Борис Пономарёв

Мустафа Голубич – тайный агент Сталина

К истории Первой мировой войны (Исторический роман)

Введение

Мустафа Голубич (1889–1941)

Интриги, покушения, убийства, а также вероломство и предательства пронизывают всю историю человечества. Что же касается 20-го столетия, то оно буквально до краев наполнено ими. При желании всю историю самого жестокого века можно было бы изучать по акциям разведывательных служб, в которых политические убийства, похищения, вербовка и перевербовка являются самыми заметными вехами.

Убийство трех последних российских царей, успешное покушение на министра внутренних дел России Плеве (1904 г.), премьер-министра России П. Столыпина (1911 г.), эрцгерцога Австрии Франца Фердинанда (1914 г.), похищение руководителей военной организации русской эмиграции во Франции генералов Кутепова и Миллера, убийство Льва Троцкого и его сына Седова, жесточайшая партийная чистка, проведенная сталинским руководством Коминтерна, затронувшая практически все коммунистические партии мира, и, наконец, апофеоз жестокости – две мировые войны – вот чем запомнилось это столетие.

В эти события было вовлечено огромное количество людей, но, пожалуй, только один человек стал участником большинства из перечисленных событий. Член террористических организаций «Молодая Босния» и «Черная рука», один из организаторов сараевского покушения, развязавшего 1-ю мировую войну, участник двух балканских войн, кавалер золотой медали за личное мужество, арестант и обвиняемый в салоникском процессе, стоившем жизни легендарному Драгутину Дмитриевичу-Апису. Человек, лично заявивший сербскому королю Александру Карагеоргиевичу о своем намерении убить его в отместку за казнь Аписа, активный участник похищения Кутепова и Миллера и убийства Л. Троцкого, и, что очень важно, человек, которого горячими объятиями встречал сам Иосиф Сталин, наконец, личный враг и соперник Иосипа Броз Тито. Человек, последней акцией которого стал военный переворот в Сербии в марте 1941 года и создание правительства, подписавшего договор с Советским Союзом, отсрочившим нападение на него фашистской Германии. Имя этого человека – Мустафа Голубич.

Много лет тому…

Каждое летнее воскресенье, когда отец был свободен, Елизавета Манчич, а пока еще просто Лиза, ждала с нетерпеньем. Как правило, после семейного завтрака она вместе с родителями отправлялась на прогулку по Белграду, которая обычно растягивалась на целый день. Сначала была поездка в одноконной коляске, потом спортивные игры на зеленых лужайках Калемегдана, затем вкуснейший обед в одном из бесчисленных ресторанчиков старого города. После обеда семья неспешно прогуливалась по пешеходным улицам Белграда – Теразии и Кнез Михайлова. Заканчивался день на знаменитой Скадарлии, где все гудело от музыки, ярко горели фонари и вкусно пахло жареным барашком и вином. Искусные повара умело смешивали исконно славянскую кухню с малоазиатской, принесенной на эти благословенные земли турецкими армиями. Смешивались не только кухни, но и музыка, покрой одежды, черты лиц, характеры и привычки людей.

Прогулка в коляске начиналась от крепости Калемегдан, заложенной еще во времена Древнего Рима на огромной скале, словно специально поставленной в месте слияния широкой и неспешной Савы с могучим и необозримым Дунаем. С утеса видно, как долго воды двух рек текут бок о бок, не смешиваясь и сохраняя каждая свой цвет.

Елизавета всю свою жизнь помнила, что в тот жаркий летний день по набережной Карагеоргиевича в обоих направлениях разъезжали легкие коляски с откинутым верхом. Когда они были совсем недалеко от речного острова Ада Цеганлия и железнодорожного моста через Саву, их внимание привлекла группа нарядно одетых горожан и студентов в форменной одежде. Их взоры были направлены на мост, где выделялась одинокая фигурка юноши. В толпе были слышны голоса: «Да не прыгнет он – это же безумие», «Простите, что здесь происходит?», «Скажите, что он собирается сделать?», «А как он туда попал?».

Господин Манчич просит остановить коляску, и семья выходит из нее. Девочка проворно пробирается сквозь толпу к самому берегу:

– Мама, папа, посмотрите. Кажется, он собирается прыгать!

– Лизонька, не выдумывай, – возражает ей подошедшая мать, – оттуда невозможно прыгнуть – он насмерть расшибется об воду.

– Мустафа не расшибется. Он человек без нервов и страха. Если сказал – сделает, – громко возразил ей один из студентов.

– Это Мустафа Голубич – боснийский серб, – добавил другой. – Это он на спор делает.

Фигурка на мосту шевельнулась и вдруг одним ловким движением взметнулась на перила ограждения, еще выше поднявшись над белесо отсвечивающей далеко внизу водой.

– Ааах, – разом выдохнула толпа. Где-то заплакал ребенок. Девочка Лиза замерла, прижав к груди сжатые в кулачки руки и широко распахнув испуганные глаза. Мгновение – и маленькая фигурка отделилась от опоры и вытянувшейся в струнку спицей стремительно понеслась вниз, к воде. Над рекой повисла абсолютная тишина. Еще мгновение и спица почти без всплеска вонзилась в воду.

– Ооох, – прокатилось по толпе. Снова тишина и звонкий детский голосок:

– Он упал, да? Мамочка, он упал?

Все находящиеся в толпе замерли в нервном ожидании. Очень медленно идут секунды. Внезапно вода разомкнулась и из нее, сопровождаемая ликующим криком людей, показалась черноволосая голова.

– Урра, урра! Браво! Браво! – кричали все собравшиеся. «Ура!» – кричал студент, назвавший имя храбреца. «Ура! Он выиграл!»

В это время ныряльщик медленно и как будто торжественно подплывал к берегу. Вот он ухватился за кусты, подтянулся и одним рывком выбросил свое загорелое тело на берег. Толпа разразилась аплодисментами. Юноша сдержанно поклонился.

– Пропустите, пожалуйста. Посторонитесь, – к герою уже спешили двое полицейских. – Посторонитесь. Нельзя на мост. Нельзя прыгать. Это запрещено. Если каждый…

– А вы думаете, что каждый может это сделать? – под дружный хохот спросил кто-то полицейского. Но тот не слушал. Он призывно махал рукой молодому человеку:

– Идите сюда, пожалуйста. Да, прямо сюда.

Молодой, красивый, загорелый Голубич легко перемахнул ограждение и остановился перед блюстителями порядка. Он искал кого-то в толпе. Наконец, он увидел друзей.

– Драго, друг, давай одежду.

К нему протиснулась группа студентов. Они хлопали его по плечам и спине, обнимали и восторженно покачивали головами.

– Браво, Муйко, ты выиграл. Ребята, все на Скадарлию в «Три шешира».

– Простите, какие «Три шешира»? А в участок не желаете? Нет уж, сперва извольте в участок.

Но студенты окружили Голубича, не пропуская к нему полицейских.

– Господа, позвольте, прошу вас, позвольте. Господа, будьте любезны.

Но господа студенты и не собирались быть любезными. Они все теснее окружали своего кумира. Один из полицейских достал свисток, и пронзительная трель распорола раскаленный воздух.

– Одну минуточку, господин вахмистр, – обратился к полицейскому отец Лизы. – Я прошу вас, оставьте его в покое. Не надо в участок. Поймите, голубчик, это было не хулиганство, а пари. Понимаете, джентльменское пари? Если хотите, оставьте его под мою ответственность, – добавил он и, заметив на лицах служивых сомнение и недоверие, достал из кармана какую-то карточку и показал её одному из полицейских.

– Слушаюсь, ваше благородие. Только как же это. Надо бы в участок.

– Ничего, ничего. В следующий раз. Вот если он еще раз прыгнет, мы его точно сведем в участок. Ну, что же, молодой Икар, поздравляю. Браво! Это было действительно здорово. Ступайте на Скадарлию и отпразднуйте победу человеческого духа над страхом. Только без озорства, а то вам, наверное, сейчас море по колено. Позвольте мне пожать вашу руку. Браво, Мустафа, браво, Голубич!

Рядом с отцом, прижав к груди кулачки, замерла в восторге его дочь Лиза. Она не сводила восторженных, сияющих глаз с героя.

– Слушай, а кто он такой? – провожая глазами толпу студентов, спросил второй полицейский.

– Депутат Скупщины Манчич, – ответил ему напарник.

1941 год…

Мутновато-зеленая толща воды. Откуда-то из глубины на поверхность усиленными гребками поднимается человек. Подняв вверх голову, он всматривается в поисках просвета, но вода по-прежнему непрозрачна. Пловец с трудом сжимает губы – ему уже не хватает воздуха. Еще и еще вверх. Вот он свет. Очень яркий свет. Но он не выдерживает и широко распахнутым ртом хватает воду, и… просыпается от направленного прямо в лицо мощного фонаря и резкого голоса:

– Хальт, просыпайтесь, быстро просыпайтесь…

* * *

Мрачная комната в гестапо, подвальное помещение без окон. Слева от входной двери у стены обычный канцелярский стол. На нем аккуратная стопка бумаги, настольная лампа с красным металлическим абажуром. Некоторое время это помещение пусто. Но вскоре дверь распахивается. В комнату энергично входит немецкий офицер в походной форме, за ним высокий мужчина в костюме, со связанными за спиной руками. У мужчины крупный нос с горбинкой, высокий лоб, темные, слегка редеющие волосы. У него бледное, но довольно спокойное лицо очень волевого человека. Он останавливается посреди комнаты, стоит, глядя на стол. Офицер подходит к столу, достает из кармана френча какую-то бумагу и нетерпеливо оглядывается на дверь.

– Вечно их приходится ждать, как будто у других нет дел, кроме как доставлять задержанных, – бурчит он, затем садится на табурет, кладет ногу на ногу, покачивает носком сапога. На арестованного он не смотрит, не предлагает ему сесть. В тягостном молчании проходит несколько минут. Двери вновь распахиваются, неторопливо входит офицер в черном мундире, брезгливо обходит задержанного, садится за стол, двигает к себе лампу, берет и читает положенную на стол бумагу. Подписывает её и подает первому офицеру:

– Отметьте в канцелярии и свободны. Благодарю. Все обошлось благополучно?

– Я знаю, отмечу. Да, все благополучно и тихо. До свиданья.

Офицер и два солдата у двери выходят из комнаты. В неё тотчас вбегает унтер-офицер и садится за низенький столик у боковой двери. Когда он зажигает лампу у себя на столе, на ней видна пишущая машинка. Офицер смотрит, как тот вставляет в неё бумагу, потягивается и, не глядя на стоящего человека, немного лениво говорит унтеру:

– Ну, что, Генрих, ночь кончается. Думаю, ничего интересного уже не будет. Какие у тебя планы на день?

Не дождавшись ответа, резко поворачивается к арестованному и почти кричит по-немецки:

– Фамилия! Имя, год рождения? Чего стоишь? Садись на табурет!

Мужчина садится, поводит плечами, словно напоминая о связанных руках, и с деланным спокойствием отвечает:

– Называюсь я, мой господин, Гойко Тамиджич. 1891 года рождения. Родился в Герцеговине.

– Вот как. Вы знаете немецкий язык. Это приятно, тем более что у Вас хорошее произношение. Где учили язык? Генрих, звякни-ка, пожалуйста, в канцелярию. Пусть срочно принесут дело господина Тамни…тами…джи…ча, – по слогам выговаривает он фамилию. Так где вы, говорите, учили язык?

– Я – торговец, господин, долго жил в Вене и в Берлине, а без языка много не наторгуешь. Без языка, как без денег и товара.

– Аха, аха. Я так понимаю, это не единственный иностранный язык, известный вам?

– Да, господин офицер. Знаю французский, английский, немного испанский и русский.

– Ну, вы прямо Марко Поло или как там его? Так где вы такой талантливый полиглот родились?

– Родился я в Сараево. Вся семья была торговая. Сейчас, правда, никого не осталось. Мать с отцом умерли во время войны. А когда-то нас было много.

Несмотря на тревогу, переполняющую все его существо, Мустафа, отвечая на вопросы гестаповца, ясно видит яркое солнце, небольшое селение, состоящее из одинаково бедных хат, разбегающихся по склонам холмов, и двух черноголовых пареньков, сидящих около дома-хаты. Он так хорошо помнил тот разговор:

– Поверь мне, – говорил тот, что постарше. Здесь мы ничего не высидим. Будем всю жизнь в лавке горбатиться или в поле. Нет, брат, я решил – уеду я в Турцию, в Константинополь. Там деньги, а где деньги, там и ищи удачу.

– Деньги там наверняка есть, – возражает младший, – но не у тебя, Ахмет. Зря ты думаешь, что кто-то ждет тебя, чтобы поделиться с тобой своими деньгами. Всю эту нищету, – он плавно проводит перед собой рукой, – можно побороть, но по-другому. Если все мы будем разъезжаться по чужим странам в поисках денег, то здесь их никогда не будет, а мы вечно будем каждый за себя. Объединяться нам нужно. Объединяться всем славянам. Ты посмотри, Ахмет, раньше нас топтали и грабили турки. Скоро придут австрияки. Что они здесь оставили? Это наша земля. Здесь всегда славяне жили. Но их разделили и грабят. Нам нужно идти вместе с Сербией. Сербы – наши братья.

Все время пока младший брат говорил, Ахмет пытался попасть маленькими камешками в бутылку, стоящую метрах в семи от него. Сегодня он не был в ударе. Камни каждый раз летели мимо цели. Наконец, он не выдержал и вскочил на ноги:

– Э-э-э, Мустафа, брат мой! То, что говоришь, – правда. Сущая правда. Одного только ты не знаешь. Вся наша жизнь пройдет, пока мы договоримся и объединимся. А потом еще и воевать придется: и с турками, и с австрияками. Нет, вся жизнь пройдет. А она такая короткая, наша жизнь. И одна.

– Нет, брат, ты не прав. Помнишь, на прошлой неделе я ездил в Сараево? Там я встретил ребят: студентов, рабочих. Они создали организацию «Молодая Босния». Они знают, что надо делать. Они говорят, что не может быть свободы для боснийцев, сербов, хорватов, болгар по отдельности. Свободным может стать только государство-федерация всех южных славян.

– Боже мой! Муйко, братишка. Но откуда оно возьмется, это твое государство-федерация? Скажи, сколько людей в этой бедной, очень бедной стране поймет твои слова о федерации, если даже твой старший брат не понимает, что это такое и откуда оно возьмется? Нет, счастье надо искать…

Старший брат не прислушался к мнению младшего. Он отправился в Турцию, но не встретил там понимания и поддержки. Уехал в Канаду, начал там небольшой бизнес, и очень быстро убедился, что никто не собирается помочь ему. Сломленный человеческим эгоизмом и равнодушием он вернулся домой, и вскоре совершил самоубийство.

Смерть брата стала тяжелым ударом для Мустафы. Он не мог простить себе того, что его не было рядом, когда Ахмет решился на свой непоправимый шаг.

* * *

На берегу реки, залитом ярким солнечным светом, тесным кружком расположилась группа молодежи. Здесь же и Мустафа. Он взволнованно слушает, переводя восторженный взор с одного спорящего на другого. Сидящий с ним рядом паренек шепчет ему на ухо:

– Вот тот – высокий, это Неделько Чабринович, а этот – худой, это Гаврило Принцип. Он учится в гимназии. А это – Велько Симович. Рядом с ним Владимир Гачинович. Вот тот, это самый грамотный – Владимир Илич. Некоторых сегодня нет. Нас уже много и будет еще больше.

– Да нет же, другове. Австрийскую армию сейчас не одолеть. Поэтому время большой войны еще не пришло. Если Австрия готова нас проглотить, мы должны быть готовы вспороть ей брюхо. Наше оружие – покушение на тех, кто осуществляет власть реально. Мы должны, как наши братья в Сербии, убившие тирана Обреновича, нанести удар по государственным, военным и полицейским деятелям.

– Но убивать людей – грех, очень большой грех, – возразил Гачиновичу кто-то.

– Да, убивать – грех. Мы должны быть готовы взять на себя этот грех ради свободы Боснии, как это делают русские революционеры, ради свободы России. Кто-то должен сделать это. Я могу сказать тебе, что думал по этому поводу Кропоткин – интеллигент, аристократ и революционер.

Гачинович достал из кармана брюк тоненькую книжечку, полистал ее и нашел нужное место.

– Вот, послушай: «… в жизни общества бывают моменты, когда единственный ответ угнетенных и отчаявшихся масс и гонимых индивидуумов – преступление убийства».

Гачинович внимательно оглядел смотревших на него друзей и продолжил:

– «Ужасная форма протеста, но бывают ситуации, когда всякий, кто идет на убийство с тем, чтобы защитить своих ближних, – святой в сравнении с пассивными или активными защитниками насилия и лжи, даже если его протест уничтожает наряду с его жизнью и другие жизни». Вот вам и объяснение, вот вам и ответ. Так думает великий революционер. Убивать человека – это одно, а убивать врага – это другое.

– Точно, врага надо убивать! Турки убивают наш народ медленно, убивают уже сотни лет, – покачивая головой, подтвердил Чабринович. – Мы должны убивать и должны быть готовы умереть сами. Послушай, Владимир, дай мне, пожалуйста, эту книгу на несколько дней – я напечатаю ее.

Мустафа не выдерживает:

– Простите, братья. Я тоже думаю, что убивать людей – это не только преступление, но и великий грех. Объясните, ради чего такие люди, как вы, идут на этот грех?

Все смотрят на Илича, как на самого образованного. Тот видит обращенные к нему взоры, садится и некоторое время смотрит на реку:

– Ты спрашиваешь, ради чего? Скажу просто. Ради будущего. И не просто будущего, а такого, в котором ни в Сербии, ни у нас в Боснии и Герцеговине не будет бедных. В этом будущем люди Старой Европы не будут смотреть на нас, славян, как на недоразвитых людей. Ответь мне, чем я хуже какого-нибудь европейца: немца, француза, англичанина? Я окончил университет, знаю три языка. Я не ем из тарелки руками. Кстати, а знаешь ли ты, что в Сербии начали пользоваться вилками и ножами раньше, чем во Франции и Англии. Чем мы хуже? Мы просто бедны. Мы не завоевывали наших соседей, чтобы грабить их. Это нас грабят и убивают со времен Александра Македонского и Римской империи. Мы были мирными людьми, но нас вынудили взять в руки оружие. Мы научились защищать себя, и тогда нас начали называть разбойниками и террористами. Да, мы готовы убивать австрийских чиновников и даже эрцгерцога Фердинанда. Но что они ищут на нашей земле? Зачем они прислали сюда свою армию? Вся наша история – это борьба с голодом и несправедливостью. Боюсь, что и в будущем в нас будут стрелять из пушек и посылать к нам войска. Будут только потому, что мы хотим жить мирно и богато, за то, что мы хотим называть себя югославами, а нашу страну Югославией. В Белграде патриоты создали организацию, которую назвали «Единство или смерть». Именно так стоит вопрос: или мы объединяемся и сами строим свою жизнь, или нам лучше умереть. Австрия пробивает себе выход к морю. Она рвется к нефти на Ближнем Востоке. Она стремится сорвать планы Народной Одбраны по объединению сербов, черногорцев и македонцев. Она хочет изолировать нашего старшего брата – Сербию. Вот почему смерть лучше, чем жизнь, которую нам готовят наши враги, – медленно повторил он. – Понял ли ты меня, мой брат Мустафа из Сточа?

– Прости меня, тезка, – обратился Гачинович к Иличу. – И вы, братья, простите. Я сегодня уже много говорил, но хочу добавить еще. Сербскому народу нужен такой род борцов, как русские террористы Желябов и Соня Перовская, потому что они соответствуют нашей традиции, богатой страданиями, заговорами и бунтами. В сегодняшнем сербском затишье нужна великая и скорая цель.

– Да, великая и скорая, – подтвердил Илич.

Всегда в тяжелые минуты своей жизни Голубич вспоминал своих юных друзей-романтиков из «Молодой Боснии», готовых отдать свои жизни, чтобы живущему рядом человеку стало жить лучше. Вспоминал и эти их слова о великой и скорой цели. А как он сам искал и жаждал ее!

* * *

– Я спрашиваю, что было дальше. Как вы оказались в Европе? Где учились? – словно из тумана донесся до арестованного голос немецкого офицера.

Допрос продолжался.

– Когда вы покинули Боснию и куда уехали?

– Я, господине, уехал в Сербию. Там легче было учиться. Я хотел быть учителем. Но война помешала. В 1908 году мой родной край Босния и Герцеговина был аннексирован Австро-Венгрией. Как серб, я хотел жить и учиться в Белграде, куда уехал и где учился в 1-й гимназии.

* * *

Мустафа хорошо помнил, как он подолгу бродил по центральным улицам города, ошеломленный обилием высоких каменных домов, количеством людей и магазинов. Он постоянно натыкался на кого-нибудь, вызывая насмешки и ехидные замечания.

Особенно поразили его ярко освещенные витрины роскошных магазинов. Рассматривая сквозь удивительно прозрачные и чисто вымытые стекла витрин дорогие наряды и украшения, Мустафа постоянно вспоминал маленькие грязные лавчонки в родном Сточе. Мать, деловито перебирающую сложенные кучей рубахи, трусы, носки. Она вздыхает и что-то ворчит про дороговизну и плохое качество товара. Юноша вздрагивает и, словно из глубокого сна, возвращается к сверкающим витринам Белграда. И снова без устали бродит от одного магазина к другому.

Начало борьбы

Глухая беззвездная ночь. Граница между Боснией и Сербией. Тишину ночи нарушают шорох и звуки осторожных шагов. Несколько теней пересекают границу со стороны Боснии и исчезают в кустах на территории Сербии. Группа останавливается на краю большой поляны. С противоположной стороны раздается негромкий свист. Группа осторожно, но быстро бросается на его звук. На самом краю леса ее встречают несколько человек, среди них Мустафа. Он бросается к Гавриле Принципу, обнимает его, хлопает по плечам:

– Все, брат, ты в Сербии. Долой Австрию!

– Долой Австрию! Ура! Да здравствует Сербия! Да здравствует свобода!

* * *

Обычный солнечный день в Белграде. По узкой Князь Михайловой улице, самой длинной пешеходной улице столицы, идут Принцип и Голубич. На голове последнего феска, на плечах пелеринка. Он нетерпеливо тянет Принципа за собой.

– Давай, друже, давай. Сейчас ты увидишь таких людей. Это, вправе, не люди, а богатыри. Каждый из них стоит десятерых.

Они входят в ресторан, обставленный предельно просто. Зал полон людей, но Мустафа уверенно проходит в дальний угол и по-хозяйски усаживается за пустой столик. Принцип садится напротив, спиной к окнам. Рядом длинный стол, стоящий вдоль стены. За ним человек пять или шесть, в основном офицеры. С торца, лицом к Мустафе, сидит человек огромного роста, в тесном полковничьем мундире. Он занят разговором с соседом, но замечает появление Мустафы и его спутника. Он быстро поворачивает голову к пришедшим и едва заметным кивком приветствует их, но тут же вновь поворачивается к собеседнику – мужчине средних лет с длинными усами, в форме пехотного майора.

– Гаврило, вон там, на краю стола, сидит сам Драгутин Дмитриевич-Апис. Да не смотри так. Да, это Апис.

В голосе Мустафы нескрываемое восхищение.

– А рядом воевода Воислав Танкосич. Это он создал первые отряды четников.

– Дмитриевич, Танкосич, – заворожено повторяет Принцип. – И ты знаком с ними?

– Знаком. И ты узнаешь их. Это великие люди и великие патриоты Сербии и всех южных славян.

* * *

Ночь в тюремной камере. На узкой железной кровати Голубич. Он не спит. Лежит на спине. Глаза открыты. Он вспоминает:

– Здравствуйте, юноша. Меня зовут Артамонов. Виктор Алексеевич Артамонов, военный атташе России в королевстве Сербии. Садитесь, пожалуйста. Ваши друзья очень хорошо отзывались о вас. Вы патриот Боснии и Сербии. Вы понимаете, что славянская Россия всегда была и будет другом всех южных славян?

– Да, ваше превосходительство. Мы любим Россию – великого друга всех славян.

– Скажите, а вы готовы на личные жертвы ради дела объединения славян?

– Я готов отдать свою жизнь.

– Свою жизнь отдать легко.

Артамонов наклоняется к Мустафе, приближая свое лицо к его лицу. Совсем близко. Глаза смотрят прямо в глаза.

– Свою жизнь за правое дело легко отдать. Готовы ли вы взять чужие жизни ради общего дела? Жизни наших врагов и предателей?

Ответ он видит в широко раскрытых глазах Мустафы. В них ни тени сомнения или колебания.

– Я готов. Готов.

– Не торопитесь, юноша. Это непросто, взять чужую жизнь. Особенно тех, кто не сделал вам… лично вам, ничего плохого.

– Я готов покарать любого, кто будет мешать нашему общему делу.

– Хорошо. Позже я попрошу вас подписать кое-какие бумаги. Сейчас о другом. Вы учитесь на техническом факультете?

– Да.

– Запишитесь лучше на юридический. И учиться будет легче, и знание законов может пригодиться в будущем. Это первое. Второе – впредь не будем больше встречаться. Мои просьбы вам будет передавать мой заместитель Александр Иванович Верховский. Будьте осторожней в новых знакомствах. Вот вам деньги. Берите, берите. Россия не обеднеет, а вам они будут нужны. И последнее. Вы исключительно талантливый человек. Балканы тесны для вас. Готовьтесь жить и работать в Европе: Вена, Женева, Берлин, Париж – вот, что ждет вас. И очень большие и важные дела. Держитесь поближе к Дмитриевичу, но не афишируйте вашего знакомства. О наших отношениях ему ничего не говорите. И продолжайте, пожалуйста, опекать Принципа и его друзей. Скоро история позовет вас.

Все эти воспоминания совершенно очевидно приятны Голубичу. Во сне он дышит глубоко и спокойно.

* * *

Мустафа с Принципом пьют кофе в кафане. Так по-сербски называют кафе, кафетерии.

– Ты хорошо учишься. Молодец. А вот та квартира, которую я тебе нашел на первое время, плохая. Вот деньги, а вот адрес. Переедешь, заплати сразу за год вперед. Бери, бери – это помощь друзей. Да, вот еще что. Займись спортом. В Белграде есть стадион. Я запишу тебя в стрелковую секцию.

– В стрелковую. Зачем? Я умею неплохо стрелять.

– Стрелять надо не неплохо, стрелять надо без промаха.

Начинающий марксист

Студенческая жизнь Мустафы Голубича постоянно прерывалась. Способный студент из Боснии не мог спокойно получать знания, когда приютившая его Сербия нуждалась в защите. С помощью своих новых друзей из ближайшего окружения Аписа он вступил добровольцем в отряд четников, который возглавлял сам Танкосич. Помимо специальных военных дисциплин бойцы этого подразделения изучали историю вероятного противника, его язык и культуру, что должно было помочь им в проведении будущих диверсионных актов на его территории. Боевые заслуги студента-добровольца Сербия отметила Золотым Крестом за Храбрость.

После победоносного завершения двух первых балканских войн, для участия в которых Голубич получал, выражаясь современным языком, короткие академические отпуска, Мустафа возобновляет занятия на юридическом факультете Белградского университета. Но события в Сараево и вызванная ими первая мировая война вновь, теперь уже надолго, отрывают его от студенческой скамьи.

Вернулся он на нее только в 1919 году, да и то на очень короткое время. Идеи российской октябрьской революции прекрасно сочетались с идеей создания южнославянского государства на Балканах. Именно их изучение и обсуждение уводили молодежь из университетских аудиторий в кафаны, где проводились заседания «Студенческого клуба», а потом и «Объединения студентов-марксистов». В их создании и укреплении Голубич сыграл очень заметную роль.

Создание шовинистического королевства сербов, хорватов и словенцев под эгидой победившей Сербии заметно отличалось от мечты первых борцов за свободу. Вместо зыбкого государства, раздираемого противоречиями религиозного, экономического и территориального характера, они стремились образовать федерацию южных славян, то есть добровольный союз равноправных республик. А это и тогда, в 1918 году, и позже, в 1945 году, оказалось возможным только на короткий срок, причем при очень определенных условиях. А тогда в обществе возникла напряженность, особенно в молодежной среде. Причем свое несогласие с происходящим молодежь выражала в самых разнообразных формах.

Восемнадцатого мая 1919 года троица студентов гуляла в центре Белграда, когда им навстречу попался гвардейский поручик.

– Не приветствуем, – прошептал Мустафа друзьям.

– Ты что? Мы же в форме, – ответил Михайло Вукичевич, – нас же арестуют.

– Ну и пусть. Будет повод побуянить.

Троица демонстративно прошла мимо офицера, не отдавая ему честь. Взбешенный поручик устроил скандал и потребовал арестовать невоспитанных «сопляков». В полицейском участке у офицера, узнавшего, что перед ним «провинился» кавалер «Золотого Креста за Храбрость», значительно поубавилось спеси, и он даже просил как-нибудь замять дело. Но закон требовал наказания виновных, независимо от позиции «пострадавшего». Голубич и его друзья получили по двадцать восемь суток ареста.

Все это время белградский университет сотрясали митинги и протестные шествия студентов и части преподавателей, называющих подобные наказания нарушением основных гражданских прав человека, в том числе права на защиту личного достоинства.

В конце сентября того же года, в связи с арестом нескольких студентов-марксистов, был организован многочисленный митинг, на котором среди требований молодежи прозвучали и лозунги, предложенные лично Мустафой: «Да здравствует республика» и «Да здравствует русская революция».

Митинг удалось повторить в апреле 1920 года. Поводом стали новые аресты студентов-активистов, включая самого Голубича. На митинг удалось собрать более десяти тысяч человек.

В связи с целой чередой арестов, тайные покровители и руководители Мустафы порекомендовали ему срочно покинуть Белград, и добились для него государственной стипендии для учебы в Вене. Так начался европейский период в жизни нашего героя.

Для него самого он ознаменовался вступлением в члены Коммунистической партии Югославии, что произошло в середине 1922 года.

В 1926 году Мустафа был делегатом на Втором Вуковарском съезде партии. А в середине 1927 года он был вызван в Москву, где, с одной стороны, начал работу в аппарате Коминтерна, а с другой, прошел обучение в разведшколе под руководством генерал-майора Берзиня.

