Опус – главный помощник Великого Хоря.

– Кой прок от этого глупого, жилистого петуха, – сказал Опус, подавив подкатившую голодную слюну. – Я объявляю его пленным и немедленно доставлю повелителю.

– Угу, все одному только ему, ненасытная его утроба, – проворчал старый хорек.

– Это высокая политика, друг мой, – объяснил собрату Опус и избавил Пет-Руся от незамедлительного съедения.

Когда связанного зачем-то Пет-Руся втолкнули в нору к Великому Хорю, тот внимательно читал изъятые у пленника газеты «Грейдер» и «Голос Гудрона».

– Общепородная идея триединства… Куры спасли Рим, а гройлеры спасут мир… Тьфу ты, прямо птичий язык какой-то! Национальная идея обязательно должна базироваться на войне! А у вас, у кур, одна идея, одна национальная мечта. Общепородная.

– Какая же? – выдавил Пет-Русь сквозь туго перевязанный клюв.

– Какая, какая, – передразнил его Великий Хорь. – Да все такая же, как и во все времена! Чтоб пришел вами править добрый куриный царь – Петушок Золотой Гребешок. И – кукареку! Царствуй лежа на боку. Сам чтоб лежал и другим лежать давал.

– Оно так и неплохо бы, – просипел связанный по самый клюв Пет-Русь.

Великий Хорь поднялся, задумчиво походил взад-вперед.

По возвращении из продовольственной экспедиции (так называли в его княжестве двойную войну – против кур и гройлеров разом) авторитет Великого Хоря заметно поколебался. Опус и другие глашатаи поспешили объявить состоявшийся поход (заплыв) победоносным, но в это мало кто поверил из тех, что оставались дома. А уж стоило им взглянуть на оголенные, обваренные кипящим гудроном нижние конечности «Ударной дюжины» опоссумов, как сомнения в одержанной победе выросли аж до неприличия.

– Где же трофеи? – спрашивали себя оголодавшие хищники. – Где мясо кур и гройлеров? Где, наконец, пленные?

Поэтому появление пленного петуха было как нельзя кстати.

– Хочешь, Петя-Трус, жить у нас? – спросил петушка Великий Хорь.

Трудяга обиделся.

– Какой же я трус? Наравне со всеми против вас сражался. А зовут меня Пет-Русь, поелику русоперый я, русый.

– Ну-ну, ладно, Русый… Так хочешь ли ты жить на моем острове?

– Оно конечно, дома лучше, – рассудительно молвил Пет-Русь. – Одначе для меня главное, чтоб работа была. Мне работу давай, и я доволен.

– Ну, работа у нас найдется, – заверил пленника Великий Хорь. – Что делать можешь?

– Плотничать могу, колодцы копать могу, печи класть могу, – с готовностью перечислял Пет-Русь, жалея лишь о том, что веревки на лапках мешают ему загибать пальцы.

– Добре, – в тон ему порешил Великий Хорь. – И награду тебе выдам за добровольный переход на нашу сторону с ценной информацией из стана противника, то бишь о планах Империи Гройлеров в отношении Кур-Щавеля.

Пет-Русь даже не понял, что его новый хозяин назвал его изменником. В награду он получил возможность пастись на лужайках и вволю кормиться травкой да букашками.

Правда, на выпас Пет-Русь всегда ходил под охраной из верных Опусу опоссумов – а то, не ровен час, сожрут этого русого чудака озверевшие крысы и хорьки…

Глава одиннадцатая

Начальник ОПа ставит точку своим силовым решением

Ну а что же доцент Кур (бывший Петел)? Что готовило ему грядущее? Затвор ли в курной избе – на воде да на душистом сене? Долгие ли дебаты и самооправдания в «Ума палате»?

Скорее всего, вот что. Посудачили бы, покудахтали окольцовцы с окольцовками, да и… простили бы доценту его демарш (в котором, если честно, была гораздо большая доля отсебятины и предательства со стороны Конь-Кура).

Ну, не то чтобы простили – просто позабыли бы. А такие понятия, как «осуждать» или «прощать» были не особо-то в ходу среди обывателей Кур-Щавеля. Они предпочитали забыть… Или это просто сказывалось благодатное устройство их куриных мозгов?

А к доценту, назовись он хоть Петелом, хоть Куром, не только привыкли, а, как бы сказать… по-своему полюбили этого в меру дебелого и петушистого кукарекуна. От него всегда ждали какой-нибудь забавной выходки, он вносил свою лепту оживления в заседания «Ума палаты» наравне с курами-тизанками, «ястребом» Аямом, лягастым Легом…

И, по большому счету, никто всерьез не собирался задаваться вопросом: а когда и при каких обстоятельствах был окольцован серебряным ободком этот милый до безобразия Чика-Кука-Петел-Кур? Раз уж есть у него ободок, так пусть уж и дальше будет…

Но доцента угораздило смертельно оскорбиться на прозвище Кур-Гузый, хотя, если вдуматься, ничего такого уж чересчур унизительного в этом придуманном Конь-Куром имени и не было. У всех кур и петушков были и гузки, и даже гузна… Что естественно – то ведь не обидно, верно?

Каково же было удивление Конь-Кура, когда на следующий день, спозаранку подходя к избе-редакции газеты «Курям», он увидел у входа нетерпеливо подпрыгивающего доцента!

– Что это вас, любезный, принесло ни свет ни заря? – холодно приветствовал издатель кривящегося от негодования «автора» нашумевшей статьи.

– Требую опровержения, – чревовещал доцент. – Вы все подло переврали в моей рукописи!

– Ну да, потребовалась определенная редактура, – пожал плечами Конь-Кур. – Это в порядке вещей. Тем более, что написано было курицей… То есть – как курица лапой.

– В порядке вещей? – возопил фальцетом потерпевший. – То – что меня теперь все по вашей милости зовут Кургузым, это, вы считаете, в порядке вещей? Даже моя жена Петелька смеется надо мной! Говорит, что и не мечтала стать когда-нибудь «мадам Кургузихой»!

– А вы бы почаще ее топтали, Петел, – презрительно молвил Конь-Кур. – Тогда, поверьте моему опыту, ей было бы совершенно наплевать, как именоваться. Впрочем, что ж мы стоим под дверью? Прошу вас, входите!

Доцент, сопя от возмущения, протиснулся в избу-редакцию, вслед за ним по-барски вошел Конь-Кур.

– Вы своей статьей – заметьте, не моей, а своей! – выставили меня на посмешище «Куриным мозгам», а сами под сурдинку стали секретарем собрания! Это ведь нож мясника в спину доверчивой птице, вы зарезали меня, выпустили из меня кровь!

– Надо же, он еще меня в чем-то упрекает! – возмутился в свою очередь Конь-Кур. – Если бы вы не сбежали трусливо из «Ума Палаты», проявили бы подобающую окольцовцу выдержку – мол, плюйте, плюйте мне в глаза, для меня все это – как утренняя роса! – то секретарем собрания стали бы вы! Я назначил бы вас на эту должность, после того как меня утвердили бы председателем президиума! Неужели вы всерьез рассчитывали, что такого бездарного кукарекуна, как вы, окольцовцы возведут на высший пост в государстве? До чего же вы глупы, Кур… Гузый! Вы, оказывается, дурак, доцент. Редкостный дурак. Прямо – коллекционный.

– Я не Кургузый! Требую опубликовать опровержение, – продолжал настаивать напрочь лишенный интуиции доцент.

Не будь он лишен этого подсознательного качества, столь необходимого для окольцовца любого ранга, он уже сто раз успел бы сообразить, что ссориться с прессой, причем из-за каких-то пустяков, право, не стоит… Это может позволить себе разве что такой директатор, как Великий Хорь (в княжестве которого, кстати, газеты и все прочие печатные издания были вообще запрещены – за ненадобностью).

– Ну-с, и в какой же части публикации вы усматриваете нечто, заслуживающее печатного опровержения? – не то сурово, не то с какой-то жалостью посмотрел на окончательно гибнущего соплеменника Конь-Кур. – По-моему, вашу программу я изложил в целом правильно. К чему вы хотите придраться? Какого еще сотни червей вам надо? Какого хоря?

– Программа моя… ну да… формально изложена верно, тут не подкопаешься, хотя тональность изложения…

– Вы хотите инкриминировать мне какую-то не такую тональность? – поднял брови издатель. – Помилуйте, дражайший, но это же несерьезно, ей-ей, несолидно даже! Я отвел такое огромное место вашим триединым национальным размышлизмам, да еще на первой полосе… И гонорар вам причитается ох какой приличный! Может, передумаете насчет опровержения? Ведь его появление автоматически лишает вас права на гонорар, коль скоро статья – неправильная и вы под ней не подписываетесь!

Тут бы и пойти доценту на мировую, а там, глядишь, и свыкнуться с не слишком-то благозвучным прозвищем Кур-Гузый – в конце концов, не в первый раз меняет он свое имя, глядишь – и не в последний…

Но доцент вспомнил глумливую харю своей жены Петельки и снова ринулся в бой:

– В вашей газете, где вы оскорбительнейшим образом называете меня Кур-Гузым, вы должны опубликовать мое опровержение-пояснение, – хрипел доцент.

– Да успокойтесь вы наконец, напечатаем, – снисходительно молвил Конь-Кур. – Садитесь и пишите… Так. И подпись свою поставьте… Гм… Почитаем.

И редактор принялся вслух читать собственноручно написанное обиженным доцентом опровержение:

– «Я, доцент общепородного университета, окольцовец палаты «Куриные мозги», заявляю, что, вопреки клеветническому утверждению, опубликованному в газете «Курям», что я будто бы являюсь Кур-Гузым, таковым не являюсь. Я просто – Кур, а никакой не Гузый. Запомните все – Я – не гузый и не гузный!». Хм, число, подпись. Что ж, все вроде верно. Ждите, в завтрашнем номере я опубликую это слово в слово.

На том и разошлись.

Каков же был ужас доцента Кура, да и всего Кур-Щавеля, когда он развернул на следующий день свежий номер газеты «Курям»!

Конь-Кур не обманул: заявление-опровержение доцента было приведено слово в слово. Добуквенно. Со всеми авторскими знаками препинания.

