Алексей Венедиктов

Мое особое мнение. Записки главного редактора «Эха Москвы»

© Венедиктов А.А., 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

От автора

Мои корни московские, насколько я знаю. Отец, офицер военно-морского флота, погиб за десять дней до моего рождения во время учений на подводной лодке в Тихом океане. Моя мама, врач-рентгенолог, не знала об этом очень долго, месяца два. Ее обманывали – говорили, что лодка в походе, поэтому от отца и нет почты. Чтобы у роженицы молоко не пропало или еще чего не случилось. Так что отца я не знал. Он сохранился только в виде фотографий и легенд. Отец был похоронен на военном кладбище на Дальнем Востоке, уже в несоветское время я ездил туда, но его могилу найти не смог – всё заросло. Скажу страшную вещь, но в этой безотцовщине был, наверное, и плюс, потому что я жил в легенде. У меня память об отце абсолютно чистая. И у моего сына, Алешки, в комнате висит его фотография, на которой отец еще нахимовец.

Рядом с нами жила моя бабушка, Нина Абрамовна Дыховичная, она была известным инженером-конструктором, разработала инженерную конструкцию гостиницы «Украина». Я часто уходил к ней, но практически был беспризорником. Мама снова вышла замуж, и у меня появился отчим, когда мне было семь лет. Мы жили с сестрой и другой моей бабушкой. Коммуналка на четыре семьи – у нас две комнаты. И я уходил на целый день, гулял, иногда заходил к бабе Нине, как у нас было принято говорить, столоваться. А так жил на улице. Вот Путин у нас питерский двор, а я московский двор.

Я мальчик с Покровских Ворот, смотрите фильм «Покровские Ворота» (это реклама), провел там практически все детство, почти до пятнадцати лет. Потом мы переехали на окраину Москвы, и вот сейчас я вернулся в ту же квартиру в том же месте, и мой сын ходит в школу на Покровских Воротах, как и положено мальчику с Покровских Ворот и сыну мальчика с Покровских Ворот. Так что мы – покровские, мы чистопрудные, «центровые».

Район Чистых прудов – мой родной и самый любимый. Все мои первые детские и юношеские приключения происходили здесь. Чистые пруды поменялись, но не очень сильно. В отличие от Патриарших прудов, ставших совсем не московскими. Москвичи никогда не называли их Патриками. Сейчас там богатые квартиры, приезжие люди. А Чистые остались почти нетронутыми. Изменения, конечно, тоже есть. Стало побогаче. Раньше были пельменные и «стекляшки», теперь везде рестораны. Но главное осталось – это люди. Местные узнают друг друга, здороваются на улице. Чистые – как огромная коммунальная квартира. Я живу в доме, где живут актеры театра «Современник». Он когда-то был специально построен для «Современника». Когда сын был маленький, мы несколько раз заливали квартиру Марины Нееловой. Потом ребенок вырос. Он видит список жильцов и говорит: «А что это за фамилия: Миллиоти?» Я говорю: «Как, ты не знаешь? Это великая Миллиоти!» Для него это просто набор букв, звуков.

В старину Чистые пруды назывались Погаными. Неподалеку ведь проходит улица Мясницкая, которая получила свое название от находившихся там мясных лавок. Все отходы, конечно, сбрасывались в пруды. Пахло тут, наверное, еще как. Но однажды Петр I подарил светлейшему князю Меншикову дом неподалеку от прудов. Князь пожаловался, что жить в таком «амбре» невозможно, велел очистить пруды – и они стали Чистыми.

Я очень люблю Москву. Это город, где мне комфортно. Мне нравятся города, где все немного сумасшедшие, где люди куда-то бегут, наступают друг другу на ноги. Такие города – это Москва, Нью-Йорк, Париж. А Вашингтон или Петербург – чопорные города. Люди там ходят, стараясь не касаться друг друга. Даже когда они бегут, то делают это бочком. Мне привычнее жить в толпе. В городе, где люди одеты разномастно, по-разному говорят.

Из зарубежных городов я больше всего люблю Париж. Там я чувствую себя совершенно как дома, могу жить в любом квартале, в любой гостинице. Я готов поговорить со всеми: от местных наркоманов до президента Французской Республики. Парижане – это люди с совершенно особым поведением. Они чисто городские. Как и я – не люблю дачу и деревенскую жизнь. Мне нравится город, камни. Я – цветок асфальта. Любимый район Парижа – это угол между бульварами Сен-Жермен и Сен-Мишель, Латинский квартал, Сорбонна. Там много книжных, там самые большие магазины комиксов. В России есть два крупных собирателя комиксов на французском языке – Константин Эрнст и я. Мы часто друг перед другом хвалимся. Бывает, я звоню ему с набережной Сены и говорю: «Знаешь, что вышел такой-то комикс? Я прямо сейчас его покупаю. Пока до тебя дойдет по почте, я уже все прочитаю».

Изменения в Москве в основном меня радуют. Я как человек старомодный должен бы брюзжать. Но брюзжать не хочется. Самое главное – это возросшее количество пешеходных улиц. Хотя я сам гуляю мало, я понимаю, что город – это пространство для прогулок, а не для езды. Ездят по делу, а ходят для удовольствия. Второе приятное изменение – это преобразование парков. Стало безопаснее, удобнее, развили инфраструктуру. Хочешь – иди пешком, хочешь – поезжай на роликах или на скейтборде. Это здорово.

Плохо, что исторический центр в нашей столице не уважается. Я не считаю, что нужно сохранять развалины, но тяжело переживаю, когда моя старая Москва сдается под натиском стекла и метала. Тем не менее я не считаю, что стоит убиваться по снесенным домам. Москва – перемешанная, она не может быть одностилевой, как Петербург. Я даже не против архитектурной симуляции. Вот построили храм Христа Спасителя – и хорошо. Это копия, но для моего сына, который родился в 2000 году, он всегда там стоял, никакого бассейна на этом месте и не было. Поставят, предположим, в Кремле Чудов монастырь – для наших внуков это будет частью их настоящего. Город хорош в динамике и разнообразии. Питер красив, но для меня он – туристический. Там хорошо пройтись, полюбоваться, но не жить. Жить надо в кривых переулках с разномастными домами.

Сейчас я гуляю мало. К сожалению, я человек узнаваемый и охраняемый. Стоит выйти, к тебе сразу подойдут с вопросами о политике. Я даже с сыном практически не гуляю. В основном вижу город из окна автомобиля. В кофейни я иногда хожу, встречаюсь с людьми, но часто нам мешают разговаривать, прерывают. У меня есть несколько ресторанов, где такое поведение не принято. Там сидят известные люди и делают вид, что не знают, не замечают друг друга.

Раньше Чистопрудный был единственным открытым бульваром. Здесь встречались, катались на коньках, дрались школа на школу. Я тоже участвовал. Как-то раз экс-глава администрации президента Ельцина Александр Волошин рассказал мне, что тоже учился в школе на Чистых. Может быть, когда-то маленький Венедиктов бил морду маленькому Волошину. Или наоборот.

В основном мы проводили время на улице. Зимой играли в снежки, летом – в «казаки-разбойники». Конечно, мы часто катались на коньках по замерзшим прудам. В один прекрасный то ли февральский, то ли мартовский день я провалился под лед. С коньками, в шубе. Незнакомая добрая душа вытащила меня из воды. Я даже не успел испугаться. Пришлось в дикий холод идти в мок-рой шубе домой.

В марте месяце мы пробивали лед, получались ручьи. По ним мы пускали кораблики на время, придумывали для них специальные флаги. У меня был флаг со слоном, по мотивам камбоджийского. Наверное, поэтому сейчас я адепт Республиканской партии США.

Я учился во французской спецшколе в Лялином переулке, между Покровскими Воротами и Курским вокзалом. В классе я не был лидером (за исключением того, что касалось всяких КВНов и спектаклей) – был ботаником. Учился хорошо, был книжным мальчиком, но не прочь был и подраться, конечно – желательно по делу. Ложка дегтя в хорошем аттестате – лишь тройка по черчению в восьмом классе. Я до сих пор не могу провести от руки прямую линию. Уже на последнем уроке мой учитель по черчению сам за меня нарисовал какую-то фигуру и сам поставил «три» своему же рисунку, и сказал: «Уйди! Чтобы я тебя больше не видел!» И с тех пор я его и не видел, уже лет сорок, наверное.

Хотя школа была с изучением французского языка, я был не лучшим его знатоком. Больше, чем язык, меня интересовала история. Но при этом у меня хорошо шли математика, физика и химия. Я хорошо считал в уме. У меня был лучший устный счет, я бил все рекорды. Долгое время не мог выбрать между химией и историей. Но когда мы перешли на органическую химию, я понял, что мне это скучно. Вот неорганическая и тогда, и сейчас мне безумно интересна. Опыты, набор «Юный химик», два раза взрывал унитаз в коммунальной квартире. Я закрывался в ванной или в туалете, проводил опыты.

Самое яркое воспоминание за школьные годы – редкий в те годы приезд французских учеников по обмену в Москву. Нам было по 13–14 лет – соответственно любовь-морковь к французским лицеисткам! Что меня лично поразило в первой же поездке с ними по Москве – они не давали платить за себя в троллейбусе! Для нас это была чума, а у них так принято – каждый платит за себя. На этом вся любовь и закончилась.

После школы я поступил в педагогический институт на исторический факультет на вечернее отделение – для дневного не хватило полбалла, получил тройку по русскому языку на сочинении. Знаки препинания! По истории получил пять с тремя крестами, что называется. С пятого класса я хотел стать учителем истории. Не историком, а именно учителем истории. Хотел рассказывать то, что другие не знают, а я знаю. Первой книгой, которую я прочитал самостоятельно в пять лет, была «Три мушкетера» Дюма, а никакой не «Колобок». И когда я пошел в школу, мне стало страшно интересно выяснить: как все было на самом деле? Каким был реальный Ришелье и был ли д’Артаньян? И когда я все это уже в двенадцать лет начал узнавать из книг и энциклопедий, я понял, что об этом тоже должен рассказывать своим друзьям, а потом и своим ученикам. Вот такой ход мыслей мне задали «Три мушкетера». Спасибо папе Дюма!

С 1973 по 1978 год я учился в МГПИ им. Ленина. Это были времена брежневского застоя. Однако наш институт считался своеобразным местом ссылки для тех незаурядных преподавателей, чье ви́дение истории не вписывалось в установленные идеологией рамки. Поэтому на факультете сложилась довольно неформальная обстановка. Скажем, семинар у меня вел замечательный специалист по русскому Средневековью, Ивану Грозному, Владимир Борисович Кобрин. Помню, я испытал конфуз на первом же семинаре. Мы проходили древних славян. Я подготовился по учебнику 55-го года издания и стал отвечать, что были такие-то племена… Кобрин перебил: «Откуда данные?! Выкинь эту книгу немедленно! Историк должен ссылаться на источник, а не на учебник постсталинской эпохи». С тех пор я потерял всякую охоту что-либо списывать из сомнительных книг.

Уже на втором или третьем курсе мы рассуждали о вопросах, обсуждения которых даже сегодня принято избегать или запрещать вовсе. Например, цена победы в Великой Отечественной войне. Не обсуждалось, стоило ли платить эту цену. Конечно, стоило! Но важно знать, какую тяжелую цену пришлось заплатить. Так что мои преподаватели даже в глухие советские времена научили меня правильно задавать вопросы, чему я сейчас учу своих корреспондентов: не ищите ответы, учитесь задавать вопросы. О генерале Власове я узнал в институте. О французском движении Сопротивления я узнал в институте. И все это было настолько неоднозначно, что мне хотелось анализировать исторический материал все глубже и глубже. Это, естественно, рождало критический взгляд на действительность.

Мы сбегались в институт к 18 часам, все после работы. Были и приключения… К примеру, одна из наших замечательных преподавательниц по истории Древнего мира задала вопрос по популярному тогда фильму «300 спартанцев»: кто найдет 15 исторических ошибок в этом фильме, получит зачет. А всем было известно, что у нее получить зачет с первого раза невозможно. Поэтому в субботу в 10 утра мы выкупили для всего курса зал кинотеатра «Горизонт» (по 10 копеек, как сейчас помню, билет, всего собрали 38 рублей 30 копеек), попросили киномеханика зажечь свет, и пока шел фильм, всем курсом искали неточности. В итоге на зачет весь курс пришел, имея по 20–25 абсолютно одинаковых ошибок. Преподавательница про эту затею знала, но слово свое сдержала и всему курсу поставила зачет. Я был одним из организаторов этого мероприятия.

Большая любовь к прессе, кстати, зародилась именно в студенческие годы: учась на вечернем и не желая сидеть на шее у матери, днем я работал почтальоном. Почему именно почтальоном? Все просто: во-первых, рядом с домом; во-вторых, встаешь рано и рано же освобождаешься – где-то в 14 часов уже свободен, до начала лекций есть время подготовится и пожить веселой жизнью; в-третьих, разнося газеты в дом, где жили иностранцы, я имел возможность изучать зарубежную прессу и сравнивать ее информацию с версией официальных советских СМИ. В 1974 году из СССР выслали Александра Солженицына, в самом разгаре была идеологическая борьба с Западом. Иностранные газеты и журналы я задерживал ровно на один день – французские читал сам, а английскими делился с товарищами. Потом мне все возвращали, и я кидал их в почтовые ящики адресатам – начиная от Playboy и кончая Paris Match. В одном из домов (как сейчас помню, улица 26 Бакинских комиссаров, дом 7, корп. 4) жил Сергей Адамович Ковалев, диссидент, которого тогда сильно прессовали, а потом и вовсе посадили на семь лет. И пришла на его счет такая инструкция: все письма, которые поступают Ковалеву, изымать и сдавать начальнику почты. Никаким диссидентом я не был, но меня как-то возмутило это изъятие почты, и я продолжал доставлять ее адресату. Причем опускал не в почтовый ящик, а поднимался на этаж и просовывал письмо прямо под дверь. Вот такой был протест. Я не выполнял инструкцию. Это было мое первое противостояние с режимом. Уже через много лет Ковалев скажет мне: «Я был удивлен, что письма приходили, думал: как это может быть?!»

Когда в гостиницах стали продавать «Фигаро» и «Монд», я их покупал, очень дорого – 60 копеек номер стоил, читал. Кстати, готовясь к диплому, я прочитал впервые полностью доклад Хрущева на XX съезде в газете «Монд» на французском языке. Совершенно случайно наткнулся.

Я не слушал ни одной радиостанции до «Архипелага ГУЛАГ» Солженицына. Вот когда по «Свободе» стали читать «Архипелаг…», я включил радио и стал слушать. Слушал – и мурашки по телу! Отказывался верить. И не я один. Патриарх Алексий однажды рассказывал, как пытали и расстреливали священников на Бутовском полигоне, и некто из сильных мира сего спросил: «Как пытали?! Как в гестапо – иголки под ногти? Мы не можем в такое поверить!» Поэтому после развала Союза у многих, включая меня, был долгий период переосмысления советского прошлого. У некоторых он продолжается до сих пор, и к самой личности Сталина у людей разное отношение. Наш президент, насколько я знаю, не сталинист. Например, он очень часто в закрытом, непубличном режиме говорил, что СССР много задолжал Русской православной церкви, подвергая ее гонениям. Он осознает, что долги пора отдавать. И в этой части с ним можно согласиться.

Поскольку у меня все букинисты были знакомые, я скупил все стенографические отчеты партийных съездов сталинского периода, которые были запрещены к продаже, но из-под полы, естественно, продавали. У меня все это было. И я понимал, что не так все однозначно в нашей истории, как объясняли в школе. Кроме того, у меня был интерес, я не скажу к поэзии, но к литературе. Мне было это интересно читать. На Кузнецком Мосту и на Пушечной улице по выходным был черный рынок книг. Там продавали то, что нельзя было купить в магазинах. Я ходил туда и покупал там то, что тогда не печаталось – Мандельштама, Андрея Белого, футуристов. Причем меня не интересовали книги эмигрантского издательства «Посев». И первая книга, кроме «Архипелага…», которую я купил на этом черном рынке, это были «Гадкие лебеди» Стругацких. Я был большим фанатом братьев Стругацких. И я точно понимал, что это про Советский Союз. Она была в жутком машинописном сфотографированном виде, переплетенная. Как сейчас помню, купил ее за 40 рублей. Для того времени это безумные деньги – средняя зарплата тогда была 80 рублей.

Когда я пришел в школу, где проработал двадцать лет, мне дали под классное руководство четвертый класс. Заметьте, не 4-й «А»! Но мы все равно были во всем первые! Я взял за правило каждые выходные со своим классом выезжать на реставрационные работы памятников истории и культуры. Разгребали мусор, лазали по чердакам, чистили Данилов монастырь, Донской монастырь, церковь Михаила Архангела, ездили в Мураново в усадьбу Тютчева. Мои ученики уже к седьмому классу имели уже где-то по сто поездок и по золотому значку общества охраны памятников, чем очень гордились. А вот их учителю Алексею Алексеевичу на райкоме комсомола за эти поездки и прикосновения к истории сильно влетело: комсомолец возит детей на реставрацию церквей! Через несколько лет сплоченный класс уже и сам сумел поддержать своего учителя на комсомольском бюро. В выпускном классе одна из наших девочек забеременела, класс отстоял ее перед комсомольской организацией – ведь тогда за аморалку исключали из школы. И когда завуч спросила, кто сидеть будет с этим ребенком, мои дети ответили: по очереди! И ведь сидели, и ходили, и воспитывали! И дали девочке возможность сдать экзамены – она родила как раз к концу 10-го класса. Я один бы ничего не отстоял, а так я горячо их поддерживал и даже ими прикрывался в каком-то смысле. Но детки были, конечно, боевые. Сейчас жизнь их уже раскидала по разным городам и странам.

После начала войны в Афганистане, когда я уже второй год работал в школе, под «афганский призыв» попали мои первые выпускники. Двое вернулись в гробах – «двухсотым грузом». Буквально год назад я им двойки ставил, а теперь наших детей нет… Мы всегда говорим про учеников «наши дети», ведь они больше времени проводят с нами, чем с родителями. Еще моя первая школа находилась в таком неблагополучном районе рядом с Востряковским комбинатом и кладбищем, что, обходя родителей учеников, на третьей квартире заканчиваешь, потому что там успели крепко выпить и говорить уже не о чем. Потом я преподавал в «офицерском районе», куда приходили гробы из Афгана. Одноклассники собирались у меня дома, и мы обсуждали, что Ванька пропал, Сашка на связь не выходит…

В 1983 году мама с сестрой уехали из страны, эмигрировали по еврейской линии в США. У меня тоже была возможность уехать. Меня уговаривали. Я отказался. Хотел остаться в Москве. Я уже пять лет работал в школе, не мог бросить детей. Это моя страна, говорил я, наверно, слишком пафосно.

В перестройку в мою жизнь пришла политика. И я уже стал следить за съездами не как историк, а как гражданин. В 1989 году, когда Ельцин пошел избираться, я не только следил за всей этой эпопеей, но и принимал участие в ней в смысле организации избирательной комиссии. Я столкнулся с доверенными лицами и самого Ельцина, и его противников, гонял с ними чаи, разговаривал про политику. Уже не со школьниками, не в своем круге, а с незнакомыми людьми.

Самое судьбоносное знакомство моей жизни – знакомство с Сергеем Корзуном и Сергеем Бунтманом – произошло, как это ни странно, благодаря товарищу Ле Зуану, генеральному секретарю ЦК компартии Вьетнама. В 1976 году Ле Зуан приезжал с визитом в Москву: тогда для встреч высоких вождей студентов выгоняли на Ленинский проспект стоять и размахивать флажками. У меня был друг по школе, который учился в Институте иностранных языков имени Мориса Тореза. Был ноябрь, жуткая промозглая погода, и я думал – потом приеду к нему, и мы выпьем. Я приехал, и мне открывает незнакомый человек: потом выяснилось, что это был Сережа Корзун. Человек в два раза выше меня, оглядев меня мутным взглядом, сказал: «Мы уже всё выпили, товарищ». Я ответил, что согласен и на то, что осталось. Так мы познакомились с ним и его приятелями.

Студенческая дружба, тусовка, мы и после института продолжали встречаться. А в 90-м году, когда при Горбачеве разрешили создавать частное радио, Корзун поделился со мной этой идеей. Радио я тогда даже вообще и не слушал. И уже в августе, когда «Эхо Москвы» вышло в эфир (22 августа 1990 года), Корзун с Бунтманом позвонили мне, и состоялся примерно такой диалог:

– Ты в Москве?

– В Москве.

– У тебя же сейчас каникулы?

– Каникулы.

– Ну ты же как школьный учитель болтать умеешь хорошо?

– Умею-умею!

– Приходи, нам вести эфир некому…

В последнюю неделю августа, перед началом нового учебного года, делать все равно было нечего: пришел, и дальше как-то затянуло. Тогда вещание шло всего два часа в день, с 19 до 21 часа. Студия была на Никольской улице, дом 7, бывшей улице 25 октября, триста шагов от Мавзолея, прямо напротив ГУМа. Я это воспринимал как развлечение, денег года два не платили вообще. Первый эфир помню очень хорошо: двадцать восемь лет назад, 24 августа 1990 года, я привел в студию гостя – это была Любовь Петровна Кезина, руководитель Департамента образования г. Москвы. И она была чуть ли не вторым гостем вообще на «Эхе». Ничего страшного в первом эфире не было: я учитель и разговаривал на темы, которые знал очень хорошо – про новый учебный год, наполняемость классов, зарплаты.

Еще восемь лет я одновременно работал и на радио, и в школе. Да, конечно. Но стал терять учительскую квалификацию, потому что не успевал следить за всем. Я начал халтурить. А халтурить я ненавижу. Когда меня избрали главным редактором в 1998 году, я испытал огромное облегчение, потому что понял, что теперь точно не смогу совмещать работу главного редактора и школу. В марте 1998 года меня избрали главредом, а с 1 июня я ушел из школы.

В начале «Эха Москвы», когда друзья позвали помочь им открыть свое радио, в редакции на Никольской все было очень примитивно и очень тесно. Шли звонки, и сразу не было понятно, кто это звонит – слушатель или просто по делам звонок в редакцию. Меня посадили под стол, где я поднимал трубку, слушал, что в эту трубку говорят, и показывал: есть звонок! Тогда человека выводили на пульт. Тридцать пять лет, отличник народного образования, любимый учитель сидит под столом и жестами показывает, что трубку надобно поднимать. Странная была работа, но и продолжалась она недолго – недели две.

Современное «Эхо Москвы» родилось из совсем маленькой радиостанции во время путча августа 1991 года. До этого, правда, была еще одна важная ступень – январские события того же года в Вильнюсе. Ночью Сереже Бунтману позвонили из Вильнюса и сообщили, что в городе танки. Танки в начале 90-х – кто это вообще мог предположить? Он позвонил мне и Корзуну, и мы в восемь утра встретились на Никольской. Шел снежок, я помню… Мы выходили в эфир только вечером, и Корзун предложил посмотреть, какую информацию дает телевидение, тогда полностью государственное. Если говорят про Вильнюс – то мы сейчас разбегаемся, если нет – то выходим в эфир и говорим сами. Мы сидели и смотрели, как на экране что-то пело-танцевало, и он сказал: «Всё. Выходим. Бунтман – за пульт, Венедиктов – в Моссовет, я пошел в литовское постпредство». И это было так обыденно: не было никакого вызова и геройского азарта – обычная работа в необычных обстоятельствах, хотя порой было и страшно, конечно.

Вот так в 1990 году я пришел на «Эхо Москвы» всего на десять дней, а задержался здесь (пока что) на двадцать восемь лет.

Алексей Венедиктов

главный редактор

«Эха Москвы»

Часть 1. Прошлое

Развал СССР и ГКЧП

19 августа 1991 года утром я оказался в поезде Москва – Рига. Я уехал в отпуск. И поездная бригада сообщила о событиях в Москве. На подъезде к Риге я видел эти танки или боевые машины – они там эшелонами стояли. Поэтому, как только смог, я вернулся в Москву. 20-го и вернулся – хотя билетов и не было. И главред Сережа Корзун сразу же послал меня в Моссовет, где был один из центров сопротивления путчистам. А ночь с 20-го на 21-е – ту самую ночь – я провел в Белом доме. И 21-го весь день был там, 22-го…

Может, потому, что мы уже все были в возрасте, уже пожили при советской власти. Мне сказали идти в Белый дом – я пошел. Сказали бы, что надо брать интервью у бен Ладена – значит надо брать интервью у бен Ладена.

Работали мы на «Эхе Москвы» абсолютно профессионально, хотя я тогда получил свой первый и единственный выговор за то, что у нас в эфире не было членов ГКЧП. То есть освещение получилось однобоким. «А сами путчисты где?» – спрашивал Корзун. Я говорю: «Их не было в Белом доме, Сережа». Он говорит: «Ничего не знаю. Должно быть представлено две стороны». Но я-то был в одном месте. Несправедливый выговор. До сих пор переживаю, хотя уже целых двадцать семь лет прошло.

Сложить какую-то целостную картину из того, что тогда происходило, до сих пор не могу – все видится какими-то урывками, эпизодами, на эмоциях. Возможно, еще и потому, что такой драйв был, пацанский – мы же тогда были пацаны и вели себя соответственно по-пацански.

Вспоминается, как в ночь на 21 августа на четырнадцатом этаже Белого дома мы, четыре журналиста, пьем кофе, свет погашен. Нас предупредили: на крыше напротив снайперы, поэтому сидим под столом на полу и не знаем, что происходит вокруг. Понимаем, что не сегодня завтра, а может, и через пять минут сюда ворвутся, уложат, застрелят, что-то за стеной громыхает… «А до смерти – четыре шага…», как пелось в песне времен войны, и мой друг Сережа Пархоменко, который теперь всем хорошо известен, обращаясь к одному из коллег, говорит: «Слушай, у тебя, я знаю, сахар есть – не поделишься? Я просто несладкий кофе не пью», но тот человек, который сейчас прекраснейшим образом существует на российском телевидении, ответил: «Нет-нет, я сам с сахаром буду…» – и высыпал его себе в чашку… Это был последний сахар. В моих воспоминаниях весь путч на этой «сладкой» истории завязан.

Другая история: я бродил по Белому дому и вдруг наткнулся на Мстислава Ростроповича. Конечно, знал его в лицо, потому что видел по телевизору, и вот смотрю, какой-то знакомый мужик с такой дурой-виолончелью сидит, а у него на плече спит телохранитель – сцена была замечательная.

Вот из таких эпизодиков все и складывалось: никакого героизма – банальная, физически тяжелая работа была. Хасбулатова вывел – ура! Где Ельцин? Давайте его искать – это и была история.

Хасбулатова, тогда председателя Верховного Совета РСФСР, в прямой эфир я исхитрился вывести по «проводу», по телефону: мобильников же не было. Закончилось все, как сейчас помню, в 21:15, я вышел из его кабинета, а охрана, которая в приемной сидела, сказала: «О! Только что по программе «Время» вас показали. Вас закрыли». «А!» – махнул я рукой. Действительно, последний, третий указ ГКЧП посвящался нам – о закрытии «Эха Москвы».

Вообще, за те три дня нас трижды отключали от эфира. Утром 19-го числа в студию зашли представители, видимо, Комитета государственной безопасности и шепотом попросили ведущего Сергея Корзуна выключиться из эфира. Когда ведущий отказался, внезапно через десять минут пропал звук. Потом благодаря действиям российского руководства нас включили в эфир, после чего специальная группа искала то место, где мы присоединились к эфиру. Специальная группа спецслужб – они просто разомкнули провод, который шел от нас к передатчику. Наши техники долго чесали в затылке и придумали выходить по телефонному проводу. Просто телефонная линия соединилась с передатчиком, там воткнули два шнура, связали два узелка и выходили в эфир по телефону. Не надо было выпускать указы по закрытию «Эха Москвы» – мы их сами закрыли!

При этом ГКЧП не был, как сейчас многие представляют, какой-то опереттой. Сохранились их распоряжения и записки – были подготовлены и в разные места направлены спецгруппы, и некоторые командиры высшего звена вокруг председателя КГБ Крючкова говорили, есть документы, подтверждающие это, что «против толпы будем применять оружие». Не было бы это никакой опереттой, если бы офицеры группы «Альфа», причем не руководящие, а из среднего звена, не сказали: «Мы стрелять не будем». И этот архив, к сожалению, до сих пор не весь открыт так же, как не полностью открыт архив Великой Отечественной войны. Но будем надеяться – придет время и для этого…

Несколько лет назад на Украине сделали великую вещь, открыв все архивы КГБ. Поскольку очень много телеграмм шло из Москвы, теперь по украинским архивам можно изучать, как это было. К сожалению, сейчас архивы в России закрываются, вернее, доступ становится все сложнее, да и увольняются архивисты, которые в 90-е годы рассекречивали документы. Но даже тот объем, что уже опубликован, позволяет внимательным, наблюдательным людям, независимо от их политических взглядов, делать свои выводы. Эти выводы могут быть разными, но, прочитав эти документы, игнорировать их уже невозможно.

Судя по документам ГКЧП, их решениям, стенограммам заседаний, справкам, которые они писали, – мы сейчас жили бы в Северной Корее. С одной партией и одним телевизором. Не было бы никакого Интернета. Конечно, может быть, я упрощаю, но из документов, оставшихся после них, следует, что они хотели уйти где-то в 79-й, 80-й год, даже не во времена Андропова – в брежневские времена. Студенты – на сбор урожая, ученые – на сбор урожая… Они просто не понимали, что мир становится другим, и сами ускорили распад СССР.

* * *

Горбачев пытался договориться с гэкачепистами, впрочем, он со всеми пытался договориться, и тоже потерпел поражение. Незаконное создание ГКЧП, безусловно, ускорило развал Советского Союза. Все уже забыли, но 21, 22, 23 августа, да и 19-го тоже лидеры союзных республик говорили: «Вы там, в Москве разбирайтесь сами…» И стали объявлять независимость, по списку – от Азербайджана до Украины. Очень интересны воспоминания тогдашних лидеров этих республик. Понятно, что любые воспоминания как-то препарируются в момент написания или после. Но интересно читать, как Украина, Белоруссия, Армения пытались отгородиться от Москвы. К сожалению, глава Азербайджана Гейдар Алиев воспоминаний не оставил, но в Баку тоже все было интересно. Это ускорило центробежный процесс развала СССР. После объявления ГКЧП лидеры республик поняли, что их возьмут за горло. Поэтому гэкачеписты стали главными виновниками распада Советского Союза в той форме, в какой он произошел.

Советская пропаганда в свое время так писала о германских реваншистах: «Ничего не поняли, ничему не научились». То же самое можно, наверное, сказать и о гэкачепистах. А ведь история однозначно свидетельствует: когда империя становилась унитарной, она разваливалась. Если взять историю Российской империи, то катастрофа 1917 года была во многом предопределена политикой не Николая II, а его предшественников – Александра II и Александра III. Вся их внутренняя политика – уничтожение прав окраин, уничтожение конституции Польши, уничтожение финляндской и кавказской самостоятельности, запрет украинского языка. Революция, когда все окраины выступили против центра, стала закономерным итогом. Все окраины в 1917-м выступили против центральной власти, а не только несчастные дехкане или польские крестьяне. Почему революционеры в основном были уроженцами именно окраин? Потому что у этих народов унитарно отнимали права. 1991 год – это та же самая история. Руководителями республик (республиканскими секретарями, партийными деятелями) развалившегося Советского Союза были в основном ставленники Москвы, но та же Москва всё у них отнимала и не делилась с ними. Сейчас Путин начал отдавать хоть какой-то контроль за региональными денежными потоками в сами регионы. И это правильно. Именно это важно для них. Поэтому я не сторонник унитарного государства. Дальнейшая унитаризация приведет к развалу страны, который уже дважды был в истории России.

ГКЧП любят сравнивать с Майданом 2014 года на Украине. Действительно, на первый взгляд, все то же самое: распад государства, глупый, трусливый, бездарный президент, погибшее мирное население, обманутый реформами народ, воровская элита, дорвавшаяся до власти… Но, конечно, это совсем не верная аналогия. Во-первых, Янукович был легитимным президентом, а ГКЧП было нелегитимной властью. А во-вторых, это детали, обстоятельства Майдана, которые я наблюдал своими собственными глазами, я же там был практически всю осень 13-го года. Майдан расходился уже в декабре, и если бы не непонятно кем спровоцированная атака на студентов, когда на площадь пришли уже 40-летние мужики со всей Украины, – чем бы это кончилось, мы не знаем. Режим Януковича распался бы, это правда, но как именно? Естественным путем или путем переворота. И говорить, что Януковича сверг Майдан – это слишком сильно упрощать ситуацию. Тем более что ГКЧП был «верхушечным» переворотом, заговором, а Майдан – движением снизу.

Возвращаясь от Майдана в 1991 год – можно ли было избежать распада СССР? Очень рекомендую прочесть на эту тему книгу Анатолия Черняева «Дневник помощника президента», где он очень наглядно описал всю катастрофу развала Советского Союза. Очевидно, что он был неминуем, что бы ни делал Горбачев, все катилось и распадалось: коррупционный аппарат – партийный, военный и госбезопасности, война в Афганистане, экономические санкции против СССР.

Горбачев

Михаил Сергеевич Горбачев вошел в мою жизнь через профессию учителя истории, когда в перестройку вдруг началось открытие исторических документов, началась реабилитация. И мы со старшеклассниками обсуждали экономические теории Бухарина, говорили о Троцком. Тогда в Большой советской энциклопедии была статья о троцкизме, но не было статьи про самого Троцкого. При Горбачеве я стал абсолютно свободен в преподавании истории. И не только я. Помню, на Всесоюзном съезде учителей, где я был делегатом, выступал учитель из Армении и говорил, что очень плохо преподают историю Армении в других республиках. Говорит: «У нас же был Тигран Великий». И вдруг вскочил парень, как выяснилось, азербайджанец: «Не было никакого Тиграна Великого!» Мы представления не имели обо всех этих конфликтах и противоречиях.

Развал Советского Союза был логическим процессом, иначе и не могло быть. С высоты сегодняшнего дня я не вижу возможности сохранения СССР, и можно только удивляться Михаилу Сергеевичу Горбачеву, который с невероятным упорством, наперекор всем пытался его сохранить. Он оказался единственным из тогдашнего руководства, кто хотел сохранения Союза. Август 1991 года – это на самом деле удивительная история о том, как Горбачев не разваливал Советский Союз, а, наоборот, как лев боролся за его сохранение. Он боролся со всеми: с Ельциным, с путчистами, с лидерами республик. Нам теперь доступны стенограммы совещаний, посвященных судьбе СССР, которые проходили до августа и после августа 91-го. Я не сразу это понял, как и то, что Горбачев боролся за сохранение Советского Союза. Это стало для меня большим открытием.

До сих пор подавляющее большинство уверенно скажет: Горбачев развалил Советский Союз. На самом деле архивные документы показывают нам, что не смог его сохранить, но боролся за это до последнего. И, кстати, эта его борьба отличалась от борьбы с ГКЧП, который тоже боролся за Советский Союз. Только боролись они по-разному: он пытался договориться, а не вводить танки. И выяснилось, что и то и другое оказалось невозможно. Гэкачеписты направили танки – и потерпели поражение. На их защиту никто не вышел.

Почему, когда Советский Союз рухнул, ни один человек не вышел защищать ни его, ни Коммунистическую партию – где были демонстрации? Ни один человек не вышел, ни в одном городе. И на защиту ГКЧП никто не вышел, потому что знали им цену. Где сейчас живет внук Леонида Ильича Брежнева? В США. Где живут потомки Сталина? В США. Где Татьяна и Константин Андроповы получали образование? В США. Вот они – потомки советских лидеров! Мы здесь! А они – там!

* * *

Когда бывший посол США в России Джон Теффт был в эфире «Эха Москвы», мы с ним обсуждали в том числе и ракетную проблематику, был там разговор про договор РСМД, который подписали Горбачев и Рейган. Заканчивается эфир, Теффт уезжает, я сижу у себя в кабинете, и раздается звонок: «Вас спрашивает Михаил Сергеевич Горбачев». Он мне сказал: «Леша, ты ничего не понимаешь в ракетах средней и малой дальности! Вы вообще о чем там говорили?! Я с Рейганом подписывал этот договор. Приезжай, я тебе все расскажу». Я приехал к нему и теперь могу сказать, что гораздо больше понимаю в ракетном разоружении.

Горбачев – человек очень сложный и хитрый, с огромным количеством знаний. В разговоре он все время уходит от каких-то болезненных вопросов, да мы и не очень-то стремимся записывать их. Михаил Сергеевич, за плечами у которого школа Политбюро и которого во власть за руку привел товарищ Андропов, председатель КГБ, правды не откроет никогда. Четыре раза он менял в интервью рассказ о том, как выводили войска из Афганистана. Здесь все понятно, поэтому претензий у меня к нему нет. Сейчас он просто мой хороший собеседник, и, конечно, в наших разговорах с ним проскакивают такие эпизоды, о которых я даже и не мог помыслить – в том числе и из его личной жизни, из его отношений с Раисой Максимовной, с детьми и внучками.

Сказать, что мы дружим с Горбачевым – это, наверное, слишком, но все равно он приходит ко мне на день рождения, а я к нему. Когда несколько лет назад в лондонском Королевском Альберт-Холле он отмечал 80-летний юбилей, я впервые в жизни вынужден был надеть смокинг – это для меня пострашнее было, чем в космос отправиться. Мы поехали в Лондон, потому что Дед позвал и два раза сказал: «Привози мелкого». Есть фотография: Михаил Сергеевич и «мелкий» в смокинге, вырастет – будет гордиться, но для меня смокинг надеть – это что-то из ряда вон выходящее.

Не помню, честно говоря, как появилось это прозвище – «Дед». Кажется, эта история связана с Дмитрием Муратовым, который дружил с Горбачевым и Раисой Максимовной задолго до меня. Поскольку в бытовом разговоре все время проскакивало «Дед», а русский язык – как и любой развивающийся язык, – как мне представляется, все время стремится к уточнению и уменьшению. Понятно, что слово «дед» гораздо короче, чем слово «Горбачев». Поэтому «Дед» один – и это Михаил Сергеевич. Вот Ельцина «дедом» мы не называли. Путина тоже. А Горбачева «Дедом» называем до сих пор.

* * *

В частном порядке я был одним из организаторов 85-летнего юбилея Михаила Сергеевича. Но и многие мои сотрудники изъявили желание бесплатно волонтерски поработать на этом юбилее. Мои девушки, купив себе вечерние платья, выступали в роли принимающей стороны, разводили гостей, помогали. Мы напечатали приглашения, сделали постеры, выпустили специальный номер журнала «Дилетант», не для продажи – тиражом всего 500 экземпляров. Выпустили майки всем гостям. Мы – это я и мои ребята-журналисты. На майках была самая знаменитая цитата из Горбачева (то, что он сказал членам ГКЧП, когда они приехали к нему каяться) и его портрет. Хорошие майки получились, качественные. Очень много людей вдруг помогало бесплатно и бескорыстно, то есть за свои деньги. Это было удивительно – мы с Дмитрием Муратовым, соорганизатором вечера, совершенно такого не ожидали.

Мы говорили с Михаилом Сергеевичем о том, что какое-то количество народа перестало к нему приходить последние пять лет на дни рождения. Он приглашает – они не приходят. В результате пустые столы. Я так понял, что он безжалостно почеркал всех, кто не приходит. Черкал и говорил: не больше 150! Кстати, из «великих», я имею в виду – из правительства, там было приглашено всего четыре человека – президент Путин, премьер Медведев, пресс-секретари Песков и Тимакова. Он больше никого не пригласил – ни вице-премьеров, ни глав администраций. Из людей, занимавших должности, был еще только Никита Белых, ныне получивший большой срок, а тогда губернатор Кировской области. Приехали только Белых и пресс-секретарь Медведева Наталья Тимакова. Дима Песков не смог, он обещал, но было какое-то мероприятие у президента. А Владимир Владимирович прислал утром телеграмму. И Дмитрий Анатольевич тоже прислал телеграмму. Зарубежные деятели тоже отметились – послы принесли телеграммы, поздравления, зачитывали их. Посол США поздравлял по протоколу от имени Обамы и американского народа. Хотя он имеет право это делать и так, без всяких бумаг. Немецкий посол прочитал поздравление от Меркель, от президента Гаука и от бывшего главы МИД ФРГ Ганса-Дитриха Геншера. Израильский посол – от премьер-министра Нетаньяху, который прислал телеграмму. Французский посол – от имени французского народа. С этим поздравлением была смешная история. Кобаладзе начал пытаться переводить, но французского-то он не знает. И вот французский посол говорит, а Юра «переводит» – импровизирует, улавливая отдельные слова. В итоге пришлось срочно вызывать Бунтмана.