* * *

Голубича вводят в камеру допросов гестапо. Его весело встречает тот же самый немецкий офицер:

– О, день добрый господин Тамиджич! Рад, рад вас видеть снова. Приятно беседовать с образованным человеком. Надеюсь, вам неплохо у нас. Присаживайтесь. Так, значит вы из Боснии. Скажите, пожалуйста, а вам незнакомо такое имя – Мустафа Голубич!? – неожиданно кричит он.

От этого крика и напряжения, в котором он пребывал последние два дня, у Мустафы закладывает уши. Кровь частыми и сильными ударами бьет в виски. То, чего он так боялся, произошло. Фашисты знают, кто он. Но как? Как им удалось так быстро вычислить его?

Стены камеры кружатся перед глазами арестованного, а через шум в ушах он с трудом слышит голос гестаповца:

– Мустафа Голубич! Не знаешь!? Героя всей Боснии и Сербии не знаешь? Кавалера золотой медали за храбрость, члена «Молодой Боснии» и «Черной руки», убийцы эрцгерцога Фердинанда не знаешь? Не слышал?

На Мустафу сыплются удары. Он валится на пол без сознания.

– За дураков нас считаешь? Твое лицо было во всех газетах! Тебя судили вместе с этим быком – Дмитриевичем. Ты со своими друзьями-бандитами начал мировую войну. Из-за тебя пострадала Германия. Говори. Что ты делал все эти годы, на чью разведку работал и зачем вернулся в Белград?

Мустафу обливают водой и снова бьют. В бессознательном состоянии, привязанного к стулу, его переносят в камеру, чтобы через некоторое время вновь перенести в комнату пыток. А в короткие перерывы между нечеловеческими муками Голубич видит себя молодым и бесстрашным добровольцем сербской армии, прошедшем все балканские войны. И, прежде всего, вспоминает разгром османской империи и окончание почти четырехвекового турецкого господства на Балканах.

Воин

Голубич, вовлеченный в политику своим другом и покровителем Дмитриевичем-Аписом, с напряженным вниманием наблюдал за созданием и укреплением Балканского союза, нацеленного против Турции. И не просто наблюдал, а со свойственным ему задором и энтузиазмом выполнял тайные поручения своей организации, направленные на подготовку к войне. Для этого ему приходилось часто выезжать в Боснию и Македонию, где он занимался поиском добровольцев и формированием из них отрядов четников. Пройдя специальную подготовку в отряде Танкосича, в котором готовили, говоря современным языком, профессиональных бойцов спецназа, Мустафа был удивлен снижением требований к желающим примкнуть к ним. Его поразило количество деклассированных и уголовных элементов, принимаемых в эти некогда элитные и идеологически подготовленные подразделения сербской армии.

– Господин майор, уверены ли вы, что все эти люди, которые приходят к нам, готовы умереть за идею Великой Сербии? – не выдержал однажды Мустафа и попросил объяснения у своего командира Танкосича.

– Понимаю тебя, друг мой Мустафа. Настоящий четник – это национальный воин, готовый выполнить любое задание. Человек высоких моральных качеств. Он – пример для всех простых людей. Ты знаешь, что наш боец, уличенный в мародерстве, подлежит немедленному расстрелу. Но будущая война с турками и арнаутами (албанцами) будет особой войной. Турки всегда брали нас своим числом. Поэтому нас должно быть настолько много, насколько ты и твои друзья смогут заполнить наши отряды. Я понимаю, что беспокоит тебя. Да, среди отобранных нами людей много тех, кто надеется поживиться в ходе войны. Но мы будем воспитывать их в ходе боев. Мы будем выбирать для них самые опасные участки сражений, в которых они смогут победить, только опираясь на плечо друга. Война будет делать из них людей. Особенно эта священная для нас война.

И эта война за подлинную свободу, которую ждали сотни лет, началась. Страны-члены Балканского союза – Сербия, Черногория, Греция и Болгария – кроме окончательного освобождения из-под турецкого ига, преследовали каждая свою эгоистичную цель – поживиться новыми территориями. Но, несмотря ни на что, они воевали дружно, ожесточенно, а главное – победоносно. Было одержано несколько значительных побед, заставивших Турцию просить пощады. В результате была освобождена часть Македонии, а также Фракия и северо-западная часть Греции, где находился самый большой турецкий гарнизон во главе с янинским[1] пашой.

Голубичу эта война запомнилась еще и нескрываемой жестокостью по отношению к побежденным. Ненависть к туркам и албанцам буквально распирала солдат и младших офицеров. Старшие командиры закрывали глаза на ежедневные убийства военнопленных и просто мирных людей, не успевших покинуть освобожденные территории.

Однажды на окраине Скопле Голубич остановил одного четника, который громко кричал в лицо старого, плохо одетого албанца:

– Это ты сейчас такой робкий и послушный! Если бы ты был с оружием, а я нет, ты бы и разговаривать со мной не стал. Твои сородичи не стали говорить с моими племянниками, – они просто зарезали их!

При этих словах лицо серба налилось кровью, чувствовалось, что он теряет контроль над собой. Повинуясь какому-то непреодолимому импульсу, Голубич остановился и вмешался в разговор.

– Послушай меня, брат, оставь в покое этого старика. Он ни для кого не опасен и вряд ли причинит кому-нибудь вред.

Четник удивленно оглянулся на человека, который осмелился обратиться к нему с такими словами. Он с удивлением оглядел классическую экипировку Мустафы, сразу же сообразив, что перед ним не простой воин, вступивший в знаменитый полк перед самой войной.

– Ты так думаешь, брат? – миролюбиво переспросил он, убирая свой нож. – Убирайся прочь, – крикнул он старику, – благодари этого господина за то, что он вступился за тебя.

Албанец вскочил с колен и, не дожидаясь повторного приказа, отбежал на несколько шагов в сторону. Потом снова упал на колени, до земли поклонился в сторону Голубича, снова вскочил на ноги и мгновенно исчез за углом дома, около которого чуть не встретил свою смерть.

– Хорошо, что ты остановил меня, – четник неожиданно поблагодарил Мустафу, – надоело мне уже убивать их. Надоело. Да и взять у таких нечего, кроме нескольких мелких монет. Вот я однажды захватил молодуху-турчанку, так у нее было несколько золотых монет. А еще мониста, перстни, браслеты… А от стариков никакой пользы. Даже злости на них нет, хотя арнауты убили двух моих родственников и сожгли мой дом. Моя мать долго жила прямо на улице. А ты, брат, из какого отряда?

– Танкосича. И прости меня, что я вмешался. Не должен я был…

– Танкосича! Ты из отряда самого Воислава Танкосича?! И ты разговаривал с ним?

– Много раз.

– А оружие у тебя отменное. Это – скорострельная винтовка?

– Да, мне ее в Белграде подарили друзья. Это – бельгийское оружие. Храни тебя Бог, брат!

– И тебя тоже, брат.

Позже Мустафа признавался, что он сам оправдывает жестокость сербских солдат. Как можно осуждать эту ненависть к туркам и арнаутам, после стольких веков постоянного унижения и насилия с их стороны? Их жестокости, которая не останавливалась ни перед женщинами, ни перед детьми? Однако сам он никогда не поднимал оружие на слабого и безвинного.

Но союз балканских народов был непрочен. Особенно недовольной дележом освобожденных территорий была Болгария. Подзуживаемая Австро-Венгрией и Германией, при молчаливой поддержке Франции, именно она менее чем через год начала войну против бывших союзников. Голубич, как всегда, сражался в отряде Тонкосича. Ярость и жестокость этих боев сохранились в его памяти, а на теле появились многочисленные шрамы.

Над накатом офицерского блиндажа изредка с неприятным шорохом-воем пролетают мины. Иногда они разрываются неподалеку. Мустафа с погонами унтер-офицера и с отличием добровольца входит в блиндаж армейского штаба. Он просит у Аписа разрешения присутствовать на совещании. Тот кивает и продолжает:

– Наступление начнется затемно. Перед нами задача обеспечить проходы и взять языка. Это предстоит сделать тебе, друже, – обращается он к Голубичу. – И сделать это нужно как можно быстрее, иначе поздно будет что-то менять.

– Господин полковник, разрешите. Я предлагаю заминировать отходы противника. Когда мы выбьем их из окопов, они на наши мины сами и прибегут.

– Дело говоришь. А успеешь? Используй всю свою роту. И удачи тебе.

Предательство

В подвале гестапо, ярко освещенном несколькими лампами, на стуле сидит Голубич. Его лицо в кровоподтеках и синяках. За столом прежний офицер, но допрос он почему-то не начинает, а только лишь молча пишет. Потом, словно вспомнив что-то очень важное, достает из дела какую-то бумагу и подносит её к глазам Мустафы.

– Можешь читать? Читай скорее.

Голубич встряхивает головой, точно отгоняя назойливую муху, и, наклоняясь к листку, медленно читает:

«Мустафа Голубич. Родом из Сточа, из Герцеговины. Он был одним из главных террористов, покушавшихся на престолонаследника Франца Фердинанда, один из вождей сербских националистов. В этом качестве был очень активен в Сербии. Позднее посвятил себя коммунизму, сбежал в Москву, а перед самой войной вернулся назад в Белград. Сербская полиция ищет его по ордеру на арест…» Почему в доносе, написанном по-сербски, два слова по-хорватски: «делатан» вместо «активен» и «тералица» вместо «ордера на арест»? Что это значит?

Мустафа удивленно поднял голову и вопросительно взглянул на офицера.

– Это из-за подлой анонимки меня арестовали? Какая же сволочь могла написать её. Я не скрываю, что в Салониках был осужден вместе с другими офицерами, но никто меня не называл главным террористом. Я пострадал, так как не хотел оговаривать моего друга и начальника Драгутина Дмитриевича.

– Ты еще успеешь рассказать об этом, да и обо всем другом, – забирая бумагу и пряча её в папку, пробурчал немец.

В это время двери широко распахнулись, и в комнату шумно вошла большая группа офицеров в новеньких чистых мундирах. Во главе группы майор Хелм, специалист по Сербии, прибывший из Берлина. Они окружают Голубича, с интересом рассматривают его. Некоторые фотографируют. На лицах нескрываемое любопытство.

– Вот, полюбуйтесь, господа. Знаменитый Мустафа Голубич – один из боснийских бандитов, убивших престолонаследника Франца Фердинанда. Уверен, не только его. После суда и расстрела Дмитриевича-Аписа был на каторге, сбежал, после чего его и след простыл. И вот объявился, жив и здоров. До ареста был здоров. Огромная удача. Теперь он нам всю свою биографию выложит. Уверен, будет интересно. Итак, Мустафа Голубич, когда вы появились в Сербии?

– В 1908 году начал учебу в Белграде.

– Знаем мы вашу учебу. Я тебя не про это спрашиваю. Когда ты возник в Сербии в последний раз и зачем? Подозреваю, господа, что мартовский переворот в Сербии не обошелся без этого головореза. Ну, мы это выясним. А когда ты начал работать на НКВД?

* * *

На Восток от Белграда возвышается гора, густо поросшая кустарником и лиственными породами деревьев. Это излюбленное место богатых влюбленных, которые могли добираться сюда верхом на лошадях, не рискуя встретить знакомых. Они рассыпались по узким тропинкам, по которым даже на лошади можно было проехать только гуськом.

На берегу небольшого горного ручья, скрытого от проезжающих густой зеленью, сидели с фляжками в руках Верховский и Голубич.

– Значит, Апис предложил вам вступить в эту организацию. Так, так. А какие задачи она перед собой ставит, и кто в неё входит?

– Пока я не член этой организации, никто мне ничего не рассказывает. Но я уверен, что в ней состоят те самые офицеры, которые в 1903 году убили короля Александра Обреновича и его шлюху Машин. Эти офицеры – большая сила. Они держатся вместе и защищают друг друга. Король Карагеоргиевич поднял их высоко, но они не в правительстве. Но не только это обижает их. Это лишь малость. Их оскорбило то, что правительство и двор практически капитулировали перед австрияками и признали аннексию Боснии и Герцеговины.

– Да, это практически капитуляция. Но сербская армия слишком слаба, чтобы воевать с Австро-Венгрией. Мы знаем, что в Белграде начала выходить газета «Пьемонт», призывающая к объединению всех славян. Она может быть связана с организацией Дмитриевича?

– Думаю, что да. Это её верхушка, её легальная часть. Но что мне делать? Что ответить Апису, Александр Иванович?

– Откровенно говоря, Балканы – не ваш масштаб. Господин Артамонов и я уверены, что вам надо готовить себя к жизни и работе в Европе. Там вы будете гораздо полезнее. Но отделяться от Аписа нельзя. Вам нужно вступить в организацию, узнать её цели, а потом мы вместе подумаем, что делать дальше.

Клятва

В слабо освещенной комнате двое мужчин – офицер из окружения Аписа и Голубич. Оба одеты в длинные белые рубахи, на груди у офицера большой крест. Он дает последние инструкции Мустафе.

– Сейчас, друг, мы пройдем по коридору в темную комнату. Подойдем к столу под черной скатертью. Ничего не бойся, ничему не удивляйся. На столе, около левой свечи, лежит текст клятвы на случай, если забудешь слова. Говори громко и четко.

Голубич следует за своим спутником, идущим по длинному коридору, спокойно оглядывает комнату со столом посредине. На столе две свечи, череп и кости, кинжал, пузырек с этикеткой, на которой символ яда. Все это начинает действовать на Мустафу. Когда он подходит к столу, он уже заметно волнуется. Однако берет себя в руки и громко произносит слова страшной клятвы, от которой уже нельзя отказаться: «Солнцем, которое меня греет; Землей, которая меня кормит; Господом; кровью моих предков, своей жизнью и честью с этой минуты я клянусь верно служить делу моей организации, сербской национальной идее и всегда быть готовым отдать за неё жизнь».

* * *

Первый тост говорит Апис:

– За нашего нового друга, за бесстрашного Мустафу Голубича, который, как и все мы, разделяет идею Великой Сербии и так же, как и мы, люто ненавидит её врагов! Господа офицеры, наша историческая задача в настоящий момент – создание и укрепление нашего войска, сербской армии. Задача нашего друга – создание боевых дружин в Боснии, Герцеговине и Черногории. Да здравствует Великая Сербия, да здравствует единство всех южных славян! Господа, до встречи в Баньице, на стрельбище. Мустафа подожди меня, пожалуйста, секундочку.

Апис и Мустафа идут по князмихайловой улице.

– Дорогой мой Муйко! Сегодня ты сделал самый решающий шаг в своей жизни. Отныне она тебе не принадлежит. Но ты не горюй. Только настоящая цель может украсить жизнь мужчины и воина.

Мустафа невольно оглядывается на прошедших навстречу красивых девушек. Апис замечает это и комментирует:

– И семейная жизнь не для нас. Любовь к женщине расслабляет. Смирись со своим одиночеством. Все силы нужно отдать Родине. Кстати, как поживает наш друг Гаврило Принцип? Не забывай о нем, Муйко. Скоро, очень скоро эти ребята из Боснии будут нам нужны, но пока ни слова о «Черной руке».

В августе 1913 года, ярким солнечным днем Белград праздновал вторую подряд военную победу. Весь город был украшен национальными флагами. Звучала бравурная музыка военных оркестров и крики: «Да здравствует Сербия, да здравствует Сербская Македония». За столиком у гостиницы «Москва» на Теразии сидели, попивая кофе, Лев Троцкий и Владимир Гачинович.

– Да, Сербию можно поздравить. Еще год назад ваши планы объединения южных славян казались совершенно несбыточными мечтами, а сегодня к Сербии и Черногории присоединилась большая часть Македонии. Остается освободить Боснию и Герцеговину. Жаль только, интересы Австро-Венгрии и России столь противоположны, что грозят большой войной.

– Я совсем тебя не понимаю, Лев. Почему ты – российский журналист, революционер боишься большой драки? Мы, такая маленькая по сравнению с Россией страна, и не боимся. Наша армия сейчас сильна и едина, как никогда. За нас Франция и Англия. Но если великие державы такие нерешительные, мы станем факелом. Останется только поднести его к пушке. Поклянись, что до поры до времени то, что я тебе сейчас скажу, останется тайной, иначе это может стоить мне головы, да и тебе тоже. Поверь, наши люди не шутят. Обещаешь?

Троцкий улыбается и кивает головой:

– Ох, и любите вы, сербы, разные тайны. Извини, Владимир, по чести, эти тайны только на рынках не обсуждают.

Театрально подняв кверху два пальца, он продолжил.

– Клянусь хранить тайну до тех пор, пока ты не снимешь с меня тайной печати или пока эту тайну не расскажут мне на улице. Говори.

– Ты, наверное, знаешь имперские планы австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда по включению словенцев, хорватов и вообще южных славян в состав новой федеративной империи наряду с Венгрией и Чехией. Но это – обман. Мы есть и будем колонией нынешней монархии. Мы для австрияков – быдло, рабочая сила. Но мы его остановим.

Габринович наклонился совсем близко к лицу Троцкого и почти прошептал:

– Он обречен, этот эрцгерцог. Еще в прошлом году, в 12 году масоны приговорили его к смерти. Но у них что-то не ладится. Мы сделаем это. Мы уже готовы на 99 процентов.

Троцкий, отшатнувшись, с побледневшим лицом, внимательно всматривается в лицо собеседника:

– Ты, ты понимаешь, что говоришь? Откуда ты знаешь о приговоре масонов? Ты понимаешь, что все это значит?

– Я не могу сказать тебе всего. Да, это и неважно. Главное, что это правда. Берегись, никто не должен услышать это от тебя. Это не просто журналистская новость. Для нас это вопрос жизни и смерти. Но мы работаем на историю. Вот увидишь, Фердинанд будет лишь первой нашей большой жертвой.

– Да, я уверен, жертв будет больше, чем ты думаешь.

* * *

Неожиданное подтверждение: бывший начальник германского Генштаба генерал Людендорф вспоминал: «В период времени между 1910-13 годами я, будучи правоверным масоном, сделал глубоко потрясшее меня открытие. Мне удалось узнать о плане убийства эрцгерцога, как повода для возникновения мировой войны, конечным результатом которой должно явиться низвержение тронов и алтарей. Об этом открытии я не счел нужным умолчать и обратился в соответствующую инстанцию».

* * *

Историческая справка. В течение 1910-14 годов террористические организации Боснии и Герцеговины осуществили серию покушений: студент Жераич безуспешно покушался на генерал-губернатора Боснии и Герцеговины генерала Марианна Варешанина, и, преследуемый полицией, застрелился; совершены покушения на министра финансов Австро-Венгрии графа Леона Билинского, королевского комиссара Славко Цувая и его преемника Ивана Шкерлеца. Готовится покушение на эрцгерцога Австрии, королей Болгарии и Греции.

* * *

Стрельбище сербского генштаба в Баньице, под Белградом. На линии огня Мустафа и Гаврило Принцип. Последнего инструктирует сам воевода Танкосич, глава сербских четников. Гаврило явно нервничает, дергает спусковой крючок браунинга, пули летят мимо цели. Юноша ругает себя. Танкосич улыбается и дергает себя за ус.

– Нет, друже, нет. Задержи дыхание и тяни пальцем плавно. Смотри, Гаврило, что делает Мустафа.

А тот, почти не целясь, кладет пулю за пулей в центр мишени.

– У меня, господин майор, секрет есть. Никому бы не сказал, но тебе, Гаврило, ничего не жаль. Ты на мишень смотри, как на самого лютого своего врага и говори себе, что бьешь его прямо в сердце. А курок тяни ласково и плавно…. Ну-ка, давай еще.

Принцип стреляет, потом еще и еще. Теперь пули, действительно, попадают в мишень.

– Браво, друже, браво. Всей яростью своей, своей ненавистью толкай пулю в цель. Браво. Помни, врагов у нас много. И тебе предстоит еще научиться и бомбы бросать, и оцепление прорывать. Час близится. Скоро нужно будет вернуться в Боснию.

Присевший отдохнуть Принцип вскакивает и взволнованно повторяет: – Час близится. Уже скоро. Скоро…

– Все началось очень давно, в 1878 году, после русско-турецкой войны, – ответил Голубич на вопрос Принципа. – Согласно Берлинскому протоколу Турция вынуждена была уступить Австро-Венгрии фактическое управление Боснией и Герцеговиной, сохранив на нее юридические права. Такое решение вызвано было острым протестом России. Аннексию пришлось отложить на будущее. Случилось это в 1908 году.

– А что было до этого, неужели все смирились с такой несправедливостью?

– Нет, конечно. Вспомни о создании в Сербии Народной одбраны. И не только в Сербии, но и везде, где есть южные славяне. Ее районные отделения на деньги богатых людей занимались просвещением населения, а главное, анти-австрийской пропагандой. Ячейки Сокола отвечали за физическую и военную подготовку будущих солдат. Ты бы очень удивился, если бы узнал, какая большая это была машина, которая нам очень помогла в войне с турками и особенно с болгарами.

– Я немного знаю об этой системе, ну, а что австрияки? Они что, ничего не видели, не знали?

– Если бы. В 1908 году они не просто объявили об аннексии Боснии. Они еще потребовали от Сербии прекратить всю анти-австрийскую пропаганду, то есть, запретить работу Народной одбраны.

– А Россия? Почему она не защитила нас?

– Э-э, дорогой мой Гаврило, после войны с Японией ей было не до нас. Вернее, там еще германский кайзер возник. Он пригрозил нашим русским братьям, что если они не признают аннексию Боснии, то Австро-Венгрия начнет войну против Сербии. Понимаешь, как они все завязали в один узел? России пришлось смириться.

Историческая справка. Россия не только была не в состоянии вести войну. Она еще пыталась выторговать для себя свободу пользования проливами из Черного моря в обмен на признание аннексии. В результате она проиграла везде, а аннексия стала самым большим шагом к мировой войне.

* * *

Раннее утро. Редкостная красота характерна для этих мест, особенно в летнее время. Но молодым путникам не до нее. Быстрым шагом Мустафа Голубич и Данило Илич подходят к боснийско-сербской границе с боснийской стороны, за руку здороваются с пограничниками, о чем-то долго и горячо говорят, снова пожимают им руки и переходят на сторону Сербии. Мустафа оборачивается и громко кричит:

– Так не забудьте, друзья! Послезавтра. Их будет трое. Все молодые, но какие это люди, братья!

* * *

Вечер уже лег на склоны гор. То же место на границе. К пограничникам, но уже другим, вновь подходят Мустафа и Данило. Здороваются, как хорошо знакомые люди, и переходят на сторону Боснии.

– Будьте осторожнее, братья. Из-за этих будущих маневров австрияки понаехали. Сегодня утром здесь были, выспрашивали, не было ли «гостей» из Сербии? Боятся за своего Фердинанда.

– Ничего, у нас бумаги в порядке. Спасибо за предупреждение. А что, завтра не будет австрияков?

– Утром и вечером нет. Если и будут, то в середине дня.

Мустафа и Илич переглядываются. Приветственно машут рукой и бодро пускаются в путь.

* * *

Мустафа с другом в глухой лесной чаще. Маленький костерок, на нем кипит котелок.

– Вот будет незадача, если австрийцы перекроют переход и заночуют здесь. Э-э-х, если бы лошадей достать. Все-таки много нас будет – можем внимание привлечь.

– Нет, Мустафа, это очень опасный способ перехода границы. Если их остановит простой патруль, не говоря уже об австрийцах, то это будет провал.

– Нет, не провал, а катастрофа. Они же понесут оружие. Нужно срочно связаться с Белградом. Нужно придумать новые пути. Связаться нужно с Цигановичем. Срочно.

* * *

Во время сараевского процесса над участниками покушения особое внимание суда было обращено на два вопроса: где заговорщики взяли револьверы и бомбы, и как они доставили все это в Сараево. Это были далеко не праздные вопросы. Ответы на них раскрывали степень участия сербской стороны в убийстве эрцгерцога. Было установлено, что проблемой подготовки боевиков занимались Танкосич, Голубич и Циганович. Последний также отвечал за оружие и переправку группы.

Отвечая на немые вопросы своих подопечных, Циганович все время повторял, что нужно дождаться приезда Радослава Каземировича, который отправился в большое европейское турне. Сейчас уже очевидно, что масон Каземирович согласовывал предстоящее событие со своими руководителями, и получал деньги на его организацию. Циганович тоже был масоном и не мог не получить разрешения на свои дальнейшие шаги.

Наконец-то он их получил, а вместе с ними и оружие. Бомбы из арсеналов сербской армии в Крагуевце, а револьверы от Танкосича лично.

Австрия припомнит майору Танкосичу это оружие. Его выдачи потребуют персонально в печально известном ультиматуме, предъявленном Сербии.

Переход Голубича из Сербии в Боснию и обратно выглядел приятным туристическим походом по сравнению с тем, что пришлось перенести Габриновичу, Принципу и Грабешу. Снабженные документами от Цигановича и обремененные оружием молодые боевики по реке добрались до границы с Боснией, где встретились с майором Поповичем. В беседе с ним они выяснили, что контроль на границе ужесточился, и поэтому решили разделиться, чтобы не привлекать излишнего внимания. Все оружие Принцип и Грабеш взяли на себя, Габринович пошел налегке. Обе группы Попович снабдил рекомендательными письмами, адресованными своим подчиненным и соратникам по Народной одбране. Да, организация формально перестала существовать, но вся цепочка связных, курьеров и проводников, подготовленных еще к войне с Турцией, сохранилась, и время от времени использовалась. Помогла она и на этот раз.

Самым трудным участком пути для Принципа, Грабеша и их проводника был отрезок после ночной переправы через Дрину. Идти пришлось по крутому, местами скалистому боснийскому берегу реки, преодолевая болотистые и засоренные павшими деревьями участки. И всё это они прошли, неся на себе бомбы. Риск был очень велик. Но поражало другое. Следствие приводит факты, когда заговорщики выкладывали на стол в присутствии совершенно незнакомых людей, которых еще предстояло уговорить провести их до очередного пункта, револьверы и бомбы. Но еще более невероятным выглядит аргумент, который использовался для убеждения местного крестьянина и его сына стать проводниками:

– Вам совершенно нечего бояться. Они убьют Фердинанда и застрелятся, так что никто ничего о вас не узнает.

И это подействовало! Уговорили. Как ни трудно в это поверить, но даже при такой конспирации все участники заговора оказались в нужном месте в нужный час.

* * *

Окраина Сараево. В доме Данило Илича, вокруг стола сидят: Радо Малобабич, Владимир Гачинович, Неделько Габринович, Илич. Пьют кофе, курят. Разговор вольно или невольно возвращается к предстоящему покушению. Вошел Мехмедбашич. К столу не сел, а стал нервно ходить вдоль стены.

– А Гаврило опять всю ночь на могиле Жераича провел? – неожиданно спросил он всех сразу. – Он что, полицию дразнит? Цветы там посадил. Ножом имя и дату вырезал на кресте. Что это, шутки что ли?

– Он осторожно ходит. Только когда темно.

– Темно. Все равно ему сейчас нельзя. Если Голубич узнает, нам всем достанется на орехи.

Гачинович продолжил ранее начатый разговор.

– Все разговоры о моральной стороне убийства надо прекратить. Оставьте это попам.

– Я вот слышал, что масоны разрешают убийства. Политические, конечно. Наша организация политическая, не так ли?

– Откуда это ты, Неделько, о масонах знаешь?

– Да так, в одной книге вычитал.

Мехмедбашич подскочил к столу.

– Правильно! Мы должны быть совершенно хладнокровны. Они не люди. Они… они… нам враги. Доведись им, так они нас не… задумываясь.

– Верно. Мы имеем право на убийство. Нам его наша организация дала.

Входит Голубич. Он взволнован, даже зол. Сел за стол, побарабанил по нему пальцами. Все замолчали, глядя на него с удивлением. Заметив их молчаливый вопрос, он не выдержал:

– Сколько раз я просил вас реже бывать в городе? Не ходить вместе. Вы что, до времени хотите все завалить? Кто вчера на мосту на Милячке, в кофейне с гимназистами был? Кто хвастал, что скоро большое и страшное дело совершит? Кто хвалился револьвером в кармане? Братья, нас ждет большое, но очень опасное дело. Поймите, некоторые, возможно, не вернутся живыми. Каждый из нас должен быть готов к этому и понимать это.

Заговорщики сидели, потупившись, с побледневшими лицами.

– Значит так, другове, с завтрашнего дня выходить в город не будем. В окнах и во дворе тоже не мелькать. Всем затаиться. Осталось два дня.

* * *

Белград. Генштаб сербской армии. В кабинете Аписа он сам, Вуе Танкосич и министр в правительстве Пашича Люба Иованович-Чупа – главный интриган Сербии. Вот и сейчас он делает вид, что попросту высказывает только что пришедшие ему в голову соображения, а на самом же деле излагает давно созревшие и тщательно продуманные мысли. Он хорошо понимает, кому он их говорит и почему именно сейчас.

– Он большой хитрец, этот Франц Фердинанд. Приезд на Косовское поле именно в Видов день – святой день для нас, сербов – хитроумный политический ход. Трудно придумать что-нибудь лучше этого, чтобы расположить к себе славян.

– Вы полагаете, что он действительно надеется расположить нас к австриякам? – задумчиво подергал себя за длинный ус Танкосич.

– Расчет хитрый – добавить к чехам, хорватам и словенцам боснийцев и, по возможности, всех боснийских сербов. Ему важно оторвать эти славянские народы от Сербии, тем самым изолировать нас.

– И что же ваше правительство думает делать? Как помешать эрцгерцогу? – задумчиво спросил Апис.

– Идею панславянства продвигать в Европе очень непросто, а чтобы остановить Фердинанда нужны какие-то радикальные шаги, – Иоаннович оглядывает собеседников и повторяет, – Да, радикальные и немедленные.

Апис и Танкосич молчат, словно взвешивая слова министра.

В кабинете двое. Иоанновича уже нет. Апис взволновано ходит из угла в угол:

– Неужели хитрый лис что-то пронюхал? Уж больно точно снаряды в цель кладет. Но откуда? Или он нас провоцирует? Но так грубо, в лоб.

– Как бы там ни было, брат, назад ходу нет. Машина запущена. Все уже на местах. Уже и Голубич в Сараево. Остается ждать вестей.