Но! К опровержению был подверстан редакционный комментарий такого вот содержания:

«Мы вынуждены принести свои извинения автору этого текста, которого накануне, в передовой статье, ошибочно назвали Гузым. Оказывается, это не так, и доцент себя таковым не считает. Более того, он категорически заявляет, что он НЕ ГУЗЫЙ И НЕ ГУЗНЫЙ. То есть письменно и документально отрекается от наличия у него гузки и гузна. Он, в чем собственноручно расписывается, – Безгузый и Безгузный, то есть таковые органы у него, по его собственному утверждению, отсутствуют. Вывод: доцент, именующий себя Куром, к куриному сообществу не принадлежит и принадлежать не может в связи с имеющимся у него глобальным физическим отклонением – отсутствием гузки и гузна. То есть органов, наличествующих абсолютно у всех граждан Кур-Щавеля.

А теперь – вопрос уважаемым окольцовцам и окольцовкам. Может ли персона, не являющаяся по определению ни петухом, ни курицей, ни даже куропехом (а у коропехов гузки и гузна в наличии имеются), так вот, может ли сия странная персона неизвестного рода и вида заседать в собрании «Куриных мозгов», где, как известно из Положения, могут присутствовать только представители курино-петушиного племени?»

В день выхода газеты полубезумный доцент кинулся в палату «Куриные мозги», но уже на входе был остановлен начальником отряда ОПа (Общественного Покоя) гигантом Брамой, заслонившим собой дверной проем.

– А ну стой, – рыкнул осоловевший от собственного веса Брама.

– Как – стой? – опешил доцент. – Я же полноправный окольцовец!

И протянул вперед левую лапу с серебряным ободком.

– На, смотри! Смотри! – вопил Чика-Кука-Петел-Кур. – Смотри и трепещи, ходячий мешок пшена!

– У тебя нет гузна, – мрачно ответил Брама и протянул свежий номер газеты «Курям». – Ты отрекся от своей задницы, значит, отрекся от звания окольцовца! А ну сымай ободок!

Доцент краем глаза увидел, что у входа в «Куриные мозги» собирается толпа любопытствующих. Он в истерике повернулся задом к непреклонному, непроходимому и непреодолимому Браме:

– На, смотри! – истошно выкрикивал доцент. – Видишь? Есть у меня гузка, и гузно есть!

– Я не слепой, – отозвался Брама. – Но в главном печатном рупоре Кур-Щавеля ты расписался, что у тебя их нет! Тут так написано черным по белому. Ты больше не окольцовец – таково решение экстренного собрания, которое только что закончилось!

– Ах так? – зашелся в приступе психоза доцент. – Так я же тебе докажу!

Он чуть присел на лапах, крыльями раздвинул гузно и испустил в сторону почтенного охранника шипящую, клокочущую струю, издававшую к тому же непереносимую вонь.

Брама попятился, а доцент поднатужился еще, и… на пол крыльца шмякнулась зеленовато-белая жижа.

– Ну как? – визжал доцент. – Понял теперь, что я такой же, как все?

Гигант Брама сделал шаг назад, размахнулся что есть мочи правой ногой…

– Опа! – выдохнул всей грудью командир ОПа и врезал голенью точнехонько в раскрытое гузно доцента, вложив в этот удар всю свою мощь, весь свой исполинский вес.

Мохнатое крутящееся облако застлало глаза всем, кто наблюдал за этой сценой. Из этого облака собственных перьев и пуха вылетел Чика-Кука-Петел-Кур, он стремительно уносился куда-то в небеса, вытянув шею и распластав крылья, будто отвешивая всем свой прощальный поклон.

Из глотки уносящегося вдаль доцента только и доносилось хриплое, будто предсмертное:

– Ре… Ре… Ре…

– Это он так пытается кукарекнуть, – зачем-то пояснил стоящий в толпе Кочет.

А куриное стадо принялось скандировать, хлопая крыльями в такт:

– Пе-тел, по-летел, Пе-тел, по-летел!

– А если бы не полетел, то мог бы пойти далеко-о-о, – прокудахтала оказавшаяся тут кстати мамаша Ко-Ко.

– До чего же все-таки бессердечные, безжалостные наши сограждане кур-щавельцы, – скорбно проквохтал профессор Алектор, глядя вслед уносящемуся в даль светлую доценту Петелу – своему несостоявшемуся союзнику в деле окольцовского разворота и прихода к власти.

Толпа еще могла видеть, как где-то далеко-далеко доцент сложил крылья и стал заваливаться за горизонт.

– У него сердце разорвалось, – прокомментировал доктор Куропат.

– Вы думаете? – живо поинтересовался Алектор, в котором ученость стремительно одерживала верх над милосердием. – Вот ведь какие странные в природе взаимосвязи… Ему врезали по заднице, а разорвалось сердце. Хотя должна бы, по идее, разорваться задница. А ведь заднице – хоть бы что!

И профессор удалился, чтобы поразмышлять над удивительными причудами свойств всего живого. В одиночестве.

– Теперь ногу придется мыть после его зас…ного гузна, – проворчал гигант Брама.

И никто из присутствующих даже не заметил, что этим своим последним высказыванием командир ОПа подтвердил-таки, что Петел все же был их собрат, такой же, как и все они…

Вот так бесславно закончилась столь резво начавшаяся было карьера доцента Чики-Куки-Петела-Кура, ибо с тех пор его никто больше не видел.

Впрочем, а закончилась ли? Это вопрос ментальный… Ведь карьера порой может стремительно делаться и в отсутствие субъекта этой самой карьеры.

Уже на следующий день, на очередном и опять-таки экстренном заседании всех жердочек «Ума палаты» Рябая Глаша задала тон повестке дня. Эта карлица вовремя сообразила, что едва-едва не утратила свой престижный пост. Пора напомнить всем, кто же все-таки председательствует в «Куриных мозгах». Да и Конь-Куру следует дать укорот – позавчера был пряничек, а сегодня…

– Друзья мои, окольцовцы и окольцовки! – обратилась Рябая Глаша к пестревшим разномастными оперениями жердочкам. – Вчера мы с вами стали свидетелями исторического события. Наш собрат-окольцовец Петел или, как он завещал нам на прощанье называть себя – Кур, воочию доказал, что вековая общепородная мечта осуществима и осуществилась! Куры и петухи могут летать на необозримо далекие расстояния! Я денонсирую недавнее ошибочное решение исключить этого общепородного подвижника из рядов окольцовцев и назначаю его почетным, несменяемым окольцовцем с присвоением золотого ободка.

– Посмертно, – вполголоса добавил окольцовец доктор Куропат.

– Да здравствует общепородный подвижник Чика-Кука-Петел-Кур! – призвал всех чествовать нового героя новый секретарь собрания Конь-Кур.

На всякий случай редактор газеты перечислил все прозвища провозглашенного подвижником доцента.

Меньше всего ему сейчас хотелось, чтобы кто-нибудь вдруг вспомнил, что именно его хлесткий комментарий по поводу отсутствия у доцента гузки и гузна стал причиной разыгравшейся накануне трагедии.

– Ура доценту Петелу-Куру! – проревела мамаша Коко.

И все подхватили этот клич, сорвавшись с мест и раскачиваясь в едином порыве, в одном дружном, всеохватном маятнике.

Художнику Мазокуру тут же было предложено изобразить в красках огромный портрет доцента Петела, с тем, чтобы он впоследствии постоянно висел над головами членов президиума.

А доктору Куропату, как специалисту, постоянно имеющему дело с наложением гипсовых повязок, поручили изваять из гипса бюст означенного доцента, дабы установить его на Площади Яйца для всеобщего почитания.

Кое-кто из окольцовцев в кулуарах высказывал сомнения такого рода: мол, подобные почести могут воздаваться только посмертно, однако скончался ли Петел во время совершения своего подвига? Вот вопрос.

– Такой пройдоха, как этот Чика, умеет держать удар, – говорил в узком кругу Конь-Кур. – Даже такой силы удар, как у Брамы…

Браму, кстати, сгоряча едва не назначили главным инструктором по обучению полетам, но окольцовцы дружно выступили против такого сомнительного предложения: никому не хотелось отправляться в небеса тем способом, как это произошло с доцентом.

– Он еще объявится, – сошлись во мнении наиболее рассудительные обыватели. – Не здесь, так у соседей…

– Почему бы и нет? – подхватывали другие трезвомыслящие. – Если после пинка Брамы с него слетели все перья, то он вполне может сойти за бройлера.

– Сойти и прийтись там ко двору, – многозначительно добавляли третьи одинакомыслящие.

Петельке была назначена фантастическая по размерам пенсия – за мужа, совершившего столь самопожертвенный подвиг, доказавший всем: курица – птица, и может летать!

Затюканную (но отнюдь не «затоптанную») мужем курицу хотели было даже окольцевать серебряным ободком, но тут случилось некое непредвиденное событие, существенно затруднившее возможность окольцевания означенной персоны…

Петелька вдруг стала нести яйца. Регулярно. Причем самой разной расцветки: белые, как у Лега, черные, как у Аяма, коричневые, как у Кочета, в крапинку, как у Брамы…

Соломенная вдовушка вскорости перестроила свой тесный курятник, возведя на его месте двухэтажные бревенчатые хоромы – такое мог доселе позволить себе только начальник «курной избы», главный миролюбец Квох.

Вскоре этот дом с резным крылечком и вырезанными из дерева петушком и курочкой на крыше (вырезанными в обнимку, заметьте) стали именовать втихаря «приютом веселой вдовы», потом – «петелькой соблазна». И часто можно было застукать у гостеприимных ворот этого терема именитых «топтунов».

– Нет, пожалуй, серебряный ободок мы ей на левую голень одевать не будем, – поразмыслив, сказала Рябая Глаша. – Достаточно с нас того, что в «Куриных мозгах» уже обосновались сразу три курицы-тизанки…

Мамаша Ко-ко по-своему отреагировала на появление опасной конкурентки, соломенной вдовушки, могущей переманить под свою соломенную крышу некоторых мамашиных «цыпочек», обделенных серебряными ободками и уставших от строгостей «бригадирши».

В одну ненастную ночь мамаша лично отправилась в «Петельку соблазна», чтобы урегулировать дальнейшие отношения с хозяйкой веселого терема. Но тут что-то пошло не так…

Через полчаса хромающая и волочащая одно крыло мамаша Ко-Ко брела в свой курятник зализывать раны (уж не Брама ли был в ту ночь в гостях у Петельки?). Ко-Ко брела впотьмах и горько размышляла: а не принять ли ей предложение, сделанное не так давно профессором Алектором? Не начать ли и ей нести яйца, только, в отличие от Петельки, в качестве законной жены? Причем такого же окольцовца, как и она сама, только гораздо более авторитетного?