На столе была водка, белое и красное вино, краснодарские, по-моему. В винах я не большой специалист. Но меню определял лично президент Советского Союза. Причем в нем не было никакой икры, царской ухи и т. д. Из-за этого, кстати, очень расстроились в ресторане, потому что хотели угодить Михаилу Сергеевичу. Но он сказал: только простая еда – винегреты, салаты. Еще, безусловно, была селедочка под водку!

Владельцы ресторана накрыли праздничный стол бесплатно. Для нас это с Димой Муратовым было большим удивлением. Мы шли туда и вздыхали – это ведь гостиница «Украина», знаменитый ресторан «Фарси». Место удачное, хорошее, престижное, вкусное и недешевое. Когда мы начали вести переговоры с владельцами, менеджерами ресторана, Муратов спросил: «Во что нам это обойдется?» Те в ответ: «Вы что, с ума сошли?! Это же Горбачев! Для нас это честь. Мы без Михаила Сергеевича, наверное, сейчас бы сидели и торговали джинсами».

Правильно сказал Сергей Бунтман, мой первый зам: «Михаил Сергеевич, вы поломали мне жизнь, вы поломали жизнь нам всем!» Действительно, сидели бы мы сейчас тихо. Сережа – во французской редакции Иновещания, я – школьным учителем ставил свои пятерки и двойки в журналы. Жили бы себе вот так тихо и незаметненько. Но Горбачев всем нам поломал жизнь! Вообще все, кто сделали свою карьеру в Российской Федерации, включая Владимира Владимировича Путина, Михаилу Сергеевичу Горбачеву должны. Не все это, правда, понимают, но, возможно, со временем поймут.

Я, честно говоря, не считал, но за вечер было порядка семнадцати тостов. Первый тост был за него – он выпил рюмку до дна. Второй тост был за Россию, по-моему. Потом шли просто какие-то тосты. И Горбачев пригублял. А потом Юра Кобаладзе где-то в середине застолья поднял тост за Раису Максимовну. Тут все встали. Это уже прошло часа полтора. На экран мы вывели их совместные фотографии. И вот это была третья рюмка, которую он выпил до дна. Мы начали в семь. Правда, президент шел до своего столика минут двадцать пять, его все останавливали и поздравляли. И потом в 21.30 вынесли 15-килограммовый торт с цифрой 85. В 22 часа он ушел. Мы с моим соорганизатором Муратовым еще там оставались, люди постепенно расходились, а мы еще сидели и ушли из ресторана где-то около полуночи. Считай, последний гость. На следующее утро меня Михаил Сергеевич разбудил телефонным звонком со словами: «Ты еще спишь?» Я говорю: «Все у меня кругом тут спят». – «Какие-то они слабые. Приезжай, будем опохмеляться»…

На том памятном вечере был смешной эпизод, когда кто-то из гостей, увидев, как мы с Муратовым бегаем, сказал: «Ну что, вы Путину тоже так будете день рождения организовывать?» «Да, конечно, – ответили мы не моргнув глазом, – если президент нас попросит, для нас это тоже будет задачка. Только когда он будет в отставке». Да мы и не только для Путина – для Медведева и еще для следующих десяти президентов можем. Мы с Муратовым долго собираемся в этом практиковаться… Мы поняли, что умеем хорошо это делать. Это был для нас очень полезный опыт. Вообще, вопрос, кому накрывать стол, а кому – не накрывать, – это вопрос отношений. Сегодня нам кажется, что будем накрывать и поздравлять, завтра покажется, что не будем. Но я бы накрывал стол и сидел бы в застолье, если говорить о президентах, и с Горбачевым, и с Медведевым, и с Путиным.

Октябрь 1993 года

Кто-то правильно сказал, что сейчас защищать президента Ельцина и его деятельность политически немодно. Я согласен с этой точкой зрения, только я не следую за модой, а следую за тем, что представляется правильным лично мне. Мне это делать легко и приятно, потому что, наверное, я был первым человеком в стране, который публично объявил о том, что Ельцин совершил конституционный переворот. Если Хасбулатов объявил об этом в 21:00, то я об этом сказал в 20:15. Я был тогда политическим обозревателем «Эха Москвы» и даже еще не директором службы информации. Очень хорошо помню, как 21 сентября мне позвонил ныне покойный Андрей Черкизов, который находился в студии, и вывел меня в эфир. В 20:00 Ельцин объявил об указе 1400, а через 15 минут я был в эфире. Я сказал, что президент совершил конституционный переворот этим указом. Что после этого началось и понеслось! Хотя, конечно, началось все гораздо раньше.

На всероссийском референдуме 25 апреля 1993 года за досрочные выборы президента проголосовало 49,5 %, а за досрочные выборы парламента – более 67 % голосовавших. Потом, когда еще Конституционный суд не успел высказаться по поводу импичмента президента (9 голосами против четырех КС признает указ Ельцина неконституционным и заявит, что есть признаки для его импичмента), а в 22:00 21 сентября Руцкой уже возложил на себя обязанности президента России. Оцените ситуацию. Хотя на самом деле и процедура импичмента тоже не была проведена по кворуму – депутаты, которые не пришли, были исключены из списка, и, таким образом, был изменен кворум. Я очень хорошо помню, как в Белом доме я сказал Хасбулатову: «Руслан Имранович, мы знаем только одно изменение кворума, которое в двадцатом веке было проведено таким же самым образом. Знаете, какое? Это гитлеровский Рейхстаг». Когда после поджога Рейхстага коммунисты и социалисты были арестованы, они были исключены из списков депутатов, их как бы не было. Количество депутатов в немецком парламенте сократилось списочно, и тогда были приняты законы, которые реформировали Веймарскую республику в русле нацистской идеологии.

Это мое замечание тогда очень не понравилось Хасбулатову, его охране тоже, но тем не менее они сделали именно это. Если вести разговор в рамках юридической честности, то надо сказать и то, что был президентский конституционный переворот, и то, что вслед за этим Верховный совет много раз нарушал Конституцию. Поэтому, мне кажется, нужно переходить от юридической оценки к политической оценке. А политическая правда, безусловно, была на стороне президента Ельцина, так же как она была на стороне де Голля или Наполеона Бонапарта, который 18 брюмера 1799 года совершил государственный переворот и вновь вывел затюканную Францию, наполовину оккупированную, растащенную и проданную, в Великие европейские державы. 18 брюмера – это, конечно, грязное пятно в биографии Наполеона, но и славные победы, и буржуазные реформы, и наполеоновский кодекс, которым вся Европа в судебной практике пользуется до сих пор, – это тоже 18 брюмера…

* * *

Мы же, журналисты, в то время работали и информировали слушателей о том, что происходит в разных частях Москвы. Та знаменитая сцена – «Товарищи, я обращаюсь к вам, поднимайте самолеты, летите бомбить Кремль…» (Руцкой по телефону) – разворачивалась в эфире «Эха Москвы», он говорил это в эфире нашей радиостанции. Это была одна сторона конфликта, а уже через десять минут после этого у нас в прямом эфире, тоже по телефону, был Анатолий Чубайс со Старой площади, где был один из штабов президентской власти. В эфир выходили другие сторонники Ельцина и представители патриархии, и Конституционного суда… Нас упрекают в необъективности в освещении тех событий, в том, что мы «придерживались определенной позиции», но при этом нигде парламентская сторона не имела столько эфира, как на «Эхе Москвы».

Это и была наша позиция. И она была абсолютно правильной. И мы все дружно поддерживали и продолжаем поддерживать в этом и Сережу Корзуна, который был главным редактором, и Таню Пелипейко, которая вела эфир, и меня, который сидел в Белом доме и предложил вывести Александра Владимировича Руцкого в прямой эфир. Потом люди из окружения Ельцина мне объясняли, как глубоко я был неправ, предоставив ему микрофон. А во время того интервью одного из наших товарищей соратники Руцкого арестовали и держали под автоматами. Я этого не знал.

Кстати, должен вам сказать, что категорически не согласен с тем, что первыми начали стрелять сторонники Ельцина. Если взять по дням, по часам, по минутам деятельность всех органов власти (а все это есть, все расписано и опубликовано), вы увидите, что первые человеческие жертвы появились 23 сентября, когда группа Станислава Терехова напала на штаб СНГ. Там погибли трое – двое военнослужащих и прохожий. Это факт, от которого никто не отказывается и который никто не опровергает. Захват, первое реальное силовое столкновение – это Смоленская площадь, 2 октября, когда именно демонстранты соорудили баррикады и подожгли их. И тому я сам был свидетелем. Силовой прорыв – 3 октября в 12 часов. Это Крымский мост, когда демонстрация прорвала оцепление, раскидав милиционеров. Двоих из них сбросили с моста.

Ни одной огнестрельной раны не было ни у кого из толпы. Президентская сторона не давала команды открывать огонь. У каждого свои воспоминания, и это понятно. Один был здесь, другой был там. Но все же это можно проверить. Поэтому мне было смешно слушать некоторых участников этих событий, которые помнят только свое и считают, что то, что они помнят, и было на самом деле. Они хотя бы поинтересовались, что в это время происходило в другом месте! И когда говорят о том, что Александр Владимирович Руцкой отправлял людей на штурм Останкино в ответ на атаку Кремля – нам говорят неправду. 3 октября, когда в 15 или в 16 часов Александр Владимирович с балкона говорил про штурм, никаких движений войск не было, а был захват мэрии. И депутат Моссовета Александр Павлович Брагинский стал инвалидом, потом умер от побоев. Это тоже известно – достаточно составить подробную и точную хронологию. Я здесь бы согласился с покойным контр-адмиралом Геннадием Захаровым, во время тех событий помощником начальника службы безопасности президента. У нас отношения с ним были непростые, но я должен согласиться с одной его фразой о том, что, к сожалению, только так было остановлено это начинавшееся гигантское кровопролитие.

И, наконец, последнее – расстрел Белого дома. Да, стреляли, 12 выстрелов, все считается, все задокументировано. Действительно, 12. Это очень много. Но мне не дает покоя одна мысль – нам говорили, что в Белом доме тогда было три тысячи человек, и объявляют, что погибло не то 500, не то 700 из них. Как мы можем это проверить? В Белом доме на момент обстрела было 658 депутатов. То есть примерно пятая часть от общего количества в три тысячи человек. И эти депутаты, которые, как они нам сами рассказывают, были в первых рядах защитников, и по ним велся прицельный огонь. Как так получилось, что ни один из них не получил ни одного ранения? Если там была такая резня, то и они должны были понести потери – то есть если из трех тысяч погибла пятая часть, то и из них тоже должна была погибнуть примерно пятая часть. Если погибло 700 человек, примерно 140 из них должны были быть депутатами. Если 500 – то 100. 40 из 200, 20 из 100. Что-то не складывается в этой арифметике…

Политически, на мой взгляд, исторически оказался прав Ельцин и его сторона – президентская. Хотя, конечно, это была гражданская война, а на ней не бывает правых и виноватых. Кто был прав, как пел Окуджава, «на той единственной Гражданской» – белые, красные, а может, махновцы? У меня на это ответа нет.

Кстати, в свое время отдельной книгой была выпущена полная (!) стенограмма переговоров, которые шли под покровительством Патриарха. Согласно ей, по договоренности, 2 октября (это вечером, баррикады на Смоленке) включили свет в Белом доме, дали воду, пропустили огромную группу журналистов. Их пропустил ОМОН, который блокировал Белый дом. То есть казалось, что начинается движение, пошли договоренности. И что происходит дальше? Вечером баррикады на Смоленской, днем демонстранты прорываются к Белому дому, а затем к Останкино. Возьмите, почитайте. Это чтение полезное в любом случае. Еще раз повторю, в гражданской войне, кусочек которой, на мой взгляд, мы наблюдали в Москве, не бывает среди руководителей правых и виноватых.

Противостояние 93-го года – системный конфликт, причем даже более, чем верхушечное противостояние «парламент – президент». Это история столкновения интересов различных политических структур и партий, которые представляли различные интересы различных слоев населения. Прямое противостояние президента и парламента – лишь внешнее проявление этого конфликта. Может быть, очень жесткое проявление. Это – продолжение революции, попытка Термидора, контрреволюционного мятежа. И в других странах в другие эпохи было то же самое. Это, конечно, не простое столкновение амбиций отдельных личностей.

Страдают всегда люди, которые защищают ту или иную сторону на поле боя. Защищают по разным мотивам. Будем считать, что все защищали искренне. Они вышли защищать те идеалы, которые казались им правильными. Им пусть земля будет пухом. А что касается власти, то я думаю, что об этом еще будут говорить.

Мы всё еще слишком близко к октябрю 93-го. Мы еще участники, свидетели, мы еще не оправились от той трагедии, которая произошла четверть века тому назад. И воспоминания мальчика, который под пулями в центре Москвы отползает через лестницу к своей квартире, – это травма на всю жизнь. Он детям своим, этот мальчик, которому тогда было 10, а сейчас 35, будет рассказывать, а те еще будут рассказывать внукам. Вот какой у нас задел.

Часто можно услышать, что события октября 1993 года загубили перспективы парламентаризма в России. Но в истории вообще нет ничего линейного – скажу это как бывший историк, хотя бывших историков, как и чекистов, не бывает. На самом деле это был вопрос соотношения. Я говорил и тогда – чем вызвал недовольство президента Ельцина, – что это был государственный переворот. Но эта ситуация была неоднозначная, и по гамбургскому счету было ясно, что Ельцин более «травояден» по отношению к обществу, чем «плотоядные» Руцкой и Хасбулатов. И я до сих пор так думаю.

За то что в момент этого госпереворота у нас в прямом эфире были Хасбулатов и Руцкой, я потом получил от президента, скажем так, укоризну. Прошло три месяца, Ельцин нас собирает в Кремле, меня сажают напротив него. И тут он с места говорит: «Ну как не стыдно, «Эхо Москвы»?! «Поднимайте самолеты, бомбите Кремль…» Ну как вам не стыдно?!» И я понимаю, что меня сейчас тут будут просто вязать. Начинаю что-то лепетать: «Борис Николаевич! Вы же понимаете, что это наша работа!» Он произносит так язвительно: «Работа! Работнички. Ну, работайте…» И впоследствии Ельцин каждый раз встречал меня словами: «Работничек пришел!»

Ельцин

В мае 1999 года тогдашний руководитель Администрации президента Александр Стальевич Волошин позвал меня попить чайку и поинтересовался: как я отношусь к перспективе добровольного ухода Ельцина от власти? Я сказал: обсуждать нечего, этого не может быть никогда. В декабре, когда Борис Николаевич действительно передал полномочия Путину, я оказался, мягко говоря, не прав. Зная Ельцина, я даже представить себе такое не мог. Оказывается, я его плохо знал. Он, как император Диоклетиан, ушел сажать капусту. В жизни бы в это не поверил.

Мне с ним приходилось общаться, но не часто – особенно в последние годы. Дед, как его называло окружение (как и Горбачева, кстати), очень болел. Вот с семьей его я пересекался нередко, и внучка Бориса Николаевича работала у нас, под другой фамилией.

«Дедом» Ельцина, поскольку мы не являлись окружением действующего президента, не называли. Вот когда Борис Николаевич ушел в отставку, мы уже могли себе это позволить. А я себе не мог этого позволить, даже будучи в президентском пуле и работая с Ельциным девять лет – с 1991 по 2000 год. На «Эхе Москвы» мы его называли «Бен» – Борис Николаевич Ельцин, Бен. Иногда, вспоминая «Остров сокровищ», – «Бен Ганн».

Ельцин – безумно интересная личность, и про него никто еще толково не написал. Провинциальный член Политбюро, плохо образованный, но нюх на правду-неправду, справедливость-несправедливость у него всегда был хороший, своеобразное чувство юмора – такой Куинбус Флестрин, как лилипуты называли Гулливера, что означает «Человек-Гора». Ельцин – действительно историческая фигура, и очень жалко, что его с нами больше нет, потому что это был человек, чье присутствие сказалось бы благотворно на современной российской политике. Он как камертон, забытый в шкафу, – все равно звук по нему, когда надо, сверяют, и если бы он был жив, может, история последних лет пошла бы по другому сценарию. Я сомневаюсь, чтобы в присутствии живого Бориса Николаевича Владимир Владимирович позволил бы себе, например, так изменить политику Российской Федерации в отношении Украины.

Ельцин разрушил авторитарную систему в нашей стране. Если Горбачев разрушил Берлинскую стену, то Борис Николаевич уничтожил систему авторитарного режима, не жалея своей жизни, свергая фактически институт «царской» власти. Это на самом деле первый российский президент. Будучи одним из лидеров коммунистической партии, он не побоялся нарушить ее устои, пойти против всего того, чему его учили, и открыл Россию миру. Он смог перековать себя, признав ошибки. Ошибкой была, на его взгляд, первая чеченская война. Ельцин встал на путь их исправления. Он сделал все, чтобы мы вступили в «Большую восьмерку», и добился признания России как равной среди равных на мировой арене.

Борис Николаевич внес выдающийся вклад в становление российских СМИ. Время его работы я воспринимаю как время абсолютной свободы. Это лекало, которое необходимо восстанавливать. Ельцин предоставил прессе свободу, несмотря на то, что изначально пострадал от нее, когда в 1986–1987 годах она буквально набросилась на него и разрывала на части. Борис Николаевич прошел очень тяжелые испытания в отношениях со СМИ. Он в этом плане был тонкокожий, принимал на себя все, что про него писали. Ельцин сторонился журналистов, был с ними осторожен, воспринимая их как мелких непонятных зверушек, но зверушек ядовитых. Однако это были идеальные отношения между главой государства и прессой.

Я могу вспомнить лишь один случай, когда Ельцин занялся цензурой, – после октября 1993 года была запрещена коммунистическая пресса, призывавшая в том числе к физическому уничтожению президента. Главные редакторы демократических СМИ, чьи медиа, кстати, поддержали Ельцина в этом противостоянии и повесить которых, кстати, призывала коммунистическая пресса, тогда обратились к Борису Николаевичу с просьбой отменить этот запрет. Это была принципиальная наша позиция. Мы обсуждали ее, конечно, и у нас на «Эхе», где это предложение Корзуна было принято единогласно, хотя голосования, в общем, не проводилось. В тот момент после подавления мятежа важнее было разрешить даже погромные листки. Это был первый шаг на пути от отношения к медиа по принципу «нравится – не нравится», причем если не нравится, то мы его закроем, а нравится, то пока не закроем. Для нас это было важнее, чем та непосредственная угроза, которую в тот момент распространяла коммунистическая, красно-коричневая пресса с призывами к убийствам. И президент услышал нашу точку зрения и через месяц отменил запрет.

Ельцин понимал, что свобода слова – это хорошо и народ ее достоин. Я не буду говорить о том, сколько указов было принято в помощь СМИ, в том числе о налоговых льготах и т. д., благодаря которым была создана масса региональных газет, теле– и радиостанций. Стоит подумать об издании сборника этих указов в помощь прессе.

Но если сам Борис Николаевич не стремился к контролю над «Эхом Москвы», то его люди стремились. Чубайс хотел контролировать «Эхо», например. Он был главой президентской администрации, а мы, как обычно, говорили в эфире, что хотели – и про него, и про историю со «Связьинвестом», и про шунтирование Бориса Николаевича и т. д. Тогда были знаменитые «пятницы» – консультации между главами медиа и руководителями администрации. Когда Чубайс стал главой администрации, он сразу же провел такое собрание. Я сходил. После чего вышел в коридор (а я еще не был главным редактором), Чубайс вышел вместе со мной, и я сказал: «Анатолий Борисович, я к вам больше ходить не буду. Я вам что, мальчик? Хотите меня найти – мой телефон известен. Я глава информационной службы «Эха Москвы». И с 1997 года я ни разу ни на одном совещании не был – ни у Громова, ни у Нарышкина, ни у кого из администрации президента.

Для Ельцина свобода слова была важнее, чем его личная безопасность. Все три федеральных телеканала существуют благодаря ему. При этом во главе этих каналов стояли неудобные для президента люди. Он точно понимал, что опираться можно только на то, что оказывает сопротивление. Когда Борис Николаевич ушел, моя молодая редакция, средний возраст сотрудников которой тогда был 25 лет, плакала…

* * *

В 2017 году Юрий Дудь взял интервью у Ходорковского. В этом интервью я сформулировал для себя одну очень интересную вещь относительно Ельцина. Впервые об этом Ходорковский так подробно рассказал. Я подозревал, и мы с друзьями и коллегами это обсуждали – не очень-то, правда, в это веря, – что в 96-м году был выбор не между Ельциным и Зюгановым, а между Ельциным и тем, что Ельцин не отдаст власть в случае победы Зюганова, то есть государственным переворотом. Когда мы работали во время тех выборов, то могли лишь догадываться о таком раскладе, но Ходорковский впервые сказал об этом открыто, и спасибо Дудю, который вывел его на это признание. Все эти факты, безусловно, нуждаются в обсуждении и осмыслении.

Чеченская война

(Как меня расстреливали)

У меня в жизни было много эпизодов, которые могут потрясти. Но я хочу рассказать, как меня расстреливали. Совершенно случайная история. 1994 год. Ноябрьский штурм Грозного. Захват офицеров, воевавших против Дудаева по контракту с Федеральной службой контрразведки (ФСК). В Грозный летит делегация Государственной думы договариваться с президентом Ичкерии Дудаевым о возвращении пленных домой. Летят Григорий Явлинский, Сергей Адамович Ковалев, Сергей Юшенков. А я, директор информационной службы, корреспондента туда направляю. С Сергеем Юшенковым мы дружили. Он был председателем Комитета по обороне. Замечательный был человек. С его сыном я дружу до сих пор. Итак, корреспондент, Внуково, и я провожаю всю делегацию. 1994 год, мне соответственно под сорок. Вдруг Юшенков мне говорит: «А чего сам не летишь?» А мне в голову такое и не приходило – я директор информационной службы, у меня целое хозяйство. «Что ты мальца посылаешь? Полетели!» На слабо, что называется. Ну, полетели. Я же не могу публично сказать: нет, не полетели. А у меня ботиночки на тонкой подошве, а там холодно – декабрь.

Значит, корреспондент едет домой, очень недовольный, естественно. Приключение у парня отняли. Я тоже недовольный. Мы прилетаем. Руслан Аушев дает машину. Мы едем во дворец Дудаева. Самого Дудаева нет. Именно в этот день он встречался с Грачевым. И вдруг приходит кто-то – не помню кто, по-моему, Явлинский. Очень мужественно себя вел, хотя вроде штатский человек. И он говорит: «Слушай, они отказываются лететь». А мы, журналисты, сидим, ждем. Офицеры отказываются лететь. Их запугали. Они в яме сидели. Я вызываюсь с ними поговорить.

Я сам не военкор и военкоров в штате у меня нет. Мне и тогда все это было глубоко некомфортно, тем более с учетом того, чем вся эта история едва не закончилась. Это все – не мое. И никакого адреналина я от этого не получаю (военкоры, говорят, адреналинщики… не знаю), и оружия до сих пор в руки не беру. Хотя, конечно, на разных полигонах разные мои друзья – министры обороны разных стран все время предлагают это делать. У меня не получается, поскольку мне это глубоко антипатично. Очень часто, как я вижу, военкоры меняют профессию, становятся игроками в одну сторону – и это потеря журналиста.

Я вхожу в комнату, стоят семнадцать человек, заросшие, небритые, грязные. Со мной микрофон, килограммов пять, и охранник, который, как выяснилось, еще и палач, и замначальника охраны президента Дудаева. Даже не помню, как его звали. Здоровый, два метра – вылитый басмач из «Белого солнца пустыни». И я говорю: «Товарищи офицеры…» А я же никогда не служил – зрение минус девять, что называется. «Вы знаете, ваши матери ждут вас там, в Думе. Мы обещали вас привезти. Но если вы отказываетесь, давайте я сейчас запишу каждого из вас, скажите, что я отказываюсь лететь. А матери вас по голосу узнают. Давайте, поехали!» И я нажимаю клавишу. И мне этот охранник тогда говорит: «Ну-ка, пойдем». Он выводит меня во двор. Там стоит человек семь чеченцев. «Иди к стене». Я иду. На ней полно выщерблин от пуль. Я понимаю, что здесь расстреливают. И за спиной клацание, я не знаю, я не военный – затворы, не затворы – не знаю. И я вот всю эту стену помню до сих пор. Я все понимаю. Наверное, это было очень быстро, хотя показалось, что вечность… Всю жизнь вспомнил, как положено. Он говорит: «Повернись». Я говорю: «Не буду». Страшно же. Пусть стреляют. Потом снова там что-то «бу-бу-бу» на чеченском. «Ну, пошли». Я поворачиваюсь. Они ставят на землю свои винтовки, автоматы, и меня выводят. Вот и вся история. А я уже простился, все вспомнил, всем мысленно сказал до свидания…

Я это до сих пор очень хорошо помню. Поэтому живу посмертно. Было безумно страшно. Эти головорезы – вооруженные, небритые – стояли, следили за каждым нашим шагом… Кстати, вот тут, может быть, образ сумасшедшего сыграл свою роль. На Востоке юродивых убивать не принято.

Тогда мы вывезли только половину офицеров – девять человек. Продолжение этой истории тоже было очень интересным. Прошло пять лет, и перед новым 2000 годом мне звонит Владимир Шевченко, шеф протокола Ельцина. Борис Николаевич еще президент, и никто не знает, что он уйдет в отставку через три дня. Шевченко говорит: «Леша, тут указ подписан. Тебе в числе прочих – медаль ордена «За заслуги перед Отечеством». Я говорю: «Дядя Володя, за что?» – «А вот за то. Будет написано «за вклад», но Дед все помнит. Вот вспомни, что было пять лет назад», – говорит мне Шевченко и кладет трубку. Я думаю – бред какой-то, но хорошо, заслужил, значит, заслужил. А через три дня Дед уходит в отставку. Он последними указами отдавал долги. Тогда было еще 140 награжденных. Хотя в указе и написано «за заслуги в радиовещании», но Шевченко мне намекнул за что на самом деле. Поэтому, когда мне говорят, что вот, мол, медали у нас раздают налево-направо, я отвечаю: «Ребята, свою я заслужил!»

Эта история перевернула меня абсолютно. Я просто перестал бояться… Чем старше становишься, тем больше вспоминаешь, почему я другой, что меня изменило. Я, конечно, после декабря 1994 года стал другим. После этого, когда меня пугают: «Тебя выгонят, уволят», знаете, что мне хочется ответить?! Идите в жопу! Просто в жопу! Хотите сократить зарплату? Придумайте что-то поинтереснее, чуваки. Со мной трудно что-то сделать, потому что со мной давно уже все сделали. Мой сын, который бесконечно смотрит сериал «Ходячие мертвецы», говорит, что я зомби. А я и правда ходячий мертвец.

Березовский

Таланта, подобного Борису Березовскому, я не знаю. Он был одержим миссией – а таких людей не очень много. Реальной миссией – и в этом он похож на Путина – сделать Россию правильной, настолько правильной, какой он это видел. Но с точки зрения отношения к СМИ этот человек был моим абсолютным противником. И даже когда они с Владимиром Гусинским что-то делали вместе, я тщательно старался сокращать свое общение с Борисом Абрамовичем. Именно потому, что это было не очень приятно. Но при этом – я отдаю ему должное – это был очень талантливый человек, без которого некоторые события конца ХХ века не могли бы произойти. Это и избрание Ельцина в 1996 году, и Хасавюртовский мир с Чечней того же года, и избрание Путина в 2000-м. Без Березовского этого бы не было. Это надо помнить и понимать.

Я считаю, что ему, конечно, помогли умереть. Убийство Березовского было сознательным, хорошо подготовленным, хорошо оплаченным и тонко закамуфлированным. Считая, что умереть ему помогли, я некоторое время оставался в одиночестве – даже британское правительство, которое вело расследование, меня не поддерживало, а я и тогда был убежден, что вопросов по криминальному расследованию слишком много, и сейчас так считаю… Записи камер видеонаблюдения, машина, открытые ворота, которые управляются дистанционно… Очень много вопросов, на которые ответов окончательных так и не дали. Да и британский коронер вынес в итоге вердикт о том, что достоверно определить обстоятельства смерти Березовского невозможно.

* * *

О Борисе Абрамовиче Березовском я услышал за два года до того, как его увидел. Я точно помню, что речь шла о покушении на Березовского. Это был 1994 год. Очередное покушение на очередного бизнесмена – ничего особенного. Я был политическим корреспондентом, но поскольку Березовский не имел никакого отношения к парламенту или к властным структурам – или мне так тогда казалось, – то я этим вопросом не занимался. Я просто поставил галочку: еще один бизнесмен, еще один взрыв. Вроде бы выжил, радио это освещало, но в обычном режиме. А впервые столкнулся я с Березовским уже будучи директором службы информации во время президентских выборов 96-го года. Мне позвонил контролирующий акционер Владимир Гусинский и сказал: «Тут на тебя жалуется Березовский». Я спросил: «А это кто?» Я уже и забыл фамилию того бизнесмена, которого пытались взорвать в июне 94-го – на дворе был уже февраль 96-го.

Гусинский говорит: «Подъезжай». Я подъехал, и он мне сказал: «У нас есть позиция, что мы должны скорее начать помогать Борису Николаевичу Ельцину, потому что идут коммунисты. У нас такой мощной антикоммунистической силой является Борис Абрамович». К тому времени они в Давосе уже встречались и договорились поддержать Ельцина. Я ответил: «Не понимаю, о чем вы говорите, Владимир Александрович. Есть радио – оно работает». Он говорит: «Мы говорим о том, что у тебя слишком много коммунистов в эфире». Я возражаю: «А по-моему, не много – по-моему, как раз». Он настаивает: «Позвони Березовскому на всякий случай. Он почему-то обижается». Я недоумеваю: «Неизвестный мне человек. Зачем мне ему звонить?»

Оказывается, в это время готовилось «письмо тринадцати», опубликованное в апреле, которое могло привести к тому, что олигархи переориентировались бы на коммунистов. Рейтинги Зюганова со страшной силой росли, и именно в эти дни происходила попытка подписания указа о роспуске коммунистической партии и аресте ее руководства. Я позвонил Березовскому и сказал: «Борис Абрамович, это директор службы информации «Эха Москвы». У вас проблемы?» – «Нет, не проблемы, просто подъезжайте, мы поговорим». Меня попросил акционер – я подъехал.

Что меня сразу поразило – он ел (нет, не младенцев). То есть он меня позвал не на обед, и я вошел в середине обеда. Он сидел в кабинете один и один ел. И за едой стал рассказывать о коммунистической угрозе: «Мы поддерживаем Ельцина, а у вас много коммунистов в эфире. Их нужно убрать». Я слушал его замечательно выстроенную конструкцию, с тоской думая, что теряю время. В конце концов я не выдержал: «Вы знаете, Борис Абрамович, пока я отвечаю за информационную политику радиостанции, у нас будут и те и другие, и пятые, и десятые, и черт с копытами, и ангел с кочергой». Он говорит: «Вы ошибаетесь!» Я ответил: «Ну если я ошибаюсь, то меня поправят вышестоящие товарищи» и уехал. До этого апрельского письма я больше с ним не общался.

Вторая встреча произошла во время знаменитой истории с «коробкой из-под ксерокса», даже не встреча – телефонный звонок. Вечером 19 июня 1996 года Аркадий Евстафьев и Сергей Лисовский – члены предвыборного штаба Бориса Ельцина, возглавляемого Анатолием Чубайсом, – были задержаны при выносе из Дома правительства коробки из-под бумаги для ксерокса с 538 тысячами долларов США наличными. Как мне потом рассказали – в доме приемов «ЛогоВАЗа» сидели дочь Ельцина Татьяна Дьяченко (ныне Юмашева), Чубайс, Немцов, Игорь Малашенко, Альфред Кох. Березовский сказал: «Надо позвонить на «Эхо Москвы» – им верят». И мне позвонил в эфир Евгений Киселев и начал: «Ты знаешь, тут арестовали…» – и так далее. После этого эфира все стали ссылаться на нас. А потом, после выборов 96-го года, когда Березовский занял официальную должность – стал заместителем секретаря Совбеза, – я уже, естественно, с ним общался как с ньюсмейкером и корреспондентов посылал с ним в Чечню. Вот так мы и познакомились – через конфликт: он пытался воздействовать на редакционную политику «Эха Москвы» через акционера, но у него ничего не получилось.

Мне никогда не удавалось ни в чем убедить Березовского. После его смерти Сергей Бунтман напомнил: он приходил ко мне в кабинет, садился, просил чистый лист бумаги и карандаш. Мы с ним говорили часа полтора, чистый лист бумаги оставался, он сверху клал карандаш, вставал и уходил…

* * *

В 2017 году вышла книга Петра Авена «Время Березовского». На мой взгляд, это книга лукавая, нечестная, и это я сказал в глаза Петру Олеговичу. Но одна из точек, где Березовский действительно был важен, – это Хасавюртовский мир. В чем состояла эта важность? Концепция Бориса Абрамовича была: не надо войны с Чечней – надо переманить, перекупить, перевербовать часть сепаратистов, чтобы они уничтожили другую, наиболее радикальную часть сепаратистов, за это мы отдадим им республику под управление, но они будут с Россией, будут держать границу. Если подумать, то сейчас Путин осуществляет в Чечне именно политику Березовского.

Книга Петра Олеговича Авена – это опасная и ядовитая книга. Она несправедлива и даже унизительна по отношению к Березовскому. Время Березовского идет. Следствие по его смерти идет. С уходом Бориса ничего не закончилось. Эта книга – не нон-фикшн и даже не фикшн, это – фэнтези. И соавторы этого фэнтези лукавят и понимают, что мы – читатели и свидетели это лукавство увидим.

Настоящее время Березовского – это три истории, которые помнит страна. Первая история – «Давосский пакт» олигархов, когда они собрались и выбрали Ельцина. Вторая – чеченская война и Хасавюртский мир. Третья – как Березовский в 1999 году бегал по 15 губернаторам и создавал партию «Единство». А ничего этого в книге Авена нет. Петр Олегович, зная правду, не спрашивает о главном. Чубайс у него в книге говорит ерунду, а он его не переспрашивает.

Если бы Борис был жив, ему эта книга бы не понравилась. Боря поднял бы трубку и спросил Петра Олеговича: «Как тебе не стыдно?» Но он не может ответить. И я не могу за него отвечать. Роль Бориса сознательно умаляется в тех событиях в России и мире, ведущую роль в которых играл именно Березовский. Подбор интервью в этой книге направлен на одно – показать, что Борис «мелкий бес». И главное не то что он – «бес», а то, что «мелкий». И он все время проигрывает и все время не прав. Чубайс прав, «ЛогоВАЗ» прав, Петр Олегович Авен прав, Валентин Борисович Юмашев прав, а вот Борис Абрамович Березовский – во всем не прав.

* * *

Для меня Борис Абрамович был совершенно неуемным фантазером. Может быть, потому, что я по сравнению с теми молодыми корреспондентами, которые от него заходились – а он умел очаровывать своей гипнотической харизмой, – был человеком уже в летах, и «отхаризматичить» меня было тяжеловато. Он все время строил, с моей точки зрения, фантастические конструкции. Правда, некоторые из них работали. Одной из таких была идея досрочного ухода Бориса Николаевича с поста президента. И создателем, главным вдохновителем этой конструкции был именно он, Борис Абрамович Березовский.

Я уже упоминал, что когда меня в мае 1999 года стали спрашивать о моем отношении к такой перспективе, я ответил: «Чтобы Борис Николаевич добровольно отказался от власти и ушел? Да это невозможно!» Зная Ельцина, с его подозрительностью, с его ядерным чемоданчиком и т. д. – это была фантазийная конструкция. Я не сомневаюсь, что Борис Абрамович приложил к ней руку. И что бы сейчас ни говорили – якобы он был там сбоку припека, – это не правда. Во-первых, я знаю, что это неправда; во-вторых, я чувствую, что это неправда. Это точно конструкция, в которой Березовский, что называется, бетон заливал и гаечным ключом работал.

Он, конечно, прекрасно понимал, как можно манипулировать окружающими через прессу, через корреспондентов, главных редакторов. Они, как люди тертые, относились к нему с подозрением, как к любому ньюсмейкеру – нормальный редактор к любому ньюсмейкеру относится с подозрением, – поэтому он, конечно, всячески их очаровывал. Ксении Басилашвили – она тогда была молоденькой девочкой и брала у него интервью в «ЛогоВАЗе» – он сказал: «Вы не волнуйтесь, я вам дам машину, и она вас отвезет в редакцию». Илья Птицын в лифте попросил его «открыть кредитную линию» на 50 долларов – он ее открыл. Переспросил только: «Пятьдесят тысяч?» – «Нет-нет! Пятьдесят долларов». Во время поездок в Чечню он заботился о корреспондентах, об их безопасности, понимая, что они – приводные ремни его влияния.

При этом личные симпатии или антипатии у Березовского не проявлялись. Он не воспринимал прессу и общение с прессой как нечто личное. Я, во всяком случае, этого не замечал. Например, когда в 99-м году принадлежавшее ему ОРТ вело атаку на «Эхо Москвы» и размазывало нас по всему экрану – я позвал его в эфир. Естественно, у меня был его мобильный, я был с ним на «вы», а он со мной на «ты». (Я так и не смог перейти с ним на «ты»; может быть, называл так только пару раз, когда был у него дома.) Я попросил: «Вы бы пришли к нам на эфир». Он ответил: «А зачем мне это надо? Зачем я буду вам рейтинг поднимать?» Это при том, что наши отношения были вполне человеческими. Но я на него за такое не обижался.

А вот корреспонденты, бывало, обижались: ну как же – дружили. «Боря» – зовем – он не приходит, трубку не берет. А я им объяснял: «Ребята, это нормально для ньюсмейкера. Любой ньюсмейкер приходит, когда ему выгодно, а когда не выгодно – не приходит. Он понимает, какие вопросы вы зададите». – «А для чего же он тогда звонил?» – «А для того, чтобы свою точку зрения сделать публичной».

Березовский был абсолютно жестким воплощенным технократом. Он рассматривал, как я понимаю, медиа и людей, работающих в медиа, только как инструмент. И оценивал их эффективность. В «Игре престолов» есть моя любимая фраза, которую произносит Тайвин Ланнистер: «Под каждую задачу ищи инструмент. Под каждый имеющийся инструмент ищи задачу». Это очень цинично, очень хладнокровно, но мудро и точно. И очень, мне кажется, подходит к практике Березовского.

Так, Владислав Листьев, как мне кажется, был его единственной надеждой остановить казнокрадство на ОРТ. Именно он, Борис Березовский – сейчас это известно, и есть документы, – именно он назначал Листьева на должность генерального директора ОРТ, на которой Влад не успел толком проработать…

* * *

Борис Абрамович был одним из трех людей, которые не только хотели, но и реально могли закрыть «Эхо Москвы» – Березовский, Лесин, Кох. Двоих из них уж нет на свете, третий – в эмиграции, а «Эхо» все еще работает.

Удивительно, но тогда на стороне Коха был Борис Ефимович Немцов, который на полном серьезе объяснял мне, что Кох нас спасает. Более того, Кох предложил ему забрать наш пакет акций! А Немцов повелся. Я ему говорил: «Боря, ты теленок, тебя ведут!» Переговоры по поводу «Эха» происходили на квартире у Бориса. Помню, мы сидели, а в соседней комнате лежала и рыдала его дочь Жанна, у которой в тот момент случилась самая несчастная любовь в жизни. Там и Кох сидел, и часть моей компании. И вот представьте, идут переговоры, стоит гвалт, крик. Мы с Немцовым орем друг на друга, потому что он друг и на него можно орать. Вдруг он останавливается и говорит: «Слушай, ты же школьный учитель, там у Жанны несчастная любовь, надо ее утешить». И я пошел, гладил ее по голове, я все это помню! Бориса нельзя было не любить, и я его любил, несмотря на то, что он под влиянием Коха делал. Я был честен с ним и сказал: «Я тебе, Боря, «Эхо» не отдам».

Альфред Рейнгольдович Кох у нас теперь выступает в качестве пламенного борца за свободу, я как-то от комментариев по его поводу воздерживаюсь, сильно воздерживаюсь. Но все-таки не вредно помнить, что именно Кох забрал НТВ и передал его Путину. Это он сделал из НТВ то, что сейчас оно из себя представляет. А потом обиделся, что ему не отдали бо́льшую часть.