* * *

Генеральный штаб русской армии. За овальным столом большое количество высших офицеров. На столе множество карт. Лощенные адьютанты в разных углах залы одновременно говорят со штабами разных армий, называя множество чисел и записывая не меньше в свои служебные блокноты.

– Самое важное сообщение получено сегодня из Белграда от полковника Артамонова, ваше высочество. На Балканах назревает огромный-преогромный флюс, который может разрешиться убийством эрцгерцога Фердинанда во время его пребывания в Боснии. Сербские националисты все уже подготовили для теракта. Артамонов характеризует их как людей крайне решительных и безжалостных. Кстати, ваше высочество, некоторые из них принимали участие в убийстве короля Обреновича.

– А, вероятно, эти люди из «Черной руки», так, кажется, называется их организация?

– Так точно, ваше высочество. Но тогда они играли на балканской сцене, а сейчас вышли на общеевропейскую. Наш венский центр сообщает, что Австро-Венгрия полностью готова к войне. Если не технически, то уж психологически точно. А это большая война, ваше высочество. Мы готовы, но не до конца. Кроме того, не совсем еще ясна позиция Франции и Англии. По бумагам у нас Союз, но они постараются сделать все, чтобы основной удар пришелся по России.

– Так, так. Балканские сербы, конечно, рассчитывают на наше немедленное вступление в войну. Но мы не можем оказать им непосредственную помощь – нам еще нужно выйти на Балканы. Не разорвет ли их Австрия до этого? Сколько у нас сил на этом направлении? Хотя, впрочем, не отвечайте. Я прошу сделать все расчеты по всем возможным театрам в течение, в течение…

– Недели, ваше высочество. Нам нужна неделя, чтобы все перепроверить.

– Хорошо. Итак, встречаемся через неделю.

* * *

Тот же день в кабинете Артамонова, который разговаривает со своим заместителем.

– Александр Иванович, какая будет реакция на наше последнее сообщение, ведь, по сути, остались считанные часы? Что там сейчас в Боснии?

– Я думаю, господин полковник, изменить уже ничего нельзя. Голубич исчез из Белграда, значит он сейчас тоже там. Честно говоря, понимая чувства, которыми движется молодежь, я все-таки не верю, что смерть одного или другого политика может изменить ситуацию по существу.

– Ну не скажите, не скажите. Если бы Петр Великий умер в юношестве, то Россия наверняка была бы сейчас другой. Или, скажем, к нам бы приехала другая невеста, а не будущая Екатерина Великая. Все было бы не так.

– Ну что же. Будем надеяться, что наши усилия и наши деньги пойдут на пользу России.

– Благослави, Боже, этих несчастных и героических детей. Прошу вас, Александр Иванович, немедленно сообщать мне любые новости оттуда.

– Разумеется, Виктор Алексеевич. Какова же будет реакция Европы?

Покушение

Видов день. 28 июня 1914 года. Маленький курортный городок Илидж, расположенный в 11 километрах от Сараево. Сюда, по окончанию военных маневров, прибыл эрцгерцог и австрийский престолонаследник Франц Фердинанд со своей женой, герцогиней Софьей Тогенберг. Они разместились в гостинице «Бошна»[2]. За ужином, воодушевленные успешным завершением маневров, супруги без устали восторгались природной красотой края, гостеприимством и дружелюбием местного населения. Франц Фердинанд несколько раз повторил: «Я начинаю любить Боснию», а его жена была конкретнее: «Как мил этот народ».

Рано утром на четырех роскошных лимузинах делегация и сопровождающие её лица двинулись в сторону Сараево. В первой машине заняли места начальник полиции, правительственный комиссар и сараевский бургомистр, во второй ехала чета престолонаследников и военный губернатор Боснии генерал Потиорек, а рядом с шофером личный помощник и телохранитель эрцгерцога Ураф Гаррак. Кортеж двинулся в Сараево ровно в 9-30 утра.

* * *

А в это же самое время в здании, расположенном в 50 метрах от набережной Милячки, Голубич раздавал исполнителям оружие – браунинги и бомбы.

– Братья, браунинги лучше всего положить в правый карман брюк. Бомба тяжелая. Мехмедбашич, друг, держи её в левом внутреннем кармане тужурки. И ты, Кубрилович, тоже. Неделько, брат мой, твою бомбу я привязал к букету. Будь осторожен, держи её все время цветами наружу. Гаврило, это для тебя. И еще, братья, в этих склянках яд. Если вас схватят, будут не только бить, но и пытать, Решайте сами, может быть яд – лучший выход. Братья, все сели. Помните, вы все уже в истории. Вот, берите по чашечке кофе. Да здравствуют славяне, да здравствует Сербия! Единство или смерть! Пора!

Встает бледный, но спокойный Принцип:

– Братья! Я не хочу быть героем. Я просто хочу умереть за идею. Прощайте! – выскакивает из комнаты. За ним выходят все, кроме Голубича. Он медленно подходит к окну и смотрит им вслед. Возвращается к столу. Садится. Допивает кофе. Потом, словно вспомнив что-то, достает револьвер, проверяет барабан, прячет оружие. Вздыхает: «Дети, героические дети. Удачи вам, братья».

* * *

Заговорщики расположились вдоль набережной реки Милячки. Рядом с одним из мостов переминался с ноги на ногу Мезмедбашич. Совсем недалеко, у следующего мостика, застыл Купринович. Еще один мостик – на другой стороне реки видна фигура Неделько Габриловича. Много полицейских и явных филеров. Вообще, народу много. Некоторые с цветами. А вот и Гаврило Принцип. В стороне с газетой в руке и в широкополой шляпе знакомая фигура Голубича…

И вот на набережную поворачивает кортеж автомобилей. Крики и рукоплескания: «Вива Австрия! Вива император!», «Вива союз Боснии и Австрии!» Видно, как Голубич резко разворачивается и исчезает в одной из улочек. Автомобили приближаются к первому мосту. Мгновение – и они поравнялись с Мехмедбашичем. Его лицо залила мертвенная бледность, напряженные глаза неподвижны. Руки судорожно сжаты в кулаки. Он оглядывается по сторонам, словно ища поддержки. Машины проезжают. Лицо Мехмедбашича меняется, становится растерянным. Он выныривает из оцепенения, выдыхает воздух и бессильно опускается на бордюрный камень. Сидит неподвижно с опущенной головой.

А автомобили уже поравнялись с Кубриловичем. И он «замерз». Провожает их остекленевшим взглядом, потом медленно «деревянными» ногами бредет по узкой улице в сторону от Милячки.

Неделько Габрилович напряженно всматривается в подъезжающие машины. Вот мимо проходит первая. За ней вторая. В ней в ярко-голубом с красным мундире эрцгерцог. Неделько провожает его взглядом, потом резко взмахивает рукой с зажатым в ней букетом и бросает его в авто. Букет падает на кожаный верх машины, гармошкой лежащий за спинкой заднего сиденья. Задержавшись на секунду, он скатывается вниз на мостовую, раздается оглушительный взрыв. Герцогиня с громким криком хватается за шею. В толпе раздаются душераздирающие крики людей, раненых гвоздями, начиняющими бомбу. Кортеж остановился и на несколько секунд замер на месте.

– Это покушение! – кричит генерал Потиорек. Молодой австрийский лейтенант Мерсей тоже кричит что-то по-немецки, указывая на Габриловича. Наконец, бросается на него. Очнувшийся от дремоты городовой тоже бросается, но не на террориста, а на лейтенанта и кричит ему прямо в лицо:

– Не суйтесь не в свое дело!

Между ними завязывается борьба. Воспользовавшись паузой, Габрилович выхватывает из кармана склянку и, откупорив её, выпивает содержимое. Потом с криком: «Долой Австрию!» бросается в реку.

Автомобили срываются с места и проносятся мимо Принципа. Он провожает их удивленным взглядом, держа руки в карманах.

* * *

Толпа, окружающая сановную пару, входит в здание ратуши. Генерал Потиорек наклоняется к уху эрцгерцога:

– Ваше высочество, может быть, не нужно приветствий? Может, лучше покинем город?

В это время какая-то дама своим платком вытирает кровь с шеи герцогини. К высоким гостям пробирается бургомистр и что-то торжественно говорит, обращаясь к эрцгерцогу. Тот перебивает его:

– Довольно глупостей! Мы приехали сюда как гости, а нас встречают бомбами! Какая низость! Хорошо, говорите вашу речь…

Пока он слушает речь, за его спиной шушукаются офицеры: «Пора кончать визит. Покушение могут повторить». Эрцгерцог косится в сторону говорящего. Толпа выходит на улицу. Фердинанд поворачивается к сопровождающим:

– Господа! Необходимо заехать в госпиталь, узнать, как дела у раненых офицеров. Потом уже на корабль.

* * *

Из обмелевшей реки жандармы и филеры в штатском вытаскивают отбивающегося Габриловича. Его бьют ножнами шашек и рукоятками револьверов. Его лицо заливает кровь.

* * *

Маленькая кофейня. Прямо у окна за столиком сидит Принцип. Он бледен, но спокоен. Допивает кофе. Рука у него не дрожит. Он выходит из кофейни и медленно, опустив голову, идет вдоль набережной. Входит на мост и вдруг слышит звук подъезжающих автомобилей. Юноша быстро переходит мост и останавливается на углу улицы Франца Иосифа. Оборачивается. Перед ним автомобиль эрцгерцога.

– Стой! Не сюда! – кричит шоферу Потиорек. – Назад! Разворачивайся.

Машина выезжает на бордюр и останавливается прямо перед Принципом. Он действует решительно и быстро – выхватывает револьвер и стреляет несколько раз в машину. Вскрикнув, как кукла, валится герцогиня. Запрокинув голову, хрипит раненый в горло Фердинанд:

– Софи… Живи… Живи ради детей.

Принцип бросается бежать, но его хватает юноша в студенческой куртке. Это студент Пузич. Какой страшный и печальный юмор рождает реальная, а не книжная жизнь. Студент-монархист помогает арестовать студента-патриота. Теперь уже несколько человек бьют Принципа. Выскочивший на улицу парикмахер выбивает из рук Гаврило револьвер. Стоящий на углу фотограф успевает развернуть аппарат и сделать уникальный, величайшей исторической ценности снимок.

Один из жандармов выхватывает шашку и с ревом рубит Принципа по предплечью. Руку спасти не удалось, ее ампутировали в крепости в Терезине[3], куда героя отправили сразу же после оглашения приговора. Как несовершеннолетний, Принцип не был казнен. Его приговорили к 20 годам заключения. Но больной туберкулезом юноша умер 28 апреля 1918 года. Удивительное совпадение цифр – покушение было совершено 28 июня, умер Гаврило 28 числа, только в апреле. День убийства эрцгерцога и его жены стал днем начала 1-й мировой войны, а террорист умер всего за семь месяцев до ее окончания, как бы подводя своей смертью ее трагический итог.

* * *

В районе покушения много людей, особенно молодежи, горячо обсуждающих происшествие. К одной из таких групп подбегает Кубрилович. Все его тело сотрясает крупная дрожь. Губы искривляет судорога.

– Я сейчас в эрцгерцога из револьвера… бах… бах… а потом бомбу… ба-бах!

Студенты замолкают и удивленно оборачиваются на говорящего. После небольшого замешательства один дергает Кубриловича за рукав:

– Слушай, парень. Иди-ка ты лучше домой. Всех, кого надо, уже арестовали.

Кубрилович бросается бежать и останавливается около небольшого дома, где его встречает красивая девушка. Юноша пытается уговорить её бежать вместе с ним:

– Пойми, за мной через час-два придет полиция. Бери что-нибудь и бежим. Мы уйдем в Черногорию. Давай же скорее!

Девушка вырывает руку:

– Никуда я не побегу. Ты с ума сошел. Что ты натворил?

Кубриловича арестовали через несколько дней одновременно с Миско Ивановичем, который прятался в доме своих родных. Оба они, так же как и Илич, были приговорены к смерти на висилице.

Мехмедбашич укрылся в горах, а Мустафа Голубич бежал в Черногорию. Министр иностранных дел этой республики Иован Пламенац сообщил сербскому Посланнику, что его правительство не собирается предпринимать каких-либо мер в отношении мусульманина Мустафы Голубича и православного Башагича, поскольку они не шпионы, хотя и перешли границу нелегально. Вскоре Пламенац помог обоим беглецам также нелегально покинуть Черногорию.

Приговоренный к каторге Неделько Габринович, бросивший бомбу, на суде сказал: «Не думайте о нас худо. Мы никогда Австрию не ненавидели, но Австрия не позаботилась о разрешении наших проблем. Мы любили свой собственный народ. Девять десятых его – это рабы-земледельцы, живущие в отвратительной нищете… против Его Величества Франца Йосифа я ничего не имею… Нас увлекли люди, считавшие Фердинанда ненавистником славянского народа. Никто не говорил нам: «Убейте его». Но жили мы в атмосфере, которая делала его убийство естественным».

Удивительно и неожиданно, что Габриновича поправил Гаврило Принцип: «Габринович говорит сам за себя. Но он уклоняется от истины, намекая на то, будто кто-то другой внушил нам мысль о покушении. К этой мысли пришли мы сами, мы ее привели в исполнение. Да, мы любим свой народ. Больше ничего сказать не могу».

Не может не удивлять и тот факт, что ни на судебном процессе, ни до него никто из заговорщиков ни разу не назвал имя Мустафы Голубича. Один только раз Илич, говоря о Цигановиче и Каземировиче, произнес загадочную фразу: «Их было трое. Был еще третий, но я не знаю его имени». С большой долей вероятности можно предположить, что этим третьим был Голубич, а Илич не имел права раскрывать его имя.

Первая мировая война

Газеты всего мира сообщали об убийстве эрцгерцога и его супруги, об ультиматуме Австрии Сербии и через несколько дней сообщили о начале новой войны, которой суждено было стать первой в истории человечества мировой войной. Из всех воинственных и псевдопатриотических материалов резко выделялась статья Л. Троцкого «Дети, развязавшие мировую войну».

* * *

Удивительная переписка велась в это время между двумя императорами – германским Вильгельмом II и российским Николаем Вторым.

28 июля 1914 года, 10 часов 45 минут вечера.

«С глубоким сожалением я узнал о впечатлении, произведенном в твоей стране, выступлением Австрии против Сербии. Недобросовестная агитация, которая велась в Сербии в продолжение многих лет, завершилась гнусным преступлением, жертвой которого пал эрцгерцог Франц Фердинанд…»

Николай II Вильгельму II:

Петербург, 29 июля, 1 час пополудни.

«…Позорная война была объявлена слабой стране. Возмущение в России, вполне разделяемое мною, безмерно. Предвижу, что очень скоро, уступая производящемуся на меня давлению, я буду вынужден принять крепкие меры, которые приведут к войне. Стремясь предотвратить такое бедствие, как европейская война, я умоляю Тебя во имя нашей старой дружбы сделать все возможное, дабы не допустить твоих союзников зайти слишком далеко».

Вильгельм II Николаю II:

29 июля 1914 года, 6 часов 30 минут вечера.

«Я не могу рассматривать выступление Австрии против Сербии как «позорную войну». Австрия по опыту знает, что сербские обещания на бумаге абсолютно не заслуживают доверия… Я считаю вполне возможным для России остаться только зрителем австро-сербского конфликта и не вовлекать Европу в самую ужасную войну, какую ей когда-либо приходилось видеть».

Николай II Вильгельму II:

Петербург, 30 июля вечером.

«По техническим условиям невозможно приостановить наши военные приготовления, которые явились неизбежным последствием мобилизации Австрии. Мы далеки от того, чтобы желать войны…»

* * *

Ох, лукавил и еще как лукавил германский лис! Он совершенно не жалел убитого эрцгерцога, который в свою очередь не испытывал теплых чувств к своему северному союзнику. Более того, женатый на чешке Франц-Фердинанд испытывал совершенно непонятную Вильгельму II симпатию к славянам. Он даже мечтал о включении в состав своей будущей империи южных славян. За эту свою мечту он был готов с ними воевать. С ними, да, но не с Россией. И об этом он говорил сам:

«Я никогда не поведу войну против России. Я пожертвую всем, чтобы этого избежать, потому что война между Австрией и Россией закончилась бы или свержением Романовых, или свержением Габсбургов, или, может быть, свержением обеих династий».

Подумал и добавил: «Война с Россией означала бы наш конец. Австрийский и российский императоры не должны свергать друг друга с престола и открывать дорогу революции».

Но вообще-то эрцгерцог был обречен не только потому, что его приговорили масоны.

Германский император, чья страна была почти окружена членами Антанты, не мог полностью полагаться на слабеющего южного союзника, во главе которого стоял дряхлый (85 лет) император Франц-Иосиф. Но рассчитывать на его наследника тоже не приходилось. Поэтому ему очень хотелось, чтобы наследником был кто-нибудь другой.

А как старый император в Вене относился к своему престолонаследнику? Да он его просто терпеть не мог за то, что тот даже не скрывал, с каким нетерпеньем ждет смерти предшественника, то есть, лично его.

Будапешт? Где-где, а в Будапеште с ликованием встретили смерть Франца-Фердинанда. Ведь ушел человек, очень ненавидевший венгров, которые мечтали об уничтожении Сербии, потому что она мешала Венгрии расти вширь. Эта нескрываемая венгерская мечта удивительно совпала с германской мечтой построить безопасную железную дорогу до Багдада, по которой к ним побежала бы ближневосточная нефть.

С Францией тоже все было понятно. В 1913 году ее президентом стал Раймон Пуанкаре по прозвищу «Пуанкаре-война». Мечтой его жизни была война с Германией, а точнее реванш за поражение 1871 года. Реванш любой ценой. Но начать войну должен кто-нибудь другой, например, кто-нибудь в Сербии. Там много друзей Франции, и среди них – начальник сербской военной разведки полковник Драгутин Дмитриевич-Апис. А сама Сербия так искренно радовалась смерти эрцгерцога, что даже формально не выразила соболезнование австрийскому правительству.

Вот так камень за камешком мостилась дорога в Сараево. Что же касается вопроса о том, кто же и где любил Франца-Фердинанда, так он так и остался без ответа. Одно было ясно, что Сербия, к сожалению, выполнила отведенную ей роль зажженного фитиля, поднесенного к пушке. Это подтверждено и записками премьера Сербии Пашича об участниках заговора против эрцгерцога, и признанием полковника Дмитриевича перед военным судом в Салониках.

Да что там записки премьера Пашича! Доподлинно известно, что именно он сам в конце мая провел совещание с членами своего кабинета, на котором обсуждалась возможность заговора с целью убийства австрийского престолонаследника.

Более того, в дипломатической переписке за 18 июня обнаружено указание послу Сербии в Вене Йовановичу встретиться с кем-нибудь из официальных лиц Австро-Венгрии и предупредить о существующей опасности для жизни эрцгерцога. Выполняя поручение, Посол Йованович 21 июня, то есть за неделю до запланированного приезда эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево, встретился с министром финансов Австро-Венгрии Леоном Билинским. В ходе переговоров посол несколько раз обратил внимание министра на сложную политическую ситуацию в Боснии и на имеющийся риск при посещении столицы аннексированной страны эрцгерцогом. Каждый раз министр переводил разговор на другую тему, и только при расставании, благодаря посла за посещение и беседу, Билинский подтвердил, что он все услышал, заявив: «Будем надеяться, ничего не случится». И надо же, все-таки случилось.

И последнее свидетельство. Масоны на своем международном конгрессе в Белграде откровенно признались: «Из Белграда началась мировая война, которая осуществляла многие чаяния масонства».

* * *

Вот так и разразилась новая, более тяжелая для Сербии война, которую она проиграла и потеряла все, что завоевала в первые две балканские войны. А началось все, вопреки ожиданиям, совсем неплохо.

После поражения на реке Дрине сербская армия под руководством фельдмаршала Радомира Путника отступила к небольшому притоку Савы, реке Колубарь, и перешла на ее правый берег. Речушка эта берет свое начало недалеко от города Ужице, зажатого на маленькой долине высокими и крутыми горными грядами. На ее берегах и развернулось крупнейшее сражение 1-й мировой войны на Балканах. 280 тысяч хорошо экипированных и вооруженных австро-венгерских солдат трепали и теснили 250 тысяч плохо одетых и вооруженных сербов. Примечательно, что наступающими командовал тот самый Оскар Потиорек, который в момент покушения находился в одном автомобиле с убитым эрцгерцогом Фердинандом. Если бы он только знал, что в рядах сербских воинов ему противостоит один из организаторов этого покушения! Как бы то ни было, но отступление к Колубари не спасало сербов от неминуемого разгрома, и генерал Мишич предложил отойти еще дальше на Юг, к городу Горный Милановац.

Потиорек переоценил свои силы и в погоне за противником оголил свои позиции, поставив их под удар отдохнувших сербских войск. Потери захватчиков были столь значительны, что командующий приказал не просто вернуться на левый берег Колубари, но и оставить Белград. Бои же были настолько упорными, ситуация менялась настолько быстро, что отдельные части армий из окружающих становились окруженными и наоборот. В результате сербы одержали свою крупнейшую победу, но за нее пришлось заплатить очень дорогою цену. Только за 1914 год потери Сербии составили 170 000 солдат и офицеров.

* * *

Мустафа был очень удачлив. Его солдаты восхищались мужеством и хладнокровием своего командира, которые никогда не изменяли ему. Также было и той ночью. С самого вечера и до утра она была наполнена борьбой и непосредственным контактом с неприятелем. Немного оторвавшись от противника, сербские солдаты собрались вокруг небольшого костерка. Маленькая, но передышка. Голубич тоже здесь. Боже, как тяжело дышится после долгой перебежки. Достают фляги с ракией.

– Ну, братья, с удачей! Вырвались мы сегодня прямо из пекла.

– На здравье!

Прикладываются. Неожиданно из темноты выскакивают три австрийских солдата с винтовками наперевес.

– Хенде Хох, – кричит один и через секунду кричит вновь уже по-сербски, – руки горе!

Мустафа спокойно повернулся на чужой голос, поприветствовал подошедших поднятием фляжки и отхлебнул из неё. Потом так же спокойно протянул фляжку одному из вражеских солдат:

– Брат мой, серб, выпей за здоровье.

И вдруг неожиданно бросился на того, повалил его на землю. Синхронно с ним действовали его солдаты. Завязалась молчаливая драка. Внезапный выстрел рядом прервал эту глухую возню. Все бросились врассыпную. Известное дело: «ночью все кошки серы». Каждый боялся оказаться в плену.

Отдышавшись, один из солдат вновь порадовался:

– Ну, господин унтер-офицер, Бог и на этот раз на нашей стороне.

– Да уж, – зажимая раненную ножом руку, сквозь зубы процедил Голубич.

Первая поездка в Россию

После победы на реке Колубаре наступила позиционная тишина. Но если Австро-Венгрии она помогала заполнять окопы свежими дивизиями, то Сербии взять новых бойцов было неоткуда. Предпринимались самые необычные способы для решения проблемы личного состава армии.

В кабинете Аписа несколько высших офицеров уже не в первый раз обсуждали положение на фронтах, огромные человеческие потери и откуда пополнять солдатские ряды. С предложением выступил полковник Дмитриевич:

– Анта Трумбич – наш главный пропагандист – высказал интересную идею: направить в Россию специальную группу для вербовки добровольцев в Сербскую армию. Наши русские друзья сообщили, что большое количество словенцев, хорватов, болгар уже попало к ним в плен[4]. Есть надежда, что кое-кто из них сдался в плен намеренно. Прибыло много сербских беженцев. Сербская часть делегации по вербовке добровольцев уже формируется. От Герцеговины поедет друг Душан Симич. По-моему, стоит направить в Россию и Мустафу Голубича.

– А где он сейчас? Я его что-то давно не встречал, – спросил кто-то.

– Он опять у меня в отряде, – ответил Танкосич. – Только теперь он уже поручик. Послать его в Россию – это добрая идея. Пусть Семиз подумает, как вписать его в группу.

* * *

Официальная приемная. Полковник Артамонов приветствует вошедшего Голубича, на котором новенький офицерский мундир.

– Рад видеть вас в добром здравии, господин Голубич. Примите мои поздравления с новым званием. Предлагаю по обычаю русских офицеров «обмыть» новые погоны.

Артамонов берет Мустафу под руку и ведет его к столику, на котором бутылки с водкой, вином и закуска.

– Водка, вино, ракия?

– Водка, с вашего позволения, господин полковник.

Артамонов наполняет рюмки. Офицеры чокаются и выпивают: «За здоровье». – «Живели».

– Дорогой, Мустафа. Я очень рад, что у вас появился шанс легально выехать в Россию. Мы искренне желаем успеха вашей миссии. Со своей стороны мы сделаем все, чтобы вы смогли встретиться со всеми нужными вам людьми. Депеша из Посольства уже отправлена. Вам и вашим друзьям дана самая хорошая рекомендация. Мы уверены, что после поездки наше сотрудничество еще больше укрепится.

Снова наполняет рюмки:

– За ваш успех, господин поручик.

– Большое спасибо, господин полковник.

Первый раз в России

Голубич в кабинете одного из начальников русской Охранки. Напротив него за столом русский генерал Генштаба.

– Мы получили в отношении вас депешу из Белграда. Полковник Артамонов очень доволен знакомством с вами. Мы здесь, в России, очень благодарны, господин Голубич, за ваше отношение к нашей стране. Мы надеемся, что в ближайшие дни сможем обсудить, с вашего согласия, конечно, условия будущей работы и, что самое главное, место. Европа – вот где интересно: Париж, Лозанна, Вена, в конце концов.

Раздается стук в дверь.

– Да!

– Разрешите войти, ваше превосходительство?

– Входите, входите, штабс-капитан. Вот, знакомьтесь, наш большущий друг из Боснии Мустафа Голубич.

– Штабс-капитан Шешель.

Генерал приглашает своего подчиненного сесть.

– Господин Шешель покажет вам нашу столицу…, да и вообще займется вашим бытом, а главное, не даст вам скучать. У нас, кстати, барышни не хуже ваших южанок, а капитан?

– Постараюсь, господин генерал.

– Тогда передаю господина Голубича в ваши руки. Постарайтесь только продумать, как сделать так, чтобы отсутствие нашего друга не слишком бросалось в глаза его сербским коллегам. Одним словом, продумайте всю программу. Рад был познакомиться с вами, дорогой господин Голубич. И до скорой встречи.

* * *

Штабная палатка Аписа. Сам полковник лежит на походной кровати. Стук в кол крепления.

– Кто?

– Это я, Мустафа.

– Входи, друже.

Апис тяжело садится. Он сильно располнел. Вид у него нездоровый. Входит Мустафа.

– Добрый вечер, господин полковник.

– Здорово, Мустафа. Какие новости?

– Ничего хорошего. Думаю, нужно предпринять что-то серьезное. Пора ударить по болгарскому королю. Семью Корбугов давно пора ударить об землю. Давно заслужили.

– И как ты думаешь это сделать?

– Мне хватит ребят тимочан. Я уже присмотрел человек 10–15, все орлы. Все готовы. Мы переходим границу. Нам в этом поможет один болгарин. Он давно с нами. А там главное добраться до гнезда. Спалить нужно все, тогда наверняка власть перейдет к лидеру крестьянской партии Александру Стамболийскому. С ним мы договоримся. Он сторонник объединения южных славян. А по завершении дела нужно закончить с этой австрийской шавкой – Оскаром Потиореком. Что-что, а панику его смерть посеет.

– Так-то оно так. Но разведка доносит, что неприятель готовит наступление. Ты знаешь положение дел на фронте? Если оно начнется, вам не успеть ни с болгарином, ни с австрияком.

Апис понижает голос.

– У нас наверху или идиотизм, или прямая измена. Столько людей погибло, а можем еще оказаться между австрийским молотом и болгарской наковальней. А что это там за шум?

В палатку вбегает адъютант Аписа.

– Беда, господин полковник! Воевода Танкосич убит. Мина.

Мустафа выскакивает из палатки.

* * *

Почти каждый славянский народ пережил свою Голгофу. Для сербского народа и его армии это была война с Австрией. Не получая помощи, предаваемая своими правителями и военными командирами, сербская армия вынуждена была отступать через самые труднодоступные горные хребты Албании в сторону острова Корфу.

Совершенно больной Апис почти все время лежит в повозке. Его распухшие ноги укутаны несколькими шинелями. Мустафа идет рядом, изредка подталкивая телегу, помогая обессилившим лошадям. Он сильно похудел, но глаза по-прежнему горят.

– Не, мой дорогой Муйко, – раз за разом повторяет Апис другу, – это не руководство войском, это прямая измена. Кто-то должен за это ответить. И ответить сурово.

Мустафа согласно кивает и в полголоса говорит идущему рядом Павлу Бастаичу:

– Если они посмеют тронуть его, они будут иметь дело со мной и моим отрядом. Пусть только попробуют.

* * *

А в кабинете короля Александра Карагеоргиевича во дворце в Белграде, как всегда плетутся интриги. Король, расхаживая по комнате, внимательно слушает доклад министра внутренних дел Сербии Любы Иовановича-Чупы. Тот подчеркнуто деловым, но достаточно подобострастным тоном докладывает.

– Свидетели, ваше величество, доносят, что наш «бычок» всерьез расшалился. Вместе со своим подручным Мустафой Голубичем он вынашивает планы убийства греческого короля и германского императора. Хотя их планы далеки от завершения и, может быть, невозможны для реализации, не считаться с ними нельзя. Удалось же им в Сараево. Для вашего величества даже неуспешная попытка принесет огромные политические проблемы.

– И что вы предлагаете, господин министр?

– Если вы позволите, ваше величество, я бы обратил ваше внимание на следующий чрезвычайной важности факт: полковник Дмитриевич сам по себе невелика фигура при всех его огромных размерах. Но он опирается, как вам известно, на нелегальную «Черную руку». Мы знаем о ней кое-что, но этого недостаточно. Мы, к сожалению, точно не знаем, кто из высших офицеров хранит в своем ранце черные перчатки. Надо признать, что они имеют контроль над армией. Также нам известно, что члены организации не останавливаются ни перед чем, да и ни перед кем.

– Так, все-таки, что же делать? – нетерпеливо перебивает его король.