А что, неплохая выходила партия – как в с точки зрения узкожердочных интересов, так и в смысле общественного статуса, общественной морали…

Ибо ученость и духовность, идущие рука об руку с телесными радостями – вот тот счастливый тандем, к которому неплохо бы стремиться (да и всегда стремились). И в личной жизни, и в общественной деятельности.

Глава двенадцатая

В которой мистер Гройль совершает-таки решительный поступок

Уж сколько раз он подходил к этой бронированной, литой из сверхпрочного гудрона потайной двери! Сколько раз протягивал хромированную «цапалку», придавая ей конфигурацию замысловатого ключа! И даже как-то повернул этот ключ в скважине…

Но всякий раз не хватало духа, и, зажмурившись, мистер Бройль вновь затворял замок и бежал прочь, подальше от ТОГО, ЧТО таилось за секретной дверью. В другой раз, лучше в другой раз, твердил себе Главный Канцеляр, переваливаясь на своих окороках куда подальше.

Однако сегодня мистер Гройль, казалось, решился. И тому были очень даже веские причины…

Не так уж неправ был Великий Хорь, когда объявлял своим подданным, что война против Империи Гройлеров выиграна. То есть, конечно же, атаку Хищных Зубастиков гройлеры отбили при помощи бурлящего гудрона, но заплатили за эту кратковременную победу просто немыслимую цену…

Империя оказалась беззащитной для врагов!

И великое счастье, что в Княжестве Хищных Зубастиков об этом знать не знали и ведать не ведали!

– Еще одна такая атака, и всем нам конец, – мрачно просипел мистер Грой, главный химик, технолог и косметолог империи на совете у Главного Канцеляра.

– Конец, – подавленно пробасил Гро.

Все дело в том, что гудрон изготавливался из мазута, а мазут гройлеры добывали из природных, вечно кипящих мазутных гейзеров. Из этих гейзеров мазут при помощи насосов и труб поступал на близлежащий завод по производству гудрона, где трудилось большинство населения империи.

При отражении высадки десанта «Ударной дюжины» опоссумов огромное количество жидкого гудрона растеклось вдоль побережья, и часть этой зловонной жижи стекла в долину мазутных гейзеров. Захлебнулись этой вязкой массой насосы, и мазут перестал поступать на гудронный завод.

Завод встал. Гудрон больше не производился. Подступиться к насосам, качающим мазут, чтобы заменить их или отремонтировать, не было никакой возможности: все вокруг кипело гудронной лавой.

Но главной бедой стала даже не эта.

Гудрон, стекший в долину мазутных гейзеров, продолжал кипеть и кипеть, подогреваемый снизу раскаленным вулканом мазута. При этом по всей империи волнами расходилась такая жуткая вонь, что дышать на улицах столицы стало просто невыносимо.

Кожа гройлеров покрывалась отвратительными радужными пятнами, они валились с ног от нехватки кислорода.

Конечно, на 166-м этаже Имперского Небоскреба дышалось легко и свободно: здесь гулял ветер поднебесья. Так что жизнеобеспечение «головки» гройлерного государства не было нарушено катастрофой.

Но ведь внизу были тысячи раскормленных гройлеров, а вдобавок – еще и громадный инкубатор!

– Что порешим? – вяло спросил мистер Гройль.

– Ничего не порешим, – в тон ему отвечал Гро. – Пока. А там видно будет. Часть гройлеров передохнет? Да и хорь с ними. Инкубатор еще наделает.

– А в Куростане говорят: «Клуши еще наплодят», – зачем-то вставил учитель-воспитатель Грр.

– Да ведь инкубатор тоже отравлен зловонием, – возразил мистеру Гро мистер Грой, главный химик и технолог, он же – заведующий этим самым инкубатором.

Но что-то надо было все-таки решать. И мистер Гройль, вежливо выпроводив ближайших советников из своего пентхауса, опять очутился у бронированно-гудронированной дверцы. Сегодня он должен туда войти – на кону судьба империи и, соответственно, ее Главного Канцеляра.

И он вошел. С трепетом, отчасти – со злорадством, чуть-чуть – со страхом от предстоящего соприкосновения с иным миром, иным разумом.

В небольшой уютно обставленной комнате со вращающейся кормушкой в стене стояло у окна невысокое существо. Существо было одето в халат с капюшоном. Стояло оно спиной к вошедшему, неподвижно глядя в широкое окно.

А там, за окном, как и из спальни Главного Канцеляра, было видно ТО, что венчало Великую Стелу, ТО, чему, сами того не ведая и никогда не видевши, покланялись все жители империи… Где юные, только что прошедшие обязательную санацию желторотые цыплята приносили присягу верности и посвящались в гройлеры.

Прямо напротив окна, в нескольких метрах, парила над империей фигура ее основателя, выполненная из сверхпрочного гудрона и покрытая бронзовым напылением. Это был памятник… петуху! Как есть – петуху, с лихо вздернутым хвостом, зубчатым гребешком на голове, серьгами и хрящеватой бородкой. А главное – с полным оперением!

Вот кто был на самом деле идолом многих тысяч оголенных санацией гройлеров, куроподобных существ без гребешков и шпор, без пола, без роду и племени.

Это гудронное петушье изваяние за окном было точной, многократно увеличенной копией ТОГО, КТО стоял сейчас спиной к вошедшему Главному Канцеляру империи. Того, кто неотрывно смотрел на памятник самому себе и был погружен в горькие мысли о причудливости судьбы…

Когда-то он был любящим семьянином, мужем и отцом, и жена Глаша ласково называла его Петей, Петенькой… И всего у них было в достатке: соломенная крыша над головой в их уютной избе-курятнике, и золотистого пшена, и зеленой травы, и хрустальной водицы из речки Поколенки. А главное – был мир душевный, лад семейный и то самое, что принято называть тихим счастьем.

А потом… В один радостный день (злосчастный день, как станет ясно позже!) его женушка, Рябая Глаша, снесла первое в их совместной жизни яичко. И было оно, как то и положено у чилийских карликовых арауканов, небесно-голубого цвета. И было это яйцо роковым…

Пока Глаша высиживала яйцо, Карлик Петя ночей не спал. Вот он, шанс резко изменить судьбу, взлететь по-настоящему, а вовсе не на «Канатной Орбите», что протянута над Площадью Яйца! Его собственное, снесенное курочкой Глашей яйцо возведет карлика и карлицу на недосягаемые прежде вершины!

С тех пор он и стал называть себя Питом, а не Петей – для солидности, конечно. Какой ко всем червям может быть Кукаректор университета по имени Петя? Курам на смех… Пит! Нет, академик Пит – вот это совсем другое дело… Это «Куриные мозги» воспримут как должное.

И вот он в одночасье – и академик, и кукаректор, а жена его, безропотная Глаша, столь же безропотно сидит и вяжет на своих спицах во главе президиума «Ума палаты»! От этого можно было сойти с ума. И, похоже, в какой-то момент именно это и произошло с Карликом Питом. Ибо только безумный может добровольно, собственными когтистыми лапами, растерзать свое счастье, обречь себя на скитания, одиночество, позор и проклятия соотечественников!

А тогда ему казалось, что он поймал свою волну, вытащил своего счастливого червя! Маленького петушка понесло… Уж лучше б его «пронесло» – как в грубом, физиологическом смысле, так и в плане дальнейшего жизненного пути. Пронесло мимо тех стремительных и кажущихся эпохальными поступков!

Карлик Пит был существом наблюдательным, и как-то, в разгар летнего солнечного дня, он подметил, что солнце, пронзая набежавшее облачко, преломляет свой свет на синий и фиолетовый… Карлик пошел на то место, куда падали эти лучи, и обнаружил (или так ему показалось, хотелось, чтобы именно это он и увидел!) – так вот, почудилось Питу, что трава в этом месте гуще и сочнее, насекомые – крупнее и вальяжнее…

Идея оплодотворяющих и ускоряющих развитие всего живого лучей – он назвал их «голубыми теплыми лучами» – овладела Кукаректором университета, будто куриная лихорадка. Но что делать с этой своей гипотезой, Карлик Пит не знал.

И он пошел на хуторок к Бравому Герою, который отшельничал там вдали от общества.

– Ты ведь просто гений, Б. Рой, – с ехидцей сказал Пит угрюмо встретившему его страдальцу – а страдал отшельник из-за неразделенной любви к Мазочке. – Я предлагаю тебе кафедру химии-физики в моем университете. Зачем ты губишь себя в глуши, скармливаешь червям свой талант? Есть тема. Уже готовая. Только ты можешь довести ее до ума…

И академик рассказал Бравому Герою о своей идее теплых голубых лучей, под воздействием которых яйца станут двухжелтковыми.

– Тема интересная, – неожиданно согласился отшельник. – Не надо мне твоей кафедры. Я буду работать здесь, в уединении. А ты мне будешь поставлять сюда все необходимые материалы и инструменты. Благо теперь у тебя в научных фондах университета – своя лапа… В смысле – своя лапа-владыка…

На том и порешили первоначально.

Опытный образец генератора фиолетово-голубых солнечных лучей Бравый Герой изготовил как-то фантастически быстро: видимо, денно и нощно работал, как проклятый, чтобы отвлечь себя от мыслей о Мазочке.

– Получай, – отшельник указал крылом на агрегат. – Мне это больше не интересно. И от тебя ничего не нужно.

– Это мы еще посмотрим, посмотрим, – бормотал Карлик Пит, погружая вместе с Бравым Героем поклажу на телегу.

Академик так и не смог в короткий срок разобраться со всеми премудростями изобретения своего «подрядчика». К тому же время было зимнее, солнце не испускало достаточного количества лучей для их дальнейшей генерации…

Но Карлик Пит не умел ждать. Он не желал терять темп, жил по принципу: остановка – это падение. И объявил во всеуслышание о своем чудо-открытии общественности Кур-Щавеля.

Дальнейшее известно: молниеносная отставка Пита с поста Кукаректора университета, его отказ передать новое оборудование и, наконец, исчезновение из Кур-Щавеля вместе с пятью голубыми яйцами, только что снесенными Рябой Карлицей Глашей…

Неизвестным осталось многое-многое другое.

