Пьер Байяр. «ТИТАНИК» УТОНЕТ

Памяти Мишеля Лафона

Когда пишешь о кошмарах, кошмары в конце концов явятся.

Марсель Карне. «Забавная драма»

Информация от издательства

Художественное публицистическое издание

Байяр П.

«Титаник» утонет / Пьер Байяр; пер. с фр. Е. Морозовой. – Москва: Текст, 2017.

ISBN 978-5-7516-1476-8

Насколько мне известно, нет ни одного великого бедствия, которое не было бы предсказано, зачастую даже в деталях, и обсуждено в одном или нескольких литературных произведениях. (Пьер Байяр)

Новая книга Пьера Байяра «“Титаник” утонет» столь же увлекательна и парадоксальна, как и предшествующие изданные на русском языке бестселлеры: «Искусство рассуждать о книгах, которых вы не читали», «Искусство рассуждать о странах, в которых вы не бывали» и «Дело собаки Баскервилей». На этот раз Байяр выдвигает предположение, что литературные произведения способны не только описывать настоящее или повествовать о прошлом, но и предсказывать будущее. Отправной точкой для убедительной и красивой гипотезы послужил мало кому известный факт: американский писатель Морган Робертсон в своем романе описал гибель «Титаника» за 14 лет до свершившейся катастрофы, которая поразила современников, и резонанс от которой до сих пор не иссяк. Байяр приводит интереснейшие литературные примеры, подтверждающие пророческий дар писателей – пусть даже те не подозревают о его существовании. Пьер Байяр (р. 1954) – французский публицист и филолог, автор почти двух десятков книг, специалист по литературоведческому эпатажу и психоаналитик, профессор университета Париж VIII.

© Editions Minuit 2016. Published by arrangement with Lester Literary Agency

© Е. Морозова, перевод, 2017

© «Текст», издание на русском языке, 2017

ПРОЛОГ

Список сокращений:

Op. cit. – цитируемое сочинение

Ibid. – там же

ПВ – предвидение верное

ПВО – предвидение, верное отчасти

ПН – предвидение неверное

ПС – предвидение спящее

++ – очень высокая достоверность

+ – высокая достоверность

– сомнительная достоверность

– очень сомнительная достоверность

Американский писатель Морган Робертсон никогда не скрывал, что, описывая в своем романе «Тщетность»[1] драматическую эпопею воображаемого судна «Титан», он брал за образец катастрофу «Титаника», случившуюся четырнадцать лет спустя.

Если бы Робертсон хотел представить свою книгу как фантастический роман, а не как документальное повествование, основанное на реальных фактах, он вряд ли выбрал бы для своего корабля название, которое каждому читателю напоминает самое знаменитое за всю историю мореплавания пассажирское судно.

Но выбор названия «Титан» объясняется не только желанием подсказать, к какому литературному жанру принадлежит сочинение. Это еще и своеобразный способ напомнить, что причиной катастроф являются не только несчастные случаи, но и свойственная человеку мания величия, тот самый гибрис, против которого предостерегали смертных древние греки.

Так же как титаны бросили вызов богам, создатели «Титаника» надеялись преодолеть законы, ограничивающие наши возможности, и построить корабль, который не в силах остановить никакая высшая сила. И их постигла участь мифологических персонажей, название которых они столь опрометчиво заимствовали, привлеченные их мощью, но позабыв об их трагической участи.

Восстанавливая события с филигранной точностью, Робертсон, зная, что его никто не станет слушать – боги наделили Кассандру даром пророчества, лишив ее способности заставить внимать себе, стремится не предотвратить неизбежную, на его взгляд, катастрофу, а побудить читателя задуматься над роковыми решениями, которые люди, позабыв о своем уделе смертных, принимают, обуреваемые жаждой могущества. Внимательное изучение взаимоотношений между литературой и действительностью дает, по крайней мере, два повода для удивления.

Прежде всего, поражает, как часто мы обнаруживаем, что, если полностью исключить из литературы вымышленную составляющую, окажется, что создатели литературных произведений черпают вдохновение не только в событиях прошлого или настоящего, как можно было бы ожидать, но и в событиях будущего.

В самом деле, невозможно перечислить все литературные произведения самых различных жанров, где, как нам кажется, не только с большей или меньшей точностью описано будущее, но и создается впечатление, что автор удостоился привилегии на минутку увидеть события, которые еще не случились.

События эти в основном трагические (войны, техногенные или природные катастрофы, правление кровавых диктаторов…), словно периоды мира или процветания – в отличие от бедствий – практически не вызывают у писателей желания сообщать о них, а сами писатели предрасположены главным образом улавливать знаки, предвещающие катастрофы.

* * *

Но есть и еще один повод для удивления. Похоже, никто, особенно власть предержащие, не извлекает практических уроков из провидческого характера литературы. Став общим местом, предвосхищение остается абстракцией, существование которой признает большинство наблюдателей, но никому даже в голову не пришло придать ему статус научного открытия особого рода.

Однако разве можно – в качестве сравнения – вообразить, что открытие таких важных законов, как, например, закона всемирного тяготения или строения атома, считавшихся главными интеллектуальными достижениями эпохи, служило пищей для разговоров в обществе, но при этом никто ни на минуту не задумался о том, как эти законы можно применить на практике?

Отказ извлекать уроки из литературных произведений тем более печален, что события, описанные в книгах, часто являются коллективными катастрофами, которых можно было бы избежать, если бы люди удосужились обратить внимание на предупреждения тех, кто забил тревогу. Насколько мне известно, нет ни одного великого бедствия, которое не было бы предсказано, зачастую даже в деталях, и обсуждено в одном или нескольких литературных произведениях.

Никто, разумеется, не требует, чтобы правительства, снова взявшие на вооружение платоновский постулат об изгнании поэтов из государства, руководили странами, опираясь на литературу, однако вызывает удивление, что литература продолжает оставаться в стороне от вынесения решений и что не существует никакой формы связи, позволяющей политикам получать информацию о литературных предвидениях, чтобы учитывать их в момент принятия мер, касающихся всех нас.

* * *

В связи с провидческим характером литературы возникают немаловажные теоретические вопросы, которые автор этой книги не намерен ни обойти, ни дать их окончательное решение, настолько они сложны.

Вопросы эти, прежде всего, обусловлены совершенно не очевидной возможностью выловить из всей массы литературной продукции сочинения, обладающие провидческим характером, причем не ожидая, когда пророчество свершится, а вовремя отбирая произведения, на которые следует обратить внимание.

Такой отбор осуществить особенно сложно, ибо предвидения облекаются в самую разную форму и относятся к самым различным областям, где они реализуются, тем более что их формулировка, далекая от прозрачности, зачастую бывает настолько загадочной, что требует самых изощренных способов дешифровки или интерпретации.

Трудность выявления относящихся к делу сочинений и фрагментов из них также связана с тем, что, пока мы не располагаем серьезной теорией, способной, не уводя в мистику, объяснить, каким образом писатели могут рассказывать о грядущих событиях, эта теоретическая несостоятельность влияет на восприятие и понимание природы исследуемых феноменов.

* * *

На основании вышеприведенных постулатов вырисовывается вполне логичный план. Во-первых, я попытаюсь вычленить тип событий, наступление которых способны предсказать некоторые книги, и показать наиболее частые способы облекать пророчества в литературную форму.

Во-вторых, я намерен предложить несколько объяснений – от подлинно научных до совершенно иррациональных, – позволяющих составить представление о провидческом характере литературы, и по мере возможности утвердить мысль о том, что литературные произведения могут содержать предвидения грядущих событий.

Наконец, я намерен рассмотреть практические результаты этого открытия в сфере политики и науки, а также его влияние на анализ произведений и истории литературы. Ибо, если и в самом деле предположить, что время не всегда течет в одну сторону, целые области точных и гуманитарных наук предстоит изучать заново.

Одновременно я оценю степень вероятности предвидений в разбираемых мною произведениях и укажу предвидения нереализованные, но способные реализоваться завтра; также мне бы хотелось выразить пожелание более внимательно прислушиваться к тому, что литературные тексты говорят о будущем, дабы с их помощью мы могли повлиять на него и даже спасти жизни[2].

Уильям Томас Стед, родившийся в 1849-м и скончавшийся в 1912 году, был великим журналистом и может считаться одним из основателей современной прессы.

Он был глубоко убежден, что утрата доверия к политическому классу Англии налагала на прессу новую ответственность и, в частности, обязывала ее играть активную роль в делах страны.

Так, встав во главе «Пэлл-Мэлл газетт», он уверенно и успешно повел кампанию за усиление присутствия Англии в Судане, за увеличение бюджета военно-морского флота, а также за предотвращение открытого конфликта между английскими и русскими войсками в Центральной Азии.

Выражая чаяния общества, Стед являлся прогрессивным журналистом. В частности, благодаря кампаниям в прессе, мобилизовавшим общественное мнение, были приняты статьи закона относительно преобразования лондонских трущоб и против детской проституции.

Чтобы наглядно явить ужасы детской проституции, Стед убедил одну женщину продать ему девственность своей дочери, прежде чем она передаст дочь на попечение Армии Спасения. Однако его отвлекающий маневр обернулся против него самого: его обвинили в похищении девочки, привлекли к суду и приговорили к двум месяцам тюрьмы. Но так как этот приговор способствовал продолжению его борьбы, он им особенно гордился.

Все эти поступки характеризуют Стеда как человека мужественного и твердых убеждений, предшественника социалистов и феминистов, пылкого защитника мира, память о котором, несмотря на удивительный поворот, впоследствии случившийся в его жизни, заслуживает навсегда остаться в истории.

СОБЫТИЯ

*

Рационалист, глубоко погруженный в общественную жизнь своего времени, Стед, каким бы удивительным это ни казалось, страстно увлекался парапсихологией.

Заинтересовавшись очень рано этим вопросом, он всерьез увлекся им после ряда случаев необъяснимого предчувствия и нескольких примечательных встреч, в том числе с теософом Еленой Блаватской, автором «Тайной доктрины».

Постепенно стал проявляться его собственный дар, в частности после преждевременной кончины своей подруги – журналистки Джулии Амес, от которой он получал послания с того света. Получив возможность поговорить со своим покойным старшим сыном, он общался с ним.

Этот опыт окончательно убедил Стеда в существовании паранормальных способностей, и он даже решил создать организацию, призванную способствовать общению с миром мертвых, «бюро Джулии»[3], что основательно подорвало к нему доверие людей картезианского склада ума.

Стед завязал отношения с многочисленными ясновидцами того времени, и многие из них предсказали ему печальное будущее. В 1911 году медиум Керлор описал ему большой черный корабль и предупредил его, что он утонет. Ученица знаменитого Кайро предсказала Стеду, что тот умрет в 1912 году. Мадам де Тэб посоветовала ему остерегаться воды, а Кайро лично дал ему такой же совет.

Похоже, все эти предсказания Стед воспринял философски, возможно, убежденный, что, как учат нас древние, бесполезно пытаться изменить ход судьбы, и не лучше ли, если у тебя осталась еще хоть капля мудрости, приспособиться к ней[4].

«Этот корабль был крупнейшим плавучим средством и величайшим из всех творений человечества. В его постройке и обслуживании участвовали каждая отрасль науки, каждая профессия и ремесло, бывшие в арсенале цивилизации»[5].

Такими строками начинается «Тщетность», книга, которую Робертсон посвятил трагедии «Титаника». Изображенный в ней корабль представлен как одно из самых великих достижений человеческого разума, служить на котором позволено только высоко квалифицированному персоналу: «На его мостике были офицеры, которые, помимо того что являлись цветом Королевского флота, прошли строгие экзамены по всем предметам, связанным со знанием ветров, приливов, течений и морской географии. Они были не просто моряками, но учеными. Профессиональные навыки того же класса обнаруживали работники машинного отделения, а с выучкой коридорных сравнилась бы выучка персонала отеля высшего класса»[6].

«Титан», как и его образец – оба плавают под британским флагом, – действительно представляют собой уникальный сплав высоких технологий и величайшего комфорта. В главе, посвященной техническим параметрам судна, можно найти данные о его длине (240 м у «Титана», 269 м у «Титаника»), максимальной скорости (от 24 до 25 узлов в час у обоих кораблей), о числе гребных винтов (по три у обоих кораблей) и о количестве пассажиров (3000 человек на «Титане», 3320 на «Титанике»).

Рассказывая о комфорте для пассажиров, Робертсон просто описал, не пытаясь явить ненужную оригинальность, все новшества, которые превратили «Титаник» в плавучий дворец, например, соединение главных служебные площадок и помещений корабля посредством телефонной связи, или – верх роскоши – размещение на борту второго оркестра.

Таким образом, не только посредством сходства названий, но и посредством характеристик этого шедевра кораблестроения, Робертсон, не уточняя без нужды, о какой трагедии он рассказывает, указывает читателю, в каком ключе тот должен читать предложенное ему повествование.

Глава I. Политические перемены

Одно из имен, вполне естественно приходящих на ум, когда начинаешь размышлять о провидческом характере литературы, это Кафка. Его так часто цитируют, рассуждая о мире абсурда, что имя Кафки дало рождение новому прилагательному, а сам он заслужил репутацию исследователя этого мира еще до того, как мир этот прошел стадию становления и набрал силу. Но оправданна ли такая репутация?

Мысль о том, что Кафка описывал будущие политические режимы, вот уже почти целый век, словно навязчивый мотив, проходит через все работы критиков. Но какие именно тексты берут за основу критики, предполагая наличие у чешского писателя провидческого дара?

Самый знаменитый текст, подходящий под определение предвидения, это, без сомнения, неоконченный роман «Процесс»[7]. Как известно, в нем рассказывается о том, как некий Йозеф К., старший прокурист в одном крупном банке, однажды утром был арестован в собственном жилище за таинственное преступление, суть которого ему так и не раскрыли. Его оставили на свободе, но обязали ждать заключения некой следственной комиссии, которой поручено вынести решение по его делу.

Вскоре его вызывают в суд, не уточняя ни часа, ни местонахождения суда. После долгих блужданий он наконец находит искомое место, расположенное в жилом доме, и выслушивает упреки судьи, недовольного его опозданием.

Отказавшись от допроса, герой ссорится с судьей. Второй визит в суд – во время которого он обнаруживает, что документы, на основании которых судья выносил постановления, на самом деле являются книгами эротического содержания, – также не дает результатов. Пытаясь сдвинуть дело с мертвой точки, К. по совету дяди нанимает адвоката Гульда – его ассистентка Лени становится любовницей К., – который объясняет ему всю сложность его положения: «Вести при таких условиях защиту, конечно, весьма невыгодно и затруднительно. Но и это делается намеренно. Дело в том, что суд, собственно говоря, защиты не допускает, а только терпит ее, и даже вопрос о том, возможно ли истолковать соответствующую статью закона в духе такой терпимости, тоже является спорным. Потому-то, строго говоря, нет признанных судом адвокатов»[8].

Но осуществлять защиту при хороших условиях еще сложнее, потому что обвиняемый не знает, в чем его обвиняют: «Дело в том, что все судопроизводство является тайной не только для общественности, но и для самого обвиняемого, разумеется только в тех пределах, в каких это возможно, но возможности тут неограниченные. Ведь и обвиняемый не имеет доступа к судебным материалам, а делать выводы об этих материалах на основании допросов весьма затруднительно, особенно для самого обвиняемого, который к тому же растерян и обеспокоен всякими другими отвлекающими его неприятностями»[9].

Один из клиентов банка, где работает К., убеждает его спросить совета у официального художника суда Титорелли. К. отправляется к нему в мастерскую изложить свое дело, но художник объясняет, что добиться решения о полном оправдании совершенно невозможно, а в таких условиях ему лучше отложить вынесение приговора на бесконечно неопределенный срок, выбирая решение о мнимом оправдании или о волоките.

После того как клиент банка назначает ему встречу в соборе и не приходит, К. встречает священника, который оказывается тюремным капелланом, и тот рассказывает ему притчу о человеке, просившем пропустить его к Закону, но остановленном привратником. Человек решает подождать у ворот и слишком поздно, когда он уже находится при смерти, понимает, что эти врата были предназначены для него. Спустя немного времени двое мужчин уводят К. из города и убивают его.

Вторым текстом Кафки, который можно считать провидческим, является его последний, также неоконченный роман «Замок»[10]. Рассказчик, именуемый К., как и в романе «Процесс», прибывает в деревню, чтобы занять там должность землемера. Деревня находится в распоряжении таинственного Замка, откуда проистекают все решения, но куда никому нет доступа.

Хотя К. и получил двух помощников – на самом деле двух сбрендивших персонажей, – он вскоре понимает, что его положение, по меньшей мере, двойственно. Никто не в состоянии подтвердить, ни что он действительно назначен на должность, ни что в деревне имеется надобность в землемере, о чем герою в довольно грубой форме сообщает тамошний староста: «Но теперь, когда вы сами так любезно пришли ко мне, я должен сказать вам всю правду, и довольно неприятную. По вашим словам, вас приняли как землемера, но нам не нужен землемер»[11].

Постепенно К. обнаруживает, что в деревне властвует вездесущая администрация, но никто не может понять, как реально работает власть, распределенная между множеством инстанций, не связанных между собой и из-за этого издающих противоречивые указы.

Впечатление самого главного тамошнего человека производит некий Кламм, чья любовница Фрида на время становится подругой К.; Кламм пользуется столь великим авторитетом, что невозможно добиться, ни чтобы он тебя принял, ни даже просто увидеть его, как объясняет герою хозяйка гостиницы: «Такой человек, как Кламм, – и вдруг должен с вами разговаривать! Мне и то больно было слышать, что Фрида разрешила вам подсмотреть в глазок, видно, раз она на это пошла, вы ее уже соблазнили. А вы мне скажите, как вы вообще выдержали вид Кламма? Можете не отвечать, знаю – прекрасно выдержали. А это потому, что вы и не можете видеть Кламма как следует, нет, я вовсе не преувеличиваю, я тоже не могу»[12].

Кажется, даже внешность Кламма постоянно меняется[13], но это нисколько не облегчает общения с ним. Среди других персонажей, с которыми сталкивается К., – Варнава, посыльный из замка, который оказывается не совсем посыльным, и его сестры Амалия и Ольга, но они и вовсе не могут помочь герою понять, что он делает в деревне, и, несмотря на все его усилия вписаться в тамошнее общество, он обречен оставаться в постоянном неведении относительно своего истинного положения.

К этим двум романам следует добавить своеобразный рассказ, озаглавленный «В поселении осужденных»[14], хотя его общая тональность совершенно иная. В нем говорится об одном путешественнике, прибывшем на остров, где расположена исправительная колония и где офицер показывает ему машину для казни, печатающую текст закона на телах осужденных. На глазах у путешественника вот-вот свершится казнь, но, видя, что путешественник сомневается, офицер занимает место жертвы. В конце концов машина разлаживается, и путешественник покидает остров.

Именно эти произведения чаще всего приводятся в пример критиками, подчеркивающими способность Кафки описывать будущее. Можно также вспомнить и другие, не менее мрачные тексты, такие, как «Нора», однако это нисколько не отменяет основного вопроса: есть ли основания помещать Кафку в ряд писателей, проявивших политическую проницательность в отношении будущего.

Что обычно говорят об этих текстах? Чаще всего утверждается, что Кафка предчувствовал создание тоталитарных обществ. В предисловии к полному собранию сочинений Клод Давид так пишет о пророческом даре писателя: «Между изобретением бороны из “Поселения осужденных” и появлением первых концентрационных лагерей прошло совсем немного лет: двадцать, скажут одни, десять или самое большее пятнадцать, скажут другие, в зависимости от своих убеждений. Так действительно ли Кафка обладал даром пророчества?»[15]

В самом деле, если эти произведения – «Поселение осужденных», но, главное, оба романа – перечитать в свете дальнейшего развития истории, убеждаешься, что в них показаны явления, отчетливо проявившиеся в устрашающих политических системах, порожденных XX веком.

Первым признаком такой системы является доминирование государства над обществом. Диктаторские режимы столь же древни, как сама политика. Однако тоталитаризм, как показала Ханна Арендт, имеет другую природу. Те, кто поддерживают этот режим, пытаются не просто любой ценой сохранить его, они требуют полного контроля над обществом и организуют свою власть так, чтобы этот контроль осуществлять.

С главенствующей ролью государства связано отрицание личности. В этом вопросе разница между тоталитарным режимом и простой диктатурой очевидна. При диктатуре личность подвергается опасности только в том случае, если она представляет собой угрозу для государства и тех, кто им управляет. При тоталитарном режиме личность не имеет права на самостоятельное существование, она становится частью целого, в котором ее заставляют раствориться.

Все это великолепно описано в романах Кафки, со всеми последствиями, которые влечет за собой тоталитаризм, начиная с надзора государства над своими гражданами. Персонажи и «Процесса», и «Замка» постоянно пребывают под контролем вездесущей власти, никогда не теряющей их из виду, будь то с помощью полиции или сложного общественного устройства, в результате которого каждый начинает следить за всеми.

С этим контролем, как особенно ярко показано в обоих романах, связано разрастание во все стороны щупалец административного спрута, издающего парадоксальные предписания, в которых герои запутываются, не в силах понять смысл того, что с ними происходит и что от них требуют. Олицетворением административного абсурда выступают комические персонажи, такие, как Гульд или Кламм, бурлескные фигуры, населяющие оба романа.

Кафка не мог ничего знать об описанных им политических системах, но, когда читаешь его произведения, кажется, что он описывал их уже постфактум.

Так как писатель скончался в 1924 году, он не мог видеть приход нацистов к власти, потому что Гитлер стал канцлером через десять лет после его смерти. То же самое можно сказать и о коммунистических режимах, наиболее близких режимам, нашедшим свое отражение у него в романах. Конечно, коммунистическая партия пришла к власти в России в 1917 году, и отклонения от декларированного курса начались с самых первых лет захвата ею государственного аппарата, в то время как «Замок», единственное сочинение, написанное после Русской революции, датируется 1922 годом[16]. Но даже при написании последней книги Кафка вряд ли мог взять за образец коммунистическую бюрократию, и тому есть две существенные причины.

Первая состоит в том, что преступления коммунистического режима стали известны достаточно поздно, а из-за всеобщего неверия долгое время их не признавали вовсе. Достаточно вспомнить реакцию на свидетельство Андре Жида, сделанное, впрочем, через десять лет после Кафки, чтобы усомниться, что в начале 1920-х годов Кафка мог осознать масштаб и природу коммунистического порядка и попытаться описать его.

Но этот первый аргумент, в сущности, является второстепенным, ибо прежде всего следует предположить, что Кафка встречался со свидетелями коммунистического террора, подтвердившими то, о чем он рассказывал в своих ранних произведениях и что побудило его написать свой последний роман, или же располагал информацией из других источников. Подлинная проблема заключается не в том, в какой момент Кафка узнал о преступлениях коммунистического режима, а в том, чтобы понять, почему порой кажется, что он описал этот строй изнутри.

Ведь Кафка выводит на первый план не убийства или репрессии, хотя они и встречаются в его фантазиях, а атмосферу всеобщего абсурда и подозрительности, которую может воспроизвести только тот, кто жил в ней или же зашел очень далеко в своем воображении, представляя возможные ее варианты, что также является способом пережить ее. Именно эта неподражаемая атмосфера гораздо более, чем то или иное частное сходство с грядущим политическим режимом, является самой характерной чертой среди тех, что побуждают расценивать творчество Кафки как своего рода предвидение.

Как определить этот феномен? Спустя почти век после смерти Кафки способность чешского писателя показать ужас порожденного ХХ веком тоталитаризма[17] по-прежнему заслуживает самой высокой оценки.

Однако в силу того, что многие читатели относятся к предвидениям в сочинениях Кафки с энтузиазмом, требуется внести ясность и в этот вопрос. Ибо есть основание полагать, что писатель вряд ли сознавал, против чего он предостерегает, и вряд ли намеревался извещать читателей о своей прозорливости, как это сознательно делали библейские пророки. Но, делая это предположение, мы сталкиваемся с двумя проблемами.

Первая заключается в том, что прочтение сочинений Кафки как исключительно драматических, рассматриваемых в свете последующих исторических событий, которые, похоже, стали признанием его правоты, недооценивает их юмористический заряд, на котором автор настаивал особенно, а судя по многочисленным свидетельствам, сам он, когда читал свои романы друзьям, всегда разражался хохотом. Пассажи, где Гульд, Титорелли или деревенский староста с величайшей серьезностью разъясняют внутренний механизм функционирования параноидальной администрации, частью которой они являются, откровенно призывают читателя смеяться вместе с автором.

Тем более что ни в переписке Кафки, ни в его «Дневнике» или свидетельствах его близких нет указаний на то, что, имея собственное представление о природе литературы и ее задачах, он расценивал свои тексты как всеобъемлющее предупреждение.

Так что вряд ли стоит утверждать, что сами писатели, о чем бы они ни писали и чего бы они ни предвидели, полностью сознавали провидческий характер своих книг или стремились убедить грядущие поколения задним числом отыскивать в них пищу для размышлений о важных вопросах современности.

Иначе говоря, вполне возможно, что Кафка предчувствовал, к какому типу общества может вырулить Европа, однако вовсе не требуется благоговейно преклоняться перед ним, как перед пророком или магом.

Вопрос не в том, что писатели, подобно Тиресию, видят будущее или предупреждают о грядущих угрозах, а в том, что в определенных случаях в сочинении даже без ведома его автора порой можно обнаружить некий механизм, способный уловить знаки, которые рационально мыслящий разум воспринять неспособен.

Поэтому для определения комплекса феноменов, рассматриваемых в этой книге, я предлагаю вместо часто употребляемых терминов «ясновидение» и «пророчество» использовать более скромное понятие, а именно предвидение, преимущество которого заключается в том, что, делая упор на характерном для этих произведений временном несоответствии, оно не дает точного указания, намеренно или нет авторы предупреждали своих читателей о грядущих опасностях.

Итак, стоит хорошенько подумать, прежде чем присуждать Кафке диплом прорицателя. Но все же получается, что ХХ век, без сомнения, был бы иным, если бы предупреждения, вольные или невольные, о возможном будущем устройстве общества, рассеянные Кафкой в его сочинениях, были бы восприняты всерьез.

Глава II. Эволюция научных открытий

Идея бесконечного движения человечества по пути прогресса провалилась, и мы давно утратили оптимизм мыслителей Просвещения, приветствовавших достижения цивилизации и уверенных, что непрерывность развития означает непрерывный процесс совершенствования.

Сегодня всем ясно, что не только род человеческий не ступил на путь совершенствования, но и достижения науки и техники, которые, как казалось, никак не могут быть синонимами упадка, иногда приводят к катастрофам, страх перед которыми в современном обществе вполне обоснован.

Среди грозящих человечеству бедствий одним из самых устрашающих сегодня следует назвать повышение уровня моря вследствие глобального потепления, страх перед которым у международного сообщества вполне обоснован.

Во всем, что касается природных катастроф, ученые не устают предостерегать нас, соревнуясь в апокалиптических предсказаниях. Так, например, в американском научном журнале можно прочесть статью, от которой по спине немедленно начинают бегать мурашки: «Максимальная точка подъема воды окажется в Якутске, в самом центре Сибири. Оттуда <…> слой воды, постепенно понижаясь, распространится до нейтральной линии, затопив большую часть азиатской территории России и Индии, Китая, Японию, американскую Аляску по ту сторону Берингова пролива. Возможно, Уральские горы выступят в виде островов восточной частью Европы. Что касается Петербурга и Москвы с одной стороны, и Калькутты, Бангкока, Сайгона, Пекина, Гонконга и Токио с другой, то эти города исчезнут под слоем воды, вполне достаточным, чтобы затопить русских, индусов, сиамцев, кохинхинцев, китайцев и японцев, если они не успеют переселиться до начала катастрофы»[18].

Наибольшей угрозой представляется риск наводнения в масштабах планеты, который так или иначе коснется всех стран. Помимо зон, наиболее затронутых повышением уровня моря, другие регионы, расположенные к югу от экватора, также, если верить вышеуказанной статье, неизбежно станут жертвами наступления воды: «На территории к юго-западу от Килиманджаро разрушения будут менее ужасными, ибо этот участок большей частью защищен Атлантикой и Тихим океаном <…> Тем не менее во время этого искусственного потопа исчезнут обширные территории, в том числе угол Южной Африки, начиная с Нижней Гвинеи и Килиманджаро до мыса Доброй Надежды, и треугольник Южной Америки, образуемый Перу, Центральной Бразилией, Чили и Аргентинской Республикой до Огненной Земли и мыса Горн. Патагонцев, несмотря на их высокий рост, тоже зальет водой, ибо вряд ли они успеют найти убежище в Кордельерах, последние вершины которых будут выситься над водой, покрывающей эту часть земного шара»[19].

Данная статья действительно основана на самых пессимистических прогнозах, но, разумеется, потребуется еще несколько веков, чтобы объявленное потепление климата произвело столь катастрофические опустошения. Тем не менее нельзя отрицать, что небрежность людей, неспособных совладать с последствиями новых научных открытий, отныне ставит под угрозу существование самой нашей планеты.

Но апокалиптическое описание всемирного наводнения, случившегося в результате изменения климата, представлено не только в американском научном журнале, но и в малоизвестном романе Жюля Верна «Вверх дном», опубликованном в 1889 году.

В книге рассказывается, как американцы решили выставить на торги арктические земли. На участие в торгах претендовали многие страны, включая консорциум нескольких европейских государств, но в конце концов аукцион выиграло американское общество отставных артиллеристов под названием Пушечный клуб, планировавшее начать в Арктике разработку месторождений каменного угля.

Так как в то время земли Арктики еще пребывали девственно нетронутыми, каждый задавался вопросом, как члены Пушечного клуба намереваются приступить к выполнению своей задачи. Чтобы достичь поставленной цели, отставные артиллеристы вознамерились переместить земную ось – по крайней мере, именно так самым серьезным образом объясняет это председатель Барбикен:

– Как?! Вы не на шутку задались мыслью повернуть земную ось? – вскричал майор Донеллан.

– Именно так, – спокойно ответил Барбикен. – Во всяком случае, мы нашли способ если и не повернуть ее, то создать новую, вокруг которой и будет совершаться суточное движение нашей планеты с обычной скоростью. Эта операция переместит теперешний полюс приблизительно на шестьдесят седьмую параллель, что создаст нашей земле положение Юпитера, ось которого почти совершенно перпендикулярна к плоскости его орбиты. Перемещения на двадцать три с половиной градуса будет вполне достаточно для того, чтобы наша Северная область со всеми своими ледяными полями получила то количество тепла, при наличности которого растают ее снега и льды[20].