– Думаю, ваше величество, ей нужно противопоставить другую, абсолютно лояльную к вам организацию, которую можно было бы назвать…

– Белая рука, – вновь перебивает министра король.

– Браво, ваше величество! Я имел в виду другое имя, но теперь я его забыл. Браво! Полная противоположность. «Белая рука», как символ добра и политической чистоты, против «черной руки» – символа коварства и террора.

– И кто же войдет в эту «чистую» организацию?

– Я уверен, все политики и военные, кому дороги наши традиции: монархия, патриотизм и Сербия.

– Так, это понятно. Я надеюсь, вы возьмете на себя организационные вопросы. Только действовать нужно очень быстро – мы и так опоздали. А «черная» верхушка? Что с ней делать?

– Известных нам главарей нужно срочно арестовать, предварительно заменив их на их должностях. Надо лишить их возможности направо и налево обвинять во всех неудачах правительство и даже вас, ваше величество. А после ареста, подготовить военный суд и передать их ему, обвинив, прежде всего, в сараевском убийстве и в развязывании не нужной нам войны.

– Пожалуй, это правильный ход. Но нужно все тщательно подготовить. Обвинение в убийстве эрцгерцога, доказательство вины и осуждение виновных значительно облегчит нам переговоры с Веной. Этот процесс послужит доказательством нашей доброй воли и дружеского отношения к Австро-Венгрии. Хороший ход! Начинаем действовать прямо сейчас. Успехов вам, господин министр.

* * *

Солнечный день. Прекрасный остров Корфу – место военно-морской славы русского флота под командованием адмирала Ушакова. А сейчас здесь расположились бежавшие от австрийской армии сербские войска. На кострах котлы с кашей. Около своей палатки в раскладном кресле сидит Апис. Рядом с ним прямо на земле, положив под голову вещмешок, лежит Мустафа.

– Вот что с нами сотворили изменники. Предали Сербию, предали единство славян, Россию. Надо тебе, мой Муйко, менять жизнь. Хватит воевать. Ты – доброволец. Ты можешь уйти в любой момент. Сейчас я приказываю тебе уйти. Если хочешь помочь нашему делу, ты должен учиться. Иди и учись. У тебя впереди большая и, надеюсь, героическая жизнь.

– А ты?

– Ну, я… Мне еще нужно посчитаться с нашим королем, с Александром.

– Без меня?

В ответ Апис молча потрепал его по плечу.

– Я никак не могу понять причину таких ваших отношений с королем Александром. Ведь это «Черная рука» посадила его на трон, не так ли?

– Дорогой мой Мустафа. Благодарность никогда не была основным чувством человека. Знаешь, скорее даже наоборот. Сначала человека просто распирает от благодарности, а потом он избегает того, кто его спас или помог ему, а нередко начинают ненавидеть спасителя. Удивительное существо человек, помни об этом. Так и у нас с королем Александром. Все произошло в 1903 году.

Все началось в казарме гвардейских офицеров. Они много пьют, кричат, перебивая друг друга. Слышны выкрики: «Долой Обреновичей, долой шлюху Машин, да здравствуют Карагеоргиевичи!» Дмитриевич-Апис пытается кого-то успокоить, навести маломальский порядок.

– И вот ночью, в конце мая, мои офицеры окружили конак[5]. Мы все рассчитали, но охрана оказалась на высоте и открыла огонь почти в упор. Я был так тяжело ранен, что выздоравливал несколько месяцев. Мы потеряли людей, но Обренович и Машин получили свое. На престол вернулись Карагеоргиевичи. А что получили мы – люди, шедшие под пули? Да, нам повысили звания, должности, но никто не был введен в правительство. Король Александр окружил себя людьми, большинство из которых относятся к нам враждебно. Если бы не «Черная рука» и неизбежность возмездия, нас давно бы всех передушили. Но влиять на политику нам крайне сложно. Вот видишь, друг, до чего довели сербскую армию. Сначала незаслуженное поражение, потом этот исход – Голгофа. А сейчас мы изгнанники. Я, видимо, вскоре лишусь своего поста. Так что сейчас самое время тебе уходить, иначе может быть поздно.

* * *

– И как же ты оказался в Швейцарии? – нетерпеливо повторил вопрос майор Хелм. Мустафа с трудом разлепил спекшиеся губы. Было видно, что его снова свирепо избивали.

– Я приехал туда, – едва выговорил он первые слова.

– Дайте ему кто-нибудь воды, иначе он не сможет говорить. А ты «думмкорф», дурья башка, пей и рассказывай все сам. Не заставляй нас ждать и не морочь нам голову. Иначе тебе здесь все кости переломают. И ты сам будешь в этом виноват.

– Я, господине, говорю всю правду. Мне нечего скрывать. Жизнь гоняла меня по всей Европе, не оставляя мне иногда средств к существованию. Я уехал в Швейцарию как стипендиат государства. Я неплохо учился в Белграде, хорошо воевал. У меня, господин майор, золотая медаль за храбрость. Но только я немного обжился…

* * *

На берегу женевского озера на длинной скамейке Голубич, покуривая трубку, беседует с молодым скромно одетым человеком, судя по стопке книг, лежащей рядом с ним, тоже студентом.

– Люди, которые это придумали, не глупее нас с тобой. Любая монархическая власть сосредоточена в руках одного человека – короля, императора. Он принимает окончательные решения, и он же берет на себя всю ответственность за неудачу.

– Да, я у кого-то читал, что именно поэтому масоны, прежде всего, пытаются разрушить любую монархию. На монарха трудно влиять, к нему приблизиться даже нелегко.

– Это все так. Именно поэтому германский император должен ответить за разорение Сербии и моей Боснии. Он вступил в войну на стороне Австрии, зная, что её ультиматум Сербии несправедлив, обвинения необоснованны. Нельзя было за убийство Фердинанда – врага славян, убивать тысячи людей. Он знал, что эта война будет отличаться от балканской. Тут уже не штык и сабля убивают, а пулеметы, аэропланы, бронированные машины, шрапнель и даже газ. А ты видел дула немецких мортир? О, они прекрасно знали, что будет великая резня.

– За это ты хочешь убить Вильгельма?

– Да, убью, хотя бы его охраняли тысячи полицейских. Каждый должен заплатить по долгам – и Вильгельм, и Карагеоргиевич.

– Я готов помочь тебе, Гойко. Я, правда, не много, что умею. Но при случае бомбу бросить в автомобиль смогу или как Гаврило Принцип.

* * *

Вновь пыточная в гестапо.

– Извините, господин майор, в Сточу рассказывают об одном торговце металлоломом. Он мало зарабатывал и решился на кражу. Попался, отсидел в тюрьме и опять стал собирать железо, зарекшись когда-либо воровать. Но с того момента, как его выпустили на волю, первым, кого арестовывали, если случалась кража, был этот человек. Такая и у меня судьба. Начали швейцарцы кого-то ловить и первым делом меня выгнали во Францию. Начал там занятия, пришла бумага из Белграда. Король Александр с Пашичем приготовили суд над Дмитриевичем-Аписом. Я воевал рядом с этим человеком и знал его храбрость, честность и патриотизм. Его схватили, а меня притащили из Парижа. Они хотели, чтобы я дал ложные показания на того, кого считал своим учителем и благодетелем. Я отказался и превратился из свидетеля в обвиняемого.

– А что именно ты должен был показать на Аписа?

– Что он хотел развязать войну.

– Разве это не так? – удивился Хелм.

– Наоборот, господин майор, Драгутин думал, что смерть наследника остановит войну. Кому же её вести, не старику же дряхлому Францу Иосифу? Так он хотел жизнью одного человека спасти много жизней.

– Да, оригинальная мысль. Сам придумал или Апис подсказал? Ладно. Это неважно. Скажи-ка, лучше, когда ты начал работать на русскую разведку?

– Я, господин, правда, бывал в России, но не для работы на них как разведчик. Может быть, к сожалению, сейчас бы не сидел тут у вас. Все это ради денег, ради работы в «Красном кресте». Платили они негусто, но все лучше, чем ничего.

* * *

Женевское озеро. День заметно клонится к ночи. Мустафа в одиночестве сидит на широкой длинной скамье. Рядом с ним лежат газеты и книга, но он не притрагивается к ним. Он погружен в невеселые думы. Мимо равнодушно проходят люди. Наконец, кто-то останавливается рядом и молча садится обок. Мустафа по-прежнему погружен в свои мысли.

– Простите великодушно. Вы не подскажите мне, буква «Омега» какая по счету в греческом алфавите?

Голубич «выныривает» в действительность и оглядывается на соседа. Рядом сидит хорошо одетый молодой человек, с мелкими чертами лица, чем-то похожий на француза.

– Извините, вы что-то спросили?

– Да, я спросил, не знаете ли вы, какая по счету в греческом алфавите буква «Омега»?

Голубич мысленно переносится в Санкт-Петербург в кабинет в «охранке». Капитан Шефель пожимает ему руку и повторяет: «Запомните, пожалуйста, ваш позывной – «Омега». Пароль звучит: «Вы случайно не знаете, какая по счету в греческом алфавите буква «Омега»?» Отзыв: «У нас в школе не учили греческий язык».

Голубич снова в Женеве. На него с улыбкой понимания смотрит незнакомый молодой человек.

– Омега, Омега. Извините, но у нас в школе не учили греческий язык.

Незнакомец облегченно выдыхает:

– Ну, слава Богу! А то я подумал, что опознался. Здравствуйте, меня зовут Николай. Для вас просто Коля. Коля Игнатьев. А как ваше имя?

– Гойко. Гойко Милетич. Я из Белграда. Студент юридического факультета.

– Значит, мы коллеги – я тоже студент. Вам привет от штабс-капитана Шешеля. Я, правда, не знаю, что с ним, но кое-какие бумаги о вас от него остались. Поскольку наши интересы на Балканах остались прежними, мы восстанавливаем старые контакты. Если ваши настроения относительно сотрудничества с Россией не изменились, мы хотели бы продолжить наши отношения?

– Да, конечно, – излишне горячо согласился Мустафа. – Я думал, что все старое осталось в прошлом. Не знал, как быть, к кому обратиться.

– Вы правы, у нас большие перемены, но глобальные интересы остались прежними. Мне поручено передать – пароль, отзыв и имя остаются те же самые. Мы больше не будем встречаться в публичных местах. Встречи будут конспиративными. Я – ваш связной. Вот возьмите – это на первое время. Вы сохранили связи с вашими соратниками?

– Да. Большинство из них в Европе. Кое-кто здесь, в Женеве.

– Очень хорошо. Вот держите еще. Часть этого передайте тому, с кем собираетесь работать в ближайшее время. Задание я сообщу в следующий раз. Мы встречаемся через неделю, в это же время в парке, около мавзолея Карла Брауншвейгского.

– Простите, Коля. Я так понимаю – это деньги. А как же с распиской?

Николай рассмеялся.

– Гойко, мы же вас знаем. Документы оформите в Москве. Думаю, что вас скоро туда пригласят. Счастливо, господин Милетич.

Коллеги расстались. Оставшийся на скамейке Мустафа обратил внимание, что с соседней скамьи спешно поднялся и устремился за Николаем невзрачный мужчина, очень похожий на филера. Голубич нехотя поднялся, неторопливо собрал газеты и книги и, перейдя на другую сторону аллеи, направился вслед за подозрительным типом. Очень скоро он убедился, что не ошибся – подозрительный человек действительно следил за его новым знакомым. Убедился Голубич также и в том, что Николай, несмотря на его молодость, был неплохо обучен – он тоже заметил слежку. Молодой разведчик несколько раз проверил свое подозрение: поменял направление движения, остановился, чтобы перезавязать шнурки у ботинка, а, выйдя на широкую торговую улицу, несколько раз останавливался около витрины, чтобы, как в зеркале, рассмотреть своего преследователя. Шел он не спеша, подолгу разглядывая витрины и объявления, чем заметно нервировал шпика. Начинало смеркаться, и тот явно боялся потерять «объект» в темноте. Чем дальше троица удалялась от центра, тем темнее становилось на улице, тем грязнее и запущеннее становились здания. Неожиданно Николай остановился около одного из них и, откровенно оглянувшись, быстро вошел под арку во двор. Мустафа и без того приблизившийся к нему, ускорил шаг и, дождавшись, когда шпик осторожно скроется в арке, поспешил за ним. Войдя во двор, он увидел, что удалившийся вглубь двора связной, выскочил из-за дерева, к которому подходил филер, и сильно ударил его чем-то по лицу. Шпик оказался не промах. Он успел увернуться и смягчить удар, но все-таки не смог устоять на ногах и опустился на колени. В этот момент Голубич оттолкнул связного и громким шепотом приказал:

– Быстро уходи. Он один, поэтому все остается в силе. До встречи.

Уже убегая, Николай увидел, как Мустафа сильным ударом ноги опрокинул шпика на землю. Потом наклонился к упавшему и тихо, но внятно спросил:

– Что с тобой? Кто это тебя так?

– Задержи его…. Это – русский шпион…. Помоги мне, я из полиции, – с трудом выговорил тот и бессильно обмяк, прислонясь спиной к дереву.

– Хорошо, хорошо. Не беспокойся, я помогу.

Наклонившись к беспомощному телу, Мустафа резко повернул ему голову, мгновенно свернув шею. Тот беззвучно выдохнул и упал ничком на землю. Несколькими шагами-прыжками Голубич оказался у арки. Осторожно выглянул на улицу и, не увидев никого, вышел на неё и, покачиваясь, пошел прочь, на ходу глотнув из карманной фляжки шнапсу. Шел он довольно быстро и скоро скрылся за поворотом.

* * *

В съемной каморке Голубича Павел Бастоич. Он внимательно слушает рассказ друга.

– Вот так-то, друг мой Павло. А мы-то думали, что про нас все забыли. Нет, не забыли, ни с той, ни с другой стороны. Вот, держи деньги. На всякий случай поменяем квартиры. Но по-прежнему на недорогие и недалеко отсюда. Это раз. Второе – мне нужны новые старые ботинки. Сейчас же пойди и возьми их в скупке. Размер помнишь? Хорошо. Только не узкие, а то прошлый раз купил, я чуть все ноги не стер. И третье – надо постепенно, до минимума, свести наши посиделки в сербской кафане. Теперь нам нет нужды мелькать просто так. Но до получения нового приказа нужно закончить с делом Александра. Согласен? Ну, давай, возьми мои ботинки и выброси их в каком-нибудь надежном месте. И скорее неси другие, а то я и на улицу выйти не смогу. А завтра купим себе по паре новых. Поспешай, друже.

* * *

Красивая, как и раньше, только заметно поседевшая, Елизавета Манчич сидит за столом, бессильно положив руки на его край. Перед ней фотография Мустафы. Долго и грустно смотрит женщина на дорогое лицо любимого человека. Неожиданно раздается звонок в дверь. Лиза медленно, словно возвращаясь откуда-то издалека, поднимается и с нескрываемым удивлением идет к входной двери. Открывает её и удивляется еще больше. На пороге стоит незнакомый, худой, даже изможденный мужчина. Он внимательно рассматривает женщину, затем, как бы убедившись, что перед ним именно та, кого он хотел видеть, здоровается.

– Добрый день госпожа Манчич!

– Здравствуйте! Простите, а Вы кто? Я вас не припоминаю.

– Мы с вами раньше не встречались. Я – хороший знакомый Мустафы Голубича, доктор Живкович.

Елизавета вздрагивает, словно от удара, и испугано оглядывается по сторонам.

– Не бойтесь. За мной никто не следит.

И после короткой паузы грустно добавляет:

– Теперь уже никто не следит.

– От Мустафы, а где он, что с ним? Проходите, пожалуйста.

Двое сидят за столом молча, изредка поглядывая друг на друга. Каждый боится начать разговор первым. Наконец, Манчич не выдерживает мучительной тишины.

– А ведь у меня есть его фото.

Медленно и тяжело встает, достает из ящика комода мужскую фотографию и кладет на стол перед Живковичем.

Тот удивленно смотрит на снимок, потом прямо в глаза женщины.

– Вы ошибаетесь, это не Мустафа Голубич. Этот человек совсем не похож на него.

Елизавета берет у него из рук фото и тоже пристально смотрит ему прямо в глаза.

– Извините, я машинально взяла не ту фотографию.

Подходит к шкафу и достает фото. Протягивает её Живковичу.

– Да, это Муйко Голубич. Это – он.

Долго смотрит на улыбающееся, счастливое лицо человека, которого он видел живым последним из людей.

– А вы давно видели Му… Голубича? Что с ним, где он?

Спросила и испугано посмотрела в глаза мужчины, на которые медленно навернулись слезы. Тот с трудом разжимает губы.

– С ним уже ничего… Он умер 29 июля 1941 года.

– Как умер? – переспрашивает женщина, словно о человеке, о котором они говорят, ни при каких обстоятельствах нельзя сказать – умер.

– Он умер у меня на руках в камере гестапо. Кто-то выдал его фашистам.

– Вы-дал…фашис-там… – по слогам повторяет Елизавета. – И вы знаете, кто это сделал? Он сам знал, кто его предал?

– А вам он ничего не говорил? Никого не подозревал?

– Он очень нервничал последние дни. Говорил, что за ним кто-то следит. Однажды сказал, что больше всего боится быть выданным кем-нибудь из своих. Кто-то наверху в партии очень боялся его, боялся его полномочий и возможностей. Он не говорил кто, но где-то на самом верху.

Гость утвердительно кивает в такт её словам:

– Он сказал, что на него донесли. И в анонимке, по которой его схватили, были два хорватских слова. Понимаете, не сербские, а хорватские.

– Да, но ведь главный у них…секретарь… он же – хорват. Эта боязнь быть выданным кем-нибудь из своих или, хуже того, быть ликвидированным своими, очень угнетала Мустафу. Но только один раз он признался мне, что у них там… не в партии, а во всем их движении что-то пошло не так, как надо. Он злился, что слишком много негодных людей, которых он называл «примазавшимися карьеристами», губят святое дело…

Защищая революцию

Кабинет Менжинского на Лубянке. Кроме хозяина в нем находятся Артузов и еще несколько человек. Говорит Артузов:

– Насколько я понимаю, операция по линии «Северо-кавказской военной организации» развивается нормально, румынские генералы Штейфон и Геруа свою часть наживки проглотили. А что новенького в Париже?

– К сожалению, новенького-то и нет, – вздыхает Менжинский. – Активность Кутепова начинает раздражать, особенно его цинизм. Его призыв к усилению диверсионной деятельности с применением отравляющих веществ – дело нешуточное. Яды позволяют бесшумно убивать многие тысячи людей. Что получается с «ВРНО»?

– Вячеслав Рудольфович, – начал отвечать Артузов, – как я и предполагал, Кутепов не забыл операцию «Трест» и встречает в штыки любое сообщение о новых антисоветских организациях на территории России. Поэтому нереально ожидать, что он подпустит к себе кого-нибудь, даже если их офицерское прошлое безупречно и документально подтверждено. Нам надо пойти в обход. Нам хорошо известно, что с начальником канцелярии генерала князем Трубецким часто встречается редактор журнала «Борьба за Россию» Мельгунов. Этот тип тоже не подарок, но как журналист он более доступен. Есть предложение – направить подходящего человека в Париж и обеспечить ему выход на Мельгунова, а потом через Трубецкого на генерала.

– Да, путь неблизкий, но, видимо, другого у нас нет. И кто же, Артур Христофорович, кандидат?

– Наш сотрудник Попов. Бывший полковник царской армии. Он нигде не мелькал, и, по его собственным словам, долго отсиживался в деревне, и ни с кем из бывших сослуживцев не пересекался. Эту часть легенды мы немного поправим – активизируем. У нас он достаточно давно, но в основном занимался консультативной работой. Кроме того, он лично знаком с генералом Дьяконовым. Одним словом, с бумагами у него все в порядке.

– Это очень хорошо. Через него удобно выйти на Мельгунова, но главная цель, конечно же, Кутепов. Да, – задумчиво повторил Менжинский, – главное – это Кутепов. Трудно к нему подойти близко, но сделать это необходимо. Давайте попытаемся. Может быть, у Попова что-нибудь получится. Важно вытянуть Кутепова на переговоры и убедить его направить в Москву кого-нибудь из руководителей РОВСа. Но только очень осторожно.

Спустя некоторое время Артузов доложил Менжинскому о первых результатах после прибытия Попова в Париж.

– Как вы помните, Вячеслав Рудольфович, Попову удалось встретиться и даже в какой-то степени сблизиться с Мельгуновым, но это не смогло растопить лед в душе бравого генерала. Как только ему начинают рассказывать о ВРНО, он, вероятно, сразу же вспоминает о «Тресте». Да и как же иначе, схема очень похожа – тоже нелегальная организация, неизвестно откуда возникшая, тоже контроль над некоторыми участками границы и похожая неэффективность засланных боевиков. Мы просто вынуждены, извините за невольный юмор, арестовывать наиболее оголтелых из них. Не можем же мы ради «игры» допустить диверсий. Да и наша бездеятельность тоже может вызвать подозрение. Да, память о провале прочно сидит где-то глубоко в голове Кутепова. Но медлить нам больше нельзя. Исходя из сообщений о его разговорах со своими помощниками, он буквально рвет и мечет, требуя обеспечить переходы на границах для террористов.

– Нет, нет. Мы больше не можем рисковать. Необходимо переходить к нашим радикальным планам. Если наш противник считает террор наиболее эффективным способом борьбы с нами, то мы должны отвечать той же монетой. Кстати, и вы, и я есть в списке террористов. Мы в списке Кутепова на уничтожение, так что мы с вами лица заинтересованные, чтобы этого не произошло, чтобы террористы не пересекли границу. Торопить Попова мы тоже не можем. Любая поспешность может привести к провалу.

Менжинский встает из-за стола и медленно прохаживается. Видно, что он очень нездоров, хотя и старается не подавать виду.

– Ну что, Артур Христофорович, давайте привлекать к делу Якова Серебрянского и его спецгруппу. Выделите ему в помощь наших людей, но очень немного, буквально двух-трех человек. А вот наших помощников в Европе можно побольше, особенно из ближайших к Парижу центров. Так как Кутепов интересуется делами в Германии, немцы тоже могут пригодиться. Кстати, а что если попытаться организовать встречу генерала с Поповым в Берлине? Возможно, это придаст Попову солидности. И вот еще что. Давайте-ка дадим Попову в помощь полковника Ди Роберти. Вы, конечно же, помните, что Ди Роберти в 18-м году в Новороссийске был начальником штаба у Кутепова?

– Что касается меня лично, то он мне не очень нравится, этот Ди Роберти. В его поведении я вижу какую-то хорошо продуманную игру. С другой стороны, появление Ди Роберти в компании Попова может снять напряженность или даже часть, пусть небольшую часть, подозрительности генерала.

– Я согласен с вами, но каких бы то ни было оснований, кроме разве интуиции, для недоверия полковнику у нас нет. Ведь мы даже не можем намекнуть Попову о наших подозрениях к Ди Роберти. Это сразу же «заморозит» его. Просто попросите Попова быть все время начеку, и, по возможности, не оставлять генерала наедине с его бывшим начальником штаба. Итак, подведем итоги. За вами, уважаемый Артур Христофорович, список действующих лиц, план операции и легенды для двух полковников в Берлине. Встречу назначим на самое начало января. Может быть, встреча Нового года несколько расслабит вечно мобилизованного вояку?

* * *

Ресторан в Берлине. За столом Кутепов, полковники Попов и Ди Роберти. Все в строгих костюмах. Пьют за Россию, покойного императора, русское воинство, за погибших сослуживцев. В какой-то момент Попов извиняется и выходит из зала. Кутепов сидит напряженно, меланхолично крутит в руках вилку. Ди Роберти неожиданно наклоняется вперед и громким свистящим шепотом говорит: «Александр Павлович! Не верьте этому человеку. Он, как и я, послан сюда ОГПУ. Меня заставили. У них в заложниках вся моя семья. ВРНО – блеф. Их цель – это вы, господин генерал. Они хотят похитить вас.

Ди Роберти откидывается на спинку стула, закрыв глаза. Кутепов все также вращает вилку в своих сильных пальцах. Лицо его невозмутимо. Попов входит в зал и, не подходя к столу, внимательно вглядывается в лица собеседников. Видимо, не найдя ничего необычного, он подходит и с извинениями усаживается на свой стул.

* * *

Париж. Кабинет Кутепова. Генерал рассказывает о случившемся в Берлине князю Трубецкому и офицеру-порученцу. Он очень возбужден, почти взбешен.

– Вы только представьте себе. Похититель назначает мне встречу в другой стране. Он совершенно свободно перемещается по Европе. Наша контрразведка мышей не ловит. Интересно, чем они вообще занимаются? Главу организации собираются похитить, а они ничего не знают. Я начинаю всерьез опасаться этого ОГПУ. Неграмотная матросня и солдатики под руководством студентов-недоучек обыгрывают офицеров Генштаба и профессионалов из Охранки. Надо что-то делать, господа.

Справка. По возвращению из Берлина Ди Роберти был арестован и признался в том, что он выдал план ОГПУ Кутепову. По приговору был расстрелян.

Провал операции с участием полковника Попова значительно усложнил весь план по нейтрализации генерала Кутепова, что могло увеличить количество боевиков РОВСа (российский общевойсковой союз), проникающих на территорию Советской России. Выполняя указания руководства, Менжинский и Артузов приняли решение пойти на крайний риск – организовать похищение генерала прямо на улице. Изучение маршрутов передвижения Кутепова было поручено мобильной группе «Омега» под руководством Голубича.

Начинать операцию было необходимо с организации постоянного наблюдения за домом генерала на улице Руссель 26. Для этого была найдена сдаваемая в аренду квартира, через боковые окна которой была видна входная дверь в подъезд Кутепова.

Импозантный, хотя излишне полный француз, снял квартиру, заплатив за год вперед, но предупредил, что через недельку он вынужден будет уехать из страны на месяц-два. Зато потом он в полной мере насладится прекрасным жильем почти в самом центре Парижа.

Однажды поздно вечером новый жилец подъехал к дому на такси, долго возился с ключом от входной двери, а потом подошел к окошечку консьержки, держа в руке большущий и, по-видимому, тяжелый чемодан. Грохнув чемоданом об пол, он шутливо склонился перед престарелой женщиной в глубоком поклоне. От него сильно несло вином.

– Мадам, примите мое глубочайшее почтение и этот маленький презент.

В его левой руке обнаружился небольшой, но красивый букет цветов.

– Это мне? – не скрыла своего удивления женщина и покраснела от удовольствия.

В этот момент лампа в каморке дежурной мигнула и погасла.

– Да, это вам, мадам, – словно ничего не заметив, ответил мужчина на вопрос.

– Вам от чистого сердца. А что это со светом? Совсем темно. Это что же, нет энергии? Плохо, очень плохо для меня. Нет энергии – нет лифта, а у меня тяжеленный чемодан. Если бы золото, то можно было бы поднапрячься, а там – книги. Нет, я, пожалуй, с Вашего позволения оставлю его здесь, а сам потопаю к себе наверх. Спущусь за ним, когда дадут свет.

– Мсье, я сейчас зажгу свечу и помогу вам подняться.

– Ни в коем случае, мадам. Вы обидите старого охотника. Я столько бродил во тьме африканских джунглей, что просто не могу позволить вам топать со мной на седьмой этаж, чтобы освещать мне путь свечой. Нет, мадам, ни за что. Ждите меня внизу. И охраняйте, пожалуйста, мои фолианты.

С этими словами жилец шумно начал свой подъем, напевая себе под нос какой-то бравурный марш и осторожно нащупывая ступеньки на поворотах. Потом зазвенели ключи, и хлопнула дверь.

– Ну как? – шепотом спросил Голубич хозяина квартиры. – Ничего не заметила?

– Я так заговорил ее, что вы могли бы провести целый взвод, не то что прошмыгнуть вдвоем. А как с энергией?

– Сейчас прокладка высохнет, и подача света восстановится. Ты помнишь, где в прихожей выключатель?

– Где-то здесь.

Щелчок, и прихожую залил нестерпимо яркий свет.

– Проверь шторы на окнах. Не должно быть видно даже наши тени. Я уверен, что за окнами этого дома наблюдают господа офицеры из службы безопасности генерала.

– Да, хозяйка квартиры по секрету сказала мне, что иностранцы с военной выправкой время от времени интересуются у домовладельца появлением новых жильцов, особенно иностранцев. Ладно, располагайтесь, никакого шума, пения и про трубку тебе, Мустафа, придется забыть. Я потом принесу пачки трубочного табаку на всякий случай. И еще. Ирен будет приходить раз в неделю по понедельникам. Консервы я еще принесу один раз, а дальше – на сухом пайке. Ну, я за чемоданом.

Проникновение в квартиру двух мужчин, Голубича и Чеды Поповича, осталось незамеченным, и они приступили к наблюдению за объектом. Через месяц стали точно известны не только обычные часы выхода генерала из дома, но и подробные маршруты его передвижения. Но лишь однажды Кутепов был один, и то очень коротко. Нужно было выманить его, причем одного, да и подальше от дома и штаба РОВСа. Так родилась идея пригласить его на разговор о финансовой помощи его организации. Ждали только удобного момента.

Ирен исправно навещала затворников по понедельникам. Приносила колбасы, газеты, хлеб.

Но однажды в пятницу в двери их укрытия повернулся ключ. Оба мгновенно, окинув комнату взглядом, чтобы нигде не осталась какая-нибудь их вещь, шмыгнули в заранее выбранные укрытия: Голубич за толстую портьеру, а Попович в спальню, в платяной шкаф. Оба затаили дыхание, сжимая в руках револьверы. Но это была Ирен.

– Фу, ну и напугала. В чем дело? Что случилось? – довольно сердито спросил Мустафа, не любивший малейших нарушений конспирации.

– Мне приказано передать срочно. Завтра в кинотеатре «Марс» встреча с Павлом. На девятичасовом сеансе.

Затемненный зал кинотеатра. Последние кадры фильма. Из зала выходит Павел Бастоич. Останавливается, достает папиросу и поворачивается к идущему сзади Голубичу. Говорит по-французски.

– Простите, месье. У Вас не найдется спичек?

– Да. Пожалуйста, месье.

Бастоич прикуривает, быстрым шепотом говорит по-сербски.