* * *

У Березовского была миссия. Когда он начинал говорить про нее, то хотелось заткнуть уши, потому что было трудно поверить, что человек говорит так высокопарно – и так убежденно. У него был такой стиль. Он действительно считал, что его место – не на заброшенном кладбище под Лондоном, а как минимум в Кремлевской стене или в Мавзолее.

Жизнь Бориса Абрамовича Березовского можно разделить на три этапа. Первый – до его прихода в государственную власть; второй – его значительное влияние с 1995 по 2000 год; третий – эмиграция. Это были разные этапы, разные Березовские.

Я знаю тех, кому Березовский помогал, – они ему до сих пор благодарны. Он помогал деньгами, помогал врачами. При всем том, что в известные времена он, скорее всего, вступил бы в орден иезуитов или, во всяком случае, поддерживал бы их (цель оправдывает средства – эта фраза очень хорошо отражает стиль Березовского), в нем было много человеческого. Когда умер наш корреспондент Илья Птицын – ему было всего двадцать три года, – который с ним ездил в Чечню, с которым они были хорошо знакомы, он уже в качестве замсекретаря Совета безопасности пришел на отпевание. Я ему говорю: «Если вы хотите выступить – идите». Он ответил: «Нет, я просто постою…» Он постоял в стороне, помолчал, и, когда уезжал, я сказал ему: «Вы знаете, мы вам когда-нибудь это зачтем»…

Образ серого кардинала и крестного отца Борис Абрамович создавал себе сам, вполне целенаправленно. Он же и рассказывал сам об этом, вполне цинично рассказывал. Есть два Бориса Абрамовича – один реальный, другой мифологический персонаж, типа Мефистофеля. Безусловно, в истории останется мифологический Березовский. Этот персонаж был в юмористической программе «Куклы» на НТВ. Он очень любил это смотреть и всегда считал бесплатной рекламой.

Березовский всячески намекал, эдак подмигивая, что он вхож туда-сюда, что он принимает решения, иногда говорил это открытым текстом. Иногда это было правдой, иногда – сильным преувеличением. Так что его зря демонизируют. Борис Абрамович был вполне понятным человеком. Конечно, он был очень талантливым. Но вокруг нас много талантливых людей. Но он специально, настойчиво, я бы сказал, настырно создавал этот образ. И это ему удалось. В историю он таким и войдет. Каким бы ни помнили его мы – те, кто с ним общался.

Сейчас мы уже вполне представляем, как тогда принимались решения, но я хотел бы отослать читателя – чтобы тот мог составить собственное впечатление о том, как именно это было, – к тому самому процессу, когда «поссорились Борис Абрамович и Роман Аркадьевич» и вели тяжбу в Лондоне. Стенограммы открыты, все можно прочесть, и эти стенограммы – это, по сути, обвинительное заключение системе принятия решений в России того периода. История этого процесса – это история России. Там очень много всего, очень много заявлений, доказательств, документов. Эти стенограммы есть на английском, значительная их часть переведена на русский – почитайте. Там есть все. И тот и другой – речь ведь шла о пяти с половиной миллиардах долларов – выложили все документы и все аргументы, которые у них были. Ничего не осталось в тайне. Все вытащил Борис Абрамович, все кинул на чашу весов в этом процессе.

И этот процесс показал, что он действительно принимал участие во многих решениях; он действительно чрезвычайно сильно влиял на то, что в России происходило. Один из примеров такого влияния – может быть, главный – это создание группы крупных предпринимателей и промышленников для поддержки Ельцина в 96-м году на Давосском форуме, в январе 96-го года. У Ельцина в том январе рейтинг был 3 %. Предлагали выдвигаться Гайдару, кому-то еще. Было понятно, что если коммунисты выиграют выборы, то страна получит «красный реванш». И вот Борис Березовский собрал в Давосе враждующих между собой олигархов. Я должен сказать, что у него было одно безусловно положительное качество, которое чрезвычайно ценно в людях, – он был фантастическим медиатором, он умел собирать вокруг себя людей, которые в обычных условиях не то что руку друг другу не пожали – ножом бы пырнули или даже из гранатомета засадили. Из гранатомета даже лучше. Но за счет харизмы Березовского, за счет его увлеченности, его веры их удалось собрать. У него был такой фан – посадить за стол людей, которые должны друг друга перерезать, как Монтекки с Капулетти или Йорки с Ланкастерами, – и посмотреть, как они будут себя вести.

Он очень гордился тем, что умеет объединять необъединяемых людей… Можно сказать, что он обладал своего рода толерантностью, если угодно, к противоположным точкам зрения. И вот он посадил за один стол людей, которые вели между собой войны – не только экономические. Там, как мы знаем, много трупов было в разных областях экономики. И вот в Давосе – он привлек туда «ненавистного» Чубайса – в Давосе эти промышленники поняли, что с приходом коммунистов им есть что терять, и они решили поддержать Ельцина, который тоже был не сахар.

Березовский был мотором, придумщиком, организатором и движителем. И вот накануне президентских выборов 96-го года – его план реализуется, а тут какое-то «Эхо Москвы» с коммунистами… И он звонит Гусинскому, чтобы тот позвонил неизвестному ему Венедиктову… Представляю, что творилось в других медиа. Так что вклад Березовского в избрание Ельцина в 96-м году как организатора этих людей – он огромный. И дело не только в деньгах – хотя и в деньгах, конечно, тоже. Избрание Ельцина решалось комбинацией денег и медиа, но был и третий фактор. Те удачные решения, которые заложило правительство Бориса Николаевича в первом сроке, были погребены под словесами коммунистов. Но они были, и их надо было из-под этих завалов вытащить. Березовский это сделал, и в этом его историческая заслуга.

Березовский жил быстро. Он вообще был очень быстр. В президентской кампании он стартовал из положения лежа. В январе у Ельцина было три процента, а у Зюганова – тридцать! И было понятно, что следующим президентом станет Геннадий Андреевич Зюганов. Я помню, как Березовский бесился и орал на Гусинского за то, что на «Эхо Москвы» приходит Зюганов. Ну да, на «Эхо» приходил Зюганов. Но приходили и Чубайс, и Лебедь. Березовский понимал, что надо построить какую-то конструкцию, вернее, привлечь людей, которые эти три процента превратят в пятьдесят. Но на это оставалось всего полгода. И он делал это, невзирая на затраты – в том числе человеческие. Он сжигал репутации. Но у него была задача. Он считал, что приход Зюганова к власти – катастрофа для России. И так же считали люди, которые его окружали.

Второй пример такого влияния – еще более неоднозначный, это «Хасавюртовский мир». Кто-то оценит его положительно, кто-то будет Березовского проклинать за него. Но это тоже его историческая роль, и это его заслуга, его детище. Он протащил и убедил Ельцина и его окружение, что должен быть генерал, который возглавит мирный процесс. И назначить на эту роль Лебедя тоже было идеей Березовского. Он мотался между теми, кто стрелял друг в друга: между чеченскими сепаратистами – назовем это так – и российскими генералами и российской властью. Это был второй круглый стол. Мало было убедить Ельцина, надо было убедить генералитет, который уже Ельцина не очень-то слушал – таких, как Лебедь; и надо было убедить сепаратистов. Приехать в Москву, сесть за этот стол…

Мне в свое время говорил об этом Ахмат-Хаджи Кадыров, который с Масхадовым и Яндарбиевым был один из лидеров сепаратистов, приезжавших сюда. К Березовскому он относился с огромным уважением, потому что считал, что тот лично помог предотвратить избиение чеченцев, геноцид, остановил войну, а эта война, в представлении Ахмата-Хаджи Кадырова, была братоубийственной войной.

И третья история о влиянии Березовского – это, конечно, сшивание СНГ, когда в 1998–1999 годах он занимал пост исполнительного секретаря Союза независимых государств. Он понимал, конечно, что СНГ – мертворожденное дитя, и все уже поставили на нем крест. Все разваливается, к чертовой матери, кризис надвигается и так далее. Он, я помню это, метался, его не было в Москве; мы не могли его поймать, чтобы сделать интервью, – он летал по столицам; он уговаривал президентов; он говорил, какой великий Ельцин, какая великая Россия – это мне рассказывали некоторые президенты. Приезжает к президенту очередной среднеазиатской республики: «Вы – великий! И Россия великая. Вот только вы двое великие! Все остальные – так, чухня…» Потом едет в следующую республику и говорит то же самое. Ему удалось убедить президентов собраться, остановить дезинтеграционный процесс. До него и после него никто этого не делал.

К сожалению, у Путина нет Березовского. Такого человека, как Березовский. Березовский создавал преференции, подтягивая таким образом различные субъекты внутри и снаружи России к союзу. Путин же в своих интеграционных процессах на постсоветском пространстве только играет мускулами. Это более короткая дистанция. Потому что когда-то кому-то это надоест.

Можно спорить, конечно – надо ли было это делать или надо было дать СНГ умереть своей смертью. Но он это сделал. И его, в общем, уважали. Конечно, сняли с поста, когда Россия сказала снять. Но его и назначили единогласно, кроме одного воздержавшегося президента. И он сохранил отношения с президентами бывших союзных республик, уже даже будучи в изгнании. И с Назарбаевым, и с Шеварднадзе, а потом с Саакашвили, и с Лукашенко – абсолютно разными президентами. Он сохранил отношения, потому что люди, обладающие властью, понимали, что в этом человеке есть моторчик. Он, конечно, много делает и ради себя, но больше него никто не делает. Вот такая история.

И эта его деятельная натура, наверное, давала ему ощущение, что он может влиять на все и вся вокруг. И он почти до конца жизни так считал, и еще считал, что сможет по-прежнему влиять на Путина. Как он говорил, «на Володю». А Путин ясно дал ему понять, что, во-первых, на себя влиять не даст, а во-вторых, что он не согласен, системно не согласен с Березовским по многим позициям. И когда Березовский решил использовать против него ОРТ, подключив к этому Сергея Доренко, Путин увидел в этом объявление войны. И в рамках путинского понимания это было предательством. Они шли вместе, а Березовский его предал, поэтому никакой пощады предателю. Это был 2000 год. Березовский увидел, что обманулся, он сам об этом говорил в разговоре с журналистом «Форбса» – «я увидел другого человека, я его не понял». А Путин увидел в нем предателя. И вот на этом они и разошлись. Как в море корабли.

* * *

Его ли рука дергала стартер «оранжевой революции»? Все, что ослабляло власть и влияние Путина после изгнания, Борис Березовский поддерживал. По-разному – морально, иногда деньгами. Он приветствовал все, что, на его взгляд, каким-то образом ослабляло власть Путина.

И не было истории внезапной его любви к Путину, внезапного его выдвижения, за которым последовало внезапное разочарование. Надо понимать, что после 98-го года, когда премьером стал Примаков, весной 99-го практически объявивший, что он будет бороться с олигархами и конкретно с Березовским; после появления некоего списка, который никто не видел, но я допускаю, что он мог быть, – после этого всего Березовский почувствовал угрозу. И не только Березовский, угрозу почувствовало все ельцинское окружение, потому что понимало, что Примаков – сторонник другого политического тренда. Говоря проще – он не наследник. Тогда за Березовским действительно стала ездить «наружка». И тут, как он сам мне рассказывал, директор ФСБ Путин пришел на день рождения его жены Лены – незваный. И когда он сказал: «Володя, ты что, сдурел, что ли? Тебя же сдаст собственная охрана. Понятно, что доложат премьеру, а Ельцин болеет. И тогда – все…» Путин ответил: «А мне все равно…»

Надо признать, что когда Владимир Владимирович считает, что что-то правильно – а он человек упрямый, – он это делает. И несмотря на то, что этот визит был рискованным лично для Путина, потому что правительство Примакова готовилось к аресту Березовского, он пришел. Это была демонстрация. И это была демонстрация Путина, понимавшего ценность Березовского. И он это демонстрировал – он же не к Лене пришел. Он пришел продемонстрировать, что они с Березовским в одной команде. Это, конечно, не совсем преданность, и уж точно не личная преданность Путина Березовскому. Он демонстрировал всему окружению, включая Бориса Николаевича Ельцина, что он лоялен команде. Команде – а не Березовскому! Когда Путин счел, что Березовский изменяет команде, он от него избавился.

И с этого момента Березовский понял, что Путин человек сильный, бесстрашный, человек верный или лояльный – как хотите можно его называть. Вот тогда Борис Абрамович и занес его, наверное, в свою какую-то черную книжечку. Весна 99-го года – это то самое время, когда окружение Бориса Николаевича искало – президент действительно тяжело болел – версию его досрочной отставки и избрания, пока он опять не скатился к своим 3 %. В тогдашнем интервью «Эху Москвы» Березовский сказал: «Если Конституционный суд разрешит Ельцину третий срок, то я буду настаивать, чтобы Ельцин выдвигался сам».

Существовала некая группа, довольно близкая Борису Николаевичу – естественно, в первую очередь члены его семьи, Татьяна и бывший глава администрации Валентин Юмашев. Потом Березовский, Чубайс, Роман Абрамович. Они действительно рассуждали о том, как сохранить преемственность власти. Не просто сохранить безопасность – это тоже была цель, и не надо преуменьшать ее значимость, – но главным вопросом было, попросту говоря, как сохранить взятый Россией курс на капитализм. Им было понятно, что Примаков – это возвращение в социализм, это такая паракоммунистическая история. И они уже в ноябре 98-го года с участием Березовского, я не выделяю его роль в этой группе, выработали концепцию, «нарисовали» фигуру человека, который может выиграть выборы, относительно честные. Подробнее о том, как это выглядело, – в главе про нынешнего президента, здесь важно то, что после определенного «кастинга» из числа возможных претендентов они отобрали директора ФСБ Владимира Путина.

Я абсолютно уверен, что Березовский здесь сказал свое слово, памятуя о той истории честности, преданности Путина, когда, несмотря на то, что конъюнктура складывалась неудачно и плохо, он пришел – в общем, тоже мне, повод – пришел на день рождения жены Бориса с букетом цветов. Я думаю, что Березовский сказал свое слово. Но он, конечно, был не единственным.

Березовский говорил, что это вообще была не его идея, а идея выдвижения Путина на самом деле принадлежит Волошину. Возможно, но они явно «примеряли» людей к созданному ими образу. Кто первым назвал фамилию «Путин»? Теперь это не так уж и важно. Думаю, что Путин был в числе прочих. Смотрины шли всю первую половину 99-го года. И когда фамилия Путина возникла, Березовский ее не только поддержал, но даже спорил с Чубайсом, который говорил: «Да вы что?! Давайте Степашина. Это парень из КГБ, – говорил Чубайс, – они не могут быть лояльными, они из той жизни». А Березовский его убеждал – это подтверждает и сам Чубайс – и поддерживал кандидатуру Путина. Когда было принято решение, когда Путин был назначен уже премьер-министром, или исполняющим обязанности, – с этого момента вся эта группа стала лояльна не только Ельцину, но и соответственно Путину.

* * *

Борис Абрамович был, конечно, человеком очень циничным, но, как мне кажется, он не был «убивцем», злодеем. То есть он, конечно, ради интересов своих и своего государства мог использовать ситуацию, скажем, в Чечне; или использовать ситуацию с Политковской; или с Литвиненко – и он это делал. Но, может быть, я его плохо знал, но, честно говоря, когда мы разговаривали, у меня не возникало ощущение, что он мог, например, заказать убийство того же Литвиненко или Политковской. Что-то вроде: «убейте мне Литвиненко с помощью яда или Политковскую с помощью киллера, и мы это повесим на Вову» – нет, не верю.

Развязать войнушку – наверное, да. Как там говорил Сталин: смерть одного человека – трагедия, сотен людей – статистика? Впрочем, я все-таки не могу быть до конца уверен в этом. О Березовском говорят, что он сам развязывал войны и сам же их прекращал. Но вот мог ли он развязать, допустим, первую чеченскую войну? Да нет, конечно. В 94-м году он – бизнесмен, он еще не вхож даже к начальнику охраны Ельцина Коржакову. Он занимается своим автомобильным бизнесом. Он не мог развязать ту войну. Известно, кто ее развязал; известно, какие там были интересы; известно, какие там были, к сожалению, и экономические интересы. И часть чеченской диаспоры участвовала в развязывании этой войны. Так что, честно говоря, не вижу Березовского, целенаправленно развязывающего войну. И, кстати, когда в 90-х годах были кровавые разборки, когда предприниматели убивали друг друга – ни разу его не обвиняли в том, что он в своем бизнесе использовал киллеров. Во всяком случае, не слышал о таком.

Правда, в 99 году я в глаза обвинил Березовского во взрывах домов в Москве и Волгодонске, которые стали фактическим поводом ко второй чеченской войне. Я ему говорил тогда, при встрече, что все это случилось как-то вовремя, как-то вам все подошло. Березовский просто орал на меня, ну, точнее, шипел – на меня не очень-то поорешь: «Ты с ума сошел?! Ты что думаешь, что я на это способен, ты думаешь, что Володя на это способен?! Да, никогда в жизни! Володя – офицер, – говорил мне Борис Абрамович, – он просто в жизни никогда на это не пойдет! Ему об этом даже говорить нельзя!» Мы так грубо друг с другом разговаривали. Тогда, сразу после этих взрывов, он говорил, что его команда и Путин тут ни при чем. И даже отморозки из спецслужб на это не пошли бы, зная, как Путин к этому плохо относится. Но, конечно, когда конъюнктура изменилась, он стал говорить совершенно другие вещи. Кстати, это показательно. В каком случае он говорил правду – решайте сами.

Но то что Березовский был против войны в Чечне, – это чистая правда. Он говорил это Путину в 99-м году, несмотря на рейд Басаева в Дагестан. Он считал, что басаевцев надо из Дагестана вышибить, но не заходить дальше в Чечню. Он говорил, что чеченская война – кровавая бойня. Я бы обратил внимание на такую амбивалентность его слов. При этом он оставался лояльным Путину до его избрания, он делал все, чтобы Путин был избран на пост президента, он был одним из главных творцов этого избрания.

Более того, он был одним из родоначальников партии «Единство», или «Единая Россия», это именно он – со слов пиарщиков – придумал использовать в качестве символа партии медведя. Вернее, не придумал, а выбрал из всех тех кроликов, волков, лис, чаек, ястребов, медведей, что им тогда предлагали. Березовский настоял на медведе. Ему говорили, что медведь ленивый, хищный, а он отрезал: «Медведь соответствует характеру России». Поэтому, как бы сейчас «Единая Россия» ни отмазывалась и ни отмывалась, из песни слов не выкинешь – это тоже детище Березовского. Я думаю, что другие свидетели и участники этой истории могли бы это подтвердить. Может, теперь они и не испугаются обвинений в пособничестве Березовскому, поскольку его уже нет.

Чего Березовский пытался достичь? Наверное, хотел войти в историю тем, кто обновил великую страну. Для него, для человека, который привык работать с цифрой – а он все-таки математик, занимался информационными системами, – это был, скорее, математический вопрос, вопрос верной организации системы, ее математически верного описания. Он понимал, что единственно возможная трансформация страны – это от социализма к рыночному обществу. И хотел войти если не архитектором такой трансформации, то ее инженером-конструктором. Чтобы рядом с фамилией Ельцин, Путин где-то маленькими (а может, и не такими маленькими) буквами было написана фамилия Березовский. И чтобы она там была единственной. Для него это было амбицией, кроме того, он получал фантастическое, даже физиологическое удовольствие от этого процесса. Когда чего-то у него получалось, он буквально прыгал: «Йес! Я это сделал! Какой я великий! Ай да Березовский, ай да сукин сын!» Это был такой характер, помимо всего прочего.

При всем этом он никогда не думал выдвигать свою кандидатуру в президенты. Он отвечал, кстати, на этот вопрос в интервью «Эху Москвы» в 98-м, кажется, году. Он говорил, что президент-еврей для России – он, кстати, никогда не стеснялся своего происхождения – невозможен, да это и не нужно. Это будет отталкивать людей. Он говорил это откровенно. Посмотрите архив его интервью 1997–1998 годов на нашем сайте. Он очень откровенно говорил. Некоторые называют это цинизмом. Я называю это откровенностью.

Часто спрашивают, почему богатыми в России постсоветской стали именно евреи? Ну, я думаю, что каждый видит то, что он хочет увидеть. Вот если вы посмотрите, скажем, список самых богатых людей в России по версии Forbes в 2012 году: на первом месте Алишер Усманов – как-то сомнительно в этом смысле его происхождение. А на втором месте Владимир Лисин – рядом не стояло, что называется. На 3-м месте Мордашов Алексей – тоже, впрочем, как-то не очень похоже. В первой семерке из евреев только Фридман, если проводить подсчеты типа эсэсовских, то там только Михаил Фридман.

К концу жизни – особенно, наверное, к концу жизни, – после эмиграции, в ходе судебного процесса с Абрамовичем эта энергия и неуемность Березовского начала превращаться в метания, в смятение. Он стал мятущимся человеком. И этот процесс сыграл очень большую роль – когда шел процесс, до процесса и после процесса у него происходила какая-то переоценка ценностей. И публичная, и не публичная.

В феврале 2012 года он прислал мне письмо. Называл его покаянным письмом – с просьбой опубликовать. Он каялся перед народами СССР – не России даже – он каялся в трех прегрешениях. Во-первых, в алчности. Во-вторых, в том, что он зажимал свободу слова, перекупая журналистов. И в-третьих: он каялся, что привел к власти Путина. Я ему тогда написал: «Борис Абрамович, это клоунада». И не опубликовал этого. «Эхо Москвы» – не то место, где можно заниматься клоунадой. Я понимаю, писал я, вы слово «покаяние» употребляете с иронией – а это еще было Прощеное воскресенье. Я человек не религиозный, но мне показалось, что это заденет людей. Я почувствовал там, в стиле письма, зная Бориса Абрамовича, насмешку над словом «покаяние» – что мне не понравилось. Это было растиражировано в Интернете, он мне ответил другим письмом, что не имеет ко мне претензий. Что понимает, почему я этого не делаю. Тем не менее он где-то его разместил – это было первое покаяние.

После того как он проиграл процесс Абрамовичу, он надломился. Не сломался, возможно, но надломился точно. (Кстати, все слухи о том, что он проиграл 5 миллиардов – все ложь чистой воды; проиграл он где-то порядка 40 миллионов фунтов и адвокатам должен остался где-то около 25–30 миллионов фунтов. Для него это были большие деньги, но не разорение.) Дело в том, что вся его стратегия разоблачения путинского режима, которую он выстраивал в течение 12 лет, – она в этом суде рухнула. Если бы суд присудил ему 1 фунт, но признал бы его честным, то эта стенограмма – его показания про режим Путина – стала бы историей. Березовский снова стал бы человеком, делающим историю. А так – все осталось, как было. Это было для него крушением 12-летней стратегии – вот что случилось на самом деле в августе 2012 года. А другой не было. И отсюда – депрессия…

И когда Путин после смерти Березовского рассказал, что в начале 2013 года он написал ему два покаянных письма с просьбой позволить вернуться в Россию, я в это верю. «Первое передал один из бывших партнеров Березовского по бизнесу, российский гражданин (Абрамович. – А.В.). Второе передал тоже его партнер по бизнесу, но из числа иностранных граждан», – сказал тогда президент. В январе 13-го с Борисом Абрамовичем сначала случайно, а потом снова, уже по инициативе самого Березовского встретился Владимир Жириновский. Насколько я знаю, он уговаривал Бориса вернуться в Россию, обещая заступничество и посредничество. И, может быть – это мои догадки, – у Березовского как у человека чрезвычайно творческого возникла конструкция новой стратегии – подорвать режим изнутри.

Я бы хотел обратить внимание, что власть об этом письме не упоминала вовсе в течение двух месяцев. Это означает, что оно, как это у них называется, «пошло в работу». Его же можно было взять и опубликовать через LifeNews, или «Известия» и смешать Бориса Абрамовича с грязью. Нет, власть – я имею в виду, конечно, лично Путина – не стала об этом говорить – и это означает, что она над этим думала. Путин взял тайм-аут на размышление, и поэтому мне кажется, что в день смерти Березовского самому Владимиру Владимировичу было не очень весело. Я не думаю, что он очень радовался, потому что он прошел с Березовским очень длинный путь, и, конечно, в его глазах Березовский был, безусловно, Мефистофелем. Я знаю, Путин очень часто об этом говорил. А тебя всегда меряют по величине твоих врагов. Если у тебя враг Мефистофель, то и сам ты фигура схожего масштаба. А если у тебя враг какой-то мелкий… Березовский был бесом, но не мелким бесом. Он был крупным политиком.

* * *

Березовского обычно представляют до безумия серьезным, но на самом деле он был очень живым, веселым человеком и делал все с разбойничьим присвистом и в собственное удовольствие. Можно вспомнить, например, как в 1999-м он избирался депутатом Госдумы от Карачаево-Черкесии. Здоровые мужики видят этого мелкого еврейчика, а он говорит: «Я буду вашим депутатом». Проходит полчаса, и они начинают кричать: «Любо, Борис, любо!» Как он это делал?!

Другая история. В октябре 2000 года, уже находясь в изгнании, Березовский специально остановился в отеле «Бристоль» в Париже, куда приехал Путин с официальным визитом. Я до этого года три не разговаривал с ним вообще, и тут он мне звонит, спрашивает: «Леша, Леша, ты где? А можешь сейчас прийти в ресторан отеля «Бристоль»?» Я прихожу, внизу стоит вся делегация – полсотни человек, во фраках, все готовятся идти через дорогу на прием к Жаку Шираку в Елисейский дворец. Спускается лифт, выходит Борис Абрамович Березовский в джинсах и курточке, изгнанник. Гордо фланирует и каждому говорит: «Здравствуйте». От него побежали, как пингвины бегут в мультфильме. Из-за колонн все выглядывали. Единственный несчастный Михаил Швыдкой, тогда министр культуры, который не понял, что случилось, застрял посреди зала. Боря обнял его, поцеловал. А на следующее утро он нанял девушек, и когда делегация спустилась на завтрак, за столами сидели девушки в бальных платьях. И вся делегация заказала завтрак в номера. Вот это был Березовский-изгнанник, который приехал троллить.

* * *

Я думаю, что Борис Березовский в каком-то смысле добился того, чего хотел, – он войдет в историю России. В учебники войдет избрание Ельцина; в учебники войдут Хасавюртовские соглашения; в учебники войдет избрание Путина. Это громадные, мощные пласты истории. Я понимаю, что это сделал не он один, но без него это было бы много тяжелее, а кое-что, возможно, если бы в Давосе они не собрались, без него и не произошло бы.

Со смертью Березовского ушла, конечно, не эпоха, но ушла некая ее специя, пряность, если мы вспомним привозимые в Средние века пряности из Индии. Вокруг Бориса Абрамовича было много мифов, он сам был мифотворцем, и те, кто его не знал, сейчас говорят о нем как о черте с рогами и хвостом.

Те же люди, которые с ним боролись на равных, от того, что лишились блистательного, изобретательнейшего импровизатора, наверное, испытывают чувство грусти. Березовский добавлял пряности, перцу в их жизнь, включая и Путина. Президент очень внимателен к людям и вполне понимал масштаб Бориса Абрамовича как своего противника. Лишиться даже такого мифологического противника, который не представлял уже угрозы, ему вряд ли пришлось по душе, ибо, как я уже говорил, наш вес в истории определяется весом наших врагов.

Возможно, наилучшим образом Березовского характеризует то, что по поводу его смерти даже его политические противники, с которыми я говорил, не позволили себе и толики злорадства. Достойное поведение политических противников Березовского – это ведь тоже свидетельствует о величине его фигуры. Повторю, что ваши размеры определяются размерами ваших врагов…

Спустя пять лет после гибели Бориса Березовского его могила в пригороде Лондона с простым деревянным крестом, установленным сразу после похорон, заросла травой. Семья, друзья, бывшие партнеры по бизнесу, люди, пришедшие к власти благодаря ему, – вы где?

«Дилетант»

Я историк, что называется, по происхождению: двадцать лет преподавал историю в школе. У меня коллекция исторических журналов на английском, литовском, польском, чешском, японском. Во Франции есть единственный журнал, который не переставал выходить даже во время немецкой оккупации, – Historia. И я вдруг увидел, что в России такого журнала нет, здесь к истории относятся со звериной серьезностью, а она должна быть как любой товар: привлекательна и цеплять.

За последнее время история превратилась в политику, в оружие. Но тем лучше для нас. «Дилетант», как и «Эхо», начинался как игрушка, а оказалось, что из него можно делать бизнес. Бумажный журнал для меня был вызовом. Когда мы его затеяли, я думал, что только сайт принесет мне деньги, а бумага будет вишенкой на сайте. Оказалось с точностью до наоборот. Бумага материальна, то есть реальна, надежна, бумажный тираж растет, каждый месяц мы наращиваем по одной-две тысячи экземпляров, сейчас у нас уже 60 тысяч. Когда будет 70, мы будем в плюсе. Журнал исторический, но аллюзии на современность в нем все же появляются. Когда был принят закон о запрете на усыновление, мы за три дня поменяли весь номер и сделали главной темой избиение Иродом младенцев. Параллели с современностью возникают постоянно. Мы можем даже не иметь этих параллелей в виду, когда что-то делаем. Скажем, Дмитрий Быков в каждый номер пишет эссе специально для нашего журнала о том или ином писателе. Например, про Бунина. И читатели нам пишут: «А-а, Бунин, «Окаянные дни», 1917 год, это специально, чтобы затоптать нашу революцию…» Мама родная, Быков вообще об этом не думал. Мы делали номер про крымских татар летом 2014 года, когда только произошли события в Крыму, и получили массу комментариев и с одной, и с другой стороны.

Я противник погони за событиями и датами, но когда люди смотрят телевизор и постоянно слышат там про крымских татар – надо делать номер про крымских татар. Журнал выходит 22-го числа каждого месяца, и 22 июня нельзя делать номер с главной темой не про войну, просто нельзя. И, конечно, мы должны откликаться на все благоглупости, которые вещают наши федеральные министры по поводу истории.

Я абсолютно не разделяю позицию господина Мединского о том, что вся история – это мифы. Если ты считаешь, что история не наука, ты уж, пожалуйста, откажись от звания доктора исторических наук. Будь писателем, фантазером, нашим Дюма. Ну на Дюма Мединский не тянет, конечно. Он даже на Пикуля не тянет.

Если господин Мединский говорит, что история – это не наука, а миф на мифе, то все разговоры о фальсификации истории можно вообще сворачивать. Какие могут быть претензии к фильму про Матильду Кшесинскую? Какие могут быть претензии к Виктору Суворову, который говорит, что Сталин сам готовил нападение на Третий рейх, а Гитлер его опередил? Какие претензии могут быть к кому бы то ни было? Если история не наука, то тогда всё – лишь художественный вымысел.

При этом, правда, Владимир Мединский считает, что наш официальный вымысел – это хороший вымысел. Значит, какие-то критерии у него все-таки есть. Но важно совсем не это, а то, что он, по сути, своим манифестом оправдал занятие фальсификацией истории. Для себя, конечно. Но раз оправдал для себя – значит, оправдал для всех. И теперь уже почти никому (кроме редких профессионалов – но кто их слушает?) нет дела до того, что один из трех (!) воздержавшихся (!!) при решении диссертационного совета Белгородского университета о том, что звание доктора исторических наук Мединскому надо оставить (точнее, одна была против, двое воздержались, а 19 проголосовали, что Мединского звания лишать не надо) – так вот, один из тех воздержавшихся, доктор исторических наук, в 2012 году разбирал диссертацию Мединского и подверг ее жесточайшей критике. Первое, что он написал: «Господин Мединский не знает разницу между историографией и источниковедением. Господин Мединский пользуется неточными переводами, потому что, вероятно, не обладает знаниями необходимых языков».

Как бы то ни было, господин Мединский своим манифестом показал: Министерство культуры поддерживает и распространяет фальсификацию истории, считает, что подобные фальсификации полезны. А это значит, что историю теперь смело можно заменять мифом, если это нужно государству (или если так посчитает какой-то ответственный чиновник).

Я думаю, что эта пена схлынет. Бывали такие периоды. Это же не история, это политика. Это называется ревизионизм в истории – была мода на такие вещи. У западных историков в 70-е годы был всплеск ревизионизма. Но как-то это прошло, потому что наука остается, а лженаука исчезает и занимает то место в истории, которое ей и положено. Вот был период, когда у нас товарищ Лысенко развивал мичуринскую агробиологию, рассказывал об этом, и наука биология – она была «лысенковской». Люди верили, снимали фильмы и получали груши с яблоками… Но прошло время – и оказалось, что это все вранье. И оно заняло место где-то там как лженаука, как трагический эпизод российской науки. Я очень рассчитываю, что писания министра культуры господина Мединского не окажут влияния на историческую науку.

Хотя мы видим практические результаты его подхода: закрываются архивы (поверьте мне как издателю журнала «Дилетант»), сокращаются возможности пользоваться архивами; архивисты начинают побаиваться. История с 28 панфиловцами единственная громко прозвучала в публичном пространстве, но таких историй очень много. И историки начинают побаиваться – происходит примерно то же, что и со штабами Навального. Собственно говоря, голосование в Белгородском университете – это страх: как же можно пойти против министра образования госпожи Васильевой, подружки господина Мединского… Ну вы чего? Как это министра лишить звания доктора исторических или каких-то иных наук?

Так уже было в нашей истории. Сегодня людей хотя бы не сажают, но при этом лишают работы, заведования архивом. Когда директор ГАРФа – Государственного архива Российской Федерации Сергей Мироненко опубликовал на сайте архива документ, доказывающий, что подвиг 28 панфиловцев – выдумка журналистов, и эта публикация ужасно не понравилась Владимиру Мединскому, заслуженный историк был вынужден уйти со своей должности по собственному желанию. Читайте замечательный роман Владимира Дудинцева «Белые одежды». Там уже все было сказано, причем в высокохудожественной форме, про подобный мутный период борьбы Лысенковщины с настоящими учеными-биологами. И мы сейчас проходим ровно такой же этап, который теперь, к сожалению, ударил по ученым-историкам.

* * *

Десять лет назад, прямо перед войной с Грузией где-то в коридоре я поймал Путина и спросил: «Для вас самый приятный русский император – это какой?» Он говорит: «Пожалуй, Екатерина Вторая лучше, чем Петр Первый. Дела было больше, кровищи меньше». Я очень хочу взять у Путина и у Лукашенко интервью про их отношение к истории. «Во что вы верите?» – главный вопрос. В нашумевшем документальном фильме Стоуна генезис личности президента, его представлений о России не был вскрыт вообще. Мне кажется, если Путин начнет сравнивать эпохи, как он их представляет, пусть даже мифологически, мы узнаем о нем гораздо больше.

История сейчас превратилась в политику. И на исторические тексты реагируют, как на политические. «Как вы смеете! Не трогайте руками!» Два года назад на Конгрессе русскоязычной прессы разгорелся скандал из-за 28 панфиловцев. Я поддержал там директора ГАРФа Сергея Мироненко, который сказал: «Ребята, есть документы, что это все выдумано журналистами». И девушка из Казахстана (а полк, где были панфиловцы, в Казахстане формировался) закричала: «Как вы смеете!» И на все возражения Мироненко и мои о том, что «ну это же правда», она отвечала: «Не трогайте святое!» Для них в Казахстане это всегда было фактом, а когда мы говорим, что на самом деле все было не так, мы разрушаем их мир.

Иногда хочется спросить себя: зачем его разрушать? Жили себе люди в незнании и пусть бы жили. Я сам верил в 28 панфиловцев, стоял в пионерском салюте. Болезненно разрушать легенду. Но должна быть и правда. Мединский, Тихон Шевкунов – они знают правду. Но они лгут. Для них деконструкция исторического мифа является преступлением против государства, против власти. Но нежелание выходить за рамки мифа, необразованность множит неправильное восприятие, неправильные решения. Ни на какие вопросы история ответа не дает, но когда тебе начинают «впаривать», пересказывать мифологию, особенно из фильмов… Причем люди совершенно серьезные! Ты разводишь руками: «Да это не так!» – «Да как не так, я сам это в кино видел!»

Список мифов, которые в России нельзя трогать, расширяется без конца. Сейчас нам объясняют, что святыми являются символы Победы, включая Георгиевскую ленту и триколор, под которым в войну шли власовцы. По реакции читателей и чиновников можно составить список вопросов, болезненных для нашего общества. В 2017 году, конечно, сильно «болела» тема Октябрьской революции. Власть нащупывала, как о ней рассказывать, потому что тема до сих пор очень чувствительная, болезненная.

Поскольку политики у нас нет, у нас все обращено на Великую Отечественную. Вот мы выиграли Великую Отечественную. Я говорю: «Ребята, а Украина?» Большинство командующих фронтами в 1945 году родом с Украины. Она тоже может говорить, что выиграла Великую Отечественную. А Белоруссия? Я встречался недавно с Лукашенко и сказал: «Я понимаю, что у вас погиб каждый четвертый». Он говорит: «Каждый третий, Алексей». Представляете, что такое треть населения? Может, Белоруссия выиграла? Такое деление Победы как политическое оружие в межгосударственных отношениях отвратительно и безобразно. Мы обязательно сделаем номер про интернациональность Победы.

Кроме войны, очень болезненную реакцию вызывает начало истории. Во всех национальных государствах. Недавно я был в Белоруссии, и Лукашенко мне говорит: «Езжай в Полоцк, там начиналось наше государство, оттуда Рогнеда Полоцкая, которую вы насиловали». Ну, вообще-то, не мы, а князь Киевский, да и в IX–X веках мораль была иной, люди вели себя нехорошо в те времена. Как не изнасиловать пленницу? Как не разграбить захваченный город? Свои бунтуют, дружине платить надо. Дружины-то наемные, викинги. И вот из этих людей теперь лепят своих Всеславов, свою Анну Киевскую, Рогнеду Полоцкую… У нас также из викинга слепили святого Владимира.

И вот приезжаю в Полоцк, а там стоит памятник, понятно, мифологический, Всеславу Чародею, князю Полоцкому, который поставили в 2007 году на деньги граждан. Кто из нас знает Всеслава Полоцкого? Он боролся с Киевом, несколько месяцев был Киевским князем. А для Белоруссии это мощная фигура. Прихожу в музей в Софийском соборе в Полоцке, директор показывает в подвале первую кладку собора: «Девятый век, где была Москва в девятом веке? А к нам уже арабские купцы приезжали». Они там этим гордятся. Я смотрю на них и думаю: какие они счастливые, что так этим горят.

Все молодые государства создают свои национальные истории. И в Средней Азии, и на Украине, и в Молдове, и в Белоруссии ищут своих национальных героев. Но такой исторический энтузиазм возникает в том числе из-за болезненности этих тем. Так что мне из-за журнала чаще «прилетает», чем из-за «Эха». Все время угрожают статьями Уголовного кодекса. У нас была история, когда приглашенный историк сказал в эфире, что книга мемуаров генерала Серова поддельная. Внучка Серова и публикатор Александр Хинштейн (тогда депутат) подали на нас в суд. При подготовке к заседанию я сказал юристам: если внучка палача будет в суде, надо позвать свидетелем внука репрессированного. Наши юристы смотрят нехорошо, говорят: «Кого вы имеете в виду?» – «Рамзана Кадырова». Потому что дед Кадырова был депортирован как чеченец за подписью Ивана Серова. С тем, что Рамзан Ахматович говорит по поводу выселения чеченцев, я абсолютно солидарен, это был геноцид.

На нас подавал в суд Джугашвили – «внук Сталина». У нас не было адвоката, на исторические процессы я хожу без адвоката, это же не юридический процесс, а клоунада. Но по российским законам в суд «о защите чести и достоинства» может подать только родственник. Например, я не могу подать в суд, если я оскорблюсь за товарища Дзержинского, он мне не родственник. Внук Сталина подал в суд, и нашу защиту я построил следующим образом: мы не знаем, что он действительно внук, поэтому давайте проведем эксгумацию Сталина, возьмем его ДНК и сравним. Если он действительно внук, тогда да – суд, а если нет, то он просто «ненадлежащий истец». Районный суд, извините – Басманный, судья даже опешил: «Как?» У меня – бумага, юристы составили, все как надо. Естественно, пока я сидел в зале, все агентства подхватили тему. Еду в машине, звонок. Звонят, как принято говорить, «из застенка». «Ты что, с ума сошел – какая эксгумация Сталина?!» Говорю: «А вам-то что? Вы же путинские, а это – Сталин, какая вам разница? Вопрос исторический, важно узнать…» – «Мы не дадим выкопать Сталина!» – «Почему?» Далее человек, который обладает максимальной информацией, вещает: «А если ЕГО ТАМ НЕТ?!»