Таким образом, проект заключается в том, чтобы выправить земную ось и увеличить солнечную освещенность в ряде точек поверхности земного шара, чтобы растопить покрывающие их льды.

Тишина нарушилась бурей аплодисментов, когда Барбикен закончил свою речь простой, но великолепной фразой:

– Итак, сама природа придет нам на помощь: Солнце растопит ледяные горы и очистит нам путь к Северному полюсу!

– Выходит так, – сказал майор Донеллан, – что если человек не может подойти к полюсу, то полюс подойдет к нему.

– Именно так! – невозмутимо ответил ему председатель Пушечного клуба[21].

Чтобы переместить земную ось, артиллеристы из Пушечного клуба решают соорудить гигантскую пушку, позволяющую произвести выстрел необычайной мощности. Сотрясение, произведенное единственным мощнейшим выстрелом, вызовет перемещение земной оси, лед растает и позволит добраться до полюса и начать эксплуатировать его богатства.

Узнав о проекте и его катастрофических последствиях, названных выше, американские власти берут под арест математика Марстона, который сделал расчеты, позволяющие совершить этот единственный выстрел. Но Барбикен и его товарищи успели бежать, и никто не знает, в каком уголке земного шара они скрылись, решив привести в исполнение свой замысел. В конце концов обнаруживается, что пушку они построили в Африке, у подножия Килиманджаро, но уже поздно и ничто не сможет помешать им сделать роковой выстрел. Пушка действительно выстрелила, но, к счастью, Марстон ошибся в расчетах. Сотрясение, произведенное выстрелом, оказалось значительно слабее предусмотренного, земная ось осталась на месте и объявленная катастрофа не произошла.

Предвидения в романе «Вверх дном» составляют всего лишь малую часть из предвидений Жюля Верна, и большинство их – более известных, чем предсказание потепления климата, – к счастью, имеют гораздо менее мрачную окраску.

В своих книгах Жюль Верн предвосхитил будущие открытия во многих областях науки, он был в состоянии точно изложить эволюцию естественных и технических наук. Можно поистине бесконечно перечислять придуманные им изобретения, получившие свое воплощение через несколько десятилетий после того, как они были описаны в фантастических романах Верна.

Чтобы не быть голословным, вспомним, что среди технических изобретений писателя-фантаста есть предшественники подводной лодки («Двадцать тысяч лье под водой»[22]), самолета и вертолета («Робур-завоеватель»[23]), кинематографа («Замок в Карпатах»[24]), радио («Идеальный город»[25]) и даже факса («Париж в ХХ веке»[26]), и это не считая электричества, постоянно присутствующего в романах, где действие происходит в будущем.

А если некоторые из заявленных изобретений еще не реализованы, ничто не говорит о том, что однажды они не будут воплощены в жизнь. Так, речь может идти о транспортном средстве, описанном фантастом в романе «Властелин мира»[27], способном передвигаться как по земле, так и по воздуху и в морских водах, а также об экспериментах, цель которых сделать человека невидимым, о чем рассказывается в романе «Тайна Вильгельма Шторица»[28]. Роман «Путешествие к центру земли»[29] описывает потенциальное путешествие в сердце нашей планеты, и есть все основания полагать, что такая прогулка вскоре перестанет быть утопией

Еще более удивительным, чем технические предвидения, является описание американской космической одиссеи, сделанное Жюлем Верном веком раньше в романах «С Земли на Луну»[30] и «Вокруг Луны»[31]. Та же самая команда артиллеристов из Пушечного клуба, у которой не получилось вызвать природный катаклизм, чтобы переместить земную ось, двадцатью годами раньше осуществила первое путешествие на Луну в условиях, на удивление близких к тем, в которых будет проходить полет «Аполло-11».

Поступаясь чувством национальной гордости, Жюль Верн избирает страной, отправляющей космический корабль на Луну, Соединенные Штаты, хотя в то время они еще не доминируют на планете и не имеют особых оснований для завоевания космоса. А местом запуска космического корабля автор выбрал Флориду, неподалеку от мыса Канаверал, откуда стартуют космические корабли системы «Аполло».

У Жюля Верна снаряд имеет коническую форму, такую же, как и американский космический модуль, и построен он из того же металла, а именно алюминия, и рассчитан на трех путешественников, отправившихся на Луну. Пушка, из которой выбрасывают снаряд, у Жюля Верна называется колумбиада, американский модуль носит название «Коламбия». У Жюля Верна перелет продолжается девяносто семь часов и двадцать минут, а время в пути «Аполло-11» составляет сто два часа.

По возвращении ядро Жюля Верна приводнилось в Тихом океане, в двух часах хода от американского побережья, следовательно, рядом с Гавайями, где американские инженеры будут подбирать своих астронавтов живыми и здоровыми, как и у Жюля Верна; принципиальное отличие заключается в том, что герои романа в ожидании, когда к ним прибудут спасатели, начинают сдавать костяшки в надежде успеть сыграть партию в домино[32].

Если внимательно вчитаться, предвидения, которые мы находим в книгах Жюля Верна, относятся к самым разным сферам человеческой деятельности и не могут быть рассмотрены на основании сходных критериев, проанализированы по одной схеме и объяснены с одних и тех же позиций.

В случае с потеплением климата речь скорее идет о предвидении в духе Кафки, относящемся к области предчувствия, нежели о подтвержденном доказательствами сообщении. Отметим прежде всего, что, хотя Верн, похоже, предвидел потепление и его драматические последствия в масштабах планеты, между двумя феноменами существует большая разница. У Жюля Верна повышение температуры связано не с разрушением озонового слоя, а со смещением оси вращения Земли. Однако сходство последствий объективно способно скрыть различие причин.

Также маловероятно, что Верн всерьез считал, что группа ученых однажды попытается изменить положение земной оси, чтобы завладеть ископаемыми богатствами Северного полюса. Однако он вполне мог предчувствовать возможность потепления климата, а также неосознанно заметить его проявления, но говорить о пророчестве, как и в случае Кафки, было бы преувеличением.

Иное дело, когда мы говорим о предвидении в области техники и его практических последствиях: эти предвидения гораздо больше напоминают предсказания. Вне всякого сомнения, Жюль Верн считал, что придуманные им различные инновации непременно будут реализованы, и твердо верил, что когда-нибудь человек отправится на Луну. Если он и не подкрепляет свои убеждения напрямую, то настрой его книг и скрупулезное описание функционирования его изобретений показывают, что описанные им открытия, оставаясь на уровне романного вымысла, благодаря точным формулировкам автора приобретают определенные научные параметры.

Согласно нашему определению, изобретения Жюля Верна представляют два типа предвидения, предчувствие и предсказание, которые не следует путать между собой. Предсказание делается осознанно; представленное как таковое, оно требует точного анализа имеющихся у писателя данных, полученных в прошлом и настоящем, данных, согласно которым он будет развивать основные тенденции, заложенные в его изобретении и, возможно, способные реализоваться в будущем. Предсказание основано главным образом на умозаключении.

Предчувствие относится к области под- или бессознательного, оно не является сообщением о грядущих событиях или изобретениях и не основано на реальном анализе имеющихся данных. Как это ни парадоксально, но оно, похоже, берет начало в будущем, как если бы будущее посылало едва заметные знаки, которые избранники могут улавливать заранее. Ибо, в сущности, предчувствие воздействует на различные формы восприятия.

Данное разделение является совершенно необходимым, ибо эпистемологические статусы предсказания и предчувствия обладают значительными различиями. Насколько предчувствие можно списать на счет случая, настолько предсказание, основанное на научном анализе – даже если он ошибочный, – сложно опровергнуть. Никто не может отрицать, что прежде, чем написать свой роман о полете на Луну, Жюль Верн прочел множество научных работ и провел расчеты, чего, разумеется, нельзя сказать о Кафке.

Размежевание предсказания и предчувствия особенно важно, ибо оно ослабляет позицию тех, кто полностью отрицает провидческий характер литературы.

Можно сомневаться, что Кафка интуитивно предчувствовал появление тоталитарных режимов. Гораздо труднее оспорить правоту расчетов Жюля Верна, основанную на рациональном анализе, иначе говоря, в итоге совершенно иной мыслительной операции. Впрочем, проще всего полностью отказать писателям в способности осмысливать будущее.

Естественно, что между предсказанием и предчувствием могут существовать промежуточные явления, которые часто трудно разграничить. Если рассказ Жюля Верна о полете на Луну свидетельствует об умозаключении, сделанном на основании научных данных, а потому он сродни предсказанию, точность описаний в этом романе дает возможность утверждать, что автор воспринял картины того, что когда-нибудь произойдет, и вдохновлялся ими при написании книги. А в случае с романом «Вверх дном» не исключено обратное, а именно что писатель располагал научными данными, позволившими ему вообразить – даже если механизм, который использует Жюль Верн, вымышленный, – возможность поднятия уровня моря.

Точность, с которой Жюль Верн сформулировал целую серию предвидений, и обоснованность изрядного их числа подводят нас к необходимости с большим вниманием отнестись к тем изобретениям, которые имеются в его книгах, но пока не реализованы, а пребывают в состоянии ожидания своего часа: их я называю предвидениями спящими.

Было бы неплохо, если бы те, кто управляет нами, взяли за правило читать и перечитывать научно-фантастические романы Жюля Верна, но не для того, чтобы абстрактно и постфактум восхищаться его даром предвидения, а для того, чтобы в интересах тех, за кого они отвечают, но чьими интересами часто пренебрегают, попытаться разгадать, что ждет нас в будущем.

Глава III. Человеческие трагедии

Все моряки единодушно скажут вам: если тебя зовут Ричард Паркер и ты вышел в море, значит, ты совсем сбрендил. В Соединенных Штатах в семьях с фамилией Паркер скорее дадут себя повесить, чем назовут сыновей Ричардами, а те, кто сознательно преступил этот запрет, решили отвратить свое чадо от морской карьеры, ибо уверены, что носящий такое имя никогда не рискнет в один прекрасный день доверить свою жизнь волнам.

Для этого запрета действительно имеется превосходная причина, и восходит она к Эдгару Аллану По. Чтобы объяснить ее, надо вспомнить интригу романа «Приключения Артура Гордона Пима»[33], опубликованного писателем в 1838 году, в возрасте двадцати семи лет.

Герой романа, юный Пим, после плавания на лодке, едва не завершившегося трагически, становится подпольным пассажиром корабля под названием «Дельфин», на котором плывет его закадычный друг Август. Друзья условились, что Пим будет прятаться в трюме до тех пор, пока корабль не выйдет в открытое море.

Время идет, и Пиму не терпится выбраться из трюма; не получая от друга новостей, он начинает беспокоиться, но тут к нему приходит пес Августа, которого тот, ничего ему не сказав, тоже взял на борт. На спине у пса Пим обнаруживает написанное кровью послание, где Пима под страхом смерти просят оставаться на месте и не высовываться.

Когда, наконец, в трюм к Пиму пробирается Август, он, к несчастью, приносит дурные вести, объясняя другу, что на «Дельфине» начался мятеж и пролилась кровь. Мятежники убили нескольких членов экипажа, а остальных вынудили сесть в лодку и положиться на волю волн.

Пим и Август решают захватить корабль, в чем им помогает один из мятежников, Дирк Петерс; он взял Августа под свое покровительство и сожалеет, что дела приняли столь страшный оборот. Троице удается одержать победу, обманув мятежников и заставив их поверить в призрак. Еще один выживший в сражении мятежник присоединяется к победителям. Бывшего мятежника зовут Ричард Паркер.

С захватом «Дельфина» неприятности нарастают, как снежный ком. Корабль находится в плачевном состоянии, и вскоре кончается еда.

Когда на горизонте показывается голландский бриг, у четверых выживших на какое-то время пробуждается надежда, ибо им кажется, что корабль направляется в их сторону. К несчастью, команду брига, следующего без руля и ветрил, составляют истлевшие мертвецы, и выжившие понимают, что они обречены и скоро погибнут.

Тогда Паркер предлагает трем своим товарищам тянуть жребий, чтобы убить и съесть того, кому не повезет: «Крайне неохотно останавливаюсь я на последовавшей затем драме; чего только не случалось со мной впоследствии, но эта драма с ее мельчайшими подробностями врезалась в мою память, и до конца дней горькое воспоминание о ней будет омрачать каждый миг моего существования. Читатель не посетует на меня за то, что я изложу эту часть моего рассказа так коротко, как позволят описываемые события. Для роковой лотереи, которая должна была решить судьбу каждого из нас, мы придумали единственный способ – тянуть жребий. Для этого мы нарезали щепочек и было решено, что держать буду я. Я удалился на один конец судна, а мои товарищи, отвернувшись, молча уселись на другом»[34].

Артур в ужасе от выпавшей на его долю ответственности и в отчаянии ищет способ, чтобы самая короткая соломинка не досталась ему: «Я протянул руку, и Петерс, не колеблясь, вытянул свой жребий. Смерть миновала его: вытащенная им щепочка была не самой короткой. Вероятность, что я останусь жить, уменьшилась. Собрав все свои силы, я повернулся к Августу. Тот тоже сразу вытащил щепочку – жив! Теперь с Паркером у нас были абсолютно равные шансы»[35].

В этой ситуации у Артура действительно на спасение всего один шанс из двух: «В этот момент мной овладела какая-то звериная ярость, и я внезапно почувствовал безотчетную сатанинскую ненависть к себе подобному. Потом это чувство схлынуло, и, весь содрогаясь, закрыв глаза, я протянул ему две оставшиеся щепочки. Он долго не мог набраться решимости вытянуть свой жребий, и эти напряженнейшие пять минут неизвестности я не открывал глаз. Затем одна из двух палочек была резко выдернута из моих пальцев»[36].

В ужасе Артур не решается даже узнать, каков результат жребия, и остается в неведении, пока Петерс не хватает его за руку и не заставляет посмотреть; тогда, по одному лишь выражению лица Паркера, он понимает, что спасен.

Паркер не пытается сопротивляться и, когда Петерс наносит ему удар ножом в спину, тотчас падает мертвым. Начинается «кровавое пиршество»[37], ради которого, собственно, и проводилась жеребьевка: «Достаточно сказать, что, немного утолив мучительную жажду кровью жертвы, мы с обоюдного согласия четвертовали ее, руки, ноги и голову вместе с внутренностями выбросили в море, а остальные с жадностью ели кусок за куском на протяжении четырех недоброй памяти дней – семнадцатого, восемнадцатого, девятнадцатого и двадцатого числа июля месяца»[38].

И хотя сцена каннибализма является самым сильным эпизодом, роман По на этом не кончается. Вскоре умирает Август, а двоих выживших, Артура и Петерса, в конце концов подбирает шхуна «Джейн Гай», направляющаяся в Антарктику; по пути шхуна делает остановку на острове Тсалал, где туземцы хитростью расправляются с ее экипажем. Спастись удается лишь двоим, они бегут на лодке, захватив заложника. Когда дело идет к загадочной развязке, давшей возможность для многочисленных толкований, беглецы видят скрытую туманной пеленой, «поднявшуюся из моря высокую, гораздо выше любого обитателя нашей планеты, человеческую фигуру в саване. И кожа ее белее белого…»[39]

Рассказ достаточно мрачный, но его одного было бы недостаточно, чтобы убедить семьи по фамилии Паркер не называть своих сыновей Ричардами. Следом идет вторая часть истории, совершенно реальный случай, произошедший на яхте «Миньонет»[40].

В 1884 году, или, говоря иначе, спустя пятьдесят лет после публикации книги По, яхта «Миньонет» покинула порт Саутгемптон и взяла курс на Сидней, Австралия. Яхта принадлежала богатому австралийцу Джеку Уонту, доверившему командование судном опытному моряку Тому Дадли. На яхту поднялись также три члена экипажа: Эдвин Стивенс, Эдмунд Брукс и юнга по имени Ричард Паркер.

Несмотря на опытность команды, судно не было создано для дальних плаваний. Чтобы избежать яростных ветров Средиземного моря, капитан решил пройти Атлантику и обогнуть Африку; однако яхту это не спасло, она потерпела крушение в южной части Атлантического океана, и четверо мужчин оказались в спасательной шлюпке на просторах открытого океана.

Когда закончились еда и вода, первое время четверо потерпевших крушение выживали, поглощая собственную мочу, а также кровь черепах. Паркер же совершил непоправимую ошибку: он выпил морской воды, чем еще больше ослабил свой организм и постепенно начал впадать в безумие.

Через несколько недель Дадли объяснил своим товарищам по несчастью, что у них нет иного выхода, кроме как пожертвовать одним из них, решив это путем жребия. Но никто не захотел подвергать себя риску и погибать на таких условиях; тогда все решили, что пожертвовать надо самым слабым, ибо он все равно обречен, причем в скором времени.

В результате мошеннической жеребьевки участь жертвы выпала на долю Паркера. Попросив прощения у Бога и помолившись за душу молодого человека, Дадли на глазах у товарищей перерезал Паркеру горло, и они принялись за еду. Этот акт каннибализма спас им жизнь, а несколько дней спустя их подобрал немецкий корабль «Монтесума».

Капитан корабля понял, каким образом выжившие нашли способ спасти свои жизни, да и Дадли оказался излишне разговорчивым. По возвращении в Англию все трое спасенных были арестованы, а двое из них в результате громкого процесса приговорены к шести месяцам тюрьмы; это дело позволило привлечь внимание общественности к проблеме давнего морского обычая, согласно которому выжившие после кораблекрушения приносят кого-либо в жертву, чтобы дать шанс выжить остальным.

Если мы вспомним сформулированное выше различие между предсказанием и предчувствием, то история, случившаяся с Ричардом Паркером, без сомнения, относится ко второй категории. Совершенно очевидно, Эдгар По никогда не намеревался делать какие-либо предсказания относительно судьбы моряков с «Миньонет», что, впрочем, не исключает, что тем или иным способом он мог узнать о ней заранее.

Предчувствие По отличается от предыдущих – например, от предчувствий Кафки – тем, что писатель предугадывает не общий вектор эволюции, а определенное событие, описанное со скрупулезной, практически немыслимой точностью, ибо в обоих случаях речь идет о корабле, потерпевшем крушение, о группе из четырех спасшихся, о решении пожертвовать одним из оставшихся в живых, а главное, о совпадении имени и фамилии жертвы.

Объяснить предугадывание события значительно сложнее, чем объяснить предвидение общего направления эволюции, ибо события происходят не в результате действия неких активных сил, чьи признаки-предвестники можно было бы уловить, а внезапно и неожиданно, что делает их предвидение тем более примечательным. А если в настоящем случае предвидение подтверждается, оно еще более уникально, так как крушение яхты «Миньонет» отделяет от выхода романа Эдгара По целых полвека.

Как размежевание между эволюцией и событием, так и разграничение между предсказанием и предчувствием не следует считать постоянным показателем, ведь целый ряд фактов, о которых заявлено в предчувствиях, может относиться сразу к обеим категориям. Однако чтобы лучше ориентироваться среди широкого поля предвидений, небезынтересно было бы отграничить факты, которые кажутся совершенно неожиданными, от фактов, находящихся в русле более общей эволюции, предполагаемыми составляющими которой они являются.

История Ричарда Паркера ставит иной вопрос, относящийся к ее месту в произведении По и тому небольшому пространству, которое она там занимает.

В то время как тоталитарный универсум, описанный Кафкой, находится в центре двух его романов, а в творчестве Жюля Верна сфокусировано на научных изобретениях, у По все обстоит совершенно иначе, и сцена каннибализма, хотя и производит жуткое впечатление, является всего лишь одним из множества эпизодов приключенческого романа.

В таком случае можно задаться вопросом, насколько легитимно рассматривать как предвидение единичный эпизод внутри целостного произведения, остальное содержание которого не носит провидческого характера, и не рискуем ли мы таким образом потерять из виду основную направленность романа в ущерб второстепенной детали, ставшей заметной исключительно по причине ее возможного совпадения с действительностью.

На этот вопрос существуют два ответа. Первый заключается в том, что нет никаких указаний, что эпизод с каннибализмом является единственным предостережением. Однако возможность узнать, не реализовались ли без нашего ведома какие-либо предостережения, необычайно мала, и мы не можем с точностью сказать, что сочинение раскрыло нам все свои предвидения, а потому, возможно, находка белого гиганта, увиденного Пимом и его товарищами в последних строках романа[41], нам еще предстоит.

Впрочем – а скорее это даже ключевой момент, – никто никогда не утверждал, в том числе среди сторонников самых невероятных гипотез, что сочинения-предчувствия были полностью посвящены описанию будущих событий. Попытка любой ценой выявить все виртуальные сообщения, содержащиеся в литературных текстах, может стать навязчивой идеей, рискующей отвратить умы от поиска истинных предвидений.

Таким образом, не подвергая сомнению провидческий характер литературы, следует выяснить, могут ли события случайные, не отражающие ни прошлого, ни настоящего, периодически вторгаться в реальные события, которыми вдохновляются создатели литературных произведений, и стоит ли учитывать эти случайности в нашем анализе, а также как они могут быть нам полезны.

Если прибавить к списку жертв, отнюдь не исчерпывающему, некоего Ричарда Паркера, который фигурировал среди жертв с «Фрэнсис Спайт» – корабля, потерпевшего крушение в 1846 году, и тогда тоже были отмечены факты каннибализма, – становится понятно, что семьи американских моряков, носящих фамилию Паркер, не раз подумают, прежде чем называть ребенка, и в случае, если они хотят, чтобы тот продолжил семейную профессию, благоразумно предпочтут дать ему более безопасное имя – Джеймс, Джон или Уильям.

Глава IV. Природные катастрофы

«Поэт жив!» – радостно выкрикивала охваченная энтузиазмом толпа соотечественников выдающегося современного гаитянского поэта Франкетьена, когда в январе 2010 года всех облетела новость, что, хотя дом поэта и разрушен во время землетрясения, сам он остался жив.

Об этом всеобщем ликовании рассказал Дани Лаферьер, который вместе с другим романистом Лионелем Труйо и скульптором Лионелем Сент-Элуа пришел справиться о своем друге и, стоя перед разрушенными стенами его жилища, печально думал, что надежды больше нет. Но соседи, проживавшие окрест, быстро успокоили его: «Наш писатель цел и невредим!»[42]

На земле Гаити, где писателей немногим меньше, чем жителей, землетрясение, случившееся 12 января 2010 года и унесшее жизни сотен тысяч жертв, нашло свое отражение во многих художественных произведениях, и в частности в книгах Дани Лаферьера «Все сотрясается вокруг меня» и Яник Лаан «Разрывы».

Но среди всех сочинений, посвященных природной катастрофе на Гаити, особое место занимает пьеса Франкетьена «Меловиви, или Ловушка»[43], где с поистине удивительной силой описаны землетрясение и его драматические последствия для острова.

В начале пьесы мы встречаемся с двумя персонажами, названными просто А и Б, которые оказались «узниками, запертыми под обломками рухнувшего в результате стихийного бедствия дома, разграбленного и без выхода»[44]:

Б: В странном неясном пространстве.

Пространстве непостижимом.

А: Пространстве разрушенном.

Б: Пространстве растерзанном.

А: Пространстве раздробленном. [45]

А: Нет больше пространства.

Б: Нет больше времени[46].

Пьеса построена вокруг немногословного диалога двух персонажей, которые, оказавшись запертыми в пространстве, откуда они не могут выбраться, в ходе более или менее абсурдного диалога представляют окружающий их апокалиптический универсум.

Хотя в тексте напрямую и не говорится, когда разразилась катастрофа, подробности которой в нем описаны, однако не остается никаких сомнений, что речь идет о землетрясении 12 января 2010 года, и любой житель Гаити это понимает, ибо ссылки на природное бедствие многочисленны и очевидны.

Действительно, речь, без сомнения, идет о городе, рухнувшем после подземного толчка в бездну и явившем нам целый ряд картин одна ужасней другой: «Нагромождение хлама, обломков, мусора и отбросов, скопившихся в городах, каналах, реках, грязных илистых устьях, впадающих в океанские воды, превратившиеся в вязкие болота»[47].

Урбанистический пейзаж, детали которого настолько реалистичны, что просто не могли быть придуманы, наглядно напоминает о разрушениях и опустошениях, вызванных губительной силой землетрясения:

А: Настоящая оргия злоключений. Гостиничные неприятности. Планета в разломе.

Б: Мы отплясываем на наших руинах. И вертим задом среди бездумного разгула.

А: Беззаботно топчемся в пьяном угаре, скачем по обломкам, по нечистотам, по нашим мерзостям и нашим отходам[48].

Местами кажется, что напоминание о катастрофе зримо заполняет собой все, даже речь, слова которой, словно рассыпавшийся в прах город, осыпаются, столкнувшись с тем невыразимым, что не может найти место в упорядоченном описании.

Драма заключается не только в разрушении города, в котором очевидно повинны силы земных недр, ее причина обозначена очень точно и даже названа самим поэтом: «Нет света! Никакого света! Чертовски темно! Дурацкие сумерки, сочащиеся через арматуру, разбитую бессовестными подземными толчками»[49].

Тот самый миг, когда земля раскололась, скоротечный и бесконечный одновременно, миг, когда планета заколебалась, восстанавливается при помощи письма, выбора ритма и игры звуков и слов, стремящихся оживить движение, ведущее к разрушению: «Но планета шатается. Планета качается. Планета разрывается. Планета раздирается. Планета спотыкается. Планета оплошала. Планета завихляла. Планета затряслась и зашлась, от ужаса потрясенная и страхом разворошенная. Нет света. Ни единого огонька. Ты не чувствуешь, как земля кренится. Земля склонилась»[50].

Колебания земли продолжаются и после того, как земля раскололась, и выжившие, подобно двум персонажам, чей диалог несет слово поэта, погружаются в мир, где у них больше нет целей, которые помогли бы им выбраться:

А: Послушай, в какую это завальную яму нас занесло?

Б: Понятия не имею. Полностью отрезаны от мира.

Совершенно пропащие.

А: Лишь тени вокруг нас порхают.

Б: Мы слышим крики. Но не видим никого.

А: Спереди сзади.

Справа и слева,

Полверха и полниза.

Головой вниз[51].

Так пьеса пытается заставить зрителя пережить особое головокружение, вызванное землетрясением, головокружение, угрожающее не только физическому здоровью, но и способное полностью уничтожить систему знаков, связывающих нас с миром и дарующих непрочную опору хрупкому чувству нашей идентичности.

По отношению к остальной литературе, посвященной землетрясению на Гаити – среди которой упомянутые выше романы, – пьеса Франкетьена занимает особое место, ибо она написана за два месяца до катастрофы. В момент землетрясения она была не только завершена, но ее уже репетировали на сцене.

Но даже если Гаити, по определению геологов, относится к сейсмической зоне, такой силы землетрясения, как в 2010 году, происходят там далеко не часто[52]. А пьеса-предчувствие Франкетьена тем более поразительна, что она написано незадолго до наступления катастрофы, словно поэт физически ощущал ее приближение.

Таким образом, Франкетьен мог всего лишь обратить внимание на сходство между бедствием, описанным в его в пьесе, и тем несчастьем, которое вскоре постигло его страну, словно между событием и сообщением о нем существовала некая связь. И он не преминул высказаться об обстоятельствах, при которых ему пришлось заранее рассказывать о землетрясении.

На вопрос, как ему пришла в голову идея «пьесы, которая, словно предостерегая, напоминает о трагедии 12 января»[53], Франкетьен ответил: «В ноябре 2009 года ночью меня разбудил загадочный и вместе с тем знакомый голос и попросил меня написать новую пьесу для театра, а именно пьесу об экологии, потому что земле грозит опасность»[54].

А чтобы объяснить совпадения между его пьесой и землетрясением, Франкетьен без колебаний использовал термин «ясновидение», сверхъестественное явление, которое он связывал с традициями культа вуду, оказывающего большое влияние на нравы и менталитет жителей острова: «Мы не впервые сталкиваемся с ясновидением. Многие поэты обладают этой способностью и наделены даром пророчества. Я родился и вырос в таинственной атмосфере религии вуду, которая произвела на меня глубокое впечатление. И хотя я сам не являюсь адептом вудуизма, я признаю важность его вклада в развитие гаитянской культуры, ибо именно культ вуду сформировал нашу культурную матрицу»[55].

Отсылка к вуду – культу, широко распространенному на Гаити, – напоминает о том, что многие писатели, принадлежащие к самым разным культурам, уверены в существовании невидимых явлений, недоступных пониманию разумом. Читая комментарии поэта, не приходится сомневаться, что внутри него происходил некий трансцендентный процесс, таинственным образом открывший ему доступ к событию, которое только должно было произойти: «Со временем пьеса обрела собственные характеристики, собственную поэтическую атмосферу, которые мне очень понравились, ибо, в сущности, меня воодушевляет исключительно поэзия. Трансцендентный характер поэзии позволяет мне посредством метафор выразить то, что я называю эстетикой хаоса, разрухи и неожиданного. Жизнь устроена так, что большая часть явлений не принадлежит к объектам видимого порядка, а представляет собой вещи неосязаемые и нематериальные. Я знаю, что мои размышления могут вызвать смятение в некоторых рационалистических умах. Что ж, мне жаль их!»[56].

Если придерживаться классификации, предложенной выше, то в этом случае мы находимся скорее в рамках события, нежели эволюции, иначе говоря, внутри загадочного явления, значимого, прежде всего, своими последствиями, а не внутри факта, вписанного в непрерывную рациональную последовательность, этапы которой могут быть заранее предугаданы и даже получить научную оценку.

Однако при сравнении с предыдущим случаем, а именно с крушением «Миньонет», становится заметна существенная разница. В то время как По описывал событие, случившееся пятьюдесятью годами позднее, при котором он сам не мог присутствовать, Франкетьен вспоминает одновременно и коллективную, и свою собственную судьбу, ибо он сам является одной из жертв того события, о котором известил, хотя ему повезло и после землетрясения он остался жив.

Случай Франкетьена во многом напоминает те случаи, которые я проанализировал в работе «Завтра уже написано»[57], где представил жизнь и произведения авторов, заранее описавших самое важное событие в их жизни (любовное свидание, несчастный случай, болезнь, смерть…), словно они уже пережили его, а потом нашли в себе смелость рассказать о нем.

Изучая указанные выше случаи, я задавался вопросом, относятся ли они к явлению, которое мы называем самореализующимся пророчеством – пророчеством, субъект которого неосознанно стремится его реализовать, чтобы подтвердить собственное предсказание, – а если относятся, то каким образом писатели подсознательно старались избежать того конца, который они себе предсказали.