Перед своим бегством, поздно ночью, Карлик Пит снова появился в хижине Бравого Героя.

– Я решил навсегда оставить Кур-Щавель, перебраться за хребет, в неизведанные земли, – сообщил прославленному в прошлом хуторянину бывший кукаректор. – Пошли со мной, Б. Рой! И мы осуществим все наши несбыточные мечты!

– У меня осталась только одна мечта, ты знаешь, какая, – глухо отвечал Бравый Герой.

– Брось! Брось! – кудахтал Пит презрительно. – Мазочка – такая же клуша, каких полным-полно в нашем разлюбезном отечестве! Ты сотворил предмет своей угрюмой страсти лишь в своем собственном воображении, ты грезишь о фантоме, о несуществующем идеале!

– Пусть так, – понурился отшельник. – А о чем грезишь ты?

– Вот это – уже деловой разговор, – потер крыло о крыло Рябой Карлик Пит. – Для начала я тебе кое-что скажу, Бэ Гэ… Я ведь вовсе не такой дурак, как могу тебе показаться, Б. Рой… Надо же, как ты хитроумно придумал расписываться! Б. Рой, а пишешь ты «B. Roi». Думаешь, я не расшифровал тебя, Бон Руа? «Милостивый король!» Или – милостивый царь, повелитель? Ты же почитаешь себя достойным повелевать всеми пернатыми, ты презираешь их всех в твоей душе, ставишь себя выше всех! И у тебя есть на то все основания. Ты действительно сверх-петух. Ты да я да мы с тобой…

– Что ты предлагаешь? – неожиданно серьезно спросил Бравый Герой.

– А вот что.

Рябой Карлик Пит принялся мерить хижину отшельника своими лилипутскими шажками.

– Я предлагаю тебе основать за хребтом новое, захребетное государство. У меня есть пять яиц, снесенных моей Глашей. Под воздействием изобретенного нами… ну, построенного тобой генератора голубых теплых лучей желтки в них станут раздваиваться, растраиваться…

– Тогда уж – расчетверяться, если следовать геометрической прогрессии, – незаметно для самого себя включился в обсуждение перспективы Бравый Герой.

– Ну да, конечно, – спохватился бывший академик и бывший Кукаректор Университета. – В самый короткий срок мы заселим Неизведанные Земли сотнями, тысячами жителей! И станем их повелителями. Ты в реале будешь Милостивым Государем! Ну и я, конечно, как их биологический отец.

– А ты не боишься, Пит, что твои… твои курята вырастут какими-нибудь уродами? Ты готов принести в жертву эксперименту свое собственное потомство?

– У меня уже есть сын, куренок Рябчик, – отмахнулся карлик. – Он вполне нормален… А ты, я так понимаю, вовсе не тоскуешь по семейной жизни. И будущих курятах. Кроме как от Мазочки, разумеется… Так вот, я открою тебе нечто такое…

И на всякий случай Карлик Пит отошел подальше от притулившегося на своем коротеньком, холостяцком насесте отшельника.

– Слушай, Бравый Герой! Это я, я, я – подлинный виновник того, что твоя Мазочка стала Мазочкой, а не Бравой матерью-героиней! Вышла за Мазокура, а не за тебя! Да! Что? Съел червя?

Бывший Бравый Герой угрожающе медленно начал сползать с насеста…

– А вот это – шалишь! Ша! – выпалил бывший кукаректор, прикрывшись, однако, крылом. – Ты – герой, а я – карлик-недомерок! Ты обязан быть великодушным по определению! Так-то! Ни у кого, даже у безмозглых Лега или Аяма, на поднялась шпора и не сомкнулся клюв, чтобы обидеть маленького! А ну сядь на насест!

И Бравый Герой, понурясь, снова утвердился на жердочке.

– И как же ты ухитрился разрушить мое счастье? – только и спросил затворник.

– Ты сам его разрушил, – вздохнул Карлик Пит, успокаиваясь. – Твоя гордыня, если быть совсем уж точным. «Бон Руа», видите ли… Когда я тебя раскусил, как гнилой орех, то пустил об этом слушок – скажи одной курице, а она – всей улице… Ну, что ты в цари себя определил. А таких у нас не любят, считают задаваками. Вот и Мазочка, как самая обычная курица, зафыркала на тебя презрительно. И теперь тебе нет места в Кур-Щавеле. Твой удел – быть со мной. Наш удел – быть вместе, Бон Руа! Милостивый Государь…

– И размножать, тиражировать твоих курят? Запустить их в серию? – невесело усмехнулся бывший герой.

– Угу. Тиражированными да серийными существами управлять легче. Впрочем, как знать… Ведь когда-то я был уверен, что нет ничего проще, чем править курами и петухами… Ан нет, не такими уж простаками они оказались.

– И как их называть собираешься, коли они серийными будут?

Карлик Пит с довольным видом потер кончики крыльев:

– Тут ты мне тоже дал подсказку, где уж мне без тебя-то! На том агрегате, генераторе теплых голубых лучей, ты не удержался и… По гордыне своей внизу, в уголке, скромненько так подпись свою поставил: «Б. Рой». Даже здесь, в пустынной хижине, гордыня твоя не покинула тебя до конца! Вот я и решил называть всех цыплят, появившихся на свет в результате деления желтков и искусственного высиживания… Бройлерами! Ты, Б. Рой, станешь повелителем бройлеров! А я уж как-нибудь к тебе, авось, присоседюсь…

Отшельник долго молчал, затем решительно поднялся с насеста:

– Ладно. Я покажу тебе тайную тропку через хребет. Сам разведал. Путь безопасен, даже с большой поклажей. А там – делай дальше, что хочешь. Я остаюсь в своей хижине.

На том они и расстались. Ненадолго, правда – уже следующей ночью, ненастной, Карлик Пит появился возле хижины в предгорье с большой телегой – на ней высился генератор и кое-какие вещички бывшего академика, среди которых, как догадывался Б. Рой, были и пять голубых яиц Рябой Глаши. Но ведь карлик – законный муж и отец, ему и решать… И затворник усиленно делал вид, что все в порядке, никакого злодеяния или подлости тут нет.

Отшельник повел бывшего кукаректора через перевал, помогая ему тащить повозку. Знал бы он, что в ней, кроме всего того, о чем он догадывался, были и два яйца, снесенных Мазочкой! Их Карлик Пит, воспользовавшись ненастьем, похитил только что, перед самым выходом из Кур-Щавеля.

И выходило так, что Бравый Герой стал невольным соучастником этого злодеяния, помогая Карлику Питу переправить мазочкины яйца за хребет!

Мало того: Б. Рой наскоро помог карлику-беглецу построить на той стороне горного перевала теплую времянку, оделил его на первые месяцы кормом. И делал Б. Рой все это не без внутренней гордости за самого себя: вот, мол, каков он! Отказался от титула Милостивого Государя, да еще и бескорыстно помогает другому, менее достойному, занять этот мягкий насест!

– Ты еще придешь ко мне, геройчик, – шептал вслед возвращающемуся на родину Б. Рою Карлик Пит. – И не захочешь, да придешь. Прости! Одному, без тебя, мне не осилить такую великую миссию…

Глава тринадцатая

Гости, они же – пленники

И Бравый Герой пришел.

Его привела Мазочка.

Не так уж неправ был Мазокур, когда с тоской смотрел на две параллельные колеи, оставленные на тропе телегой Бравого Героя: он действительно вторично перешел за хребет с женой художника, крыло о крыло.

Когда Мазокур накричал на жену и в озлоблении позволил ей уйти куда глаза глядят, Мазочка вдруг осознала, что глаза ее глядят не куда-нибудь, а в сторону хуторка Бравого Героя, его одинокой хижины.

– Карлик Пит украл мои яйца, – сказала она отшельнику, что ошарашенно смотрел на нее, возникшую словно из небытия в проеме двери.

– Что ты, что ты… Ты ошибаешься – он забрал свои собственные, ну, их общие с Глашей…

И тут до него дошло, что Мазочка ничуть не ошибается, что ошибался он, когда поверил Карлику Питу. И помог ему осуществить задуманное.

– Это он для чистоты эксперимента, – необдуманно брякнул Б. Рой. – Ну, если вдруг что-то пойдет не так с его арауканскими голубыми яйцами. Прихватил на всякий случай пару обычных.

– Что? Что ты сказал? – заплакала Мазочка. – Моих курят – в какой-то там эксперимент? Ставить на них опыты?

Растерянный квохт вырвался из страдальческой груди отшельника.

– Я никогда не обратилась бы к тебе за помощью, Бравый Герой, – сказала Мазочка, потупясь. – Ведь я когда-то отказала тебе в любви… Но больше мне пойти не к кому. Ты единственный по-настоящему благородный рыцарь, царь в каком-то смысле, среди всех, кто носит шпоры. И только ты настолько хорошо знаешь эти края, что можешь переправить меня через хребет, к моим деткам. Я верю, что они живы.

Бедной Мазочке даже в головку ее не пришло, что именно тот, к кому она обратилась за помощью и спасением, да-да, именно влюбленный в нее Бравый Герой помог Карлику Питу увезти за горы и долы ее потомство! Она почему-то была уверена, что Пит, будучи все-таки академиком и даже одно время – Кукаректором Университета, самостоятельно разузнал из древних источников о потайных тропах через перевал!

И что было делать Бравому Герою?

О том и гадать нечего. Исправить свою ошибку, вернуть Мазочке детей – вот, конечно же, в чем состоял его первый, очевидный порыв.

Ну, а мысли потаенные… Они, без сомнения, увлекали Б. Роя самой возможностью быть подле Мазочки в ее горе. Да и просто – быть с ней. А там – как знать… Он верил в чудо, верил в свое счастье. Оно еще не до конца потеряно!

Много дней и ночей, гораздо дольше, чем на пару с Карликом Питом, шли через горный перевал Мазочка и ее Бравый Герой. Хоть поклажа их, что возвышалась на телеге отшельника, была куда менее весомой, чем в прошлый раз. Но Мазочка быстро уставала, к тому же и погода совсем испортилась: над перевалом то висел непроглядный туман, то нависали снеговые тучи, а из них сыпала отнюдь не та крупа, к которой привыкли обитатели Кур-Щавеля.