Вообще, истории с ДНК-тестами очень смешные. Гробницу Александра I в императорской усыпальнице Петропавловского собора вскрывали два раза. Один раз при Александре III, а другой раз – при советской власти. И мы не знаем, что там! Не осталось никакой документации. В царское время при вскрытии присутствовали сенаторы, даже министр внутренних дел, но ничего не указано о том, похоронен ли там император. Может быть, Александр действительно ушел в народ под видом старца Федора Кузьмича… Это безумно интересно. В одном из номеров мы опубликовали историю человека, который выдавал себя за сына казненных Великой Французской революцией Людовика XVI и Марии-Антуанетты, спасшегося Людовика XVII. В XIX веке он ходил по Европе, появлялся при разных дворах, его все считали самозванцем, но деньги на всякий случай давали – «А вдруг действительно спасся?». Во всех исторических работах сказано, что он – самозванец. Он похоронен в Нидерландах под другой фамилией, хотя на кладбищенской ограде бурбонские лилии. Все бы ничего, но наука по пряди волос установила, что он действительно Бурбон. Этот «самозванец» на самом деле принадлежал к династии Бурбонов!

Часто скандалы вызывают обложки «Дилетанта». Например, мы поместили на обложку кадр из «Семнадцати мгновений весны» со Штирлицем. У штандартенфюрера на рукаве была свастика, и наши юристы сказали: «Свастику ни в коем случае нельзя». Я говорю: «Как нельзя? Это же кадр из фильма». «Нет, – сказали зверино серьезные юристы, – нельзя». Тогда мы решили всех потроллить: взяли этот кадр, как дети, красным фломастером закрасили свастику, а на стене позади Штирлица написали: «Гитлер капут!» Просто кадр из фильма не запомнился бы, но именно этот номер журнала продавался лучше других.

В ближайших планах мы хотим сделать номера про историю связи от костров и зеркального телеграфа до шифровальных машин, криптографии и «Энигмы», про армянский геноцид, про Распутина, о Ромео и Джульетте, о том, как эта история могла бы случиться, если бы она была на самом деле.

* * *

Нынешняя власть эксплуатирует победу в Великой Отечественной войне так же, как спартанцы эксплуатировали победу в битве при Фермопилах. Главное, чтобы в ходе этого оставалось чувство истории. В 2011 году появилась совершенно фантастическая акция «Бессмертный полк». Ее придумали ребята с томского телеканала «ТВ-2», который закрыли три года назад. На эту акцию выходят люди с фотографиями своих воевавших отцов, дедов и прадедов. Нет ни одного партийного флага и оратора. Получилось так, что изнутри этой эксплуатации возникла история каждой семьи. И пусть мой сын тоже помнит, что оба его прадеда имели пять орденов Боевого Красного Знамени. Мне кажется, это гораздо важнее того фальшивого культа, который создают вокруг Великой Отечественной.

В советские годы тоже был культ Великой Отечественной войны. А любой культ – это вранье. И чем больше документов по ВОВ ты читаешь, тем больше узнаешь, как было на самом деле. Я рассказываю своему сыну об этом, как когда-то рассказывал своим ученикам. Культ победы в ВОВ становится таким слащавым. Опять, как в известные годы, один боец 500 тысяч немцев положил. Но это же все понимают постепенно, и начинаются усмешки. Сначала приходит гордость, затем разочарование. Это очень важно – говорить правду, а не выставлять все только в бронзе и звуках фанфар.

* * *

В контексте понимания того, как современная российская власть относится к нашей истории, очень важным мне представляется интервью директора ФСБ Бортникова по случаю дня чекиста и 100-летия его организации, данное им в ноябре 2017 года «Российской газете». В нем прозвучало несколько очень тревожных слов по поводу сталинских репрессий. Тревожных тем, что директор ФСБ видит в них некий рациональный момент и хотя бы частично, но оправдывает «чистки». Если посмотреть внимательно на это интервью, как именно оно сделано, то любому, знакомому с журналистской работой, становится совершенно очевидно, что его вычитывали и готовили, скорее всего, целой аналитической группой, а не один Александр Васильевич Бортников наговорил эти мысли на диктофон главному редактору «Российской газеты». Это – коллективное интервью, хотя и за подписью только директора службы. Очень интересно, что в этом тексте слово «Ведомство» написано с большой буквы. Бортников не сказал «служба», он сказал «Ведомство». Поэтому это интервью – письменное.

По самому тексту интервью можно задать множество вопросов. Так, в нем говорится, что по спискам НКВД с 1921 по 1953 год расстреляли 643 тысячи человек. Например, два десятка тысяч поляков, расстрелянных в Катыни, входят в это число? Бортников говорит о 22,5 тысячи расстрелянных чекистов, что абсолютная правда. Тогда, может быть, все 643 тысячи разложим по полочкам? Если это сделать, то станет очевидно, что основная масса расстрелянных – это обычные люди, не занимавшие высоких государственных или партийных постов. А люди, которые просто погибли в ГУЛАГе, когда давали «10 лет без права переписки», что равнозначно расстрелу? Вот Мандельштам, как известно, не был расстрелян, но умер на пересылке в возрасте 47 лет.

Цифра в 643 тысячи, конечно, лукавая, еще и потому, что – внимание, что написано в статье! – «было приговорено к». Не «было расстреляно» а «было приговорено к». И выясняется, что речь, оказывается, идет о тех приговорах, которые выносили органы ВЧК-ОГПУ-НКВД. Ведь они передавали еще массу дел в военные трибуналы, и это не учтено, в областные суды, которые приговаривали к высшей мере, и это не учтено. Но еще хуже обстоит дело с высланными, потому что Бортников говорит о том, что за эти годы была выслана 751 тысяча человек. Но я должен сказать, что в ГПУ был спецотдел по спецпереселенцам, то есть по высланным. Обращаю внимание читателей на слово «переселенец», а не «высланный». Так вот, этот спецотдел – он-то справочки все вел, потому что это была бухгалтерия. Есть абсолютно подробные справки за 1930–1933 годы – это период раскулачивания. И вот по справкам спецотдела ОГПУ был переселен 1 миллион 803 тысячи человек. Это уже не 751 тысяча, это уже в два с половиной раза больше. Но мне скажут, что это же были переселенцы. Но мы-то знаем, как их переселяли. А вот 10 народов, которые были высланы, депортированы? Мне скажут, что это же не высланы – депортированы, они должны проходить по другой категории. Но тем не менее чеченцев и ингушей – только два народа из 10 высланных, которые полностью были переселены, – их было 450 тысяч. Я беру минимальные оценки, справки, подписанные товарищем Серовым, после смерти Сталина, уже при Берии. Всего выселенных народов было 1 миллион 3 тысячи. Я уж не говорю про людей, которые были высланы из Прибалтики – порядка 150 тысяч человек.

Ну и последнее, что я хотел сказать, рассматривая эту историю. Да, к расстрелу было приговорено 643 тысячи человек. Но, как мы знаем, каждый пятый чеченец и ингуш погиб в ходе высылки и в течение полугода после высылки. Всего 120 тысяч человек. Они не были приговорены к высшей мере наказания. Они погибли именно потому, что их выслали.

К интервью Бортникова я бы относился следующим образом: для меня совершенно очевидно, что оно не могло выйти без ознакомления с ним лично Владимира Владимировича. Когда десять лет назад в «Коммерсанте», по всей видимости, без согласования с президентом вышла статья о войне группировок внутри спецслужб за подписью руководителя ФСКН Черкесова, он был уволен со своего поста. Я абсолютно уверен, что генерал армии Александр Васильевич Бортников, человек чрезвычайно опытный и осторожный, насколько я его знаю, никогда в жизни, даже если он так думает, не сказал бы того, что сказал, понимая последствия. Это, конечно, политический манифест силовой части команды Путина в отношении истории, опрокинутой в настоящее.

На мой взгляд, это интервью директора ФСБ – следствие восприятия Путиным истории под углом нынешней политики. Когда нужно, мы Екатерина II, а когда не нужно – Александр III. Причем мифологический Александр III. Так же, как мифологично интервью Бортникова, потому что все дела, о которых он говорил, прошли реабилитацию Верховным судом СССР и Российской Федерации. Давайте тогда опять начнем пересмотр дел сталинской эпохи. Например, скажем Кадырову: «Сталин правильно выслал чеченский народ». Или по отношению к чеченскому народу это несправедливо, а к крымским татарам – справедливо?

В последнее время появилось много информации о том, как сотрудники силовых структур, в том числе ФСБ, «крышуют» бизнес, занимаются рэкетом, сажают своих экономических конкурентов. С другой стороны, в России возродили политическую полицию, правда, посредством МВД (я имею в виду управление «Э» – экстремизм) и Следственного комитета. Но вот история с Улюкаевым, которую, очевидно, «реализовывало» ФСБ, ее бывшие сотрудники или находящиеся в резерве – она, с моей точки зрения, потребовала от руководства страны выпустить этот манифест о том, как оно понимает роль спецслужб в истории России. Поэтому нет на самом деле под этим интервью подписи Бортникова. Ищите там подпись Путина. Сотрите ластиком и увидите подпись президента. Без согласования с первым лицом это интервью или, точнее, программная статья не могла бы выйти в российской правительственной газете.

* * *

Еще задолго до прочтения «Архипелага ГУЛАГ» Солженицына я стал антисталинистом, поскольку внимательно читал стенограммы съездов середины 20-х и 30-х годов. По ним было видно, как легко Сталин расправлялся с людьми. А в 90-х я часто бывал в архивах, где по документам изучал ужас происходившего в стране. Находил записки Ленина – «расстрелять», «повесить», «посадить» – и не мог найти оправдания этому человеку, которого в юности уважал, как и Робеспьера.

В сентябре 2017 года в сквере усадьбы Тургеневых-Боткиных в Петроверигском переулке в Москве возглавляемое министром культуры Мединским Российское военно-историческое общество открыло «Аллею правителей России», где установило бюст Сталина. Притом что исторический ряд руководителей Советского государства в этой аллее не выдержан. Например, где товарищи Маленков, Микоян, Калинин, Свердлов?

На самом деле история с реабилитацией Сталина, которая происходит на наших глазах, не такая простая, как кажется на первый взгляд. Главное, что пытаются замазать в преступлениях этого кровавого маньяка, то, что он истребил больше жителей Советского Союза, чем Гитлер истребил своих немецких сограждан. Давайте посчитаем. Возьмем один и тот же период – канун начала Второй мировой войны. Начнем с населения. Население Советского Союза на 1939 год – 209 миллионов человек. Я не беру здесь население присоединенных Западной Украины, Западной Белоруссии и Прибалтики. В Германии – 76 миллионов (включая Австрию). И сколько же людей погибло? К смертной казни в СССР было приговорено – по минимальным оценкам, которые я взял со сталинских сайтов, с сайтов, поддерживающих Сталина, – 866 тысяч человек, если округлять, то 900 тысяч. В ГУЛАГе погиб 1 миллион 600 тысяч человек. Это погибшие именно в лагерях, а не в ходе раскулачивания, депортаций, не в ссылках. В данном случае учитываем только смертность в Главном управлении лагерей. Таким образом, 2,5 миллиона человек – это те люди, которые были убиты в государственных учреждениях. 2,5 миллиона на 209 миллионов, итого получаем, что 1,2 % населения Советского Союза было истреблено Сталиным.

Переходим к Третьему рейху. В Германии расстреляно и гильотинировано порядка 50 тысяч человек, и еще около полумиллиона немецких граждан погибло в концлагерях. Соответственно, получаем – 0,8 % от общего населения Германии. Таким образом, Сталин уничтожил в полтора раза больше граждан Советского Союза, чем Гитлер – граждан Германии, включая евреев, тех, которые попали в лагеря как немецкие граждане. Вот и все. История – это наука. Я думаю, что на памятнике Сталину нужно выбить эти цифры.

* * *

На открытии памятника Александру III в Ливадийском дворце в ноябре 2017 года Путин произнес не что иное, как панегирик предпоследнему российскому императору, причем панегирик, основанный на картонном представлении об истории. Мы с Владимиром Владимировичем приблизительно одногодки, так вот все то, что сказал президент, такое ощущение, было взято им из советского школьного учебника – только перевернутого наоборот. В наше время Александр III в учебнике изображался мракобесом и черносотенцем, а Путин в своей речи представил его локомотивом развития страны. Это очень частичное видение того, какую политику проводил Александр III, и видение, с моей точки зрения, опасное. Потому что, рассказывая о достижениях Российской империи при Александре III, президент не рассказал о другой стороне этой медали. А ведь именно Александр III заложил те несколько мин в развитие страны, которые затем взорвались во время Русско-японской и Первой мировой войн, Февральской и Октябрьской революций.

Не политика Николая II привела к революции – последний царь просто не смог «разминировать» то, что было заложено под фундамент Империи мракобесной и черносотенной политикой его отца. И в отношении образованных классов России, и в отношении национальных меньшинств, и в отношении армии и флота, про которых у нас так любят вспоминать замечательную фразу, приписываемую Александру III: «У России только два союзника – армия и флот». Но нельзя забывать, что именно эти союзники первыми предали Империю в 1917 году, именно армейский генералитет потребовал отречения Николая, именно матросы стали «гвардией Октября». Надо говорить и о том, что национальные окраины выступили против императорской власти, и о том, что образованная публика – интеллигенция, буржуазия, профессура выступили против империи и монархии. Это все результат разрушительных действий Александра III.

Мои опасения заключаются в том, что, закладывая похожие процессы в развитие современной России, а мы это наблюдаем – борьбу с образованным населением городов, неточные шаги в национальной политике, – руководство страны, на мой взгляд, создает зону для потрясений.

Я знаю, что Путин – не сталинист и он не любит Сталина. Владимир Владимирович понимает, что, помимо репрессий, Сталин «заминировал» много чего в нашей истории. Так, именно «вождь народов» провел те границы, которые сейчас взрываются по периметру России. Путин понимает, что в этом виновата политика Сталина и большевиков. Однако историческое развитие заставляет правителей искать пример для подражания в недавнем или давнем прошлом. Сейчас у нашего президента это скорее Александр III, чем Иосиф Виссарионович Сталин. Но все меняется.

* * *

Мы показываем в журнале, как формируется история. В самом первом номере «Дилетанта» мы опубликовали запись, которую Николай Черкасов сделал после встречи со Сталиным по фильму «Иван Грозный». Там он говорит о том, что опричнина – прогрессивное войско, что все беды на Руси были от того, что Иван Грозный, не дорезал пять боярских родов. В разговоре участвуют Эйзенштейн, Черкасов, Жданов отпускает реплики… Фантастическое чтение!

Мы опубликовали стенограмму заседания Политбюро о сбитом южнокорейском «Боинге» в 1983 году, которая сначала была рассекречена, потом быстро-быстро засекречена, но мы успели ее напечатать. И вот сидят эти «кремлевские старцы»: Черненко, Устинов, Громыко, начальник Генштаба и обсуждают – признавать или не признавать? «Да, – говорит там Устинов, – он же упал не глубоко, американцы поднимут и узнают, что мы сбили. Надо сказать, что сбили, но объяснить – почему сбили». Вот такой разговор шел на Политбюро. Мне тут же позвонили: «Где взял?» – «Купил!» На такой вопрос ответ всегда: «Купил!»

Правда все равно пробивает себе дорогу, архивы все равно открываются. Сейчас закрываются, а будет время – откроются. Фантастика, что Украина рассекретила архивы КГБ. Это привело в бешенство многих людей здесь. Потому что все документы НКВД из Москвы рассылались в столицы союзных республик, и все они сохранились в суверенном государстве. И если нам не дадут работать здесь, мы вынуждены будем работать там. Как ни относись к Сердюкову, он сделал великое дело, открыв для исследователей военный архив в Подольске и позволив создать базу данных «Мемориала», где есть каждый солдат. Но база открыта, а архивы закрыты.

В нашем журнале есть рубрика «Документ», где мы публикуем документ и авторскую статью архивиста о нем. У нас не со всеми архивами хорошо. Я не могу проникнуть в архивы МИДа. Причем мне не нужны секретные протоколы к пакту Молотова – Риббентропа, они уже опубликованы. Но я знаю, что в архиве МИДа, например, хранится фирман, который шах прислал с извинениями за убийство Грибоедова: огромный, красочный, с кистями. Я говорил с Лавровым, говорил с Захаровой. Четыре замминистра уже в курсе. Никто не отказывает. Но фирман не дают. Потому что все имеет отношение к современности. А вдруг иранцы обидятся? Так думают в нашем МИДе. Если наши невысокопоставленные читатели говорят: «У вас неправильно здесь, надо вот так…», то высокопоставленные: «А зачем ты это опубликовал? Что ты этим имел в виду?»

Номер от 22 июня посвящен трагедии 1941 года и называется «Самые бездарные маршалы Сталина». Дело в том, что во главе фронтов у немцев стояли танкисты, которые в Первую мировую были кавалеристами, но переучились на танки. А у нас во главе направлений – Северо-Западного, Юго-Западного и Западного – стояли товарищ Ворошилов, товарищ Буденный и товарищ Тимошенко – конники, которые не переучились и не понимали современной войны машин. А полководцы, которые знали особенности ведения танковой войны, были расстреляны. Это одна из причин катастрофы 1941 года, когда за четыре месяца 3,3 миллиона человек попали в плен (это официальные данные, на самом деле было, конечно, больше). Номер вышел, и мне говорят: «Ты зачем это написал?» Я отвечаю: «Подождите, но это же правда. 41-й год, страшная катастрофа. Мы должны понять причины катастрофы?» – «Нет, а все же что ты хотел этим сказать?» Причем это говорят большие люди, они читают, спорят. А действительно, зачем знать правду? Ведь очень часто это больно. Или стыдно. Или страшно.

Вот в номере у нас – история про пленных. Мы собрали на одном развороте все котлы 1941 года и количество пленных в них. Эти цифры были опубликованы еще в 60-е годы, но когда ты собираешь их вместе, просто волосы шевелятся. 600 тысяч пленных в Брянском и Вяземском «котле», 665 тысяч в Киеве, 300 тысяч в Белостоке, 100 тысяч в Умани, 95 тысяч в Севастополе, 270 тысяч в Харькове… 40 тысяч пленных в Любани, а что такое эта Любань? 3 миллиона 350 тысяч пленных за четыре месяца! Немцы не могли содержать их, они готовили места для одного миллиона человек на всю войну. Военнопленные гибли, потому что их нечем было кормить. Мы решили писать об этом, потому что одно дело, когда люди воевали, сражались, но когда им просто не давали возможности отступать. «Ни шагу назад!» – это знаменитый приказ № 227, изданный в 1942 году. Но на самом деле история боев 1941 года – это тоже страшная история про «ни шагу назад».

Я долго думал, что же случилось в войну, в чем причина наших поражений, и только номер моего журнала объяснил мне, что репрессии 1937–1938 годов привели не только к истреблению генералитета и офицерского состава, но и к тому, что пришедшие им на смену поняли, что инициатива наказуема. Они боялись отступать, боялись давать команды без разрешения Ставки. Военная наука диктовала им отходить, чтобы не попасть в окружение, а страх перед репрессиями – стоять на месте. 19 июня 1941 года командующий Западным округом Дмитрий Павлов пишет начальнику Генерального штаба Жукову, что скоро начнется война и что он вывел людей на позиции в поле. Сохранилась директива Жукова: «Вернуть в казармы». За три дня до войны! 22 июня эти казармы накрыло обстрелом. Вот как отразился на командном составе 37-й год. Они все знали про этот страх репрессий, страх расстрела.

Сейчас мы пытаемся проверить, сколько из полководцев, которые объявляли себя георгиевскими кавалерами, на самом деле ими не были. Мы не можем найти их Георгиевские кресты, архивы не сохранили документы ни про представление к награде, ни про награждение. Есть такой Сергей Патрикеев. Он жизнь убил на то, чтобы издать списки георгиевских кавалеров Первой мировой войны. Выпустил 14 томов на средства друзей. Я за светским разговором говорю ему: «А вот у Жукова ордена…» Он говорит: «Ноль. В 10-м драгунском полку, где он служил, мы ничего не нашли». Говорят: Буденный – полный георгиевский кавалер. Мы нашли только два креста. Но то, что он полный кавалер – уже часть национального мифа. Вот, например, тут недавно с двумя генералами общался. Они говорят: «Слушай, у тебя Буденный на обложке «Дилетанта» неправильно нарисован – он же полный георгиевский кавалер…» Я отвечаю: «Ребята, вы откуда это взяли? Найдено два креста номерных, которые были у Буденного». А вот, скажем, генерал армии Иван Тюленев, о котором мало кто знает – вот он полный георгиевский кавалер: четыре креста, четыре медали. И так далее. Понимаете, да? На самом деле это не мешает тому, что Буденный был героем Первой мировой. Но если он говорил, что был полным кавалером, то это же самозванство или украшательство, в стиле того же Мединского. Этого же не было на самом деле.

Или, например, я никогда раньше не думал, как была построена Берлинская стена. А ведь она разделила семьи. Я нашел запись телефонных переговоров, на которых Хрущев и Ульбрихт, руководитель ГДР, инициатор строительства Стены, обсуждают, как будут ее сооружать. И Ульбрихт говорит: «У меня несколько тысяч детей ходят из Восточного Берлина в Западный в школу». «Ничего, – говорит Хрущев, – останутся в Восточном». «Да, мы их больше туда не пустим», – кивает Ульбрихт.

Сделали номер о Черчилле – мы ведь ничего про него не знаем. Я сейчас читаю и перечитываю его мемуары 1940 года, когда Советский Союз и Германия были вместе. В 1942 году Сталин напишет ему злобное письмо, что вот Британия не открывает второй фронт, а мы воюем с Гитлером, изнемогаем. Черчилль ответит: «Два года назад мы воевали, изнемогали и думали, когда же вы вступите в войну против нас на стороне Гитлера».

Часть 2. Настоящее

Путин

Когда осенью 1998 года стало понятно, что рейтинг Ельцина совсем плох (3 %), его окружение заказало серьезное исследование – как именно должен выглядеть преемник. С помощью соцопроса «нарисовали» кандидата, который мог бы победить на выборах «Антиельцина» (Примаков, Зюганов и т. д.). Он должен был быть русским, военным, относительно молодым, непьющим, спортивным… Первым под лекало подошел Николай Бордюжа. Зимой 1999 года его назначили главой Совета безопасности и президентской администрации, но не сдюжил. Вторым стал Степашин – не справился с чеченской историей. Третьим – Николай Аксененко, железнодорожный генерал. Путин был только четвертым.

Можно сказать, что на вершину власти его привела революция 90-х, и он занялся реставрацией. Винить тут некого – такой на нашу долю выпал период истории. Вся история революций проходит несколько стадий: есть угнетенные люди, у которых возникают надежды, из них рождается новая элита, в итоге дело доходит до диктатора, начинаются откат и реставрация от болезненного процесса перемен и потрясений, потом реакция, а потом общество начинает выруливать… В «лихие 90-е», наевшись свободы, люди хотели покоя – поднимать детей, чтобы в семье был достаток, пусть небольшой, некая стабильность. Они и сейчас хотят именно этого. И согласны для этого поступиться некими свободами – нельзя их в этом винить. Каждый выбирает свой путь: кто-то остается и борется, кто-то остается и не борется, кто-то уезжает из страны…

В закрытых системах вроде поздней советской для представителей бедных семей было три социальных лифта: армия, комсомол и госбезопасность. Путин, который, даже по советским меркам, происходил из бедной семьи, воспользовался карьерным лифтом КГБ. Он человек самообразовывающийся – когда стал президентом, то, на мой взгляд, готов к этому абсолютно не был, и, я думаю, Владимир Владимирович не лукавит, когда говорит, что не хотел им быть. Но сейчас Путин – один из самых сильных политических игроков в мире, и это вовсе не комплимент, а реальный факт. На внешнем контуре обыграть его могут разве что китайцы, может быть, иранцы – и всё.

История с Крымом показала, что Путин смог верно просчитать риски и на этой стадии конфликта с Украиной – выиграть. Как он выиграл в ходе конфликта с Грузией в 2008 году: Российская армия вошла на территорию чужого европейского государства и, скажем мягко, обеспечила отход двух территорий. Кто-то после этого разорвал отношения с Россией, наложил эмбарго? Все же просчитано, или, как говорит Путин, это «считаные позиции». С Крымом, по сути, произошла та же история, а ведь от России пострадал уже второй член Совета Европы и ООН.

К Путину я отношусь как к объекту изучения. Так же как я отношусь ко многим другим. Путин, несмотря ни на что, – мой президент, хотя я сам за него не голосовал. Это президент моей страны, и я всегда стараюсь вслушиваться в то, что он говорит. По образованию я историк, и я хочу понять его мотивы: я вижу, что он делает, но хочу осознать, почему. Его политика влияет на меня, в отличие, скажем, от президента Франции или США. Я не разделяю его политику. И говорил ему об этом неоднократно. А как человек он мне чрезвычайно любопытен. Я за ним наблюдаю – это часть моей работы. Вижу, как он изменился за эти восемнадцать лет у власти. Как мне кажется, он стал более нетерпимым, более закрытым, абсолютно одиноким. Но с ним все равно интересно разговаривать. У Путина отличная память, он помнит массу вещей, которые ты знал, но забыл.

Поэтому мое отношение к Путину абсолютно исследовательское. Я надеюсь, что, когда он выйдет на пенсию, он даст мне большое интервью. Мне бы этого хотелось, во всяком случае. Не сейчас, когда он конъюнктурно будет маневрировать, а когда он отстранится от конкретной президентской работы. Сейчас он думает о роли России в мире и о своей роли в мировой истории. Лет через двадцать историки напишут о Путине, что он вернул России Крым. Я думаю, что в учебниках истории будут это писать. И он это знает.

Впрочем, один раз он мне интервью уже давал – в 1997 году, еще в качестве начальника Главного контрольного управления президента Ельцина. И с тех пор – а я уже раз пятнадцать после этого звал его в эфир и когда он был президентом, потом премьер-министром и снова стал президентом – всегда получаю один и тот же ответ: «Я тебе уже интервью давал». И что на это возразишь? «Ну столько времени уже прошло», – говорю, а он в ответ: «Ничего». Два десятка лет, а Путин все прекрасно помнит в деталях.

А дело было так. Был период, когда интересных новостей не было, а эфир пустым быть не может. Мы лихорадочно ищем гостей, которые могли бы прийти к нам в студию. Тут к нам приходит сообщение, что президент России Борис Ельцин поручил начальнику контрольного управления своей администрации Владимиру Путину расследовать историю, как танки, которые были отправлены в Мурманск на утилизацию, оказались в Нагорном Карабахе. Я говорю: «Ну хоть какая-то новость – конфликт, Карабах, танки, коррупция. А контрольное кто возглавляет?» – «Путин Владимир Владимирович». «Это кто?» – «А это бывший собчаковский вице-губернатор». – «Давайте вот этого человека позовем в эфир. Как там его фамилия? Путин?» Я набираю телефон, снимают трубку в приемной. Я говорю: ««Эхо Москвы», Венедиктов. А нельзя ли поговорить с начальником контрольного управления». Соединяют. Рассказываю историю и прошу: «Не могли бы вы прокомментировать?» Он: «Где и когда?» Говорю: «Через час-два у нас, вот как вы доедете». – «Хорошо, приеду. Но вы же понимаете, Алексей Алексеевич, что я не все смогу вам рассказать?»

Путин приехал. И была совсем смешная история. У нас же на радио фотографируют всех гостей. Я сел с ним в эфир, а наш фотограф, Сережа, говорит: «Это кто – Путин? Не знаю такого. Да ну его, так на всех пленки не хватит!» И не сфотографировал! Слава богу, коллеги с НТВ снимали тот эфир, мы у них потом взяли кадр, и он висит у нас в офисе. С тех пор у наших фотографов строгое указание: снимайте всех, вдруг кто-то из них завтра станет президентом Российской Федерации.

* * *

Несомненно, Путин является возвращением к очень глубоко укорененной в сознании россиян эпохе нашей истории – эпохе застоя, эпохе Брежнева, которую многие считают чуть ли не «золотым веком». Самым спокойным и самым плодотворным, когда власть и сама живет, и дает жить другим, когда идет холодная война, не становясь при этом горячей, когда нет абсолютной бедности и чересчур кичливого богатства, когда коррупция повсеместна, и никому не обидно. Эпоха застоя сильно разлагает, но она комфортна. Правда, до поры до времени. Настроения россиян уже начали меняться, это факт, но пока Путин остается представителем большинства и отражает не столько его чаяния, сколько его страхи. Он классический представитель партии страха. Как и Трамп в США со своими духовными скрепами, по-своему ничуть не менее одиозными. Американский президент отражает глубинные страхи средней Америки: а вдруг наши рабочие места займут мигранты? А вдруг мы попусту тратим средства, устанавливая в мире демократию? А вдруг опять грянет экономический кризис, и всё из-за этих проклятых интеллектуалов и айтишников? Ле Пен – тоже партия страха, и ее 30 % на президентских выборах для Франции – это много. Посмотрите, сколько набрала на последних выборах в бундестаг консервативная и евроскептическая партия «Альтернатива для Германии» – около 13 % и стала третьей партией в немецком парламенте. В разных странах «партия страха» добивается разных результатов, но она есть везде.

При этом Путин прекрасно понимает, что ригидная, жесткая система не способна ни к развитию, ни к сопротивлению. В начале Великой Отечественной войны генералы часто попадали в «котлы», бездарно теряя солдат и технику, именно из-за того, что боялись отступать без приказа свыше. Когда они научились действовать по ситуации без постоянной оглядки, войну начали выигрывать. И сегодня система тоже ригидна, и Путин, постепенно передавая часть полномочий регионам, будет делать ее более гибкой. Это уже началось, кстати. Иное дело, что скреплять страну он намерен не столько административными, сколько культурными связями. Даже я не сразу понял, что ЕГЭ по русскому языку – тоже способ закрепить в едином пространстве все регионы, и Кавказ, и Казань, и Туву. Но установки на абсолютную административную жесткость у Путина как раз нет. В конце концов, участие Навального в выборах мэра Москвы в 13-м году было именно его решением. Никто другой у нас таких решений не принимает.

Вообще, все решения по главным вопросам сегодня принимает Путин. Не было ни одного человека в Совете безопасности, который не говорил до присоединения Крыма о том, что это принесет нам проблемы. Да, конечно, справедливость, все остальное, но… Военные предупреждали, политики предупреждали, дипломаты предупреждали, разведчики предупреждали. В итоге решение по Крыму принял один человек.

И по кадрам Путин всегда сам принимает решения. Поэтому раздувание роли того же Суркова делается исключительно для придания значимости его фигуре. На самом деле Владислав Юрьевич действительно что-то советовал президенту, но к нему где-то прислушивались, а где-то нет. Вот захочет завтра президент отправить Медведева в отставку – никто и не пикнет, и назначит кого захочет премьер-министром. (Единственным фактором, который серьезно может повлиять на его выбор в данном случае, на мой взгляд, является только то, что в какой-то экстремальной ситуации премьер-министр становится исполняющим обязанности президента. И вряд ли Путин доверит собственную безопасность человеку, не вышедшему из его окружения.) Так что нет никакого Суркова, Володина, Кириенко и т. д., есть только Путин, а они все – просто перчатки на руке, солдаты партии.

Очень точное описание президента Путина дал Александр Невзоров: «Я думаю, что он просто может себе позволить вздремнуть, урча, впуская и выпуская огромные когти и приоткрывая один глаз на своей полосатой морде. Он может позволить себе посмотреть, как танцуют перед ним разные политические мыши. У него для этого хватает и запаса электорального, и веса, и всего остального. Так или иначе, он дает возможность этим мышам устраивать бешеные и прелестные пляски».

Так что Владимир Владимирович Путин в Российской Федерации – царь. У него есть все, в том числе 146 миллионов подданных. Он живет на государственном коште и собирается жить на нем долго. Подозреваю, что у него нет даже банковской карточки. Его корысть – не в деньгах, а в удержании и демонстрации власти. А насчет личной корысти вспоминаю историю 2008 года. После войны в Грузии на встрече в Сочи премьер Путин позвал меня к себе в номер, поговорить. Самый обычный номер, как в трехзвездочном отеле, – стол, два стула, кровать. Что такое «дворцы Путина»? Это его собственность? Нет. Он там живет? Нет. Что значит – ЕГО? Да у него в собственности вся Российская Федерация: сел на самолет – полетел в Константиновский дворец, на Валаам, в Сочи… Да куда угодно!

В нашем понимании коррупция – это когда Путин раздает должности своим доверенным лицам, получая за это откаты. Вот это коррупция по-русски. По американским законам раздавать должности доверенным лицам, друзьям – это конфликт интересов. И правильно заметил пресс-секретарь президента Дмитрий Песков, что если бы у Путина были квартиры, яхты, замки и т. д., то информация об этом точно была бы у казначейства США. И казначейство предъявило бы эту информацию. Но этого нет. Ну нет – и все. А вот то, что Путин создает ту атмосферу, где процветает коррупция, в этом они уверены.

Пресловутые миллиарды виолончелиста Ролдугина – история из той же оперы. Это не деньги Ролдугина, конечно. И даже не деньги Путина. Все просто: решили открыть офшорные счета – фонды для финансирования определенных операций России за рубежом. Возможно, для поддержки действий спецслужб. Стали искать доверенное лицо, на кого все оформить. Сказали: «Послушай, Серега, будем тебе платить столько-то в месяц, но нам нужен твой паспорт, чтобы открыть счет». Он дал и забыл. Очевидно, что Ролдугин лишь формальный держатель. Все деньги оставляют следы. И эти деньги не уходят на счета дочерей Путина. Политики имеют право на домыслы, а журналисты – нет.

На мой взгляд, происходящее в стране почти целиком зависит от того, что творится в голове у Путина. Один из бывших командующих войсками НАТО сказал, что у Путина один советник – Владимир Путин, поэтому как он решит – так и будет. Институты в стране парализованы, они изменили свою роль и превратились в придатки, проводники воли президента. Две последние истории – с Российской академией наук и Русской православной церковью. И в том и в другом случае мы вернулись во времена Петра I. РАН и РПЦ, по сути, стали отделами администрации президента. Как президент скажет, так и будет. Я не удивлюсь, если скоро патриарха РПЦ будут назначать с согласия президента. А почему бы и нет, что мешает в это поверить?

Есть ли шанс у этих и других декоративных институтов стать настоящими? Конечно, когда изменится структура власти, когда будет другой президент. Это может произойти даже в рамках этой Конституции и этих законов. Сила осуществляется людьми, которые сидят на тех или иных местах. Если люди сопротивляются президентской власти (мы видим, как это происходит в США: конгресс, Верховный суд) – это одно. Если они послушно штампуют решения президента – другое.

И я уверен, в отличие от общепринятой точки зрения, что во время президентства Медведева не было даже теоретической возможности повернуть политику России, изменить ее курс, потому что курс Дмитрия Анатольевича был консенсусным с курсом Путина. Можно привести замечательную историю по поводу бомбежек Ливии в 2011 году. Широкой публике она стала известна только сейчас, но политические журналисты знали это еще в то время, когда на российском Совете безопасности обсуждался вопрос, как поступить с резолюцией ООН по Ливии. Мнения там не просто разошлись, а премьер-министр Путин сказал (я излагаю общий смысл – саму рабочую запись заседания Совбеза я, естественно, не видел): «Я считаю, что нас обманут, я убежден, что эта резолюция приведет к тому, что Каддафи будет свергнут и там начнется турбулентность, поэтому мы не должны ее пропускать – ее надо ветировать». На это Медведев возразил: «Я говорил с Обамой, и мне были даны жесткие заверения, что этого не произойдет», на что Путин ответил: «Дмитрий Анатольевич, вы президент – это ваше решение».

Так было сказано на закрытом заседании в присутствии двенадцати членов Совбеза Российской Федерации – мне подтвердили это несколько человек, которые там присутствовали. То есть Путин на самом деле с уважением относился к президентскому посту Медведева. Более того, когда только-только он стал премьер-министром, на его закрытой встрече с главными редакторами, где собрались человек десять, в том числе и я, кто-то решил сделать приятное Путину – пройтись насчет каких-то высказываний нового президента, но премьер немедленно это пресек: «Уважайте президентский пост, и чтобы я больше никогда от вас такого не слышал».

Хотел ли при этом Путин быть премьер-министром? Премьер-министр – это ежедневная работа с огромным количеством документов, часто бессмысленная, потому что это мелкие вопросы, но, чтобы оставаться на вершине власти, надо было занять эту должность, и он ее занял.

Премьер-министр Российской Федерации Дмитрий Медведев и Президент РФ Владимир Путин являются одной командой, хотя имеют некоторые расхождения относительно партнерства с Западом. Медведев, видимо, считает, что отношения с западной цивилизацией не менее важны, чем с Китаем. Путин считает иначе, но это расхождение в рамках одной команды. Медведев удержался на посту премьера в тяжелейших условиях, что свидетельствует о том, что он очень хитрый и очень тонкий. Медведев, на мой взгляд, не является случайной фигурой. Он, как бы это сказать, не альтерэго, а другая сторона Луны – Путина. Своего рода компенсатор. Еще в 2005 году я предсказал, что Медведев через три года возглавит Россию. Я понял, что Путину с ним комфортно. Во-первых, он не предаст; во-вторых, понимает правила игры; в-третьих, компенсирует образовательную нишу, которой нет у Путина. Медведевский эксперимент, думаю, принес Путину свои минусы и свои плюсы. Благодаря этому эксперименту он многое понял, поэтому и вернул себе власть. Но президентство Медведева было очень важным, я бы не стал сбрасывать его со счетов в будущем.

При всем сказанном выше, Путин – не самодержец в средневековом смысле этого слова. Россией сегодня руководит политическая группа, во главе которой находится Владимир Владимирович Путин. Безусловно, в ней есть выходцы и из Комитета государственной безопасности (а где их нет?), но я бы сказал, что влияние людей, которые в КГБ не служили, например, Вячеслава Володина (бывшего первого замруководителя Администрации президента, ныне – Председателя Госдумы), Игоря Шувалова (первого вице-премьера) или того же Дмитрия Медведева – не менее серьезно, чем влияние Николая Платоновича Патрушева (секретаря Совета безопасности), который в КГБ служил.

* * *

Президент России – человек чрезвычайно недоверчивый. А в современном мире ему становится все сложнее. Как-то я у него спросил: «Владимир Владимирович, а почему вы не пользуетесь Интернетом? Удобно же. Погода там, то да се». Он ответил примерно так: «Понимаете, в чем дело. Интернет – это область дезинформации и манипуляции, – а разговор был еще до начала бума соцсетей, – я принимаю решения, которые касаются миллионов людей. Я должен быть на сто процентов уверен в информации, которой я пользуюсь при принятии решения. Мне эту информацию дают за своей подписью генералы, и если они меня обманут, я им оторву что полагается и погоны сниму. А в вашем Интернете безответственная информация. Я не могу ее верифицировать, и поэтому я не могу брать ее за основу для принятия решений».

И он по-своему прав. Он понимает персональную, личную ответственность. Ему важно, чтобы было с кого спросить. Ему важно, чтобы бумагу товарищ генерал-лейтенант подписал. И генерал-лейтенант понимает, что если он подпишет вранье, он станет просто лейтенантом. В лучшем случае. А когда некто с ником «123збг» пишет, что Алеппо бомбят… Бомбят, не бомбят? Вот если генерал напишет: «Алеппо бомбят» – значит бомбят. Мы, люди XX века, просто не привыкли к анонимной информации.

Но, даже получая подобную справку от людей доверенных, подписанную справку, Путин ей все равно не доверяет сто процентов. Это часто можно заметить в нем и на прямых линиях, и на пресс-конференциях, и на закрытых встречах с ним. Эта недоверчивость, конечно, и наследие воспитания в системе КГБ, и следствие того, что он, по сути своей, понимает, что каждый от него чего-то хочет. Президент может много дать, поэтому каждый от него хочет чего-то получить. В каждой истории.

Вот пример того, как мыслит Путин. Это был 2007 год, август, встреча главных редакторов с президентом. Таня Лысова из «Ведомостей» говорит: «Ну вот, Владимир Владимирович, ваше правительство ничего не делает…» Тогда премьер-министром был Фрадков. Дурное, говорит Татьяна, правительство. Путин ей отвечает (а я, идиот, пропустил в тот момент это мимо ушей): «Почему же, разные есть люди в правительстве, разные органы, кто-то работает менее эффективно, кто-то более. Вот, например, наша финансовая разведка работает очень эффективно, хотя вы этого человека не знаете…» А я знал этого человека, он мне накануне интервью давал. Виктор Алексеевич Зубков его зовут. Ну проехали, Путин сказал, что будет думать, согласился, что есть проблемы. Это было в августе. Сентябрь месяц: бум, сменяется правительство, Зубков назначается премьером. При следующей встрече с Путиным я спрашиваю: «Владимир Владимирович, мы месяц назад встречались, мы у вас о правительстве спросили, чего же вы не сказали?» Он говорит: «А я сказал. Это – вы не поняли». Он уже тогда все решил.