Безусловно, случай Франкетьена к таким пророчествам не относится, ибо землетрясение имеет природную причину. С другой стороны, вопрос, поставленный здесь, заключается в том, чтобы узнать, может ли будущее участие писателя в событии сделать его письмо более выразительным и сыграть определенную роль в его поэтическом предвидении. Также есть основания предположить, что сам факт личного участия в событии, как в случае с Франкетьеном, присутствовавшим при катастрофе, увеличивает возможность ее предчувствия и позволяет заранее определить ее знаки-предвестники.

С чем мы имеем дело в настоящем случае: с предсказанием или с предчувствием? Хотя Франкетьен говорит о пророчестве и ясновидении, мы видим, что речь не идет о тех предсказаниях, какие встречаются у Жюля Верна; скорее всего, речь идет о предчувствии, хотя ничто не мешает нам считать, что данное предчувствие могло подпитываться персональными размышлениями об общей сейсмической ситуации на планете Земля, и в частности на Гаити.

Но пример землетрясения на Гаити вызывает особый интерес, так как оно предоставляет модель события, позволяющую это событие осмыслить, тем более что Франкетьен оказался его жертвой. Ведь землетрясение действительно является событием, которое часто само сообщает о себе, ибо оно не возникает ex abruptо[58], и чаще всего ему предшествуют неприметные признаки, которых люди могут и не заметить.

В этом смысле землетрясение побуждает нарушать хронологию, потому что разразившаяся катастрофа уже предупредила о своем приближении, и не исключено, что в этом случае написанный рассказ расположится в промежуточном времени – между событием и самим рассказом, побуждая, отступив от традиционных моделей, разобраться в провидческих способностях литературы.

Я предлагаю назвать линией разлома маркеры различного порядка, оставленные событием еще до его наступления, ибо они сходны с теми трещинами, что образуются на поверхности Земли в ряде мест нашей планеты, расположенных в зоне повышенной сейсмичности, и заранее вычерчивают контуры неизбежного прорыва земной коры; конкретный же день катастрофы остается неизвестным.

На линиях разлома, конфигурации которых безошибочно определяют наиболее восприимчивые умы, в то время когда взору большинства их четкие следы недоступны, могут быть выявлены наиболее уязвимые места, где предчувствуемое событие имеет больше всего шансов реализоваться, и которые я предлагаю называть точками прорыва.

И, продолжая хранить верность сейсмологическому вокабуляру, я советую называть пред-импульсами те легкие толчки, которые события или процессы порождают до того, как они произошли, так же как подземные толчки вызывают вибрацию поверхности Земли раньше, чем произойдет само землетрясение.

Представленная сейсмологическая модель, примененная к другим ситуациям, помимо содрогания земной коры, может помочь нам понять, не обращаясь к недоступным разуму постулатам культа вуду, как некоторые события посылают свои знаки раньше, чем произойдут на самом деле, и каким образом отдельные люди интуитивно чувствуют их приближение.

Соответственно получается, что литературный текст, подобно сейсмографу, способен улавливать информацию, не всегда воспринимаемую разумом, а наше тело и наше бессознательное непроизвольно регистрируют их по примеру животных, спасающихся бегством от катастроф, о неизбежном наступлении которых они узнают путями, известными им одним.

Четыре только что приведенных мною примера, разумеется, не исчерпывают все возможные случаи литературного предвидения, но, опираясь на несколько простых понятий, они позволяют показать, как осмысление предвидения сталкивается с многочисленными ситуациями, где в игру вступают многообразные системы причинных связей, и как из-за этого сложно вынести то или иное суждение.

После того как приведены примеры и предложены первичные классификации, которые в дальнейшем будут уточняться в зависимости от их использования, пора сделать еще один шаг и рассмотреть основные теории, дающие представление о провидческих возможностях литературы.

Как напоминает Робертсон, обеспечение безопасности на «Титанике» считалось требованием безусловным и первостепенным. Поэтому инженеры установили в трюме перегородки с герметичными дверями – на случай, если вода хлынет через пробоины в эту часть корабля, судно не пойдет ко дну: «Поворотом рычага на мостике, машинном отделении и еще в дюжине мест на палубе могли закрываться в течение полуминуты девяносто две заслонки девятнадцати водонепроницаемых отсеков. Эти заслонки могли закрываться также и автоматически в случае поступления воды. При затоплении девяти отсеков корабль еще оставался бы на плаву, а так как в любом известном морском инциденте невозможно затопить такое их количество, «Титан» считался практически непотопляемым»[59].

Заимствуя у создателей «Титаника» герметично закрывающиеся перегородки, Робертсон щедро добавляет еще четыре (девятнадцать перегородок на «Титане» и пятнадцать на «Титанике»), но главное, он заимствует у них слово, которое будет неразрывно связано с «Титаником» с момента его постройки и до момента спуска на воду, слово, которое убедит всех совершить переход на этом корабле, ибо он обладает таким замечательным качеством, как «непотопляемость».

Но автор также не забывает напомнить, что безопасность является слабым местом «Титаника», ибо на нем недостаточно спасательных шлюпок, в результате чего абсолютное доверие, которое конструкторы, равно как и пассажиры «Титаника» могут питать к кораблю, становится относительным: «Непотопляемый – то есть неразрушимый, – он был оснащен столькими спасательными шлюпками, сколько предписывалось законом. Эти шлюпки, в количестве двадцати четырех, содержались для надежности укрытыми и привязанными за полуклюзы к верхней палубе, готовыми при спуске на воду держать на плаву пятьсот человек. Он обходился без громоздких спасательных плотов»[60].

Как стало известно сегодня и как прекрасно объясняет Робертсон, именно нехватка спасательных шлюпок (двадцать четыре на «Титане», двадцать на «Титанике») стала главной причиной гибели людей. Если уверенность, что творение рук человеческих недоступно для любого рода разрушения, можно считать первой глупостью, то вторая глупость заключалась в том, что все настолько были в этом убеждены, что не предусмотрели дополнительных мер безопасности на случай катастрофы.

Журналист и спиритуалист, Стед был еще и писателем. В частности, он является автором необычной новеллы под названием «Как почтовый пароход потерпел крушение посреди Атлантики. Рассказ, написанный выжившим», появившейся в марте 1886 года в газете, которую Стед возглавлял, а именно в «Пэлл Мэлл газетт»[61].

На пятую ночь перехода через Атлантику («Титаник» также погрузился в морскую пучину на пятую ночь) рассказчик, совершавший путешествие на корабле, прогуливался по палубе. Заметив спасательные шлюпки, он быстро подсчитал их и отметил, что в случае кораблекрушения они смогут принять меньше половины пассажиров.

Когда он вернулся к себе в каюту и лег спать, его корабль столкнулся с трехмачтовым судном и начал медленно идти ко дну. Пассажиров, сообразивших, что не всем им удастся спастись, охватила паника, и капитану пришлось применить оружие, чтобы дать возможность команде спустить на воду шлюпки.

Рассказчик, для которого места в шлюпке не нашлось, был вынужден вместе с несколькими сотнями других пассажиров остаться на тонущем судне. Он очутился в ледяной воде и неминуемо погиб бы, если бы ему не удалось доплыть до шлюпки и вскарабкаться на борт.

Новелла кончается словами, добавленными главным редактором газеты; в свое время слова эти исполнятся для Стеда глубокого смысла, важность которого он тогда явно недооценил: «Это очень точный рассказ о том, что могло бы случиться и что, в сущности, и произойдет, если пассажирские суда будут выходить в море без достаточного количества спасательных шлюпок».

ГИПОТЕЗЫ

Но Стед не остановился на одной новелле. В 1893 году в «Ревью оф Ревьюс» он публикует длинный рассказ «Из Старого света в Новый»[62], где также описывает кораблекрушение.

Действие происходит на корабле «Мажестик», курсирующем между Саутгемптоном – именно оттуда в свое время отправится в плавание «Титаник» – и Соединенными Штатами. Во время перехода миссис Ирвин, пассажирка, наделенная способностями медиума, видит во сне крушение большого корабля «Энн и Джейн», который идет ко дну после столкновения с айсбергом.

Миссис Ирвин рассказывает свой сон другому пассажиру, обладающему такими же способностями, Джеку Комптону, и тот внимательнейшим образом выслушивает ее. Сам он сходным образом (он практикует автоматическое письмо) получил похожее известие: его друг Джон Томас, совершавший плавание на «Энн и Джейн», звал его на помощь, так как корабль затонул, а он сам вместе с несколькими пассажирами сумел спастись, спрыгнув на айсберг, ставший причиной катастрофы.

Комптон пытается убедить капитана «Мажестика», собиравшегося изменить курс, чтобы не попасть в полосу тумана, не менять направление корабля и оказать помощь потерпевшим кораблекрушение. Он объясняет, что «Мажестика» пройдет рядом с айсбергом, как в действительности и происходит, и таким образом спасает жизнь своему другу.

У Комптона очень много общего со Стедом[63], который, смешивая реальность и вымысел, сделал ответственным за гибель «Мажестик» человека, хорошо известного в морских кругах, а именно Эдварда Смита, который впоследствии станет капитаном «Титаника» и погибнет вместе с ним.

Впрочем, именно на этом корабле Стед с ним и познакомится. Но в то время как любой здравомыслящий человек, которому предсказали, что он погибнет во время кораблекрушения, и который посвятил этому событию несколько рассказов, наверняка стал бы избегать морских путешествий, 10 апреля 1912 года Стед прибыл в Саутгемптон и поднялся по трапу на «Титаник».

Место на «Титане» занял герой книги, некий Джон Роуланд, бывший офицер, разжалованный в матросы и брошенный женой из-за пристрастия к спиртному. Теперь волею случая его бывшая жена Мира оказалась на том же корабле вместе с дочерью, которую также зовут Мира.

Роуланду предстоит сыграть главную роль в судьбе корабля. Взяв за образец «Титаник», который при выходе из порта чуть не врезался в пакетбот «Нью-Йорк», Робертсон вообразил, что набравший скорость «Титан» разрезает надвое грузовой корабль и не может остановиться. Понимая, что он совершил преступление, капитан «Титана» собирает у себя в каюте несколько членов экипажа, присутствовавших при столкновении, и, напоминая о высших интересах компании, покупает их молчание. И только Роуланд отвергает его предложение.

Тогда капитан предпринимает попытку скомпрометировать Роуланда, заранее превратив его в ненадежного свидетеля. Он подсовывает ему в карман бутылку со спиртным, а затем, видя, что Роуланд не поддался искушению, подсыпает гашиш ему в кофе. А затем приказывает Роуланду отправиться дозорным на мачту, иначе говоря, выполнить ответственное поручение, и тогда все смогут увидеть, что Роуланд неспособен исполнять свои обязанности, а значит, свидетельство его не будет стоить ничего.

Кого из пассажиров «Титаника» имел в виду Робертсон, создавая вымышленную интригу своей книги? Так как сразу на ум приходит несколько имен, вполне возможно, что речь идет о собирательных образах, прототипами которых послужили несколько реальных лиц, легко идентифицируемых на основании отчетов о катастрофе.

Имя Роуланд навеяно именем Роуланда Уинстона, стюарда с «Титаника», который перед этим в той же должности ходил на корабле «Мажестик», принадлежавшем той же компании, что и «Титаник». В отличие от героя Робертсона, ему не повезло: он погиб во время кораблекрушения. Тело его найдено не было.

Имя Мира заимствовано у одной из пассажирок «Титаника», Миры Раймонд Харпер, урожденной Хэкстон, которая путешествовала с мужем первым классом и вместе с ним сумела занять место в шлюпке № 3, которую подобрал пароход «Карпатия».

А имя капитана «Титана» Бриса с разницей в одну букву совпадает с именем одного из матросов «Титаника», Уолтера Томаса Брайса, который, как и его почти тезка, выжил, заняв место в шлюпке № 1.

Глава I. Эффект грабель

Первое слово, какое приходит в голову, когда речь заходит о феномене литературного предвидения, – это слово, которое я до сих пор не решился употребить по причине его большой смысловой нагрузки, направляющей мысль во вполне определенную сторону; слово это «совпадение».

Его регулярно используют все те, кто сомневается, что литература способна предвидеть будущее, и таким образом сводят на нет не только изучаемое явление, но и идею этой книги, теряющей всяческий смысл, если совокупность единичных ситуаций, где реальность берет за образец литературу, мы отнесем на счет простого случая.

В 2001 году, то есть будучи уже знаменитым благодаря двум предшествующим книгам, Мишель Уэльбек опубликовал свой третий роман «Платформа»[64].

Главного героя, являющегося одновременно и рассказчиком истории, зовут Мишель, так же как и автора, чей разочарованный и циничный взгляд на мир он полностью разделяет. Мишель работает в министерстве культуры, где готовит документацию для проведения выставок современного искусства.

Через год после смерти отца, убитого каким-то бродягой, он едет туристом в Таиланд. Описывая полет и туристов, с которыми ему довелось столкнуться, рассказчик предоставляет Уэльбеку возможность создать сатирические портреты своих современников.

Но не все так плохо в путешествии по Азии, ведь именно в этой поездке рассказчик встречает молодую девушку Валери, занимающую высокую должность в агентстве «Нувель Фронтьер», влюбляется в нее, и она на время возвращает ему вкус к жизни: «В этой жизни случиться может все, но обычно не случается ничего. Однако в этот раз в моей жизни случилось настоящее событие: я нашел любовницу, и она сделала меня счастливым»[65].

Валери работает ассистенткой большого босса Жан-Ива, которому предложили занять важный пост в филиале некогда преуспевавшей, а ныне убыточной компании «Аккор», владеющей небольшой сетью клубных гостиниц под названием «Эльдорадор», поручив ему любыми способами, какие сочтет нужными, сделать предприятие снова прибыльным.

И вот, когда Мишель вместе с Жан-Ивом И Валери едет на Кубу в одну из клубных гостиниц на месте проанализировать причины оттока клиентов, у него возникает идея предложить друзьям ориентировать стратегию «Эльдорадора» на сексуальный туризм, привлекая к работе в клубе местных сводников: «Итак, – продолжал я, – с одной стороны – сотни миллионов жителей развитых стран; у них есть все, чего они пожелают, за исключением одного: сексуального удовлетворения; они его ищут, ищут, не находят и оттого несчастны донельзя. С другой стороны – миллиарды людей, у которых нет ничего; они голодают, умирают молодыми, живут в антисанитарных условиях, им нечего продать, кроме своего тела и своей неиспорченной сексуальности. Чего же тут непонятного, это ясно как день: идеальные условия для обмена. Деньги на этом можно делать немыслимые: что там информатика, биотехнологии, средства массовой информации – тут ни один сектор экономики не идет в сравнение»[66].

Друзья, пребывающие в поисках новой концепции развития клубного отдыха, тотчас принимают предложение Мишеля и проверяют его при поддержке одной немецкой гостиничной сети, которую не слишком заботят этические вопросы; заказы на клубный отдых в гостиницах нового типа под названием «Афродита» немедленно возрастают.

Отпраздновав начало нового туристического сезона, главным привлекающим компонентом которого становится секс, Жан-Ив, Валери и рассказчик отправляются в Таиланд, в Краби, открывать очередной отель «Афродита». По-прежнему влюбленный в свою подругу, Мишель по ее совету решил бросить все и перебраться на жительство в Азию, где вдали от западной цивилизации он наконец обретет полноту жизни: «Я вдруг ощутил неловкость оттого, что рассматриваю общество как естественную среду – саванну или джунгли, – к которой вынужден приспосабливаться. А что я плоть от плоти этой среды – такой мысли у меня никогда не возникало, будто атрофировалось что-то. С такими индивидами, как я, общество вряд ли выживет; я же мог выжить с женщиной, которую люблю, и постараться сделать ее счастливой»[67].

Примирение рассказчика с самим собой будет недолгим, ибо История внезапно настигнет его и со всей яростью нанесет удар, такой, какого он никак не мог ожидать: «Я снова с благодарностью посмотрел на Валери и в эту минуту услышал справа какой-то щелчок. Прислушавшись, я различил шум мотора, доносящийся со стороны моря, затем он внезапно оборвался. На краю террасы высокая блондинка поднялась во весь рост и громко заорала. Раздался сухой треск автоматной очереди. Блондинка повернулась к нам, хватаясь руками за лицо: пуля угодила ей в глаз, в глазнице зияла кровавая дыра; женщина бесшумно рухнула на пол. Затем я увидел троих мужчин в тюрбанах, они приближались с автоматами наперевес»[68].

Следует вторая очередь, на этот раз задевающая Жан-Ива и Валери, за ней начинается беспорядочная стрельба, а затем происходит сильный взрыв от разорвавшейся бомбы: «Мне показалось, что у меня лопнули барабанные перепонки; меня оглушило, но, несмотря на это, через несколько секунд я услышал чудовищные, нечеловеческие, поистине адские крики»[69].

Рассказчик остался невредим, Жан-Ив ранен в руку, Валери погибла. Резня в Краби кладет конец программе «Афродита». Впав в свою обычную депрессию, рассказчик возвращается во Францию, где ему приходится лежать в психиатрической клинике. Наконец он решает окончательно уехать в Азию и ждать там смерти: «В отличие от других азиатских народов, тайцы не верят в привидения и мало заботятся об участи покойников; чаще всего хоронят их в общей могиле. Поскольку я не оставлю специальных указаний, так же поступят и со мной. Выпишут свидетельство о смерти и далеко отсюда, во Франции, поставят галочку в книге актов гражданского состояния. Кое-кто из бродячих торговцев, привыкших встречать меня на улице, покачает головой. Квартиру мою сдадут другому иностранцу. И меня забудут. Очень быстро»[70].

12 октября 2002 года, год спустя после выхода книги Уэльбека, опубликованной в начале 2001 литературного года, террорист по имени Икбал вошел в бар «Пэдди» в городе Куте, что расположен на Бали, в Индонезии. В этом баре устраивали дискотеки, запрещенные для индонезийцев – местные жители могли прийти туда только в сопровождении иностранца – и посещаемые в основном немцами и австралийцами. Было одиннадцать часов вечера.

За спиной Икбала висел рюкзак с небольшой бомбой, взрыв которой уничтожил восемь человек. Когда гости дискотеки в панике бросились к выходу, неподалеку от здания прогремел еще один взрыв: взорвался грузовичок, припаркованный возле «Сари-клуб», жертвами стали сто восемьдесят человек. Во время террористических актов на Бали в общей сложности погибли двести два человека, из них восемьдесят восемь австралийцев и тридцать восемь индонезийцев.

В 2003 году начался судебный процесс, в результате которого несколько десятков обвиняемых были осуждены, а трое приговорены к смертной казни; приговор привели в исполнение в 2008 году. Еще несколько человек погибли во время проведения полицейской операции. Проповедник Аба Бакар Ба’азир, которого считали идеологом террористической группы, провел несколько лет в тюрьме, но потом был отпущен на свободу.

Еще один процесс состоялся в 2012 году: на нем судили Умара Патека, пиротехника, подготавливавшего теракты. Выступая в свою защиту, он заявил, что его участие в организации было минимальным, и выразил сожаление, что его работа погубила так много невиновных. Он попросил прощения у жертв и их семей и был приговорен к двадцати годам тюрьмы.

«Может ли роман предсказать будущее»? – задается вопросом Жан-Люк Азра в статье, озаглавленной «Роман-предчувствие». «В это действительно веришь, – пишет он, – ибо вымышленный теракт, описанный в романе «Платформа» (вышел 24 августа 2001 года) и теракт на Бали (случившийся 12 октября 2002 года), и правда, обладают невероятным сходством. Сразу после 11 сентября пресса уже писала о пророческом характере романа (вышедшем на две недели раньше нападения на Центр мировой торговли), предсказавшего подобного рода теракты. Но сообщение о недавнем теракте на Бали стало еще более точным – и из-за этого еще более тревожным – подтверждением провидческих способностей Уэльбека»[71].

Нельзя пренебрегать сходством между событиями в Краби и на Бали. Оба раза речь идет о покушении исламистов, совершенном в два приема, осуществленном в Юго-Восточной Азии, в городах, названия которых звучат очень похоже, и в местах развлечений, отведенных для иностранцев. Даже причина в обоих случаях одинаковая: протест против разгула сексуальной вседозволенности и превращения западными туристами человеческого тела в предмет купли-продажи. А тот факт, что преступления были совершены с интервалом в год, лишь усиливает тревожное совпадение.

Чтобы объяснить целую цепочку сходств, на ум сразу приходит мысль о совпадении. Она основана на отсутствии видимой причинной связи между двумя событиями, которые мы мысленно противопоставляем. Если у меня в голове возникает образ какого-нибудь певца, а спустя несколько минут я вижу его имя на афише, вывешенной на улице, нет оснований думать, что между этими двумя фактами есть связь, и наиболее подходящим словом, которое может их соотнести, станет «совпадение».

Термин совпадение кажется вполне подходящим для определения сходства терактов в Краби и на Бали, но только в той мере, в какой априори могут быть исключены две самые очевидные причинные связи, согласно которым одно из событий – А или Б – могло подражать другому событию.

Первая возможная связь состоит в том, что исламские террористы могли ознакомиться с романом Уэльбека и взять из него идею теракта. Вероятность такого предположения невелика, ибо трудно представить себе индонезийских террористов, читающих роман Уэльбека. Даже если представить, что они каким-то образом ознакомились с этой книгой, непонятно, зачем им нужно было заимствовать из нее интригу.

Если событие Б никак не могло совершиться под воздействием события А, то соответственно также невозможно, чтобы Уэльбек мог заранее узнать замыслы индонезийских исламистов, а тем более предвидеть тип теракта, который они готовят, и тип места, где они собираются его совершить.

На этих двух явных невозможностях и основана гипотеза о совпадении, гипотеза, оспаривающая не сходство, а существование причинно-следственной связи между двумя фактами, обладающими известным сходством. Так как ни одно из двух событий не копировало другое, очевидно: чтобы осознать подобное сходство, остается лишь призвать на помощь случай.

Защитники этой гипотезы непременно подчеркнут, что, несмотря на поразительное сходство обоих событий, имеется ряд отличий, как, например, место совершения теракта – Таиланд в одном случае, Индонезия в другом – или число жертв. Частичный характер совпадений еще больше подчеркивает тот факт, что речь идет всего лишь о совпадениях, не заслуживающих рационального анализа.

Одним из аргументов сторонников принципа совпадения является то, что Джеральд Броннер, посвятивший совпадениям целый труд, назвал «ошибочным пренебрежением размером образца». Ошибка состоит в непризнании того, что событие, очевидно выходящее за рамки обычного, становится значительно более заурядным, если принять во внимание многочисленные аналогичные случаи, из которых оно было предварительно отобрано: «Ошибочность этого умозаключения становится явной, когда мы сталкиваемся с событием, которое само по себе невероятно, однако вытекает из несметного числа подобного типа событий. Нам кажется, что случилось нечто экстраординарное, потому что мы не можем или не хотим рассматривать природу той последовательности, откуда событие проистекает. Бывают совпадения настолько невероятные, что мы вполне обоснованно не приписываем их случаю. Проблема заключается в том, что любое явление может быть как исключительным (ибо возможность его возникновения очень мала), так и результатом случая, если оно является звеном бесконечной цепи аналогичных явлений»[72].

Чтобы применить этот аргумент конкретно к роману «Платформа», говорить о предвидении означало бы забыть, что в тысячах книг, опубликованных в годы, предшествовавшие теракту, о нем ничего не говорится, или если вписать приведенный пример в более узкий контекст, приняв в внимание, что Мишель Уэльбек описал немало других ситуаций, не нашедших своей реализации в жизни.

Теория совпадений подкрепляется тем, что Броннер называет «эффектом грабель». В повседневной жизни мы часто удивляемся сходству многих явлений, особенно когда вспоминаем о существовании закона серийности, ибо интуитивно мы улавливаем, что сходные явления должны быть стройно организованы, а не собраны в разрозненные группы. Их близость во времени – в нашем случае это два теракта, произошедшие с интервалом в год, – кажется нам знаком некоего сверхъестественного вмешательства.

Однако, согласно Броннеру, нет никаких причин для того, чтобы случай по своей воле распределял события на основании эстетических критериев, располагая их на равных интервалах, словно зубья грабель. Но именно потому, что эти события являются результатом случая, не подчиняющегося никакой логике, они иногда группируются во времени, создавая впечатление вмешательства высшей силы: «Все происходит, как если бы наш ум, симулируя случайность, провел по нагромождению беспорядочных событий ментальными граблями, создав таким образом распределение более равномерное, нежели то, которое производит случай с грудой фактов»[73].

Итак, как это ни парадоксально, признание важности беспорядка заставляет предположить, что беспорядок вопреки нашим ожиданиям может проявляться в виде образов, расположенных на первый взгляд упорядоченно, и в этой упорядоченности мы попытаемся отыскать некую логику, существующую пока только в нашем уме.

Когда приходится держать в уме заблуждения сторонников подобной точки зрения, с полным правом критикуемой приверженцами совпадения, надо также пояснить очевидность этих заблуждений. Ведь получается, что сходство между терактами в Краби и на Бали обязано многочисленным книгам, где не предсказано теракта в Азии. Однако в таком случае приходится признать, что в то же самое время произошло еще больше событий как частной, так и общественной жизни, иные из которых, возможно, были предсказаны в каком-нибудь из множества изданных сочинений.

В действительности же мы имеем дело не с одной, а с двумя бесконечными сериями фактов, которые после решения сосредоточиться только на одном предсказании оказываются отложенными до лучших времен.

Также нельзя с уверенностью утверждать, что речь идет о единичном совпадении. И вряд ли от писателя, способного предвидеть события, позволительно требовать безошибочных предсказаний в каждом его высказывании; пассажи, которые в ряде книг Уэльбека можно рассматривать как провидческие, касаются скорее явлений недалекого будущего, нежели собственно событий, событий stricto sensu[74]; к примеру, ничто не говорит о том, что во Франции однажды не установится мягкая форма исламского правления, как сообщает роман «Покорность»[75].

Но гипотеза о совпадении, по крайней мере в данном конкретном случае, оспаривается критиками, не разделяющими два типа сообщений – предсказание и предчувствие, о чем мы писали выше. Эти критики совершенно не признают того факта, что писатель может размышлять над современными ему процессами, происходящими в мире, и делать из них собственные выводы как в теории, так и на практике, в своих книгах.

Вне зависимости поставленного вопроса, «видел» ли Уэльбек заранее теракт или какие-либо приготовления к нему, можно быть уверенным, что он обдумывал те риски, что угрожают международному сообществу в связи с активизацией исламизма на фоне взрыва сексуального либерализма.

Нет ничего удивительного в том, что Уэльбек, который уже давно размышляет о проблеме исламизации, представил себе, что учреждение, предназначенное для эротических встреч, может вызвать недовольство местного населения и реакцию мусульманских экстремистов. Эпизод с терактом преподнесен в рамках конфликта, оцениваемого многими, включая самого автора, как столкновение между культурой тела и выгодой, главенствующими в нашем обществе, и религиозной идеологией, критикующей его за приверженность материальным ценностям.

Мы видим, что, делая выбор, не обязательно противопоставлять гипотезы о совпадении и предвидении, тогда как бескомпромиссная форма рационализма пытается навязать нам именно противопоставление. Задаваясь вопросом, является ли сходство двух событий скорее совпадением, нежели предвидением, мы запираем себя в рамки дилеммы, которая, по сути, запрещает размышлять над тем, что же на самом деле произошло.

Ограничение зависит, прежде всего, от представления обоих терактов как единичных событий, в то время как и в одном, и в другом случае речь идет скорее о группах или сериях событий, заслуживающих того, чтобы их разграничили и проанализировали по отдельности. И хотя интрига романа Уэльбека относительно проста и развивается по прямой, она состоит из целой серии эпизодов, таких, как смерть отца рассказчика, встреча рассказчика с женщиной, которая на время выводит его из состояния депрессии, организация клубов «Афродита», теракт и его последствия и т. д.

Сам теракт также не является одним событием; под этим определением собрана целая серия микрособытий, таких, как церемония открытия клуба в Краби, выбор террористами его в качестве мишени и выбор дня нападения, первая атака террориста с рюкзаком за плечами, взрыв грузовичка, смерть Валери, спасение рассказчика.

Деление событий на непересекающиеся микрособытия имеет особое значение, так как эти события далеко не всегда подчиняются одинаковой логике. И ничто не запрещает представить себе, что одни из микрособытий подчиняются логике предвидения, в то время как другие являются всего лишь продуктом случая.

Предвидение Уэльбека позволяет произвести и более сложное членение, отделив часть предсказывающую, соответствующую его раздумьям об исламе и о войне цивилизаций, какой он ее представляет, от части более загадочной, сюрреалистической, а затем, отмежевав последнюю от рациональной части, определить, является ли она продуктом случая или результатом подлинного предчувствия.

Критики, придерживающиеся гипотезы о совпадениях, всегда готовы объяснить закон серийности, однако, как только в результате интеллектуального осмысления или эмоционального восприятия одно из двух сопоставляемых событий оказывается результатом рационального предвидения, уверенность их заметно ослабевает.

Усиливая критический заряд с целью избежать опасностей нерационализируемого, они продолжают отрицать очевидное, а именно что и писатели тоже могут – а иногда даже лучше, чем другие, ведь у них есть более приспособленные для этого инструменты и они обладают большей креативностью – исследовать эволюционные изменения времени и его линии разлома и создавать в своих произведениях их виртуальную картографию.

Глава II. Потребность в подтверждении

В третий раз за этот день Бен Ладен протянул руку к книге и открыл ее на страницах, которые он загнул, отчего те уже начали отрываться. Прошло несколько месяцев с тех пор, как он впервые прочел эту книгу, но он по-прежнему не верил очевидному. В ней было все, включая подробнейший рассказ о том, как самолет врезался в жилое здание, как он к нему приближался, все, вплоть до уловки пилота, придумавшего неполадку с двигателем, позволившую ему, не вызвав тревоги у наблюдателей на контрольных вышках, приблизиться к центру Вашингтона.

Достаточно было страница за страницей следовать за придуманным романистом ходом событий, чтобы, возможно, используя несколько самолетов, а не один, организовать атаку, которая заставит содрогнуться не только Соединенные Штаты, но и весь западный мир. И по иронии судьбы этой мыслью Бен Ладен был обязан американскому писателю, который никогда не скрывал своих республиканских симпатий. Как же он сам об этом не подумал?