И тревога усиливалась: что там, далеко впереди, происходит с курятами Мазочки? Они давно уже должны были вылупиться из скорлупы… А потом? Об этом спутники старались не разговаривать и не договаривать.

Но вот они спустились в долину неизведанных земель.

И что же увидели Мазочка и вновь ставший бравым Герой?

Всюду сновали тучные, будто разъевшиеся, куроподобные существа – да, они были еще в оперении, напоминающем расцветку пестрого араукана… Но что-то в этих существах было чуждым, отстраненным от той вольной жизни, к которой привыкли пришельцы из-за хребта – курочка по имени Мазочка и петушок по прозвищу Бравый Герой.

– Это бройлеры, он не ошибся в своих расчетах, – пробормотал Б. Рой подавленно.

А вот и Карлик Пит, повелитель бройлеров, окруженный сомкнутым строем верных и преданных ему телохранителей – они так плотно окружали его, защищая своей грудью от любых посягательств, что и самого-то карлика за их тушками было совсем не видно. Лишь каркающее кудахтанье бывшего кукаректора возвестило о его присутствии:

– Добро пожаловать в Империю Бройлеров, милостивый государь Б. Рой!

Его спутницу здешний правитель, похоже, решил поначалу игнорировать. А Мазочка шныряла глазами по бесчисленным существам, пытаясь узнать среди них своих собственных детей…

Неужели и они стали такой же бездушной биомассой под воздействием чудовищного изобретения академика?

Одно лишь обстоятельство на какое-то время утешило несчастную мать: ни одно из попавших в ее поле зрения существ своим оперением никак не походило ни на нее саму, ни на Мазокура.

Ряды телохранителей, повинуясь короткому квохту своего повелителя, разомкнулись, и Карлик Пит явил себя скитальцам.

– Поздравляю вас, мистер Б. Рой, с успешным ходом эксперимента! Да какой к червям эксперимент, он уже закончен… Теперь полным ходом идет бешеное воспроизводство бройлеров! В геометрической, как вы когда-то изволили совершенно правильно выразиться, прогрессии! Скоро на этих землях, которые вы, куры да петухи, именуете Неизведанными, возникнет мощная империя! Империя Бройлеров!

Чуть поодаль высился какой-то странный курятник – огромный, квадратный, сложенный из камней.

– Мои сынки-силачи постарались, – хвастался Пит. – На первых порах-то сложновато было, ютились в хибаре, которую мы с тоб…

И осекся под умоляющим взором Б. Роя, усмехнулся понимающе:

– Ну, трудно было всем сразу разместиться в первоначальном, временном строении. Но я быстренько приспособил своих ребятушек к делу… Желаете осмотреть действующий инкубатор, милостивый государь?

Мазочка, поборов подступившие к горлу рыдания, проговорила:

– А где же… Где мои?

– Не беспокойтесь, сударыня, – ответил ей Карлик Пит брезгливо и грубовато. – Ваши с Мазокуром яйца я изначально поместил отдельно, в сухом и теплом месте. В них для успешного проведения эксперимента нужды не потребовалось. Все сразу и навсегда пошло по намеченному плану.

– И кто же вылупился? Где они? Я хочу их видеть!

– Вылупились, как и положено, двое курят, – наслаждаясь своей вседозволенностью, вещал Пит. – Помесь породы Галан – это муженька вашего, и другой, неизвестной породы, стало быть – вашей. Один куренок – мужского, другой – женского полу. Пррра-здрравляю, сударыня!

– Покажите, Пит! Верните мне моих курят!

– Показать – покажу, чтоб вы понапрасну тут не кудахтали, – сурово ответил карлик. – А вот насчет того, чтобы отдать…

– Что ты хочешь сказать этим, недомерок? – вступился Бравый Герой.

– Ты вовремя подал свой голос, – кивнул Пит. – Объявляю свою волю: курята останутся у меня в качестве заложников. Пока господин Б. Рой будет добросовестно со мной работать, им ничего не грозит. Поверьте. Мне нет никакой нужды причинять им зло, наоборот, они нужны мне живыми…

– Зачем? – растерянно спросил Бравый Герой.

– Для воспитательных целей. В том смысле, что воспитывать я собираюсь вовсе не ваших курят, сударыня, а своих бройлеров – как говорится, от противного. В общем, на дурном примере отсталого физического развития.

Мазочке показали малюсеньких, не то что тучные бройлеры, курят через окошко отдельно стоящей бревенчатой избушки… Оказывается, для ее деток специально построили точь-в-точь такой же небольшой курятник, как и в Кур-Щавеле. Их мать могла убедиться, что кормушка полна пшена, а оба куренка – полны жизни и веселья.

– Я буду с тобой работать, Пит, – сказал Б. Рой. – Но лишь при одном условии…

– Догадываюсь, – хитро подмигнул ему Карлик Пит. – Вы как, сударыня, согласны в сложившихся условиях стать верноподданной моей империи и законной женой господина Б. Роя?

От такого поворота Мазочка лишь разинула клюв.

Бравый Герой поспешил вмешаться:

– Нет-нет, дорогая Мазочка, я вовсе не желаю воспользоваться твоим безвыходным положением. От Карлика Пита мне нужны лишь гарантии твоей безопасной жизни рядом с твоими курятами…

– Даю такие гарантии, – важно кивнул новоиспеченный повелитель. – Но только не возле курят! Это будет идеологически неверно. Я не желаю демонстрировать моим подданным модель семейной жизни в Куростане.

– Каком еще Куростане? – опешил Б. Рой.

– Где же я буду жить? – в свою очередь перепугалась Мазочка.

– Так, давайте я отвечу на ваши вопросы по мере их поступления, – утомленно вздохнул Карлик Пит. – Куростаном здесь отныне будет именоваться ваш родной Кур-Щавель.

– В чем смысл такого переиначивания? – пожал плечами Бравый Герой.

– В том, чтобы дистанцироваться от прошлого, – пояснил Пит. – Мои бройлеры – это личности без породы, без племени, без родины предков. «Произведенные серийно». Понятно? Теперь – насчет того, где жить госпоже Мазочке…

Пит помолчал, выжидая. Гости, они же – пленники, безмолвствовали.

– Насколько я понял, эта курица пожелала коротать свои дни в одиночестве? – уточнил у Б. Роя карлик.

– Да, в одиночестве, – ответила Мазочка сама за себя. – Но чтоб хоть изредка видеть моих курят! И еще…

– Что еще? – с фальшивой угодливостью отвесил ей поклон Карлик Пит.

– Я хочу сама дать имена моим курятам.

– Извольте, мне все равно. Когда придумаете, сообщите мне, – сухо молвил повелитель Неизведанных Земель, готовящихся стать Империей Бройлеров.

– Мы с моим Мазокуром уже придумали, – улыбнулась Мазочка сквозь слезы. – Его зовут Мач, а ее – Мочка.

– Хм, – издевательски отреагировал Карлик Пит. – Даже моих миниатюрных мозгов хватает на то, чтобы понять – это в обоих случаях нечто производное от имен родителей – Мазочка и Мазокур. Что ж, будь по-вашему. А насчет места вашего личного обитания, сударыня… Идемте, прогуляемся… Заодно мои владения осмотрите. И помните мою доброту!

Глава четырнадцатая

На пути к дивному островку

Все это вспоминалось Карлику Питу, когда он мрачно смотрел на свое собственное гудронное изваяние за окном. Вспоминалось уж в который раз. Вспоминалось в мельчайших подробностях, хотя и было недостойно того, чтобы храниться в памяти. Но вот – поди ж ты, не сотрешь, не перепишешь заново!

А ему смерть как хотелось бы вернуться в прошлое, в их с Глашей бревенчатый курятник по-над речкой Поколенкой, к их выводку, из которого один только Рябчик сохранил внешний вид и повадки араукана… Вырос уже, если только так можно выразиться о карлике. И как он там? Учится ли в университете или просто балду бьет?

Единственный сын (а бройлеров, тем более – ставших гройлерами, основатель империи за своих детей считать не мог – настолько они были ему чужими), так вот, единственный сын был бы мил сейчас Карлику Питу в любом обличье: хоть студня-клевалы (так называли в Кур-Щавеле студентов-зубрил), хоть разгильдяя и оболтуса. И Глаша, покорная и ласковая Глаша снова назвала бы его Петей-Петенькой…

Хотя вот это уже – вряд ли. Ее почему-то оставили спикером курьего парламента, видимо, как раз таки за ее мягкотелость. Но тем не менее она по определению должна ненавидеть его, основателя империи, которая принесла ее родине столько зла…

А ей самой? А Рябчику? Вдруг атака с применением биологического оружия нанесла им увечья, лишила зрения или повредила глаза?

Вброс семян лютика на территорию Куростана произошел уже не по воле Карлика Пита – к тому времени он уже пребывал в заточении. Но узник прекрасно понимал, что не Главный же Канцеляр и не главный силовик Гро несут всю полноту ответственности за вредительский выпад против его родины, а он сам, создавший этих агрессивных, топчущих все прекрасное моральных и физических уродов.

А он, чья фигура вознесена на пьедестале под самые небеса, уже давным-давно не покидал этой уютной комнаты, не выходил из-под домашнего ареста в каземате забвения… Он практически лишен какой бы то ни было информации извне, делает вид, что верит всему, о чем ему докладывает Гройль – единственный, кто теперь знает о его существовании и помнит о его внешнем виде и происхождении. И корм-то ему задает лично Главный Канцеляр Империи.

Для всех остальных тысяч жителей империи он, Карлик Пит, лишь мистический, мифологический основатель империи, почивающий сейчас от дел своих где-то далеко, в прекрасной, райской долине, куда нет доступа простым гройлерам, включая самых главных.

Как же это все случилось? Почему империей, созданной Карликом Питом, руководят другие – те, кого он сам сотворил? Гройль, Гро… Или как там их еще?

Как, да-да, как это все могло произойти?

… Мистер Гройль, открывший потайную дверь своим фигурным ключом-цапалкой, глухо прокашлялся за спиной стоящего в халате с капюшоном основателя империи Карлика Пита. Прокашлялся, как подчиненный, как слуга ничтожный, хотя в душе давно уже считал Карлика Пита ходячим и едячим петушиным чучелом. И лишь непонятный ужас от лицезрения карлика, покрытого пестрой перьевой одеждой араукана, лишь заложенное в генах преклонение перед своим создателем – вот что, вместе взятое, не давало мистеру Гройлю даже помыслить о том, чтобы уморить легендарного основателя империи голодом в его звуконепроницаемой, никому не ведомой комнатке-каземате.