Хитрость – это его modus operandi, поскольку, еще раз повторю, он никому не доверяет. Когда говорят, что, мол, прошла утечка и завтра Матвиенко станет премьер-министром, можно расслабиться – этого точно не будет. Все эти перестановки, все эти решения – кто займет пост премьер-министра, решаются в голове у одного человека, и он ни с кем это не обсуждает. Тем более со своими «ближниками», которые тут же начнут «играть на рынке». Он же им всем цену знает. Так же как их exchange с Медведевым перед выборами 2012 года – реально никто ничего не знал, они ночью друг с другом поговорили. В бюллетене голосования была пустая строка, никому не доверили, двум рабочим из типографии не доверили.

Отчасти, наверное, поэтому – из-за «врожденного», а потом еще и тщательно выпестованного недоверия – он и старается самым внимательным образом следить за всем, что происходит в стране, вникать во все, во все детали. Мне несколько раз показывали так называемый президентский дайджест, который делает ему пресс-служба. Он очень честный, кстати. То есть там есть все. Расшифровки с сайта «Эха Москвы» там тоже есть. Другое дело, что это реально огромный том, и я не уверен, что он все прочитывает. Но неприятные, критические материалы, скажем, с нашего сайта ему кладут наверх. Это я точно знаю.

И это, конечно, для него далеко не единственный источник информации из «открытых». Те же закрытые встречи главных редакторов. Он очень внимательно слушает, что там говорят, и иногда я вижу, как результаты таких встреч материализуются в виде каких-то решений. Иногда. Когда там ставятся какие-то вопросы, о которых он либо не знал, либо знал, но не полностью. Однако при этом надо понимать, что президент любого человека – и меня, и вас, уважаемые читатели, – всех считает людьми корыстными. Он считает, что все от него чего-то хотят, за кого-то просят, как, например, в случае с режиссером Серебренниковым. Как он говорит: «Вы не понимаете, вы же не читаете донесения, а я читаю. Вы не все знаете». И поэтому ко всему, что ему говорят с обеих сторон, он относится подозрительно. Но в любом случае, безусловно, своим он доверяет больше.

Когда Путин в известном документальном фильме Стоуна показывает ему атаку российских ВКС на сирийских террористов в 2017 году, а на самом деле это атака американских ВВС на афганских талибов в 2015 году, следовало бы задаваться вопросом не «как Министерство обороны ввело в заблуждение Верховного главнокомандующего Президента России Владимира Путина», а – Как? Министерство обороны? Ввело в заблуждение? Верховного главнокомандующего? Президента России? Владимира Путина?!

Министерство обороны уже дважды явно подводило Путина. Один раз – когда он показывал Оливеру Стоуну якобы атаку российской авиации на боевиков – оказалось, что это атака американцев в Афганистане, проведенная пару лет назад. В другой раз Министерство обороны опять-таки показывало якобы атаку наших ВКС, а потом выяснилось, что это скриншот из популярной игры. В итоге в этом обвинили какого-то гражданского служащего, который был уволен.

Президент, безусловно, должен верить своим людям. Но когда оказывается, что его обманули, он должен безжалостно срывать погоны. Потому что когда у президента, Верховного главнокомандующего, неверная информация, на основании неверной, неточной, неполной информации он принимает решение, и эти решения становятся неправильными, искаженными, потому что первичная информация была искаженная. Обмануть в информации – это подтолкнуть к неправильному решению.

При этом история со Стоуном президенту известна. История со скриншотами компьютерной игры, опубликованной Министерством обороны, тоже. Но он к этому относится как к случайностям. В основном, все честно докладывается. Он считает, что его боятся, что его не будут обманывать. А его подчиненные на самом деле боятся не его, а боятся за свою задницу. В этом вся история.

Дело Серебренникова – это же удивительная история для тех, кто понимает. В квартиру режиссера для выемки документов был направлен спецназ ФСБ. Тот самый спецназ ФСБ, что предназначен для борьбы с террористами. Это ребята профессиональные, тренированные, закованные в латы. Зондеркоманда, извините, которая ногами выламывает двери, вскрывает сейфы автогеном. Им говорят – вот же ключ от сейфа – нет, автогеном. Привыкли так. То есть это все было демонстративно жестко. Потом доложили президенту. Он сказал «дураки какие». После этого немного «откатили». Ну загранпаспорт забрали – а чего, посидит на родине. Ничего. По скайпу будет репетировать оперу «Гензель и Гретхен» в Штутгарте. Ничего, поставит и по скайпу. Сейчас так можно.

То есть президент знает о таких вещах. А еще есть чиновники и люди из артистической среды, которые имеют возможность задать вопросы напрямую, есть и некоторые журналисты, и некоторые главные редакторы, которые имеют возможность донести до него свое видение ситуации. И он дает команду кому-нибудь: «Справку подготовьте мне». Не в курсе он как бы. Ну так мы для того и существуем, чтобы быть в курсе и вводить в курс – публично ли, на закрытых ли встречах ли – неважно.

Несколько лет назад Владимир Владимирович спросил, в чем моя главная претензия к нему, я сказал: «Вы знаете, мне кажется, что вы уничтожили в России конкуренцию. Причем всюду – в политике, экономике, идеологии. Лично моя претензия к вам – в этом». Конечно, тут же я получил ответ, что вот «Эхо Москвы» работает, конкурирует с другими СМИ.

* * *

Путин поддерживает Трампа, Ле Пен, Фаража не только или не столько по причине политической целесообразности, а еще и потому, что сам является вполне себе консервативным, а в чем-то и реакционным политиком. Они ему близки по взглядам, а не только по позициям.

В далеком 2008 году в августе в ходе российско-грузинской войны мы заговорили с ним об американских выборах. И я тогда сказал ему (правда, я был немного выпивши), что если бы он был гражданином США, то точно голосовал бы за Маккейна, а не за либерала Обаму. Путин засмеялся и сказал: «Молодец, а как вы догадались?» Я ему: «А вы с ним похожи – семья, Родина, традиции, империализм…» Когда теперь Путин в фильме Стоуна говорит о том, что уважает Маккейна за патриотизм, – меня это совсем не удивляет. Наш президент правый реакционер и продолжает сдвигаться вправо.

* * *

Никто не знает, что срок грядущий нам готовит… Владимир Путин – виртуоз политического разворота, пируэта. Я бы никогда не поверил, что текущее его шестилетие окажется таким откровенно мракобесным. И главный поворот случился все-таки не в 2014 году, а значительно раньше – с принятием в 2012-м «Закона Димы Яковлева», когда было запрещено иностранное усыновление. За год до этого он говорил: «Считаю позором, что мы не можем сами усыновить своих сирот». Ольга Будина, актриса, фонд которой занимался проблемой усыновления, стала ему возражать: «Владимир Владимирович, вы знаете, каких инвалидов усыновляют французы, американцы? Кому они здесь нужны, кто их возьмет?» Путин успокоил: «Я не собираюсь ничего запрещать, просто знайте, что лично я – против». А всего через год это его «лично против» превратилось в федеральный закон.

Очевидно, что если Путин пошел на президентские выборы, ему понадобится и новая повестка дня. Повестка эта может быть либо архаичной, изоляционистской, мобилизационной, либо, наоборот, неожиданно модернистской. А Путин, как мы знаем, мастер неожиданностей. «Загогулин», как говорил Борис Николаевич. Но в любом случае четвертый мандат, как мне представляется, не может быть продолжением третьего, центром которого был Крым. Да, Крым принес Путину народную любовь – не только голоса, которые можно посчитать как угодно, но и уважение народа. Но народная любовь – вещь, как известно, недолговечная, и она уже начинает осыпаться. Просто проходит время. Так что важный для Путина вопрос: как вернуть эту любовь, чем перекрыть присоединение Крыма?

Поэтому я думаю (и о том же мне говорят наши общие знакомые), что сейчас Владимир Владимирович мучительно размышляет над содержательной частью своего четвертого мандата. Он же очень умный человек и понимает, что делает. Просто он до сих пор считает эффективным архаичный ответ на вызовы современности. Но эта эффективность исчерпывается, и это он тоже видит и понимает. Мы наблюдаем, как он пытается решить вопрос изоляции России от западных партнеров. Потому что последние предлагают разные примеры – путь Трампа и Брекзита, путь Макрона и Меркель. Путин стоит перед выбором. Чисто по-человечески ему, конечно, ближе архаичный ответ. И я эти страхи президента очень хорошо понимаю и разделяю. Мы же с Владимиром Владимировичем из 50-х годов XX века, мы не родились с гаджетами в руках.

Исходя из моих встреч и разговоров с Путиным, он не считает, что находится в тупике, а полагает, как мне кажется, что важные противоречия рассосутся, неважные – отомрут сами. Человека надо рассматривать в рамках его воззрений, а Путин, безусловно, империалист. Он мыслит категориями империи – территориями, народами, степенью влияния своей империи на другие империи. Все события, которые происходят в мире, он помещает в эту парадигму. Но я думаю, что, как человек очень опытный и очень умный, Путин все время переосмысливает разные ситуации, ищет ходы. Но пока только в рамках архаичного пути решения проблем. Так же точно, к слову, мучается современный Китай. Одной ногой Китайская Народная Республика в архаике, а другой уже в XXI веке. Дэн Сяопин сделал рывок вперед, и сейчас китайцы, застывшие в этой раскоряке, решают: закрываться от мира или, наоборот, открываться ему? Это очень непростой вопрос, влекущий за собой большие социальные и политические последствия для страны.

Администрация Путина, конечно, поддерживает его линию. При этом они тоже пытаются ловить какие-то сигналы, которые мы, может быть, не видим – мы же на их совещаниях не присутствуем. Допустим, там ему рассказывают, что вот вышла на улицы молодежь и кричит: «Путин – вор!» И добавляют, что вот эти же люди, они потом пойдут бить витрины, жечь эти самые магазины, а потом и на Кремль пойдут. Это же молодежь. И ее просто купили. Путин реагирует на эту угрозу, а он очень плохо относится к народным выступлениям, потому что они неуправляемы.

Путин, если судить по его собственным воспоминаниям, дважды в своей жизни выносил неприятные воспоминания о толпе. Первый раз – когда толпа штурмовала здание «Штази» в Дрездене, находящееся напротив того дома, где он жил с женой и двумя маленькими девочками… Он говорил в интервью для книги «От первого лица. Разговоры с Владимиром Путиным», что у него было ощущение (он не любит употреблять слово «страх») «агрессивной толпы». И второй раз во время октябрьских событий 1993 года ему пришлось испытать то же самое. Толпа вызывает у него чувство угрозы, в первую очередь физической. Для Путина это личное.

Так что он реагирует, и начинается противодействие. Ставка делается на молодежь. Он встречается с молодежью. Начинается вербовка блоггеров, это же все по его поручению. Конечно, не он сам вербует, но поручения отдает. И конечно же он сам по себе человек консервативных взглядов. Поэтому ему нынешний мракобесный тренд не то чтобы неприятен – он ему обычен, обыден, более понятен, наверное, чем тренд модернистский. Гаджеты какие-то. Первое, что он сказал детям-то на встрече – я не в Интернете, гаджетов у меня нет, соцсетей у меня нет. Парень, ты с какой планеты, подумали они. Ты о чем с нами будешь разговаривать?

Но здесь Путин следует вполне определенному тренду. Почему сегодня так популярны Трамп, Хофер, Орбан, Качиньский, Марин Ле Пен, Ципрус? К этой же компании я причисляю и Владимира Владимировича – традиционалиста с опорой на скрепы во внутренней политике и империалиста во внешней. Секрет их успеха в том, что они используют в политической риторике язык кухонь и Интернета – именно за них голосует молодежь.

Следующий срок Путина может стать транзитным, то есть нацеленным на передачу власти, и этот транзит уже идет: Путин назначает сегодня на ключевые должности не братьев, а, так сказать, племянников. Не тех, кто называл его «Вовой» или «Путей» – те-то как раз постепенно уходят (был Якунин, стал Белозеров), – а тех, кто при нем вырос. Если соединить отставки и посадки, речь идет о том, что президент меняет скелет своей бюрократии. Это не только губернаторы – это уровень замминистра, начальника ключевого департамента. Просто приходят другие люди – не шестидесятилетние, не сверстники президента, которые пришли с ним в 2000 году. Это люди, которые выросли не при Советском Союзе, в отличие от президента, это другая генерация.

Посмотрите на Орешкина, министра экономического развития, или на большинство губернаторов последнего призыва: дети, тридцать пять лет! На нового губернатора Калининградской области Алиханова – сколько ему было, 29, когда он пришел в вице-губернаторы? Рядом с ними 51-летний Медведев и 54-летний Кириенко выглядят уходящими. И с моей точки зрения – это хорошо: у них, по крайней мере, нет ностальгии по советской власти.

Эти изменения – довольно резкие изменения, и это не просто омоложение. Пришло два типа кадров. С одной стороны, это люди, которые в 90-х работали в бизнесе, потом ушли в бюрократию. Тут можно назвать, например, врио губернатора Пермского края Максима Решетникова, врио губернатора Новгородской области Андрея Никитина, губернаторов Калининградской области, Якутии и так далее. С другой стороны, это бывшие военные, «лично преданные», такие как губернатор Тульской области Алексей Дюмин. С третьей стороны, это молодые технократы, такие как уже названный Максим Орешкин. Мы видим, что Путин меняет управленческую элиту. Опора будет на тех, кто в предыдущей каденции занимал высокие должности, но был на вторых ролях. Вероятно, лев готовится к прыжку…

Это ельцинский бизнес и путинская бюрократия. И если человек был удачен там и там, в сплаве, президент ставит его. Я думаю, что к очередной кампании президент меняет команду, обновляет ее. Ключевые отставки – это Иванов и Якунин, и когда будет отставлен Патрушев, то есть силовой блок, мы увидим эту историю окончательно. Она будет завершена.

Для меня это новое поколение – как раз надежда на эволюцию. Иное дело, что новый срок тоже может оказаться мракобесным – всё вероятно, и грозные признаки этого уже есть. Например, Путин рекомендует рассмотреть вопрос о преподавании национальных языков в национальных республиках России. Это подрыв имперской сущности России. Причем на ровном месте. Ведь если он «предлагает рассмотреть вопрос», на местном уровне это трактуется как запрет национального языка. И начинают протестовать учителя Чувашии, а в Татарстане это предложение попросту игнорируют: как преподавали, так и будем. Если Путин и дальше будет усиливать централизацию, весьма вероятна катастрофа. Та самая – геополитическая (в его терминах) катастрофа, которую наша страна пережила и в 1917, и в 1991 году.

* * *

Перестановки во властной вертикали, безусловно, провоцируют ужесточение подковерной борьбы, «войны башен». Но в моем представлении в «войне башен» нет устоявшихся партий. Там по разным вопросам складываются разные коалиции. И они понимают, что Владимир Владимирович немолод. И «война башен» обостряется, потому что они начинают группироваться вокруг возможного преемника. Хотя мы все понимаем, что в 2018 году Путин пойдет и изберется и будет президентом до 2024 года, если здоровье позволит.

Если он почему-то уйдет, хотя бы на Афон монахом, его преемником на первой стадии будет тот, кого он номинировал. Есть ныне набор персон известных: Дмитрий Медведев, Сергей Иванов, Сергей Нарышкин, Сергей Собянин, еще кто-то. Я не верю ни в Шойгу, ни в Володина, это люди ему чужие. Может быть, есть кто-то еще, о ком мы не знаем. Поэтому люди, которые борются, вынуждены оглядываться на этот круг людей. И это обостряет ситуацию.

До весны 2017 года я считал, что Медведев был на первом месте среди преемников. Теперь он ушел с первого места. Мне кажется, что фильм Навального о «тайной жизни Дмитрия Медведева» и реакция (или вернее – отсутствие реакции) премьера на него сильно подкосили его шансы. Но Медведев, конечно, остается в погоне. Сейчас, на мой взгляд, первое место занял человек типа Дениса Мантурова, Максима Решетникова, Андрея Никитина. То есть – технократ без команды, без идеологии.

Если раньше команда Путина была идеологической – от Чубайса до Сечина или от Сечина до Чубайса, то теперь мы видим стаю молодых технократов, которые, вероятно, не обладают особой идеологией и будут служить тому главе государства, который будет, и какие задачи он будет ставить, такие они и будут решать.

А ведь люди в башнях Кремля тоже своего дня завтрашнего не знают. Но это ведет к тому, что они играют в «двадцать два», с замахом побольше. Самый яркий пример – Сергей Нарышкин. Нам «подменили мальчика в Европах». Дмитрий Рогозин в этом смысле за ним уже далеко позади, Сергей Евгеньевич предостерегает в правительственной «Российской газете» США от развязывания войны и пишет про «глобальный «печатный станок», «колонизаторов XXI века». И это Сергей Евгеньевич Нарышкин, человек крайне образованный, интеллигентный, долго работавший во внешней разведке, причем не в ГДР и не в Кении (как Сергей Борисович Иванов), а, на секундочку, в Женеве и Брюсселе.

Надо сказать, что общая ситуация, как говорил покойный Михаил Юрьевич Лесин, «за окном», очень токсична. И такой дискурс, в том числе публичный, отравляет. И люди перестают замечать, как они становятся агрессивными, хамеют. Это затрагивает всех. Это затрагивает меня. И это затрагивает, естественно, членов команды Путина, которые в своем узком кругу, включая и Сергея Евгеньевича, обсуждают в разных терминах то, что происходит. Это проблема, которую носители, скажем, культуры тоже перестают замечать – как они сами меняются, травятся. Если ты это замечаешь, ты принимаешь противоядие. Прилагаешь некие усилия, работаешь над собой, чтобы этого не делать. Если ты этого не замечаешь, поскольку все окружение так меняется, то получается вот такая история, как с Сергеем Евгеньевичем Нарышкиным.

Конечно, Путин все это понимает. Своих он четко разводит по разным углам, он не хочет иметь коалицию из своих. В этом плане историю он знает очень хорошо. Поэтому в этом смысле я оптимист, но все же исторически я – пессимист. Те из читателей, кто помоложе меня, увидят другого человека на посту президента России.

Тем более что слухи о каких-то недомоганиях Путина периодически циркулируют, а в последнее время – все чаще и чаще. Стали появляться его фотографии в пиджаке на публичных мероприятиях, и видно, что под рубашкой то ли корсет, то ли бронежилет. Что-то специальное было надето на Путине даже на такой совсем закрытой и охраняемой территории, как Версаль, во время его встречи с Макроном. Зачем там бронежилет?

Естественно, что Кремль эти слухи никогда не опровергает или не подтверждает. Вернее, всегда опровергает, но опровержениям этим не верят. Я думаю, что история с фоторепортажем про ловлю щуки – она ровно о том, что Путин два часа в ледяной воде за ней гонялся. И затем, сняв все жилеты, показал, что нет, практически здоров. Это все в рамках подготовки к предвыборной кампании. Для него это очень важно.

Вообще на темы, связанные со своим здоровьем, Путин всегда реагировал и публично, и не публично очень резко. Так же как и со своей семьей. Он не показывает семью, не показывает нездоровье. Таково его собственное представление о человеке, который возглавляет Россию. Тут ничего не сделаешь. Это его представление, поэтому он и идет на такие демонстрации. Это важно для него внутренне, потому что все мы не молодеем, а пришел он в президенты достаточно молодым парнем в 48 лет. Это совсем молодой президент по нынешним временам-то. Рядом с 71-летним Трампом. И даже с 40-летним Макроном, практически сверстники были. А сейчас ему уже 65. Это для любого человека возраст. Тем более работа идет на износ – психологически, да и физически тоже. Полетами со стерхами, ловлей щук и купанием в ледяной рождественской проруби Путин демонстрирует свою готовность идти дальше. Вот о чем, на мой взгляд, идет речь.

Причем многие из этих пиаровских ходов, я это точно знаю, Путин придумывает сам. Про стерхов, правда, не в курсе, а про амфоры могу точно сказать, что сам. Он в свое время в контексте обсуждения какой-то темы заинтересовался подводной археологией. И появились эти амфоры. Надо сказать, что администрация президента и его пресс-служба очень мало на него влияют в смысле пиара. Он сам знает, что для его образа лучше с пиаровской точки зрения. И я знаю несколько случаев, когда все те, кто занимаются его имиджем, уговаривали чего-то не делать, а он это делал и выигрывал в глазах общественного мнения. Вот его отговаривали вести прямые линии – нет, проведем. Его отговаривали ездить в некоторые районы, пострадавшие от лесных пожаров в 2010 году, а он приехал и стал героем. Прилетел Бэтмен и опять всех победил и всех спас. И вот он все играет и представляет себя этим Бэтменом и никого не слушает.

Я знаю, что у Путина очень тяжелый взгляд, поэтому я говорю своему корреспонденту, отправляя его задавать президенту вопрос: не смотри ему в глаза, смотри ему между глазами, потому что люди, которые ему в глаза пытаются смотреть, начинают кивать непроизвольно, нырять, а ты стоишь один в зале, а еще вокруг шикают коллеги… Но я его научил, потом смотрю – Путин, раскачиваясь, наезжает, а наш Леша Соломин стоит каменный: «Я смотрел ему между глазами».

Говорят, в ближайшем окружении Путина называют «Папой». Я не сталкивался, даже общаясь довольно тесно с ближайшим окружением президента (имею в виду не его друзей, а его подчиненных, его администрацию – и первую, и вторую, и третью, и четвертую) с таким прозвищем. Думаю, что для Путина это звучало бы фамильярно и ему не понравилось бы, если б он знал, что его так называют. Во всяком случае, я не слышал ни разу в разговоре этих людей, чтобы они называли его «папой». Обычно они говорят просто: «Он».

У нас есть другой пример – президент Трамп, который делает ровно то же самое. Не слушая никого. И увольняя налево и направо своих пиарщиков. Сам пишет в Твиттере. Его по рукам уже били. Его же лично дочка Иванка чуть не на коленях умоляла: папа, остановись, отдохни немного. Нет. Бум-бум-бум – и новый скандал. Это ненормально, но Трамп и Путин – они такие. Я могу сказать, что и Макрон порой плюет на своих советников по коммуникациям: они советуют что-то не делать, а он делает.

Кстати, Макрон очень сильно и неприятно удивил Владимира Владимировича. Наш президент привык, что когда у тебя есть расхождения с контрагентом на закрытой встрече, то они там и остаются, сор не выносится из избы, а пресс-конференция – это чисто дипломатическая штука для телекамер и журналистов. А Макрон на пресс-конференции во время их встречи в Версале произнес все то же самое и тем же самым тоном, что говорил лично, за закрытыми дверями. Это стало неожиданностью для Путина.

* * *

6 декабря 2017 года Путин наконец-то официально заявил о намерении баллотироваться на новый президентский срок в 18-м году. Он понимал, и мы все понимали – я говорил о том, что с 97-процентной вероятностью он выступит с этим заявлением.

Начиная еще с августа 17-го в администрации президента работали аналитические, социологические и прочие группы, которые изучали общественное мнение относительно поддержки Путина. Они работали на всякий случай. Но для меня, человека, который уже седой и искушенный во всех кампаниях, было понятно, что он выдвинется. Но Путин решил, что чем позже это произойдет, тем лучше. Не стоит полемизировать с какими-то там навальными, с какими-то там титовыми… И Владимир Владимирович оттягивал свое заявление как мог. Я ожидал, что каждый раз, когда он выступал, он мог по каким-то своим внутренним причинам сказать: «Да, я иду на выборы». Это могло быть 25 декабря, это могло быть 14 декабря, это могло быть 6 декабря. Вот 6 декабря это и случилось.

Последние опросы показывают, что на сегодняшний день Путин набирает 63–65 %. Видимо, можно будет напрячься и получить искомые 70 % народной поддержки. Но это не имеет особого значения. Имеет значение, что наступила некая определенность для его оппонентов. Ведь всегда сохранялся 3–5-процентный зазор, что вместо него будет баллотироваться Медведев или какой-нибудь условный Дюмин… Этого зазора больше нет. И теперь началась борьба за пост премьер-министра. Вот это главное, и за этим надо следить. Потому что следующий премьер-министр будет позиционироваться – все-таки мы с Владимиром Владимировичем люди возрастные – как его наследник. Сейчас я думаю, что больше двух третей за то, что Дмитрий Анатольевич останется премьером. Но всякое может быть.

Понятно, что у президента собственная кадровая конструкция и что он может переставить людей, как пешки на шахматной доске, исходя из собственного представления, которого мы не понимаем. Надо признать, что кадровые решения Путина, как правило, малопредсказуемы. Номинации на его губернаторов, с точки зрения наблюдателей, происходили абсолютно хаотично, хотя потом все они объявляли: «Ну как же, мы знали, что Решетников поедет в Пермь, а Никитин поедет в Великий Новгород. Ну, конечно, мы знали, что Азаров займет пост…»

У Путина есть некая конструкция, которой, насколько я знаю, он не делится не только с премьер-министром, но и даже с главой своей администрации. Поэтому, не видя этой конструкции, нельзя понять, что у него в голове. Я все время спрашиваю людей, которые работают рядом с президентом: «Какова миссия 18–24-го годов? Что он хочет от пятого мандата?» Миссия предыдущего срока сейчас уже очевидна – Крым, народная любовь, мракобесие…

Кстати, для Путина критично важен результат голосования даже не в Москве, а в Крыму – и явка, и процент. Это рассматривается администрацией президента как подтверждение марта 2014 года.

Мне кажется, что если брать мандаты Путина и разложить их серьезно, без всяких воплей, криков оппонентов и сторонников, то его первый мандат 2000–2004 годов можно назвать инерционным – это инерция от правления Ельцина, продолжение экономических реформ, включая налоговую ставку. И этот мандат был ему некомфортен, потому что он другой, он не Ельцин. Но тем не менее инерция решений толкала его к этим решениям. Завершение чеченской войны, переход от Путина – сторонника войны к Путину – стороннику хасавюртовского процесса.

Второй мандат – это был мандат, который я бы, условно говоря, назвал истинным. 2004–2008 годы, до войны с Грузией, – это истинный, настоящий Путин. Это был консервативный мандат. Расширение, общение с бывшими республиками Советского Союза, попытки создания единого пространства – экономического, политического, которые закончились крахом – грузинской войной, но уже при Медведеве. Все равно Путин.

Дальше идет медведевский мандат. Я его называю «Медведевским интермеццо», где Путин реально сделал шаг назад. Не верьте, что на самом деле Медведев был куклой, а рулил всем Путин. Нет, он выпустил руль и смотрел, что эффективно, что неэффективно. Именно поэтому он вернулся, когда понял, что та конструкция, которую строит Медведев с союзом с Западом, с уменьшением репрессивной структуры, с облегчением выборной системы – она для России, по мнению Путина, подходит плохо, она рассыпается.

Он вернулся, и настало время третьего мандата, который сейчас заканчивается, и я его называл реакционным мандатом. Некоторые говорят – мракобесный. Но все же он реакционный.

И, наконец, когда я говорю о четвертом мандате, я думаю (я не знаю наверняка), что нас ожидает, скорей всего, ультрароялистский, ультрарадикальный мандат. Это, скорей всего, будет изоляционизм в первую очередь. Это будет мракобесие внутри страны. И это будет, на мой взгляд, продолжающееся огосударствление экономики.

Насколько мне удается понять через общение с ним, с людьми, его окружающими, с его оппонентами, – Путин видит миссию. Его возвращение на пост президента после медведевского интермеццо сопровождалось в узком кругу словами: «Вот видите, без меня просто еще не выстроилась та конструкция, чтобы я мог спокойно уйти и кому-то передать власть. Попробовал – вижу, что начинает расшатываться, – значит – я еще не доделал ту конструкцию, в которой Россия, сильная и мощная, встала с колен». Это Путин говорил близким людям, которые знают ему цену. Другой момент, мне кажется, не менее важный – это его личная безопасность. Он нажил очень много врагов, как политических, так и силовых. Есть масса людей, которые захотят за что-то отомстить.

Сейчас многие заговорили о внезапном уходе Путина от власти после победы на выборах. Здесь я плохой эксперт, могу напомнить случай с Ельциным в 99-м, который я не просчитал. То, как Путин видит свое будущее, – это не институция и происходит в голове лишь одного человека, а в голову ему не залезешь. Институцию можно просчитать, а мысли человека просчитать нельзя. Так что гадать бессмысленно, вопрос в ином: если ему уходить, то куда? Какой это будет орган власти – что-то вроде Госсовета, например? Путин идет на выборы в образе отца нации. Как законодательно оформить должность отца нации? Ясно одно: если это и способ передачи власти, нужно сразу обеспечить себе более авторитетную власть. В бытность мою школьным учителем директор школы ушел с должности, но остался преподавать. Начался развал, все бегали жаловаться к нему. Подобного двоевластия, я думаю, Путин не допустит.

И это будет история с конструкцией транзитных политических институтов, которые, с одной стороны, будут меняться, контролироваться именно мракобесами и ультрароялистами, а с другой стороны – готовить другую конструкцию власти, которая позволит продлить полномочия лично Путина Владимира Владимировича за 2024 год. То есть создание чисто тоталитарного режима, сдобренного некоторыми элементами институциональной демократии. Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что мы движемся именно в этом направлении.

Я абсолютно уверен, что Владимир Владимирович у нас в 2024 году от власти не уйдет. Но Конституция ему напрямую запрещает занимать президентский пост. Это означает, что если моя догадка верна, то будет необходимо изменить конфигурацию власти и передать основную власть от президентского поста в другой институт.

Это, конечно, можно сделать через изменение Конституции, но это очень тяжело, потому что будет затронуто очень много статей и много законов. Поэтому логичней было бы – я тут следую логике тех, кто так думает (видимо, не один я так думаю, видимо, нас двое, я имею в виду того депутата, что внес законопроект о Конституционном совещании) – сделать таким образом: неспешно принимается закон (нечего гнать, вот выборы пройдут) о Конституционном совещании, после чего принимается решение о проведении Конституционного совещания, после чего оно вырабатывает изменение, коррекцию Конституции, готовится изменение мандата. После чего в рамках конституционных правил происходит перераспределение власти.

Все это можно сделать за шесть лет легко. Не торопясь, со всенародным обсуждением, как во времена Черненко было всенародное обсуждение закона об образовании. Я думаю, что это одна из возможностей. Но допустим, Путина украли марсиане – как бы стали выбирать преемника? Попробуем провести параллели с тем, как в России это делали раньше. После смерти Сталина и после ухода Брежнева схема всегда была одна: возникает краткий промежуток смены малозаметных правителей, а потом на его место избирают кажущегося самым молодым и несерьезным кандидата – такого шута. Вот вам Хрущев и Горбачев. Поэтому мой прогноз на «послепутина» – Дмитрий Анатольевич Медведев.

* * *

Когда в 2001 году было уничтожено НТВ и на очереди стояло «Эхо Москвы», у нас с Путиным состоялся разговор. Пришедший к власти молодой президент прекрасно понимал, что огромную роль в избрании никому не известного Путина (а рейтинг у него перед началом избирательной кампании был 6 %) сыграли именно медиа, поэтому первое, что он сделал, – у Бориса Березовского и Владимира Гусинского эти телеканалы забрал, сознавая, что это серьезный инструмент. Я пошел к нему, и у нас состоялся тогда такой, как принято говорить в КГБ, установочный разговор на два с половиной часа один на один, причем он в какую-то философскую стадию перерос, что было безумно интересно. Очень жаль, что сейчас такое общение невозможно, – у него времени нет! – в ходе чего личность раскрывается. Обаятельная, между прочим, личность. Владимир Владимирович – обаятельный человек, его этому учили, за это отметки в диплом ставили, и он в этом смысле профессиональный, что называется, соблазнитель.

Это тем не менее 2001 год был, а в 2008-м, сразу после российско-грузинского конфликта, он собрал в Сочи 35 руководителей средств массовой информации и сказал, обращаясь ко мне: «Вам придется за это отвечать, Алексей Алексеевич!» Он убежден в том, что когда твоя страна воюет, независимо от того, права она или нет, медиа свое правительство должны поддерживать. Мы же в грузинском конфликте объективистскую позицию занимали – у нас и с Михаилом Саакашвили интервью было, и с министром обороны Грузии Ираклием Аласанией, и с нашим министром обороны Сердюковым – обычная такая работа. Конечно, был у нас и перехлест, случались и комментарии, которые можно было расценить как предательство наших журналистов, а такие вещи болезненную реакцию вызывали, о них докладывали – это понятно. Горячая была война, но мы такой подход исповедовали, и мне потом пришлось рассказывать Путину, что во время войны в Ираке, например, каждый день на CNN министр иностранных дел Ирака Тарик Азиз был. «Вот вы, Владимир Владимирович, говорите, что американцы бы подобного не позволили, а я вам конкретный пример привожу». При этом ситуация была очень нервная, потому что действительно шла война и в данном случае позиция радиостанции «Эхо Москвы» им лично как предательская воспринималась, но предательская не по отношению к нему, а к стране, – непросто тогда нам пришлось.

У нас, как правильно говорит Песков, с Владимиром Владимировичем отношения долгие, сложные и откровенные. Наша полемика публична: и президентская критика радиостанции, и мои выступления против его политики – они всегда открыты, но видите же, ничего не изменилось.

Думаю, наша радиостанция интересна Путину, потому что мы задаем вопросы, но не даем готовых ответов и одновременно не занимаемся политикой, не кричим: «Выходите на демонстрации!» Мы просто хотим показать нашим слушателям, что существуют разные варианты, и Путин, судя по всему, это понимает. Я профессионал и не состою ни в каких партиях. Я не оказываю непосредственной поддержки ни одному кандидату на президентский пост, мои журналисты тоже этого не делают. «Эхо» ни с кем не воюет. Мы даем слушателям возможность узнать мнения всех: Путина, Навального, Жириновского…

И еще я думаю, что Владимир Владимирович разделяет меня и радио. Я не знаю этого точно, это мои догадки. Во-первых, когда приглашают других главных редакторов на встречу с Путиным, меня тоже приглашают. Не всех приглашают, а меня приглашают. Во-вторых, грубо говоря, я ему говорю ровно то же, что говорю по радио, только в других тональностях, я бы сказал. Он знает, что от меня ждать, то есть я абсолютно откровенен. Я за его спиной не играю ни в какие игры. И он это знает. И, как мне говорят, он считает вполне профессиональным то, что мы делаем. Мы не политическая партия, мы объявили публично о наших правилах, и мы их соблюдаем. Вот, собственно, и все. Но таких отношений, как, скажем, с Песковым или Шуваловым, у меня с Путиным нет.

Это не история игры кошки с мышкой. История в том, что игры нет. Путин может в любой момент дать команду «Газпрому». «Газпром» соберет совет директоров. У нас главного редактора можно уволить без объяснения причин. Соберет совет директоров – 5 человек: 4 – за, я один – против, и давай, до свидания! Я это знаю. И поэтому мне оглядываться бессмысленно. Где споткнешься? Что покажется странным? Ты не знаешь, где ямы – это проблема в нашей стране. Поэтому я своим говорю: будьте в этом смысле бесшабашными, но соблюдайте закон и наши правила. Я несу ответственность за все ваши святотатства и супостатства.

А «проколоться» можно везде, и там, где не ждешь, – в первую очередь. Более того, иногда даже делать ничего не надо, чтобы в яму попасть, как в том случае, с провокационным вопросом о блокаде Ленинграда. Мне до сих пор не верят, но я точно знаю, что те люди, которые донесли Путину о скандале, атаковали не «Дождь», а меня, вернее, «Эхо Москвы». И когда стали разбираться, он сказал: «А Алексей-то здесь при чем? Чего вы на него стрелки переводите?» – «А это его журнал «Дилетант», это его передача». Но тут уже другие люди вступились: «Простите, но его даже в стране не было в этот момент». И тогда уже отыгрались на полную катушку на «Дожде». А ведь на фоне этого скандала я бы мог легко слететь! Поэтому я об этом даже не думаю. Первые три года на посту главредактора, честно говоря, думал. А потом, когда увидел, что сделали с Ходорковским… Уж со мной-то проще простого! Поэтому я об этом даже не думаю. Когда сижу на встрече главных редакторов или на прямой линии, то задаю те вопросы, на которые Путин сам ищет ответ. Я же вижу. Я же придумываю вопросы, на которые у него нет сформированного ответа. Он не мне отвечает, он отвечает себе. А я умею задавать вопросы. Я же не подставка для микрофона.

В апреле 2013 года на большой пресс-конференции я спросил Путина: «Вам не кажется, что в вашем правлении появились сталинские нотки?» Спрашивая президента о «сталинских нотках», я имел в виду приемы, некоторые пока еще вторичные элементы того, как неудобных людей власть загоняет за можай и отказывается дать задний ход, признавать свои ошибки только потому, что их совершило государство. Это типично сталинский прием. Тогда меня все обсмеяли: «Ты чего?!» Что мы имеем сейчас, прошло пять лет?

Крым и война на Украине

Конфликт России и Украины был абсолютно неизбежен. Не было ни одного президента Украины, с которым у российского руководства не было бы конфликта. У всех был конфликт. Владимир Владимирович Путин постоянно повторяет, что русские и украинцы – это один народ, который искусственно поссорили американцы. Он, похоже, искренне в это верит. Он так и не понял – и, вероятно, не поймет никогда – что никакого одного народа не было и, главное, не будет впредь. И в этом вся идеологическая подоплека столкновения: все российские президенты – Ельцин, Медведев, Путин – считали, что это один народ, а соответственно все украинские президенты считали, что это два разных народа. Конфликт был абсолютно неизбежен, даже не пограничный, а вообще конфликт. А вот за переход его в такую острую фазу основную ответственность несет, конечно, моя страна. Безусловно, к этому и Янукович, и нынешние власти украинские руку приложили, но в первую очередь это ответственность моей страны. Надо уметь признавать эту ответственность.

Я бы выделил четыре главных аспекта этого конфликта. Первый и, на мой взгляд, самый главный заключается в том, что, как я уже сказал, нынешнее поколение людей, управляющих нашей страной, считает, что Россия и Украина – это единый народ и единое государство. То есть существование государства Украина они как юристы признают, но считают это историческим недоразумением и несправедливостью. Крым в данном контексте – всего лишь небольшой кусочек общей проблемы. Русские и украинцы должны быть вместе, в одном государстве. Отсюда пошли таможенные союзы, славянское братство, три государства и так далее. Так считал Борис Николаевич, он неоднократно говорил эти вещи непублично, а несколько раз и публично. Так считало его окружение. И так с самого начала своего президентства считал Владимир Владимирович Путин. История с Крымом возникла только после 2008 года, когда Россия поддержала Абхазию и Осетию, и стало понятно, что возможен и подобный способ объединения – как бы «по кускам». Этот способ не везде можно (и нужно) реализовывать – на бывших территориях СССР есть Карабах, другие замороженные конфликты, но это все-таки немного другое. А вот Украина – это наш народ. Таково их искреннее видение и такова в их понимании борьба за историческую справедливость.

Второй аспект так называемой «новоросской кампании» – это абсолютное убеждение, поддержанное некими действиями радикальных украинских политиков, в том, что там притесняется не русский народ, не русский язык, а русское меньшинство. И это правда в нашем понимании, потому что политика каждого президента Украины – Кравчук, Кучма, Ющенко, Янукович – была в разной степени политикой украинизации. Даже «прорусский» Янукович так и не смог принять решения о втором государственном языке. И российской властью это воспринималось плохо. Януковичу говорили: какая тебе разница? У тебя треть населения на юге считают себя русскими. А он все равно не принимал закон о втором государственном языке. Уже это одно воспринималось как украинизация. Объединение школ украинских и русских воспринималось как украинизация. Перевод делопроизводства на украинский язык – тоже, тем более что люди реально этим были недовольны.

При Януковиче украинизация шла медленно, но тем не менее она была. Молодое государство на чем-то надо строить, иначе Янукович становился наместником Москвы на малоросской территории. Эта неуклонно продолжающаяся украинизация в Кремле воспринималась плохо. Я это очень хорошо знаю, потому что дружу с Андреем Фурсенко, который был министром образования, и часто ездил на Украину и пробивал интересы российских школ, включая финансирование издания русских учебников. В разных регионах было по-разному, но эти трудности тоже воспринимались как несправедливость. Так формировался еще один пласт, базово-идеологический, который формировал мнение наших нынешних руководителей о том, что на Украине притесняется русскоязычное меньшинство путем ущемления базовых для любого человека вещей – языка и образования.