Отрывки, казавшиеся Бен Ладену наиболее захватывающими и которые он без конца перечитывал, заранее представляя себе последовательность сцен, были, естественно, те, где самолет, управляемый Сато, чей силуэт вырисовывался внутри кабины пилота, постепенно приближался к своей мишени: «Сато часто бывал в Вашингтоне и объехал его по всем обычным туристским маршрутам, несколько раз посетив здание Капитолия. Какое безобразное архитектурное сооружение, в который раз подумал он, видя, как Капитолий становится все больше и больше, вырастая у него на глазах. Капитан чуть исправил курс и теперь гигантский самолет с ревом мчался вдоль Пенсильвания-авеню, пересекая реку Анакостия»[76].

Талантливый романист сумел с разных ракурсов показать и изобразить летящий вниз самолет, и Бен Ладен радовался, читая подробное описание паники, охватившей военных на базе Эндрюс, когда те, уже не надеясь спасти положение, начали понимать, что происходит на самом деле, а главное, что произойдет в ближайшую минуту: «Что происходит, черт побери? – Это не КЛМ! Смотрите! – указал младший авиадиспетчер. Прямо над полем огромный “Боинг-747” резко повернул налево, явно находясь в уверенных руках опытного пилота и повинуясь каждой его команде, и все четыре реактивных двигателя взревели на полной мощности. Диспетчеры переглянулись, сразу вообразив, что сейчас произойдет, и понимая свое бессилие предотвратить катастрофу. Капитан ВВС вызвал по телефону командира авиабазы, но это была простая формальность, которая никак не могла повлиять на дальнейшее развитие событий. Затем военные авиадиспетчеры на всякий случай оповестили Первую вертолетную эскадрилью. После этого им ничего не оставалось, как сидеть и беспомощно наблюдать за развитием драмы, об исходе которой они уже догадывались. Для ее завершения понадобится чуть больше минуты»[77].

В тот момент, когда агент секретной службы, находящийся в Капитолии, пытается предупредить президента, – сцена, происходившая в стенах Капитолия, и переданная от лица героев, словно будущие жертвы уже пережили ее, – мы видим приближающийся самолет, который буквально вырастает у нас на глазах: «Зрелище было настолько ужасным, что агента секретной службы, стоящего на крыше здания палаты представителей, сковал паралич, но только на мгновение. Он тут же упал на колени и отстегнул застежки на длинной пластмассовой коробке. «Немедленно уводите “Десантника”!» – истошно выкрикнул он в микрофон, прикрепленный к груди, доставая “стингер”»[78].

Особую радость Бен Ладена наверняка вызывал миг, когда самолет врезался в Капитолий. Но своей кульминации радость от чтения достигала лишь тогда, когда он в сотый раз перечитывал, прокручивая у себя в уме, отрывок, где самолет, который уже ничто не может остановить, устремлялся на Капитолий: «Почти трехсоттонный самолет с больше чем полуполными баками врезался в стену на скорости, превышающей триста узлов. В момент удара он развалился на части. Авиалайнер был ничуть не прочнее птицы, но огромная скорость и масса вдребезги разнесла колонны у входа»[79].

Очевидно, прекрасно разбираясь в устройстве самолетов и их уязвимых местах, романист сумел скрупулезно описать, каким образом летающее оружие саморазрушилось в момент удара, словно поглощенное стенами здания, на которое его направили: «Затем последовала очередь самого здания. Как только рухнули крылья, четыре двигателя, самые массивные части самолета, пробили стены, причем один из них взорвался внутри зала заседаний палаты представителей. Капитолий был построен в эпоху, когда камень, уложенный на камень, считался самым прочным и надежным способом постройки, и потому в его стенах не было стальной арматуры, которая могла бы придать ему дополнительную жесткость. Вся сторона здания, куда врезался самолет, рассыпалась, превратившись в щебень, который разлетелся по сторонам…»[80]

В книге детальнейшим образом показано, как здание Капитолия рушится, словно карточный домик, подобно американскому обществу, по которому Бен Ладен решил нанести удар, уничтожив один из самых ярких его символов: «…однако самое страшное произошло через одну-две секунды, когда крыша, лишившись структурной опоры, рухнула на головы девятисот человек, находившихся в этот момент в помещении зала заседаний, а сотня тонн горючего, превратившегося во взрывчатую смесь, заполнила воздух внутри здания. Через мгновение она воспламенилась, и гигантский огненный шар поглотил все. Раскаленные языки пламени вырвались наружу, послав одновременно ударную волну по всему сооружению, даже в подвальные помещения[81]».

11 сентября 2001 года автор признанных международных бестселлеров, американский писатель Том Клэнси вновь оказался на пике славы: миллионы читателей вспомнили, что пять лет назад он написал роман «Долг чести», где террорист использовал «боинг» в качестве оружия, чтобы разрушить здание Капитолия.

Способ действия настолько совпадает с самым значительным террористическим актом, который когда-либо совершали на американской территории, что несведущий читатель может даже подумать, что книга написана после теракта. На протяжении истории террористы использовали самые разнообразные способы совершения своих преступлений, однако до сих пор никто не придумал воспользоваться самолетом, чтобы, погибнув самому, разрушить здание.

Каким бы впечатляющим ни было предвидение, содержащееся в романе, включая ряд деталей, подобных скрупулезному описанию взрыва самолета, врезавшегося в стену Капитолия, важно отметить, что за очень большим сходством (террорист использует самолет, чтобы разрушить американское здание, обладающее особым символическим значением) скрывается определенное число различий, которыми нельзя пренебрегать.

В романе «Долг чести» рассказывается о том, как была развязана война между Японией и Соединенными Штатами. Под влиянием группы бизнесменов японский премьер-министр отдает приказ потопить несколько американских судов и посылает войска захватить Марианские острова. Параллельно он провоцирует мировой финансовый кризис, целью которого является подрыв экономики Соединенных Штатов.

Но этот план проваливается, в частности, благодаря советнику президента по национальной безопасности Джеку Райану, герою цикла романов, в который входит и «Долг чести». Американские войска одерживают победу, а экономический кризис ликвидирован, так как японцы совершили ошибку, уничтожив информационные следы массовой скупки американских акций, что превратило их сделки в недействительные. Японское правительство свергнуто, а новый премьер-министр начинает переговоры с американским правительством. Но когда конфликт стремительно идет на убыль, японский пилот Сато, потерявший во время военных действий всю свою семью, разворачивает самолет, летящий из Ванкувера, в сторону восточной части Соединенных Штатов, а затем берет курс на здание Капитолия.

С тех пор не раз составляли список различий между реальностью и романом, который, как считают, предвосхитил случившееся событие. Пусть даже с точки зрения происхождения этот теракт не вписывается в рамки войны между западным миром и исламистскими организациями, а является продолжением конфликта между Японией и Соединенными Штатами, который во время нанесения удара уже находится на стадии разрешения.

При совершении теракта самолетов было не четыре, а всего один, хотя, разумеется, «боинг», но 747-й, а не 757-й или 767-й, как в 2001 году. И самолет был украден, а не угнан, и в нем оставался один пилот и не было пассажиров. Также в книге целью были не башни-близнецы или Пентагон, а здание Капитолия. Террорист не арабского происхождения, а японец. Теракт уносит не три тысячи жизней, а убивает президента, большую часть членов его правительства и множество сенаторов.

Последствия обоих терактов также не идентичны. В то время как атака 11 сентября привела к развязыванию войны между Соединенными Штатами и Афганистаном, а затем Ираком, война, описанная Томом Клэнси, повлияла, прежде всего, на внутреннюю политику: герой серии романов, одним из которых является «Долг чести», Джек Райан, только что назначенный вице-президентом, так как прежний оказался замешан в громком скандале, немедленно приносит присягу и вступает в должность президента.

В этом смысле роман Клэнси показывает, как посредством незаметного устранения всего, что не вмещается в избранный формат, искусственно выстраивается разительное сходство между книгой и реальностью.

Те, кто объясняет сходства между литературным текстом и последующими событиями с помощью совпадений, настаивает на том, что эти сходства существуют, прежде всего, благодаря вмешательству некоего наблюдателя, который если не вызывает их, то, по крайней мере, выявляет, сближая разрозненные факты и связывая их причинной логикой.

Именно в эту брешь снова устремляется Джеральд Броннер, напоминая о бесконечной способности человеческого существа продуцировать смысл: «Для мотивированного ума этот мир и бесконечные комбинации его явлений (молнии, лужи, созвездия, полет птиц в небе, куча сухих листьев на земле…) складываются в настоящую книгу, рассказывающую истории, которые он жаждет в ней найти. Если способность придавать смысл разного рода абстрактным комбинациям – к наиболее выдающимся относятся алфавит и числовой ряд – является одним из свойств нашего ума, то столкновение окружающего мира и нашей субъективности может породить многочисленные недоразумения»[82].

Способность находить смысл подкрепляется механизмом, о важности которого напоминает Джеральд Броннер, а именно о «притягивании за уши»: «О чем идет речь? Всего-навсего о тенденции человеческого ума при оценке истинности сообщения отыскивать скорее его подтверждения, нежели опровержения. Это свойство заметил уже великий Бэкон, упомянувший о нем в 64-м афоризме своего «Нового Органона»: «Уму человеческому постоянно свойственно заблуждение, состоящее в том, что он более поддается положительным доводам, нежели отрицательным, тогда как по справедливости он должен был бы одинаково относиться и к тем, и к другим»[83].

Для тех, кто ставит под сомнение феномен предвидения, тенденциозный отбор доказательств является логическим дополнением теории совпадений. Совпадения обретают для нас смысл постольку, поскольку мы пребываем в безудержной погоне за смыслом и готовы на все, чтобы заставить говорить реальность. Поэтому мы уделяем особое внимание сходствам и, отвращая наш ум от любых противоречащих нашим доказательствам различий, с воодушевлением ищем скрытые знаки, которые стремятся убедить нас, что мы не одиноки.

Если принять во внимание ряд фактов, проблема совпадения между рассказом Тома Клэнси и терактом 11 сентября значительно усложнится.

Во-первых, Том Клэнси, похоже, привык, что его предсказания сбываются. Прославившийся своим досрочным предсказанием 11 сентября, он также снискал известность видеоигрой[84], выпущенной в 2001 году, где представил, что в 2008 году – что действительно случилось и именно в это время – идет война в Южной Осетии и русские вторгаются в Грузию. Как и в случае с Уэльбеком, писателю, способному найти на карте Южную Осетию и интересующемуся международной геополитикой, вполне можно доверять, тем более что предчувствие Тома Клэнси содержит частичку предсказания, то есть аргументированного анализа.

Впрочем, множество расхождений в деталях между романом и реальностью необходимо конкретизировать, особенно принимая во внимание, что продолжение романа «Слово президента», изданное в 1996 году, рассказывает о том, как исламистское государство, рожденное в результате слияния Ирана и Ирака, начинает террористическое наступление на >Соединенные Штаты, начав массированное распространения вируса Эбола. Все происходит так, как если бы теракт 11 сентября фактически преломился между двумя эпизодами серийных романов, конденсация которых обнаруживает глубинную логику, более близкую к исторической реальности, нежели ее отражение в первом томе.

Американский романист был не единственным, кого занимала мысль совершить масштабный теракт против Соединенных Штатов, избрав целью здание, обладающее символическим значением. Подобного рода предвидения были выявлены незадолго до нападения[85], в частности в комиксе, авторы которого проводили мысль о том, что совершение теракта с использованием самолета являлось всеобщим предчувствием, а не интуицией одиночки[86].

Таким образом, косвенное подтверждение является всего лишь одной гипотезой из многих, между которыми колеблется интеллект.

Следуя первой гипотезе, сходство между терактом, описанным Томом Клэнси, и терактом 11 сентября, является, согласно рационалистическим теориям, чистым совпадением, обнаруженным постфактум любителями «политических триллеров», пренебрегающими любыми различиями, разделяющими эти два события, о чем также свидетельствует большинство политических романов того времени, где не сообщает ни о каких терактах с использованием самолета.

Следуя второй гипотезе, которую в данном конкретном случае также нельзя полностью отвергнуть, ибо Том Клэнси является одним из наиболее читаемых авторов в мире, Бен Ладен, наслышанный про его роман, а возможно, даже ознакомившийся с ним напрямую, вдохновился оригинальной идеей автора, приспособив и усовершенствовав ее для терактов 11 сентября.

Но существует и некая гипотеза-посредник, подкрепленная несколькими фантастическими рассказами, где описаны диверсии, совершенные с использованием самолета; согласно этой гипотезе, подобная идея могла одновременно прийти в голову и Тому Клэнси, и Бен Ладену, и другим неизвестным авторам, многие из которых вдохновлялись менее похвальными намерениями, нежели развлечь своего читателя.

С тех пор как исламский терроризм начал распространяться по планете, как можно даже не попытаться предугадать, какую крайнюю форму он может принять, какие средства использовать, какие типы зданий приносить в жертву? Поэтому вполне резонно предположить, что террористы и писатели, желая представить, как довести до крайности логику страха, шли одним путем.

Гипотеза, согласно которой Клэнси, Бен Ладен и некоторые другие вместе двигались в одном направлении, оспаривается критикой, полагающей, что, интерпретируя нашу реальность, мы стремимся найти больше подтверждений, нежели отрицаний. Она же побуждает нас задаться вопросом, что означает пришла в голову идея, иначе говоря, механизм индивидуального или коллективного творчества, который не так-то просто описать.

Идея не обязательно размещается в строго определенной точке времени и пространства. Она может перемещаться в неопределенном пространственно-временном континууме, где сложно определить, кому же она в действительности принадлежит, потому что составляющие ее элементы уже начали свое движение, чтобы впоследствии собраться в ней воедино.

Таким образом, оба изучаемых события, реальное и вымышленное, больше не связаны причинной связью – вопрос о предшествовании также больше не стоит, – а происходят параллельно в умах различных творцов, которые незаметно, сами того не ведая, складывают их в общую копилку мыслей.

Такой пример общей дистанционной работы очевидно возможен только в случае событий, где главную роль играет человек, однако он вынуждает поставить под сомнение привычное нам понятие каузальности, используемое, когда мы хотим уточнить последовательность событий, ибо в этом случае идея, разработанная одновременно во многих местах, и составляет событие.

Если принять гипотезу, согласно которой писатели и террористы, не будучи знакомы друг с другом, тем не менее могут работать в одном направлении, одновременно обдумывая подготовку масштабного террористического акта, остается лишь воспринять всерьез другое важное предвидение из романа Клэнси, где подробно рассказывается о распространении вируса Эбола на территории Америки[87] и молить Бога, чтобы на этот раз правители с большим тщанием изучали его последующие романы, нежели «Долг чести», внимательное прочтение которого, возможно, позволило бы избежать теракта 11 сентября.

Глава III. Закон Мерфи

В 1947 году Эдвард Мерфи, инженер на американской авиабазе, принимает участие в экспериментах по определению максимальной перегрузки, которую способен выдержать человеческий организм. Ему в голову приходит идея поместить электронные датчики на шимпанзе, посаженного в катапультное кресло, которое, прежде чем замедлить движение по рельсу, разгоняли до полной скорости. Опыт был произведен, и, похоже, удался, но, как ни странно, датчики ничего не зарегистрировали. Пытаясь понять, что произошло, Мерфи выяснил, что его помощник установил датчики задом наперед. И тогда в адрес помощника прозвучала вот такая фраза: «Если этот человек имеет возможность совершить хотя бы малейшую ошибку, он ее совершит».

Жестоко высмеяв своего ассистента, Мерфи поступил по отношению к нему вдобавок еще и неблагодарно. Ибо из-за невольной ошибки своего помощника он без его ведома сформулировал закон, ставший знаменитым во всем мире, и носящий его имя: закон Мерфи.

Самым впечатляющим произведением, посвященным первому широкомасштабному геноциду ХХ века, стал роман австрийского писателя Франца Верфеля «Сорок дней Муса-Дага»[88], написанный в 1933 году.

Действие романа происходит в 1915 году. Правительство младотурков, недавно пришедших к власти, решило истребить армянское меньшинство, обвинив его в предательстве интересов Турции в пользу России, с которой Турция вела войну. Способ расправы с армянами заключался в следующем: после того как разоружили армянских солдат, армянское население стали изгонять из их деревень и пешими колоннами отправлять в пустынные турецкие земли, понимая, что большая часть армян не выдержит трудностей перехода.

Узнав о планах всеобщей депортации от выживших после резни в Зайтуне, жители семи деревень, расположенных у подножия горы Муса-Даг (иначе «Гора Моисея»), под предводительством харизматического персонажа Габриэла Багратяна, армянина, прожившего большую часть жизни в Париже и однажды посетившего Турцию, решают не ждать прибытия турецких войск и бегут на Муса-Даг, где им проще организовать оборону.

После того как проведена тщательная разведка местности для будущего поселения и туда тайно переправлено все, что может пригодиться для выживания во время долгой осады, пять тысяч жителей из семи деревень ночью вместе со своими стадами поднимаются на Муса-Даг, где уже вырыты и сооружены оборонительные укрепления, за которыми они начинают воссоздавать прежнее устройство общества.

На протяжении пятидесяти трех дней они отражают непрерывные атаки отрядов турецкой армии. Однако постепенно заканчивается продовольствие, жители оказываются на грани голодной смерти, но тут на помощь к ним приходит французское военное судно и эвакуирует всех, кто остался жив. А Габриэль Багратян, проследив за посадкой армян на французский корабль, решает умереть на склонах Муса-Дага.

В романе Верфеля представлены не только эпизоды резни и отчаянное сражение группы людей за спасение собственных жизней. Автор постоянно напоминает, что речь идет именно о геноциде армян, широко признанном сегодня в отличие от того времени, когда он происходил.

Масштаб истребления армян становится особенно четко виден во время реконструируемой Верфелем исторической встречи Энвер-паши, одного из ответственных за геноцид правителей, и немецкого пастора Иоганнеса Лепсиуса, попросившего у него аудиенции, чтобы выступить в защиту армян. Не намереваясь прислушиваться к просьбам пастора, Энвер-паша не скрывает, что массовые убийства не являются случайными, а подчиняются неумолимой логике запланированного уничтожения: “Ваше превосходительство, вы хотите основать новую империю. Но под фундаментом ее будет лежать труп армянского народа. Принесет ли это вам счастье? Не лучше ли изыскать мирное решение сейчас?” – И тут Энвер-паша впервые раскрывает глубокую и истинную суть происходящего. Глаза его смотрят непреклонно и холодно, сдержанная улыбка сошла с лица, и вдруг он скалится, показывая большие хищные зубы. “Между человеком и чумной бациллой мир невозможен”, – говорит он. Лепсиус немедленно переходит в наступление: “Так вы откровенно признаете, что намерены использовать войну для поголовного истребления армянского народа?”»[89]

План, приводимый в действие Энвер-пашой, не ограничивается единичными убийствами, а предполагает систематическое истребление армянской общины:«“Антиохии и побережья?” – переспрашивает Энвер и, кажется, хочет сделать какое-то замечание. Но ни звука не произносит и только пристально следит за толстыми пальцами Талаата, который в каком-то исступлении подписывает бумаги, одну за другой. Те же толстые, грубые пальцы написали незашифрованный приказ, адресованный всем вали и мутесарифам. Приказ гласил: “Цель депортации – уничтожение”»[90].

Однако в заявлениях Энвер-паши присутствует отрицание геноцида, присущего ему масштаба истребления, ибо целью геноцида является уничтожение не только всего народа, но и всех доказательств этого уничтожения: «Быстрый и энергичный росчерк свидетельствует о непреклонности, не знающей сомнений. Министр расправляет спину, все свое грубо сколоченное тело. “Так! Осенью я смогу сказать всем этим людям напрямик: армянский вопрос больше не существует”»[91].

Написанный в 1933 и посвященный геноциду, совершенному в 1915-м, роман Верфеля, несомненно, является историческим предвидением, и предсказывает истребление евреев в Европе. Этот тезис в предисловии к роману вместе с другими критиками защищает Эли Визель, который в строках, восстанавливающих трагедию армян, сумел заранее прочесть великие этапы катастрофы европейского еврейства: «Написанный накануне установления гитлеровского режима в Германии, этот роман словно предвидит будущее. Читая его, мне трудно представить себе, что Франц Верфель воссоздавал прошлое, незнакомое для него, незнакомое для меня. Столько деталей, столько событий, столько образов кажутся мне близкими. Холодная планомерная жестокость теоретиков истребления, алчность сплоченной своры, запах крови, притягивающий фанатичных убийц, призыв к жертвоприношению у жертв: не ошибся ли автор временем и местом?»[Franz Werfel. Les 40 jours du Musa Dagh [1933, trad. 1936], Albin Michel, 2015, (préface), p.8.]

Немногим далее Визель настаивает на пророческом характере, который в его глазах обретает роман Верфеля, когда начинаешь, как это сделал он сам, проводить параллели с теми событиями, которые были впереди: «Депортации, насильственные переходы, бесконечные унижения, убийства и резня, целью которых являлось истребление целого народа: вспоминал ли автор прожитое прошлое или пророчествовал о будущем?»[Franz Werfel. Les 40 jours du Musa Dagh [1933, trad. 1936], Albin Michel, 2015, (préface), p.8.]

Когда Визель показывает, как, продолжая соответствовать текущему историческому моменту, роман незаметно запутывает временные свойства явлений, так что становится трудно понять, рассказывает ли он о том, что произошло, или же сообщает, что произойдет в будущем, идея предвидения явно выступает на первый план: «Откуда Францу Верфелю был известен словарь и механизм холокоста еще до начала холокоста? Интуиция художника или историческая память, или одно связано с другим?»[Franz Werfel. Les 40 jours du Musa Dagh [1933, trad. 1936], Albin Michel, 2015, (préface), p.9.]

В книге, написанной несколькими годами ранее начала тотального истребления еврейского населения, Визель, один из главных свидетелей уничтожения евреев, узнает собственные переживания, встречает тех, кого знал сам («Мне кажется, что я встречал Габриэла Багратяна и сражающихся вместе с ним его друзей не только у них дома не только в этом романе»[Franz Werfel. Les 40 jours du Musa Dagh [1933, trad. 1936], Albin Michel, 2015, (préface), p.8.]), словно ее автор лучше, чем те, кто исследовал и комментировал это событие, сумел передать невыразимое.

Разумеется, надо с осторожностью относиться к словам Эли Визеля, согласно которым Франц Верфель предчувствовал приближение холокоста. Ибо не столько сам роман австрийского писателя, сколько геноцид армян явился предвестником дальнейших трагических событий истории. Методы, используемые всеми организаторами геноцида, который везде происходит одинаково, непременно несут в себе общие черты, так что сходство между двумя событиями, в сущности, не удивительно, ибо Гитлер знал о геноциде армян и не скрывал, что хочет повторить подобный опыт.

Так что вполне резонно предположить, что Верфель опасался, как бы в Германии не случилось того, что произошло в Армении, и даже предчувствовал скорое повторение событий. Многочисленные фрагменты из книги действительно написаны таким образом, что, похоже, могут относиться как к Армении 1915 года, так и – в еще большей степени – к будущей нацистской Германии.

Например, автор рассказывает, как Багратян пытается объяснить своей жене-француженке, что такое расизм, пережитый изнутри, расизм, существование которого он обнаружил, когда вернулся в свою страну: «А молодой мюдир? Он принял Габриэла в высшей степени обязательно и учтиво. “Знатный род Багратянов”. Но теперь Габриэл понял, что этот любезный прием вкупе со “знатным родом Багратянов” были просто издевательством. Более того: ненавистью под маской вежливости. Та же ненависть захлестнула его в этом базарном потоке. Обжигала ему кожу, гвоздила спину. А по спине и правда от страха вдруг мурашки забегали, будто это его преследовали, хотя никому здесь до него не было дела»[Верфель Ф. Сорок дней Муса-Дага, op.cit., с. 32.].

В этом фрагменте армянина можно без труда заменить на еврея, словно Верфель устами Багратяна решил выразить вызревавшее в нем отношение к зарождавшимся преследованиям евреев, свое чувство принадлежности к еврейскому народу: «Хотя я там узнал много дурного, но не об этом речь. Пока фактически изменилось очень немногое. Но это нагрянет внезапно, как вихрь из пустыни. Это чуют во мне мои праотцы, эти безымянные мученики. Это чувствует во мне каждая клетка. Нет, тебе, Жюльетта, этого не понять. Тот, кто никогда не испытал на себе расовой ненависти, понять этого не может»[Верфель Ф. Сорок дней Муса-Дага, op.cit., с. 72.].

Иногда у читателя создается впечатление, что страдания и гонения настолько объединили еврейский и армянский народы, что они смешались: «Когда Арама, Искуи и Овсанну спрашивали, какой момент высылки был самым страшным, все трое отвечали: “Время перед отправкой нашей колонны”. Это были минуты, когда реальное несчастье и вполовину не ощущалось так остро, как смертная истома (такое бывает во сне), как изначальный ужас, оживший в крови, которая теперь, должно быть, вспоминала о глухих правременах до оседлости народа, до его исторического бытия»[Верфель Ф. Сорок дней Муса-Дага, op.cit., с.111.].

В других фрагментах сравнение между двумя народами проводится открыто. Например, когда рассказывается о шествии армян, следующих в убежище на Муса-Даге: «Кружившийся перед шествием песчаный смерч, точно призрачный танцор, открывающий танец, являл собой лишь жалкое подобие того великого столпа облачного, что указывал путь в пустыне сынам Израилевым»[Верфель Ф. Сорок дней Муса-Дага, op.cit., с. 328. То же можно сказать и о турках, которые после первого поражения, нанесенного армянами, укрывшимися на склонах Муса-Дага, почти в открытую сравниваются с нацистами: «Могущество всякой воинственной нации зиждется на магической вере в ее непобедимость, которую она сама же о себе и распространяет. Поражение может отбросить такую нацию на целые десятилетия, в то время как другие, не столь воинственно настроенные народы военные неудачи переносят легче, да и скорей извлекают из них нужный урок. Однако самое тягостное унижение воинствующий правящий класс испытывает, когда кровавый урок преподносится ему “внутренним врагом”» (Верфель Ф. Сорок дней Муса-Дага, op.cit., с. 369). См. также описание каймакама, турецкого чиновника высокого ранга, «глубоко убежденного в превосходстве своей воинственной расы, расы господ» (Верфель Ф. Сорок дней Муса-Дага, op.cit., с.384).].

Вне зависимости от сравнений и аллюзий, проскользнувших в его роман[Одна из целительниц, сопровождающая войско, старая Нуник, названа «Агасфером в образе женщины» (Верфель Ф. Сорок дней Муса-Дага, op.cit., с. 138).], Верфель пишет так, словно его книга выполняла функцию предупреждения, в частности, против разрушительного действия национализма, катастрофические последствия которого он видел в Германии: «Национализм заполняет ту жгучую пустоту, которую оставляет Аллах в человеческом сердце, когда его оттуда изгоняют. И все же помимо воли Аллаха изгнать его невозможно»[Верфель Ф. Сорок дней Муса-Дага, op.cit., с. 606.].

Как объясняет Верфель в своем предисловии, он редактировал свой труд с июля 1932 по март 1933 года, то есть в основном до прихода к власти Гитлера. Однако в ноябре 1932-го, во время нескольких публичных выступлений в Германии, для чтения он всегда выбирал пятую главу первой книги, ту, где рассказывал о встрече Энвер-паши и пастора Иоганнеса Лепсиуса.

Все происходит так, словно Верфель в полной мере осознал, что эпизод, воссозданный в романе, принадлежит не только прошлому, но одновременно и будущему, как если бы он написал компримированную историю двух трагических периодов, где событие уже случившееся несет на себе будущие отпечатки события зарождающегося.

И здесь в игру вступает закон Мерфи.

Согласно этому закону, впервые сформулированному Эдвардом Мерфи в обстоятельствах, о которых я уже напомнил, все, что может произойти плохого, непременно произойдет рано или поздно, а следовательно, всегда надо быть готовым к самому мрачному повороту событий.

Этот закон обычно применяют инженеры, которые, предлагая технологические новшества, обязаны ради соблюдения мер безопасности предвидеть все ошибки, которые могут допустить неосторожные потребители, использующие их изобретения, и соответственно постоянно помнить о том, что однажды может произойти абсолютно невероятный несчастный случай.

Поэтому они испытывают свои изобретения не в условиях их нормального употребления, иначе говоря, когда они попадают в руки разумных потребителей, а в самых неожиданных ситуациях, о которых никто никогда даже не подумал бы, в ситуациях, когда к беспечной неосторожности присоединяется злополучный случай и в результате происходит катастрофа.

Но этот закон обладает также более общим, почти метафизическим действием, подобно своеобразному принципу абсолютного пессимизма, согласно которому худшее непременно произойдет – рано или поздно. Когда же для употребления в повседневной жизни происходит снижение этого принципа, он обычно формулируется как шуточная аксиома, согласно которой усилия, прилагаемые, чтобы избежать катастрофы, чаще всего парадоксальным образом приближают ее.

Когда закон Мерфи вторгается в размышления о литературном творчестве, это означает, что писатель, как заботливый инженер, продумывает все возможные варианты, и естественным образом выбирает наихудшие.

От творца, работа которого заключается в том, чтобы духовно возвышаться над привычным ходом событий, ждут как минимум постоянного напоминания о самом худшем, и, чтобы оправдать ожидания, он должен придумывать всевозможные ситуации, включая самые сложные, на которые люди, следуя естественному стремлению человеческого ума приукрашивать реальность, намеренно закрывают глаза. Когда в задачу писателей входит функция будильника, это значит, что они согласны смотреть на шаг вперед, чтобы увидеть то, с чем их современники не жаждут столкнуться.

Но склонность к пессимизму основана также на присущем творчеству принуждении, связанном, впрочем, с главной необходимостью: рассказывать оригинальные истории, способные увлечь читателя. А счастливая жизнь в краю, где царит гармония, в кругу порядочных и любимых людей, вряд ли вызовет у читателя интерес.

Трудно определить, какой из видов пессимизма – психологический или эстетический – стал определяющим для интонации Верфеля, который рассказывая о геноциде армян, предвосхитил геноцид евреев. С точки зрения восприятия истории и ее развития есть основания полагать, что принадлежность писателя к еврейскому народу и происходивший у него на глазах безудержный рост национализма в Германии могли заставить его предположить, что рано или поздно непременно случится самое худшее.