И еще: что-то подсказывало Гройлю, что в решительную, роковую минуту Карлик Пит еще может пригодиться. Выручить. Спасти.

Именно за этим он и вошел сюда сегодня – в надежде услышать от своего биологического деда четкий и ясный совет: как выпутаться из сложившейся в империи критической ситуации – и внутренней, и внешней.

Но Карлик Пит понимал, что долгота его дней во многом зависит от того, сумеет ли он сохранить властный, барский тон и вид в общении с Гройлем, фактически заточившем его в тюрьму.

Поэтому фигура в халате в капюшоном даже не повернулась к вошедшему, а лишь досадливо поежилась: дескать, жди, сколько придется. Сколько я захочу.

И мистер Гройль принялся ждать, тоже, наверное, предавшись невольно воспоминаниям…

Быть может, ему вспомнилось, как он, тогда еще – мистер Бройль, Главный Канцеляр Империи Бройлеров, заболел болезнью, имя которой хранилось в строжайшей тайне от всех. То был куриный лишай – от него, оказывается, и бройлеры не застрахованы. Лишай в считанные дни «съел» все его перья, оставив Бройля совсем голым, покрытым лишь прыщавой, воспаленной кожицей.

У владыки-заики и подданные заикаются… Как сохранить пост Главного Канцеляра в столь позорном обличье? А так: объявить это обличье вовсе даже не позорным, а почетным и единственно допустимым для всех жителей империи. Так родилась идея о поголовной и обязательной санации, после которой бройлеры навсегда лишались оперения. Объяснить столь дикое, на первый взгляд, решение Главного Канцеляра оказалось очень просто. Во-первых, соображениями гигиены и, главное – идеей абсолютной исключительности новой формации существ. Они не должны быть похожи ни на кого, только на самих себя!

Так все бройлеры стали гройлерами.

Карлику Питу, когда-то бывшему повелителем новой империи, вспомнилось другое… Тот день, когда он, Бравый Герой и Мазочка в сопровождении охраны отправились к назначенному курочке месту обитания.

Они шли ровным полем, явно предназначенным не для пашни. Где-то вдалеке виднелись остатки леса. Бравый герой вгляделся повнимательней себе под ноги и обнаружил, что они идут по сплошному бревенчатому настилу, посыпанному прибрежным песком.

– Здесь будет город, – пояснил Карлик Пит.

– Странно, – усомнился Б. Рой. – Из чего же ты собрался строить… ммм… свои бройлерные общаги, коли ты приказал свести на корню почти весь лес?

– И остатки сведу, – беспечно отвечал карлик. – Я тебе сейчас, по пути, кое-что покажу… Это получше бревен будет…

Так Бравый Герой впервые увидел чудо природы – мазутные гейзеры, которые бывший академик задумал преобразовать в твердый гудрон.

– Универсальный стройматериал, причем – неиссякаемый, – горделиво верещал Пит. – Литые дома, все-все сооружения – литые, литая мебель… И налаживать производство гудрона придется тоже тебе, мистер Б. Рой. НО это не главная задача…

– Какая же главная? – хмуро спросил бывший отшельник.

– Потом объясню, когда ты осмотришь инкубатор.

Но не удержался и продолжал:

– Те стада бройлеров, что бестолково мечутся сейчас по плато, так вот, все они – произведенные серийно, или, коротко говоря, «просеры». А эти, что сопровождают нас – специально отобранные мною из числа маленьких цыплят и специально выращенные мною «недосеры» – то есть, не доведенные до серийного производства. Им, в отличие от просеров, уже можно поручать делать дело, быть бригадирами обычных бройлеров. Я понятно выражаюсь?

– Вполне, – кивнул Б. Рой, в душе признавая, что у Карлика Пита с мозгами все обстоит не так уж плохо.

– Но мне обязательно нужно вырастить еще нескольких «засеров», то есть бройлеров несерийного выпуска, «за серией». Они станут моими главными помощниками. Кроме тебя, конечно. Так вот. Я, как и все карлики, нетерпелив по натуре, я постоянно подгоняю время, у меня все идет четко по графику, ни дня – лишнего. Я даже рассчитал время вашего прибытия в мою страну – и правильно, как оказалось, рассчитал…

– И что же ты приготовил, так сказать, аккурат к нашему прибытию?

– Я приготовил проблему, – серьезно отвечал Карлик Пит. – Проблему, которую ты немедленно начнешь решать. Это – проблема кормов. Они уже все вышли, новых практически нет, поскольку, согласно моему графику, уже сведен почти весь лес, а с ним – исчезли и трава, и насекомые. Еще немного корма привезли, хм, вы на своей телеге.

Бравый Герой оглянулся: ему почудился какой-то скрип за спиной. Все верно – это упитанный бройлер быстрой поступью тянул за собой телегу с поклажей, что прикатили с собой «гости-пленники».

Правда, поклажа на телеге значительно похудела, поуменьшилась в объеме.

– Я приказал досмотреть вашу кладь, – пояснил Карлик Пит. – И изъять весь корм, который там найдется.

Бройлер с телегой нагнал их, подошел к властелину и что-то коротко доложил ему на ухо, согнувшись при этом в три погибели – настолько это существо было выше карлика.

Пит удовлетворенно кивнул.

Обогнув долину мазутных гейзеров, Карлик Пит, Мазочка и Бравый Герой увидели песчаное побережье. Каменистая коса, которую захлестывали волны прибоя, изгибом тянулась к прекрасному островку. Там зеленели деревья и кустарники, шелестела трава и цветы, роились пчелы и другие насекомые – даже их различил своим зорким взглядом Бравый Герой.

– Ну как, нравится? – спросил Карлик Пит, раздуваясь от сознания собственного великодушия.

– Очень нравится, – честно ответила Мазочка. – Ну просто как на родине, будто кусочек Кур-Щавеля!

– И этот островок, этот кусочек, это чудесное место под солнцем я дарую вам, сударыня! – на полном серьезе и от всего сердца поклонился курочке Карлик Пит.

«Он не такой уж и бездушный. Временами», – подумал Б. Рой с удивлением.

– Дальше я с вами не пойду, – сказал Карлик Пит, останавливаясь возле косы. – Скоро этот узенький перешеек будет покрыт водой – прилив начинается. Вы еще успеете перебраться на остров. Мне только что было доложено, что кое-какой необходимый инструмент у тебя в телеге есть. Ты останешься на острове на целые сутки, чтобы возвести для госпожи Мазочки хоромы. А потом сразу же вернешься ко мне и возьмешься за решение проблемы кормов для бройлеров. Ты решишь ее. И ты сможешь это сделать быстро, я знаю. Уже имел возможность убедиться в твоих фантастических способностях.

И вновь хитро подмигнул Б. Рою: мол, не бойся, не выдам, что это ты изготовил генератор теплых голубых лучей, а то ведь твоя Мазочка никогда тебя не полюбит!

Вслух же Карлик Пит сказал:

– И вот что, милостивый государь Б. Рой. Я знаю, что персона моя не слишком-то тебе по нутру. Но, согласись, я заслуживаю твоего уважения хотя бы потому, что всегда держу данное мною слово. В этом ты мог убедиться, дружище.

Глава пятнадцатая

Мистер Гройль смотрел в спину тому, кто стоял перед окном напротив статуи самому себе и раздумывал: а не кашлянуть ли еще разок-другой? Уж больно затянулось его ожидание.

Но фигура вдруг сама медленно повернулась в сторону Главного Канцеляра. Сквозь распахнутый халат мистер Гройль с содроганием увидел пестрое оперение карликового араукана.

– Как ты там сказал когда-то? – вопросил гройлера создатель империи.

– Что именно я сказал, о легендарный? – не понял его визитер.

– Все ты понял, потому и назвал меня легендарным… «Самая красивая и живучая легенда – это легенда о несуществующем идоле. Ему толпа будет покланяться не раздумывая». Это про меня, верно? Лихо же ты тогда провел меня за клюв!

– Н-но папа… – начал было нерешительно мистер Гройль.

– Даже не смей меня так называть! Тоже мне, детки, – прошипел Карлик Пит в столь сильном гневе, что огромный по сравнению с ним мегагройлер попятился назад.

– Не смею, не смею, – заверил узника Главный Канцеляр, потешно выставив вперед свои хромированные стальные цапалки, словно сдаваясь.

Так что же имел в виду Карлик Пит, создатель Империи Бройлеров, которую затем переименовали в Империю Гройлеров?

А вот что.

Уже вовсю дымил своими трубами завод по производству гудрона, уже были покрыто этим самым гудроном все пространство империи, а гудро-небоскребы и столь же черные строения ростом поменьше высились повсюду… Кроме того островка, соединяемого с основной частью государства узенькой, ежедневно затопляемой косой, где тайно обитала Мазочка. Туда не смогли добраться ни грейдеры, ни катки, ни гудроноукладчики. И вход на этот зеленый островок, изредка предстающий взорам гройлеров в особо ясный день, был запрещен всем подданным империи.

После проведения поголовной и обязательной санации «по подобию» Главного Канцеляра, которого лишай лишил всех его перьев, мистер Гройль явился с докладом к Верховному Повелителю Карлику Питу.

В завершение он сказал:

– Повелитель, никто не смеет предлагать тебе пройти санацию вместе со всеми. Ты теперь – вне подражания. Но… Согласись, что в таком случае было бы логичным тебе удалиться в уединение, не показываться никому из подданных на глаза. Чтобы видом своим не смущать население империи. Ты будешь властвовать откуда-то из недосягаемого бытия! Согласись, что тайная власть – самая властная власть из всех властей!

– Это разумно, – ответил Карлик Пит, не подумав.

Он был настолько уверен в незыблемости и непреложности своей самодержавной воли над империей, что ему и в голову не могло прийти, например, такое: «Э, Пит, да ты ведь самолично способствуешь совершению государственного переворота, сам отдаешь всю власть в цапалки Главного Канцеляра!».