– Послезавтра генерал будет на панихиде в русской церкви. Скорее всего, пойдет туда пешком. Это хороший шанс. Посылай записку, завтра вечером встречаемся на бульваре Распай. Спасибо, месье.

* * *

Квартира генерала Кутепова в Париже на улице Руссель, 26. За столом вместе с генералом его жена и сын Павел. Прислуживает им денщик Федоров. На генерале темный костюм, черный галстук. Он задумчиво и рассеянно помешивает в стакане ложечкой. Жена недоуменно поглядывает на него и, наконец, не выдерживает:

– Александр Павлович, что-нибудь случилось? Какой-то ты сам не свой, с самого утра.

– Нет, нет, дорогая, я в полном порядке. Просто мне нужно быть в нашей церкви на панихиде по генералу Каульбарсу. Становится очень грустно, когда уходят твои соратники. Но я буду очень недолго. Я помню про наш уговор пойти в город с Павлушей. Прямо из церкви я домой и после обеда пойдем гулять.

– Ну почему ты не хочешь воспользоваться такси. Наши офицеры всегда с удовольствием помогают тебе. Они же понимают твои условия.

– Ну какое же такси – тут пешком не спеша 20 минут ходьбы. Заодно и прогуляюсь. Эти бесконечные заседания отражаются на моей выправке. Скоро вообще в мундир не влезу. Так что не беспокойся, я буду скоро.

Целует жену в подставленную щеку, целует в голову сына и выходит. У себя в кабинете генерал достает из ящика письменного стола записку и негромко читает её вслух: «Его Превосходительству генералу Кутепову А. П.»

«Ваше Превосходительство. Представитель фирмы, которая хотела бы остаться неизвестной, но которая симпатизирует Вашей борьбе за спасение нашего несчастного Отечества, желает переговорить с вами по вопросу финансирования Вашего Союза. Если Вам, господин генерал, будет угодно, он будет ожидать Вас завтра в 11 часов 15 минут на трамвайной остановке на перекрестке улицы Севр и бульвара Инвалидов. Он сам подойдет к Вам. Он будет один.

Пользуемся случаем, чтобы засвидетельствовать Вам, Ваше Превосходительство, наше глубочайшее уважение. Верные сыны России».

– Да, деньги. Именно они нам не помешали бы. Именно сейчас. Что-то наши меценаты стали больно прижимисты – за каждый франк или фунт подавай им взорванный мост или целый завод, – сам себе под нос бурчит генерал. Потом чиркает спичку и подносит записку к огню.

– Конспирация и еще раз конспирация, – вздыхает он, потом разминает пепел в пепельнице и смахивает его в корзинку для бумаг, стоящую под столом.

– Ну, с Богом.

Выйдя из дома, генерал, неспешно идет по парижским улицам. На трамвайной остановке он внимательно оглядывает проходящих мимо людей. Нетерпеливо смотрит на часы. Никого нет. Кутепов огорченно оглядывается, пожимает плечами и направляется к церкви. На улице Удино он видит две стоящие машины: огромный темно-зеленый лимузин и парижское такси. На углу улицы стоит полицейский. Когда генерал проходил мимо лимузина, передняя дверь авто открылась, из машины вышел высокий плечистый мужчина в желтом пальто:

– Извините, месье, вы генерал Кутепов?

В это же время из лимузина вылез еще один крупный человек в таком же пальто. Он оказался у генерала за спиной. Это Мустафа Голубич.

– Это вы меня спрашиваете? – с трудом подобрал французские слова Кутепов и оглянулся на полицейского. Тот как ни в чем не бывало с улыбкой смотрит на него.

– Да, месье. Вы – Кутепов?

– А в чем дело? Что вам угодно? Кто вы?

– Все в порядке, господин генерал, мы из полиции. У нас есть несколько вопросов, связанных с вашей организацией. Если вам угодно, мы поедем в участок и очень быстро все выясним. Это не потребует много времени от нас всех.

Кутепов вновь посмотрел на полицейского. Ему показалось, что тот согласно кивнул ему головой.

– Ну, хорошо. В участок, так в участок, – уже по-русски пробормотал Кутепов, и, сильно согнувшись, полез в машину. Но потом, словно передумав, начал пятиться. Не тут-то было – сзади его сильным толчком поддал Мустафа, а другой мужчина, оказавшийся на заднем сиденье, рванул его на себя за воротник пиджака. После секундной возни генерал оказался зажатым между «полицейскими». Лимузин медленно тронулся с места. Продолжая молчаливую борьбу, Кутепов не заметил, что полицейский, до того стоявший на углу, сел в такси, которое двинулось вслед за лимузином. И, конечно уж, никто из всей этой компании совершенно не заметил, что из окна третьего этажа дома напротив за всем происходящим с удивлением наблюдает пожилой мужчина, собравшийся было вытрясти скатерть.

Машины сворачивали с одной улицы на другую. В зеркало заднего вида были видны внимательные глаза водителя, который следил не только за тем, что происходит на заднем сиденье, но и за тем, не следует ли за ними какая-нибудь подозрительная машина. Но кроме такси других машин не было. В Париже было воскресенье.

– В чем дело? Что вы делаете? – с трудом подбирая слова, возмутился Кутепов. – Я же согласился поехать.

– Не напрягайтесь, генерал. Вы можете говорить по-русски. Мы сотрудники ОГПУ.

Кутепов на мгновение замер и затем резко рванулся вправо, пытаясь через соседа открыть дверцу автомобиля и вывалиться из салона вместе с ним. Но тот был наготове. Он остановил рывок генерала, а потом они вместе с Мустафой заломили Кутепову обе руки за спину и, несмотря на его отчаянные усилия, наклонили его вперед так, что голова генерала оказалась между передними сиденьями. Сидевший справа мужчина быстро вынул из своего кармана носовой платок и пузырек. Намочив платок, он прижал его к лицу Кутепова. Тот еще несколько раз дернулся и затих.

– Вот так-то лучше, ваше превосходительство, – сморщившись, сказал Голубич и приоткрыл окно, выпуская резкий запах эфира. В этот момент лимузин выехал на широкую авеню и резко ускорился.

Когда машины покинули Париж, идущее сзади такси остановилось рядом с таким же автомобилем, стоящим у обочины. У этой машины номера были не парижские. Два человека пересели в новый автомобиль. Полицейский остался на месте. Второе такси резко рвануло с места вслед за лимузином.

* * *

Две автомашины притормозили в тени густых деревьев, недалеко от въезда в марсельский порт. Лимузин уже другого цвета, а у такси марсельские номера. Проходившая мимо группа полупьяных матросов остановилась и подошла к такси.

– А вот и боцман. Говорили тебе: «Не пей много!» А ты: «Я свою норму знаю». Вот и «выпал за борт». Тащи теперь тебя. Нет, братва, давай попробуем доставить боцмана к борту прямо на такси. Все равно ему платить.

В глубине такси на заднем сиденье между двумя матросами сидит в морской форме Кутепов. У него вид совершенно упившегося человека. Два матроса садятся в такси, и тот, что сел спереди наклонился к генералу.

– Фу, ваше боцманское благородие. Какой букет. Чего только вы в себя не намешали. Давай, трогай.

Такси медленно подкатило к воротам в порт. Шофер открыл окно и крикнул по-французски стоящим по краям въезда полицейским: «Привет, ребята. У меня тут русские матросики. Ну и пьяные же они. Много, очень много водки выпили. Пьяные в дуплет».

Один из полицейских подошел и заглянул в машину и тут же отпрянул, смешно зажав нос.

– Да-а. Крепкий запах. Что эти русские такое пьют? Один запах с ног сбивает. Давай проезжай. Ты номер причала знаешь?

– Знаю. Один из них еще не вырубился – сказал.

Такси плутает по причалам и портовым проездам и, наконец, останавливается около парохода под советским флагом. Матерясь и чертыхаясь, матросы выкарабкиваются из машины. Вытаскивают и ставят на ватные ноги боцмана. Тот все время норовит упасть.

– Да держите же его, черти, – командует один из матросов. Двое других обнимают боцмана за талию, закидывают его руки себе на плечи и медленно бредут к трапу.

– Сдает наш боцман, – громко ворчит идущий впереди. – Раньше он один мог перепить всех нас вместе взятых, а теперь вот приходиться его на себе носит.

– Ну, что, нажрались? Мать вашу! – матом встречает их русский старпом и показывает какие-то документы стоящим у трапа полицейским.

– Свои это, свои, мать их. Завтра все будут палубу драить.

Полицейские ржут от удовольствия, наблюдая, как матросы, спотыкаясь и соскальзывая, тянут за руки упирающегося боцмана.

– Молоцы, руси, молоцы! Наши так не умеют. Давай, тяни его, толкай, ха-ха-ха!

* * *

Весь путь до Босфора Кутепов бесновался в каюте, отказывался есть, старался затеять драку с теми, кто был с ним, за что получал все новые и новые уколы. Когда сухогруз проходил мимо острова Галлопогили, на котором он спасал от полного разложения остатки русской белой армии, генерал умер от передозировки успокоительных наркотиков. Его сердце не выдержало.

* * *

Силовые службы новой России не ограничивались террористическими акциями в отношении ее прямых врагов. Окончание гражданской войны и бегство остатков белой армии за границу изменили формы и методы борьбы между воюющими сторонами. На смену боевым столкновениям пришли невидимые тайные операции разведывательных и контрразведывательных служб. Большое количество диверсий и терактов с обеих сторон неизбежно приводило к повышению подозрительности и шпиономании. Многие организации, созданные для координации работы в стране и за ее пределами, постепенно превращались в бюрократические структуры, а их сотрудники создавали массу инструкций по безопасности, девиз которых очень краток: «Помни! Враг подслушивает». Постепенно в их недрах рождалась атмосфера всеобщей и повседневной подозрительности, расползавшаяся по всей стране. Начались и множились всевозможные чистки, проводимые под любыми предлогами и постепенно принимающие все более массовый характер. Взаимное недоверие становилось всеобщим.

В середине тридцатых годов Голубич и его соратники еще мало задумывались над вопросом, почему в коммунистических партиях различных стран возрастает количество несогласных со стратегической линией пролетарского движения. Множится количество оппортунистических, ревизионистских, меньшевистских и троцкистских групп. Опьяненные своими успехами и высоким доверием, оказываемым им со стороны партийного руководства, они без особых рассуждений отдавали в распоряжение вождей и командиров все свои силы, знания, отвагу и беспощадность к врагам. Они беззаветно верили в их способность правильно и справедливо определить, кто есть враг, а кто друг.

В это время группой Мустафы Голубича были ликвидированы: Батя – он же генерал ГПУ Агапов и неизвестно чем провинившийся Семиоман. За ними последовали Михайло Спасич, превратившийся из активного комсомольца в жесткого критика политики Коминтерна, и личный курьер Григория Зиновьева Антон Шмит. В 1930 году в Париже в гостинице «Золотая бабочка» был убит бывший профсоюзный деятель Илья Шиманович, который после расправы над членом КПЮ Лукой Поповичем был осужден, на каторге был завербован и намеревался ликвидировать одного из членов шестерки Голубича.

Лично сам Мустафа замешан в дело своего земляка Ивана Краля, дослужившегося до генерала ГПУ. Чолакович вспоминает, что они вместе с Мустафой часто гостили в доме генерала. Краль что-то позволял себе, чего нельзя было делать в его положении. Голубич, исполняя свой долг, узнал об этом, и Краль был сослан в Сибирь, откуда не вернулся. Этот случай оставил незаживающую рану в душе Мустафы и заставил его более критично смотреть на то, что творилось вокруг него. Это было что-то совсем отличное от того, что делал вечный воин Сербии.

Добрые мирные времена

Голубич стоит в начале перрона с каким-то господином. На нем шикарный костюм, модный галстук. Говорит он по-немецки.

– Я в Новым Саде задержусь день-два, потом на недельку в Вену и вернусь в Белград. Если мои компаньоны не будут возражать, мы сможем подписать все необходимые документы после моего возвращения. Хорошо?

– Хорошо, господин Фогель, – соглашается с ним собеседник.

В это время мимо них проезжает грузчик с вещами. За ним идет молодая красивая женщина. У неё в руках несколько картонок для шляп и зонт-трость. Когда она проходила мимо Голубича, одна из коробок упала на перрон. Мустафа, который давно уже следил глазами за красавицей дамой, мгновенно подхватывает картонку и с вежливым поклоном подает женщине.

– Благодарю вас, – говорит она по-сербски и, принимая коробку, внезапно, удивленно глядит на Мустафу огромными красивыми глазами и останавливается. Это Елизовета Манчич – девочка, бывшая когда-то свидетельницей прыжка Голубича с железнодорожного моста через Саву.

– У вас все в порядке? – любезно спрашивает он её по-немецки.

– Данке шён, – немного растерянно отвечает она и следует за носильщиком, несколько раз оглядываясь на Голубича.

– Какая красавица, – замечает его собеседник. – Жду вас с нетерпеньем и надеюсь, что вы уговорите ваших друзей. До скорой встречи. Ауфедерзеин.

– Ауфедерзеин.

Голубич сидит в середине вагона-ресторана, переполненного пассажирами. Но за столиком на двоих он один. Входит Манчич. Останавливается. Оглядывает зал. Видит Голубича и медленно, словно в раздумье, направляется к его столику.

– Простите. Вы не возражаете?

– Напротив, буду очень рад, – также по-немецки отвечает тот.

Манчич усаживается и довольно откровенно рассматривает Мустафу. Достает пачку длинных тонких сигарет, вынимает одну, слегка разминает её пальцами.

– Не возражаете?

– Что вы. Я сам заядлый курильщик, – указывает на лежащую рядом трубку Мустафа и зажигает спичку.

– Вы – сербка или…?

– Сербка. Когда-то давно в родне были венгры, но очень, очень давно. А вы?

– И у меня сложная кровь. Есть в ней и сербская, но тоже очень давно. Бокал шампанского?

– Как? Вот так сразу и шампанское. Мы ведь даже еще не знакомы.

– Так я и предлагаю выпить шампанского за встречу и за знакомство.

– Вы полагаете…. Впрочем, благодарю, с удовольствием.

Голубич заказывает бутылку шампанского и, переходя на сербский, с большим акцентом спрашивает у официанта, что он рекомендует из закусок и блюд. Выслушав, вопросительно смотрит на Манчич. Та что-то выясняет и, наконец, что-то заказывает. Когда официант отходит, девушка с улыбкой обращается к Голубичу на своем родном языке: «А вы, господин…?»

– Фогель, – любезно подсказывает тот.

– Господин Фогель. Вы довольно неплохо говорите по-сербски.

– Вы очень любезны, мадам.

– Мадемуазель, – уже по-французски поправляет его Манчич.

– Простите, мадемуазель…? – также по-французски извиняется Мустафа.

– Манчич. Елизавета Манчич.

– Я – Вильгельм Фогель. Мне очень приятно, мадемуазель Елизафет, познакомиться с вами. Прозит.

– Мне также. Ваше здоровье.

– Если не секрет, далеко направляетесь?

– Нет, в Сербии ничего нет далеко. Я еду в Новый Сад. Я живу там, хотя хотела бы перебраться в Белград.

– Какая удача, я тоже еду до Нового Сада, где надеюсь задержаться на недельку. Прозит!

Перрон в Новом Саде. Пассажиров немного и поэтому Голубич, стоящий у первого вагона, сразу же замечает Манчич, которой проводник помогает выгрузить вещи. Свистом подозвав носильщика, Мустафа быстрым шагом, словно опасаясь, чтобы его не опередили, направляется к ней.

– Позвольте вам помочь? – целуя даме руку, спрашивает он.

– Благодарю вас, господине Вильгельм. Это странно, но меня почему-то никто не встретил, – не скрывая своего удовольствия от общения с Мустафой, благодарит Елизавета.

Минут через двадцать коляска с Манчич и Голубичем подъезжает к красивому трехэтажному зданию. Мустафа ловко выскакивает, помогает даме выйти и, поддерживая её за локоток, сопровождает к входу. Прямо перед ними дверь распахивается, из дома выскакивает молодой человек и молодая женщина. Они радостно приветствуют Манчич низким поклоном и бросаются принимать её вещи.

– Это моя кухарка и ее муж, который ей помогает по хозяйству, – объяснила Елизавета и в нерешительности остановилась перед самым входом. Голубич понял ее минутную растерянность.

– Госпожа Елизафет, я хотел бы набраться смелости и пригласить вас отужинать со мной. Не отказывайтесь, пожалуйста. Я предлагаю, если вы не против, конечно, встретиться здесь в 8 вечера, прогуляться и часов в 9 поехать в загородный ресторан «У воды». Я уже бывал там, мне очень понравилось. Но вы, возможно, знаете, что-нибудь более привлекательное, я заранее принимаю любое ваше предложение.

– Прямо даже не знаю…. Я как-то ничего на сегодня не планировала. Впрочем, что я. Конечно, я согласна. Спасибо вам, господин Фогель.

– Вильгельм, с вашего позволения.

– Простите, господин Вильгельм. Жду вас в 8 вечера.

* * *

Голубич с букетом цветов поворачивает из-за угла к дому Манчич и видит её с каким-то молодым человеком около входа. Они о чем-то говорят. Собственно, говорит в основном женщина, которая все время оглядывается в ту сторону, откуда по её мнению должен появиться Мустафа. Молодой человек внимательно слушает её, изредка кивая головой. Наконец, мужчина резко поворачивается и уходит в противоположную от Мустафы сторону. Голубич ныряет за угол дома и встревоженно оглядывается. Улица перед ним пустынна. Он секунду обдумывает что-то, потом, приняв решение, выходит из-за угла. Манчич все еще стоит у входа в свой дом.

– Добрый вечер, мадемуазель. Вы что же, меня на улице встречаете? Я польщен.

Берет её руку и целует.

– Как, вы уже пришли? Который час? Извините. Меня немного задержали. Неожиданный визит. Идемте в дом. Пока я переоденусь, вас угостят прекрасным кофе по-турецки. Идемте!

Голубич и Манчич под ручку гуляют по набережной Дуная. Ранний летний вечер. На молодой женщине красивое вечернее платье. Мустафа с нескрываемым восхищением смотрит на свою спутницу, что, впрочем, не мешает ему следить за окружающей обстановкой. На мгновение ему показалось, что он видит молодого человека, с которым Манчич разговаривала около своего дома. Его лицо напрягается, но он тут же облегченно вздыхает, увидев, что ошибся. При всем этом Голубич очень искусно поддерживает оживленную беседу. Навстречу им идут многочисленные гуляющие пары. Внезапно молодая девушка, поравнявшись с ними, останавливается и с радостным возгласом «Мустафа! Здравствуй Мустафа!» бросается за ним вслед. Голубич, как ни в чем не бывало, продолжает свой путь. Елизавета удивленно оборачивается посмотреть, кого это так громко зовут.

– Странно. По-моему, она обращается к вам, господин Вильгельм.

Мустафа тоже оборачивается. Лицо его невозмутимо.

– Нет, она явно ошиблась.

Он поворачивается и увлекает свою спутницу вперед. Девушка, окликнувшая его, растерянно смотрит ему вслед. К ней подходит мужчина и что-то говорит ей. Доносятся только обрывки разговора.

– Да нет же, нет. Этого не может быть…. Я знаю точно…. Он в Вене. Пойдем, сестра.

Он уводит свою спутницу, которая еще несколько раз оглядывается.

Голубич, заметив немного странный взгляд своей дамы, поясняет.

– Удивительная вещь, меня, иностранца, уже несколько раз принимали за какого-то Мустафу. Странно.

Елизавета с легкой улыбкой выслушивает его оправдание. Они останавливаются недалеко от моста через Дунай.

– Какой красивый мост, не правда ли? Он не уступает знаменитым венским мостам над Дунаем.

– А знаете, Вильгельм, – медленно говорит Манчич, продолжая улыбаться своей загадочной улыбкой. Когда-то давным-давно я была свидетелем одного очень безумного и очень смелого поступка. Я тогда была еще совсем ребенком. Так вот, я видела, как один студент прыгнул в воду с моста над Савой в Белграде. Вы, наверняка, знаете этот мост. Это очень высоко и, наверное, очень страшно стоять над водой на такой высоте и готовиться прыгнуть в неё. Самое интересное, – женщина повернулась к спутнику и, глядя ему прямо в глаза, закончила, – что я помню его имя. Этого безумца и храбреца звали Мустафа Голубич, он был студентом.

Голубич внешне спокойно воспринял эти слова, только в глубине его глаз что-то дрогнуло, он невольно взял её плечи в свои сильные руки.

– Он действительно безумец, этот ваш старый знакомый. Однако нам пора ехать, пока в ресторане не съели все самое вкусное.

Но они продолжали стоять, мужчина продолжал обнимать женщину за плечи, а она доверчиво и ласково смотрела на него снизу вверх, сохраняя свою полуулыбку.

* * *

Спальня в доме Манчич. Елизавета и Мустафа лежат на широкой кровати. Он лежит поверх одеяла в красивом халате. В зубах у него не раскуренная трубка. Голова женщина на его груди.

– А ведь я полюбила тебя еще тогда, на берегу Савы. Я так хорошо запомнила твое лицо. Оно снилось мне все эти годы, пока я не встретила тебя. И когда на перроне я узнала тебя, то чуть не умерла от радости и страха, что ты снова исчезнешь. Ну, скажи, признайся мне, ведь это был ты, Мустафа Голубич?

Мустафа поцелуем закрывает ей рот.

– Потом…позже… я расскажу тебе…хорошо? А сейчас лучше ты расскажи мне, с кем это ты любезничала перед моим приходом?

– Как! Значит, ты видел его?

В погоне за королём

Один из помощников и сподвижников Голубича в трудной работе разведчика-нелегала Стилинович вспоминал:

«Мустафа назначил мне встречу в венском парке, где всегда было много людей и было довольно трудно обнаружить слежку. Но мы знали такие аллеи, которые очень хорошо просматривались, и к нам было практически невозможно подобраться незамеченным. Я, как всегда, пришел раньше назначенного времени, потому что никогда не мог сдержать радостного чувства от предстоящей встречи с этим удивительным человеком. Я знал, что услышу много занимательных историй и инструкций, касающихся правил поведения и конспирации, которые было не только необходимо выполнять, но и очень интересно слушать. Но была еще одна причина, как раз из конспиративной области. Придя на место пораньше, я всегда имел возможность внимательно осмотреться, изучить лица и манеру поведения людей, которые появились здесь сразу же после моего прихода.

Потом, за полчаса до встречи я встану и пойду по аллее. Я буду неожиданно останавливаться около различных киосков, в которых продают сувениры. В их стеклах отражаются люди, идущие в том же направлении. Если я увижу кого-нибудь из тех, кто пришел к скамейкам вслед за мной, мне придется долго проверять – не мой ли это «хвост».

Но пока все нормально. Так, давай-ка свернем на эту узенькую дорожку. На ней моим преследователям будет очень трудно. Ах, я так и знал, что у меня развяжется шнурок на ботинке. Снимем-ка его совсем. Так, вытряхнули камушек, – почему бы ему туда не завалиться. Теперь надо ботинок надеть. Но куда же присесть? Да, на этой дорожке скамеек нет. Тогда допрыгаем вон до того дерева, прислонимся к нему так, чтобы была видна часть дорожки, по которой я уже прошел. Отлично, никого нет. Значит, я чист. Теперь можно и к Мустафе. Он-то придет все равно позже, или это мне только так кажется. Если он меня научил всему этому, то представляю, как хитро он проверяется сам.

Однажды на улице Вильгельма Великого я увидел Голубича в шикарном костюме, с шикарной красавицей, которая держала его под руку и что-то весело и оживленно говорила ему по-немецки. На руках у Мустафы была маленькая собачонка. От неожиданности и радости я забыл обо всем на свете и бросился к нему. Не успел я и рта открыть, как он, презрительно оглядев меня с ног до головы, жестко бросил мне прямо в лицо: «Поди прочь!» Видя, что я не трогаюсь с места, повторил: «Я сказал, убирайся прочь!»

Пара как ни в чем не бывало проследовала дальше, а я стоял, сгорая от стыда и ужаса. «Что я натворил. Я забыл все, чему он меня так терпеливо учил, а главное, никогда не подходить к нему до тех пор, пока он не подаст знак. Теперь он меня не захочет и знать».

А вот и он.

– Здраво, друже. Как дела, Марианне? Хорошо? Уже это одно – хорошо, – засмеялся Мустафа, похлопывая Стилиновича по спине.

– Нужно очень срочно выехать в Загреб.

Так, совершенно неожиданно я получал от него новые задания и поручения.

* * *

Голубич, встретившись в «Астории-кафе» с Марианом Стилиновичем, вновь заговорил о короле Александре Карагеоргиевиче.

– Александра нужно убить. Я уверен, что это важнейший вопрос югославской революционной политики. Ключевой вопрос. Другого выхода я не вижу. Уверен, что это сделает представитель твоего поколения революционеров. Ты напоминаешь мне Гаврило Принципа. У него было такое же бледное узкое лицо и горящие глаза. Лицо мечтателя и революционера. Только молодые люди с горящим взором могут быть настоящими революционерами. Такими же были и другие мои друзья. Сербский революционер, если хочет победить, должен быть одновременно художником и конспиратором, быть борцом и страдальцем. Он – мученик и монах, человек с западными манерами и разбойник, который в любой момент готов с криком «Ура» повести в бой ради спасения несчастных и угнетенных. Большинство из теперешнего поколения – мелкие души, канцелярские крысы. Они много думают и много болтают, а надо действовать.

– Скажите, Мустафа, а что произошло со Стеичем? Я читал газеты того времени, почему не удалось покушение?

– Спасое – героический парень. Он все, вернее, почти все сделал правильно. Этого негодяя, Александра, спасла случайность. К сожалению, всего предусмотреть невозможно. Бомба, которую Стеич бросил в автомобиль короля на углу улиц Князя Милоша и Масариковой, попала в провода, а потом упала за бордюрный камень. Э-эх, если бы он бросил её чуть-чуть пониже.

– А что стало со Стеичем?

– Мы были все время рядом, чтобы создать толпу и помочь ему скрыться. Но он не стал убегать. Он хотел использовать пистолет, но попал в плечо охранника, а потом его сразу скрутили. На улице оказалось много переодетых полицейских.

– Так вы тоже были там? Но вас же все знали в лицо. Это было очень рискованно.

– Э, друг мой Марианне. Ты совершенно прав. Я нарушил правила конспирации. Конечно, я был в гриме. Меня трудно было узнать, но если бы заподозрили, то мне не поздоровилось бы. После того разговора с королем за мной все время по пятам шли его ищейки. Иногда мне казалось, что они дышат мне в затылок.

– Вы говорили с королем? Как это произошло, господин Голубич?

– О! Мы с королем давние знакомцы. А произошло это 1-го июня 1918 года. Я сидел за столиком около гостиницы «Москва» с одним моим другом, когда коляска с королем Александром появилась на Теразии со стороны Князьмихайловой улицы.

Свидетелями этого разговора были несколько человек. Когда коляска была в нескольких метрах от открытого кафе, из-за одного столика резко встал Мустафа и почти мгновенно оказался у проезжей части. Король узнал его и велел кучеру остановиться, хотя на лице его отразилась тревога.

– За что вы убили полковника Аписа, ваше величество? – вонзил в него свой острый взгляд Голубич.

– Суд приговорил его к смерти, Мустафа, – громким уверенным голосом ответил ему король.

– Вы убили невинного человека, – побледнев, повторил Мустафа, – и мне незаслуженной кары довелось испытать.

– Я уже объяснил тебе – суд вынес приговор.

Не слушая короля, Голубич начал грозить ему пальцем.

– Так знайте же. Вы убили его, а я скоро убью вас.

– Навалился ты на меня, как зимняя стужа на голого.

Король рукой приказал кучеру трогать, а сам, повернувшись к Мустафе, добавил:

– Хорошо, что предупредил меня. Теперь и я знаю, как с тобой поступить нужно.

Коляска покатила дальше, а Мустафа остался стоять, глядя ей вслед.

– Ну, что ты теперь будешь делать, сумасшедший ты человек? – подбежал к нему его друг.

– А что теперь делать. Паспорт в руки, да за границу. Благо, что она вот тут рядом.

Стилинович слушал Голубича, не отрывая от его лица восхищенного взгляда.

– А сейчас хочу я тебя просить, друг мой Марианн, поехать в Белград и узнать, что там сделано для реализации нового плана. На этот раз я его не упущу. Не имею права упустить. Но что-то там медлят. Я дал слово королю убить его в 18-м году, а сейчас уже 24-й. Небось, заждался Александр.

– Если тебе что-нибудь нужно, Мустафа, я всегда к твоим услугам. Вот только расскажи мне, как тебе пришлось на процессе в Салониках. Ведь ты был так близок с Аписом?

– Да-а, друже, это было тяжелое время. Меня, по запросу сербской полиции, выслали из Франции, где я учился, чтобы меня можно было арестовать. Судьи требовали от меня подтвердить главную роль Дмитриевича-Аписа в подготовке покушения. Но мы все были связаны клятвой и единой целью.

Когда я отказался говорить то, чего от меня ждали, я из свидетеля превратился в обвиняемого. Присудили мне год каторги, но друзья помогли мне бежать на Корфу. И, знаешь, там случилась совершенно неожиданная и странная история. Война, время в тюрьме во время процесса, каторга… Все это забрало много сил, поэтому первое время я просто отлеживался и отъедался. Потом начал ежедневно гулять, конечно, по вечерам. Меня тогда многие знали в лицо, – объяснил он. – И вот я уже собрался перебраться в Европу, как однажды вечером в узенькой улочке на меня набросились трое здоровенных мужиков. Они ничего не требовали – просто били. Я защищался, как мог. А главное, они обзывали меня турецким сукиным сыном и турецким шпионом, представляешь? Меня – героя войны с Турцией, обозвали турецким шпионом. Несмотря на побои, мне даже смешно было. Потом я узнал, что это нападение было делом рук Любы Ивановича – министра внутренних дел. Он попросил кого-то из своих коллег на острове проучить террориста, черноручника и арестанта, а главное, турецкого шпиона. Вот мне и досталось на орехи.