Впрочем, психологический пессимизм не противоречит пессимизму эстетическому. Возможно, Верфель никогда бы не написал столь сильный роман, если бы исходил только из исторического пути армянского народа, если, описывая его, он бы не ощущал, что его рассказ касается не только прошлой, но и актуальной истории, той, что пишется кровью событий, напластованных словно на страницах палимпсеста.

Во всяком случае, один человек нисколько не сомневался в провидческом характере романа Верфеля; этим человеком был сам Гитлер. Он даже не подозревал, что его проект геноцида окажется известен и подробнейшим образом описан, а потому запретил роман сразу после его публикации и велел сжечь его на том костре, где горели не угодные ему книги.

Глава IV. Параллельные миры

Три первые гипотезы, выдвинутые на предшествующих страницах, чтобы дать представление о феномене литературного предвидения, не подлежат исключению, ибо выявляют различные формы рациональности и могут участвовать в разнообразном комбинировании. Напомним, что речь шла о гипотезе, признающей только совпадения, о гипотезе, что ставит во главу угла естественную склонность человека плодить сходства, и, наконец, о той, что приписывает писателям исключительную способность придумывать наихудшие варианты событий.

Осталось только изучить иррациональные гипотезы, или, как правильнее было бы сказать, гипотезы, не признанные рациональными при сегодняшнем состоянии науки, но совершенно необходимые для объяснения интересующих нас феноменов. Более всего подталкивает прибегнуть к иррациональному объяснению роман «Мы»[ПВ+], шедевр антиутопии, опубликованный в 1920 году русским писателем Евгением Замятиным.

Когда читаешь «Мы», трудно сказать, действительно ли Замятин брал за образец демократическую Кампучию красных кхмеров или коммунистический режим бывшей Восточной Германии. А возможно, он просто – как это обычно бывает в писательской практике – брал за основу оба эксперимента и конденсировал их, чтобы создать промежуточное общество, заимствующее свои характеристики у обоих режимов.

У красных кхмеров Замятин берет идею обезличивания. Каждый член общества, представленного в романе, больше не имеет имени, а просто обозначается нумером – как и сам рассказчик, Д-503, которому поручено описать Единое Государство, созданное на земле после двухсотлетней войны.

В этом унифицированном обществе, где все спланировано для достижения счастья, каждый житель имеет расписанный поминутно распорядок дня, где нет места случаю и нарушать который запрещено: «Каждое утро, с шестиколесной точностью, в один и тот же час и в одну и ту же минуту мы, миллионы, встаем как один. В один и тот же час единомиллионно начинаем работу – единомиллионно кончаем. И, сливаясь в единое миллионорукое тело, в одну и ту же, назначенную Скрижалью, секунду, мы подносим ложки ко рту и в одну и ту же секунду выходим на прогулку и идем в аудиториум, в зал Тэйлоровских экзерсисов, отходим ко сну…»[Замятин Е. Мы. М.: Издательство «Э», 2017, с. 17.]

Нет ничего, включая даже секс, что не подчинялось бы строгим правилам. Каждый гражданин имеет право выбрать ту, с которой ему бы хотелось вступить в эротические отношения, и ему достаточно написать ее имя на специальной карточке, чтобы получить разрешение провести час в ее обществе.

В день граждане располагают только двумя часами «свободы», которые называются «личным временем», когда они могут заниматься тем, чем хотят. Но эти часы не вечны, они постепенно должны исчезнуть, и это является последней целью Единого Государства, которое намерено полностью планировать жизнь своих граждан.

Во главе общества стоит Благодетель, таинственный и недоступный персонаж, являющийся подлинным объектом поклонения: «Говорят, древние производили выборы как-то тайно, скрываясь, как воры […] Зачем нужна была вся эта таинственность – до сих пор не выяснено окончательно; вероятнее всего, выборы связывались с какими-нибудь мистическими, суеверными, быть может, даже преступными обрядами. Нам же скрывать или стыдиться нечего: мы празднуем выборы открыто, честно, днем. Я вижу, как голосуют за Благодетеля все; все видят, как голосую за Благодетеля я – и может ли быть иначе, раз “все” и “я” – это единое “Мы”»[Замятин Е. Мы. М.: Издательство «Э», 2017, с. 151.].

Тот, кто рассказывает эту антиутопию, Д-503, является инженером, обязанным сконструировать космический корабль, будущая миссия которого заключается в том, чтобы нести слово революции на другие планеты. В этом качестве и будучи адептом режима, не вызывающего у него ни малейших сомнений, он на протяжении всей первой части романа знакомит читателя со своим личным видением: «Нам предстоит подчинить благодетельному игу разума неведомые существа, обитающие на иных планетах, – быть может, еще в диком состоянии свободы. Если они не поймут, что мы несем им математически безошибочное счастье, наш долг заставить их быть счастливыми»[Замятин Е. Мы. М.: Издательство «Э», 2017, с. 5.].

Но Замятин не только взял за образец режим, установленный красными кхмерами, он явно черпал вдохновение в бывшей Восточной Германии, описывая непреодолимую стену, которая защищала новый мир от старого, чтобы жители нового мира не могли заразиться идеологией устаревшего общества: «О великая, божественно-ограничивающая мудрость стен, преград! Это, может быть, величайшее из всех изобретений. Человек перестал быть диким животным только тогда, когда он построил первую стену. Человек перестал быть диким человеком только тогда, когда мы построили Зеленую Стену, когда мы этой стеной изолировали свой машинный, совершенный мир – от неразумного, безобразного мира деревьев, птиц, животных…»[Замятин Е. Мы. М.: Издательство «Э», 2017, с.103.]

Стена отделяет новое общество от всего, от чего оно решило дистанцироваться навсегда, чтобы научно разработать формулу счастья: от свободы, от отсутствия правил, от независимости в принятии решений… В этом смысле стена представляет собой укрепление, предназначенное оградить революционное общество от угрожающих ему вредоносных идей.

И хотя мысль рассказчика развивается в рамках господствующей идеологии, происходящее по другую сторону стены не может оставить его равнодушным. Особенно когда он влюбляется в женщину И-330, олицетворяющую свободу и отказ от любых норм; эта женщина тайком уводит рассказчика в иной мир, расположенный по другую сторону стены.

«Вот: если ваш мир подобен миру наших далеких предков, так представьте себе, что однажды в океане вы наткнулись на шестую, седьмую часть света – какую-нибудь Атлантиду, и там – небывалые города-лабиринты, люди, парящие в воздухе без помощи крыльев, или аэро, камни, поднимаемые вверх силою взгляда, – словом, такое, что вам не могло бы прийти в голову, даже когда вы страдаете сноболезнью. Вот так же и я вчера. Потому что – поймите же – никто и никогда из нас со времени Двухсотлетней Войны не был за Стеною – я уже говорил вам об этом. Я знаю: мой долг перед вами, неведомые друзья, рассказать подробнее об этом странном и неожиданном мире, открывшемся мне вчера. Но пока я не в состоянии вернуться к этому».

Рассказчику и И-330 не суждено долго предаваться мечтам о свободе. Их нетипичное поведение привлекло внимание руководителей Единого Государства, и их насильно подвергают хирургической операции, лишающей людей воображения; в последних строках романа речи рассказчика снова звучат в русле официальной идеологии: «Откладывать нельзя – потому что в западных кварталах – все еще хаос, рев, трупы, звери – к сожалению – значительное количество нумеров, изменивших разуму. Но на поперечном, 40-м проспекте удалось сконструировать временную Стену из высоковольтных волн. И я надеюсь – мы победим. Больше: я уверен – мы победим. Потому что разум должен победить»[Замятин Е. Мы. М.: Издательство «Э», 2017, с.251.].

Говоря о Кафке, нас интересовал вопрос, в какой степени до писателя доходили отклики о том, что происходило в СССР; в случае Замятина такой вопрос неправомерен. Ибо свою антиутопию, которой впоследствии будут вдохновляться великие авторы мрачных предвидений ХХ века Хаксли и Оруэлл, он написал в 1920 году, живя в Советской России.

Однако, когда он создавал свой роман, тоталитарный режим еще не утвердился. Государство, описанное Замятиным, поначалу убежденным коммунистом, соответствует государству, которым рискует стать его страна, если она не вернется к прежним идеалам, и большевики, почувствовав это, поторопились запретить издание книги.

В этом смысле Замятин является одним из авторов, которые, похоже, заранее предчувствовали появление трещин, предвещавших грядущие потрясения, и даже ощущали их первые толчки. Ему было достаточно продолжить линии разрушений, появление которых он заметил, чтобы достаточно точно почувствовать, каким станет будущее.

И тут также находится место для применения закона Мерфи, утверждающего, что самое худшее непременно произойдет, поздно или рано. С этой точки зрения Замятину было достаточно запастись изрядной долей пессимизма и понаблюдать за первыми шагами установившегося у него в стране режима, чтобы понять: в конце концов страна скатится к культу личности, а ее руководство неизбежно придет к необходимости окружить своих граждан защитной стеной, подвергнуть их медицинскому воздействию или же силой заставить их признаться в воображаемых преступлениях.

Но закон Мерфи не является единственно возможным объяснением провидческого характера антиутопии Замятина. Наряду с рациональными гипотезами, пытающимися при помощи логики объяснить сходства между реальными фактами и предшествующими им литературными текстами, сторонники иррациональных гипотез поддерживают идею, использующую термин «предвосхищение» и основанную на том, что наш разум может владеть знаниями, в настоящее время науке недоступными, а следовательно, имеется возможность узнать о будущих событиях еще до того, как они произошли.

К предвосхищению можно присоединить теорию синхронистичности, выдвинутую Карлом Густавом Юнгом, которую поддержали сюрреалисты, и в первую очередь Андре Бретон. Согласно Юнгу, синхронистические феномены характеризуются примечательным совпадением психического состояния с объективным внешним событием, случившимся в одно время или же в будущем и без видимого механизма причинной связи[Carl Gustav Jung, Sur la Syncronicité, in: Syncronicité et Paracelsia, Albin Michel, 1988, p. 271.].

Самым известным примером Юнга, приведенном в качестве иллюстрации феномена синхронистичности, является рассказ его пациентки, которой приснилось, что ей подарили золотого скарабея; когда она рассказывала свое сновидение, в оконное стекло ударилось насекомое из вида скарабеев; поймав насекомое, психолог показал его пациентке и таким образом «пробил брешь в ее непробиваемом рационализме»[Carl Gustav Jung, Sur la Syncronicité, in: Syncronicité et Paracelsia, Albin Michel, 1988, p. 271.].

В самом деле, там, где картезианский ум наверняка увидит лишь простую случайность, а поклонник фрейдизма станет утверждать, что пациентка предчувствовала появление насекомого на уровне бессознательного, Юнг постулирует существование взаимосвязей, основанных на смысле, а не на причинности, и утверждает, что два факта, явно разнесенные во времени, связаны между собой невидимыми нитями, которые рациональный ум не в состоянии воспринять.

Теория синхронистичности заключается в принципиально ином подходе к случайным совпадениям, которые больше не противопоставляются совпадениям причинным. Сходная с представлением об «объективной случайности», ставшей основой творчества сюрреалистов, синхронистичность также пытается избежать противопоставления случайности и причинности, постулируя существование еще не познанных законов, связующих нас с окружающим нас миром. И иногда позволяя нам воспринимать события, пересекающие границы пространства и времени.

Если от теории синхронистичности Юнга и ее сюрреалистических вариантов, принадлежащих к очевидно иррациональным гипотезам, никак нельзя отмахнуться, то для обоснования поразительного сходства между миром Замятина и будущими тоталитарными обществами, следовать им совершенно необязательно. Ибо роман «Мы» является иллюстрацией к еще одной интересной, особенно с точки зрения эпистемологии, гипотезе о существовании параллельных миров[См. Pierre Bayard. Il existe d’autres mondes. Minuit, 2014.].

В противовес теории синхронистичности, эта гипотеза имеет под собой солидную научную основу. Она возникла вместе с открытиями, совершенными в области квантовой физики, и постепенно, в 1950-е годы, укоренилась в умах физиков как вполне правдоподобное объяснение явлений, которые без этой гипотезы объяснить было бы сложно.

Теория параллельных миров позволяет решить очевидно неразрешаемые парадоксы, связанные с характеристиками частиц, которыми занимается квантовая физика и которые не могут иметь точного определения, ибо не поддаются наблюдению. Самый известный парадокс принадлежит физику Шрёдингеру, показавшему, как природа этих частиц сделала возможной невероятную ситуацию, в которой кот, чья жизнь зависела от случайного разрушения радиоактивного элемента, стал существовать одновременно и в живом, и в мертвом состоянии.

В частности, чтобы решить этот парадокс, суть которого заключается в том, что квантовые частицы могут находиться в двух взаимоисключающих положениях, и была выдвинута гипотеза о параллельных мирах. Согласно этой гипотезе, кардинально меняющей точку зрения, в несовместимых состояниях пребывают не частицы, а сам наблюдатель, который, временно разделенный надвое, обитает в параллельно существующих мирах.

Таким образом, теория параллельных миров предлагает альтернативное решение, находящее отклик в психоанализе. В то время как психоанализ выстраивает модели, основанные на представлении о внутренних бессознательных конфликтах пациента – как если бы мы состояли из нескольких обитающих в нас противоречивых личностей, – квантовая теория защищает идею внешнего конфликта, при котором столкновение происходит между нами и нами, но одно наше «мы» расположено за пределами мира, который мы ошибочно считаем единственным.

Не имея общепризнанных доказательств, эта теория особенно продуктивна. Например, она позволяет объяснить целый ряд ситуаций повседневной жизни, когда у нас возникает необъяснимое чувство, что то или иное событие уже происходило или что тот или иной человек, с которым мы познакомились и встреча с которым стала для нас настоящим событием, уже появлялся в нашей жизни, только при иных обстоятельствах.

А в случае эстетической установки ее продуктивность особенно велика. Теория параллельных миров позволяет многим любителям литературы и искусства найти научное объяснение своему ощущению, что творческим личностям ведомы миры, отличные от нашего, и что они в определенной степени могут предвидеть изменения или грядущие события.

Принадлежит ли роман Замятина к указанной категории? В пользу этого говорит сама история, рассказанная в книге, где выведены именно параллельные миры.

Описание двух разных миров, разделенных непреодолимой стеной, отчасти сродни метафоре того мира, исследовать который начала квантовая физика. Поэтому следует отметить, что многочисленные произведения литературы и искусства, навеянные гипотетическими посещениями параллельных миров, несут следы этих посещений, как если бы сам творец лишь смутно сознавал тайные истоки своего вымысла.

В случае Замятина, равно как и других авторов, упомянутых в нашей работе, использование в качестве объяснения теорию параллельных миров возвращает нас к вопросу пространственного размещения временной проблематики. В самом деле, надо признать, что творческие личности имеют доступ к событиям, случившимся не в нашем мире, и, как следствие, предположить, что эти события произошли не в грядущем времени, а в ином пространстве.

Преимущество квантовой теории заключается в том, что она исключает все гипотезы профетического характера. События, ставшие основой для видений, происходят не в будущем, они происходят сейчас или уже произошли в ином мире, глухой отзвук от которого доходит до творческих личностей по причине их непомерно развитой чувствительности.

Следует отметить, что, если такое смещение перспективы от времени к пространству с точки зрения эпистемологии может оказаться привлекательным, вопрос о том, каким образом движется время в параллельных мирах, остается открытым. Рассмотрения заслуживают две гипотезы, строгого деления между которыми, в сущности, не наблюдается.

Согласно первой, наиболее соответствующей принципам преподавания квантовой физики, время течет одинаково во всех мирах, и, собственно, нет оснований говорить о предвидении. Когда творческим личностям необходимо неоднократное посещение этих миров, тогда они расширяют поле возможного, раскрывая все потенциалы, которые таит в себе реальность. Эта гипотеза оригинальным образом возвращает нас к неординарному пониманию воображения как главного дара, позволяющего исследовать виртуальные миры.

Существует и вторая гипотеза, с которой нельзя не считаться, хотя она не во всем совпадает с теорией параллельных миров, во всяком случае в ее классической форме. Она предполагает, что скорость течения времени в разных мирах не обязательно постоянна, и в некоторых из них можно столкнуться с ускорением или замедлением времени.

Преимущество второй гипотезы заключается в том, что она не исключает возможность предвидения, ибо в этом случае предполагается, что творческая личность имела возможность посетить разные миры, где изменения или события, которые она описывает, уже произошли во времени, будущем по отношению к времени их свершения в том мире, где эта личность живет.

Таким образом, различные теории, стремящиеся доказать существование предчувствия, несмотря на их слабую научную основу, не могут быть полностью сброшены со счетов. Они полезны, ибо дополняют набор возможных объяснений, и напоминают о том, что недоступное для разума сегодня, завтра может найти научное объяснение, которое представит нам окружающую нас реальность в совершенно ином свете.

Сами по себе эти еретические теории не дают основания принимать всерьез возможность предвидения. Но, как мы видели, предвидение также может опираться на обоснованные предсказания, которые иногда делают писатели, не забывая при этом о достоверном характере предчувствий. Поэтому настало время проанализировать реализацию в ряде областей практических последствий идеи о том, что будущее, возможно, отчасти прописано в той книге, что мы сейчас читаем.

Мог ли Роуланд, не обладая способностью ясновидения, предотвратить катастрофу? Во всяком случае, он мог с большим вниманием отнестись к явлению, которое Робертсон напрямую заимствовал из истории «Титаника».

Когда судьба выносит свое решение в последний момент, она всегда оставляет людям поле, свободное для маневра, и, если они достаточно мудры, они могут им воспользоваться. Нельзя утверждать, что айсберги появляются внезапно. Они посылают предупреждающий сигнал в виде понижения температуры, которое отметили пассажиры «Титаника» и о котором напоминает Робертсон.

Когда Роуланд стоит на мостике и всматривается в холодную ночь, к нему подходит первый помощник капитана и начинает расспрашивать его о теории течений, сформулированной Мори, теории, согласно которой расстояние до местоположение айсберга в тумане можно определить по скорости падения температуры.

Этим важным разговором Робертсон показывает, что «Титаник» мог бы избежать своей участи. И рассказывает, как кораблю дается последний шанс, ибо айсберг, который скоро разрежет его корму, заметит впередсмотрящий и будет отдан приказ повернуть корабль: «“Лед! – кричал впередсмотрящий. – Впереди лед! Айсберг. Прямо под носом”. Первый помощник побежал в середину судна, а остававшийся там капитан кинулся к телеграфу в машинном отделении, и тотчас рычаг был повернут. Но не прошло и пяти секунд, как нос “Титана” стал подниматься, и по обе стороны корабля сквозь туман можно было видеть ледяное поле, возвышавшееся на тридцать метров и преграждавшее ему дорогу»[Робертсон Д. Тщетность, или Гибель «Титана», op. cit.].

Не довольствуясь практически документальным изложением трагедии «Титаника», Робертсон помещает ее в виртуальные рамки набора возможностей, свидетельствующих, что в параллельных мирах, где не правит гибрис и где люди восприимчивы к знакам, которые природа посылает нам, желая нам помочь, события могли бы разворачиваться по-иному и катастрофы можно было бы избежать.

О том, каким был Стед на «Титанике», писали многие свидетели, и далеко не все их оценки совпадают. Похоже, что большую часть пути он пребывал в хорошем настроении, словно философски относился к тому, что жизнь его совпадет с теми событиями, о которых он писал.

Призвав на помощь все свое воображение, я представляю, как он встречался с разными людьми, и прежде всего с писателями, которые заняли места на борту, например, с автором детективных рассказов Жаком Фатреллом или с историком гражданской войны в США Арчибальдом Грасье. Но главное, я точно знаю, что в какую-то минуту он встретил личность, навсегда заворожившую меня: Вайолет Джессоп.

Эта молодая женщина с ангельским лицом работала на «Титанике» медсестрой. Но она прекрасно знала и другие суда компании «Уайт Стар Лайн», ибо находилась на борту «Олимпика», когда тот в сентябре 1911 года столкнулся с британским крейсером «Хоук»; это столкновение побудило ее разорвать контракт. Спасшись после крушения «Титаника», она поступила медсестрой на «Британик», ставший жертвой взрыва и потонувший в ноябре 1916-го; но и в той катастрофе она сумела выжить.

Можно ли считать фигуру Вайолет Джессоп олицетворением везения или же, напротив, невезения? И о чем можно говорить, прислонившись вместе с ней к леерным ограждениям, в то время как температура начинает падать? Говорить с женщиной, выжившей в катастрофе на море, а потом и еще в двух, в то время как сам являешься специалистом в области парапсихологии и знаешь о начавшемся событии, о котором свидетельствует скрежет по правому борту, так хорошо описанный Робертсоном, и грохот надводной части айсберга, разрывающего корму?

ПОДВЕДЕНИЕ ИТОГОВ

Независимо от того, состоялась ли его встреча с Вайолет Джессоп или нет, Стед был одним из немногих пассажиров, собравшихся на палубе «Титаника», когда тот столкнулся с айсбергом, и таким образом имел возможность наблюдать катастрофу из первого ряда.

Судя по дошедшим до нас противоречивым сведениям, ему понадобилось некоторое время, чтобы понять, что, с одной стороны, положение очень серьезное, а с другой – что сейчас он переживает событие, о котором писал сам и к которому имел время подготовиться.

Несколько пассажиров, встретившихся с ним после столкновения, утверждают, что он находился в состоянии шока. Стюард посоветовал ему надеть спасательный жилет, но Стед, похоже, не понял зачем. Согласно другому свидетельству, схватив в руку железный прут, он бросился помогать спускать в шлюпки женщин и детей. Также его видели в курительном салоне первого класса, где он спокойно сидел и читал. Последние свидетели утверждали, что видели, как он цеплялся за плот[Bertrand Meheust. Histoires paranormales du “Titanic”, op. cit., p.67–68, Estelle Wilson Stead. My father. Personal and spiritual remininscences, op. cit., p. 343–344.].

Так как на «Титанике» несколько человек выпускали газету, они информировали о трагедии, так сказать, в реальном времени, и смерть Стеда, журналиста и главного редактора известного издания, естественно, встретила особый отклик у его собратьев по перу.

Когда публика узнала о пророчествах Стеда, его гибель у многих вызвала удивление. 23 апреля газета «Нью-Йорк таймс» опубликовала посвященную ему статью, напомнив, что, как любой добросовестный журналист, Стед, заботясь о скорейшей доставке правдивой информации, во время предыдущей поездки в Соединенные Штаты сообщил о своей трагической кончине своему собеседнику доктору Эллису[Histoires paranormales du “Titanic”, op. cit., р.68.].

Чтобы рассказать о столкновении «Титана» с айсбергом, Робертсон воспользовался точными описаниями столкновения с айсбергом «Титаника»: «Семьдесят пять тысяч тонн – дедвейт, – мчащиеся сквозь туман со скоростью пятьдесят футов в секунду, устремились на айсберг. Если бы удар пришелся на отвесную стену, то сопротивление гнущихся листов и шпангоутов превзошло бы ударную силу. Вдавилась бы носовая часть, пассажиры бы пережили страшную встряску, и погиб бы только кто-нибудь из вахты в машинном отделении»[Histoires paranormales du “Titanic”, op. cit., р.68.].

Как подробно разъясняет автор, при столкновении обшивки правого борта со льдом тотчас образовались пробоины, и это оказалось для «Титаника» роковым: «Но “Титану” противостоял отлогий берег, образовавшийся, вероятно, после недавнего переворота айсберга, и резавшийся килем, словно лед стальным полозом буера. Навалившись всей своей тяжестью на правую часть днища, корабль все выше поднимался из моря вплоть до обнажения кормовых винтов, но, угодив правой стороной носа на небольшой спиральный подъем льда, он накренился, лишился равновесия и обрушился на правый бок»[Histoires paranormales du “Titanic”, op. cit., р.68.].

Сцены, в которых Робертсон описывает крушение «Титана», также напрямую заимствованы из описаний гибели «Титаника». Как и в случае «Титаника», вода хлынула в машинный зал судна, что повлекло за собой первые жертвы: «Болты крепления двадцати паровых котлов и трех машин тройного расширения, неспособные держать такие тяжести на отвесном настиле, сорвались, и эти огромные массы стали и железа, через переплетение лестниц, решетчатых люков и продольных переборок прорвали борт корабля даже в местах, подпертых сплошным крепким льдом. Наполнивший машинное и котельное отделения жгучий пар вызвал быструю, но мучительную смерть каждого из сотен людей, исполнявших свои обязанности в инженерных помещениях. Рев прекратится, останется лишь страшное жужжание и свист воздуха. Когда последние тоже внезапно стихли и в тишине раздались приглушенные, раскатистые взрывы – наверное, взрывались отсеки, – Роуланд понял, что жертвоприношение свершилось. И что непобедимый “Титан“, с почти всеми своими людьми, неспособными лазить по вертикальным полам и потолкам, погрузился в море»[Histoires paranormales du “Titanic”, op. cit., р.68.].

В сценах, знаменовавших крушение «Титаника», Робертсон с особым чувством описывал пассажиров, оказавшихся узниками собственных кают, «хор почти трех тысяч человеческих голосов, составленный из криков и призывов людей в запертых помещениях». Но если Роуланду удалось прыгнуть на айсберг, то у многих не было даже такого шанса, так как корабль накренился, и они не смогли добраться до верхних палуб: «Когда последние голоса тоже внезапно стихли и в тишине раздались приглушенные, раскатистые взрывы – наверное, взрывались отсеки, – Роуланд понял, что жертвоприношение свершилось. И что непобедимый “Титан”, с почти всеми своими людьми, неспособными лазить по вертикальным полам и потолкам, погрузился в море»[Histoires paranormales du “Titanic”, op. cit., р.68.].

Глава I. В поддержку литературной республики

Если управлять означает предвидеть и если доказано, что некоторые писатели по одной из причин, рассмотренных выше, обладают способностью описывать процессы и события, которые еще не произошли, безусловно, политики обязаны делать все, что позволит им с максимальной точностью истолковать предложенные им предсказания и сделать из них все возможные выводы.

Можно только удивляться, что, несмотря на всеобщее признание провидческого характера литературы, писатели никогда не принимают участия в формировании политики общества, а их произведения никогда не изучаются в министерствах с тем вниманием, которого они заслуживают, как изучают прогнозы экспертов и мониторинги организаций, проводящих опросы общественного мнения.

Г.Д.Уэллс снискал известность своими научно-фантастическими романами «Война миров»[ПС+], «Машина времени»[ПС-] и «Человек-невидимка»[ПС-], где он показывает, что может ожидать нас в будущем. Но провидческий дар писателя в полной мере раскрылся в его наименее известном произведении, а именно в романе «Освобожденный мир»[ПВО+], где он не только предупреждает о грозящих нам опасностях, но и предлагает конкретные политические решения, чтобы их избежать.

Написанное в 1913 году и опубликованное в начале 1914-го, это сочинение Уэллса представляет собой одновременно и роман и псевдоисторический очерк, развивающий несколько тезисов, которым наиболее яркая романная часть придает зримый облик и иллюстрирует их. Книга начинается очерком, где Уэллс кратко описывает эволюцию человечества и показывает, как исподволь человек приблизился к использованию силы, доныне еще неведомой, к энергии, рожденной из атома. О могуществе этой силы на первых страницах романа рассказывает профессор физики Руфус, который читает лекцию, посвященную радиоактивности: «И нам уже известно, что атом, который прежде мы считали мельчайшей частицей вещества, твердой и непроницаемой, неделимой и… безжизненной… да, безжизненной!.. на самом деле является резервуаром огромной энергии […] В этой бутылочке содержится около пинты окиси урана; другими словами, около четырнадцати унций элемента урана. Стоит она примерно двадцать шиллингов. И в этой же бутылочке, уважаемые дамы и господа, в атомах этой бутылочки дремлет по меньшей мере столько же энергии, сколько мы могли бы получить, сжигая сто шестьдесят тысяч тонн угля. Короче говоря, если бы я мог мгновенно высвободить сейчас вот тут всю эту энергию, от нас и от всего, что нас окружает, осталась бы пыль; если бы я мог обратить эту энергию на освещение нашего города, Эдинбург сиял бы огнями целую неделю»[Уэллс Г. Освобожденный мир. Пер. Т. Озерской. В кн.: Уэллс Г. Собр. соч. в 15-ти тт. М.: Правда, 1964. Т.4, с. 311.].

Однако профессор Руфус признает, что современная ему наука еще не настолько продвинулась вперед, чтобы «заставить эту горстку вещества ускорить отдачу заключенных в ней запасов энергии»[Уэллс Г. Освобожденный мир. Пер. Т. Озерской. В кн.: Уэллс Г. Собр. соч. в 15-ти тт. М.: Правда, 1964. Т.4, с. 311.]. Первым расщепить атом сумеет другой ученый, молодой Хольстен, присутствовавший на лекции профессора. И с 1950-х годов атомную энергию начинают использовать в промышленных целях, что стимулирует рост технического прогресса и одновременно социальные потрясения, возникающие в результате закрытия угольных шахт и сворачивания металлургической промышленности[Уэллс Г. Освобожденный мир. Пер. Т. Озерской. В кн.: Уэллс Г. Собр. соч. в 15-ти тт. М.: Правда, 1964. Т.4, с.324.].

Далее, отказавшись от формы очерка, Уэллс излагает нам биографию некоего Фредерика Барнета, опубликованную в 1970 году. Барнет с радостью встретил наступление эры атомной энергии и тех благ, которые она несла всем, но, когда началась мировая война и «державы Центральной Европы неожиданно начали военные действия против Союза Славянских стран, а Франция и Англия готовились прийти на помощь славянам»[Уэллс Г. Освобожденный мир. Пер. Т. Озерской. В кн.: Уэллс Г. Собр. соч. в 15-ти тт. М.: Правда, 1964. Т.4, с.345.], он мгновенно оказался в нищете.

Барнета призывают, он попадает в пехотный батальон и в его составе отправляется в Арденны на границе с Францией, которую англичанам поручено оборонять. Он уверен, что начинается классическая война, и не знает, что изобретение атомного оружия полностью изменило характер конфликта, в котором он участвует.