По империи было объявлено, что Верховный Повелитель удалился на покой – куда же? На тот самый островок с зеленью и свежим воздухом, что, будто мираж, дрожал где-то далеко в перспективе, дрожащей от испарений с мазутных гейзеров. И что отныне власть в государстве осуществляет его полномочный представитель – мистер Гройль, Главный Канцеляр.

Поначалу-то Карлик Пит наметил на должность исполняющего его обязанности главного химика-технолога мистера Гроя, но тот наотрез отказался, сославшись на свою природную замкнутость.

И Верховный Повелитель позволил мистеру Гройлю запереть себя в комнате по соседству со спальней Главного Канцеляра… Когда же Карлик Пит обнаружил, что не в состоянии покинуть свое узилище, что он попросту превратился в пленника, было уже поздно.

Постепенно гройлеры напрочь позабыли о своем отце-создателе: никто уже не помнил, как он выглядел, каков у него голос, рост, повадка… Он стал легендой, идолом, символом – и не более того.

Теперь Карлик Пит смотрел на своего тюремщика пытливо, чуть с грустью и совсем чуть-чуть – с насмешкой.

– Ты давно не показывался в моих покоях. Что же привело тебя ко мне?

– Я пришел за советом, – со всей честностью, на которую только был способен, ответил мистер Гройль. – Я не знаю, что делать, что предпринять…

– Это ты насчет губительных испарений гудрона, что заволокли всю мою империю? – грозно спросил Карлик Пит. – Я вижу отсюда сверху это черное марево, в котором падают от нехватки кислорода твои гройлеры… Правда, тебе-то – хоть бы хны. Хорь тебя забери.

– Смилуйся, о легендарный! Пожалей ты нас, деток своих сирых! – запричитал Главный Канцеляр.

И неожиданно для самого себя плюхнулся на заплывшие жиром колени, нелепо распластав по гудронату (гудронному ламинату) свои окорока.

– Ладно, – вздохнул царственный узник. – Дам совет.

– Я весь – внимание! – затрепетал мистер Гройль.

– Надо обратиться за помощью к Куростану… То есть – к Кур-Щавелю.

– Что-о? – возопил Главный Канцеляр и от возмущения даже чуть привстал с колен. – Это же… Они же…

– Они – наши добрые соседи, всегда готовые прийти на выручку. Я видел в окно их воздушного змея с предупреждением об опасности вторжения Хищных Зубастиков.

Карлик Пит немного походил в задумчивости по своим покоям.

– Думаю, куры спасут гройлеров еще разок, а может – и не один разок.

– Да-да, они ведь когда-то спасли Рим! – зачем-то вставил мистер Гройль, чувствуя, как отчаянно тупеет в присутствии этого сверкающего оперением петуха. – А мы, в свою очередь, спасем мир, о легендарный!

– Что за бред… – помотал клювом Карлик Пит. – Даже слушать тошно. Видно, и ты наглотался гудронных паров.

– Не смею, не смею прерывать твоих мудрых слов, – мистер Гройль с размаху клюнул носом в гудронат.

– Вот и не смей. В общем, надо запросить помощь Кур-Щавеля – им понравится, если вы все станете так называть их страну. Так вот: надо поставить воздушные насосы возле отверстия тоннеля, ведущего сквозь коры в Кур-Щавель. Проложить воздуходувы по всей империи. И гройлеры спасены! Ведь у них там, за хребтом – кристально чистый воздух, его там немерено, качай сколько влезет.

И мистер Гройль тут же созвал экстренное собрание своих ближайших сподвижников, на котором изложил идею Карлика Пита как свою собственную.

– Рискованно, – с сомнением отозвался Гро. – Таким образом мы предаем судьбу тысяч и тысяч гройлеров в лапы врагов! Они смогут шантажировать нас этим трубопроводом, чуть что – угрожать в любой момент перекрыть воздуходувку, то есть тоннель!

– Перекрыть нам кислород, – вставил Грр.

– Это все же лучше, чем неминуемая гибель населения, – жестко отрезал мистер Грой, главный химик-технолог империи.

– Так не лучше ли нам опередить их и первыми предъявить ультиматум? – продолжал гнуть свое главный силовик мистер Гро.

– Ультиматум? – непонимающе уставился на него Старший Канцеляр. – Хорошо бы, но как…

– А так, – воодушевился Гро. – Надо срочно ввести санкции против Куростана! Тотальные санкции!

– Это какие же, позвольте спросить? – мистер Грой иронично глянул на вояку из-под капюшона маскхалата. – Пригрозить им, что мы перестанем продавать им гудрон? Так они прекрасно проживут и без него. Нам же хуже будет – куда потом прикажете сбывать излишки этой дряни? Лучше уж и вправду пойти на мировую с нашими бывшими собратьями по перу. То есть по перьям.

– А еще есть поговорка: на бесптичье – и курица птица, – брякнул, как обычно, отсебятину мистер Грр.

– Да, в безвыходном положении и петух – гройлер, – резюмировал мистер Главный Канцеляр.

И вскорости Империя Гройлеров с благодушного согласия «Куриных мозгов» была спасена от гудронного угара. Трубы, несущие живительные потоки чистейшего воздуха, были проведены во все общежития гройлеров, в учебные классы, инкубатор… И даже вдоль улиц и проспектов задул свежий ветер Кур-Щавеля.

Глава шестнадцатая

В которой Великий Хорь становится Великим Хоривом

А что же Великий Хорь, чей авторитет в Княжестве Хищных Зубастиков не то чтобы поколебался, но – чуть-чуть дрогнул, накренился? И что же его подданные, вынужденные перейти на подножный корм? Ведь для них жирные тушки гройлеров и теплая кровь кур и петухов так и остались где-то там, в несбыточных мечтах…

И уж коль скоро крысы и опоссумы волей обстоятельств вернулись к своему исконному пропитанию, то спрашивается… Да-да, уже в открытую вопрошалось: за каким таким хорем им подчиняться плотоядному и кровожадному Великому Хорю? Да, он велик, это верно. Так пусть и командует только хорьками, которые меньше его размером!

Но все бы это ничего, крысы – на то они и крысы, чтоб держать их в повиновении, уж с этим-то хорьки справились бы. Всенепременно. И опоссумы – тоже не больно-то лихие вояки, чтоб поднять реальный бунт.

Однако случилось нечто худшее: неожиданно заворчали, словно их пустые желудки, и сами хорьки… Они тяжелее всех прочих обитателей острова переживали переход на подножный корм.

Князь-директатор вызвал в свою нору верного (как он полагал) помощника Опуса. Насыпной Холм Великого Хоря денно и нощно охранялся пятью самыми преданными, самыми откормленными хорьками. Они никогда не покидали своего повелителя, ведать не ведали и знать не желали, что творится в государстве. За банку консервов эти хорьки были готовы перегрызть глотку любому, кто покусится на могущество их хозяина.

Старший опоссум немедленно явился на зов, причем в довольно странном обличье: его оголенные расплавленным гудроном ноги и задницу прикрывало некое подобие фартука, сотканное из травы рукодельником Пет-Русем.

– Да, о Полнолунный, – поклонился директатору Опус, причем довольно-таки развязно.

Великий Хорь восседал за дубовым чурбаком, заменявшим ему стол, и в который раз с отвращением глядел в раскрытую банку консервов. Опус непроизвольно облизнулся.

О, что это были за дивные, как теперь казалось ему, консервы, которыми он и сам, подобно своему начальнику, когда-то пренебрегал! Там, в этих расчудесных баночках, были и жирные личинки-хрущи, и маринованные майские жуки, и лягушачьи лапки, и вкусные, отборные коренья… И все это было обильно сдобрено медузным желе, душистыми травами и земляничным соком…

– Все, не могу больше смотреть на эту гадость! – капризно прохрюкал Великий Хорь и отшвырнул почти полную банку.

Она покатилась по земляному полу, и Опус бесцеремонно наклонился над вкуснятиной, задвигал челюстями, доедая объедки с барского стола.

– Вы бы ели, хозяин, – сквозь набитую пасть пробубнил Опус.

И тут же мельком глянул на Великого Хоря – не движется ли на него, тщедушного опоссума, грозная туша клыкастого повелителя?

Нет, туша по-прежнему восседала за столом.

– А то ведь, не ровен час, отощаете, и перестанете быть Великим, – совсем осмелел, даже, скорее, обнаглел Опус.

Для себя он, впрочем, подметил, что худоба Великому Хорю никак не грозила: в самом углу норы валялись пять таких же, но уже полностью опустошенных банок.

– Тебя, что ли, мне сожрать? – в задумчивости молвил директатор, наблюдая, как Опус вылизывает банку до блеска. – Ты полопай, полопай напоследок-то. Авось хоть чуток жирнее станешь.

– Ну, коли уж вы решили начать поглощение своих верных слуг, то меня-то, пожалуй, следует сожрать в самую последнюю очередь. Когда мы вдовоем с вами тут хрюкать останемся, – посоветовал князю старший опоссум, поднимаясь с пола. – Я ведь вам еще ох как пригожусь, приятель…

Последнее слово Опус произнес совсем тихо, рассчитывая, как всегда, на проблемы со слухом у своего повелителя. Но Великий Хорь, похоже, вновь что-то расслышал:

– Как ты назвал меня, глиста? Приятель? Какой я тебе приятель?

– Сиятельный! Я сказал – Сиятельный вы наш господин! – приложил свои лапки к груди Опус. – Олигофрен зубастый…

– А ну повтори! – Великий Хорь привстал-таки из-за дубового чурбака.

– А что я сказал? Что? Ну, позволил себе по учености своей по-иностранному выразиться… Амиго-френд. Великий, то есть, друг всех Хищных Зубастиков. Разве не так?

– Так, так… Тут, понимаешь, такое дело. Раскрыл я заговор против меня самого. А во главе заговора, мнится мне – ты, Опус! Ты! Больше некому!

– Так то же мнится только, властелин! – мягко попенял Хорю опоссум.

– Ну так читай же, какие листовки расклеивают в моем княжестве по деревьям! Это мне простачок Пет-Русь, наш славный пленник-работяга принес, он не знает, что с этим делать… К тому же – читать-то не обучен.

И Опус принялся читать листовку.

– Только не делай вид, будто видишь это впервые, – хрипел Великий Хорь. – Кроме тебя, никто бы никогда до такого не додумался!

– Спасибо за столь лестное мнение обо мне, хозяин, – поклонился Опус и продолжал читать (или делать вид, что читает).