При Ющенко процесс украинизации ускорился. Есть смешная история, чтобы вы поняли, кто такой бывший президент Украины Виктор Ющенко. В 2008 году он встречался с Путиным (тот еще президент, накануне выборов Медведева), полтора часа провел с ним в закрытом режиме, а потом пришел на встречу с главными редакторами. Мы его спросили – о чем вы говорили? Свежеиспеченный президент ответил: «Вы не поверите – о Полтавской битве!» Мы обалдели: «А почему о Полтавской битве?!» Ющенко говорит: «Я ему объяснял, что Мазепа – совсем не плохой». Я себе представил этот разговор, зная, что и как мы с Владимиром Владимировичем, примерно одногодки, читали про Мазепу. Что мы знаем про него? Один параграф в учебнике истории и «Полтаву» Пушкина: «Мазепы лик терзает кат…» Все. Я ясно представил себе, что Владимир Владимирович смотрит на него и говорит: «Ты еще мне про Власова что-нибудь расскажи!» Но в пересказе Ющенко он сказал другую фразу. Украинский президент позвал Путина на празднование 300-летия Полтавской битвы в 2009 году, на что, по его словам, тот сказал: «Вы бы еще шведского короля позвали!» Ответ Ющенко изумителен: «Так, а мы и позвали!» Понимаете разницу в менталитете? Это и есть украинское самосознание? Вот как они могли договориться между собой? И никто не приехал – ни Путин, ни король Швеции. Был, правда, кто-то из царствующего шведского дома Бернадотов, какая-то принцесса.

Третий аспект – «майданный». Во время Майдана, который был нелегитимным переворотом – опять-таки с точки зрения нашего руководства, – к власти пришли политики еще более радикальные в смысле украинизации, чем Ющенко. При этом украинское государство резко ослабело, так называемая «киевская хунта» не контролировала власть, так что – с точки зрения российского руководства – сложился исторически удобный момент для восстановления справедливости, для избавления русскоязычного населения Крыма от насильственной украинизации. И не воспользоваться этим моментом просто не могли. Причем все сделали технично, бескровно практически – конечно, там были и погибшие, и раненые, для операции такого масштаба этим ничтожным количеством, цинично скажем, можно просто пренебречь.

Донецк, Луганск, Запорожье, Одесса, Харьков – совсем другая история. Трагедия в Одессе, насколько я знаю, привела Владимира Владимировича просто в неистовство. Ему принесли огромные фотографии сожженных людей формата А3 – смотреть на эти чудовищные кадры было невозможно, я видел из них два. Был бы я вместо Путина президентом, я бы тут же ввел войска. Кто это сделал и зачем – другой вопрос, но была сформирована мысль, что одесская угроза реплицируется в угрозу всему русскоязычному населению.

Говорил я как-то с одним значимым товарищем про Грузию. Тоже больная тема, потому что уж более пророссийской нации, чем грузины, надо еще поискать. Украина и рядом не стояла. Я говорю: «Посмотри, вот каждый новый грузинский президент, начиная от Гамсахурдиа – его поддерживал одно время Борис Николаевич, Шеварднадзе поддерживал – каждый (!) занимает с вашей точки зрения антироссийскую позицию. Но это означает, что Грузии просто хочет быть самостоятельным государством, а не российской провинцией. Ну, подумайте сами! Вы ставите на Иванишвили, вы его подкармливаете, бизнес даете, даете возможность торговать, а он приходит и принимает одно дурное решение за другим. Вы ставите на Януковича – то же самое! Это означает, что есть интересы этих территорий, которые не совпадают с нашими интересами. Либо надо завоевывать, – сказал я цинично, – присоединять, либо примириться». На что мне было сказано: «Значит, присоединим». В результате – сначала грузинская война, потом – украинская…

И, наконец, четвертый, и самый прагматичный аспект – это вопрос снабжения Крыма. Его нельзя нормально снабжать только с помощью парома или Керченского моста. Нужно «пробить» коридор. Плюс к этому существует Приднестровье, где наши войска, наше оружие, наши люди. С одной стороны там враждебные Румыния и Молдова, а с другой – ставшая враждебной Украина. Образовался анклав – надо пробить коридор. Это способ защиты. Опять же, появляется инструмент давления на Украину, не дающий ей войти в НАТО, что предотвращает появление баз альянса у российских границ, и так далее. Те, кто этот материал собирал и анализировал, и я в том числе, понимали, что объединение идеалистических взглядов руководства с прагматическими интересами делает конфликт неизбежным, но не могли предполагать, насколько он окажется кровавым и долгим.

При этом настроения людей в Луганске и Донбассе серьезно отличались от настроений крымчан. До начала военных действий в Луганской области за вхождение в Россию в самом городе Луганске было 65 %, а по области – 34 % суммарно. В Донецке – 50 %, а по всей Донецкой области – где-то 25–27 %. Поэтому «завязли». Трагедия так называемой «Новороссии», или юго-востока Украины, будет продолжаться, она не закончится никакими минскими протоколами. Там началась гражданская война, там начались партизанские действия с обеих сторон. Частные батальоны с одной стороны, подразделения самообороны – с другой. Ну чисто Махно. Или Хамас в Палестине. «Белые пришли – грабят, красные пришли – грабят, зеленые – опять грабят». Эти отряды друг другу не подчинялись, центральному правительству – тоже. Они подчинялись только своим полевым командирам. Они были вполне самостоятельны, финансировались из разных источников, в том числе и от нас – не столько от государства, сколько от наших олигархов. Это трагедия.

Есть и еще один аспект: в конфликт на Украине вмешалась третья сила, и никто не знает, что с ней делать. Это наркобароны. Получилась огромная территория, никому не подконтрольная. Причем с куском побережья до Мариуполя, что называется, «метр государственной границы». Это побережье не охраняется, о чем говорят и американцы, и наши, ни российскими пограничниками, ни украинскими. Завози – не хочу.

Направо – дырявая граница в Российскую Федерацию, налево – вообще никакой границы на Украину. И этим людям нужно сохранение там «серой зоны», чего не получилось в Приднестровье, потому что там нет побережья. И эта третья сила, о которой никто не думал, когда начиналась эта война, не подозревали, что так быстро наркотики найдут себе дорогу на огромный украинско-российский рынок, эта сила стала огромной проблемой. Это знает наша ФСКН, это знает американская DEA, и я это знаю и от тех и от других. И там все гораздо сложнее.

Поэтому мой прогноз негативный. С учетом того, что мы еще не знаем, кто чего хочет, чего хочет Российская Федерация в лице ее президента, какую цель хочет достичь. Этого никто не знает, я думаю, что цель меняется, потому что Владимир Путин – человек, во многом зависимый от обстоятельств. Он все время агрегирует в себя новые вызовы и новые обстоятельства, меняет параметры решений. Неизвестно, как эти обстоятельства поменяются вскоре.

Так что считать, что вся эта украинская трагедия случилась лишь потому, что Владимиру Владимировичу что-то в голову ударило и он решил присоединить к себе юго-восток, – это примитивное упрощение. Все гораздо сложнее. Возможно, наши внуки прочтут стенограммы заседаний, на которых принимались эти решения, в «Дилетанте» – если он будет существовать, он будет их публиковать – стенограммы заседаний СБ РФ или СНБО Украины… Это будет эдакая «Свадьба в Малиновке», но в трагических тонах. Это история, надо ожидать, очень надолго.

* * *

Украина за последние годы стала фактором внутренней политики России. Наши российские граждане перестают друг с другом разговаривать, теряют друзей, разводятся из-за разных позиций по Украине. К нам на радиостанцию приходят такие письма: «Я прокляла свою дочь за ее позицию по Донецку…» Прокляла – это в XXI веке. Средняя температура по больнице уже не 36 градусов, а все 40. Я прихожу к некоторым журналистам на передачи федеральных каналов и чувствую себя украинским гражданином. Любой вопрос – про Украину. Побойтесь бога, давайте уже о нас поговорим. Нет, мы будем обсуждать рекламный ролик к 9 мая на одном из украинских телеканалов. Российский федеральный канал это обсуждает в прайм-тайм.

Присоединение Крыма и возможное объединение с Южной Осетией – это реванш за то унижение, которое россияне испытали при развале «советской империи». Большинство граждан России до сих пор ностальгируют по Советскому Союзу. Россия больна постимперским синдромом. Такое уже проходила Великобритания. Brexit – это тоже некая «болезненная история» от развала империи. Россия и российские люди этим больны. Возвращение Крыма и возможное объединение с Южной Осетией – это некое возвращение того унижения, которое испытывали российские граждане, будучи «имперцами». Ностальгия, которую переживают россияне, существует в ряде колониальных стран среди некоторых групп жителей. В РФ же, по моему мнению, от этого страдает большинство…

Я всегда слежу за Владимиром Владимировичем, а он за мной. 27 февраля 2014 года я написал блог, который назывался «Историческое проклятие Путина». Это было 27 февраля, еще никакого Крыма в помине не было. Точно понимая Путина в то время, я понимал, как он мыслит и какая перед ним дилемма. У него был цугцванг – такое положение в шахматной партии, когда каждый возможный ход только ухудшает ситуацию.

ИСТОРИЧЕСКОЕ ПРОКЛЯТИЕ ПУТИНА

Я понимаю стремление новых лидеров Украины не допускать к власти бывших руководителей, в том числе Тимошенко. Ведь Майдан был в первую очередь против них. Теперь мы увидели международную солидарность всех воров и жуликов.

Жулики и воры, объединяйтесь!

Истинные причины заинтересованности в украинских событиях – вовсе не забота о гражданах, а забота о коммерческих интересах. И Путина подталкивали к соответствующим решениям именно из-за боязни потерять свои украинские активы и быть разоблаченными в участии в коррупционных схемах. Разве можно представить, что торговля газом, например, происходила без «личных интересов»? Почему такие высокие цены? Неужели непонятно, что все интересы должны были учитываться. И тем, кто беспокоится за свои интересы, абсолютно наплевать на интересы украинского и российского народа. Какие могут быть интересы у российских граждан на Украине, кроме родственников, друзей, мест отдыха? Но есть и часть правящей элиты, которая больше потеряет на Западе, а не в Украине. Поэтому они будут противодействовать политике военного вмешательства России, которая подвергает их интересы большому риску. Есть, конечно, и ура-патриоты, которые используются для агитационной поддержки действий. Есть и реально волнующиеся за геополитические проблемы. И задача лидера страны – найти решение, примиряющее всех. Но такого решения, кажется, уже не существует. И надо из всех зол выбирать меньшее. Интересы Путина больше в политической плоскости, интересы элит – в экономической. И потери политические сегодня огромны. Но еще важнее, что впервые население России тоже имеет возможность выражать свои интересы непосредственно – покупать валюту, отказываться от покупок и принимать другие экономические решения. И интересы людей, элит, верховной власти не совпадают.

Поэтому окончательного решения нет!

И мне кажется, что самым важным следствием событий в Украине будет понимание, что с такой коррумпированной системой дальше жить нельзя. И власть должна (если не хочет потрясений внутри) принять это и реально изменить систему сверху. Если этого не будет, она изменится снизу. Как в Украине.

Выбор Путина был историческим – во всех смыслах этого слова. Зная, что читает последний год Владимир Путин, естественно, из рассказов окружающих людей… Книги по истории России. Уже не романы, а исторические книги, тома. Я представлял себе, что на его выбор два фактора повлияют. Когда он уходил в 2008 году в первый раз, я говорил о том, что он все время думает, какое место он оставил в истории, даже в школьном учебнике истории. Наверное, он думал, что Олимпиада. Но Олимпиада прошла и забылась, как светлый сон или – как теперь – страшный сон для кого-то.

И то, что он в истории для России до этого времени ничего не сделал… Ну поднял Россию с колен – но эту фразу в учебниках не напишут. Ну ВВП вырос в семь раз. Тоже вряд ли. Мы когда-то с ним про это говорили. А вот Хрущев Крым отдал, а я присоединил, вернул – это напишут. И я ставил семь против трех, что он выберет историческую справедливость. Тем более что это действительно была историческая несправедливость, на мой взгляд.

Моя позиция такая: действительно, земли, территории, границы – они меняются кровью, за них люди отдают жизни. Они присоединяют территории, в результате войн и революций перерисовывают границы. В истории так… Об этом, кстати, очень хорошо написал блог Александр Волошин, бывший глава администрации Путина, у нас на сайте. Впервые Александр Стальевич написал нам блог, я его сто раз просил. Видимо, не вынесла душа поэта. У Хрущева было если не самодурство, то несправедливость – взял и отдал. Так же, как Сталин проводил границы между областями, между республиками. Эти границы не были выстраданы, они были нарисованы по прихоти тирана или по прихоти самодура. Это не требовалось для спасения народа, я имею в виду, передача Крыма туда.

Иными словами, это была историческая несправедливость – просто взять и передать. Путин правильно сказал – как мешок картошки. Но это было сделано, и было сделано законно. Давайте не будем здесь лукавить, что были какие-то нарушения. Какие нарушения? Какая конституция в Советском Союзе? Какой «подарок»? Советский Союз был бюрократической организацией, где нужно было все оформлять бюрократически. Забыли об этом уже. Но тем не менее в этом смысле это была историческая несправедливость. И это восстановление справедливости, с точки зрения Путина и большинства российского населения. Я не знаю, откуда Путин взял свои цифры, я беру цифры, которые сделал Фонд борьбы с коррупцией Навального. Он подготовил очень хороший, полный социологический опрос. Он у нас на сайте, можете посмотреть. 72 % абсолютно согласны с присоединением. И еще 11 % скорее согласны. То есть 83 % считают Крым частью России. С точки зрения ХХ века, это правильно, это такой заход. Другой заход.

Я бы позволил себе тут такое лично-историческое отступление. В школьные годы я понял, что граница между Крымской Ордой и Великим княжеством Литовским проходила в сорока километрах вот Москвы – вот Орда, вот Великое княжество Литовское, а вот мы! И это позволяет взглянуть на то, что происходит сейчас, другими глазами. Вот это все было неоднократно поделено, разделено, переделено, растащено, и вообще все было другое. К величайшему сожалению, наша необразованность – и необразованность общая, за это я себя тоже корю, и необразованность людей, принимавших решения, которые стали частью нас, во всяком случае, советской (ведь сейчас у власти люди 50–60 лет, получившие образование в СССР, где Украины не существовало, а была Украинская ССР) – не дает возможности полностью оценить происходящее, во всех деталях…

Собственно говоря, первая история о «передаче» Крыма была в том, что в 1949 году Госплан РСФСР – при Сталине – обратился к Маленкову с тем, чтобы передать Крым Украинской ССР, потому что очень сложно вести расчеты по обводнению Крыма с территории РСФСР. Я очень хочу эти документы вытащить из архива, но пока не дают. До украинских событий я еще бы мог их «выхватить».

Госплану РСФСР было невыгодно обводнять Крым, считать, поэтому решили, что пусть это делает Госплан УССР. И смысл всего документа, и вся переписка, и при Сталине, и при Хрущеве, были вокруг обводнения. И когда принималось решение, шла дискуссия, основным аргументом было обводнение. Кто-то, наверное, помнит материалы съезда 1956 года, где говорилось, что у нас крах с сельским хозяйством. Если бы эти документы как-то опубликовать… Мы попробуем это сделать, но боюсь, что сейчас все, что касается этой истории, получило гриф «совершенно секретно».

А чем больше секретов, тем больше мифов. Огромное число мифов, огромное. Последняя история совершенно фантастическая. Из базового школьного учебника по истории 7-м класса исчез параграф «Киевская Русь». Исчезло слово «Киевская». Исчезло слово, нету. Русь – есть. Просто Русь. Мои собеседники как-то были удивлены, что в историческую Новороссию входил Краснодарский край, поэтому, видимо, Новороссия исчезла из официальной риторики – иначе надо отдавать Краснодар.

* * *

Но если возвращение Крыма – восстановление исторической справедливости, то каким образом это было сделано – ошибка, я считаю. Во-первых, мне кажется, что здесь вообще подмена понятий. Дело не в приросте территории. Для меня всегда есть пример такой замечательной провинции, как Эльзас и Лотарингия, которая располагается или располагалась на границе Франции и Германии. Эта страна так полита кровью, как мало какая местность в Европе. Сначала Франко-прусская война. Я уж не говорю о Тридцатилетней войне, когда еще Франция и Германия не сложились как национальные государства. Итак, Франко-прусская война – присоединили к Германии. Первая мировая – присоединили к Франции. Начало Второй мировой войны – вернули в Германию. Конец Второй мировой – вернули во Францию. И все это через ожесточенные бои. Я часто туда ездил, потому что столица там – Страсбург.

Но там нет территориального диспута вообще. Нет там никакой ни немецкой, ни французской стороны. Это Эльзас. Говорят на трех языках: французском, немецком, эльзасском. За сигаретами отправляются в Германию, просто через мост переходят. Границы нет. Деньги одинаковые. Если бы мы ездили не только без виз в Крым или на Украину (или в Украину), но не было бы еще этих пограничных столбов, как сейчас в Шенгенской зоне, то какая разница? Ну какая разница? Если нет наезда на язык и на образ жизни. Мне кажется, что в XXI веке эти вопросы решаются не переносом границ.

Вот история, о которой так часто говорил президент, – Косово и Сербия. Да, Сербия не признает отделение Косово. Но они оба войдут в Европейский союз через какое-то время и в Шенгенскую зону. И не будет границ, и не будет разных валют, и будут языки смешанные, и так далее. Вот были выборы в парламент Сербии, и 34 % сербов, которые живут в Косово, проголосовали, им дали такое право. Они живут в другой стране, под другим управлением – в самопровозглашенном Косово, но они голосовали за парламент Сербии. И чего? И на здоровье. Это гораздо более тонкая материя, чем перенос границ. Потому что переносом границ ничего не решается.

Тем более она не решается воздвижением границ. В Крыму большинство составляло русское население. В Верховном Совете Крыма 92 депутата из 100 идентифицировали себя как русские. Власть была в руках у русских – губернатор и премьер-министр этнические русские. Хотя я и не люблю считать по «пятому пункту». «Папа украинец, мама русская, а ты кто? – А я крымский татарин!» – такая шутка ходит иногда в Крыму. Так что не было никакого резона двигать границы. Нужно было не воздвигать таможенные барьеры с Украиной, а снимать их. И вот когда Путин это делал, это был правильно выбранный метод.

Почему Украина стала смотреть в сторону Европейского союза? Потому что мы начали давить, играть в высокую империю. Я еще раз повторяю, это ошибка. Меня часто спрашивают – разве это не Европа давила на Украину, чтобы отторгнуть ее от России? Это глупость, потому что у Европы свои интересы, а у России – свои. Кроме того, мы все время пытались разговаривать с Украиной командным голосом. Это было при Ющенко, это было в начале президентства Януковича. Пытались командовать – это у нас имперский синдром.

Я знаю, что делая свой выбор, Владимир Путин размышлял, сопоставлял риски. Он выбирал между восстановлением исторической справедливости и политической целесообразностью, перспективой разменять более широкую автономию Крыма на дальнейшее усиление присутствия России на всей территории Украины, включая Киев, и не рисковать выходом из «Восьмерки». Все эти риски были ему доложены, это я знаю. Но перевесила все – и Путин это говорил своему окружению (это я тоже знаю, я же встречался с людьми, которые обсуждали с ним этот вопрос) – историческая справедливость. А весь вопрос теперь в том, что от этого получит Россия, и не только материально, и что от этого получат крымчане. Хотя ведь нет такого народа – крымчане. Есть русские, татары, украинцы, живущие в Крыму. Кстати, право на самоопределение есть у наций, а не у народов.

Нет нации «крымчане». Но я считаю, что Крым – российский по справедливости. И здесь я согласен с 84 % россиян. Но при этом я уверен, что в XXI веке технологии восстановления исторической справедливости должны быть другими. А как получилось в этом случае? Пало правительство Украины, и мы подобрали то, что плохо лежит. Свистнули. Когда-то это было у забрано у нас, а теперь мы свистнули с людьми в масках. Президент выбрал такую историческую справедливость. Я еще раз повторю, что я его понимаю. Но я с ним не согласен. Вот такая у меня сложная позиция. А простой она быть и не может хотя бы потому, что само понятие исторической справедливости – очень сложная и неоднозначная штука.

Историческая справедливость – это то, что нам кажется, каждому отдельно и каждому по-своему. Некоторым кажется, что все мы далекие провинции Золотой Орды и наша колыбель – столица Монгольской империи Каракорум. Справедливость вообще и историческая справедливость в частности – категория эмоциональная. Что одному кажется справедливым, другому кажется несправедливым. Историческая справедливость во многом зависит от образования. Когда я смотрел выступление Путина про Крещение Руси, меня рассмешил в нем момент, когда президент сказал: «Херсон – это российская земля, и великий князь Владимир там крестился». Я на автомате, как школьный учитель, поправил президента – киевский. Великий князь киевский Владимир. Не московский, не петербургский, не русский, а киевский.

Фраза «Киев – мать городов русских» – из советских учебников истории. Все гораздо более тонко. Сейчас и турки могут потребовать, между прочим, тот же Крым. Потому что, извините, до того, как он стал русской землей или частью Российской империи, все-таки гораздо более длинный исторический срок это был сателлит Турции. Так что разговор об исторической принадлежности, земельной особенно, он бессмысленный. Проливать реки крови за то, чтобы передвинуть границу на метр, – не стоит оно того. Надо стирать границы ластиком. Между прочим, некоторые страны Латинской Америки уже нам показывают, как ластиком можно стирать границы, чтобы граждане могли спокойно перемещаться.

В рамках разговора об исторической справедливости некоторые пытаются сопоставлять политику Третьего рейха и современной России в отношении территорий. Некая похожесть с той Германией есть, но русский мир – не германский мир, и вопрос о lebensraum, о «жизненном пространстве» не стоит вообще. И сравнение Крыма с Судетами некорректно. В России стоит вопрос не крови, а имперской территории. В отличие от вождей гитлеровского рейха, с которыми Путина все время сравнивают, он не националист, а империалист. Как для любого советского человека, для него национализм – враг. Мало того, он подчеркивает, что главная опасность многонациональной и многоконфессиональной России – это национализм. Национализм абсолютно любой: русский, татарский, чеченский…

Еще одно важное отличие: Третий рейх пал под ударами внешних сил и был силовым образом переформатирован. Советский Союз распался сам собой. И угроза распада России до сих пор сохранилась. Путин об этом говорил, считая главным фактором риска национализм. И тут я с ним солидарен в том, что главная угроза внутри. А когда генералы кричат, что главная угроза – НАТО, которое придет и переформатирует Россию, то мне смешно.

Гораздо более важный аспект исторической справедливости – это этническая культура, национальные языки. Путин внес правильное предложение, чтобы государственными языками в Крыму одновременно были русский, украинский и крымско-татарский. Но вот в Татарстане у нас два государственных языка, и мы знаем, какие там проблемы. ЕГЭ сдают на русском, а количество татарского языка в школах Татарстана растет. Там много этнически русских семей, больше, чем в Крыму. И надо искать решение, как эту проблему регулировать. А грань здесь очень тонкая, надо уметь этим рулить. А поставить границы, натянуть проволоку – большого ума не надо.

Почему никто не беспокоится, что Германия может заявить свои права на наш Калининград – бывшую столицу Восточной Пруссии, носившую название Кёнигсберг? Потому что немцы уже поняли, что им это не нужно. Они в понимании XXI века продвинулись дальше. Мы все больше по территориям, они – по смыслам. Вот этому я завидую и хочу для своей страны того же. Хочу, чтобы были стерты границы между Россией и Украиной. Сколько раз я пересекал эти границы, я все равно еду по заграничному паспорту. Я хочу, чтобы через какое-то время у нас была единая валюта, так же как в Европе. Я не хочу, когда еду на машине, стоять в этом бесконечном хвосте, чтобы меня трясли таможенники с двух сторон. Я хочу пересекать российско-украинскую границу свободно – так же как я пересекаю границу Германии и Франции, где нет вообще никого погранконтроля.

Европа начала объединяться аж в 1957 году, когда образовался первый союз угля и стали, – и они вот уже шестьдесят лет движутся к этому объединению, снимают барьеры. А мы – нет. Когда развалился Советский Союз, мы начали строить столбы и надолбы. Значит, надо догонять. Но для этого надо поменять мозги, а это очень тяжело. Может, новое поколение сможет?..

Очень важно рассматривать события не как фотографию, а как кино, причем как кино еще не доснятое. Ликующие толпы, я абсолютно в этом уверен, искренне радовались и в Москве, и в Крыму, и по всей России. Кого-то, может, и сгоняли на площади. Но я видел лица некоторых людей на площади, смотрел по телевизору – они искренне радовались. Это фотография. Это свадьба. А дальше – в халате и шлепанцах вари борщ.

Какой еще реакции можно было ожидать от населения, желающего говорить только на русском, на закон о том, что преподавание в школах должно вестись исключительно на украинском? Это – ошибочная языковая политика Киева не учить в средней школе ничего на русском языке. Притом что в самом Киеве 30 % населения точно считает русский родным. Двуязычие – это всегда хорошо, всегда. Безусловно, гражданин должен знать государственный язык: в случае Украины – украинский, в случае Латвии – латышский, в случае России – русский. Но ведь есть же еще и национальные меньшинства, национальное образование. Европа это, кстати, прекрасно понимает. И по поводу этого закона сразу же заявила протест Венгрия – ведь и венгерское меньшинство лишается права изучать венгерский язык. Потом Словакия заявила протест, потом кто-то еще. Мы еще не осудили этот закон – и понятно почему, у нас с Татарстаном та же самая история. А они уже осудили. Европейские страны, члены Евросоюза уже возмущаются: это абсолютное нарушение конвенции о языках. Потому что существуют национальные меньшинства, которые хотят, чтобы их дети в школах учили предметы на своем языке. Пусть учат и украинский в обязательном порядке. Никто не против, но и свой пусть учат тоже.

Великобритания была страной-агрессором по отношению к своим колониям, Соединенным Штатам Америки. Но что-то я не слышал, чтобы они запрещали английский и вводили какой-нибудь гуронский диалект или семинольский. Язык-то здесь при чем? После того как Порошенко подписал закон о языке, про Донбасс можно забыть. Люди будут говорить: «Как это наши дети не будут обучаться на родном языке?! Да хоть в Украине будем жить, хоть в Канаде, но это наш родной язык». Это то, что сейчас происходит в российских республиках, один к одному. Кто у кого позаимствовал эту идею – Путин у Порошенко или Порошенко у Путина – другой вопрос.

Трагедия 1917 года, на мой взгляд, сдетонировала не в последнюю очередь из-за национальной языковой политики даже не Николая II, а еще его отца – Александра III Миротворца. Так, на Украине, в Малороссии при Александре Александровиче запретили говорить в публичных местах на украинском языке. Вот, допустим, идет поезд из русской части Польши, из царства Польского, в Россию. В поезде, находясь на территории царства Польского, вы могли говорить на украинском языке. Вы пересекали эту условную границу, въезжая в Малороссию (Украину), и уже попадали в зону, где было запрещено говорить по-украински. И въезжая из Малороссии в Великороссию (Россию), не выходя из поезда, в том же вагоне вы снова могли говорить на украинском языке.

Все национальные окраины, затем ставшие республиками, когда пала монархия, поддержали революцию. Что дал им Ленин? Право наций на самоопределение. Кто дал им право говорить на родном языке и право суверенитета? Большевистское правительство. И национальные республики поддерживали его двумя руками. Почему так много было представителей национальных меньшинств, как говорили – нацменов, среди революционеров? А вот именно поэтому.

Но почему тогда так быстро развалился Советский Союз в 1991 году? Почему из всех наших национальных республик ни одна не выступила против распада Союза? Где массовые митинги киргизов за сохранение СССР? Где массовые митинги украинцев? Я уже не говорю про латышей, литовцев, эстонцев, молдаван, грузин. Где они? Почему они все побежали из Союза? А потому что именно язык и культура на самом деле главное для простого человека, а не экономика и политика. И вот в этом вопросе возникло напряжение и при Александре III в Российской империи, и при образовательной политике Брежнева. Но об этом уже почти все забыли. А это опасно забывать.

* * *

На «Дилетантских чтениях» осенью 2014 года мне прислали из зала записку: «Согласны ли вы с мнением, что новое украинское государство с 91-го года возникло как альтернатива России, как антироссийское государство?» Нет, не согласен. Если мы внимательно будем изучать факты и документы, особенно первых президентов – Кучмы и Кравчука, «красных директоров», то задача была в самоидентификации. Это в нашей стране воспринимается как антироссийский процесс – они же русские, только с другим «гховором»! Наш любимый Леонид Ильич Брежнев из Днепропетровска! Воспринималось так, что они решили от нас обособиться. С чего это они решили обособиться? На самом деле они про нас не думали. Совсем. Я знаю, как шли переговоры Бориса Николаевича и Кравчука, как они там ядерное оружие перевозили. Как Кравчук говорил: «Хорошо, мы готовы. Нас американцы давят, чтобы мы отдали вам в Россию ядерное оружие. А что мы с этого будем иметь?» Где антироссийская позиция? Чисто-конкретно – я хочу быть главой своего государства, мне выпало такое счастье. У Кравчука было так, у Кучмы уже чуть по-другому. Но если говорить про сегодняшнюю ситуацию, то в ходе войны любое правительство будет отражать взгляды, мнения, настроения населения. А от населения что вы хотите? Война.

Украина, на мой взгляд, конечно же еще не состоялась как государство. И доказательством тому служит бесконечное изменение конституции. Они находятся в поисках формулы. Я, например, считаю, что идея федерации для Украины – это правильная идея. В данном случае я согласен с Путиным, потому что действительно Украина соткалась в 1918 году из кусков разных империй. И это были именно разные цивилизации. Это разные народы, но этнос – украинцы. Как в США, у одних герои – северяне, у других – южане.

Но «украинизация» в этой формуле – константа. У нее может быть либо усиливающий, либо ослабляющий коэффициент, который определяет личность, находящаяся у власти в тот или иной момент. Сейчас центральной фигурой в деле украинизации является режим Ющенко. И то, что он делал, продвигая гимн, герб и язык, он делал радикально, жестко, вызывая сопротивление юго-востока в том числе. Но для основной части жителей Украины больше всего, на мой взгляд, сделал Владимир Владимирович. Такое отношение к «жовто-блакитному» флагу сейчас – это можно просто обзавидоваться. То, что мы знаем про отношение американцев к американскому флагу, не идет сейчас ни в какое сравнение. Украинские флаги повсюду, их рисуют на щеках, причем это не поза, это – самоидентификация. Поэтому я не удивлюсь, если кто-нибудь начнет и получит некую поддержку для переименования. Этого, конечно, не произойдет, потому что написаны песни – Украина, гимн – Украины, это никто не будет менять. Но вот движение в сторону радикализации и абсолютизации нации – оно происходит, в том числе и под давлением крымских событий и событий на юго-востоке Украины.

И я боюсь, что аннексия Крыма привела к тому, что сторонники федерации теперь на Украине победить не смогут. Теперь идея федерации может только пугать: а-а, федерация – а потом регионы выскочат и начнут уходить – одни в Польшу, а эти еще куда-то… Нет, тогда унитарное государство – и всем стоять под штыком. В России подобные «федерализаторские» идеи, кстати, запрещены уголовным кодексом. Пойди проведи референдум по отделению. Ты не можешь даже подписи начать собирать за референдум по отделению в РФ, это уголовное преступление, пять лет только за интенцию. То же самое было на Украине. Там не было права на референдум одной из областей…

* * *

Часто спрашивают – была ли возможна гражданская война в Украине без поддержки российскими властями сепаратистов в 2014 году? На мой взгляд, надо разделять 14-й год, когда еще существовал проект «Новороссии» и когда Россия действительно всей своей мощью и силой в середине февраля поддерживала сепаратистов с целью оторвать часть территории Украины, включая, кстати, Мариуполь. Тогда там действительно было и тяжелое вооружение, которое пришло из России, я имею в виду в том числе танки «Т-90А» (расследование по этому поводу вели замечательные ребята из Bellingcat). Все наблюдательные люди прекрасно понимают, что на востоке Украины находятся профессиональные российские офицеры, генералы – отставники – не отставники, отпускники – не отпускники. Очевидно, что объем боевых действий 2014–2015 годов был огромный, войсковой. Очевидно, что такой высокий уровень боевой координации был осуществлен российскими офицерами. Отпускниками, отставниками – это неважно.

Но после Минских соглашений февраля 2015 года мы видим, что различие между тем, что происходило в 14-м году и после февраля 15-го, заключается в том, что сейчас основную вооруженную ударную силу на этих территориях составляют сепаратисты. Тому есть как объективные цифры, так и свидетельства. Я же общаюсь не только с российскими чиновниками, которые следят за ситуацией на Украине. Я общаюсь с чиновниками, представляющими группы по минским договоренностям, я имею в виду дипломатов, в первую очередь – французских, немецких, американских. И не только дипломатов. Я могу сравнивать, что они говорят как публично, так и не публично.

Что на конец 2017 года представляют из себя сепаратистские силы? Основная ударная сила сепаратистов – это приблизительно 38 тысяч человек, которые включают в себя два корпуса. Главный вопрос: сколько из этих 38 тысяч составляют граждане Украины? И сколько там российских граждан – неважно: наемников, военнослужащих, служащих ЧВК? По оценкам американских, назовем их так, наблюдателей, граждане России во второй половине 17-го года составляли всего от нескольких десятков до несколько сотен человек из этих 38 тысяч.

Поддерживает ли силы сепаратистов Россия? Поддерживает. Помогает ли им финансово? Скорее, да. Помогает ли им стрелковым оружием? Скорее, да. Помогает ли им иным вооружением? Скорее, да. Инструкторами? Скорее, да. Частные военные компании? Скорее, да. Но очень легко и просто говорить о том, что надо вывести иностранные военные вооруженные формирования, разоружить незаконные вооруженные формирования, вывести российскую технику, если она есть… Кстати, это записано в минских протоколах и подписано представителем России. Всё абсолютно правильно. Но это одна часть проблемы. А другая ее часть – надо обеспечить безопасность двух с половиной миллионов человек, которые сейчас находятся на этой территории, где идет конфликт. Поэтому нет простых решений. Просто было зайти – поджечь. И Россия это сделала. Еще раз повторю: в 2014 году, безусловно, Россия инициировала эти события и участвовала в них.

Помните известный лозунг Ленина – «Превратим империалистическую войну в войну гражданскую!» Любой военный конфликт рано или поздно меняет свой характер и направление. Если в 2014 году главной задачей руководства России было создание «Новороссии», то мы видим, что сейчас этого проекта уже не существует, что Путин торгуется с западными партнерами – с немецким канцлером, французским президентом, с одной стороны, с американской администрацией, с другой. Петра Порошенко он своим партнером не считает. Путин торгуется из-за территорий на востоке Украины. И сепаратисты ему постоянно говорят: «Вы нас бросили, вы нас бросите…» А он отвечает: «Я вас не брошу…» Очень непростая история.

* * *

Жизнь Януковича во время Майдана, безусловно, была в опасности. Майдан – это революция. Ночь, столкновение между отрядами «Беркута» или президентской охраны и отрядами «Правого сектора», на улице возня. В конечном итоге, кстати, боевики «Правого сектора» в президентский дворец так и не ворвались.

Но я думаю, что он испугался – и правильно сделал. В Межигорье, может быть, ему ничего не угрожало. А вот в здании администрации, где толпа с факелами, – там все что угодно могло произойти. Его вывела собственная охрана. И опять-таки Путин прав, говоря, что люди на Майдан вышли против режима.

Примечательно, что Путин говорил именно о коррупционной составляющей режима Януковича и о недовольстве людей этой коррупцией и этим режимом. Он это говорил в первый год и во второй. При этом для него одно (недовольство) не противоречит другому (незаконности бунта и свержения Януковича). Он считает, что недовольством – законным недовольством – людей воспользовались «западные партнеры», которые инструментализировали вооруженное выступление, то есть переворот. Недовольство было законное, а переворот – незаконный. Путин это говорил публично.

Люди, толпа, бо́льшая ее часть, абсолютное большинство вышли с протестом против режима: сначала коррумпированного режима, потом режима, который отдал приказ на избиение студентов в ноябре, потом режима, который отдал приказ стрелять. И пусть нам тут про снайперов не рассказывают. Поезжайте в Киев, посмотрите точки и узнайте, кто имел доступ на эти крыши, на эти 5 точек, как они охранялись. Поузнавайте. Там идет расследование.

Я говорил с людьми, которые ведут расследование, в том числе с европейцами. Все знали, там же толпа: это здание кем-то охранялось. Туда никто не мог попасть, помимо того-то. Вот этот этаж охранялся тем-то. Все это зафайлено, записано. Просто это должно быть документировано и выложено. Там могли быть бывшие спецназовцы или кто-то еще, но никаких кадровых российских там не было, никаких доказательств этому нет. А предъявленные шевроны и нашивки – от старой формы. Поэтому, конечно, это внутриукраинская история. И очевидно, что будут предъявлены приказы по расстановке снайперов, и эти приказы, эти документы (они были оставлены в МВД) будут сравнены с теми точками, откуда велась стрельба, и вы увидите. Вот приказ командира: такому-то занять такую-то позицию и держать ее. И потом мы видим, что с этой точки стреляли.

Россия совершенно правильно требует гласного расследования. Оно делается, оно будет сделано. Кстати, американский посол сказал, что, «если к нам обратятся, наши агенты ФБР тоже поучаствуют». А я на месте Яценюка еще бы к российским спецслужбам обратился. Как по химическому оружию. Мне недавно напомнили. 28 января 2014 года в Брюсселе я задал Путину вопрос: «А не пора ли нам созывать Женеву-3 по Украине?» Все – ха-ха-ха. Международная конференция – ха-ха-ха. Вот вам и ха-ха-ха. Сейчас будете созывать. Седых людей слушать надо.

И гражданскую войну на Украине целиком на российскую агрессию списать тоже не получится. Что же это за агрессия, когда в страну-агрессор бежит огромное количество людей из страны, которая этой агрессии якобы подвергается? Из Украины в Россию бежало 800 тысяч человек примерно. И 1 миллион 200 бежало из зоны боев (в основном) во внутреннюю часть Украины. Что это, как не гражданская война? Это в результате агрессии в Крыму больше 90 % было за то, чтобы он вошел в состав России? Дело не в том, что я считаю референдум незаконным – они-то, крымчане, считают его законным? Это что, не внутриукраинская история?

Огромная проблема связана со случайностями, которые могут привести к эскалации, accidents, как говорят на Западе. Там считают, что «Боинг» – это accident, который все сильно накалил. Поэтому, если совершенно случайно на Украине расстреляют колонну, в которой будут офицеры российского Генштаба, находящиеся там по приглашению украинской стороны (их около двадцати человек), то для Владимира Путина это будет casus belli. Представим обратную историю: какое-нибудь покушение на Порошенко. Никто никогда не узнает, что было на самом деле, но это станет casus belli. Или, например, гибель американских инструкторов на подорванной машине.

Я считаю – и об этом я говорил публично – что малайзийский «Боинг» был сбит ополченцами по ошибке. End of story. Это мое мнение на основании открытой и экспертной информации, и я объясняю, почему оно такое. Я для составления мнения о «Боинге» встречался с военными экспертами, они мне чертили планы. Никто не запрещает мнение, но важны мотивировка и аргументированность этого мнения. После «Боинга» мне сказали, что я не имел права высказывать этого мнения. Со мной так давно никто не разговаривал, если честно. Разговор был длинный, серьезный, с криками, с воплями. Я почувствовал, что «Боинг» – это центральная точка перелома.

В феврале 2014 года еще до Крыма на киевском «Громадянском телевидении» я сказал, и сейчас готов это повторить, что если вы – украинцы не поймете, что полковник «Беркута» является вашим соседом по лестничной клетке, что ваша жена одалживает его жене соль, вы получите гражданскую войну. У нас тоже в советское время в школьных учебниках писали, что не было никакой Гражданской войны, а была иностранная интервенция. Это проклятые американские, британские во главе с Черчиллем, японские, французские интервенты, и немцы подкармливали белые армии и т. д. А это была настоящая Гражданская война. И казаки из одного и того же села резали друг друга. Тогда на меня заорали, не поверили. Потом получили.