* * *

Стилинович съездил в Белград в 1924 году и выяснил, что люди, которых Голубич подготовил для покушения на короля Александра, поменяли решение. Они пришли к выводу, что сербы негативно отнесутся не только к убийству, но даже к попытке убить короля. Пришлось и Голубичу изменить свои планы.

К этому его вынудила еще одна веская причина. Опытный конспиратор Мустафа почувствовал, что он сам становится целью террористов. В Вене появился некий Сава Николич, приехавший из Белграда. Проведя довольно много времени вблизи Голубича, Николич понял, что подслушать ему ничего не удастся, и решил спровоцировать Мустафу. Прямо в ресторане, который заполнялся в основном выходцами из Сербии, он с издевкой спросил Голубича, когда же, наконец, произойдет обещанный королю теракт, о котором даже дети говорят на улице. Взбешенный Мустафа коршуном налетел на Саву. Стычка чудом не закончилась банальной дракой. Голубич надолго исчез из Вены. Но Николича, в котором он без труда распознал полицейского провокатора, не забыл….

* * *

Жизнь Голубича в дальнейшем сложилась таким образом, что он не смог исполнить клятву, данную в память о Дмитриевиче-Аписе, – убить короля Александра Карагеоргиевича. С одной стороны, король был предельно осторожен, с другой – в развитие событий вмешались новые политические силы.

– А знаешь, дорогой мой друг Павле, – загадочно обратился к своему другу и помощнику Голубич, вернувшись с какой-то нелегальной встречи, – что наши планы в отношении Александра меняются?

– Как это? – изумился тот.

– Да! Меняются в корне. Ты помнишь, как настойчиво я искал связи с усташами Павелича? Но безуспешно. А сейчас они встали у нас на пути. Стало известно, что против нашего «Шурика» поднялись достаточно крупные силы, включая и павеличевых бомбистов.

Требуется некоторое отступление для объяснения того, что произошло в 16 часов 20 минут во французском порту Марсель. Католическое население Хорватии постоянно оказывалось военно-политическим противником православной Сербии. И это противостояние, которое Хорватия, используя поддержку мощной Австро-Венгрии, часто выигрывала. Но, используя свое положение победителя в 1-ой мировой войне, сербский король в 1921 году объявил себя королем сербов, хорватов и словенцев, а с 6 января 1929 года королем Югославии. В какой-то степени он осуществил мечту Голубича о единстве южных славян. Поэтому некоторые сербы-кандидаты на убийство короля отказались от участия в покушении на него.

Хорватия изначально противилась планам короля-серба. Так возникла Повстанческая хорватская революционная организация, которую возглавил Анте Павелич. Членов организации назвали «усташами», то есть повстанцами.

– И ты уступишь право свести счеты с Александром усташам?

– Если бы им…, там столько всего намешано. Доказано, что в деле участвуют болгарские террористы, но главное, немцы. В Париже установлены контакты немецкого военного атташе с руководителем македонской террористической организации Ванчо Михайловым. Теперь, надеюсь, ты понимаешь, какие силы там собрались. Думаю нам лучше им не мешать, а наоборот, обеспечить всем нашим стопроцентное алиби.

Все разрешилось 9 октября 1934 года в Марселе. Министр иностранных дел Франции Луи Барту, мечтающий организовать антинемецкую средиземноморскую Антанту, встретил в марсельском порту прибывшего на эсминце короля Югославии. Они разместились в обычном лимузине, а не в бронированном, как предписывали инструкции по безопасности, и отправились по центральной улице Марселя в городскую ратушу. Вместо положенного эскорта мотоциклистов кортеж сопровождали несколько конных полицейских. Положенная скорость движения была почему-то снижена с двадцати до минимальной – четырех километров в час. Таким образом, немецкая разведка получила уникальный шанс одним ударом расправиться с двумя своими врагами. По всему видно, что для террористов были созданы все условия. Выбранного и специально подготовленного исполнителя болгарина Владо Черноземского, известного полиции многих стран под кличкой Владо-шофер, прикрывало несколько человек, приехавших в Марсель разными путями и в разное время. Один из них должен был бросить несколько бомб в толпу зевак, чтобы создать панику и облегчить бегство исполнителя операции. Болгарин хладнокровно расстрелял короля Александра и министра Луи Барту. Шансов спастись у них не было. Но и сам убийца пострадал. Один из полицейских успел дважды рубануть его саблей по голове. Владо-шофер упал прямо под ноги толпы, которая вопреки логике бросилась после взрыва бомб не в сторону, а к автомобилю, – посмотреть, что там осталось от жертв. Бежали они прямо по телу террориста. Тем не менее, в госпиталь его довезли еще живого. У него обнаружили паспорт на имя чеха Петра Келемена. Документ был подлинный. Узнав все это, Мустафа, сам много занимающийся «добычей» подлинных югославских паспортов, с которыми по всему миру разъезжали его коллеги, прокомментировал известие в том смысле, что если за дело берется государство, то документы всегда будут безукоризненными.

Но о самом важном документе, раскрывающем весь размах марсельской операции под названием «Тевтонский меч», Голубич не знал. Да и не мог узнать, так как он был обнаружен только после его гибели. Это был ответ немецкого военного атташе во Франции Шнайделя на вопрос Генриха Геринга о том, как идет подготовка к нанесению удара по врагам. Вот что ответил атташе: «В соответствии с Вашими указаниями подготовка операции «Тевтонский меч» уже завершена. Я подробно обсудил с господином Ванчо Михайловым все имеющиеся возможности. Мы решили провести операцию в Марселе. Там встретятся оба интересующих нас лица. Владо-шофер подготовлен». Так чужими и далеко не дружескими руками был отмщен великий сербский патриот Драгутин Дмитриевич-Апис.

Арена действий – Париж

Квартира бывшего министра Временного правительства Третьякова С. Н. в Париже на улице Колизей, 29. Третьяков – агент ОГПУ, в наушниках прослушивает совещание, которое в своем кабинете этажом ниже проводит генерал Миллер – новый руководитель РОВС[6].

– Господа, я подробно познакомился с деятельностью региональных отделений РОВС и считаю, что организованные ими бессистемные покушения, нападения на советские учреждения и поджоги складов не что иное, как мелкие булавочные уколы.

Слышны неразборчивые голоса, что-то возражающие генералу.

– Простите меня за резкость, господа, но, к сожалению, это правда. Что дала нам эта практика? Практически ничего, кроме того, что каждый сожженный склад большевики использовали для сплочения общества вокруг своей преступной власти. Наша задача – готовить крупномасштабные выступления против неё. Мы должны готовиться к партизанской войне. «Дубина народной войны», используя слова великого Льва Толстого, должна обрушиться на головы совдепии. Я предлагаю создать курсы по переподготовке офицеров РОВС и обучению военно-диверсионному делу молодых членов организации. Создать их здесь, в Париже и в Берлине. Я уже начал консультации по этому вопросу с немецкой разведкой. Возглавить курсы предлагаю генералу Головину. Николай Николаевич, вы не возражаете? Спасибо! У кого-нибудь есть возражения против этого назначения?

Слышны голоса: «Правильно! Ему и карты в руки. Какие могут быть возражения».

– Спасибо, господа. Прошу, Николай Николаевич, приступить к делу сегодня же. Всем спасибо, господа. Следующее совещание во вторник.

Третьяков снимает наушники. «Так-так, господа хорошие. Значит, партизанская война. Мало им смертей. Вспомнил господин Миллер свое кровавое правление в Северной области. Ну что же, посмотрим, кто кого».

* * *

Московская гостиница «Люкс»[7]. Здесь проживают иностранные сотрудники Коминтерна и гости – представители различных компартий мира, приезжающие в Москву на бесконечные совещания. Здесь же проводят время сотрудники разведорганов в перерывах между операциями. Именно здесь много времени провел и Мустафа Голубич, имеющий свой одноместный номер, выходящий окнами в полутемный колодец внутреннего дворика.

Обычно Голубич лежал на кровати с неизменной трубкой в зубах. К нему часто заходил Павел Бастоич, проживающий в той же гостинице. Они подолгу вспоминали Сербию и родную Боснию. Родные места постоянно являлись в тревожных, беспокойных снах. Иногда они спорили, но очень редко. Этот разговор у них только начался.

– И кто же будет на этот раз, друже? – спрашивает Павел Мустафу.

– А на этот раз будет не кто иной, как генерал Миллер.

– Нынешний глава РОВСа?

– Он. Хозяин правильно рассудил. Во-первых, Миллер распушил хвост – готовит в СССР партизанскую войну. Во-вторых, надо показать, что любой, кто заменит Кутепова, кончит тем же. То есть, возьмем любого, кого захотим. С самой верхушки. Это тонкий психологический ход, согласись.

– А чего там. Ясное дело. Рубить нужно под корень, – соглашается Павел, – тогда и другим неповадно будет.

– Если нужно будем рубить. А пока, друг мой Павел, спой-ка мне нашу боснийскую песню. Давно ты мне не пел.

Звучит боснийская народная песня. Закрыв глаза, слушает ее Мустафа.

* * *

Любомир Чолакович и Голубич идут по парижской улице.

– Хорошо вы тут устроились. ЦК компартии Югославии в Париже. Кто же это придумал? Но я должен тебя огорчить. Не все так гладко, как ты думаешь. Я скоро уеду и, думаю, надолго. Не знаю, увидимся ли еще. Потому слушай и запоминай. Не дай им запутать тебя.

– Муйко, кому им? Во что запутать?

– Этим твоим, из ЦК. Ты в их делах просто теленок несмышленый. Они мастера интриги плести. Я насмотрелся, как они по очереди в коминтерновский отдел кадров бегают. Им главное Димитрову да Мануильскому угодить, а те все за всех решают, как боги. Берегись их, брат. Этот Броз тебя увязывает с Горкичем, а он – английский шпион.

Любомир замирает на месте.

– Ты что, Муйко? Ты что? Кто тебе эту глупость сказал?

– Молчи, брат, молчи. Кто, я тебе сказать не могу, но Горкичу крышка[8]. И если Иосип Броз тебя свяжет с ним, то и тебе крышка. Знаешь что, возвращайся-ка ты лучше домой, в Сербию. Идет война, большая война, и в это время лучше всего быть дома, на Родине.

Как бы между делом

Нью-Йорк. Рудольф Блум и Голубич подходят к зданию.

– А что у нас здесь, Марко? – обращается Блум к Мустафе.

– Да так. Один гаденыш. Решил нас обмануть. Редактор газеты «Вперед» Альберт Хлебец из Словении. С ним возникла проблема и её нужно прояснить.

Комната редактора. Зажав в правой руке курительную трубку, Мустафа сурово допрашивает редактора, невысокого бледного человечка.

– И как давно ты так думаешь? Получил от нас деньги, а теперь повернулся к нам спиной.

– Как давно? Да я для того и уехал к черту на кулички, чтобы думать и поступать так, как мне хочется.

– Запомни, с сегодняшнего дня и на будущее будешь поступать и писать так, как нужно нам.

– Моя газета будет и дальше писать так, как писала до вчерашнего дня. До сегодняшнего дня я был с вами в незаконном браке.

Мустафа нахмурился и прошелся по комнате. Потом резко остановился и склонился к Хлебецу.

– Этот развод может очень дорого тебе стоить. Тебе и другим, кто предает Коминтерн.

– Неужели вы действительно проделали такой долгий путь из-за меня и моей газетенки?

– А что, если так?

Хлебец побледнел и тяжело вздохнул. Испуганными глазами он попытался поймать взгляд Мустафы в надежде, что тот шутит. Но тот еще больше напугал его.

– Я сейчас очень охотно надрал бы тебе уши.

– Успокойся, Марко, – вмешался Блум. – Не стоит он твоего гнева, – попытался он утихомирить Мустафу, взяв его за руку. Но тот освободил руку и гневно закончил.

– Просмотрю следующий номер, и если продолжишь старое, позабочусь, чтобы это не сошло тебе с рук.

На следующий день местные газеты вышли с сообщением, что издатель газеты «Вперед» покончил жизнь самоубийством, повесившись у себя в редакции.

– Ну вот. Одно дело сделано, – Мустафа с довольным видом отложил газету в сторону.

– И что у тебя еще на уме, дорогой Марко? – спросил Блум.

– Узнаешь позднее, мой дорогой друг. Давай условимся, что встретимся недалеко от аэропорта через два дня. У тебя какая машина? Какой номер? Где тебе удобнее подобрать меня? Хорошо, договорились.

* * *

Блум останавливает свою машину. Почти сразу же в неё на заднее сиденье садится Голубич. Он гладко выбрит. На нем темные очки.

– Слушай меня, пожалуйста. Как только я буду готов, сразу же подъезжайте к зоне вылета. Прямо к входу, как можно ближе. А пока включите-ка радио на волне 32.

Голубич что-то делает на заднем сиденье, а Блум слушает новости.

«Новости, связанные с ограблением офиса фирмы «Братья Розен». Несмотря на все усилия полиции, подозреваемый в ограблении гражданин Германии Хофман до сих пор не найден. Полиция полагает, что труп мужчины, обнаруженный недалеко от офиса фирмы и похожий по описаниям на Хофмана, действительно может быть им. Шеф местного отделения полиции считает, что исполнителя ограбления могли устранить его подельники после того, как он передал им деньги. Расследование продолжается».

– Марко, это же твоя легенда. А что теперь ты намерен делать? Как думаешь покинуть страну?

– Не волнуйся за меня. Нам очень нужны были деньги. Теперь они есть. Ну, я готов! Поехали скорее. Когда я выйду, ты оставь машину и войди в зал вылета. Я буду у стойки вылета в Мехико. Близко не подходи. Если я пройду стойку, сразу уезжай.

Мустафа выходит из машины с костылями в руках. У него одна нога. Он довольно быстро направляется к входным дверям. С изумлением Блум наблюдает, как он подходит к стойке, отдает девушке в униформе паспорт и билет и что-то очень весело говорит ей. Та в ответ смеется и согласно кивает головой. Наконец, Мустафа проходит за стойку и направляется по длинному пассажу в туалетную комнату. Вот он в кабинке отвязывает ногу и усиленно массирует её. Ему очень больно. Он сидит, закусив губу. Достает накладные усы, приклеивает их и, осторожно наступая на травмированную ногу, подходит к зеркалу. Открывает воду. Одним движением меняет прическу, еще раз прижимает усы и выходит в пассаж.

Голубич, закрыв глаза, сидит в самолетном кресле. Но он не спит. Перед его взором фотография семьи Хлебеца, которую он видел в кабинете редактора. На ней худая болезненная женщина с большими тоскливыми глазами и четыре девочки с таким же напуганным взглядом. Мустафа тяжело вздыхает. Почему у него так муторно на душе?

Случай с генералом Миллером в Париже

Нарком внутренних дел Н. Ежов на докладе И. Сталину.

– Кому вы решили поручить дело генерала Миллера, товарищ Ежов? Я знаю, что ваши заместители уже закончили составление плана. Мы не можем больше терпеть этих недобитых генералов. Пора уже окончательно вырвать им жало. В связи с политическим положением в Германии, мы не можем допустить, чтобы белогвардейцы соединили свои силы с немецкими фашистами.

– Все люди уже подобраны, товарищ Сталин. Мы решили поручить руководство операцией заместителю начальника иностранного отдела товарищу Шпигельгласу. Ему в помощь выделены опытные разведчики: Георгий Косенко, Вениамин Гражуль и Михаил Григорьев. Кроме того, в помощь приданы резидентуры Франции, Бельгии, Германии и мобильная группа Омеги. Главную задачу – выманить Миллера – должен решить генерал Скоблин. Суть операции заключается в том, что Скоблин пригласит Миллера на переговоры с представителями немецкой разведки.

– Генерал Скоблин. Но мне помнится, что у него возникли какие-то разногласия с Миллером. Кажется, Миллер отстранил Скоблина от работы в штабе. Но это интересно. Пробуйте, только не повторите ошибки, допущенной в деле генерала Кутепова. Помните, товарищи, что у белых генералов очень слабые сердца. Видимо, они надорвали их, когда драпали от товарищей Ворошилова и Буденного.

Кабинет генерала Миллера. За столом двое – генералы Миллер и Скоблин. Скоблин – красивый подтянутый мужчина 45 лет, с коротко подстриженными черными усиками. Он одет в щеголеватый цивильный костюм. В его манере общаться бросается в глаза странная особенность. Он не смотрит в глаза собеседнику. Его взгляд постоянно блуждает вокруг да около.

– Все в порядке, Евгений Карлович. Оба немца уже в Париже. Они предлагают встретиться 22-го сентября в 13. 00. Я думаю, что мы встретимся с вами в половине первого на углу улицы Жасмен и улицы Раффэ и к часу будем на месте.

– Договорились, Николай Владимирович.

* * *

22 сентября 1937 года. Канцелярия РОВСа на улице Рю Дю Колизее, 29.

Миллер отдает конверт своему помощнику генералу Кусонскому П. В.

– У меня к вам необычная просьба, генерал. Если со мной что-нибудь случится, вскройте, пожалуйста, этот конверт. Если нет, вернете его мне лично.

– Слушаюсь, Евгений Карлович.

Миллер выходит из канцелярии. В руках у него темно-коричневый портфель. Вскоре он встречается со Скоблиным и приветливо здоровается с ним за руку.

– Предлагаю пешком, Евгений Карлович. Это буквально две минуты отсюда, на бульваре Монморанси.

Генералы идут не спеша, о чем-то разговаривая. Скоблин останавливается около большого особняка, стоящего в глубине двора, засаженного каштанами. Входят во двор, где их встречает Мустафа Голубич.

– Проходите в дом, господа. Майор Штроман и господин Вернер ожидают вас, – говорит он по-немецки.

Генералы спокойно входят в здание. Минут через пять из особняка несколько человек выносят длинный и, вероятно, довольно тяжелый ящик. Они запихивают его в кузов грузовика серого цвета, который только что въехал во двор здания.

* * *

Французский порт Гавр. Грузовик серого цвета с дипломатическими номерами останавливается около парохода «Мария Ульянова». Советские матросы бережно несут по трапу тот самый длинный ящик. Вскоре пароход гудком прощается с портом и выходит в море.

* * *

Ни один участник похищения генерала еще не знал, что осторожный и довольно хитрый Миллер решил подстраховаться и в оставленной записке сообщает, что идет на встречу, которую подготовил генерал Скоблин. Именно над ним нависает смертельная опасность разоблачения. Жена Миллера требует от Кусонского сообщить об исчезновении мужа в полицию. Тот вспоминает об оставленном Миллером конверте, лихорадочно вскрывает его, вынимает записку и читает её вслух:

«У меня сегодня встреча в половине первого с генералом Скоблиным на углу улицы Жасмен и улицы Раффэ. Он должен пойти со мной на свидание с одним немецким офицером, военным атташе при лимитрофных государствах Штроманом и с господином Вернером, причисленным к здешнему посольству. Оба они хорошо говорят по-русски. Свидание устроено по инициативе Скоблина. Возможно, что это ловушка, поэтому на всякий случай я оставляю настоящую записку. Генерал Е. Миллер. 22 сентября 1937 года».

– Штабс-капитан. Срочно пошлите офицера за генералом Скоблиным. Срочно, очень срочно.

– Да, господин генерал, но уже почти час ночи.

– Это совершенно неважно. Скажите офицеру, чтобы он безо всяких объяснений доставил Скоблина сюда. Пусть ссылается на мой приказ.

Скоблина спасло совершенно необыкновенное присутствие духа и выдержки. Когда ему прочитали записку Миллера, он совершенно естественно разыграл недоумение и потребовал прекратить неуместный розыгрыш. Растерявшиеся помощники пропавшего генерала решили посовещаться и попросили его подождать в приемной. Скоблину хватило этих мгновений, чтобы покинуть штаб и одним махом взлететь на этаж выше, в квартиру Третьякова.

Информация. Генерал Скоблин бежал из Франции. Во время гражданской войны в Испании погиб во время бомбежки Барселоны. Это по одной версии. По другой – он был ликвидирован агентами ОГПУ. Его жена певица Надежда Плевицкая – исполнительница русских народных песен, которой во время её гастролей в США однажды аккомпанировал сам великий Сергей Рахманинов, была арестована французской полицией и осуждена на длительный срок. Умерла во французской тюрьме в 1941 году. Бывший министр временного правительства Третьяков в 1943 году был казнен немцами как советский шпион.

Генерал Миллер уже 29 сентября был доставлен в Ленинград, а оттуда в Москву. Содержался под именем Петра Васильевича Иванова во внутренней тюрьме Лубянки. 11 мая 1939 года был расстрелян комендантом НКВД Василием Блохиным.

Первые сомнения

Любомир Чолакович входит в номер Голубича в гостинице «Люкс» и застает его, впрочем, как всегда, лежащим на кровати прямо в костюме. Рядом на тумбочке 3-й том «Капитала» К. Маркса. Закладка показывает, что половину тома Мустафа уже одолел. Сейчас он лежит неподвижно, заложив руки за голову.

– Мустафа, в чем дело? Что с тобой? По-моему, ты так лежишь уже третью неделю. Что случилось?

– Ты спрашиваешь, что случилось? Это я должен спросить тебя и других партийных функционеров. И я бы спросил, но ведь никого не осталось. Где Сима Маркович? Где Горкич? Где Войо Вуйович? Вуйович Радомир? Где генерал Краль?[9] Где они все? Где все югославские сотрудники Коминтерна? Я имею право спрашивать. Я не партийный работник. Я был и остаюсь солдатом. Но я не могу понять, как случилось, что все, кто представлял КПЮ, оказались предателями? Куда вы смотрели, кого принимали и кого избирали своими руководителями? Ты понимаешь, что нельзя доверять никому. Нас вынуждают следить и доносить друг на друга, а это невыносимо. Это противно.

Голос Голубича срывается, он почти кричит и трясет своего друга за плечи.

– Федя сказал мне по секрету, я доверяю тебе, но, если ты кому-нибудь, я тебя своими руками…ты понял меня?[10]

– А чего понимать? Кому я могу сказать? О чем ты? Никого же нет.

– Так вот. Федя сказал мне, что арестовано более 700 югославов, сербов, черногорцев, хорватов, словенцев. Остался только этот Вальтер, то есть, Иосип Броз Тито и Кардель. Остальные – троцкисты. Троцкизм, как ржавчина. Он разъедает души. Он пролезает везде. А главный виновник где? Он спрятался в Мексике. Его надо достать, выковырнуть его оттуда, как устрицу из раковины. И я его достану.

* * *

Москва празднует Первомай. Теплый солнечный день. Голубич, держа за руку красивую русоволосую девушку, вместе с демонстрантами сбегает по Васильевскому спуску.

– Здорово, правда? Ну, признайся, Рауль, очень весело, правда? Согласись, тебе здорово повезло, что ты сейчас живешь в Москве, что нет войны, что ты жив. Это же очень здорово. Ну, признайся.

– Конечно, признаюсь. Здорово, что я жив, что так весело. Что я люблю тебя.

– Правда, любишь? Тогда поцелуй меня.

Парочка останавливается и целуется. Девушка отрывается от спутника и кружится, словно в вальсе.

– Как хорошо жить в нашей стране. Это самая хорошая и счастливая страна на свете. Какое это счастье, чувствовать себя свободной! Человек сам может выбирать свой путь. Человек может добиться всего. Вот я хочу быть журналисткой и буду. Еще два года в университете и…впереди интересная работа.

Девушка снова берет Мустафу под руку и прижимается к нему.

– А ты доволен своим юрфаком? Извини, но, по-моему, это скучно, все время учить законы. Жизнь должна быть свободна от них. Все должны жить в мире друг с другом. Ну, что ты молчишь? Я понимаю. Ты, наверное, вспоминаешь свою Испанию? Она очень красивая, да? У тебя там осталась девушка? Не обманывай. Я тебе не верю. Такой красивый мужчина и не имеешь любимой девушки. А… Все-таки имеешь. Кто? Я! Я! Я тоже люблю тебя. Скажи, мой Рауль, какие у нас планы на сегодня? В такой день, когда все так веселы и счастливы, мы тоже должны веселиться.

Людмила и Рауль-Мустафа около Большого театра.

– Ну что ж, «Борис Годунов», так «Борис Годунов». А потом как-нибудь я познакомлю тебя с моим другом. Он – серб, а как он поет сербские и еще эти, боснийские песни!

Затемненный театральный зал. Звучит: «Чур, чур, дитя. Не я твой лиходей…».

Голубич слушает с напряженным и каким-то похудевшим лицом. Он буквально вздрагивает всем телом на каждое «чур, чур, дитя». Что-то от его состояния передается Людмиле, которая берет его руку в свою, и иногда тревожно оглядывается на него.

Встреча с прошлым

Трое гестаповцев вносят в камеру Голубича, привязанного к стулу. Он не может сидеть прямо, поэтому виснет на веревках. Голова бессильно опушена на грудь. Поставив стул к стене, фашисты, чертыхаясь, выходят. Двое мужчин, находящихся в комнате, подходят к Мустафе.

– Муйко, как ты? Потерпи, сейчас я обмою раны. Я тут припас теплой воды и марганцовки. Знал, что тебя принесут в таком виде.

Ухаживают за израненным, измученным Голубичем.

– У тебя хоть одно место на теле есть, по которому тебя бы не били?

Мустафа с трудом поднимает голову и отрицательно качает ею. Потом, с трудом разжимая спекшиеся, разбитые губы, шепчет.

– Вот, что они сделали со мной, и я знаю, с Павлом Бастаичем. Таких людей гробят. Да если бы я знал, что подобные люди так страдают в тюрьме, я всех бы поднял на ноги, чтобы вызволить их.

В камере открывается дверь, и входят двое. Один – в белом докторском халате, другой – в гражданском костюме. Лицо второго пересекает длинный шрам, теряющийся на шее, под воротником пиджака. Он подходит к стулу и долго смотрит на Голубича. В его глазах удивление и страх. Он пальцем показывает доктору на умирающего человека.

– Вот он, знаменитый и неуловимый Мустафа Голубич. Его знала вся страна. Что эти идиоты немцы с ним сделали! Они не знают, кто он такой. Я гонялся за ним по всей Европе, и поймай я его тогда, мог бы больше не работать.

– Эй, Мустафа! Ты слышишь меня? Попробуй, посмотри на меня. Узнаешь? Нет? Может быть, узнаешь этот шрам, которым украсил меня на всю жизнь? Полоснул кинжалом по горлу, да, к счастью, немного промахнулся. Или я уклонился. Уже не помню. Зато жив остался. Ну что, вспомнил? Давай, вспоминай. Вену помнишь? И наш спор до драки в кафане из-за покушения на короля Александра? Вижу, вижу, что помнишь. Да, я Сава Николич…

* * *

Столовая для сотрудников Коминтерна в гостинице «Люкс». Справа у окна, задернутого белыми тюлевыми шторами, обедают Голубич и Бастаич. Входит группа югославских коммунистов во главе с Иосипом Броз и Карделем. Они усаживаются за соседний стол. Говорят на сербскохорватском.

– Наши земляки, – переходя на английский, говорит Мустафа.

– Я знаю. Вот тот, с челюстью, – это Иосип Броз. Большой человек и, наверняка, будет еще больше.

– А это тот, что воевал с австрийцами против России и попал к русским в плен.

– Да ты что? Как же он здесь оказался?

– Он у них в разведке работал. Потом в КПЮ вступил. Горячий коммунист и интернационалист. Даже женился на немецкой коммунистке. Ну, давай, заканчивай. Пошли.

Уходят. Иосип Броз внимательно смотрит им вслед. Потом поворачивается к Карделю.

– Кто такие, не знаешь?

– Да вроде англичане какие-то.

– Англичане? Мне показалось, что они понимали наш разговор.

– Не знаю. Хотя лицо того, высокого почему-то мне показалось знакомым. Вроде я его где-то видел, но я все перебрал – нет, не встречались. Ну, да бог с ними. Ты лучше скажи, что будем делать с Благое Паровичем?

– А что с ним?

– Да он здесь в столовой официантке скандал устроил. Мясо, которое ему подали, видите ли, воняло.

– Может быть, оно и вправду воняло?

– Он мне так и сказал, и, знаешь, что добавил: «Я, если мне партия прикажет, и г… есть буду, но мясо-то, действительно, воняло».

– Ну, а ты что?

– Объявил ему выговор и предупредил, что если он вместо благодарности русским товарищам будет скандалить, я поставлю вопрос о его поведении на собрании нашей партячейки.

– Правильно сделал, распустил их Милан. Слишком мягкий.

Случай в Марселе

Перед Мустафой лежал Марсель, залитый жарким южным солнцем. Новые дома из белого или сероватого камня стройно взбегали по ближайшим холмам, окаймляя набережную старого города. Широкие окна, застекленные современным, особенно прозрачным стеклом, под лучами солнца местами загорались ярким слепящим пламенем. На самом высоком холме, как бы замыкающим город, возвышался храм Божьей матери-Заступницы, который французы называют Мариинским собором. Храм внутри был богато украшен мозаичными витражами, созданными самыми знаменитыми художниками современности. Холм, на котором он стоял, был немного оторван от городской застройки, что подчеркивало его связь с первозданной природой. Сильные порывы ветра иногда собирали сохранившуюся на склонах холма пыль и закручивали ее в маленькие вихри. Они торопливо взбегали к подножию храма и замирали, словно припадая к ногам Богородицы.

Неторопливо попыхивая неизменной трубкой, Голубич с любопытством разглядывал город, в котором он был около двадцати лет назад. Память почти ничего не напоминала ему о том, первом посещении. Но основное внимание Мустафы было нацелено на подъезд ничем не примечательного семиэтажного дома. За его крепкими дубовыми дверями, украшенными обманчивой надписью «Архитектурное бюро», находилась авиационная лаборатория, в которой собранные со всей страны молодые авиаконструкторы пытались создать самый совершенный в мире истребитель.