Затем в роли рассказчика выступает секретарша генерала Дюбуа, который из Парижа руководит военными операциями на восточном фронте. Восхищенная величественным спокойствием высших военных чинов, принимающих важные решения, она внезапно слышит раздавшийся в облаках удар грома: «Грохот обрушился на нее как удар. Скорчившись, она прижалась к каменной балюстраде и поглядела вверх. Она увидела три черные тени, метнувшиеся вниз в разрывах облаков, и позади двух из них – две огненно-красные спирали… Страх парализовал в ней все, кроме зрения, и несколько мгновений, казавшихся вечностью, она смотрела на эти красные смерчи, летящие на нее сверху. Мир вокруг куда-то исчез. На земле не существовало уже больше ничего, кроме пурпурно-алого, ослепительного сверкания и грохота – оглушающего, поглощающего все, не смолкающего ни на мгновение грохота. Все другие огни погасли, и в этом слепящем свете, оседая, рушились стены, взлетали в воздух колонны, кувыркались карнизы и кружились куски стекла»[Уэллс Г. Освобожденный мир. Пер. Т. Озерской. В кн.: Уэллс Г. Собр. соч. в 15-ти тт. М.: Правда, 1964. Т.4, с.354.].

Сама того не зная, молодая женщина присутствует при первом в истории атомном взрыве и разрушении Парижа, уничтоженного немцами: «Вокруг нее был странный мир, беззвучный мир разрушения, мир исковерканных, нагроможденных друг на друга предметов. И все было залито мерцающим пурпурно-алым светом, и только этот свет, единственный из всего, что ее окружало, казалось, был ей почему-то знаком. Потом совсем рядом она увидела Трокадеро, возвышавшийся над хаосом обломков, – здание изменилось, чего-то в нем не хватало, и тем не менее это, без сомнения, был Трокадеро: его силуэт отчетливо выделялся на фоне залитых багровым светом, крутящихся, рвущихся вверх клубов пара. И тут она вспомнила Париж, и Сену, и теплый вечер, и подернутое облаками небо, и сверкающий огнями великолепный зал Военного Руководства…»[Уэллс Г. Освобожденный мир. Пер. Т. Озерской. В кн.: Уэллс Г. Собр. соч. в 15-ти тт. М.: Правда, 1964. Т.4, с.355–356.]

Ответ союзников не заставляет себя ждать. Они посылают самолет, и тот, в свою очередь, бросает атомную бомбу на Берлин. Этот ответ становится началом мировой ядерной войны, во время которой Китай и Япония нападают на Россию и разрушают Москву, в то время как Соединенные Штаты ведут наступление на Японию. В 1959 году атомные бомбы были сброшены более чем на двести населенных пунктов, и скоро вся планета лежала в руинах.

Оставшаяся часть книги Уэллса посвящена борьбе с последствиями разрухи, воцарившейся в мире после первой атомной войны. Главным плачевным последствием стало масштабное заражение радиацией, сделавшей большую часть земли непригодной для проживания. Уэллс четко указал, чем опустошения, произведенные атомным оружием, отличаются от разрушений вследствие применения классического вооружения, используемого в прошлых войнах. Особенность атомного оружия заключается не только в силе взрыва, но и в длительном смертоносном действии радиации: «До сих пор все ракеты и снаряды, какие только знала история войны, создавали, в сущности, один мгновенный взрыв; они взрывались, и в тот же миг все было кончено, и если в сфере действия их взрыва и летящих осколков не было ничего живого и никаких подлежащих разрушению ценностей, они оказывались потраченными зря»[Уэллс Г. Освобожденный мир. Пер. Т. Озерской. В кн.: Уэллс Г. Собр. соч. в 15-ти тт. М.: Правда, 1964. Т.4, с.363.].

Совершенно иным действием обладают атомные бомбы; причиненные ими разрушения не ограничены во времени, их действие продолжается еще долго после взрыва: «Раз начавшись, процесс распада выделял гигантское количество энергии, и остановить его было невозможно […] Как все радиоактивные вещества, каролиний (несмотря на то что каждые семнадцать дней его сила слабеет вдвое и, следовательно, неуклонно иссякает, приближаясь к бесконечно малым величинам) никогда не истощает своей энергии до конца, и по сей день поля сражений и области воздушных бомбардировок той сумасшедшей эпохи в истории человечества содержат в себе радиоактивные вещества и являются, таким образом, центрами вредных излучений…»[Уэллс Г. Освобожденный мир. Пер. Т. Озерской. В кн.: Уэллс Г. Собр. соч. в 15-ти тт. М.: Правда, 1964. Т.4, с.364.]

Разные мировые державы, чьи страны пострадали от применения ядерного оружия, под влиянием посла Франции в Вашингтоне решают организовать международную конференцию в городе Бриссаго, на берегу Лаго-Маджоре, чтобы запретить атомное оружие и заложить основы мирового правительства, или Совета, задачей которого становится предотвращение нового конфликта.

Только один монарх, король Балкан, при поддержке своего премьер-министра отказывается подчиниться новым международным правилам и втайне решает сохранить атомные бомбы. Но представителям вооруженных сил нового мирового правительства удается сконцентрировать эти бомбы в одном месте и уничтожить их; во время операции по уничтожению атомного оружия балканский король погибает.

Можно бесконечно перечислять все предвидения, содержащиеся в романе Уэллса, начиная с открытия, поставленного в центр сюжета, а именно сказочной энергии, содержащейся в материи, и способности человека создать на ее основе ужасное оружие. А ведь в 1913 году никто даже не предполагал возможность создания оружия массового поражения на основе использования энергии атома.

Однако в книге есть не только предсказания научного характера. За год до начала первой в истории мировой войны роман ясно предупредил о будущем конфликте, чем Уэллс не мог не гордиться: «Союз империй Центральной Европы, начало кампании в Нидерландах, и отправка британского экспедиционного корпуса, все эти предвидения подтвердились через полгода после выхода книги»[Herbert Georges Wells. La déstruction libératrice (The World set free). Bruxelles, Grama, 1995 (1914), p. 12.].

Но и это еще не все. Мысль о мировом правительстве впервые обрела зримые контуры на следующий день после завершения Первой мировой войны: была создана Лига Наций; во второй раз после окончания второго мирового конфликта была создана ООН. Тогда же разработали и постепенно начали осуществлять программу поэтапного сокращения ядерного оружия.

В своем описании будущего мирового сообщества Уэллс делает еще один шаг вперед, утверждая, что в конце концов английский язык возобладает и станет универсальным средством общения между людьми: «Для того чтобы проиллюстрировать, каким образом кардинальные проблемы вынуждали Совет в Бриссаго браться за их разрешение, достаточно будет сказать, что прошел почти год, прежде чем Совет, и то с большой неохотой, приступил к созданию единого общего языка для всех народов мира, необходимость которого была очевидна. […] Он хотел как можно меньше усложнять простых, обремененных заботами людей, а широкое распространение английского языка во всем мире с самого начала подкупило их в его пользу. Исключительная простота английской грамматики также говорила сама за себя»[Уэллс Г. Освобожденный мир. Оp. cit., с. 445.].

И наконец, к целому ряду осуществившихся предсказаний можно добавить то, которое Жак Ван Эрп подчеркнул в своем послесловии к роману: «И несколько слов о последнем пророчестве: в 1958 году Францией правит генерал Дюбуа, тот, кто хотел создать моторизованную артиллерию и прекратить использовать в армии лошадиную тягу, Дюбуа, величайший ум Западной Европы, благодаря которому Франция вновь обрела былое могущество. Уэллс Нострадамус …»[Herbert Georges Wells. La déstruction libératrice (The World set free). Bruxelles, Grama, 1995 (1914), (postface), р.276.]

Уэллса – зачастую бездумно – сравнивают с предсказателем, но это не совсем справедливо, ибо характер предвидения в его романе вполне можно оспорить со многих точек зрения, а он сам, комментируя свое собственное произведение, скромно преуменьшал точность своих прогнозов: «Недостатков у повествования значительно больше, чем сбывшихся прогнозов. Определенную целесообразность может иметь исключительно тезис, согласно которому развитие научных знаний подрывает существование суверенных и независимых государств и империй, и попытка спасти старую систему обернется для человечества целым рядом катастроф, которые, без сомнения, завершатся полным уничтожением человеческого рода»[Herbert Georges Wells. La déstruction libératrice (The World set free). Bruxelles, Grama, 1995 (1914), (postface), р. 12.].

Прежде всего следует отметить, что, если Уэллс действительно предвидел возможность использования атомной энергии, в том числе и в военном деле, его предсказание всеобщего ядерного конфликта не сбылось, и век спустя после выхода его романа планета по-прежнему в целости. Следовательно, основной прогноз книги оказался неверным.

Но, как мы уже отмечали в связи с другими примерами, этот довод не имеет никакого значения, разве что дает возможность придумать конец истории. Ничто не говорит о том, что отложенные прогнозы из романа Уэллса никогда не сбудутся. Если некоторые из его предсказаний, такие, как, например, открытие могущественной силы атома, очень быстро обрели зримую форму, то другие, такие, как создание мирового правительства или доминирование английского языка, реализовались немного позднее, а потому сегодня, не зная, каков будет конец истории, было бы неосмотрительно заявлять, что другие предсказания Уэллса оказались ошибочными.

Роман этот интересен нам прежде всего потому, что, во-первых, не все его предсказания осуществились, а во-вторых, своими многочисленными уже свершившимися пророчествами он побуждает нас отнести вопрос, часто возникающий в связи с провидческим характером литературных произведений, не в прошлое, а в будущее. Иначе говоря, вместо того чтобы спрашивать, ошибся или нет Уэллс в своих прогнозах, стоит задаться вопросом, какие спящие пока прогнозы содержатся в его книгах и какие следует принять меры защиты от тех катаклизмов, которые он описывает.

К отложенным событиям можно отнести главное предвидение романа: развязывание мировой атомной войны, которая все еще угрожает нам, ибо возможность ядерной катастрофы по-прежнему существует, а поэтому окончательное прочтение романа, когда будут раскрыты все его посылы, еще впереди.

Итак, Уэллс приглашает нас к принципиально новому подходу к чтению книг, и в первую очередь тех, которые уже доказали свой провидческий потенциал. Чтение, при котором читатель не просто отдает дань таланту писателя оживлять прошлое и анализировать день настоящий, не только проявляет интерес к тому, что писатель рассказывает нам о будущем, а делает из этого концептуальные выводы, связывая их с состоянием дел в обществе.

Но роман Уэллса можно прочесть еще и под другим углом, сделав упор на выявление возможностей сотрудничества писателя с обществом, и на возможные политические последствия такого сотрудничества. Для этого надо всего лишь предположить, что некоторые из объявленных в романе событий обладают временными наслоениями.

Самым поразительным примером является сделанное Уэллсом в 1913 году сообщение о будущей мировой войне; начало этой войны он отнес не на ближайшие годы, а на 1956 год[ПН++]. Сознательно допустив ошибку в дате, романист объясняет это следующим образом: «“Освобожденный мир” был написан в предгрозовой атмосфере Первой мировой войны. Каждый мыслящий человек предчувствовал скорое наступление катастрофы, но не знал, как этому помешать; впрочем, в первые месяцы 1914-го только очень немногие отдавали себе отчет в неизбежности столкновения. Читатель, без сомнения, сочтет курьезом, увидев, что в этой книге война отодвинута на 1956 год. Можно, конечно, задаться вопросом почему, так как сегодня подобное несоответствие кажется совершенно невероятным. Автор должен признаться, что к роли пророка он всегда старался относиться философски»[H.G.Wells. La déstruction libératrice, op. cit., р.11.].

Объясняя причину временного расхождения, Уэллс напоминает, что считал необходимым предоставить ученым время ознакомиться с его произведением, чтобы они открыли для себя возможности атома: «Полагаю, желание избежать привычного недовольства со стороны читателя-скептика, равно как и, без сомнения, гораздо более достойная порицания склонность к умолчанию, в определенной степени ответственны за то, что сроки некоторых важные событий были отодвинуты; но, полагаю, если говорить об “Освобожденном мире”, то существовала и другая причина перенести сроки Первой мировой войны, и состояла она в том, чтобы дать возможность химику открыть атомную энергию. 1956 год – а в нашем случае почему бы и не 2056? – не показался нам излишне отсроченной датой для столь великой революции человеческих возможностей»[H.G.Wells. La déstruction libératrice, op. cit., р.11.].

Однако, если предположить, что Уэллс отнес ядерный конфликт на 1956 год, исходя из соображений логики повествования, можно задаться вопросом, не обладают ли в принципе феномены литературного предвидения особыми признаками временного наслоения, затрудняющими их немедленное восприятие.

Первое наслоение обусловлено инверсией кривой времени, которую мы встречаем во всех примерах, приведенных в настоящей книге. Когда Уэллс писал свой роман, еще никто не знал ни о разрушительной силе атома, ни о времени начала первого всемирного конфликта. Это первое нарушение временного порядка находится в самом центре феномена предвидения.

К первому нарушению добавляется второе, которое можно назвать наслоением событийного порядка, оно обусловлено тем, что описываемые события производят впечатление наложенных друг на друга, словно их подвергли механическому уплотнению. Так, мировой конфликт, описанный Уэллсом, воспринимается как наложение Первой мировой войны на будущий ядерный конфликт, словно бессознательное писателя одновременно уловило различные события и объединило их в единое целое, пласты которого приходится разделить, чтобы понять всю их провидческую силу.

Двойная перекрестная игра с темпоральностью требует особенно внимательного чтения текстов, чтобы хаотично не наслаивать видения Уэллса на то или иное конкретное историческое событие, а потому рассматривает их с помощью особой оптической системы, позволяющей трактовать феномены грядущего в зависимости от сложности способов их преломления, когда они являются одновременно и объявленными, и искаженными.

Вопрос временного наслоения приводит нас в самое сердце сюжета этой книги. Ибо от толкования этого наслоения зависит роль, которую мы отведем предвидениям писателей при формировании государственной политики.

Опираясь на приведенные примеры, вряд ли можно отрицать, что писатели обладают даром – разумеется, не претендуя на уникальность, – выявлять тенденции, которые я называю линиями разлома и расположенные на этих линиях точки разрыва. Такая схема, навеянная исследованиями сейсмических явлений, не предполагает ни обращения к трансцендентным видам знаний, ни к модификации временности, ибо она создана исключительно с целью добиться признания способности писателей, как и других прозорливых людей, наблюдать окружающую действительность и из этих наблюдений делать выводы о том, что произойдет в будущем.

Но, говоря о предвидении, мы не можем оставить в стороне и его другую, более загадочную грань, именуемую предчувствием. В этом случае речь идет не о том, способны ли писатели, вглядываясь в день сегодняшний, аргументированно предсказывать основные тенденции будущего, а о том, могут ли они описать то событие, при котором они, сами того не сознавая, присутствовали в будущем.

Можно ли, не покидая своего физического облика и не имея на то никаких рациональных объяснений, стать свидетелем события, которое еще не произошло? Во всяком случае, Пруст, который развивает такого рода теорию в своем «романе-потоке» «В поисках утраченного времени», похоже, считал именно так, когда описывал гибель Альбертины. После смерти Альбертины в результате падения с лошади рассказчик называет целый ряд признаков, посредством которых он заранее предчувствовал приближение несчастья. И формулирует мысль о том, что важные события не могут найти необходимого им места в тот слишком короткий срок, который им отведен: «Я знаю, тогда я произнес слово “смерть”, словно Альбертина собралась умирать. Создается впечатление, что события зачастую гораздо объемнее, нежели тот момент, когда они происходят, и они просто не вмещаются в него целиком. Разумеется, они выплескиваются в будущее посредством памяти, которую мы сохраним о них, но им также требуется место во времени, им предшествующем. Разумеется, скажут, что мы не увидим их такими, какими они будут, но разве они не претерпевают изменения также и в воспоминаниях?»[A la recherche du temps perdu, tome III, Gallimard, “Pléiade”, 1993, p. 902.]

Развивая эту мысль Пруста, мы порываем с традиционным представлением, согласно которому в романе «В поисках утраченного времени» главной темой является воскрешение в нас событий и ощущений прошлого. Роман доказывает, что темпоральность – явление крайне сложное, где смешиваются и вступают в противоречие друг с другом фрагменты множества времен, многие из которых заключают в себе события будущие.

С этой точки зрения сочинения писателей отмечены не только наличием линий разлома и точек прорыва, определить которые можно при внимательном подходе к текстам с позиций рационализма, а также благодаря присутствию в них дискретных элементов, взятых из будущего и рассеянных в них словно искры; эти элементы можно было бы назвать временными проблесками. Несводимые только к предсказаниям, сделанным на основании рационального подхода, эти фрагменты будущего подсознательно присутствуют в сочинениях и, скорее всего, лежат в основе целого ряда необъяснимых предчувствий.

Итак, все говорит о необходимости привлечь писателей – какими бы ни были их предсказания, исключительно рациональными или же четкими видениями будущего, которые посещают их в минуты наивысшего прозрения, – к участию в делах общества и заложить основы литературного правления Городом, который, порвав с Платоновым запретом, наконец убедит власть считаться с литературой и ее прогнозами.

Глава II. В поддержку контроля над наукой

Примерно за двадцать один год до катастрофы кинорежиссер Акира Куросава решает предостеречь население и правительство Японии против рисков использования атомной энергии, и в частности против опасности, которую, по его мнению, представляет атомная электростанция Фукусима.

Все знают, во что обошлось Японии нежелание прислушаться к предупреждениям режиссера. И можно лишь сожалеть, что ученые, равно как и политики, не принимают во внимание выводы, которые творческие личности делают на основе собственных изысканий, и прежде всего, когда они отчетливо и аргументированно предостерегают против грядущих опасностей.

Предупреждение о рисках, которыми чревато использование атомной энергии, ясно сформулировано в шестой короткометражке под названием «Гора Фудзи в красном»[ПВ+], входящей в состав фильма «Сны», снятом Куросавой в 1989 году и состоящем из восьми частей.

В короткометражке всего два эпизода. В первом, где доминирует красный тон, показан молодой человек, пытающийся проложить себе дорогу среди охваченной паникой толпы. Камера раскрывает причину паники, переводя объектив на высящуюся вдали гору Фудзи откуда вырываются густые клубы дыма, и кажется, что склоны ее вот-вот дадут трещину.

Из толпы на первый план выступают трое: молодой человек, находящийся, судя по всему, в центре событий, а потому его можно считать главным действующим лицом; женщина с двумя малолетними детьми, один из которых сидит у нее за спиной, и, наконец, пожилой мужчина в костюме-тройке; они что-то оживленно обсуждают.

Из их разговора мы узнаем, что началось извержение Фудзи, посеявшее панику в толпе; но еще большей, хотя и не столь явной опасностью является для населения пожар на атомной электростанции, вызванный извержением, ибо шесть реакторов станции взрываются друг за другом.

Пожилой человек жалуется собеседникам, что Япония слишком тесная страна и в ней нет места надежде. Женщина возражает, говоря, что хотя бегство и кажется невозможным, тем не менее они обязаны использовать для спасения любой шанс. На протяжении всего первого эпизода кадры охваченной паникой толпы чередуются с кадрами извержения Фудзи.

Действие второго эпизода явно происходит спустя некоторое время. В центре его прежние три персонажа, одиноко сидящие на берегу моря. Толпа исчезла, и молодой человек размышляет, что могло с ней статься. Указывая на океан, пожилой человек отвечает, что все, кто бежал, теперь находятся на дне.

Пока двое товарищей по несчастью смотрят на море и завидуют дельфинам, умеющим плавать, пожилой мужчина объясняет, что они тоже подвергнутся заражению радиацией. И, указывая на приближающееся к ним разноцветное облако, перечисляет его химический состав, а также те разрушения, которые радиоактивные частицы произведут в их организмах: «Красный – это плутоний 239, две миллионных доли грамма которого вызывают раковое заболевание, желтый – это стронций 90, он разрушает костный мозг и вызывает лейкемию, фиолетовый – цезий 137. Накапливаясь в половых железах, он вызывает генетические мутации. Неизвестно, каким родится будущий ребенок. Человеческая глупость бесконечна. Радиоактивность была невидима, с помощью технических методов ей дали цвет, чтобы воочию лицезреть содержащуюся в ней угрозу. Умереть, не зная от чего, или же зная причину смерти, какая тонкая разница!»

Разъяснив, какую опасность несет с собой радиоактивное заражение, пожилой мужчина машет рукой своим спутникам и направляется к морю с явным намерением броситься в воду. Молодой человек пытается его удержать, аргументируя тем, что предсказанная смерть наступит не сразу, но его спутник отвечает, что не желает умирать медленной смертью.

Вмешиваясь в разговор, женщина заявляет, что тем, кто прожил долгую жизнь, легко так говорить, но, когда умирают дети, у которых такого шанса не было, это несправедливо. «Ждать смерти от радиации – это не жизнь», – возражает пожилой мужчина, на что женщина ему отвечает: «Они говорили: ядерная энергия – это надежно, риск исходит только от человеческих ошибок. Ядерная энергетика безопасна. Ошибок быть не может. Будьте спокойны. Мерзкие лжецы! Если их не вздернут высоко и быстро, я сама это сделаю!»

Пожилой мужчина замечает, что в любом случае радиоактивность возьмет на себя труд убить их. Затем, поклонившись женщине, он просит у нее прощения, говоря, что он «один из тех лжецов», необдуманные действия которых она только что раскритиковала. И, воспользовавшись моментом, когда спутники не обращают на него внимания, он погружается в море.

Последний монтажный кадр фильма показывает нам молодого человека, который, отчаянно размахивая руками, словно крыльями мельницы, пытается разогнать красный туман, заряженный частицами; туман постепенно заполняет экран, темнеет и в конце концов полностью скрывает персонажей от глаз зрителей.

Те, кто знает о катастрофе Фукусимы, провидческий характер эпизода об извержении Фудзи вряд ли будут оспаривать.

В то время, когда снимался фильм, японские атомные станции с точки зрения безопасности считались образцовыми. Следовательно, в стране, которая в конце Второй мировой войны впервые столкнулась с ядерной катастрофой, а потому преумножала меры предосторожности, чтобы однажды вновь не случилось столь масштабной трагедии, ничто не давало оснований для мрачных предсказаний.

Предупреждение кинорежиссера поистине примечательно, особенно если вспомнить слова инженера о шести реакторах атомной станции («Есть шесть реакторов. Они загораются один за другим»). Ведь Фукусима является единственной атомной электростанцией в Японии, где стоит шесть реакторов, так что данная цифра совершенно недвусмысленно указывает японцам именно на эту станцию.

Еще одну существенную деталь сообщает женщина, вспоминая, что до сих пор атомную электростанцию представляли как совершенно безопасную, утверждая, что единственный риск связан с человеческим фактором. Показывая, что катаклизм может произойти вследствие природной катастрофы, явно не предусмотренной учеными, фильм без обиняков указывает на дефекты в японской системе защиты от радиации.

С тех пор как начали описывать катастрофы, причиной которых стала ядерная энергия, описания ущерба, нанесенного радиоактивностью, в сущности, оригинальностью не отличаются. Еще более заурядным – и тут довольно трудно не вспомнить о Фукусиме – является напоминание о длительном отравлении морской воды и о последствиях, которые скажутся на животном мире.

Слова испытывающего чувство вины инженера и обвинения женщины свидетельствуют о том, что в эпизоде речь идет не о простом предчувствии, а о чем-то большем, на порядок выше, а именно о предсказании. Фильм однозначно указывает на риск, которому подвергается Япония, называет возможное место бедствия и выявляет ответственных за будущую катастрофу.

Прочтение фильма Куросавы в терминах предвидения может, разумеется, вызвать различные критические отклики. И прежде всего нас можно упрекнуть в том, что мы сосредоточили весь интерес только на одном из восьми его эпизодов, оставив остальные семь в стороне. В этих семи эпизодах, посвященных на первый взгляд совершенно разным темам, также рассказываются сны, увиденные режиссером, выразителем мыслей которого на экране каждый раз становится главный персонаж повествования.

Первый фильм («Солнечный свет сквозь дождь») рассказывает о том, как маленький мальчик, нарушая запрет, присутствует на свадьбе лис, традиционно происходящей под дождем. Во втором фильме («Персиковый сад») еще один мальчик грустит о вырубленном саде, и души деревьев, в благодарность за его сострадание, дают ему возможность в последний раз полюбоваться исчезнувшим садом. Третий фильм (Снежная буря») рассказывает о четырех альпинистах, потерявшихся в горах во время бурана и спасенных феей снегов. В четвертом («Туннель») демобилизованный офицер при выходе из туннеля встречает призрак сначала солдата, а затем и целого взвода солдат, которыми он командовал, когда был капитаном. Оставшись единственным выжившим после боя, он просит у солдат прощения.

В пятом фильме («Вороны») герой, видящий сны, посещает выставку Ван Гога и проникает в его полотно под названием «Мост Ланглуа», а затем совершает путешествие по местам и сюжетам картин художника, и в конце концов встречается с ним самим, и тот излагает ему свои взгляды на живопись и делится своими творческими трудностями. В седьмом фильме («Плачущий демон»), который следует за шестым, посвященном Фукусиме («Гора Фудзи в красном»), рассказчик оказывается на планете, искореженной атомным катаклизмом. В ходе диалога тамошний монстр, наполовину человек, наполовину демон, объясняет ему, что из-за радиации жизнь на земле стала ужасной, а человеческие существа докатились до людоедства. В последнем фильме («Деревня водяных мельниц») сновидец встречает благостного старца, который критикует прогресс и призывает вернуться к природе, а потом отправляется на веселые похороны.

Как видно, между новеллой о Фукусиме и остальными новеллами нет резкой границы, ибо во всех заложено идентичное послание, призывающее к защите окружающей среды. Перестав бережно относиться к природе, человек стремительно двигается к собственной гибели, и эта тема, непосредственно или символически, доминирует во всех сюжетах. В этом смысле обе части «Горы Фудзи в красном» и следующий фильм «Плачущий демон» рассказывают о конце эволюции, к которому, по мнению Куросавы, человечество неизбежно толкает жажда знаний («Солнечный свет сквозь дождь») и равнодушное отношение как к природе («Персиковый сад»), так и к самой жизни («Туннель»). Напротив, художник Ван Гог («Вороны»), сливающийся с пейзажами, которые он стремится перенести на холст, и благостный старец («Деревня водяных мельниц») воплощают собой человечество, примирившееся с окружающей его средой.

Эпизод о Фукусиме является всего лишь наиболее яркой частью – особенно если объединить его со следующей короткометражкой о демонах, – целостного ансамбля фильма, где обозначены риски прогресса и содержится призыв возвращения к природе. Таким образом, даже если подлежащие символическому прочтению эпизоды, составляющие фильм – например, свадьбу лис или явление феи снегов, – не связаны напрямую с конкретными событиями грядущего, картина в целом носит провидческий характер.

Такой же ответ можно дать и на второе критическое замечание, которое вправе нам сделать и которое указывает на различия между фильмом Куросавы и реальной трагедией Фукусимы.

Следует отметить, что если фильм Куросавы описывает ядерную катастрофу, случившуюся в Японии впервые после войны, и эта катастрофа является следствием природного катаклизма, так как речь идет об извержении вулкана, то причиной катастрофы на Фукусиме явились землетрясение и цунами. А что делать с извержением, которое не произошло?

Во-первых, ничто не говорит о том, что мы расшифровали все послания, содержащиеся в фильме Куросавы. Равно как и о том, что давно уснувший вулкан Фудзи больше никогда не пробудится, а сбывшиеся пророчества фильма должны напомнить об осторожности тем, кто проживает вблизи вулкана. Ибо фильм охватил одновременно, в едином наслоении событий, целый ряд драматических эпизодов, распределенных по разным временным срезам, и в то же время остался открытым для последующих прочтений.

Но главное, ответ на вопрос, почему в фильме все происходит не совсем так, как в реальности, отчасти содержится в определении, данном Куросавой своей картине. Восемь короткометражек, объединенных названием «сон», не претендуют ни на показ реального мира, ни даже на предсказание того, что в этом мире непременно случится. Это всего лишь провидческие сны, иначе говоря, элементы, которые предстоит воссоздать и истолковать.

Говоря здесь о снах, мы будем понимать их иначе, чем понимает их Фрейд, и прежде всего толковать их не с точки зрения прошлого, а с позиций будущего. Сны Куросавы имеют источником не случившиеся – или не только случившиеся – события, но и события будущего, одни из которых – как катастрофа на Фукусиме – уже произошли, а другие – как извержение вулкана Фудзи[ПС+] или возврат к каннибализму[ПС-] – еще пребывают в латентном состоянии. Таким образом, речь идет о своеобразном возвращении к пониманию сна в античном мире, где сон рассматривали как предзнаменование, посланное богами.

Отличие от Фрейда заключается также и в трактовке содержания сна, которое, как известно, согласно Фрейду, чаще всего обусловлено причинами сексуального характера. Сны, обсуждаемые здесь, необязательно связаны с сексуальностью; предвосхищая драматические события, они являются порождением грядущих катаклизмов, результаты которых дают о себе знать заранее. В этом смысле они ближе тем тревожным снам, которые Фрейд отделял от снов эротического содержания и которые отмечены признаками повторного возвращения и невозможностью определенного структурирования, в отличие от затейливой оригинальности, присущей эротическим снам.

И наконец, эти сны порождены логикой, во многом отличной от логики Фрейда. Разумеется, в ней можно найти основополагающие элементы фрейдистской логики сна, как, например, перемещение (место катастрофы перемещается с моря на гору), конденсацию (фильм о горе Фудзи объединяет две грядущие катастрофы) и символизм (пытаться подсмотреть за свадьбой лис расшифровывается как попытка вырвать у природы ее секреты).

Но можно также представить себе, что раз мы трактуем образы не реальных, а потенциальных событий, которые могли бы произойти, в игру вступают иные механизмы, связанные со сновидениями. Феномены наслоения становятся более понятными, когда в основе сна лежит не событие, а рассмотрение возможностей, когда сон не только формирует, но и исследует, стремится продемонстрировать множество потенциальных возможностей, чтобы проанализировать вероятность их реализации.

Помимо проблемы, связанной со сном, фильм Куросавы затрагивает еще один вопрос, на этот раз касающийся места, которое в предвидении занимает визуальный образ. До сих пор мы рассматривали провидческие способности литературы, однако пример Куросавы ясно показывает, что помимо писателей все творческие личности – особенно те, чье искусство связано с созданием зрительных образов, – вполне могут испытывать влияние представлений, поступивших из будущего.

Наиболее подходящий термин для характеристики того типа картин, с которым приходится сталкиваться творческим личностям, – их можно было бы назвать картинами грядущего, – это, без сомнения, пред-видение. Эти картины, проникающие в область сознания, а особенно бессознательного, не обладают той четкостью, которой отличаются образы из сна, которые мы, пробудившись, все еще помним. Они скорее напоминают картины тех снов, понять смысл которых можно, только произведя поэтапный логический анализ, ибо эти картины содержат косвенные следы влияния всех сообщений, которые в них содержатся.