Безусловно, в событиях на Украине есть значительный элемент российского вмешательства – поставки, инструкторы. Но основная масса воюющих, как я уже отмечал, это не российские граждане. Кстати, когда 2 мая 2014 года произошло противостояние в Одессе, многие медиа, в том числе и в Киеве, писали, что эту трагедию устроили русские, а из почти полусотни погибших не было ни одного гражданина России, только приднестровец и молдаванин. Остальные – граждане Украины. И это не гражданская война?

Это внутренняя проблема Украины. Хотите окончить войну – сначала сделайте так, чтобы ваши граждане не поддерживали Россию в Донбассе… Подумайте, почему они поддерживают Россию? От кого они защищаются? Сколько человек пришло на похороны Моторолы? Мы видели фотографии. Сколько человек? Вы видели эту площадь, заполненную людьми? Это что, из России приехали, что ли? Ростовские бабушки и дедушки?

Конечно, Россия вносит вклад в разжигание ситуации, потому что нынешняя наша власть считает, что это выгодно России, выгодно Российскому государству, чтобы Украина не была в сфере Евросоюза, в сфере НАТО. И Владимир Владимирович Путин считает – с моей точки зрения, ошибочно, но считает, – что это так.

При этом Россия для Донбасса – это защита. За Порошенко сейчас стоит весь мир: США, Евросоюз – основные игроки. Совершенно очевидно, что Порошенко должен использовать эти страны как рычаг давления на Россию, которая заинтересована в сотрудничестве с этими странами. А дальше – это уже тонкости переговоров, это, знаете ли, такой вальс: две шаги налево, две шаги направо, шаг вперед и два назад… Потому что ничего быстро не решится.

Ангела Меркель, насколько мне известно, еще в мае 2017-го дала понять: уйдите из Донбасса, и мы сделаем все, чтобы снять санкции. Путин ответил: как только мы уйдем из Донбасса, там начнется резня. И есть основания полагать, что он прав: никакого партизанского движения в поддержку Украины в Донбассе нет, больше миллиона человек оттуда уже уехали, остальные за сепаратистов. Нет, Донбасс не удастся впихнуть в Украину, это Карабах – ровно такая же многолетняя и неразрешимая проблема. Одинаково нужная и России – чтобы пугать, – и Украине, чтобы все на нее списывать.

Сегодня в мире есть угрозы, гораздо более страшные для Запада и для России, нежели то, что сейчас происходит вокруг Украины. Я имею в виду такую экономическую угрозу, как Китай, который находится совсем рядом с нами, я имею в виду радикальный исламский терроризм, который угрожает как Западу, так и нам, я имею в виду распространение оружия массового поражения среди стран с неустойчивой политической системой. Это гораздо более серьезные угрозы. Поэтому противостояние с Западом мне кажется неконструктивным. Путин, Обама, Трамп и Меркель уйдут когда-нибудь – с постов хотя бы, а Россия, США, Европа останутся. Мы с вами останемся. Поэтому я за то, чтобы они договорились.

Я часто езжу с Лавровым и смотрю на попытки всех договориться. В начале конфликта, в 2014 году украинское правительство и западные партнеры вели себя очень сдержанно. Они угрожали санкциями, но не вводили их. Но я был почти уверен, что это перерастет в санкции. Я считаю, что в таких ситуациях думать надо не о Западе, а о России. Думать о дополнительных угрозах и рисках, которые возникают для нашей страны. Почему нас все время так волнуют США, Брюссель, Киев, наконец? Я говорю об угрозах для моей страны, а вы мне говорите про Запад. Путь они там свое правительство критикуют, а я свое правительство буду здесь критиковать.

В итоге американцы четко озвучили свою позицию по санкциям. Очень четко и явно, и я довел это до тех в Москве, кому это было сказано. Позиция американцев по санкциями имеет три аспекта. «Мы понимаем, что сейчас при этом президенте вы Крым возвращать не будете. Поэтому персональные санкции, которые были введены «по Крыму», сохранятся. Но вас это не должно волновать, поскольку они персональны. Если вы уходите с юго-востока Украины (так они называют Новороссию), то секторальные санкции снимаются. Просто снимаются, и все. Если вы остаетесь на юго-востоке, санкции остаются. Если вы продвигаетесь еще на метр вперед от существующих ныне границ, санкции математически расширяются». Вот, собственно говоря, какой посыл был сюда, в Москву. Я его донес, а дальше пусть те, кому он предназначался, решают, что с ним делать.

А вот история с провозглашением Малороссии в июле 2017 года, несмотря на все усмешки в Твиттере, не такая уж и дурная. Сурков, исчезнувший не только из информационного, но и властного поля, предложил забавную концепцию – объявить всю Украину несостоявшимся государством и перезапустить проект вассального образования как будущей части России. Малороссия ведь была частью Российской империи. То есть идти не по крымскому или абхазскому, а по южноосетинскому сценарию с последующим объединением. Сейчас создать что-то по типу ГДР/ФРГ, а Минские соглашения – побоку. Действительно, какие-то соглашения… Очевидно, что Кремль эту идею одобрил.

И эпопея с миротворцами ООН на Донбассе не такая простая, как кажется. Еще в августе 2017-го, несмотря на предложения Германии и США, Путин категорически отвергал такую возможность. Однако Лавров, понимая, что с этой позиции западные страны не слезут, предложил иезуитский маневр – перехватить инициативу по миротворцам и внести проект резолюции в Совет безопасности ООН, но вывернуть их предложение наизнанку с тем, чтобы Украина стала яростно возражать. Миротворцев разместить не по государственной границе между Россией и Украиной, а по линии разграничения между сепаратистами и Киевом. В результате предложение Запада окажется «разминированным», Украина окажется в дураках, а Россия вывернется из неудобной позиции.

В итоге российский президент неохотно согласился, и начали обсуждать миротворцев. Путин говорит: «Миротворцы должны стоять только по линии разграничения между сепаратистами и киевскими войсками». А американцы в ответ: «Нет, они должны стоять всюду, в том числе и на русско-украинской границе». Путин настаивает: «Нет, только на линии разграничения». Затем Путину позвонила Меркель, и после этого он уступил: «Ладно, и на других территориях тоже». Это, вообще-то, переговоры в ходе военных действий. И вот Лавров с Тиллерсоном в Нью-Йорке обсуждают миротворцев. Даже если миротворцы разместятся только на линии разграничения, это уже хорошо: стрелять будут меньше. Но вообще-то это – шаг в никуда… И то, что Меркель, озвучила, дескать, миротворцы – хорошая идея Владимира, не смягчит санкции. Потому что главное не кто, а где. Потому что украинскую проблему решать, расшивать надо шаг за шагом.

Первый шаг был правильный: перестали массово гибнуть люди. Мы перешли, я бы сказал, в «зону Карабаха», где каждый день два-три трупа. Трупа, но все-таки два-три, а не двести-триста. Остановили массовую стрельбу. И дальше предстоит расшивать долгие годы. И я уверен, что Петр Алексеевич Порошенко уже не будет президентом, а этот конфликт все еще не будет расшит. И я уверен, что Владимир Владимирович Путин уже не будет президентом, а этот конфликт не будет расшит. Влезть в конфликт это вообще не big deal, как скомандовать «вторая армия – вперед!». А выход из конфликта занимает долгие и долгие годы. Этот конфликт уже замороженный. Он может только разморозиться.

* * *

Крым был отнят у Украины несправедливо и нечестно. Но что делать сейчас? Он не будет возвращен ни президентом Путиным, ни президентом Медведевым, ни президентом Ходорковским, ни президентом Навальным. Это как Курилы. Снова передавать жителей Крыма будет несправедливо, потому что если провести честный референдум, то значительная их часть будет за вхождение в состав России. В общем, ситуация такова: Крым мы взяли, и, похоже, навсегда. Украину потеряли, и тоже, похоже, навсегда.

СМИ и пропаганда

Журналистского цеха в России не существует. Независимая пресса возникла при Горбачеве в 1990 году и не успела устояться как цех, когда начались информационные войны, и все разбежались. Мне и самому довелось принимать участие в этих войнах. Например, в 1997 году в деле государственной телекоммуникационной компании «Связьинвест» – когда в борьбе за этот лакомый кусок столкнулись интересы разных групп предпринимателей. На «Эхо Москвы» был принесен компромат, был приглашен его автор. Он на «Эхо Москвы» пришел, про вице-премьеров Анатолия Чубайса и Бориса Немцова и про их счета рассказал, после чего я этих вице-премьеров лично в эфир позвал. Мне потом было сказано, что меня уволят, потому что я не в ту сторону стреляю, на что я спросил: «А мы стреляем, что ли?» Я ж тупой – я все дословно понимаю.

Так что создать полноценный журналистский цех в России мы просто не успели. Начали разрабатывать какие-то кодексы, но Союз журналистов прошляпил всю ситуацию и занялся регулированием хозяйственной деятельности. И этот шанс больше не появится.

Некоторые отечественные журналисты любят утверждать, что у нас в России гораздо больше свободы прессы, чем в несвободной Америке. Это, конечно, неправда. Западные политики устраивают вербальные атаки, а наша власть действует невербально: она меняет редакционную политику некоторых изданий настолько радикально, что пропадает смысл их читать. Зачем они, если все это можно найти в одном первоисточнике? В американской прессе разнообразия больше – там существует первая поправка к Конституции, которая не позволяет власти ограничивать свободу медиа и закрывать издания. Я помню, как делал интервью с американским послом в Киеве, и он начал говорить, что русская пресса ведет себя безобразно по отношению к Украине. Я его попросил вспомнить первую поправку, после чего он сразу снял свою претензию. Так что свободы слова там больше, а вот в России она приживается с трудом.

Закон «О СМИ» у нас хороший, но, к сожалению, за последние семнадцать лет, в эпоху Путина, было принято порядка сорока поправок в разные законы, касающиеся медиа. И все эти поправки являются репрессивными по отношению к распространению информации и мнений. Они все сужали возможности медиа, а не расширяли их. Это – факт. Другой факт заключается в том, что за эти годы погибло и искалечено очень много журналистов. По этому показателю Россия печально лидирует – вместе со странами, где идет физическая война, типа Судана. В России журналистская работа уступает по опасности только профессии шахтера, столько случается смертей и нападений. И власть не занимается всерьез расследованием этих трагедий и выявлением заказчиков. Тем самым она тихо поощряет других. Это сделало нашу профессию в России настолько опасной, что за эти годы огромное число журналистов ушли из профессии. Просто испугались, не захотели рисковать.

А честный журналист всегда рискует, он доставляет неудобства правящим кругам и политико-экономическим кланам. Это опасное занятие. Кроме того, эту работу легко потерять. Сейчас появилась очень большая группа журналистов с «волчьим билетом»: если вы слишком независимы и непослушны – давай, до свидания.

И третья история заключается в том, что Владимир Владимирович Путин относится к прессе не как к институту, а как к инструменту для достижения цели. И если этот инструмент в «плохих руках» – значит его, нужно либо изъять из этих рук, либо поломать. В этом его искреннее заблуждение, потому что пресса – это институт, необходимый обществу, и это очки от близорукости для власти. Если политики и министры не будут опираться на полноту информации, которую дают разнообразные медиа, не контролируемые из одного центра, а исходить только из докладов, которые им готовят приближенные, то их решения будут неполноценными. Можно не соглашаться с рецептами, которые мы предлагаем, но о болезнях нужно знать. А придворные о них не всегда докладывают.

* * *

В 2016 году я говорил, что перед новыми президентскими выборами общий тренд будет на зачистку СМИ. Помешал, безусловно, Интернет, в который государственные охранители внезапно бросились год назад с головой, потому что увидели там угрозу. Но и про нас, маленьких, про традиционные СМИ, не забывали. Что происходит с «Ведомостями», где издатель, хоть и неформальный, лишен гражданства? Про РБК, Газету. ru, Lenta.ru даже не хочу говорить. Про «Коммерсантъ» давно понятно, что у Алишера Бурхановича Усманова есть обязательства перед руководством страны. Что еще у нас осталось из традиционных СМИ? «Дождь», «Новая газета», «Эхо Москвы»…

Я не считаю, что «выстрелил» известный ресурс «Медуза», потому что нельзя создать хороший информационный продукт на расстоянии, не получая инсайда, не обсуждая все с людьми, которые сидят здесь и варятся в этом котле. «Медуза», как известно, базируется в Латвии, и в этом плане она, конечно, хуже, чем была прежняя Lenta.ru. «Медузу» делают профессиональные люди, там профессиональный главный редактор Иван Колпаков, есть профессиональные журналисты. Есть, конечно, и недостаточно профессиональные, как в любом медиа. Но это обычное, профессиональное, банальное СМИ. Одно из многих. Недаром они теряют своих лучших журналистов.

Независимые от Кремля традиционные медиа дожимают, это правда. Но это не меняет нашу традиционную редакционную политику. До 2015 года у «Эха Москвы» не было даже миссии. Мы информировали, развлекали и просвещали. Потом изменили подход. Сейчас у нас есть миссия, которую своей политикой помог нам сформулировать президент Путин. Атмосфера в стране пропитана ядом: ядом национализма, империализма, отсутствия толерантности. Этот яд отравляет нас – российское общество. «Эхо Москвы» хочет при помощи своей деятельности приостановить этот процесс, мы хотим выиграть время, ожидая, когда подует ветер перемен. Но сами мы не ветер, а лишь ингибитор.

Когда началась война на Украине, мы потеряли 15 % аудитории. Мы провели тогда исследование, чтобы узнать, почему это произошло и кто эти люди, переставшие нас слушать. Оказалось, что это не сторонники военных действий, а те, кому тяжело слушать о том, как их страна ведет несправедливую войну; люди, которым неприятно слушать, как мы критикуем их собственное правительство. Эти 15 % просто перешли на государственные станции. Но мы постепенно возвращаем себе аудиторию.

Приходят к нам в эфир политики и из правящей партии. Реже, чем раньше, но приходят. У нас был вице-премьер Дмитрий Рогозин, я бедовал с министром обороны Сергеем Шойгу. У нас есть своя репутация. Нам верят даже те, кто нас не любит. Когда те же самые политики появляются в эфире государственного телевидения, они разговаривают, как старые друзья: хвалят друг друга и поддакивают. Это нельзя назвать серьезным разговором. Нас же, «Эхо Москвы», всегда называли громоотводом. Но так говорили они, а не мы. Но нам все равно, как нас воспринимают. Я себе очень хорошо представляю тот момент, когда к Владимиру Владимировичу войдут люди с папочкой, и он скажет: «Надоели». И все. Тогда можно меня уволить, можно радио обанкротить.

Я считаю, что мы вообще подвешены постоянно. Были и особенно острые моменты. «Эхо Москвы» – единственное медиа в России, которое дважды публично критиковал президент Путин – под телекамеры. Это не самая приятная история, но я себя утешаю тем, что если уж мы критикуем президента, то и президент как слушатель может нас критиковать. Вопрос, какими могут быть последствия его критики. Фатальных последствий до сих пор не наступало, но были случаи, когда наиболее ретивые чиновники пытались изменить нашу редакционную политику. От меня требовали увольнения некоторых журналистов, а когда я отказался – стали угрожать, что уволят меня. В итоге, правда, уволили не меня, а того, кто пытался на меня давить. Но тем не менее это была серьезная угроза. Мы висели на волоске во время грузинской войны, когда премьеру Путину не понравилось наше освещение. Мне удалось тогда объяснить, что ему в папочках приносят лишь часть наших материалов, а не объемную картину, которую мы даем. Мы часто получаем претензии Роскомнадзора. Иногда соглашаемся, иногда спорим, иногда идем в суд. Это – часть нашей работы.

И Россия в этом смысле не уникальна. Посмотрите, как Трамп обходится с американской прессой. Закрыть ее он не может, но такого хамства по отношению к ней, какое он допускает, власть имущие в России никогда себе не позволяли. Фантастическое хамство – моих нервов не хватило бы, и я бы ответил или добивался ответа от политика за его слова.

А к «Эху Москвы» руководство страны в целом и администрация президента в частности всегда относились негативно. И в этом смысле со сменой администрации для нас не меняется ничего. И Сергей Иванов, и назначенный им Михаил Лесин, да и Вячеслав Володин нас не сильно жаловали. Я знаю нынешнее руководство – и Антона Вайно, и Сергея Кириенко. Не близко, конечно, но знаю. На сегодняшний день я не чувствую их присутствия. Может быть, они что-то там и делают позитивного (или негативного) для «Эха», не знаю. Я с ними не встречаюсь и продолжаю работать, как работал.

Что касается остальных СМИ, то здесь тоже ничего не изменилось. Думаю, дальнейшее закатывание негосударственных медиа в асфальт продолжится. Но списывать падение влияния негосударственных СМИ только на счет госпропаганды было бы слишком просто. Пропаганда, конечно, оказывает влияние, но я однажды провел эксперимент: посмотрел, какой поддержкой пользовались реформаторы в период свободных российских парламентских выборов 1993 года. «Выбор России» и «Яблоко» получили тогда вместе 23 % голосов. Сейчас оппозицию поддерживает примерно 15 % избирателей. Это показывает, что пропагандистская махина уменьшила эту цифру на 8 %. Раньше люди голосовали за коммунистов и националистов, которых просто собрал вокруг себя Путин. Он сплотил ту часть электората, которая в любом случае не поддерживала реформаторов.

* * *

Самоцензуры в российских СМИ сейчас гораздо больше, чем цензуры. Журналисты должны знать сами, что они могут, а что им запрещено. На «Эхе Москвы» у нас есть журналистский кодекс – своего рода форма самоцензуры. Первый уровень – что сам журналист считает честным, откровенным и справедливым. Второй уровень – кодекс редакции, который опубликован и доступен нашим журналистам. Третий уровень – это российское право и конституция. В государственных или окологосударственных СМИ это выглядит несколько иначе, там вводят дополнительные кодексы. Это могут быть в том числе неписаные правила. Например, нельзя упоминать о роли, которую известный друг Путина виолончелист Сергей Ролдугин играл в «Панамском досье».

При этом государственные СМИ разные. Я делю прессу на профессиональную и непрофессиональную, неважно, кто выступает владельцем. Как можно обойти вниманием «Панамское досье»? Существуют частные СМИ, которые игнорируют эту тему, но есть и государственные, которые ее не игнорируют. Следует смотреть на политику конкретной редакции. Вот Григорий Березкин перекупает у Прохорова РБК – и объявляет о том, что он объединит РБК с «Комсомольской правдой» и газетой «Метро» – всем привет, что называется.

На Западе есть примеры удачной конструкции медиахолдингов, объединенных единым владельцем, где была абсолютно разная аудитория. Есть и обратные примеры. В каждом конкретном случае надо смотреть, определять аудитории того или иного издания. Вот если господин Березкин наймет меня консультантом – за о-о-очень большие деньги – я ему помогу.

Официальный представитель российского МИДа Маша Захарова выполняет функции государственной пропаганды. Государство заявляет, что вокруг нас враги – враги военные, враги-террористы, враги-политики и враги-пресса. Она как Трамп – у него тоже все враги, – и прекрасно работала бы у него пресс-секретарем. Я порекомендую ему при встрече, потому что подход у нее именно такой.

Возьмем пример из французской прессы. Она представляет разные социальные группы, и отношение у нее разное. Вот, например, Фийон, проигравший кандидат в президенты Франции, во время предвыборной кампании сказал: «Я сделаю все, чтобы отменить санкции, потому что от санкций пострадала только одна категория людей – французские фермеры». И вся французская пресса его процитировала. Это против России или за Россию, против Трампа или за него? Он это сказал, вот и всё. Если все страны уверяют, будто бы мы виноваты в том, что авиация Асада отбомбила химическим оружием, это не пресса выдумывает – это говорят политики, общественные деятели этих стран, а пресса пишет. Пресса это перекручивает и раскручивает, развивает тему.

Я читаю стенограммы Совета безопасности ООН, в которых приводятся доклады спецслужб – разных спецслужб, а не вырезки из прессы. Это доклады с конкретными датами, названиями, местами, диаметром и глубиной воронки, химическим анализом и т. д. И, на мой взгляд, то, что в данном случае заявляют оппоненты Асада, достаточно убедительно. Но для этого надо читать это все, а не только прессу.

А у нас говорят только о том, что мы бедные и несчастные. Еще в 2007 году во время истории с Бронзовым солдатом в Таллине у меня было полное ощущение, что бедная Россия подверглась нападению огромной кровавой Эстонии, которая со всей своей военной мощью нависла над нашей страной. Это просто позорище. Получается, что моя страна настолько слаба, что ей угрожает даже Эстония. Вы хоть на секунду понимаете, что говорите?! Вы говорите, что Россия слабая, бедная, несчастная, а вокруг нас великие Украина, Грузия, Эстония и Латвия. Хотя на самом деле все с точностью до наоборот. Это они трясутся от страха и боятся нас. Я был в Таллине, и вопрос у эстонцев стоит даже не в том, как русские нападут на их маленькую страну, какими силами, а в том, когда это произойдет. Такое представление о России в Эстонии, безусловно, тоже является пропагандой.

Пропаганда – это профессия. Но чем журналист отличается от пропагандиста? Журналист не обязан думать о последствиях того, что он скажет. Он должен узнавать факты и о них рассказывать своим читателям/слушателям/телезрителям. А пропагандист подтягивает факты под нужную ему задачу. Ему важен только результат. Например, нужно, чтобы все возненавидели Люксембург. И специально находятся факты, что люксембургские коровы дают меньше молока или некачественное молоко. И это может быть правдой, но не всей. Истории из западной прессы обсуждают обычно люди, которые не читают ни на одном иностранном языке и знают западную прессу по передачам Владимира Соловьева. Если вы сами владеете иностранным языком, то заходите на сайты западных СМИ и читайте сами. Интернет есть сейчас практически у всех, не пользуйтесь пересказами. Пересказы – это либо неправда, либо полуправда, потому что любой пересказ – сознательное или несознательное искажение истины.

Общая ситуация ухудшения вокруг страны неизбежно приводит к тому, что люди занимают оборонительную позицию – те, которые нормальные. А те, которые не совсем нормальные, переходят из оборонительной позиции в агрессивную. И их все больше.

С другой стороны, власть, конечно, очень сильно напрягает «эффект навального» – с маленькой буквы, потому что там теперь не только Навальный, но и Удальцов. В политической зоне возникли неконтролируемые лидеры с неконтролируемыми стратами внутри аудитории.

Режим Путина всегда позиционировал себя как режим умеренный, хоть и с уклоном в консерватизм и империализм. И вдруг у вас радикалы вокруг Навального, радикалы вокруг условного Удальцова, мракобесные радикалы вокруг условной Поклонской. То есть появились шипы, и от этого тоже возникает нервная почва, как говорила моя бабушка.

* * *

Интернет изменил журналистику гораздо сильнее, чем любые формы государственной цензуры, – пальму читательских симпатий и внимания перехватили блоггеры. Тот же Олег Кашин пишет у себя в блоге, и у него 30 тысяч лайков – те же 30 тысяч лайков соберет его колонка в газете «Ведомости». Есть вообще анонимные блоггеры, мы не знаем, кто этот человек, а он пишет колонки. Сегодня коллеги – это кто? Установить невозможно. А вместе с «сегментированием» аудитории по предпочитаемым авторам и темам происходит и сегментирование СМИ по целевым аудиториям. Поэтому редакционная политика должна быть внятной для журналистов этой конкретной редакции и слушателей этой конкретной радиостанции. Какая разница зрителю канала ТНТ, какая у меня редакционная политика, что он вообще должен про меня знать? Да ничего не должен.

При этом в России нет СМИ, которые можно было бы назвать современными. Мы проспали вторую цифровую революцию. Современное профессиональное медиа должно состоять из трех частей: традиционного СМИ (если оно было раньше), интернет-сайта и социальных сетей. Это должны быть три разные группы людей с разными навыками. Я совсем недавно, весной 2017 года, принял решение создать на «Эхе» отдельную редакцию соцсетей. Пока же в России нет ни одного СМИ, которое сумело бы интегрировать социальные сети в свою деятельность. Мы все отстаем, потому что нам комфортно зарабатывать на тех брендах, которые мы когда-то создали.

И вместе с этим надо понимать, что Интернет не всемогущ и не вездесущ, а медийное интернет-пространство все же ограниченно. Блогосфера собирает огромную аудиторию, но это только добавление к профессиональной прессе. Если черпать информацию исключительно из блогосферы, то возникают риски принятия неверных решений на основании недостоверной и непроверенной информации. Ведь информация людям нужна прежде всего для того, чтобы принимать решения. СМИ тем и отличаются от соцсетей, что отфильтровывают ложь, проверяют свой контент и гарантируют его достоверность.

Я сам веду «Твиттер», но я бы не кодифицировал его как small media. Там я все-таки не Алексей Венедиктов, а Aavst. То есть в данном случае, как и в случае с моими журналистами, «Эхо Москвы» не отвечает за то, как журналист ведет себя в социальных сетях. После истории с твитом журналиста «Эха» Александра Плющева о гибели сына Сергея Иванова мы приняли на себя обязательство создать кодекс поведения журналиста в соцсетях. Мы его обсуждали, мы его голосовали, мы его создали, но я не ввел его в устав. Во-первых, он уже устарел, а во-вторых, весь этот проект начинался словами: «Журналист понимает, что его поведение в соцсетях…» В нем не было никакого императива, как себя вести; мы просто обращали внимание на проблему. И я до сих пор не знаю, как реагировать, когда журналист «Эха» пишет что-то в соцсетях. Я предпочитаю не реагировать. Я бы и на твит Плющева не стал реагировать, если бы председатель совета директоров «Газпром-Медиа» не уволил его абсолютно незаконно.

Тогда было понятно, что этот твит – только повод, чтобы контролировать кадровую политику главного редактора «Эха». «Кого хочу, убираю, кого хочу, назначаю», – думал покойный Михаил Юрьевич Лесин. Я не мог этого допустить. Кроме того, я считаю, что, хотя Плющев и был некорректен в своем высказывании, но это его право – быть некорректным в своем личном пространстве. Он взрослый парень, и главный редактор ему не воспитатель. Поэтому единственный компромисс, на который я тогда пошел, заключался в том, что я абсолютно незаслуженно и несправедливо отстранил Плющева от эфира на месяц.

При этом с Лесиным мы общались по-дружески и до, и после его отставки, но не были друзьями. И Березовский, и Лесин были врагами, которые хотели уничтожить «Эхо Москвы». Я это помню, я очень злопамятный. Именно поэтому я смотрю за тем, каким образом они ушли из жизни. Именно поэтому я не совсем доверяю официальным версиям. Есть очень много вопросов по смерти Лесина в Вашингтоне. Надо следить, надо быть наблюдательным, надо задавать вопросы. Были люди, заинтересованные в том, чтобы Лесин не разинул пасть. Лесин – это свидетель по делу об отъеме НТВ в 2000 году. Группа – я, мои коллеги, Владимир Гусинский – мы внимательно следим за расследованием гибели Лесина. Там есть вопросы, там есть дыры, но пока версию, которую высказал я о том, что это смерть насильственная, но случайная, никто не опроверг. Лесин мог подраться с кем-то на улице. Он был выпивши, и официально заявлено, что в его крови нашли много этанола. Может быть, его избили до полусмерти, он добрался до своего номера и умер. Или это целенаправленное убийство Михаила Лесина…

Возвращаясь к истории с твитом Плющева – самое важное в ней было то, что журналисты осознали, что их публичное поведение в соцсетях бросает некий отсвет и дает толкование, что это позиция «Эха Москвы». Именно поэтому очень многие мои журналисты записали в своих профилях: «Вообще-то я заместитель главного редактора, но здесь я – свободный человек». И это очень важно. Я не могу регулировать частную жизнь журналиста. Многие корпорации решают этот вопрос по-другому. Я не знаю, как правильно и как эффективно. Но прежде чем принять любую запретительную меру, я очень долго думаю. Для меня это архаичный ответ на модернистский вызов. Не соответствует моим правилам. Я боюсь подписать такую вещь: а вдруг это отбросит меня назад по сравнению с каким-нибудь «Шансоном» или «Ностальжи»? Вдруг от меня уйдут журналисты? И, кроме того, это неэффективно. Ведь тогда я буду вынужден сидеть и отсматривать «Твиттеры», «Инстаграмы», «Фейсбуки» многих людей. Я, может, и произвожу впечатление больного человека, но не до такой же степени.

Свой «Твиттер», у которого подписчиков больше, чем у любой газеты я считаю его пространством, где я могу высказаться более свободно. Там я могу вступить в полемику с неизвестными мне людьми. Могу «запостить» то, что мне интересно. В моем профайле указано: «Ретвит не означает согласия» – это означает, что это важная тема, и мне показалось важным, чтобы мои подписчики («фолловеры»), а их, на секундочку, почти 900 тысяч человек, с ней ознакомились. Это мой садик без забора, в который каждый может заглянуть. Кроме того, там я знакомлюсь с массой людей, получаю массу экспертных мнений. Это часть моей жизни. Но только моей – не эховской.

Хочу сказать моим читателям: не верьте тем, кто утверждает, что бумажная пресса скоро умрет. Я уже два года выпускаю исторический журнал «Дилетант» и вижу, как растут интерес и тиражи. И с «бумагой» это происходит во всем мире. Недавно американский журнал Newsweek, который несколько лет жил только в Сети, вернулся к бумажной версии. Газета «Вашингтон пост» начала наращивать подписную кампанию своей бумажной версии. «Бумага», пережив определенный кризис, сейчас становится своего рода «элитным блюдом – для тех, кто понимает». Поэтому соцсети будут естественным образом конкурировать с традиционными СМИ, но их не вытеснят.

Журналистика факта

Я убежден, что журналист должен выяснять правду вне зависимости от своих политических соображений. А не поступать как господин Габрелянов, который говорит: «Я никогда не трону три «П» – президента, премьера и патриарха». Это не журналистика. Если ты можешь достать правду, то пойди и сделай это, но обвинять человека в воровстве просто потому, что он тебе неприятен, не нужно.

В качестве примера приведу историю, когда журналисты напали на Игоря Шувалова, первого заместителя председателя Правительства России. Пресса писала, что он скрыл свою налоговую декларацию. На самом деле он не имел права публиковать ее, потому что этим занимается администрация. Но из-за внутренних разборок в администрации этого не сделали. А я достал эту декларацию и предъявил ее главным редакторам. В том числе тем, кто поддерживает Навального. Евгения Альбац читала декларацию с моих рук.

Я в той истории вступился не за Шувалова, а за журналистскую точность, за профессию, если хотите. Во-первых, это расследование «Фонда борьбы с коррупцией» было опубликовано на сайте «Эха Москвы», и ссылки во многих медиа шли именно на наш сайт. Во-вторых, я прочел его, когда оно уже висело у нас на сайте, и, зная, как устроена наша власть (может, немного лучше, чем юристы ФБК), я вдруг увидел в этом расследовании то, чего быть не могло. Вот не могло – и все!

Наша власть устроена так, что низшие чиновники за все свои поступки отчитываются перед вышестоящими. И все декларации, которые они подают, включая вице-премьера Шувалова, идут напрямую президенту и премьер-министру. ФБК, по сути, обвинила Шувалова в том, что он дерзко обманывал Путина и Медведева в течение шести лет, скрывая самолет. Зная Шувалова и устройство нашей власти, я поверить в такое не мог. У чиновников не принято обманывать президента и премьера, вот что хочешь, а этого нельзя: можете обманывать всех, но не их! Вот поэтому я и высказался. Все остальное – самолеты, корги – меня не очень волновало, потому что это все правда: да, он летает этим самолетом, да, на нем летают его собаки.

Но Навальный и его юристы утверждали, будто Шувалов не задекларировал свой самолет! При этом он 41 раз летал на нем в командировки на Дальний Восток, его сопровождали ФСБ и ФСО, встречали люди в аэропорту, и тут, как выясняется из расследования, он скрывает этот самый самолет! Свои квартиры в Лондоне, в Австрии не скрывает, а вот самолет, на котором летает по России, скрыл! От всех, включая президента и премьера! Этого не может быть. Или же президент и премьер все понимают и не против, чтобы Игорь Иванович летал на незадекларированном самолете?

На деле же есть публикуемая и непубликуемая части декларации, о чем, видимо, не знали юристы Навального. Есть указ Медведева от 2009 года, где сказано, что надо публиковать, а что нет. Но они в ФБК не видели полной декларации – и заявили, что самолет незадекларирован!

Для меня как журналиста важно установить факт – а уж как его воспринимают, меня не интересует. Пусть воспринимают как хотят… Я же не политик, как Алексей Навальный, который может недостоверный факт использовать для политической борьбы. Я журналист. В декларации Ольги Шуваловой указано, что она владеет фирмой «Северин». Об этом много писали и «Ведомости», и «Коммерсантъ». «Северин» отмечена в непубликуемой части декларации, что соответствует указу Медведева, потому что фирмы и акции не публикуются. Самолет записан на фирму, таким образом, он задекларирован. А они утверждали, что нет. Так вот я и исправил эту ошибку – а вокруг меня началась буря: раньше никто никогда не опровергал расследования ФБК ни в чем. Их противники молчали, а сторонники аплодировали, ничего не проверяя. Тут же началась атака на меня, тут же припомнили часы Пескова…

Я заступаюсь за правду, а не за чиновника или других людей! А правда в том, что часы были ему подарком за год до свадьбы! Поэтому все заткнулись с этими часами. И никто не вспомнил историю про фирму Навального в Черногории, где я таким же образом поступил и проверил все, доказав, что обвинение властей против Алексея – ложное? Почему не вспомнили «Кировлес» и нашу позицию по Олегу Навальному? Или по делу Надежды Савченко?

Для нас нет разницы! Если совершаются ошибки в расследовании – общественников или властей – мы, естественно, будем об этом говорить. Почему нет? В чем тогда работа журналиста? Вот, кстати, про яхты. Почему Навальный расследует дела Шувалова, а дела Сечина – нет? Что за избирательность? Так я отвечу: Шувалов – просто удобная фигура для битья. Он не опасен.

Политик Навальный использует любой повод для атаки на своих противников. И это политическая атака, а не юридическая. Но тогда и власть имеет право на политические атаки на своих оппонентов. Это нормальная борьба. Если вы хотите атаковать собачек – пожалуйста! Но при чем здесь борьба с коррупцией? Вы говорите, что чиновник совершил преступление – внимание! – перед президентом, потому что нарушил его указ о декларировании. Но ведь это не так! Мне нет дела до того, как это будут интерпретировать, кто меньшее зло, а кто нет.

Если наезжают, исходя из ложных, ошибочных утверждений, на Шувалова, Олега Навального, Савченко и так далее, – я буду об этом говорить. Мне все равно! Я не буду делить эти истории на истории своих и чужих, это не работа журналиста. У меня есть симпатии и антипатии в жизни, но работа журналиста – устанавливать факты. Навальный и ФБК – не журналисты, и у меня нет к ним претензий! Это у них ко мне есть.

Мне глубоко антипатична Надежда Савченко, но когда мы с «друзьями» из Кремля тем апрелем пили чай и они спросили: «Почему ты не веришь, что ее дело верно расследуют? Ведь все доказано уже!» – я сказал: «Там, в вашем деле, дыры!» Если бы уголовное дело меня убедило, что она совершила приписываемые ей преступления, я бы слова не сказал. Но я исследовал дело и понял, что она невиновна.

У меня одинаковая позиция ко всем. Да, это непривычно. Потому что у нас общество, к сожалению, поделилось на своих и чужих. Своих и чужих политиков, журналистов, хорошо, что на своих и чужих врачей еще не поделилось, а то одного положат оперировать, а другой пусть подыхает. После Крыма общество, на мой взгляд, просто отравлено радикализмом. Люди перестали друг друга слушать, перестали разговаривать. Нам на радиостанцию женщина прислала письмо о том, что мать ее прокляла за позицию по Крыму! Внимание, на дворе – XXI век! Так вот, я не хочу играть в эту игру, когда ради хорошей цели можно чуть-чуть прикрыть глаза на какие-то вещи. Или делать обвинения на основании тех документов, которых ты не видел. Как ты вообще можешь говорить, если ты не видел? Поэтому я опубликовал факт, ну и пошли дальше, так нет, обиделись, как дети.

Я считаю, что расследование поведения взрослых детей известных людей оправданно, если эти дети имеют отношение к действиям своих родителей, то есть когда речь идет о коррупции или подозрении в коррупции. Вот, например, никакого сомнения нет, что расследование деятельности детей прокурора Чайки – оно было просто необходимо, потому что они получали и получают контракты и бюджетные деньги благодаря своему отцу, скорей всего. И, конечно, здесь мы видим семейственность. И здесь расследование, вторгающееся в личную, в семейную жизнь, вполне допустимо и даже необходимо.

Нет, конечно, есть пресса специальная, есть программа «Пусть говорят», есть канал Life News, который расследует личную жизнь: как они бьют своих жен, как они разводятся – но это просто расследования… другого типа, что ли. Мы другими расследованиями занимаемся.

И когда мне заявляют, что я кем-то куплен, меня это совершенно не волнует. Есть факт или нет – вот что меня волнует. Я не буду оправдываться ни перед кем. Когда мне говорят «твой Навальный» или «твой Шувалов» – да мне все равно, я делаю свою работу. А аудитория «Эха» сама в состоянии сделать выводы. Вот Лимонов нас критикует, а когда ему шили дело, мы вставали за него, говорили, что оно, мягко говоря, высосано из пальца. Может, это кому-то не нравится, но я не встаю на сторону слабого. Я встаю на сторону правды, это звучит пафосно, но именно в этом моя обязанность как журналиста. И если слабый оказывается не прав, то, значит, он не прав!

Я очень позитивно отношусь к расследовательской деятельности Навального. Даже если она не является химически чистым элементом, он поднимает те вопросы, которые больше не поднимает никто. Поэтому все расследования Навального, даже с дырами, где очевидно, что кое-что притянуто за уши, мы публикуем на нашем сайте.

* * *

Политика конъюнктурна по определению, а настоящая журналистика такой быть не должна. Вот сегодня в стране, говорят, возобладала левая повестка дня. Против богатых, против частной собственности, мы даже не выясняем, насколько честно была получена эта собственность. А сразу выступаем – против богатых! Нельзя возить элитных собачек на самолете! Секундочку, а можно тогда возить кошечек на «Жигулях»?

Вот тот же Путин всегда очень тонко чувствовал настроения. Он безошибочно играет на том, что волнует массы. Помните историю в Пикалево? Ему все говорили, что не нужно туда ехать. «Не надо ехать на пожар», «Вы ничем не можете помочь», «Там не зальешь деньгами», «Если вы это сделаете, каждая деревня будет выжимать деньги». А он поехал – и выиграл. Если он чувствует, что в обществе вырос запрос на борьбу с коррупцией, то он будет использовать это до 2018 года на сто и двести процентов.

Но журналистика, даже следуя запросу общества, не может себе позволить скатываться в кампанейщину. И даже на фоне «левой повестки дня», даже говоря не просто о богатом человеке, а о чиновнике высокого ранга, мы можем лишь поднимать вопрос о законности. Имеет ли право чиновник на законно приобретенном транспорте возить законно приобретенных кошечек, собачек и попугайчиков? «Левая повестка» по этому вопросу очень проста: а, раз он богатый, нельзя! А почему? Почему богатому Потанину можно, а богатому Шувалову нельзя? Это и есть левая повестка дня.

Но проблема-то не в том, что кто-то летает на самолете, а в том, что люди либеральных взглядов призывают все делить поровну – вот это плохо для страны. Поэтому и нет ни одной либеральной партии. Все по-левому, все против богатых, отнять и поделить! Как большевики после 17-го года сделали «лишенцев», когда бывших богатых лишили всех прав. Вы хотите повтор 17-го года – вы его получите!

Другая любимая тема «левой повестки дня»: все богатые – жулики, которые завладели всем? Давайте смотреть, как они завладели всем. Я вот лично – идиот, не взял ваучер, не поверил – и это мои, только мои проблемы. Хотя я был знаком со всеми, кто был у власти. А другие поверили, и скупали эти ваучеры, и сделали бизнес. Ну так и что они должны сейчас сделать? Раздать свои деньги, распилить на части самолет, подарить Навальному одно крыло, а другое – Сечину? Что вы предлагаете? Вот сейчас все сложилось так, и нам никто не говорит, как выйти из ситуации. Нам говорят только про собачек корги – все стали кинологами! Где сущностная дискуссия? Почему не садимся и не обсуждаем, что 200 семей владеют огромным богатством и как сделать жизнь более справедливой? Нет такой дискуссии, только про собачек рассказывают нам! А в такой дискуссии должна участвовать вся страна.