На загорелых улыбающихся лицах пешеходов не были ни тени озабоченности или тревоги за свое будущее. И хотя совсем недалеко, в Испании, уже грохотали пушки, и падали сбитые самолеты, французы оставались самой веселой и беспечной нацией на свете. В кафе то и дело залетали стайки юных француженок, которые с щебетанием и звонким смехом поедали свои любимые круассаны, запивая их крепким ароматным кофе, и вылетали на улицу, немедленно растворяясь в пронизанном солнцем воздухе. Наверное, из-за них в ушах Голубича постоянно звучала мелодия песенки герцога из «Риголетто» «Сердце красавицы склонно к измене». «Ага, кажется она», – прервал он свое молчаливое пение. Тяжелая дверь лаборатории отворилась, и на улицу выскользнули две стройные молодые женщины. Мустафа знал, что это две самые лучшие, аккуратные и быстрые чертежницы засекреченного конструкторского бюро. Обе были незамужние, обе любили весело провести вечер. Еще они обе были шатенками, но Жюль была темноглазой, а кукольное лицо Изабель украшали огромные синие очи. Именно она и была объектом будущих ухаживаний разведчика.

Неделя пролетела незаметно. Днем Мустафа отсыпался, а долгие летние вечера и теплые ночи развлекал подружек, как только мог. Ему нужно было, чтобы Изабель сама придумала способ, как остаться с ним наедине. Он чувствовал, что симпатичен девушке, но разлучать ее с Жюль было опасно. Наверняка специалисты по сохранению секретности инструктировали сотрудниц об опасности появления около них незнакомых людей. Поэтому он с большим облегчением выслушал жалобу девушки на то, что ее подружка простыла и лежит дома с температурой. Он даже забыл «сделать» соответствующее лицо.

– Ты это чему радуешься, Одиссей? – удивилась Изабель. – Она болеет, а ты радуешься.

– Ну что ты, – попытался он оправдаться, – мне искренне жаль… хотя, честно говоря, мне как-то непривычно «дружить» втроем.

– А с кем из нас ты бы хотел дружить вдвоем? – спросила девушка и неожиданно засмеялась. – Ну, ясно! Раз она болеет, значит, ты хочешь дружить с той, которая здорова. Вряд ли ты хочешь сидеть у постели больной.

– Да нет же, совсем не поэтому.

– А почему?

– Потому что у тебя глаза напоминают мне море моего детства. Нет, не такое, как здесь в Марселе, а синее море моей Адриатики. Глядя в твои глаза, я погружаюсь в детство… Это так приятно.

Пара неспешно прошлась вокруг двухглавой ажурной церкви Сан-Винсент де Поль, немного напоминающей Голубичу знаменитый кельнский собор. Слегка, как и каждый день до этого, задержались у памятника солдатам «Гарде Мобиле»:

– Тяжелые воспоминания для французов. Война проиграна, и многие из этих солдат, изображенных на цоколе, не вернулись домой. А ведь все они тогда были моложе меня сегодняшнего. Война. Страшная это штука.

– Ты так это говоришь, словно сам знаешь, что такое война.

– Знаю, и не по рассказам.

Изабель остановилась и заглянула ему в лицо.

– Ты что, не шутишь?

Голубич рассказал ей, как он – молодой итальянец, студент – в 1912 году добровольно пошел сражаться с турками за освобождение Греции, потому что его далекие предки по отцу были греками. То, о чем он рассказывал, было почти правдой, включая подробности боев, название городков и селений, освобождаемых от головорезов янинского паши, и потому его рассказ звучал особенно убедительно. Женщина очень эмоционально реагировала на особенно трогательные места, крепко сжимая его локоть, на который опиралась.

Далее он рассказал, как вернулся к учебе в университете в Вене, а потом и в Париже, стал дипломированным искусствоведом и получил профессорскую должность.

В это время они оказались недалеко от Дворца Лоншам, и Мустафа подкрепил свой рассказ пояснением особенностей его архитектуры, тем самым доказывая свою образованность.

– Как интересно ты рассказываешь. Тебя можно слушать бесконечно, но я сильно проголодалась, прости.

– О, это профессорское красноречие. Извините меня, мадемуазель. Мы рядом с портом. Я знаю там отличный, уютный ресторанчик. Как насчет буйабеса?

– Это, конечно, тяжело для вечера, но это так вкусно.

– Тогда вперед, там мы получим настоящий рыбацкий суп под хорошее вино.

– Почему ты называешь его «буйабес»? – уже сидя в такси, поинтересовалась Изабель, – в Марселе говорят: «баябес».

– Да, я заметил это. Наверное, вы правы, так говорить проще.

* * *

Роман постепенно развивался, что немедленно заметила вернувшаяся на работу Жюль. Теперь она сама уже придумывала причины, чтобы оставить подругу наедине с Мустафой. Гуляя с женщиной, он старался выбирать безлюдные места, что встретило молчаливое понимание с ее стороны, но по другой причине. Очень часто разговоры переходили к военной тематике – все-таки события в соседней Испании начинали влиять на сознание французов. Однажды она спросила своего кавалера об итогах первой мировой войны. Цифры погибших и искалеченных, названные Голубичом, вызвали у Изабель состояние, близкое к шоку.

– Ты точно знаешь это? Но это просто ужасно! Двадцать миллионов человек. О чем мы думаем?

– Судя по Германии, люди думают только о реванше. Боюсь тебя огорчить, но для меня новая мировая война – дело почти решенное.

– А это значит новые двадцать миллионов жертв.

– Боюсь, что гораздо больше. Все мирные годы лучшие умы человечества только то и делали, что изобретали новые виды оружия и улучшали старые.

– Да, ты прав. Я точно знаю, что на это тратятся большие деньги.

– Дорогая Изабель, ты зря так расстраиваешься. Архитектура не является оружием. Спокойно занимайся любимым делом.

– Ты ошибаешься, Одиссей…

Женщина замолчала, и некоторое время они сидела в тишине. По всему было видно, что она мучительно борется с желанием поделиться со своим другом чем-то очень важным. Во всяком случае, лично для нее. Голубич не торопил ее, понимая, как важно, чтобы она сама приняла решение.

– Ты ошибаешься, дорогой. Мы не занимаемся архитектурой. Мы делаем самолеты. Военные самолеты, которые и будут разрушать прекрасные здания, которые создают архитекторы.

Мустафа изобразил на лице чрезвычайное удивление.

– Как, разве ты инженер?

– Нет, я чертежница, но я много значу для авиаконструкторов. Я – их главный помощник.

Голубич видел, что Изабель преодолела внутренний барьер и теперь готова рассказать все, что она знает о своей сверхсекретной работе. Он просто взял ее руки в свои и поднес их к губам.

– Да, мы с Жюль помогаем делать то, что потом будет убивать. Сейчас я поняла это совершенно отчетливо. Но что мне делать? Я не могу бросить эту работу. Мне так хорошо платят, что я содержу всю семью. Что мне делать, подскажи мне? Ты такой умный, ты так много видел и пережил.

Мустафа очень осторожно объяснил прильнувшей к нему женщине, что многое зависит от того, в чьих руках будет оружие. В руках агрессора – это оружие, несущее смерть мирным людям. В руках борющихся с агрессором стран – это средство спасти мирных людей. К агрессорам он определенно отнес Германию, рассказав то, что он видел в Берлине во время еврейских погромов. К противникам фашистов он отнес Францию и Англию, и, после некоторого колебания, Советский Союз.

– Мне очень жаль, но к агрессорам я обязан отнести и мою любимую Италию.

Фашист Муссолини одурачил моих миролюбивых и жизнерадостных соотечественников.

– А можно как-нибудь остановить войну? Помешать ей?

– Я думаю, что агрессора может остановить только сила. Если они будут знать, что их противник обладает мощным оборонительным оружием, то они поостерегутся начинать бойню.

– Как бы я хотела, чем-нибудь помочь тем, кого ты называешь антифашистами. Но чем и как?

Для Голубича прямой ответ на эти вопросы представлял большую опасность, поэтому он ограничился примером людей, которые добровольно вступили в ряды испанской революционной армии или, как Эрнест Хемингуэй, в качестве журналистов писали правду о гражданской войне. На прощание он пообещал поговорить со своими друзьями из университета. Крепко поцеловав Изабель, он попросил ее ни с кем не делиться этим разговором.

Они продолжили свои встречи, в которых иногда принимала участие и Жюль. Но опасную тему больше не поднимали, даже оставаясь вдвоем.

Вскоре руководство посоветовало Голубичу покинуть Марсель под каким-нибудь благовидным предлогом, заверив его, что ему подберут замену, поскольку работу с женщиной сочли перспективной.

Огорчению Изабель не было конца, когда Мустафа сообщил ей, что он должен будет отъехать на пару недель. Она попросила его повременить с отъездом до пятницы, так как в четверг у нее будет вечернее дежурство, после которого они могли бы провести целый день вместе.

На этой встрече в номере, снятом Мустафой в отеле по шоссе в сторону Ниццы, она неожиданно вручила ему большое количество чертежей летательного аппарата, которые она смогла вынести на себе под одеждой, а также небольшую пленку с фотографиями авиационного двигателя, обнаруженную ею в одном из сейфов с чертежами.

– Я знаю, что втягиваю тебя в опасную авантюру, но прошу тебя взять эти документы. Это все, что я могу сделать, чтобы предотвратить войну. Я не хочу, чтобы такие люди, как ты, опять шли умирать за тех, кто сидит и ничего не делает. Прошу тебя, мой любимый. Я буду ждать твоего возвращения. А сейчас иди ко мне, я хочу, чтобы ты знал, как я тебя люблю.

Когда пропажа документов была обнаружена, они давно уже были в Москве. Мустафа узнал, что чертежниц отстранили от работы на время расследования, но против них ничего обнаружено не было, и девушки продолжили работу. А в руки советских авиаконструкторов попали чертежи очень интересного самолета.

Главный враг на тот момент

В кабинете Сталина Димитров, Берия и Судоплатов. Сталин расхаживает по кабинету с трубкой в руке.

– Я должен вам сказать, товарищ Димитров, что вы там, в Коминтерне, много бездельничаете. А некоторые ваши сотрудники почти напрямую помогают нашим врагам. Нам противостоит всего один человек. Во всем троцкистском движении, кроме самого Троцкого, нет ни одной серьезной фигуры. И все-таки троцкизм, как идеология, существует. Значит, нужно устранить эту единственную, серьезную фигуру. Это задача наших органов. А ваша задача, товарищ Димитров, так организовать свою работу на идеологическом фронте, чтобы сами мексиканцы потребовали бы изгнания этого изменника делу всемирной революции из своей страны. Надеюсь, это понятно?

– Так точно, товарищ Сталин, понятно. Мы сегодня же обсудим ваше ценное указание.

– Очень хорошо. Вы свободны, товарищ Димитров.

– Ну, а что у наших органов? – обратился Сталин к оставшимся, когда за Димитровым закрылась дверь. – Я надеюсь, вы намерены действовать более решительно, чем эти размазни из Коминтерна?

– Да, товарищ Сталин. Мы арестовали прежнее предательское руководство иностранного отдела НКВД. Мы готовы серьезно активизировать работу этого отдела, поэтому я предлагаю назначить его новым руководителем товарища Судоплатова.

Судоплатов немедленно вскакивает на ноги.

– Хорошо, хорошо, садитесь, товарищ Судоплатов. Я ознакомился с вашей биографией. Хорошая, боевая биография. Мы надеемся на вас.

Судоплатов опять пытается встать, но легким движением руки Сталин останавливает его.

– Вам всем надо понять, что времени у нас очень мало. Фашизм скоро развяжет войну, поэтому Троцкого, как пособника фашизма, нужно убрать в течение этого года. Так что ты предлагаешь, Лаврентий?

– Мы создали ударную группу из мексиканских и испанских коммунистов под условным названием «Конь». Им уже приданы наши мобильные группы из Европы, а также Григулович, хорошо «осевший» в Америке. Всем непосредственно будет руководить Судоплатов, а на месте организацией занимается Эйтингон, подпольная кличка «Том». Ему помогает известный вам Голубич, на этот раз под псевдонимом «Филипе». Мы подстраховываемся и создаем еще одну группу – «Мать». Это испанские коммунисты, беззаветно вам преданные, товарищ Сталин. Я верю, что операция «Утка» пройдет успешно.

– Это очень хорошее название для операции, и хорошо, что вы подключили группу Мустафы Голубича. Это надежные и проверенные люди. Я желаю вам успехов. О ходе операции докладывайте мне лично.

– Хорошо, товарищ Сталин.

Мексика – арена борьбы

Мексика. Загородный дом. В спальне Голубич и Фрида Кало, жена известного мексиканского художника Диего Риверы. Фрида в легком, прозрачном пеньюаре, прихрамывая, направляется к низенькому столику, берет два бокала с вином и возвращается к широкой кровати.

– Выпьем за единственное, ради чего стоит жить – за любовь. Хотя, постой, ради искусства тоже можно жить. Тогда просто за тебя, мой страстный босанец. Удивительно, но в любовной страсти ты не уступаешь знойным мексиканцам. А, кстати, чей это дом?

Мустафа выпивает вино и целует прильнувшую к нему женщину.

– Это дом моего хорошего друга. Не бойся, он не выдаст нас.

– А я и не боюсь. Это он пусть боится, если что. А мой муж на этот раз может знать, что ты в Мексике?

– Лучше не надо. Я здесь по делам. С ним встречаться не собираюсь…. Слушай, а почему твой муж выгнал этого знаменитого русского революционера? Газеты писали, что они большие друзья.

– Ну, во-первых, он не русский, а еврей. А во-вторых, Диего начал нас со Львом здорово подозревать. Признаюсь, не без оснований. Я не могу отказать мужчине, если он хочет меня. У меня в жилах огненная кровь. Не ревнуй. Ты лучше его. Хотя и любишь привирать. Ты мне сказал, что приехал сюда по делам. Ну, какие у тебя могут быть дела, кроме любовных. Ты – прирожденный любовник. Жигало. Так же, как и я. Ну-ка, быстро скажи, что приехал исключительно ради меня или я задушу тебя. Нет, можешь не отвечать. Я все равно задушу тебя.

Любовники замирают в страстном объятии.

О своих особых отношениях с Голубичем любвеобильная Фрида откровенно рассказала сербскому журналисту Маричу: «Он – босниец и перед войной приезжал по делам в Мексику… Мы были очень близки… Гораздо ближе, чем просто друзья… И он всегда предупреждал, может мой муж знать, что он здесь, или нет…»

* * *

В баре «Кит и Кат», расположенном в центре Мехико, излюбленном месте мексиканской художественной богемы, в отдельном кабинете «пировали» Сикейрос, Ривера и Григорий Рабинович – представитель советского Красного креста в Нью-Йорке, один из руководителей операции по ликвидации Л. Троцкого. Он же – Мустафа Голубич.

– Товарищи, операция «Утка» полностью подготовлена. Оружие и камуфляж уже на месте. Теперь дело за вами. Я должен передать вам, что руководство Коминтерна надеется на вас. Враг мирового коммунистического движения должен быть ликвидирован.

– Скажите, пожалуйста, а товарищ Сталин знает об операции? – поинтересовался Сикейрос. На его тонком женственном лице проявилась волнение.

– Я не могу вам точно сказать, товарищи, но вы понимаете, что руководство Коминтерна всегда руководствуется указаниями товарища Сталина. Итак, вашей группе будет придана еще небольшая группа профессионалов, которым мы не можем отказать в участии в операции. Запомните их имена: Мартинес, Альварес и Хименес. Они заслужили эту честь. Встречаемся в условленном месте.

* * *

В ночь с 23 на 24-е мая 1940 года к дому-крепости Троцкого бесшумно подкатили четыре автомашины. Выскочившие из них люди, одетые в военную и полицейскую форму, мгновенно оказались у стен здания.

Сикейрос, одетый в мундир майора, постучал в дверь.

– Кто там? – спросил охранник Роберт Шелдон Харт.

– Открывай, Амур, это я, – ответил Сикейрос.

Харт приоткрыл дверь, куда мгновенно проникли нападающие. Они сразу же открыли бешеный огонь из автоматов. Кто-то бросил гранату в сторону караульного помещения.

– Нужно все-таки проверить спальную комнату! – крикнул Сикейрос.

– Я сделаю это.

Человек в маске, фигурой и голосом похожий на Григуловича, исчез в проеме двери. Остановившись около двери в спальню, он буквально поливает смертельным огнем две кровати.

– Уходим, уходим! – снова кричит Сикейрос. – Амур, ты уходишь с нами. Тебе нельзя оставаться.

Группа бросается к выходу.

В доме наступает тишина, которую нарушает детский голос.

– Дедушка, дедушка, где ты?

– Боже мой! Они захватили Севу! – в ужасе кричит Троцкий, оставаясь лежать под кроватью. Его жена вскакивает на ноги и бросается в комнату внука, охваченную огнем. Мальчик же в это время выскочил во двор и побежал в сторону караулки, волоча раненную ногу.

* * *

Машина въезжает во двор виллы и останавливается около высоких деревьев. Из неё выходит один из братьев Ареналь и охранник Троцкого Харт. В машине Сикейрос, уже снявший накладную бороду, и Григулевич.

– Его нельзя оставлять. Он видел меня, – нервно говорит последний.

– Я просил тебя одеть маску. Вот теперь сам и решай свою проблему.

– Может быть, ты поможешь мне. Мне как-то не по себе.

– Нет уж, друг. С меня хватить и тех в доме. Там, кажется, кричал ребенок.

Григулевич чертыхнулся и вылез из машины. Затем он обошел её сзади и оказался за спиной Харта.

– А ты, товарищ, молодец. Без тебя мы бы провозились с воротами. Да и шуму лишнего бы наделали, – похвалил Харта Ареналь. Тот не успел ответить. Григулевич выстрелил Харту в затылок.

– Ты что, с ума сошел?! – закричал Ареналь. – Это же наш товарищ!

– Я не имею право оставлять его в живых. Он видел нас всех. Мы не можем оставлять такого свидетеля, мы слишком мало его знаем. И потом, где мы будем его прятать и как вывозить из страны?

– Боже мой, – прошептал Ареналь, – вот так легко застрелить своего же.

– Если тебе когда-нибудь понадобится убить меня ради общего дела, пожалуйста, сделай это не задумываясь. Он – еще один безымянный герой и жертва мировой революции.

* * *

На вилле, где Голубич встречался с Фридой Кало, он сам и Карлос Контрерас. Он же итальянский коммунист Витторио Видали. Мустафа раздраженно отбрасывает газету.

– Они провалили все дело. Ты только послушай, о чем пишет газета. Эти неумехи выпустили по трем комнатам более двухсот пуль и практически не попали ни в одного человека. Только одна пуля оцарапала кожу на ноге у внука «Утки».

– А я, между прочим, если ты помнишь, говорил, что нельзя поручать это дело художнику.

– Нам нужен был в деле известный в Мексике человек. Но ведь он был не один. А где были испанцы. Что-что, но стрелять-то они должны уметь. Черт! Теперь «Тому» предстоит держать ответ перед центром.

* * *

Дом Троцкого. Один из охранников прибивает к его стене доску, на которой написано: «В память Роберта Шелдона Харта, 1915–1940, убитого Сталиным».

* * *

Кабинет Сталина. Докладывает Берия. Он бледен и явно расстроен:

– «Том» доносит о неудаче, товарищ Сталин. 24 мая 1940 года произведено нападение на дом Троцкого в Мехико. Наиболее полно обстоятельства освещает американская газета «Уорлд Телеграф». По существу происшедшего нами получено из Америки донесение нашего человека. А именно:

а) О нашем несчастье Вы знаете из газет подробно. Отчет Вам будет дан, когда я или «Филипе» выберемся из страны.

б) Пока все люди целы и часть уехала из страны.

в) Если не будет особых осложнений, через 2–3 недели приступим к исправлению ошибки, т. к. не все резервы исчерпаны.

г) Для окончания дела мне нужны еще 20–30 тыс. долларов, которые нужно срочно прислать.

д) Принимая целиком на себя вину за этот кошмарный провал, я готов по Вашему первому требованию выехать для получения положенного за такой провал наказания. 30 мая. Том».

Сталин, который все это время сидел за столом, с каменным лицом выслушивая донесение, при последних словах немного расслабился и поднялся из-за стола. Он молча прошелся по кабинету. Остановился около длинного стола под зеленым сукном и внимательно посмотрел на застывших Берию и Судоплатова.

– А где сейчас этот Эйтингон?

– Он уже в Москве, товарищ Сталин. Мы прорабатываем план «Мать».

– Хорошее название для плана. Прямо как у Максима Горького. Мне понравилась прямота товарища Эйтингона. Это большевистская прямота. Он честно признает свою вину и готов исправить ошибку. Это тоже по-большевистски. Я вот что думаю, а давайте-ка мы предоставим товарищу Эйтингону полную самостоятельность в принятии решений на месте. Не будем от него требовать согласования с центром всяческих мелочей и деталей. Пусть он сам подберет нужных людей. Если ему нужна будет помощь, мы ему её немедленно окажем. А что касается денег, то не надо скупиться на такое благородное и нужное для страны дело. Дайте ему не тридцать тысяч, а триста тысяч долларов. Я думаю, это будет правильно.

* * *

Знакомая вилла в Мехико. Голубич в дверях приветствует красивого молодого человека.

– Добрый день, друг Бабич. Или сейчас вы уже Фрэнк Джексон? Я лучше буду называть вас Фрэнком. Про Бабича я знаю, потому, что сам добывал вам подлинный югославский паспорт. Я – Филипе, помощник Пабло. В ближайшие дни вам лучше не встречаться с ним. Скажите, вы готовы выполнить поручение центра?

– Да. Я уже говорил Пабло, что не изменю данного слова. Я хорошо понимаю, какое это ответственное и почетное задание.

– Хорошо, Фрэнк. Я очень рад. Ты достойный сын своей матери. Запоминай. Операцию назначили на 20 августа. Твоя знакомая Сильвия уехала, это хорошо – она не будет тебе мешать. Пабло и мать будут ждать тебя в ста метрах от дома в разных машинах. Выйдя из дома, ты можешь бежать или налево – к машине матери, или направо – к машине Пабло. Второе – предпочтительней. Пабло будет спокойней, чем мать. Быстро уезжайте, а остальное мы возьмем на себя. Удачи тебе, Рамон. До свиданья.

* * *

В Белграде позднее лето. Манчич и Голубич медленно гуляют по центру города.

– Я так рада, что ты наконец-то забыл про свою Европу и приехал в Белград. У тебя столько работы, что ты редко навещаешь меня. Но я вижу, что тебя что-то беспокоит. Ты купил почти все газеты, точно ждешь какого-то очень важного сообщения. Что ты интересного вычитал в сегодняшней газете, Муйко? Ты так хмыкнул при этом. Я не поняла – расстроился ты или обрадовался?

– Я действительно все время жду плохих новостей из… Германии. Но сегодня меня поразило одно сообщение из Мексики. Газеты написали, что в Мексике убит Лев Троцкий. Ты не любишь политику, но я думаю, ты о нем слышала.

– Ну, не до такой же степени я аполитична, чтобы не знать о Троцком.

– Так вот, его убил какой-то молодой ухажер его секретарши. Возможно, из ревности. Но я хмыкнул не от этого, а от того, что Лев Троцкий как корреспондент бывал в Белграде. Даже написал статью про убийство эрцгерцога Фердинанда. Больше того, он знал одного из участников сараевского покушения – Владимира Гачиновича.

– Ты же его тоже знал? Знал. А что с ним стало?

– Он умер в Швейцарии, в Берне. Ходили слухи, что его убили. Возможно, что-нибудь сказал лишнее. Может быть, тому же Троцкому. Никто не знает.

Елизавета идет некоторое время молча, опустив голову, взволнованно теребя концы шелкового шейного платка. Потом поднимает глаза на своего друга.

– Мустафа, а ты бы смог убить человека?

Мустафа удивленно смотрит на неё. Потом в его глазах читается понимание. Помолчав, словно вдумываясь в вопрос, ответил, тщательно подбирая слова.

– Конечно. Я же три раза воевал. Ты же видела мои шрамы.

– Нет, я не о том… не о таком убийстве… на расстоянии. А человека, которого ты знаешь, ты смог бы убить?

Голубич снова отвечает после некоторой паузы.

– Наверное, смог бы. В каждом мужчине спит воин. Но это теоретический вопрос. Все зависит от обстоятельств. Смотря, что этот знакомый сделал. А почему ты спрашиваешь?

– Да так. Что-то грустно стало от твоих новостей. Скажи еще, ты сам боишься смерти?

– Знаешь, Лиза. Когда ты в течение нескольких лет слышишь над головой вой снарядов и стон мин, каждая из которых может уже в следующую секунду разорвать твое тело на куски, постепенно привыкаешь. Начинаешь все воспринимать как тяжелую работу. Кровавую, но неизбежную.

– А в бога ты веришь, мой дорогой, мой любимый Муйко?

Мустафа в ответ только вздохнул.

– Я буду молиться за тебя. Ничего не бойся. Я так буду молить Бога, что с тобой ничего не случится.

Пара останавливается около небольшого фонтана, вокруг которого бегают дети. Голубич некоторое время с нескрываемой грустью следит за ними. Манчич замечает его грустный взгляд.

– Ты когда-нибудь хотел иметь детей, Муйко? – спрашивает она, прижимаясь к нему.

– Всегда хотел, как и все нормальные люди. Только жизнь мне не позволила. Сначала война. Потом денег не было. Когда я был в России по делам «Красного креста», у меня была там любовь, но та женщина никогда не смогла бы приехать в Югославию. А я никогда бы не смог прожить без моей Сербии и моей Боснии. А потом я встретил тебя, моя любовь.

– А почему бы нам не подумать о детях вместе?

– Боюсь, моя дорогая, сейчас уже немного поздно. Но не из-за возраста. Я новой войны боюсь. Я был в Германии. Я видел, как представители самой цивилизованной европейской нации, которые нас, сербов, за людей не считают, резали евреев и грабили их дома и магазины. Сейчас я смотрю на этих детей и думаю, что ждет их через год или два. Что ждет нас всех? Пойми меня. Новая война будет намного страшней. Мне, конечно, не избежать окопов, а тебя я пошлю в деревню. Это будет самое безопасное место. В деревню, да подальше – в горы. Одним словом, пойдешь, Лизонька, в партизаны.

– Фу, ты так это говоришь, точно уже что-то произошло. Словно война уже началась.

– Да, моя дорогая. Оккупация Польши и есть её начало. Но хватит о грустном. Ты хотела сходить в кино. Извини, я не смогу тебя сопровождать. У меня встреча, но короткая. Помни, я буду ждать тебя дома с бутылкой хорошего вина, поэтому не заводи в кино шашни. Времени у тебя на это не будет.

Вечер. Манчич выходит из кинотеатра и медленно идет домой. Она погружена в свои, видимо, невеселые мысли. Поднимается на крыльцо, тихонько открывает входную дверь и на цыпочках проходит в гостиную. Там она видит Мустафу, сидящего в наушниках перед маленькой радиостанцией, записывающего звуки морзянки. Елизавета испуганно прикрывает дверь и выбегает на улицу. Походив некоторое время вдоль дома, она вновь поднимается на крыльцо, умышленно громко ступая по ступеням. Гремя ключами, она открывает дверь. Распахнув её, Елизавета сразу же попадает в объятья Мустафы.

– Фу! Напугал до смерти. Ты что, за дверью меня поджидал?

– Да, поджидал. Где он?

– Кто? – принимая игру, недоуменно спрашивает Елизавета.

– Как кто? Твой ухажер, который тебя до дома провожал и пытался поцеловать. Вот, всю помаду размазал. Или все-таки поцеловал? Я ему ноги-то пообломаю.

– Успокойся. Я его прогнала. Назначила другой де…

Мустафа не дает ей договорить, зажимая рот поцелуем.

* * *

Вновь кабинет Сталина. Вождь слушает своего помощника Поскребышева: «Товарищу Сталину И. В. Группой работников НКВД в 1940 году было успешно выполнено специальное задание. НКВД СССР просит наградить орденами Союза СССР шестерых товарищей, участвовавших в выполнении этого задания. Прошу Вашего разрешения. Народный комиссар внутренних дел Л. Берия.

– Читайте проект приказа.

– «За выполнение особого задания наградить орденами Ленина – Меркадер Каридад Рамоновну, Эйтингона Наума Исааковича; орденами Красного Знамени – Василевского Льва Петровича, Судоплатова Павла Анатольевича; орденами Красной Звезды – Григуловича Иосифа Ромуальдовича и Пастельняк Павла Пантелеймоновича».

Сталин берет бумагу и крупно пишет карандашом:

«За (без публикации)».

* * *

Москва. На квартире Каридат Меркадер и Эйтингон. На столе водка, коньяк, вино. Женщина уже много выпила. Она тихо плачет.

– Пей, пей, товарищ Пабло, или как тебя там. Пей! Это вино «Напареули» прислал сам Берия. Читай этикетку. Видишь? Розлив 1907 года. Царское вино. Теперь его пьют главные большевики. Что тише?! Ничего не тише! Кого мне теперь бояться?

Женщина наклонилась к столу и зашептала почти прямо в лицо своему начальнику и любовнику:

– Я им больше не нужна… Меня знают за границей. Меня опасно использовать. Но они также знают, что я больше не та женщина, какой была прежде… Каридад Меркадер это не просто Каридад Меркадер, а худшая из убийц… Постой… Не перебивай меня… Пей, давай! Ты лучше других знаешь, что я ездила по всей Европе, разыскивая чекистов, покинувших родину, чтобы безжалостно убивать их. Я сделала даже больше этого! Я превратила в убийцу моего сына Рамона. Я сделала это для них… Я видела своего сына, выходящим из дома Троцкого, связанного и окровавленного… и я даже не могла подойти к нему… Я должна была бежать от него… А теперь он в тюрьме. И он… боится своих начальников… своих хозяев… Он отказался бежать из тюрьмы, хотя мы легко могли устроить это. Почему? Нет, ты ответь мне, почему? Молчишь. Потому что и ты боишься их… И я боюсь. Они дали мне орден. Спасибо. Орден взамен на мою жизнь.

– Успокойся, дорогая, успокойся. Иди ко мне, я обниму тебя. Вот так. Сейчас тебе дают отдохнуть. Но тебя не забыли. Когда нужны будут верные, смелые люди, тебя позовут. Ты еще многое сделаешь.

* * *

Сталин со своей женой Надеждой, её матерью и Мустафой Голубичем сидят за обеденным столом. Собственно, обед уже закончился. Мужчины пьют вино из высоких бокалов.