В самом деле, как мы уже видели на примере Уэллса, картины из будущего принадлежат к нескольким временным слоям одновременно, ибо, не довольствуясь одним лишь описанием фрагментов истории, которые еще только ожидают своего свершения, они замысловатым образом соединяют события из нескольких разрозненных временных периодов, по-своему комбинируя их для создания смешанных изображений.

Если писатели имеют возможность описать картины будущего, отыскав для них эквиваленты в речи, то весьма вероятно, что художники и кинематографисты обладают привилегированным, скорее даже прямым доступом к этим картинам, ибо, чтобы запечатлеть их, им нет необходимости продираться сквозь дебри слов; поэтому особенно важно уделять внимание поиску визуального присутствия временных проблесков далекого будущего в произведениях живописи.

Исследование разрушений, которые может причинить развитие науки и техносферы и, как следствие, пренебрежение законами природы, свидетельствует, что роль писателей и художников вполне может оказаться определяющей, а потому нельзя препятствовать вторжению творческих личностей в сферу реальной политики.

Если бы японские ученые, не ограничившись экспертизами своих коллег, наняли бы людей творческих, открыли бы им свои лаборатории и прислушались бы к их мнению, одной из наиболее крупных промышленных катастроф в истории, возможно, удалось бы избежать.

Глава III. В поддержку новой стилистики

Первая мировая война оставила неизгладимый след в душе Людвига Мейднера, и он так никогда и не сумел обрести покой. Одержимый зрелищем мировой бойни, которое каждую ночь возвращалось терзать его в снах, он постоянно изображал его на своих картинах.

Впечатление, полученное художником, было настолько велико, что он не только постоянно писал картины войны, но и все предвоенные годы пытался составить представление о ней, искал ту совершенную эстетическую форму, которая иногда позволяет художникам если не найти успокоение, то, по крайней мере, преодолеть последствия встречи с невозможным.

Некоторые из наиболее страшных картин Мейднера изображают артиллерийские обстрелы городов. И хотя ужасы, порожденные применением артиллерии, постепенно вытеснялись из общей памяти рассказами и картинами из жизни солдат на линии фронта, они вселили в художника такой страх, что за несколько лет до начала артобстрелов он сделал их сквозной темой целой серии своих картин.

К самым характерным полотнам художника принадлежит картина из цикла «Апокалиптический пейзаж» (Государственная галерея Штутгарта, рис. 1). На холсте, где варьируются различные оттенки желтого и черного, где в верхней части издалека проглядывает геометрической формы солнце с красным контуром, изображена массивная бомбардировка, представленная широкими вертикальными желтыми полосами, врезающимися в землю и в группу одиночных домов с изломанными стенами, которые, кажется, вот-вот рухнут.

Рис. 1

Внизу картины видна изборожденная снарядами и усеянная обломками деревьев земля. На первом плане, внизу справа, высится засохшее сломанное дерево, верхушка которого, похожая на растопыренные пальцы, напоминает человеческую руку, протянутую к небу, руку, которая, вырвавшись из разоренной земли, в отчаянии взывает о помощи.

Еще одно полотно из этого цикла (Коллекция Марвин и Дженет Фишман, художественный музей Милуоки, рис. 2) также изображает город во время артиллерийского обстрела. О бомбардировке напоминают слепящие полосы в глубине справа, за горой, превратившейся в действующий вулкан. В центральной части картины, сформированной текущей справа рекой, изображен разрушенный город, где словно под действием подземных толчков, растрескалась земля, а кренящиеся влево дома, словно изогнулись от нанесенных по ним ударов.

Рис. 2

На первом плане можно различить искореженные останки людей. В центре, на земле видна нечетко очерченная фигура, напоминающая персонаж театра теней, и невозможно понять, идет ли речь о трупе или о распластавшемся по земле человеке. Ближе к зрителю, слева внизу, видны несколько испуганных человеческих лиц. Лицо усатого мужчины – похожего на самого художника – прорисовано достаточно четко, в то время как другие лица настолько сливаются друг с другом, что невозможно понять, сколько человек изображено.

Но Мейднер рисует не только разрушение городов; на других полотнах[ПВ+] он, как и многие современные ему художники, потрясенные ужасами войны, уделяет пристальное внимание изображению жизни солдат на линии фронта.

Это, например, полотно «Бездомные» (Художественный музей Фолькванг в Эссене, рис. 3). Картина, написанная в сине-черных тонах, словно делится на две части горизонтальной линией. На заднем плане видны руины сгоревшего дома, над которыми еще вьется дымок. На первом плане лежат три человека. Центральный персонаж, подперев рукой голову, похоже, погружен в собственные мысли или объят горем. Справа видна спина его товарища, который сидит, обхватив колени. Трудно определить, жив ли третий персонаж, изображенный в левой стороне картины. Изрезанная глубокими трещинами земля, на которой расположились все трое, напоминает почву после землетрясения.

Рис. 3

Еще одна картина из цикла «Апокалиптический пейзаж» (Национальная галерея, Фонд прусского культурного наследия, Берлин, рис. 4), где также чередуются синие и желтые цвета, поразительно напоминает гибельно-катастрофическое видение. На ней изображен пейзаж после обстрела, где вдали просматриваются разрушенные дома, кренящиеся в сторону траншеи. Небо на заднем плане напоминает море, которое вскоре затопит все пространство. На переднем плане слева раскинувшийся в непристойной позе обнаженный труп скончавшегося от пыток мужчины.

Рис. 4

На рисунке «Ужасы войны» (Музей скульптуры Гласкастен, Марль, рис. 5), где изображены три обнаженные мужские фигуры, сидящие перед окопом, стилизация доведена до крайней своей степени. Тела всех троих изуродованы; тот, кто сидит справа, похоже, перенес трепанацию черепа, а самым пострадавшим является центральный персонаж, потерявший одновременно левые ногу и руку; он молитвенно обратил лицо к небу. Несколько кольев, воткнутых за спинами мужчин, обозначают местонахождение траншеи, откуда им удалось выбраться. Пустынный пейзаж на заднем плане картины дымится после бомбардировки. Создается впечатление, что настал конец света.

Рис. 5

Ибо Мейднеру мало представить страх, преследующий солдат на фронте. Его беспощадные пейзажи свидетельствуют о бесчеловечности, которой отличается новый способ ведения войны. Гротескные позы персонажей, изуродованные тела и их нагота показывают, что первый кровавый мировой конфликт подтолкнул цивилизованный мир сделать еще один шаг за грань невыразимого, где ставится под сомнение само понятие человека.

Людвиг Мейднер родился в 1884 году, учился в Бреслау, потом переехал в Берлин. В начале ХХ века он прожил некоторое время в Париже, затем вернулся в Германию, которую ему пришлось покинуть в 1937 году, ибо нацисты признали его искусство «дегенеративным». Вместе с женой, Эльзой Мейднер, также художницей, он уехал в Лондон, и жил там до 1953 года, когда они оба вернулись к себе в страну, где он и умер в 1996-м.

Выходец из немецких евреев, Мейднер испытал влияние таких мастеров, как Ван Гог и Мунк; однако исторически живопись его можно отнести к экспрессионизму, представителями которого являлись такие художники, как Георг Гросс, Людвиг Кирхнер и Эгон Шиле. Заметное влияние экспрессионизм оказал и на другие виды художественных форм, в том числе на архитектуру в лице Гропиуса и Мендельсона, и кино в лице Фрица Ланга и Мурнау.

В творчестве Мейднера мы находим основные эстетические черты экспрессионизма, такие, как систематическая деформация линий, склонность к изображению насилия, произвольность в выборе цвета, пристрастие к искаженным лицам и изуродованным телам, словно полотно, пытаясь притянуть к себе зрителя, превращается в один бесконечный крик боли.

Действительно, значительная часть тогдашнего искусства, а особенно живописи, отмечена глубоким пессимизмом, а в случае Мейднера и вовсе бездонным, ибо тот сознательно не пытается противостоять ему, как делал Гроссе, привносивший в свои работы черты гротескного юмора. Многие произведения немецких художников-экспрессионистов передавали ощущение грядущего кошмара, пред-импульсы которого уже давали о себе знать на их полотнах, сообщая о себе посредством знаков.

И хотя творчество Мейднера нельзя рассматривать вне связи с его художественной эпохой, характеризовавшейся всеобщим настроением пессимизма, художник был настолько впечатлен ужасами Первой мировой, что начал изображать их за несколько лет до ее начала, иллюстрируя тезис Пруста, согласно которому катастрофы не вмещаются в отведенное им время свершения, и вынуждены захватывать период, им предшествующий. Рассмотренные нами пять картин были созданы между 1911 и 1913 годом[Картины, представленные нами, были созданы соответственно в 1912, 1913, 1912, 1912 и 1911 гг.], словно Мейднер, предчувствуя, что ему не хватит времени выразить свое отношение к войне, не смог дождаться начала события, чтобы начать изображать его и выстраивать эстетику бремени его страданий.

Своеобразная манера изображения, визуально разрушающая основные величины миропорядка, от которого не остается камня на камне, она все чаще сводится к систематическому искажению реальности, нежели к ее детальному описанию. Если говорить о провидческих полотнах Мейднера, то они и в самом деле оставляют впечатление двойной фрагментации.

Первой фрагментацией, наиболее очевидной, ибо она эмоционально воздействует на зрителя, является чудовищная деформация пространства, разнесенного в клочья артиллерийской канонадой, куда в яростном порыве швыряют зрителя, и где образуются распавшиеся на составляющие пейзажи, усеянные обломками строений и разорванными в клочья телами. И эта фрагментация затрагивает все, включая лица, которые все чаще полностью утрачивают узнаваемую форму.

Эта первая фрагментация, характерная для искусства экспрессионизма, деформирует пространство. Под натиском различных сил уничтожения, как, например, артиллерии, чья мощь потрясла Мейднера, пространство разлетается на куски, теряя свою когерентность и свой видимый облик, ибо ломаются все линии, придающие форму и единство пейзажам и телам.

В художественном универсуме Мейднера все происходит так, словно мощь оружейного огня, уничтожая людей и предметы и разрушая силовые линии, их скрепляющие, превращает пространство в гигантское экспрессионистское полотно, как если бы экспрессионизм перестал соответствовать субъективному видению художника, а присутствовал в мире, который тот увидел и постарался изобразить в реалистической манере.

При взгляде на полотна Мейднера создается впечатление, что они стремятся вместить в свои границы фрагменты образов, которым сложно найти свое место в общей композиции картины, ибо не все они находятся в одном и том же моменте, так как являются результатами фрагментации, но уже не пространственной, а временной, представленной символами, принадлежащими к разным временным пластам.

В то время как отдельные фрагменты картин прорисованы четко и ясно, другие, особенно лица, оставляют впечатление расплывчатости, словно художник не сумел отрегулировать фокусное расстояние между собой и предметом, на который направлен его взор, и, не имея возможности в точности перенести на холст преследовавшие его предвидения грядущих образов, довольствовался тем, что изобразил их так, как они позволили ему их увидеть.

Некоторые полотна, такие, как полотна Мейднера, гораздо более убедительно, нежели это делают литературные тексты, показывают, как произведения, принадлежащие не только к различным пространствам, но и обладающие несколькими перекрестными временными бытованиями, стремятся совместить в одном месте фрагменты, относящиеся как к прошлому, так и к будущему, порождая двойное смешение – посредством инверсии времени и путаницы образов, – о котором говорилось выше в связи с Уэллсом.

Уверенность в том, что литературно-художественные произведения пронизаны видениями, порожденными будущими событиями, должна стать стимулом для выработки совершенно иной стилистики художественных произведений, нежели стилистика традиционная, исподволь убеждавшая в том, что источником вдохновения для писателей и художников служат, прежде всего, события, которые им довелось пережить.

Традиционная стилистика культивирует однобокий подход к временной сущности явлений, утверждая, что художник в своем творчестве стремится преобразить события уже случившиеся; новая стилистика, призванная выявить место, отведенное в нас событиям будущего, должна быть основана на представлении о противоречивых свойствах темпоральности, где происходит смешение фрагментов прошлого с временными проблесками, прибывшими из будущего.

Как замечательно показал Пруст, напластование символов происходит в двух направлениях. Работа памяти деформирует события прошлого, производя в них неверные изменения. Но о событиях будущего мы также узнаем не напрямую. Они предстают в виде фрагментов, которые художник сумел с трудом разглядеть и которые смешиваются с картинами прошлого и настоящего, препятствуя четкому их прочтению и вызывая тревожные и непонятные ощущения.

Фрагменты двух временных сущностей, пребывающих в конкурентных отношениях, смешиваются по-разному. Те, что отделяются от прошлого, имеют размытые контуры, потому что забвение сделало свое разрушительное дело и постаралось стереть некоторые подробности. Те же, что исходят из будущего, расплывчаты в той мере, в какой художник испытывает сложности с целостным их восприятием и четким переносом их на полотно, что особенно трудно, ибо нередко первые смешиваются со вторыми.

Главными выразительными средствами новой стилистики должны стать фигуры стиля, которые следовало бы назвать пред-образами, чтобы противопоставить их пост-образам, находящимися в центре интересов традиционной стилистики, как литературной, так и художественной[Об этих понятиях см.: Demain est écrit, op. cit.]. Эти образы могут быть как языковыми – например, метафоры, – так и визуальными.

В отличие от пост-образов, доминирующих при прочтении произведений литературы и живописи и облекающих следы прошлого в словесную и визуальную форму, пред-образы выводят на сцену фрагменты времени, выпавшие из будущего, одновременно пытаясь создать особый язык, чтобы донести смысл тех событий, которые пока не имеют четких контуров, ибо они еще не случились.

Эти образы часто будут характеризоваться необузданной жестокостью, словно автор испытал тяжелейшее потрясение, но не сумел его передать. Так, в случае Мейднера речь идет о деформированных лицах, на которые война наложила свой отпечаток, а некоторые исказила настолько, что сделала из них чудовищ. То же можно сказать и о типичном образе его художественного мира, об обнаженном теле, символизирующем невероятные физические и психические лишения, выпавшие на долю жителей городов и солдат в окопах, столкнувшихся с неслыханной доселе бесчеловечностью.

Другой характеристикой пред-образов, напрямую связанной с временным наложением, является визуальная нечеткость – или дескриптивная в случае литературы, – означающая присутствие в произведении искусства образов, которые художник не в состоянии изобразить целиком, так как видит их лишь частично, и посредством своего искусства пытается определить их формы. Примером могут служить изображение отдельных лиц, черты которых стерлись или же слились с другими, а также земля, устланная трупами, где местами видны нечеткие линии разломов, напоминающих окопы.

В некоторых случаях на картине можно заметить несоответствия в передаче форм предметов, как если бы некоторые из них, те, что выпадают из общего контекста, явились из иного мира. Можно говорить, например, о некоторых предметах, изображенных на рисунке «Ужасы войны», где странные сосуды, стоящие у ног трех выживших, а именно ваза и светильник, создают впечатление принадлежности к другому временному фрагменту, откуда их вбросили в эту картину. На полотне из цикла «Апокалиптический пейзаж», где изображено истерзанное тело, внизу справа имеется некая загадочная форма, представляющая собой то ли металлический предмет, то ли цветок; она также с большим трудом вписывается в рамки картины.

Следует отметить, что подобный поиск фрагментов из будущего ведет к расширению возможностей выявления предупреждений, содержащихся в литературно-художественных произведениях. Сообщение из будущего реализуется не только в повествовательной ткани произведений, в котором оно присутствует, но и в целом ряде формальных деталей, иногда совсем крошечных; эти детали вызывают впечатление дисгармонии с данным произведением искусства, ибо они принадлежат к другому временному периоду, с которым

Итак, присутствие в литературе и живописи временных проблесков призывает к разработке новых подходов к стилистике литературных и художественных произведений. Стилистике, пристальное внимание которой направлено не только на события, трудно поддающиеся описанию, потому что они еще не произошли, но также и на все фрагменты с расплывчатыми границами, свидетельствующими о том, что творение мастера, расположенное на перекрестке события случившегося и события предстоящего, позволило нам очутиться в самом центре направленных в разные стороны временных наслоений.

Перед новой стилистикой, которую еще только предстоит построить в полном объеме, стоит двойная задача, ибо ей придется определять сложные хронологические пересечения, лежащие в основе художественного произведения, и одновременно выявлять скрыто содержащиеся в них спящие предупреждения, грозящие однажды пробудиться и стать нашим будущим.

Глава IV. В поддержку новой литературной и художественной истории

Предсказывает ли знаменитый фильм Жана Люка Годара «Китаянка»[ПВО-], поставленный в 1967 году, наступление мая 1968-го?

По крайней мере, этот фильм традиционно связывают с событиями мая 1968-го, о чем постоянно пишут в посвященных ему статьях. Согласно неоднократно повторенной мысли, Годар предчувствовал, даже пророчески предсказал события мая 1968 года, и фильм, снятый годом раньше, обладает характером предупреждения. Но так ли это на самом деле?

Почти весь фильм снят в квартире, которую буржуазная семья сдает на лето пяти революционно настроенным молодым людям, исповедующим маоизм.

В группу входят студентка из Нантерра Вероника Сюпервьель (Анна Вяземски), ее приятель, актер Гийом (Жан-Пьер Лео), молодая деревенская женщина по имени Ивонна (Жюльет Берто), научный работник Анри (Мишель Семеньяко) и художник Кирилов (Лекс де Брюижн).

Двое персонажей, появляющиеся в фильме всего один раз, играют самих себя: это Омар Диоп, африканский активист-революционер, известный своей поддержкой ФНО во время алжирской войны и убитый в 1973 году в Сенегале, и Франсис Жансон, соратник Сартра, известный своими выступлениями в поддержку ФНО во время войны в Алжире.

Теснясь в небольшой квартире, группа представляет собой своего рода автономную ячейку, названную «Аden Arabie» в честь Поля Низана, где юные ученики-революционеры занимаются самообразованием, читая тексты Мао, организуя лекции и обсуждая текущие события, такие, как война во Вьетнаме.

Один из членов группы, Анри, поддерживающий Коммунистическую партию, стоит на позициях, отличных от идеологической линии своих товарищей, которые в результате решают исключить его. Группа также теряет своего самого скромного члена, Кирилова, чье имя явно навеяно героем «Бесов» Достоевского и который, несколько раз сообщив о своем намерении покончить счеты с жизнью, в конце концов стреляет себе в голову.

Последние сцены фильма постоянно уводят зрителя из квартиры. На протяжении долгой сцены, снятой в поезде, Вероника беседует с Франсисом Жансоном, которому она рассказывает, как члены группы, вдохновленные событиями в Китае, задумали организовать теракт на территории университетского городка.

В ответ она встречает вежливую сдержанность закаленного в диспутах философа, который отрицает проведенную ею параллель с ситуацией в Алжире, где революционеров поддержал весь народ, и пытается отговорить ее от участие в теракте.

Не слушая его благоразумных советов, Вероника пытается привести в действие свой замысел и убить советского министра, находящегося с визитом в Париже. В фильме мы сначала видим ее в припаркованном автомобиле в обществе другого члена группы, с которым она советуется, как вычислить окно комнаты министра. Затем она направляется к зданию, где остановился министр, и вскоре выходит оттуда, выполнив свою миссию.

Но когда машина собирается уезжать, молодая женщина внезапно понимает, что она ошиблась квартирой, прочитав вверх ногами номер квартиры, записанный в журнале у консьержки, а значит, убила совсем не того человека. Она возвращается в дом, затем появляется на балконе, откуда знаком показывает своему товарищу, что теперь дело сделано.

Завершают фильм несколько герметичных сцен: мы видим, как Жан-Пьер Лео, переодетый революционером времен Французской революции, шумно вмешивается в театральную постановку, видим, как он одиноко бродит по пустынным улицам, как торгует овощами и фруктами, как ведет диалог в стихах с жительницей дома, где находится квартира, которую группка революционеров наконец возвращает хозяевам.

Кратко пересказав содержание фильма, мы, разумеется, не воздаем ему должное, настолько это творение французского кинематографиста чуждо самой мысли о сюжете или действии. Очевидно, что история значит гораздо меньше, чем форма фильма, который, как обычно, ведет сложную, а иногда и противоречивую игру со множеством перепутавшихся знаков.

То же можно сказать и о красках, необычайно агрессивных и активно присутствующих на протяжении всего фильма. Квартира, например, сплошь заставлена маленькими алыми книжечками. Стены и ставни окрашены в сочные цвета, с преобладанием красного, желтого и синего, а персонажи фильма носят очень яркую одежду.

Сцены, снятые в квартире, чередуются с коллажными вставками, среди которых мы видим как фотографии, отображающие современную действительность (студенческий городок в Нантерре, лицо Мао, собрание центрального комитета Коммунистической партии…), так и фрагменты комиксов или незатейливые фразы, которые комментируют фильм или составляют лозунг.

И наконец, звуковая дорожка, умножающая шумы и несогласованность звуков. Иногда не слышны целые куски диалогов, один разговор перекрывает другой, а музыкальное сопровождение, чередующее Шуберта и Штокхаузена, заполняя звуковое пространство, мешает разобрать слова персонажей. Куплеты из песенки Клода Шана («Вьетнам горит, а я кричу Мао Мао […] Вот маленькая красненькая книжечка / Которая в движение все привела») лишь подчеркивают неоднозначный характер звукового сопровождения.

Впрочем, многие сцены, верные брехтовскому «эффекту отчуждения», кажутся отстраненными от действия. Это, например, беседа режиссера с персонажами или попытка персонажей исполнить на балконе танцевальный номер. Война также представлена комическими сценами. Ивонна под защитой стены из красных книжечек стреляет из игрушечной винтовки по воображаемым агрессорам, или, переодевшись вьетнамской крестьянкой, отражает атаку игрушечных самолетиков.

Другая форма смешения заключается в том, что реальность и вымысел постоянно заходят на территории друг друга. Помимо Диопа и Жансона, играющих самих себя, Годар переносит в фильм ряд эпизодов из жизни своих актеров. Так, в жизни Жансон является преподавателем философии у Анны Вяземски, и осенняя поездка на сбор персиков, о которой упоминает в поезде Вероника, событие подлинное. А Мишель Семеньяко, как и его персонаж Анри, действительно активно поддерживает Компартию.

Из-за наличия множества противоречивых смыслов вряд ли можно приравнять фильм к однозначному посланию. Как справедливо заметил Жан Колле в статье, появившейся спустя несколько месяцев после выхода фильма[Études, w7, n 327.], основным действующим лицом в «Китаянке», как это часто бывает у Годара, является, без сомнения, язык, на котором говорят персонажи.

Ибо фильм действительно демонстрирует двойное подчинение словам, что способствует смешению их значений. Вероника и ее друзья, верные марксизму как идее повсеместного разрушения, пытаются анализировать, каким образом общество использует дискурс и – более широко – культуру для создания невидимых форм порабощения.

В то же время фильм показывает, как сами молодые революционеры находятся в подчинении у слов, от власти которых, как им кажется, они избавились. Фразы, с помощью которых они намерены дистанцироваться от буржуазного мира, который они мечтают победить, быстро превращаются в лозунги, а те, кто их произносят, не осознают этого нового отчуждения.

Впрочем, два персонажа, не согласные с политической ориентацией молодых революционеров, являются вполне положительными образами. Один из них Анри, близкий по своим взглядам к Компартии и исключенный из ячейки за ревизионизм. В фильме ему предоставлена возможность долго и выразительно, опираясь на авторитеты, говорить о своих убеждениях, противостоя яростным нападкам своих товарищей.

Но усомниться в основном послании фильма заставляет, прежде всего, разговор Вероники с Жансоном. Обоснованные возражения, выдвинутые философом-интеллектуалом в ответ на слова молодой женщины, его поддержка борьбы Алжира и предостережение против изолированности группы молодых маоистов, продолжает затуманивать глубинное содержание фильма, который даже с большой натяжкой нельзя считать исключительно промаоистским.

Многозначность фильма позволила одним увидеть в нем поддержку маоизма, что подтверждают последующие политические высказывания Годара, создавшего группу «Дзига Вертов» и ставшего одним из идеологов нового левого движения, а другим, и в частности тогдашним маоистам, критику учения Мао, выразившуюся в ироничном отношении режиссера к компании молодых интеллектуалов, развлекающихся игрой в революцию[Годар представлял свой фильм в посольстве Китая, где его также отвергли.].

Вопрос о скрытом смысле фильма не следует путать с вопросом, предвидит ли он май 68-го или нет. Впрочем, провидческий характер фильма никто не оспаривает, и при этом он продолжает сохранять всю свою неоднозначность.

Описывая бурлящее студенчество, Годар, без сомнения, предчувствует, что в университетской среде что-то назревает, и распознать это режиссеру помогает его подруга Анна Вяземски, которая учится на факультет в Нантерре, посещает анархистский кружок под руководством Даниэля Кон-Бендита и поставляет Годару информацию о студенческом движении из первых рук, позволяя ему распознавать отдельные линии разлома и точки прорыва, не заметные простому глазу.

Но, как сказал в своем интервью Антуан де Бек[Беседа с Пьером-Анри Жибером, записанная на диске «La Chinoise» (1967), DVD, Gaumont-Pathé, 2012.], фильм скорее является предчувствием не столько мая 68-го, сколько его поражения и разгрома левацкого движения, так как положительное описание молодых революционеров изрядно нивелировано примитивностью их замысла, равно как и персонажами Анри и Жансона, а также бурлескным убийством советского министра и отстраненной манерой съемки.

В этом смысле фильм является характерным представителем произведений, похоже обладающих множественным действием и лишь постепенно раскрывающих провидческий характер, которым они обладают. Помимо предчувствия мая 68-го как его поражения, в фильме разворачивается во времени такой насыщенный ряд сообщений, что напрашивается вопрос, все ли они успели реализоваться к дням нынешним и не осталось ли нереализованных.

Таким образом, есть основания опасаться, что, подобно мерцающим вспышкам будущего, произведение содержит в себе отблески еще не реализованных событий, и в первую очередь гораздо более жестокой революции, с убийствами и покушениями, революции, которую требуют и к которой готовятся молодые леваки, появившиеся в это время в таких странах, как Италия и Германия, и лишь отчасти во Франции.

Стилистическое изучение пред-образов, и в частности многочисленных нечетких словесных и визуальных фрагментов, даст возможность показать, что степень сложности произведения зависит, возможно, от того, каким образом в нем просматриваются и формируются слова и образы, явившиеся из будущего, а в отдельных случаях еще и не существующие. Таким образом, как и в других изученных нами произведениях, речь идет о наиболее загадочных фрагментах, которые, как можно предположить, полностью раскроют свое значение только тогда, когда история реализует все предвидения, содержащиеся в этом произведении.

Своим распределением многочисленных временных напластований фильм Годара побуждает обратиться не только к упомянутой выше мультитемпоральной стилистике, основанной на анализе разрозненных фрагментов и нестыковок, он также побуждает иначе осмысливать роль эстетики в истории, эстетики, которая слишком часто становится узницей однозначной событийной хронологии.

Если целый ряд значимых произведений искусства созданы под воздействием событий не только прошлого, но и будущего, важно иначе выстроить историю литературы и искусства, совершить перегруппировку без оглядки на классическую хронологию и сосредоточившись на великих событиях, выходящих за рамки истории, на событиях, вдохновлявших на создание художественных произведений.

Тот же режиссер, который снял «Китаянку», в фильме «История кино» попытался, отбросив традиционную линейную хронологию, организовать историю своего искусства на иных основах. В восьми фильмах, рассказывающих историю кино, последовательная смена эстетических взглядов заменяется их напластованием, ибо никакая хронологическая последовательность не в состоянии удержать вместе сменяющие друг друга фрагменты, зачастую очень короткие.

Однако о полной разупорядоченности речи нет. Порядок следования фильмов определяется принципом двойной организации. Прежде всего, каждый из восьми фильмов выстроен вокруг одной темы – такой, как «Роковая красота» или «Господство над миром», – которая, не имея жестких рамок, придает совокупности сопряженных между собой цитат некую общую тональность.

Кроме того, наслоение внутри каждого фильма не является случайным, оно подчиняется определенным связям или более или менее очевидным и объективным ассонансам, позволяющим выстраивать логику, отличную от логики линейной хронологии, лежащей в основе большинства трудов по истории кинематографа.

Отдавая предпочтение категории вдохновения, первым шагом нового построения истории кино становится расстановка акцентов на аналогиях и необычных совпадениях между цитатами, которые, возможно, и не будут упомянуты, если придерживаться классического подхода к истории, естественным образом ориентированной на сближение произведений, расположенных рядом во времени и пространстве.

Второй шаг заключается в иной форме осмысления истории кинематографа, не обязательно совпадающий с хронологическим подходом. Хотя теоретические размышления иногда присутствуют напрямую, будь то в комментариях за кадром или в разговоре с Сержем Данеем, они тем не менее должны найти свое отражение в толковании образов, реализуя идею о том, что необычная комбинация изображений может оказаться носителем своей собственной мысли.

Концепция Годара заставляет вспомнить замысел Аби Варбурга, немецкого историка искусства, который в начале ХХ века предпринял попытку создать атлас, где на каждой таблице разместил самые неожиданные произведения искусства, принадлежащие разным эпохам и разным географическим ареалам, произведения, которые, по мнению создателя атласа, вопреки принадлежности к удаленным друг от друга культурам – и вопреки логике, – обладали определенным сходством.

Рассуждая о предвидении, мы говорим не просто о нарушении традиционной хронологии, а о необходимости показать, каким образом двойная темпоральность влияет на произведения, где делается попытка разграничить совокупное воздействие событий прошлого и грядущего.

Взяв за основу принцип двойной иррадиации, сформулировать который мы попытались в этой книге, было бы целесообразно по-новому организовать хронологию произведений искусства, показав, что, вопреки существующему мнению, их значение в истории еще не определено и, перемещенные с того места, которое им склонны отводить, они становятся значительно более понятными.

Поместить Мейднера в один ряд с художниками, на творчество которых повлияла Первая мировая война, означает не только признать, что для него война стала трагедией уже с 1911 года, но и отнести его произведения к более поздним эстетическим направлениям в искусстве, например к сюрреализму, ибо война – пусть и с некоторым опозданием – также оставила свой след в творчестве художников-сюрреалистов.