«Граждане хорьки! – говорилось в рукописном воззвании. – Доколе мы будем терпеть над собой директатуру некоего непонятного существа, именующего себя Великим Хорем? Вы только посмотрите повнимательней на харю этого хоря, и все сразу поймете! Никакой он не хорь и хорьком никогда не был! Эта тварь – помесь самых разных клыкастых! Скорее всего – в нем преобладает кровь норки и хорька, хорька и норки! Нами командует не чистопородный хорь, а хонорик!* Постоянно жрущий, постоянно спящий хонорик! Задумайтесь, хорьки: по какому праву этот хонорик захватил высшую власть на острове?»

*– хонорик – гибрид хорька и европейской норки.

– Душевно читаешь, с наслаждением, – поддел Великий Хорь своего главного советника, который и сам не заметил, как стал оглашать воззвание вслух, чуть подвывая и подтявкивая. – С гордостью читаешь, как и положено автору.

Опус сделал было протестующий жест, Хорь нетерпеливо перебил его.

– Почерк изменен, но все равно я узнаю твою глумливую лапу, – продолжал Великий Хорь. – Вдоволь начитался твоих лицемерных од в мою честь! Ну, признавайся, Опус, твой опус?

Старший опоссум завилял хвостом. «Н-да, переворот вот так сразу не получился, – лихорадочно размышлял он. – Все опоссумы, клявшиеся мне в верности до гроба, вполне довольны тем, что вернулись к своей природной пище. Да и хорьки что-то не жаждут испытать на себе зубы Великого Хоря и его сытых охранников».

Но потому и считался Опус умнейшим из всех слуг Великого Хоря, что умел просчитывать возможную неудачу. И в итоге даже ее обращать себе на пользу.

– Ну хорошо, предположим, что это я написал и расклеил всю эту чушь несусветную, – осторожно заговорил Опус и отпрянул, увидев, как сверкнули глаза у Великого Хоря. – Я сказал – предположим, только предположим, о сиятельный!

– Предположим, – угрюмо кивнул директатор. – И что из того следует дальше?

– А то, что это была спланированная мною провокация! Проверка ваших подданных на предмет верноподданства! – путаясь в словах, принялся с жаром объяснять свой якобы хитроумный, якобы истинный замысел старший опоссум. – И вот, как видите, все вам остаются покорны, никакого возмущения в государстве не произошло!

– Но вполне могло произойти! – рявкнул Великий Хорь.

Опус расплылся в елейной улыбке:

– А вот чтобы этого никогда и ни при каких обстоятельствах не случилось, я предлагаю вам, о повелитель, предвосхитить возможный бунт и навсегда утвердить свою единоличную власть! Это, собственно говоря, и будет вытекать из произведенной мною проверки населения на верноподданность.

– Да? – с сомнением покачал головой директатор. – И что же ты придумал?

Опус почтительно и вместе с тем – горделиво, положил перед Хорем исписанный листок.

– Я тут набросал кое-какие тезисы, – небрежно пояснил опоссум. – Для вашего выступления перед общественностью. Ммм… Пока вы изучаете мои каракули, можно мне еще баночку этих славных консервов?

И, видя, что Великий Хорь погрузился своим грузным умом в чтение, Опус беспрепятственно извлек из сундука вожделенное лакомство.

Уже на следующий день по приказу князя-директатора все крысы, хорьки и опоссумы собрались на поляне перед монаршим Холмом. Было так тесно, что кое-где слышались жалобные попискивания придавленных зубастиков.

Харя Хоря высунулась из круглого отверстия норы, директатор грозно оглядел сонмище подданных.

– Слушайте все и запоминайте! – проревел повелитель. – По моему княжеству стали ходить слухи, будто я не хорь, а какая-то помесь. Так вот! Да, я не обычный хорек большого размера! Я не хорек!

Гул прокатился по обширной поляне. Сотни крыс, хорьков и опоссумов переглядывались, взволнованно перешептывались или просто издавали удивленные возгласы. Толпа и не заметила, как «Ударная дюжина» опоссумов бесшумно окружила ее со всех сторон, выставив вперед раструбы своих шлангов, тянущихся за спину, к сумкам с парализующим газом.

– Во мне, существе уникальном и неповторимом, кипит кровь всех представителей хищных зубастиков! – продолжал реветь директатор. – Я в одном лице представляю все население острова! Я и хорь, я и опоссум, я и крыс! Я – это наше княжество, а наше княжество – это я!

От этого заявления, прогремевшего над поляной, сотни собравшихся впали в ступор – даже безо всякого парализующего газа.

– И даже бобровая струя во мне присутствует! – глянул директатор в сторону отдельно кучковавшихся бобров. – Слушайте дальше и потом не говорите, что вы не слышали! Отныне и навсегда я принимаю на себя новое имя – Великий Хорив! Наше княжество с сегодняшнего дня – не княжество, а хориват! И называется мой хориват – страна Хорор[18]!

«Хрр, хрр, хрр…» – прокатилось по разношерстной толпе зубастиков.

– Мы посеем уныние, ужас и трепет перед нами во всех сопредельных государствах! И, наведя ужас, будем диктовать им свою волю! – взвизгнув, закончил свое программное воззвание Великий Хорь, а отныне – Великий Хорив.

После недолгой тишины, повисшей над поляной, сонмище хищных зубастиков услышало то, чему отказывались верить уши:

– А теперь, собратья мои, все вы, дорогие мне зубастики, хищные и нехищные! – торжественно возгласил Великий Хорив. – Я предлагаю вам немедленно и добровольно проголосовать за все, что я сейчас объявил!

«Голосовать? Что это? Как это?» – прокатилось по стиснутым мохнатым рядам.

– Голосуем! – протявкал Опус, стоящий прямо под отверстием хорьей норы.

И взмахнул лапой…

Парализующий газ со свистом и шипением вырвался из двенадцати раструбов, которые направили на толпу окружившие ее «ударники». Сотни крыс, хорьков и бобров беспорядочно валились друг на друга, теряя сознание. Лишь опоссумы, не входящие в «Ударную дюжину», изумленными изваяниями возвышались над штабелями ввергнутых в летаргию зубастиков. На них газ, производимый такими же опоссумами, конечно же, не подействовал.

Бойцы-ударники, побросав опустошенные газовые баллоны, принялись деловито сновать между лежащими вповалку хорьками, крысами и бобрами. Они торопились, но действовали четко и слаженно. Тела и мускулы поверженных соотечественников еще не отвердели, были теплыми и мягкими. Но это ненадолго: минута-другая, и парализующий газ довершит свое дело, и мышцы зубастиков, впавших в летаргию, окостенеют.

Пока этого не случилось, «ударники» поднимали вверх правые передние лапы бесчувственных крыс, хорьков и бобров, и именно в таком положении они и закостенели. Прыткий Опус еле успевал вести подсчет голосов «за» безоговорочное принятие всех объявленных Великим Хоривом нововведений.

– Единогласно, о Полнолунный! – радостно крикнул Опус и тоже поднял свою правую лапу вверх.

Вслед за ним вскинули свои лапы «ударники» и все прочие опоссумы, полуживые от страха.

Над поляной высился частокол – нет, скорее – лес поднятых вверх лап.

На следующее утро изрядно продрогшие, обессиленные и морально раздавленные зубастики очухивались, и первое, что они видели в лучах поднявшегося солнышка, так это свои собственные правые лапы, нелепо торчащие в небо. Крысы, хорьки и бобры отряхивались, отфыркивались и покорно разбредались по норам.

Отныне они жили в новом государстве – Стране Хорор, хориватом под властью странного и ужасного существа, прежде называвшего себя Великим Хорем, а теперь – Великим Хоривом.

И почли они это за благо. И благо это заключалось для них в том, что, в сущности, ничегошеньки в их жизни не изменилось – ни в лучшую, ни – самое главное! – в худшую сторону.

И зубастики продолжали радоваться жизни, как могли.

А жизнь в сопредельных островных государствах, как говорится, продолжала идти своим чередом.

Это ведь самое главное, верно? Ну, в том смысле, чтобы все шло и шло своим чередом…

Примечания

1

Здесь и далее – стихи автора.

2

Алектор – петух (греч.)

3

Ронадьд Куман – легендарный футболист сборной Голландии 1980-90-х, обладавший, по мнению некоторых экспертов, самым мощным в истории футбола ударом со штрафного.

4

В данном контексте – резервуар-отстойник для сброса нечистот.

5

Старинная поговорка: «Наше дело петушино – наклевался, да на сушило». Сушилом в старину называли чердак с сеном.

6

Зубастый динозавр.

7

Каплун – кастрированный петух.

8

Петел – петух (древнерусск).

9

Долговременная замаскированная огневая точка.

10

Старинная примета.

11

Павшая лошадь.

12

Куртуазными назывались рыцарские войны в средневековье.

13

В старину так презрительно именовали бабников.

14

В старину – самый ценный участник кулачных боев «стенка на стенку», способный одним ударом свалить любого противника.

15

Roi – король (фр.) В этом случай начальную букву подписи можно перевести как «Bon» – добрый, милостивый.

16

Старинная поговорка.

17

Куртаг: в старину – элитная развеселая тусовка.

18

horror – ужас (англ.)

Content

Александр Аннин
Империя Гройлеров

Предисловие автора

Глава первая Мистер Гройль не в духе

Глава вторая В которой мистер Гройль еще только решается на смелый поступок

Глава третья Профессор Алектор покидает добровольный затвор

Глава четвертая В которой рассказывается о событиях, предшествовавших добровольному затвору профессора Алектора

Глава пятая Являющаяся прямым продолжением главы четвертой

Глава шестая Профессор Алектор и доцент Петел в пылу полемики

Глава седьмая Те же, Мазокур и курочки Тизанской породы

Глава восьмая Демарш кур-Тизанок

Глава восьмая Непристойное происшествие, случившееся на Площади Яйца

Глава девятая Сразу две новые общепородные идеи

Глава десятая В которой раскрывается истинная натура Конь-Кура

Глава одиннадцатая Начальник ОПа ставит точку своим силовым решением

Глава двенадцатая В которой мистер Гройль совершает-таки решительный поступок

Глава тринадцатая Гости, они же – пленники

Глава четырнадцатая На пути к дивному островку

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая В которой Великий Хорь становится Великим Хоривом

Примечания