– Это очень хорошо, товарищ Мустафа, что вы познакомились с моей тещей в Кисловодске. Иначе я не имел бы удовольствия узнать вас. Еще по бокалу вина? Кстати, судя по вашим пальцам, вы – курильщик. По-моему вы, дорогой мой Мустафа, курите трубку, как и я. Ну вот, я угадал, – засмеялся Сталин. – А не раскурить ли нам по одной трубке дружбы? А? Вы не против?

Сталин и Голубич сидят в креслах одни в специальной «курительной» комнате. Медленно и со вкусом попыхивают трубками, выпуская длинные струи густого трубочного дыма. Сталин наклоняется совсем близко к лицу Голубича.

– Это очень хорошо, что я узнал тебя, Мустафа, – неожиданно он переходит он на «ты». – Ты настоящий национальный патриот-революционер. Скоро, очень скоро станешь настоящим интернационалистом. Мне, – Сталин делает особое ударение на слово «мне», – очень нужны такие храбрые, такие преданные революции люди, которые не болтают о либерализме и человеколюбии, а действуют, делают любую работу, которая нужна мировой революции. Собирай в кулак своих самых верных и надежных друзей. У меня есть для вас дело. Это непростое дело. Это работа на историю. Такая, которую ты уже делал в Сараево.

Мустафа медленно идет по Красной площади, не замечая ничего вокруг. Его глаза сияют радостью.

* * *

Офис ЦК Компартии Югославии в Париже. В комнате Милан Горкич – 1-й секретарь партии, интеллигентный, хорошо образованный человек с приятными манерами. По комнате нервно расхаживает Радолюб Чолакович, поочередно вглядываясь в лица Светислава Стефановича и Петка Милановича, которые внимательно прислушиваются к негромкому разговору Горкича с Голубичем. Мустафа сидит у раскрытого окна со своей неразлучной трубкой в руке.

– Он, видите ли, приехал, чтобы передать нам недовольство товарища Димитрова нашей работой. Боже мой! Я очень уважаю этих людей, но как они могут судить о нашей работе, об условиях, в которых она ведется, только по нашим донесениям и отчетам?

– Я надеюсь, ты этого ему не сказал? – негромко спросил Мустафа, что-то внимательно разглядывая в трубке. – Ты же понимаешь, что этого нельзя делать?

– Ну, не так прямо, но кое-что сказал о том, что сам думаю по этому поводу.

– Он и ко мне приставал. Требовал, чтобы я дал принципиальную партийную оценку положению дел и работе ЦК, – вступил в их разговор Сретен Жуевич.

– И что же ты? – повернулся к нему Голубич.

– Я сказал, что этот вопрос нужно обсудить на общем нашем заседании, где все смогут высказаться.

– Кстати, а что ты о нем думаешь? Ты с ним и его «товарищами» Джиласом и Карделем в Москве встречался? – спросил Мустафу Горкич.

– Так, видел несколько раз в Коминтерне, перекинулся парой слов, но с Иосипом не разговаривал. Да мы с ним никогда и не были один на один. А где он сейчас?

– Сейчас он у Зденека Райха. Проверяет бухгалтерские книги. Центр хочет знать, на что мы тратим партийные деньги.

– Проверяет бухгалтерские книги… коммунист – революционер… какая-то бюрократическая организация. Заседания, протоколы, отчеты, бухгалтерия, канцелярия. Что с вами происходит, други мои. Неужели, без всего этого нельзя сделать революцию?

Дверь в кабинет резко распахивается, входит Йосип Броз Тито. За ним Жуевич с кипой канцелярских папок.

Йосип Броз подчеркнуто деловит, энергичен. Говорит властно, тоном начальника, которому нельзя возражать, за ним можно только записывать мудрые мысли и указания.

– Я просмотрел ваши финансовые документы. Мне кое-что непонятно. Ну, например, как вы умудрились сохранить все деньги, полученные от партвзносов и как помощь? Объясните, на что же вы жили, работали? Или вы не работали?

– Я уже тебя, товарищ Броз, просил не делать преждевременных выводов, а знакомиться с реальным положением дел, – начинает заводиться Горкич. – И, пожалуйста, оставь свой менторский тон. Перед тобой не дети и на партийной работе мы не меньше тебя. Поэтому нас учить…

– Спокойно, учиться всем полезно. Так учил нас Ленин, – лениво возразил Тито, оглядывая лица присутствующих. Его взгляд наталкивается на Голубича. Тот сидит с независимым и незаинтересованным лицом, спокойно покачивая носком начищенного штиблета. Тито хмурится и замолкает. Он явно не хочет продолжать разговор в присутствии Мустафы. Тот понимает, поднимается и медленно, не прощаясь, выходит из кабинета.

– А этот, он что, часто здесь бывает? – спрашивает Броз ему вдогонку.

Все молчат. Наконец, Горкич объясняет.

– У нас двери открыты для всех, особенно для соотечественников. Люди приходят с разными вопросами. А кто и с проблемами. А наших разбросало по всей Европе.

– А этот, чем он занимается?

– Да мы как-то особенно не интересовались. Я знаю, что он работает по линии «Красного креста», но точно не знаю. Ну, так как наши финансовые дела? – сменил Горкич тему разговора.

– Я вот спросил, как вы умудрились деньги сохранить, на что жили?

– Очень просто, товарищ Броз. Мы все полученные суммы положили в разные банки, а живем и работаем на проценты от вкладов.

– Ага. Рантье, значит. Ну, ну.

* * *

Рассказывает Чолакович: «Я совершенно неожиданно встретил Мустафу в одном из парижских музеев. Я был с дамой и пытался очаровать ее своим знанием современной живописи, поэтому очень старался. Мою цветистую речь прервал знакомый насмешливый голос:

– Извините, что перебиваю, но не могу не выразить свое восхищение вашей речью, хотя некоторые мысли, по-моему, несколько спорные.

– Дорогой мой… – и я замолчал, потому что не знал, под каким именем Мустафа бродит по Парижу.

Но больше всего меня поразил его вид. Он очень исхудал, запавшие глаза были воспалены. В заметно поредевших волосах появилось много седины.

– Да-да, это именно я, – понял мою паузу Голубич и, повернувшись к моей спутнице, представился ей с полупоклоном.

– Гаврило Стилинович – профессор искусствоведения загребского университета. Друзья, если уж судьба подарила мне эту встречу, позвольте мне пригласить вас на ужин.

Мы расположились в одном из многочисленных ресторанчиков. Мустафа заметно нервничал. Еще в дороге я заметил, что он все время пытается обнаружить за собой слежку. Вскоре мое предположение подтвердилось. Не успели мы сделать заказ, как Мустафа предложил поменять ресторан. Потом еще один и еще. Моя дама устала, не могла понять, что же мы ищем, и попросилась домой. Я с грустью и глубоким состраданием смотрел в лицо моего великого друга. Я понимал, что после нескольких десятилетий нелегальной жизни, этого необыкновенного, выдающегося разведчика настигла профессиональная болезнь – мания преследования. Я знал, что теперь она не оставит его до конца жизни, что, даже находясь среди своих, в своей стране, он будет оглядываться, будет тревожно всматриваться в лица, пытаясь вычислить своего преследователя. Мне было жаль его до слез…».

* * *

День. Но Мустафа, по своему обыкновению, спит на кровати прямо в одежде. Во сне он видит сцену расстрела Дмитриевича-Аписа. Солдаты стоят кругом. В центре три осужденных офицера. Хорошо видно только лицо Аписа. Он очень нервничает, курит затяжку за затяжкой, едва успевая выпустить дым. Кто-то из командиров расстрельного взвода: «Уже четвертую пачку курит, как выехали».

И вот осужденные уже стоят в приготовленных ямах. Апису её края чуть выше колен. Двое привязаны веревками к столбам, стоящим сзади. Апис не привязан. Оглушительно грохочут выстрелы. От резкого звука Голубич вздрагивает во сне всем телом, словно они действительно раздаются в его номере. Дым рассеивается. Апис лежит, но яма ему явно мала. Голова и плечи на краю. Он шевелится и медленно встает. Ему очень больно. Все его огромное тело сотрясается от боли и ужаса. Мустафа вертится в кровати. Апис кричит солдатам: «Ребята, стреляйте же метче! Давай, давай, не робей! Цельтесь в голову и сюда». Говоря это, он упирает палец себе в сердце. Выстрелы. Апис падает и лежит неподвижно.

Мустафа, тяжело дыша, сидит на кровати.

* * *

Ночь. В номер Голубича в гостинице «Люкс» входят военные в фуражках с васильковыми околышами: «Собирайтесь. Быстро. Едем».

– Вещи брать?

– Насчет вещей инструкций не было.

Окна в машине задернуты. Лес. Здание. Входят. Встречает генерал. Заходят в темный кабинет. В углу стол с зажженной лампой. Из-за него поднимается Сталин.

– Извини, Мустафа, не дали тебе спать.

– Ничего, товарищ Сталин.

– Ничего-то ничего, но я вижу, что у тебя очень усталый вид. Ты даже заметно похудел. Иди сюда к этому столику, хочу с тобой выпить хорошего коньяка. Или ты хочешь что-нибудь другое? Может быть, добавить света?

– Нет, нет, товарищ Сталин. Все хорошо.

– Тогда наливай, пожалуйста, и за мной, стариком, поухаживай. Не спорь, я намного старше тебя, но я больше за столом сижу, а ты по всему свету мотаешься.

Сталин хитро прищурился.

– Я ведь про тебя все знаю. Ну, будь здоров, дорогой мой Мустафа. Лимон, лимон бери, очень хорошо после рюмки коньяка, – Сталин говорил, как бы заставляя себя.

– Спасибо, товарищ Сталин. Я хоть и устал, что вы правильно заметили, но я готов выполнить любое ваше поручение.

– А может, все-таки дать тебе передышку? Поедешь на Кавказ, отдохнешь. Ты же знаешь как хорошо на Кавказе? – в голосе Сталина прозвучала едва уловимая грусть.

– Ладно, ладно, вижу, что обижает тебя мое предложение, – Сталин внимательно вглядывался в глаза собеседника. – Время сейчас очень тяжелое. Всем трудно. Но ты очень нужен мне в Белграде, Мустафа. Очень. Дело идет к войне. Очень большой и очень опасной. Мне, если что, очень нужен военный союз с Сербией. Ты понимаешь меня? Ты должен и можешь это сделать. Именно ты, а не Тито. Прошу, поезжай. Я лично тебя прошу. Надеюсь, ты по-прежнему веришь в справедливость нашего дела? Не обижайся, вижу, что веришь, поэтому и прошу, возвращайся в Белград. Но сначала покрутись по Европе. И, пожалуйста, без какого-либо риска. Давай, Мустафа. Я верю тебе. Одному верю.

Был декабрь 1939 года.

* * *

Голубич сидит один на скамье в Александровском саду около Кремля. Он погружен в свои мысли, и видно, что мысли эти невеселые:

«Эх, Муйко, Муйко. Сидишь один, живешь один, спишь один. Почему ты один, Муйко?» И добавляет, глядя на Кремль: «И он тоже один, совсем один».

Встает и медленно, очень тяжело переставляя ноги, как-то по-стариковски идет по дорожке сада. Голова его опущена и втянута в плечи.

* * *

– Давненько я не видел тебя, друг мой Мустафа, – распахнув объятья, приветствовал гостя генерал сербской армии Душан Симович. – Где же ты все это время пропадал? Ну-ка, дай на тебя посмотреть. Хорош, хорош! Тебе бы сейчас мундир. Я тебя видел только с погонами поручика. А теперь тебе полагается как минимум полковник. Нам тебя очень не хватало. Проходи, проходи, дорогой.

Ответив на приветствие, Голубич проходит в кабинет и останавливается, ожидая хозяина.

– Вот туда, пожалуйста, – указал ему тот на маленький столик в углу кабинета. Столик был накрыт закусками и бутылками.

– Подожди, подожди, не рассказывай. Давай сначала выпьем за тех, кого уже нет с нами. Ты сейчас что пьешь? Наверное, французские коньяки или, чего доброго, виски. Или водку?

– Да нет же, господин генерал. Я родился сербом, им и умру. А вот попить пришлось всего, но я предпочту нашу старо-монастырскую ракию.

– Для старых друзей я по-прежнему Душан. Оставим генерала для молодых. Ну, давай за тех наших друзей, с которыми и умереть было не страшно. А теперь рассказывай.

* * *

– Вот и вся моя маленькая «Одиссея», – закончил Мустафа. – Если бы не судьба Сербии, можно было бы и на покой.

– Это ты хватил! Какая в наши годы пенсия? Я вот до сих пор сам летаю и не думаю бросать. Давай еще по одной и к делу. По глазам вижу – дело у тебя ко мне важное.

Проговорили они долго. Входил и выходил адъютант. Что-то менял на столике. Приносил сидящим уже за большим столом кофе. Менял пепельницы.

– Значит, гарнизоны пойдут за тобой. Хорошо у нас разведка поставлена, ничего не знают. Но вы молодцы. Такую работу провели и нигде, ничего не просочилось. Раньше, если что в Сербии готовилось, так первым делом на рынке обсуждали, стоит или не стоит начинать.

– Сейчас можно голову потерять, поэтому язык и прячется за зубами. Все должно быть хорошо. Мы сумеем вывести народ на улицы, а дальше уже ваше дело, военных. Ваш отказ загонять народ в дома заставит их уйти, не может не заставить. А как только уйдут, сразу в Москву. Там уже все готово.

– Помоги нам Бог. Спаси и сохрани нашу многострадальную Родину. Живио Сербия! – поднял руку Симович.

– Живио Сербия! – повторил Голубич.

* * *

Интересно перебирать фотографии тех дней – на большинстве из них радостные возбужденные лица многочисленных людей на улицах разных городов Сербии, Хорватии, Черногории, Боснии и Герцеговины. Лозунги: «Да здравствует Сербия. Да здравствует сербское воинство. Сербия и Россия – сестры навсегда». Демонстрации прошли по всем крупнейшим городам Югославии.

А на этой поистине исторической фотографии видно, как кучка министров покидает правительственное здание. Им на смену идут люди в военной форме. А на этой генерал Симович в парадном мундире подписывает какие-то бумаги.

А это уже ночная Москва. В кабинете в Кремле Симович и Молотов подписывают договор. Банкетный зал. К Божину Симичу, стоящему в стороне, с бокалом вина подходит Сталин, предлагает чокнуться.

– Поздравляю и благодарю, господин Симич. Вы хорошо, даже очень хорошо проделали свою часть работы. Передайте Мустафе мои поздравления. Еще раз благодарю, – и неожиданно приблизившись к лицу Симича, добавил с какой-то затаенной завистью, – да-а-а, «Черная рука», – и отошел, оставив оторопевшего собеседника одного.

А вот и утренние газеты с крупными заголовками: «Москва и Белград подписали договор о взаимопомощи в случае нападения на одну из сторон».

* * *

Берлин. Взбешенный Адольф Гитлер мечется по кабинету.

– Они что, с ума там сошли, в Белграде? Я же не могу ничего начинать, пока у меня на Юге такое творится. Полковник, пишите приказ: «Фельдмаршалу Кейтелю и генералу Йодлю. Приказываю. Начало операции по плану «Барбаросса» перенести на 22-е июня 1941 года. Далее. Директива №…»

– 26, мой фюрер.

– Директива номер 26. Приказываю, всеми имеющимися на данном направлении силами нанести удар возмездия по Югославии. В минимальный срок захватить Белград. Адольф Гитлер.

* * *

Большая комната, освещенная настольной лампой. Окна задернуты плотными тяжелыми шторами. На массивном письменном столе печатная машинка. На ней кто-то печатает, но человека не видно. Только лишь сверкает крупный перстень на безымянном пальце правой руки. Со спины видно, как человек заканчивает печатать, вынимает лист, внимательно перечитывает текст, складывает лист и кладет его во внутренний карман пиджака, висящего на спинке стула. В дверь осторожно стучат.

– Кто там? Войдите.

– Это мы. Не помешали? – в комнату входят Милован Джилас и Александр Ранкович, ближайшие помощники Тито.

– Входите, входите, товарищи. Что-то вы сегодня с утра пораньше. Случилось что-нибудь?

– Да нет, не случилось. Но некоторые странные вещи происходят, поэтому мы решили посоветоваться с тобой.

– Ну, ну, в чем дело?

– Дело, собственно, вот в чем, – начал объяснять Ранкович, высокий, немного сутуловатый мужчина, с худым продолговатым лицом, на котором выдавался крупный нос. – Некоторые наши товарищи, причем, хорошо проверенные товарищи, начали отказываться от выполнения партийных поручений.

– Это еще что за новость! А какие причины? – перебил его Тито.

– В этом-то и дело, – вступил в разговор Джилас. – Все они утверждают, что уже работают по заданию какого-то важного и известного человека. Имени они не называют, но мы установили, что приказы им отдает один и тот же субъект.

– Самое удивительное, – задумчиво вмешался Ранкович, – это то, что люди соглашаются работать на него без совета с нами. Он послал Вую Николича в Ниш, Селю Ивановича куда-то в район Лескетовца и Вранье. Вокруг него собираются еще и Матья Видакович, Чиле Ковачевич, Радивое Увалич, Чеда Попович, Чеда Крушевац, Милош Мамич, потом этот, Ранка Стефанович, братья Крусовац.

– Так, так, – задумался Тито. – Вот что, товарищи, надо бы добыть его фотографию. Но сделать это нужно незаметно. Это возможно?

– Думаю, что это не составит никакого труда. Я даже знаю, кто может это сделать, – заверил Джилас.

– Только осторожно, – повернулся к нему Тито, – а то перепугаете еще человека.

Ранкович и Джилас, пожав Тито руку, уходят.

Тито задумчиво ходит по комнате. На его властном, самоуверенном лице тревога.

– Кто бы это мог быть? Кто бы мог быть? Неужели тот? А что, пожалуй. Что-то о нем давно ничего не было слышно. И ведь никто мне не сообщил, что он в Белграде. Когда же он вернулся? Да это и не важно, когда. Важно – зачем. И с какими полномочиями? И почему Москва молчит? Почему никто не сообщил? Такая фигура здесь, под боком. Думай, думай, Иосип. Это может быть очень даже опасно. В Коминтерне поговаривали, что он и Сталин…, так, так. Ну и дела! Надо срочно, что-то предпринять. Нет, сначала надо выяснить, он ли это, а уж потом что-то делать. Вот это сюрприз. Может Георгия запросить? Нет, так не принято. Не спеши, думай. Как говорят русские, дров бы не наломать.

* * *

В нынешнем центре Белграда, там, где проспект Маршала Тито выходит на площадь «Славия» Джилас и Ранкович встретились с Васой (Василием) Ковачивичем-Чилетом.

– Послушай, товарищ Васа, у нас к тебе серьезный разговор. Пойдем, посидим где-нибудь, выпьем по чашечке кофе.

За столиками, стоящими прямо на улице, около маленького кафе, было пусто. Троица заняла крайний столик и заказала три порции ракии и кофе. Некоторое время молчали, словно ожидая выпивку, потом, обменявшись здравицей «Живели!», закурили. Начал Джилас:

– Друже Ковачевичу, Светозар Вукманович поведал нам, что ты каким-то работодателем обзавелся. Занят так, что на нашу работу у тебя и времени не остается. Работа-то хоть денежная?

– А-то как же. В наше время попробуй найти хоть какую-нибудь работу. Но ничего, мы приучены выполнять общественную работу, за которую еще и приплачивают. Но дело, товарищи, серьезное и отнимает много времени.

– А ты не мог бы нам показать твоего работодателя? – поинтересовался Ранкович. – Может, нам тоже что-нибудь перепадет?

Чилет отрицательно покачал головой.

– Это трудно. Сомневаюсь, чтобы он захотел встретиться. Занят он очень. А в чем дело-то? Случилось что-нибудь?

– Слушай, ну если встретиться трудно, тогда ты нам хотя бы его фото покажи, чтобы знать с кем дело имеешь?

– Это, пожалуй, можно. Это я сделаю.

– Только ты не напугай его. Сделай это незаметно. Что человека зря беспокоить.

– Слушайте, а вы, часом, не придумали ли чего? Уж не ликвидировать ли его надумали?

– Нам больше делать нечего? Что это ты нам такие вопросы задаешь, как тебе такое в голову пришло? Ты же понимаешь, что мы тебе не обязаны отчет давать.

– Это я так, на всякий случай, – усмехнулся Васо. – Времена теперь смутные, не поймешь где кто.

– Да нет же, – успокоил его Ранкович, – просто один наш товарищ хотел бы проверить, не встречал ли он его раньше где-нибудь. В Москве, например.

– А… Понятно… Только вы в нем не сомневайтесь. Если вы точно говорите о том же, о ком и я, то это верный человек. Вернее и надежнее не бывает.

– Верный? Смотря во что верить.

– Он, между прочим, был «младобосанцем», а потом заодно с Дмитриевичем-Аписом в «Черной руке» был. И к Сараево, вернее, к принцу Фердинанду руку приложил. Все наши войны прошел в отряде Танкосича, имеет «Золотой крест» за храбрость.

– Да кто же это такой? – видно было, что оба собеседника потрясены услышанным. – Тогда мы его наверняка знаем.

– Конечно, знаете. Увидите фото и узнаете. Его все знают. Давайте так – послезавтра встретимся здесь же. Идет?

– Хорошо. Если не мы сами, то кто-нибудь от нас придет. Кого ты хорошо знаешь. Чтобы лишний раз не мелькать.

* * *

Джилас и Ранкович у Тито на конспиративной квартире, в уже знакомой комнате с задернутыми плотными шторами. Тито с изумлением смотрит на принесенную ему фотографию. На ней Мустафа Голубич. Судя по его статичному, спокойному виду, фото не было сделано внезапно, незаметно от него. Тито совершенно очевидно нервничает, но делает вид, что ничего нового не узнал.

– А, этот. Этого я знаю…. Ничего не предпринимайте, я все знаю.

– А как быть с нашими людьми? – недоуменно спрашивает Ранкович.

– Сказал же, ничего не делайте. Я сам все решу и сообщу вам. Что еще интересного?

* * *

Тито один в комнате. Он в смятении. Ходит из угла в угол. «Так вот кто устроил все эти демонстрации. И переворот. А я-то думаю, с чего это наши военные вдруг так зашевелились. И договор с Москвой наверняка его рук дело. Это уже нехорошо. Это очень нехорошо и очень опасно. Почему молчит Москва? Может, они точно знают, кто все сделал? А что, если кто-нибудь из его людей был в Москве при подписании откуда-то свалившегося договора? И мои-то хороши. Никто ничего не знал. Половина партии работает на сторону, а они спят. Все делай сам абсолютно за всех. Так, спокойно. Надо все спокойно проанализировать и принять решение. Единственное и правильное. Узел надо разрубить, пока еще есть возможность повернуть все себе на пользу». И нехорошо усмехнувшись, добавил: «Себе… и партии тоже».

Вечер. Звук печатной машинки. Кто за ней сидит? Мы снова не видим. Видим только кисти рук и крупный перстень на безымянном пальце правой руки. На листе крупными буквами написано:

Мустафа Голубич. Родом из Сточа, Герцеговина…

Вместо эпилога

Глубокий вечер на берегу Дуная. За рекой Румыния. В сумерках слышится шорох и вскоре можно различить две фигуры осторожно крадущихся мужчин.

– Все, товарищ генерал-полковник, это то самое место. Я вчера проверил – у самой воды лежат два бревна. Я дам вам монтажный пояс и помогу пристегнуться. Потом столкнем бревна на воду и с Богом. А сейчас давайте поужинаем и будем ждать полной темноты.

– Спасибо тебе большое, но мне сейчас не до еды. Пока я не забыл, вот, возьми, – протягивает спутнику пакет. – Запомни, полковник, это очень важный документ. Настолько важный и острый, что может свалить убийцу нашей партии. В случае опасности его нужно утопить, он не должен попасть им в руки.

– Я понял вас, генерал. А сейчас все-таки лучше поесть, нам нужно будет много сил. Дунай – река очень широкая и мощная. Нам нужно будет все время держаться рядом. Тихо! Кажется, кто-то идет.

В темноте раздаются звуки шагов нескольких человек.

– Внимательно, это где-то здесь. Я очень хорошо слышал. Вы двое спускайтесь прямо к воде. Смотрите, нет ли лодки или плотика. А мы идем верхом. Оружие к бою.

Расходятся. Некоторое время слышно только тяжелое дыхание и шорохи шагов. Внезапно крик:

– Стой! Стрелять буду!

Раздаются выстрелы.

– Осторожно, они вооружены. Стой! Стреляю!

– Прыгайте, генерал, прыгайте! Спасайтесь, я их задержу.

Выстрелы, много выстрелов, крики и внезапно стон…

* * *

Очень большой кабинет. Просто огромный. Середину его занимает широкий полированный стол. У дальней стены поперек большого стола, рассчитанного на большое количество людей, стоит другой, канцелярский стол, на одного. За столом его хозяин. В этом огромном помещении он выглядит не просто одиноким и сиротливым, но и уродливо маленьким. Стук в дверь. Хозяин кабинета отрывает голову от бумаг.

– Входи.

Входит ладный, хотя и невысокий офицер-порученец. Щелкает каблуками и замирает.

– Ну…

– Новости с границы…

– Говори!

– При попытке перейти границу с Румынией убит генерал-полковник Арсо Иванович…

– Ну…

– При нем нашли эту папку…

– Давай…

Офицер подходит к столу и кладет на него папку. Потом, не поворачиваясь, возвращается к двери.

– Что там?

– Не могу знать. Никто не распечатывал ее.

– Он был один?

– Нет, их было двое.

Спрашивающий удивленно поднял одну бровь.

– Что с ним?

– Трудно сказать, но его тело не нашли.

– Ищите еще. Задействуйте «бакенщика», – с нажимом на слово «бакенщик» говорит он, – пусть он выяснит на той стороне, что знают они. Если что – срочно ко мне.

– Есть, – выходит из кабинета.

Хозяин нервно стучит пальцами по столу. Потом встает, дотягивается до пакета и нетерпеливо срывает с него непромокаемую бумагу. Под ней обычная канцелярская папка. Хозяин держит ее в руках, на его толстых пальцах перстни с крупными камнями. На папке написано: «Дело Мустафы Голубича».

– Этот! Опять этот!

Резким движением открывает створки папки – она пуста…

Спустя несколько месяцев Тито приказал найти и ликвидировать всех членов боевой группы Мустафы Голубича.

* * *

Светлым летним утром молодая пара очевидно влюбленных друг в друга людей подошла к небольшому скверу напротив Скупштины[11] Сербии в Белграде. Держась за руки, они принялись внимательно разглядывать небольшие памятные плиты, недавно установленные на местах захоронения народных героев, отдавших свои жизни за свободу страны. Было понятно, что они ищут чью-то конкретную могилу.

– Ты даже приблизительно не помнишь, где она находится? – почему-то шепотом спросила девушка своего спутника.

– Где-то здесь, – также шепотом ответил тот, – не волнуйся, скоро найдем. Их же не так много. Кажется, где-то здесь.

– Смотри, там кто-то есть, – перебила его девушка.

Следуя за ее взглядом, молодой человек увидел за пышным кустом сирени пожилую седовласую женщину, стоящую на коленях перед могильной табличкой. В руках она держала букет ярких полевых цветов. Было видно, что она что-то говорит или читает молитву, время от времени почти до земли склоняясь перед плитой.

Молодые люди осторожно обогнули куст и замерли перед еще одной могилой, оставаясь за спиной погружённой в свою скорбь женщины.

– Тихо, не будем ей мешать, – прямо в ухо девушке прошептал ее кавалер. – Мне кажется, что она как раз на могиле Мустафы. Неужели это его родственница? Вот бы поговорить с ней.

– Тише, не мешай.

Минут через десять женщина положила цветы к плите и, прижавшись к ней лбом, безмолвно замерла на некоторое время. Потом поцеловала ее и попыталась подняться с колен, но не смогла. После ее второй безуспешной попытки юноша оставил руку спутницы и подскочил к женщине.

– Позвольте мне помочь вам.

Поднявшись с помощью молодого человека, женщина скользнула по его лицу невидящим взглядом, молча кивнув ему головой. Потом машинально отряхнула подол черного платья и пошла, неуверенно ступая по коротко остриженной траве. Молодые люди растерянно смотрели ей вслед.

– Ты видел ее лицо? – все также шепотом спросила девушка. – Совершенно белые волосы, морщины, но какая красота! Интересно, кто это и кого она оплакивала?

– Я правильно угадал – она была на могиле Голубича. Но кто она? Насколько я знаю, у него не осталось в живых ни одного родственника. А ты слышала, что она говорила, вернее, просила? Нет? Она просила Бога простить Мустафе его грехи и, прежде всего, убийства людей, которые он вынужден был совершать. Она говорила, что он убивал только явных врагов Сербии и всех южных славян, и все-таки просила для него прощения. В конце она сказала: «Ты милостив, Господи. Своими страданиями Мустафа заслужил твое прощение. Так прости же его и помилуй». Я потрясен. Боже! Кто же эта женщина?

Примечания

1

Город Янина.

2

Босния.

3

Ныне Чехия.

4

Так, например, в русской армии оказался хорват Иосип Броз Тито.

5

Королевский дворец.

6

«Русский общевойсковой союз».

7

Позже гостиница «Центральная».

8

Милан Горкич – настоящее имя Иосип Чижинский. С 1932 по 1937 год был секретарем ЦК КПЮ. Репрессирован и расстрелян в 1937 году. Посмертно реабилитирован в 1954 г.

9

Есть основания утверждать, что Краль был арестован, после того, как Голубич «раскопал» что-то против него.

10

Фёдор Аллилуев – брат Надежды Аллилуевой, жены Иосифа Сталина.

11

Парламент.

Content

Борис Пономарёв
Мустафа Голубич – тайный агент Сталина
К истории Первой мировой войны (Исторический роман)

Введение

Много лет тому…

1941 год…

Начало борьбы

Начинающий марксист

Воин

Предательство

Клятва

Покушение

Первая мировая война

Первая поездка в Россию

Первый раз в России

Защищая революцию

Добрые мирные времена

В погоне за королём

Арена действий – Париж

Как бы между делом

Случай с генералом Миллером в Париже

Первые сомнения

Встреча с прошлым

Случай в Марселе

Главный враг на тот момент

Мексика – арена борьбы

Вместо эпилога

Примечания