То же самое можно сказать и о фильме Куросавы, чье настоящее место находится в одном ряду со всеми произведениями искусства – произведениями, созданными после катастрофы, – рожденными из трагедии Фукусимы. А фантазии Уэльбека и Тома Клэнси, предвосхитившие события – возможно, в этот ряд следует поместить и «Китаянку», – значительно выиграли бы в глазах читателей, если бы встали в один ряд со всеми сочинениями, порожденными волной терактов, случившихся в мире после 11 сентября.

Можно также подумать о перестановках вокруг событий, которые не произошли, но уже стали основой для создания художественных произведений, как, например, первый мировой ядерный конфликт, последствия которого на протяжении многих лет описывают авторы как во Франции, так и в других странах, от Кормана Маккарти до Антуана Володина, в одном ряду с которыми вполне заслуживал бы, например, стоять Уэллс.

Подобного рода перегруппировки придают литературе и искусству полноценную политическую функцию, ибо скрещение и столкновение проблесков времени, рассеянных по произведениям, рожденным в разнесенных в пространстве и времени периодах, позволяют наделить историю творчества особой связующей силой и достаточно точно обрисовать то, что может произойти, а следовательно, принять надлежащие меры если не для того, чтобы избежать неизбежного, то хотя бы подготовиться к нему.

Следовательно, если принять во внимание предвидения, содержащиеся в художественных произведениях, необходимо совершенно иным образом писать историю литературы и искусства.

Отвергнув представление о линейности времени, эта история будет основана на спиральном видении, позволяющем внимательно относиться и к предшествующим причинам, и к будущим последствиям[Об этих понятиях см. Demain est écrit, op.cit.], видении, благодаря которому произведения, находящиеся в точке пересечения следов прошлого и проблесков будущего, могли бы своим знанием мира дополнить результаты экспертиз, на которые явно недостаточно опираются те, кто отвечает за наши судьбы.

Величайшая катастрофа, когда-либо случавшаяся на море[Робертсон на этом не остановился. Неутомимый рассказчик будущей истории, в новелле «Вне Спектра», написанной в 1914 году (ПВ+), он повествует о войне между Соединенными Штатами и Японией (ПВ+), в которой Япония без предупреждения атакует американские корабли.], и ее мельчайшие подробности, описанные в феноменальном романе Робертсона «Тщетность», изданном за четырнадцать лет до самой катастрофы, породили множество комментариев, от самых скептических до самых простодушных.

Представитель лагеря скептиков Джеральд Броннер решил детально опровергнуть тезис о предчувствии, показав, что, если подумать, в серии сходств между крушением «Титаника» и романом Робертсона нет ничего удивительного.

Признавая, что между двумя кораблекрушениями есть сходство, Броннер подчеркивает, что не следует забывать и о различиях. Например, он напоминает, что пакетбот из романа имел длину 214 м, в то время как реальный пакетбот 269 м; столь же разительно отличается число погибших, которых в романе насчитывается более 3000, в то время как в реальности число жертв равно 1523[Coïncidences, op. cit., р.104.].

Но главное, Броннер стремится показать, что в совпадениях нет ничего необычного и они имеют простое объяснение. Он напоминает, что Робертсон, сын капитана и сам моряк, являлся специалистом по истории мореплавания, следовательно, был в курсе новшеств в кораблестроении. Особенно внимательно он следил за постройкой гигантского корабля «Гигантик», сходного по своим техническим характеристикам с «Титаником», которыми он и воспользовался для описания своего «Титана»: «Иными словами, основные составляющие судна (число перегородок между каютами, скорость, мощность двигателя, количество спасательных средств…) зависят от его водоизмещения. Таким образом, пророческий характер «Тщетности» становится значительно менее интригующим. Робертсон всего лишь следил за соревнованием конструкторов-кораблестроителей и написал свой роман-предвидение, будучи хорошо информированным. В то время выходило много морских романов, и в том, что содержание одного из них совпало с реальной трагедией, нет ничего удивительного»[Coïncidences, op. cit., p.107.].

Но даже если не учитывать наиболее впечатляющие совпадения, такие, как сходство названий обоих кораблей, на которых Броннер не задерживает свое внимание, его примеры оборачиваются против него самого. Разве сказать, что благодаря своей осведомленности и знанию ряда данных, равно как и благодаря своему воображению Робертсон смог описать кораблекрушение, случившееся значительно позднее, не означает признать, что Робертсон аргументировал свое предсказание?

На деле то, о чем говорит Броннер, называется предвосхищением, а именно тем представлением, которым писатели и художники обладают об истинном знании будущего. Но когда он рассказывает нам о том, что предпринял Робертсон, пытаясь догадаться, что может произойти, тезис о предвидении, особенно неприметный, когда речь заходит о его предсказательной стороне, апеллирующей только к разуму, скорее подтверждается, нежели отвергается.

В жизни Стеда меня особенно поразил эпизод, в котором он ступил на трап, отделявший «Титаник» от пристани в Саутгемптоне, где был пришвартован корабль, и в последний раз обернулся и посмотрел на землю, куда, как он знал, он больше никогда не вернется. О чем он тогда думал?

В сравнении с другими рассмотренным в нашем очерке случаями, жизнь и смерть Стеда располагаются на перекрестке личной судьбы и коллективной трагедии, что случается крайне редко, и, естественно, возникает вопрос об отношении к этому самого Стеда. Большинство творческих личностей, после того как они увидели реализацию своих предвидений, начинали описывать катастрофы, которых им не удалось избежать.

Судьба Стеда сложилась иначе, и прежде всего потому, что он мог ее изменить хотя бы в личном плане. Ведь многие ясновидцы предупреждали его о трагическом конце, и сам он неоднократно о нем рассказывал, однако он без всякого принуждения решил отправиться в плавание на «Титанике».

В этой связи к наблюдателю возникает сразу два вопроса. Во-первых, как узнать, в какой степени участие в событии, которое объявлено – это не случай Робертсона, – обостряет предчувствие его наступления и дает возможность его описать и сообщить о нем своим современникам.

Велико искушение попытаться отыскать ответ на вопрос, чем руководствовался Стед, когда, поднявшись на борт, сделал свой выбор, или же надо считать его поступок смирением перед неотвратимым. Возможно, по известным ему одному причинам он хотел встретиться со своим умершим сыном, или молча, быть может, даже втайне от себя самого, он принял решение покончить с жизнью.

ЭПИЛОГ

После своей смерти Стед не полностью исчез из мира живых. Он продолжал регулярно сообщать о себе, как и подобает любому адепту парапсихологии, располагающему специфическими средствами поддержания контакта с близкими.

Бертран Меус следом за Жоржем Бе сделал попытку подсчитать, сколько раз журналист являлся как отдельным лицам, так и группам лиц, собиравшихся на спиритических сеансах, в которых погибший Стед принимал участие[Histoires paranormales du “Titanic”, op. cit., p.69–73.].

Во время такого сеанса, состоявшегося 24 апреля 1912 года, он заявил, что все произошло очень быстро и он совсем не страдал. Во время другого сеанса, а именно 8 мая, где присутствовала его дочь Эстелла, он явился лично и разговаривал со своими участниками, а 28 и 29 мая он появлялся на заседаниях «офиса Джулии», который он сам основал. 9 июня он рассказал подробности своей смерти.

Но самое волнующее событие произошло, скорее всего, во время сеанса, на котором присутствовали ирландский поэт Йейтс и медиум Керлор. Через полчаса после начала заседания участники услышали голос Стеда, который произнес следующее: «Дорогой Керлор, милый мой друг, простите меня за то, что я не принял всерьез предсказания и предостережения, о которых вы мне сообщили. […] Подтверждаю и хочу донести до всех, что этот джентльмен, господин Керлор, предсказал мою скорую смерть и катастрофу, и я очень сожалею, что не придал значения его предсказаниям».

Итак, в последний раз признав публично свой опрометчивый поступок, Стед явил пример истинно британской вежливости, которой он отличался на протяжении всех своих параллельных жизней.

4 апреля 1912 года миссис А. признается родственникам, что ей привиделось, как «пакетбот с четырьмя трубами столкнулся с ледяной горой» (название корабля звучало как «Тинтак»). 14 апреля в 11 часов вечера женщина по имени Джесси, находясь при смерти, сообщает дежурящему возле нее капитану Армии Спасения, что она видит, как большой корабль погружается в воду вместе со всеми своими пассажирами. В это же время Марчелла Каретто видит во сне, как ее муж, шатаясь, бежит по накренившемуся полу узкого коридора, а даме из Нью-Йорка снится, что ее мать сидит в спасательной шлюпке. Ни одна из двух последних женщин не знала, что их близкие отплыли на «Титанике».

Однако есть и другая деталь, которую сторонники теории совпадений не принимают в расчет, но на которой настаивает Бертран Меус в своей книге, посвященной предчувствиям крушения «Титаника»: Робертсон и Стед далеко не единственные, кто предчувствовал катастрофу. В одних случаях речь идет о пассажирах, в других – о членах их семей или о друзьях, в третьих – о лицах, не имевших к кораблю никакого отношения.

Меус собрал шестьдесят шесть свидетельств, где в той или иной форме предсказано будущее кораблекрушение[Histoires paranormales du “Titanic”, op. cit., p. 139–223.]. Понимая, что нельзя принимать всерьез все, он подвергает их строгому отбору. Прежде всего, опасаясь, что некоторые свидетели могли задним числом вообразить, что их тревоги возникли до начала плавания, он оставляет только те свидетельства, что были зафиксированы письменно до начала катастрофы.

Также он разделяет случай и логический вывод, устраняя слишком расплывчатые предчувствия, которые могут быть подтверждены без особого труда, и предчувствия, основанные на логических рассуждениях. Таким образом, он ограничивает число свидетельств тех, кто знал о слабых сторонах «Титаника», и кто, озабоченный безумством конструкторов, опасался, как бы отсутствие чувства меры не обернулось против них.

Разделив свидетельства на три группы, Меус в конце концов оставил восемь документов, удовлетворявших всем строгим условиям отбора: они были написаны задолго до катастрофы лицами, практически ничего не знавшими о «Титанике», и ни случай, ни логический анализ не могли объяснить точность предвидения.

С точки зрения Меуса, это собрание предчувствий достоверно и подтверждает рассказы Робертсона и Стеда, которые, по его словам, были составлены в условиях автоматического письма. Но если возможно найти объяснение тому или иному свидетельству, будь оно устное или письменное, понять, как неведомая катастрофа могла породить столь большое число предвидений, гораздо труднее.

Тем, кто интересуется художественными предвидениями, всегда приходится разгадывать загадки. Прежде всего, создается впечатление, что некоторые творческие личности обладали особой способностью улавливать знаки, посланные из будущего. Жюль Верн преумножал справедливые предсказания, словно обладал особым, одному ему присущим талантом чувствовать и описывать то, что может произойти, талантом, который наука и размышления сделали еще ярче.

Вне зависимости от осведомленности, присущей ряду авторов, произведения, подобные «Освобожденному миру» Уэллса, похоже, обладают специфическим звучанием, словно их провидческий потенциал не может быть оценен ни немедленно, ни при первой проверке, и только течение времени позволит ему раскрыться в полной мере.

Наконец, некоторые события, подобные крушению «Титаника», похоже, обладают таким эмоциональным зарядом, что не могут, согласно определению Пруста, полностью вместиться в то короткое время, которое им отведено, и являют результаты еще до того, как события свершатся, рассеивая в прошлом скоротечные проблески будущего, которые улавливают творческие личности.

И хотя исследование каждого литературного и художественного произведения с целью установить, являются ли они носителями знаков-предвестников, на повестке дня не стоит, выявление этих знаков должно находиться в зоне внимания политиков и ученых, чтобы способствовать скорейшему созданию двойного картографирования, учитывающего произведения искусства, уже явившие свой провидческий потенциал, и одновременно географические и временные зоны риска, ибо их объединение рождает потребность в их осмыслении.

Проведение такого картографирования совершенно необходимо, ибо если войну или природные катастрофы предусмотреть легко, то провидческие произведения интересны тем, что они помогают задуматься о немыслимом.

Бросая вызов мысли, неведомое может обрести неожиданную форму, как, например, извержение вулкана Фудзи или возврат к каннибализму, явления, которые хотя и вписываются в последовательность событий уже случившихся, но не поддаются вычислениям, основанным на правдоподобии.

Труднее поддаются осмыслению небывалые прежде конфигурации – такими в свое время были рождение тоталитаризма и первые теракты исламистов, – подчиняющиеся законам с непредвиденными ограничениями, которые не являются продолжением существующих законов и устанавливающие формы рациональности, выходящие за рамки нашего понимания.

Писатели и художники имеют больше возможностей представить себе возникновение небывалых явлений и конфигураций, ибо пребывают в абсолютном центре разноплановых реализаций возможного, в этом саду, придуманном Борхесом, где создаются все воображаемые истории и куда они, в сопровождении творцов менее благонамеренных, иногда имеют шанс попасть.

Теория, согласно которой литература и искусство являются сейсмографами, способными время от времени регистрировать вспышки из будущего, не должна, разумеется, умалять ту роль, которую играет наше чтение в формировании параллелей между художественными произведениями и реальностью.

Действительно, теоретики совпадения небезосновательно подчеркивают исключительную способность человека воспроизводить аналогии и вязнуть во множестве сходных фактов и разрозненных во времени и пространстве текстов, логику которых он постфактум изобретает заново.

Но даже когда мы читаем эти произведения, переживая и зная заранее, чем они закончатся, и выбираем отрывки, способные подтвердить их провидческие свойства, проблески возможного будущего в них не угасают.

Проблески, способные расширить наше видение будущего и одновременно заранее подготовить нас к непоправимому, к встрече с самым худшим; понимая, что защита, которую должны предоставить нам те, кто нами правит, иллюзорна, мы должны принять меры, чтобы защитить самих себя

Рассказ «Белый призрак катастрофы» американского писателя Торнтона Дженкинса Хайнса, опубликованный в 1912 году в «Попьюлар мэгэзин» под псевдонимом Майн Клюн Гарнет, вполне соответствует выводам этой книги[В частности, рассказ был напечатан в: Capt. Mayn Clew Garnett, The Chief Mate’s Yarns. Twelve Tales of the Sea. New York, G.W. Dillingham Company, 1929, p. 5–41.].

В нем говорится, как корабль под названием «Адмирал» по приказу капитана, не внимавшего призывам своего помощника проявить благоразумие, шел ночью с непозволительно высокой скоростью двадцать два с половиной узла – точь-в-точь скорость «Титаника» – и в конце концов врезался в айсберг и потерпел крушение. Нехватка спасательных шлюпок привела к смерти сотен тысяч пассажиров.

Рассказ был напечатан в мае, после катастрофы «Титаника», но на самом деле Дженкинс Хайнс отдал свой текст в газету в апреле, как раз перед отплытием судна, и только трудности издания отсрочили публикацию на несколько недель.

Таким образом, когда рассказ печатался и первые экземпляры уже лежали для продажи в киосках, 10 апреля «Титаник» с Уильямом Томасом Стедом на борту на глазах Моргана Робертсона отправился из порта Саутгемптон в свой первый и последний путь.

Глоссарий

Временные проблески: временной фрагмент, оказавшийся не на своем месте во времени.

Закон Мерфи: закон, согласно которому любая возможная катастрофа непременно произойдет – сегодня или завтра.

Картина будущего: изображение события, которое еще не произошло.

Линия разлома: след, указывающий место, где, подобно землетрясению, может произойти катастрофа.

Предвидение: способность предвидеть некое событие или определить признаки, извещающие о его наступлении.

Предвидение спящее: предвидение какого-либо события, которое еще не произошло.

Пред-видение: видение событий, которые еще не произошли.

Предвосхищение: трансцендентное знание будущего.

Пред-импульс: толчок, подобный содроганию земной коры, предвещающий катастрофу.

Пред-образ: стилистическая форма, связанная с будущим событием.

Предсказание: предвидение, основанное на рациональных критериях.

Предчувствие: предвидение, основанное на иррациональных критериях.

Пост-образ: стилистическая форма, связанная с прошедшим событием.

Синхронистичность: сходство двух событий, не связанных между собой причинной связью, но имеющих определенный смысл для лица, которое это сходство видит.

Точка прорыва: слабое место, расположенное на линии разлома, где наверняка произойдет катастрофа.

Эффект грабель: иллюзия, согласно которой повторяющиеся события должны располагаться во времени равномерно, подобно зубьям грабель.

Благодарности

Автор этой книги занимает позицию, находящуюся между двух противоположных точек зрения: гипотезы совпадений, которую защищает Джеральд Броннер (Gerald Bronner, Coïncidences. Nos représentations du hasard, Vuibert, 2007), и гипотезы предвосхищения, которую защищает Бертран Меус (Bertrand Meheust. Histoires paranormales du “Titanic”, “J’ai lu”, 2006). Этой последней работе я обязан многим, и в частности примерами предвидения, как литературного, так и иного характера, относящимися к катастрофе «Титаника», а также фактами из жизни Уильяма Томаса Стеда.

Иллюстрации

Рис. 1: © Ludwig Meidner-Archiv, Judisches Museum der Stadt Francfurt am Main / photo: BOK, Berlin, dist. RMN-Grand-Palais, image Sta-atsgalerie, Stuttgart.

Рис. 2: © Ludwig Meidner-Archiv, Judisches Museum der Stadt Francfurt am Main.

Рис. 3: © Ludwig Meidner-Archiv, Judisches Museum der Stadt Francfurt am Main / photo: © Museum Folwang Essen – ARTOTHEK.

Рис. 4: © Ludwig Meidner-Archiv, Judisches Museum der Stadt Francfurt am Main.

Рис. 5: © Ludwig Meidner-Archiv, Judisches Museum der Stadt Francfurt am Main.

Над книгой работали

Художник А. Иващенко

Фото на обложке предоставлено fotolia.com

Редактор О. Поляк

Корректор Т. Калинина

Издательство «Текст»

E-mail: text@textpubl.ru

www.textpubl.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2018

Примечания

1

Тщетность, или Гибель «Титана». Пер. Д. Митюкова. http://www.e-reading.club/book.php?book=100531. ПВ ++

2

Эта книга является третьей частью трилогии, посвященной предвидению в литературе. В нее входят работы «Завтра уже здесь» (Demain est écrit. Minuit, 2005), где проанализированы индивидуальные предсказания, сделанные рядом писателей относительно собственной судьбы, и «Предвидение, создающее плагиат» (Le Plagiat par anticipacion.Minuit, 2009), где рассмотрены сочинения, созданные под влиянием еще не написанных книг. (Здесь и далее, если не указано иное, примечания автора.)

3

Тщетность, или Гибель «Титана». Пер. Д. Митюкова. http://www.e-reading.club/book.php?book=100531. ПВ ++

4

Обо всем, что было предсказано Стеду, см.: Bertrand Meheust. Histoires paranormales du “Titanic”, “J’ai lu”, 2006, pp. 53–59.

5

Тщетность, или Гибель «Титана», op. cit.

6

Тщетность, или Гибель «Титана», op. cit.

7

ПВ-

8

Кафка Ф. Процесс. Пер. Р. Райт-Ковалевой, Г. Снежинской. СПб., Азбука-Аттикус, 2016, с. 130.

9

Кафка Ф. Процесс. Пер. Р. Райт-Ковалевой, Г. Снежинской. СПб., Азбука-Аттикус, 2016, с. 131.

10

ПВ-

11

Кафка Ф. Замок. Пер. Р. Райт-Ковалевой. В кн.: Собр. соч. в 4-х тт. Т.3. СПб.: Симпозиум, 1999.

12

Кафка Ф. Процесс. Пер. Р. Райт-Ковалевой, Г. Снежинской. СПб., Азбука-Аттикус, 2016, с.53.

13

Кафка Ф. Процесс. Пер. Р. Райт-Ковалевой, Г. Снежинской. СПб., Азбука-Аттикус, 2016, с. 176.

14

ПВ-

15

Kafka, Œeuvres complètes I, Gallimard, “La Pléiade”, 1976, p. XI.

16

О «Процессе» и «Поселении осужденных» речи не идет, так как оба произведения написаны в 1914 г.

17

В «Exegèse d’une legendе. Lectures de Kafka» (Editions de l’Eclat, 2006, p. 72) Стефан Мозес вспоминает, как Брехт объяснял, почему он считает Кафку писателем великим и никаким одновременно. По мнению Брехта, в творчестве Кафки сошлись два противоположных жанра: притча и видение. Но если Кафка умел «видеть то, что будет», «видеть то, что есть сейчас» он не умел. Эпитет «визионерский» всегда будет сопровождать творчество Кафки. Так, задача коллоквиума «Кафка: век спустя», состоявшегося в Серизи (Cahiers de l’Herne, n. 108, 2010), была сформулирована следующим образом: «На протяжении почти всего двадцатого века из Кафки делали провидца, предугадавшего появление абсурдных и преступных бюрократических режимов, громких судебных процессов, массового истребления людей. Но возможно, избавившись от этого «послания», которое всем так хотелось заставить его нести, он наконец просто войдет в историю литературы. Если уже давным-давно этого не сделал».

18

International Geographic Review. New York, New York Press, 2012, p. 56.

19

International Geographic Review. New York, New York Press, 2012, p.57.

20

Верн. Ж. Вверх дном. Пер. М. Вовчок. В кн.: Верн. Ж. Собр. соч. в 10-ти тт. Т. 2. М.: Книжный клуб Книговек, 2010, с. 402–403. ПВО+

21

Верн. Ж. Вверх дном. Пер. М. Вовчок. В кн.: Верн. Ж. Собр. соч. в 10-ти тт. Т. 2. М.: Книжный клуб Книговек, 2010, с. 372.

22

ПВ+

23

ПВО-

24

ПВО-

25

ПВО-

26

ПВ+

27

ПС++

28

ПС-

29

ПС+

30

ПВ+

31

ПВ+

32

ПВ++

33

ПВ++

34

По Э.А. Повесть о приключениях Артура Гордона Пима. Пер. Г. Злобина. В кн.: По Э.А. Собр. соч. в 3-х тт. Т.3. М., 1998, с. 78.

35

По Э.А. Повесть о приключениях Артура Гордона Пима. Пер. Г. Злобина. В кн.: По Э.А. Собр. соч. в 3-х тт. Т.3. М., 1998, с. 78.

36

По Э.А. Повесть о приключениях Артура Гордона Пима. Пер. Г. Злобина. В кн.: По Э.А. Собр. соч. в 3-х тт. Т.3. М., 1998, с. 78.

37

По Э.А. Повесть о приключениях Артура Гордона Пима. Пер. Г. Злобина. В кн.: По Э.А. Собр. соч. в 3-х тт. Т.3. М., 1998, с. 79.

38

По Э.А. Повесть о приключениях Артура Гордона Пима. Пер. Г. Злобина. В кн.: По Э.А. Собр. соч. в 3-х тт. Т.3. М., 1998, с. 80.

39

По Э.А. Повесть о приключениях Артура Гордона Пима. Пер. Г. Злобина. В кн.: По Э.А. Собр. соч. в 3-х тт. Т.3. М., 1998, с. 144.

40

В основе следующего рассказа лежит сочинение Нейла Хансона «Морской обычай» (Neil Hanson, The Custom of the sea, London, Doubleday, 1999).

41

ПС+

42

http://www.collectif2004images.org/Franketienne-Je-suis-un-survivant-de-la-misere-des-Duvalier-de-l-alcool_a276.htlm (обращение в мае 2016).

43

ПВ-

44

Franketienne, Melovivi, ou le Piège. Riveneuve Editions, 2010, p. 17.

45

…

46

Franketienne, Melovivi, ou le Piège. Riveneuve Editions, 2010, p.19.

47

Franketienne, Melovivi, ou le Piège. Riveneuve Editions, 2010, p.22.

48

Franketienne, Melovivi, ou le Piège. Riveneuve Editions, 2010, p.23.

49

Franketienne, Melovivi, ou le Piège. Riveneuve Editions, 2010, p.45.

50

Franketienne, Melovivi, ou le Piège. Riveneuve Editions, 2010, p.53.

51

Franketienne, Melovivi, ou le Piège. Riveneuve Editions, 2010, p.18.

52

Предшествующее сильное землетрясение случилось в 1904 году; к нему следует также добавить удар стихии в 1946 году, обрушившийся на северную область Доминиканской республики.

53

«Franketienne, une voix sous les decombres», Unesco, Service de presse, 22.03.2010, http://www.unesco.org/new/fr/media-services/singleview/news/franketienne_a_voice_from_under_the_ruins/#.VYaA2qah8YI (обращение в мае 2016).

54

«Franketienne, une voix sous les decombres», Unesco, Service de presse, 22.03.2010, http://www.unesco.org/new/fr/media-services/singleview/news/franketienne_a_voice_from_under_the_ruins/#.VYaA2qah8YI (обращение в мае 2016).

55

«Franketienne, une voix sous les decombres», Unesco, Service de presse, 22.03.2010, http://www.unesco.org/new/fr/media-services/singleview/news/franketienne_a_voice_from_under_the_ruins/#.VYaA2qah8YI (обращение в мае 2016).

56

«Franketienne, une voix sous les decombres», Unesco, Service de presse, 22.03.2010, http://www.unesco.org/new/fr/media-services/singleview/news/franketienne_a_voice_from_under_the_ruins/#.VYaA2qah8YI (обращение в мае 2016).

57

Op.cit.

58

Внезапно, сразу (лат.). (Прим. перев.)

59

Тщетность, или Гибель «Титана», op. cit.

60

Тщетность, или Гибель «Титана», op. cit.

61

“How thе Mail Steamer Went Down in Mid Atlantic by a Survivor”, in The Pall Mall Gazette, 22 march, 1886. ПВО+

62

“From the Old Word to the New, or A Christmas Story of the World’s Fair”, in Review of Reviews, Horace Marshall and Son, 1893, p. 39–50. ПВО+

63

И Комптон, и Стед являются приверженцами автоматического письма, так же, как и Робертсон (см. Histoires paranormales du “Titanic”, op. cit., pp. 237 et 252).

64

ПВ+

65

Уэльбек М. Платформа. Пер. И Радченко. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2014, с. 43.

66

Уэльбек М. Платформа. Пер. И Радченко. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2014, с. 197.

67

Уэльбек М. Платформа. Пер. И Радченко. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2014, с. 265.

68

Уэльбек М. Платформа. Пер. И Радченко. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2014, с. 266.

69

Уэльбек М. Платформа. Пер. И Радченко. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2014, с. 266.

70

Уэльбек М. Платформа. Пер. И Радченко. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2014, с. 286.

71

Jean-Luc Azra, “Le roman prémonitoire”, in: Etudes de langue et littérature françaises. Association d’études de langue et littérature françaises de l’Université de Kyushi, n 21, décembre 2002, p. 1.

72

Gerald Bronner. Coïncidences. Nos représentations du ha-sard. Vuibert, 2007, p. 26.

73

Gerald Bronner. Coïncidences. Nos représentations du ha-sard. Vuibert, 2007, p.26.

74

В узком смысле (лат.).

75

Уэльбек М. Покорность. Пер. М. Зониной. М.: Корпус, 2015.

76

Клэнси Т. Долг чести. Пер. И. Почиталина. М.: Эксмо, 2006. Т.2, с. 522. ПВО+

77

Клэнси Т. Долг чести. Пер. И. Почиталина. М.: Эксмо, 2006. Т.2, с. 532.

78

Клэнси Т. Долг чести. Пер. И. Почиталина. М.: Эксмо, 2006. Т.2, с. 533.

79

Клэнси Т. Долг чести. Пер. И. Почиталина. М.: Эксмо, 2006. Т.2, с. 533.

80

Клэнси Т. Долг чести. Пер. И. Почиталина. М.: Эксмо, 2006. Т.2, с. 533.

81

Клэнси Т. Долг чести. Пер. И. Почиталина. М.: Эксмо, 2006. Т.2, с. 533.

82

Coïncidences, op.cit., p. 68.

83

Coïncidences, op.cit., p.23.

84

Tom Clancу’s Ghost Recon. ПВ+

85

Сайт http://www.topito.com/top-des-premonitions-sur-le-11-septembre-2001 зарегистрировал двадцать графических работ (комиксы, рекламная продукция, карточные игры и т. д.), выпущенных до 11 сентября, где представлены нападения – и в их числе при участии самолета – на две башни (обращение в мае 2016).

86

Речь идет о комиксе «Спящий зверь» Энки Билала, вышедшем в 1998 году и предсказавшем события 11 сентября. В нем рассказывается о том, как группа религиозных фундаменталистов, которой руководит по телевизору ее лидер Оптус Уорхол, организует взрыв здания в Нью-Йорке (ПВ+). Они не используют самолет, но Энки Билал предвидел и такую возможность: «В мае 2001 года, за несколько месяцев до терактов, я работал над декорациями будущего фильма, делал модель Манхэттена в 3D. Мне нужно было соорудить там огромное здание. “Куда бы его поставить?” – спросил меня специалист по компьютерной графике. Я посмотрел на южную оконечность острова и велел ему убрать обе башни-близнецы. Один клик, и башни исчезли. Почему именно они? Да потому, что они были расположены в стратегически выгодном месте. Разумеется, когда я узнал, что террористы направили в эти башни два “боинга”, сообщение потрясло меня еще сильнее» (22-05-2003).

87

ПС++

88

ПВ+

89

Верфель Ф. Сорок дней Муса-Дага. Пер. Н.Гнединой, Вс. Розанова. СПб.: Симпозиум, 2010, с. 151.

90

Верфель Ф. Сорок дней Муса-Дага. Пер. Н.Гнединой, Вс. Розанова. СПб.: Симпозиум, 2010, с. 157.

91

Верфель Ф. Сорок дней Муса-Дага. Пер. Н.Гнединой, Вс. Розанова. СПб.: Симпозиум, 2010, с. 158.

Content

Пьер Байяр. «ТИТАНИК» УТОНЕТ

Информация от издательства

ПРОЛОГ

СОБЫТИЯ

*

Глава I. Политические перемены

Глава II. Эволюция научных открытий

Глава III. Человеческие трагедии

Глава IV. Природные катастрофы

ГИПОТЕЗЫ

Глава I. Эффект грабель

Глава II. Потребность в подтверждении

Глава III. Закон Мерфи

Глава IV. Параллельные миры

ПОДВЕДЕНИЕ ИТОГОВ

Глава I. В поддержку литературной республики

Глава II. В поддержку контроля над наукой

Глава III. В поддержку новой стилистики

Глава IV. В поддержку новой литературной и художественной истории

ЭПИЛОГ

Глоссарий

Благодарности

Иллюстрации

Над книгой работали

Примечания