Я знаю много людей в правящем клане, которые считают, что пора вводить, например, приватизационный налог в бюджет: ребят, вы когда-то давно получили много, у вас это останется, но будьте любезны заплатить налог. Говорят и о прогрессивной шкале налогов, чтобы 13 % осталось только у тех, у кого заработок меньше миллиона в год, а у кого больше, пусть, скажем, платят 20 %. Я лично готов платить 20 %, если и все остальные с таким же доходом будут. Вот что такое перераспределение собственности. И никто не предлагает конфисковать самолет или корги. Но такой дискуссии пока не состоялось, к сожалению.

Убийство Немцова

Память о Борисе Немцове у каждого своя. И если говорить о нем как о подло убитом в спину лидере оппозиции, это память у тех людей, которые принадлежат к этой оппозиции, поддерживают эту оппозицию. Часть из них выйдет на марш – мне не нравится слово «марш», но другого слова найти не могу – в память Бориса Немцова. Думаю, что другая часть людей, которая выйдет на этот марш, представляет не столько оппозицию как какую-то организованную политическую силу, сколько тех, кому неприемлемо то, что в Москве, и не только в Москве, убивают так подло и так демонстративно политика, светлого человека. Они, возможно, даже не разделяют его взглядов или не приемлют какие-то аспекты его поведения. Они не являются его политическими сторонниками – их просто возмущает сам факт подобного убийства.

Другая история – это то, что происходило в суде, и, может быть, это самое важное, для меня во всяком случае. Потому что, я уверен – я слежу за этим с самого начала – в том, что те люди, которые находятся на скамье подсудимых, принимали участие в убийстве Немцова. Но это не вся правда. А правда в том, что люди, которые организовывали и заказывали это убийство, даже не потревожены. И это напоминает дело Анны Политковской. Но у нас есть возможность снова и снова спрашивать Верховного главнокомандующего и президента Российской Федерации, почему это не сделано.

При чем здесь Путин? А при том, что один из людей, которые могли бы знать об организации этого убийства, – Руслан Геремеев, офицер Внутренних войск. Кому, как не главнокомандующему (и его ближайшим подчиненным), следует адресовать вопрос – как это офицер уже три года скрывается от следствия? Как это вообще может быть? И, конечно, это вопрос к президенту, который мы на пресс-конференции всегда задаем. Потому что на самом деле понятно, что те люди, которые сидят на скамье подсудимых, да и то не все, – они максимум исполнители.

Я вообще скажу крамольную вещь. Я хотел бы, чтобы это дело развалилось и чтобы присяжные вынесли приговор «невиновен», и тогда это дело будет возвращено в прокуратуру и Следственный комитет, и тогда Следственный комитет и прокуратура должны будут искать, скажем так, дополнительных виновных.

Именно мой корреспондент на всю страну произнес фамилию Геремеева. Где еще на всю страну произносят эту фамилию? Я же точно понимаю, что Путин ждал от «Эха Москвы» вопрос про Немцова. Его готовят, и он готовится. Можно было по-разному спросить. Но то, что мой парень (и мы с ним это обсуждали) назвал фамилии и Турчака, и Геремеева на всю страну, – это постановка вопроса, обозначение проблемы.

* * *

Насколько я знаю, президент, узнав об убийстве Немцова, был в ярости, в бешенстве. И это не задним числом придумали пиарщики. Я уже точно знал об этом на следующий день. Путин немедленно вызвал всех силовых руководителей, ночью подняв их из постелей. Предполагаемых киллеров взяли уже на третьи сутки. Это была очень крутая работа ФСБ и МВД, главного исполнителя взяли в Ингушетии, что не так легко. Его же и отдавать не хотели. Второго взять не успели. Он якобы подорвался на гранате. Пусть будет так. Но это первая история.

А вот – вторая. Надо понимать, что Рамзан Кадыров и та структура, которую он создал, являются опорой и страшилкой президента Путина. Как он может ее тронуть? Я не говорю, что Рамзан отдавал приказ. Но то, что его люди в этом замешаны, и то, что он их защищает, – это ставит большие вопросы. Поэтому я сказал Владимиру Владимировичу, что до тех пор, пока не будут найдены заказчики, мы будем вам много лет публично напоминать о том, что они не найдены. Но, на мой взгляд, надо четко разделять: исполнители – отдельно, организаторы – отдельно, заказчики – тоже отдельно.

Мы обязательно узнаем правду об убийстве Бориса. При Путине ли, но мы ее узнаем. Я бы не стал сравнивать это дело с убийством Кеннеди, где никто ничего достоверно не знает до сих пор. Там история гораздо более запутанная, а здесь более простая. И я знаю, что коллеги работают. Я знаю, что и часть следственной группы, которая считает делом своей профессиональной чести докопаться до истины, продолжает работать.

25 мая 2017 года я выступал на суде – без присяжных: суд хотел понять, «соотносимы ли показания с существом предъявленного обвинения». Я рассказал суду, что последний раз обстоятельно разговаривал с Борисом Немцовым в Израиле весной 2014 года. Он говорил мне, что не хочет возвращаться в Россию из-за того, что опасается, что тут его либо убьют, либо арестуют. Последний раз я видел его за четыре часа до убийства. Он приехал к нам на «Эхо». Мы разговаривали у меня в кабинете. Тогда он сказал, что угрозы из Чечни усилились после того, как он осудил нападение экстремистов на редакцию французского журнала Charlie Hebdo. Борис говорил, что угрожали ему «Кадыров и кадыровцы». Он тогда недоумевал. Он, напомню, подписи в свое время собирал для Ельцина за приостановление войны в Чечне, и остановил ее в итоге. Он говорил: «Ну как же так, я же их спас? Кадырова фактически спас. Его отца…» Я ему: «Так возьми охрану». Немцов ответил, что охрана вряд ли его защитит. Я бы назвал такое поведение легкомысленным. Сам я уже давно хожу с охраной – в мой адрес после убийства Бориса также поступили угрозы из Чечни. Я вообще всегда очень серьезно отношусь к тому, что говорит Рамзан Кадыров. Мне говорили, что опасно приходить и на это судебное заседание. Но мне было важно донести до суда все, что я знаю. Однако рассказать присяжным я так ничего и не смог – судья постановил, что мои показания «несоотносимы с существом предъявленного обвинения».

Мне тоже угрожали. По-разному – например, приезжаю домой, а перед дверью моей квартиры плаха с воткнутым топором стоит – еще и камера на лифт прикреплена, чтобы запечатлеть мою реакцию, и, несмотря на то, что я член Общественного совета МВД, «шутников» так и не нашли, не помогло даже то, что в подъезде ведется видеонаблюдение. Случай, в общем-то, экзотический, и мои высокопоставленные друзья, когда я им про это рассказывал, напрягались, потому что одно дело угрозы по электронной почте или по смс, пакеты, подброшенные на радио (нам белый порошок присылали), – здесь они смеются, но плаха с топором комичной им почему-то не кажется.

* * *

На сегодня люди, которые организовывали и заказывали убийство Немцова, даже не потревожены. Но я хочу знать правду. Судебный процесс, судебное расследование должно было хотя бы частично подтвердить наши подозрения. Оно ведь обязано было вестись не для «Кремля», а для нас, для тех, кто хотел знать правду. А тот, кто не хочет ее знать, он и так не знает. Даже если эту правду в режиме нон-стоп будет показывать Первый канал, он и так не будет знать.

Кажется, что власти настойчиво хотят стереть память россиян о Немцове. Появилась даже версия, что Путин мстит покойнику. В нее поверить трудно, но я знаю только, что власти – ни московские, ни федеральные – не хотят увековечивать память о Борисе Немцове в местах его гибели и его проживания. Для них такая табличка была бы ежедневным напоминанием о том, что они ответственны за гибель этого человека. В этом смысле я, вообще, удивляюсь Сергею Семеновичу Собянину. В отличие от Путина, у него не было личных отношений с Немцовым. В этом смысле он, кажется, человек нейтральный. И чем ему или еще кому-то помешала мемориальная табличка на доме, где жил известный человек, установленная в соответствии со всеми законами? По сути, московские власти попустительствуют хулиганам. Вот они свинтили табличку и принесли ее в полицию, а их надо было немедленно скрутить в том отделении. Это порча чужого имущества.

Такое отношение к памяти Бориса Немцова – явная ошибка властей. Мы видим, что в Москве есть места, где на месте убийства стихийно возникают мемориалы, как в случае с гибелью полковника Буданова. Я уж не говорю про Баумана, например, или великого князя Сергея Александровича. Говорят, на месте убийства не надо ставить памятников. А вы помните храм Спаса на Крови на месте убийства Александра II? Не памятник, а храм. Давайте снесем? И ходите тогда в Петропавловский собор, где он похоронен. Чего вы ходите в Спаса на Крови?

Я думаю, что очень правильно сказал Сергей Пархоменко, что сам факт открытия этой таблички не был новостью, а вот срывание таблички – стало. Но мы помним и не дадим забыть ни про Немцова, ни про убийство Бориса Немцова и будем задавать вопросы в первую очередь Путину – и это главное. Табличка – она, конечно, важна для многих людей, но важнее – чтобы были пойманы убийцы и заказчики. И я подвергся суровой критике за то, что утверждал, что присяжные должны были оправдать подозреваемых. Если бы оправдали подозреваемых – тогда дело заново бы открыли. А сейчас осудили – и как бы и все, и закрыли.

В Гамбурге на G-20 во время встречи Лавров-Тиллерсон наш министр иностранных дел упомянул о нежелании Кремля, чтобы переименовали площадь, на которой стоит посольство РФ в Вашингтоне, в площадь Бориса Немцова. Госсекретарь США Тиллерсон с помощью председателя комитета по иностранным делам сената Боба Коркера заблокировал проект этого решения. Однако в январе 2018 года муниципальный совет, несмотря на сопротивление Госдепа, принял положительное решение об этом переименовании.

* * *

Глава британского МИДа Борис Джонсон во время своего визита в Москву в декабре 2017 года пришел на место убийства своего тезки. Не на кладбище поехал, а на Большой Москворецкий мост, сказав при этом, что «правосудие должно восторжествовать». Это означает, что оно до сих пор не восторжествовало в понимании публичного политика. И именно поэтому он возложил цветы на место убийства, а не на Троекуровском, где похоронен Борис. Дело не закончено.

Надо помнить и наказать убийц Бориса Немцова. Мы как журналисты будем настаивать на этом, публично задавая вопросы, пусть даже не получая ответов. Ведь вопросы часто раздражают больше, чем ответы.

Навальный

Я называл Саакашвили украинским Навальным, а президент Путин назвал Навального российским Саакашвили. Алексей Навальный по разным причинам сейчас оказался единственным лидером протеста в России.

Подчеркиваю – не лидером политической партии, а именно лидером протеста. И это началось не сегодня. В первый координационный совет оппозиции входили все – от совершенно левого Сергея Удальцова до правых националистов, а также ультралибералов вроде Гарри Каспарова. И Навальный уже тогда очевидно выбивался в лидеры. Уже выборы мэра Москвы 2013 года показали, что он лидер протеста.

Когда Навальный стал представлять собой угрозу, его аккуратно пытались нейтрализовать, исключить из политической жизни. Аккуратно – это значит не применяя физического воздействия. Посадили брата, лишили его самого пассивного избирательного права (я сейчас не беру содержательную часть, дело «Кировлеса», – это смешная история, в том смысле, что она абсолютно пустая). Но Навальный – очень мужественный человек. Я не разделяю многие его политические взгляды, но он реально мужественный человек, это надо признать. Он стоит и борется с огромной системой, с огромной государственной машиной. Это не может не вызывать уважения.

Во власти есть разные точки зрения по поводу того, что надо делать с Алексеем Навальным. Это вопрос о том, кто среди этих людей и как представляет характер этой угрозы для Путина и для правящей команды. Мы помним, что когда верх взяла одна башня Кремля – его арестовали, когда вмешалась другая – отпустили. В Кремле нет единой точки зрения на то, как противодействовать этой угрозе.

Навальный в административной элите – человек «ничейный». В отличие от Ходорковского, который говорит о круглом столе, о соединении с частью команды Путина в случае переходного периода. Навальный является угрозой для административной элиты. Причем угрозой реальной. Он не говорит о соединении с этой элитой, ее прощении – у него гораздо более жесткие идеи: суды, люстрации, отстранения, посадки.

Да, сейчас разоблачения Навального бьют по Медведеву, и конечно же противники премьер-министра используют это в своей борьбе. Но это не значит, что это они создали Навального. Точно так же не Володин придумал реновацию, но использует ее в борьбе со своим политическим соперником – Собяниным.

Выбор мишени в лице Медведева, к слову, верный. Удары по нему, безусловно, дискредитируют конструкцию в целом, и Путина в том числе, поскольку тот не убирает премьера. По самому Путину бить бессмысленно, он «тефлоновый», к нему ничего не пристает. Если завтра объявить, что он ест на ужин христианских младенцев, 86 процентов населения скажут: «Ну и ладно. Может, ему еще принести?» Или не поверят. Или скажут, что это неважно. Поэтому Навальный верно перенес фокус на слабое звено. Но это уже политика, а не революция. Навальный политизирует, систематизирует, структурирует протест в своих политических целях. И играться метафорами и терминами типа «революция», «бунт», «протест» в связи с Навальным бессмысленно. Как-то Владислав Юрьевич Сурков сказал мне, когда мы разговаривали в его кабинете: «Послушай, здесь тебе не лингвистический клуб». И это правильно. Слово «революция» слишком пафосное.

Что мы видим нового у Навального? Возник стихийный протест молодежи. На мой взгляд, он совершенно несравним с протестом 2011–2012 годов, когда на улицу вышли в среднем 40-летние люди, у которых отобрали голос. Молодежи на этот голос «положить», он ей безразличен. Я думаю, что сейчас мы наблюдаем инстинктивную реакцию молодых людей прежде всего на образ жизни, на мракобесную позицию государства и возможные ограничения в Интернете. Надо помнить о том, что молодежь сейчас оказалась в зоне, которой руководят два мракобеса: министр образования и министр культуры. И у власти разорван диалог с молодыми людьми, власть ничего не делает, она их загоняет назад, предлагая жить так, как жили деды.

Я внимательно отсматривал фоторепортажи с открытия штабов Навального. Это молодые люди, которые не боятся. Они приходят, чтобы объявить себя волонтерами протестного движения – зная, что их сфотографируют спецслужбы, что их зафиксируют и занесут в различные черные списки, что к ним придут в институт или в школу.

И Навальный, и Путин – политики. Обратите внимание на историю с бюджетными местами в вузах. Девочка сказала, что количество мест сокращается, а Путин сказал, что нет, количество растет. Навальный говорит, что Путин лжет. Он берет период с 2000 по 2017 год и показывает, что количество бюджетных мест сократилось на 9,7 %. А я могу сказать, что за последние четыре года количество этих мест выросло. Цифры я взял из блога Навального, и он сам их прекрасно знает. 2014 год – 485 тысяч, 2015 год – 521 тысяча, 2016 год – 529 тысяч, и на 2017 год запланировано 530 тысяч.

То есть и Навальный не соврал, и Путин не соврал. Это и есть политика. Каждый передернул. Навальный взял за семнадцать лет, а Путин только за последние четыре года. Кто в итоге соврал? Никто не соврал. Политики, в отличие от журналистов, имеют право передернуть. Я же отношусь к этому философски. И Навального воспринимаю – пока, во всяком случае, – не как политического лидера, а как лидера протеста. Как «Доктора Нет».

* * *

Революционность ситуации заключается не в самом Навальном, а в том, что в крупных городах изменилось сознание молодежи, которая почувствовала угрозу своему образу жизни. Думаю, что на коротком этапе это серьезная проблема для власти. Можно вспомнить 1968 год во Франции, где молодежь тоже почувствовала угрозу своему образу жизни и практически уволила с поста президента национального героя Пятой республики генерала де Голля. Де Голль так до своей отставки и не понял, что случилось с французами, продолжая вести политику «как раньше». А пришедший ему на смену Жорж Помпиду начал с открытия центров современного искусства. Старый консерватор, которому было под шестьдесят, он тем не менее начал с наведения мостов с новым поколением! Он почувствовал, «догнал», как теперь говорят, эту необходимость. Бунтующим студентам не стали навязывать деголлевскую изоляционистскую политику, Франция пошла в Европу. И революционная ситуация 1968–1969 годов постепенно сошла на нет, потому что власть дала сигнал: ребята, мы вас слышим, мы для вас не угроза!

Молодые люди хотят всемирности, они не признают границ и ограничений. И сейчас мир предоставляет им эту возможность. А нынешняя российская власть ее закрывает или уменьшает. Вот откуда революционность сознания аполитичной молодежи. Это не про политику, это про образ жизни. Вы мне Интернет, поисковики, Telegram хотите ограничить? Нет, ребята, я с этим не согласен. Я уже привык, это мне принадлежит по праву. Я родился в Telegram’e с гаджетом в руках.

Разве не то же самое делает на Украине Порошенко, перекрывая доступ к «Яндексу» и «ВКонтакте»? Да, то же самое. Потому что украинская элита точно такая же, как и российская, особой разницы между ними нет. Это люди одного поколения, они все из Советского Союза, они действуют методами XX века, отвечая на вызовы века XXI. Они как крестьяне, которые, увидев паровоз, крестились, плевались, разбирали рельсы – потому что это пришел «сатана». Интернет – это тот же паровоз. А люди, которые этого не понимают, кричат: «Это сатана! Он везет террористов». Интернет, конечно, много чего везет, в том числе и террористов. Но не только, поэтому городская образованная благополучная молодежь этого не принимает. И в конце концов украинская молодежь вполне может востребовать очередной Майдан.

Правда, на Украине все обостряется тем, что она ведет оборонительную, отечественную войну. В такой ситуации народ очень многое допускает. Это как после терактов 11 сентября, когда американский народ допустил Патриотический акт, ограничивший его свободы. Тогда американцы поступились свободой, потом шаг за шагом ее отвоевывали у собственного правительства. Вот и Украина сейчас принимает «патриотические акты» – неэффективные и смехотворные. Но других методов и ответов она не знает, потому что ее лидеры такие же, как у нас.

Резкая реакция Навального на выдвижение Ксении Собчак кандидатом на пост президента РФ – она, в общем, правильная. По крайней мере, с его точки зрения. Очевидно, что часть его избирателей она забирает – это политическая борьба. А самая жесткая политическая борьба всегда идет между союзниками. За лидерство в определенной зоне, в определенном электоральном секторе. Мы видим, как Алексей в пух и прах разносит бывших соратников по Координационному совету оппозиции – и с точки зрения будущего он прав. Он выжигает поле. В России очень важно быть лидером. Россия – страна патриархальная. Здесь нужен глава. Один. И поэтому он таким образом выжигает – как и Путин – всех конкурентов на электоральном поле.

* * *

Решение не регистрировать Навального кандидатом на пост президента РФ я считал и считаю юридически сомнительным и политически недальновидным. И, цитируя великого Талейрана, отмечу – «Это хуже, чем преступление. Это Ошибка».

Это неправильное токсичное решение было абсолютно политическим. Потому что существовали как юридические аргументы для регистрации, так и юридические аргументы для нерегистрации. Решение, на мой взгляд, принимал лично Путин. Здесь сыграла, конечно, политическая история, и заявление на пресс-конференции Путина о Навальном, названном им «так называемым Саакашвили, который бегает по майданам», политически недальновидно, потому что оно только провоцирует майданы. Хотя я понимаю, что разрешить Алексею проводить кампанию было бы очень болезненно для Путина, включая личные нападки, стало бы мобилизацией всех антипутинских сил.

Выборы мэра Москвы в 2013 году показали, что Алексей Анатольевич пользуется значительной поддержкой избирателей. Решение Европейского суда по правам человека, а затем и Верховного суда РФ показали, что уголовные дела и приговоры против него возбуждены и проведены в судах с большим количеством отклонений от УК и УПК, содержат политические мотивы и вследствие этого должны быть отменены. Любой беспристрастный наблюдатель, не являющийся избирателем Алексея Навального, увидит невооруженным взглядом политическую подоплеку недопуска его к президентской избирательной кампании.

Надо сказать, что меня совершенно не удивил ответ Путина на встрече президента с главными редакторами СМИ в январе 2018 года на вопрос Сергея Яковлева из «Коммерсанта» по поводу его отношения к Алексею Навальному. Просто Владимир Владимирович впервые настолько публично сказал, что считает Навального иностранным агентом. Госдеп, по мнению Путина, заинтересован в продвижении Навального «если не на руководящий пост, то внутрь политического руководства страны». Это как? Они рассчитывают, что Навальный будет назначен Путиным министром?.. Чего – министром финансов или министром, я не знаю, промышленности и торговли? Но Путин действительно так думает, в этом я уверен.

Кандидаты в президенты

Грудинин

Выдвижение Павла Грудинина на пост президента от КПРФ – это, на мой взгляд, очень любопытный и крайне изящный ход руководства компартии, прежде всего, с точки зрения сбора электората. Что мы видим? В отличие от достаточно статичного и давно всем нам привычного Геннадия Андреевича Зюганова, появляется человек с хорошей речью, хорошей энергетикой, который успешно занимается бизнесом. Такой абсолютный капиталист – и тут, в общем, даже вопросов нет – человек, который реально оппонирует политике правительства, выдвигает другие предложения.

В 2004 году (между двумя сроками Путина) КПРФ уже выдвигала на пост президента не Зюганова. Коммунистический кандидат Николай Харитонов тогда набрал 9 млн голосов (13,6 %) и занял второе место. Сам Зюганов на выборах президента набирал: в 2000-м – 22 млн, или 28 %, в 2008-м – 13 млн, или 18 %, в 2012-м – 12 млн, или 17 %. Но сейчас, говорят, семья против президентской кампании. Сердце может не выдержать нагрузок. Да и соратники теснят.

Почему КПРФ выдвигает именно Грудинина и на какой электорат рассчитана его кандидатура? Задача его выдвижения, насколько я понимаю, состоит в следующем: первое – Грудинин – не член КПРФ. Отсюда его поддержка со стороны различных левых организаций. Грудинина поддержал Левый фронт Сергея Удальцова и, я бы сказал, Максима Шевченко. То есть он такой «собиратель электората» на левом фланге. Из кого состоит этот электорат? Традиционный электорат КПРФ Грудинин и так удержит. Никуда эти 13 миллионов человек не денутся, они у него в кармане. Кроме того, есть некое обновление под красным знаменем КПРФ. Но это еще не всё. Стратегия внутри штаба, который, кстати, возглавляет Зюганов, – всячески педалировать сходство Грудинина со Сталиным, я имею в виду, конечно, его внешнее сходство, не идейное. И уже на некоторых предвыборных плакатах и брошюрах начинают всячески увеличивать седину усов и вставлять кандидату от КПРФ в руку трубку. Хотя сталинистов на самом деле не так много, но есть люди ностальгирующие, и вот все эти осколки крайне левых и сталинских движений миллион, два, три… голосов наберут.

Но и это еще не все. Риторика Грудинина очень похожа на риторику молодого Жириновского. Для КПРФ главный враг и главный конкурент за электорат – это Владимир Вольфович. И вся имперская риторика (условно – «вымыть сапоги в Индийском океане») будет работать на отрыв электората от Жириновского. На выборах в Государственную думу КПРФ и ЛДПР собрали по 13 миллионов голосов, и совсем чуть-чуть не хватило Жириновскому, чтобы стать второй партией в парламенте, отняв у КПРФ «серебро». Когда шел подсчет голосов, это, насколько я знаю, довело руководство компартии чуть ли не до истерики. Для них очень важно остаться второй политической силой в стране.

Поэтому перед Грудининым стоит непростая задача – с одной стороны, собрать голоса как левых (традиционный электорат КПРФ, сталинисты, имперская часть электората Жириновского), так и умеренных левых реформаторов – социал-демократов, которые стоят за европейское ведение бизнеса. Здесь кандидату от компартии и карты в руки: «Я же – бизнес, ребята! У меня 42 % моего ЗАО, я же торгую клубникой, зарабатываю деньги, плачу большие налоги. Во как надо работать!»

Поэтому Грудинин, на мой взгляд, – это серьезно, если он не будет делать электоральных ошибок. Насколько я знаю, КПРФ поставила задачу собрать не менее 15 миллионов голосов. То есть при явке в 60 % кандидат КПРФ должен будет набрать 25–30 % голосов. Возможно? Возможно. Одна из самых больших загадок – как он будет собирать голоса в крупных городах. Крупные города, в общем, и не сталинистские, и в них живет средний класс, а не латифундисты, как Грудинин.

И очень важным будет его показатель в Москве и области, потому что по слухам, доносящимся из коридоров КПРФ, выглядывая из-за серпа и размахивая молотом, в случае, если компания пройдет удачно и он будет вторым после Путина и наберет больше, чем Зюганов на прошлых выборах, то может быть назначен губернатором московской области вместо Андрея Воробьева. Поэтому сколько соберет в московском регионе и конкретно в Московской области Павел Грудинин, где находится его «Совхоз имени Ленина» (на самом деле никакой не совхоз, а закрытое акционерное общество с акционерным капиталом, вполне себе капиталистическое) – это очень интересная история. Серьезный игрок, серьезный кандидат.

При этом очевидно, что если Грудинин займет второе место и станет губернатором, то, скорее всего, без труда вольется в существующую политическую систему. Мы видим губернаторов-коммунистов. Недавно Зюганов выступал на Госсовете по реновациям, где говорил: «Наш губернатор-коммунист вместе с министром таким-то…» В этом смысле, если не говорить об электорате КПРФ, а только о бюрократии компартии, то она просто представляет из себя левое крыло партии Путина.

Собчак

Выдаю государственную тайну – Владимир Владимирович Путин не крестный отец Ксении Анатольевны Собчак. Ее крестный отец – отец Гурий из Александро-Невской лавры.

На протяжении полутора месяцев до объявления Ксенией своего желания выдвинуть свою кандидатуру на пост президента я несколько раз с ней разговаривал. На мой взгляд, она была в сомнениях, и это не было импульсивным решением. Я бы сказал, что еще за неделю до объявления мы с ней сидели, пили чай и про это разговаривали. Поскольку никакого решения не было, то я о ее выдвижении узнал так же, как и все остальные, – из ее письма, выложенного на сайте газеты «Ведомости».

Я с самого начала говорил Ксении – теперь я это могу сказать, – что я очень скептичен по отношению к ее выдвижению, исходя, во-первых, из той политической конфигурации, которая складывается накануне президентских выборов чисто практически. Во-вторых, я до сих пор до конца не понимаю ее целей – ни публичных, ни не публичных. Я говорил ей: «У тебя громадные моральные риски – для меня это главное, – ты будешь обложена дерьмом с головы до ног (ну это бог с ним) людьми, которые еще раньше были тебе близки, и у тебя могут возникнуть проблемы с теми людьми, разделяющими даже приблизительно одинаковые с тобой взгляды, кто не захочет тебя понять, как не понимаю тебя я». Я говорил ей, что их с Навальным попробуют стравить, сделать копьями против друг друга. И мы видим, что именно так и получилось.

На первом этапе президентской кампании моя позиция неизменна: надо регистрировать всех. Навальный, с моей точки зрения, имел право на регистрацию, Собчак имеет право на регистрацию, Удальцов имеет право на регистрацию, Путин имеет право на регистрацию – есть же люди, которые говорят, что это четвертый срок Путина, и он не имеет права на регистрацию, – и пусть решат избиратели. Для меня это самое главное и самое важное. Такой моя позиция была давно, еще до разговора с Ксенией.

Надо отдать Ксении должное – она абсолютно стальная. Это, кстати, показало ее известное интервью у Соловьева. У его передачи были рейтинги в семь раз выше, чем обычно. Они пришли на Ксению, а не на Соловьева. И после программы в ее сторонники записались десять тысяч человек. Абсолютно смелым поступком Ксении была поездка в Чечню. Те, кто ее критиковали за это, просто не понимают, как в Чечне все функционирует. Собчак реально могли там угробить противники Кадырова, чтобы подставить его. Приехали, выстрелили два раза – а виноват будет Кадыров. То есть это была ситуация с огромными рисками. Насколько я знаю, никаких согласований не было. И, кстати, министр по внешним связям, печати и информации Чеченской Республики Умаров сказал: «Почему она не позвонила? Мы бы ей охрану выделили. Почему мы должны узнавать, когда только сел самолет?» Она летела обычным рейсом. Умаров как раз высказывал те опасения, что противники Кадырова, который отвечает за безопасность в республике, могли что-нибудь с ней сделать.

Я не считаю Собчак марионеткой Кремля. Наоборот, в Кремле многие не знают, что с ней делать. Ксения своим выдвижением поставила многих в неудобное положение. Те же самые люди, когда Навальный взял подписи муниципальных депутатов «Единой России», начали кричать, что он кремлевский проект, что он марионетка. Никакой Навальный не кремлевский проект, никакая Собчак не кремлевский проект. А вот то, что Кремль, администрация президента, безусловно, использует любую политическую ситуацию, кто бы как ни выступал – Грудинин так Грудинин, Собчак так Собчак, Жириновский так Жириновский, Явлинский так Явлинский. Ну, а как иначе?

Мне глубоко противен тот образ, который ей создают ее бывшие друзья – стебаются над ее внешностью, фамилией и т. д. Это не является для меня аргументом в политической борьбе. Точно так же другие стебаются над внешностью и фамилией Навального, всячески препарируя ее в соцсетях.

Собчак – это проект, который я бы назвал проектом больших городов. Посмотрим, насколько праволиберальный электорат может преодолеть свое отвращение к гламуру, поняв лозунги и программу Ксении. Очень важно посчитать, сколько голосов она соберет в трех городах-маркерах – Москве, Санкт-Петербурге, Екатеринбурге. Очевидно, что, если соберет достаточно, то, скорее всего, двинется дальше: с партией, с кандидатами в мэры и т. д.

Ходорковский

Почему Путин выпустил Ходорковского из тюрьмы и отпустил его за границу – этого, конечно, не знает никто, но предположение у меня есть. В глазах президента это стало выглядеть неэстетично – присудить уже отсидевшему почти одиннадцать лет третий срок, придумывать новые обвинения. Нет, это слишком, поэтому он все взвесил, счел (другой вопрос, ошибочно или нет), что угроза сущностной не является, прикинул: выигрываю это, это, это и это, проигрываю то… То есть – 4:1…

Почти сразу после того, как Ходорковский оказался в Берлине, я с ним встретился. Это было 7 января 2014 года. Я, собственно, летел в Берлин к Юлии Владимировне Тимошенко, но вместо нее мне «подсунули» Михаила Борисовича. Юлия Владимировна меня не приняла со словами: «Вы мужчина, а я плохо выгляжу. – Она же в больнице была. – Когда буду выглядеть хорошо, тогда со своим микрофоном и приходите». Так мне передали. Ну не зря же я все-таки летал – поняв, что Михаил Борисович тоже там, я нашел его и встретился. Мы с ним обсуждали Украину и Россию. Как мне кажется, он, как и большинство наблюдателей, не ожидал такого развития событий. Хотя аналитик вообще он по жизни крутой. Не ожидал, не верил, не допускал. Он мне не сказал этого, но я так понял.

В первом разговоре с ним я чувствовал политика, и когда через два с лишним месяца встретился с ним еще раз, то понял, что на происходящее он действительно, смотрит с этой точки зрения. Но с точки зрения политика не действующего. Политика – это все-таки борьба за власть, а он в ней пока напрямую не участвует. Мне кажется, что лично становиться неким публичным лицом (а политик – это, естественно, лицо публичное) он не очень-то и хочет. Участвовать идеями, организацией, деньгами, поддержками, наверное, может, а вот становиться публичным лицом, куда-то избираться – это вряд ли. Не почувствовал я в нем и президентских амбиций. Может быть, он меня обманывает. Меня все обманывают, а я обманываться рад. Но я не почувствовал. Хотя обычно чувствую такие вещи. Может, потом что-то будет. Но не почувствовал, второй раз не почувствовал. И это меня удивляет.

Конечно, Михаил Борисович является конкурентом Алексея Навального, а теперь и Сергея Удальцова. Конкурентом на роль альтернативного политического лидера, назовем это так. Если что-то случится и нынешняя политическая партия Путина, точнее, нынешняя политическая бюрократия вынуждена будет искать нового лидера не в своих рядах, то она будет выбирать между Ходорковским, Навальным и Удальцовым.

Ходорковский и Навальный абсолютно разные. Ходорковский является сторонником мирного транзита власти, а Навальный, грубо говоря, на сегодняшнем этапе считает, что главным является массовое движение, а не движение интеллектуалов. На мой взгляд, это принципиальная разница в выборе пути, в выборе стратегии. А цели у них одинаковые.

* * *

С одной стороны, Ходорковского эта десятилетняя отсидка, конечно, изменила. Я его знал до ареста, не очень близко, но знал. На мой взгляд, Ходорковский – мощный пример несломленного человека. Он изменился, но не поломался. Он мог договориться. Я знаю, к нему заходили и в ходе его отсидки, и после его отсидки. А вот до отсидки он договориться не мог. Потому что те меры, которые он предпринимал перед отсидкой, свидетельствуют о полном непонимании им – и теми, кто стоял за ним, теми, кто его подталкивал к этим действиям, – Путина.

Путин не собирался ни с кем делиться. Те люди, которые привели Путина к власти, считали, что он должен с ними поделиться властью, как это сделал Ельцин в 1996 году. Но Путин – не Ельцин. У него другое видение. Он тоже видит свою миссию. И она в другом. И поэтому столкновение между теми людьми, которые при Ельцине были могущественными, и теми людьми, которые пришли в лице Путина, было неизбежным. Вопрос был только в форме этого противостояния. Так что еще легко отделались – одним Ходорковским.

Михаил Борисович мог не рисковать и спокойно жировать. Деньги есть. Я знаю, что его товарищи в Лондоне предлагали его ввести в британский политический истеблишмент. Некоторые из его бывших партнеров являются крупнейшими спонсорами Консервативной партии Терезы Мэй. Но он отказался: «Нет. Я занимаюсь Россией…»

И в то же время он не изменился. Ходорковский, видимо, как-то заморозился там, если это возможно, – он такая же счетная машина: холодный, внимательный (глаз у него внимательный), скрытный, и если вы думаете, что он мне что-то открыл, ошибаетесь. Ничего! – вернее, то, что Михаил Борисович сказал, значения не имеет – это шелуха.

Ходорковский совсем не похож на Березовского. Ходорковский гораздо более стратегичен, чем Березовский. Тот был тактик. Ходорковский – стратег.

Он не изменился, и это, наверное, удивительная история. Своих друзей-каторжан – у меня много таких, которые сидели, – я спрашиваю: «Слушайте, а как это может быть, чтобы человек на десять лет как бы замерз? Вот он из своей богатой комфортной жизни переместился в тюремную камеру, и это все сопровождалось унижением. За решеткой он провел десять лет с сознанием того, что, вероятно, никогда оттуда не выйдет и там же, когда умрет, его и похоронят… И вдруг: бах – оказался в Берлине. Сначала был ошарашен, на первой встрече было видно, что еще в себя не пришел, а сейчас все по-прежнему».

Реновация в Москве

Есть конспирологическая версия, что история с реновацией в Москве была затеяна для того, чтобы переключить внимание граждан с антикоррупционной повестки. Версии бывают правдоподобные, неправдоподобные и тупые. Вот это – тупая версия. Я знаю, кто был инициатором реновации – им был сам Сергей Собянин. Знаю, почему он это затеял: потому что он решил сделать космический проект. Понимаете, дороги и парки забудутся, людям будет казаться, что они были всегда, а вот жилье они будут помнить. Как помнят до сих пор, что Хрущев вывел из подвалов и сараев их бабушек-дедушек и поселил в отдельных квартирах.

А вот дальше был уже чистый Черномырдин: хотели как лучше, получилось как всегда. Пришли другие интересанты – финансовые структуры, строительный комплекс, политические тяжеловесы, ТСЖ и другие объединения жителей, которые стали тянуть одеяло на себя. И все было испоганено тем, каким образом это было сделано. А когда речь идет о массовом переселении горожан или даже об оказании им какой-то комфортной услуги, во главу угла должны быть поставлены именно люди, а не градостроительные проблемы. Казанский мэр Ильсур Метшин это очень внятно мне объяснил в своем интервью. В Москве же все было сделано наоборот, на первом месте оказались интересы градостроения и строительного комплекса. А к переселяемым отношение такое: «А мы им и так делаем лучше! Мы лучше знаем, где им лучше!»

В Казани, где это сделали уже десять лет назад, начинали с того, что разговаривали с людьми, а не выделяли градостроительные участки. Людям надо доверять. Хотелось бы верить, что сначала выйдет Сергей Собянин весь в белом и будет обсуждать с москвичами этот закон и рассматривать их предложения: «Ребят, давайте поговорим по процедуре». Вот дом, вот он стоит конкретный, вот 100 семей, вот 99 за, одна против. Как решаем вопрос? Как решаем вопрос с этой одной семьей? Когда будет ответ, идем дальше. Все остальное не имеет значения.

Мэрия Москвы сейчас уже находится в цугцванге. Она вынуждена либо настаивать на своем, либо отступать. При этом у нее два фронта – собственно жители, которые, скажем так, растеряны, и федеральная власть, внутри которой есть конкуренты господина Собянина на пост премьер-министра, в любую секунду готовые ласково поставить ему братскую подножку. Что и было сделано Государственной думой, которая перенесла второе чтение законопроекта о реновации. Таким образом, сейчас москвичи голосуют за неизвестно какой закон, а Собянин благодаря деятельности Володина выглядит клоуном. Вот где тяжеловесы подтянулись. В их интересах показать, что Собянин совершает управленческие ошибки, усилить их и углубить, вырыть ямку. А господин Володин да, очень рад, я думаю, и потирает ручонки, потому что теперь Собянин как кандидат на пост премьер-министра завяз в московской проблеме, а у него, наоборот, открылись возможности.

Собянина неверно информировали о потенциале протестной активности? Возможно. Этот потенциал, безусловно, недооценили. И уж точно недооценили тот факт, что этот протест оказался надпартийным, то есть не навальновским, парнасовским, яблочным или коммунистическим. В данном случае людей объединил страх перед переселением. Когда какие-то барышни собирают в Москве 20-тысячный митинг, не имея ни инфраструктуры, ни поддержки, это о многом говорит! И это только начало. Посмотрим, кто оседлает протест.

История с реновацией сложная. По идее, она совершенно замечательная, просто ее стали по-уродски продавать. Надо было по-другому это все организовать, объяснять москвичам. На мой взгляд, команда Собянина отнеслась к этому как к градостроительной проблеме, а это человеческая проблема. В итоге – впрягли лошадь мордой к телеге. Сама по себе лошадь – это неплохо, и телега – неплохо. Но надо правильно впрягать.

Сечин против Улюкаева

Я ожидал большого срока для экс-министра экономического развития Алексея Улюкаева, которому в итоге суд дал восемь лет строгого режима. И к тому были все основания. Тем, кто внимательно наблюдал не только за самим процессом, а за тем, что шло вокруг него, и за реакцией людей, скажем, принимающих решения, включая президента Российской Федерации, было очевидно, что дело не во взятке предполагаемой – и, на мой взгляд, недоказанной – в два миллиона долларов, и не в корзинке с колбасками. На мой взгляд, в этом деле существует что-то более глубокое. И, конечно, не Сечин, как пишут многие наблюдатели, посадил Улюкаева. Улюкаева посадил Путин. Это надо понимать очень хорошо. Игорь Иванович Сечин без решения президента на это бы не пошел никогда. В этой истории он выступал лишь оператором президента. Так что я немного защищу Игоря Ивановича.

Будет ли какое-то развитие этого дела, я не знаю. И кто это может знать? Нет, конечно, я думаю, будет апелляция в Мосгорсуд, но, повторяю, поскольку очевидно, что решение – впрочем, так же, как и по Навальному – принимал лично президент Путин (для меня в этом нет никакого сомнения), то и последующее развитие будет связано с последующими решениями Путина.

Те, кто внимательно следил за процессом, понимали, что взятка не доказана. Даже, предположим, что она была – она не доказана. Мы видим, что свидетелями требования взятки были два человека: это сам, собственно, Сечин и глава ВТБ Костин. Они не допрошены в суде. Почему-то. Мы видим, что заявление о попытке вымогательства взятки написал человек со слов другого человека, а не со слов того, от кого требовали эту взятку. Мы это тоже видим. Я имею в виду начальника службы безопасности «Роснефти» генерала ФСБ Феоктистова. Он не присутствовал на предполагаемом вымогании взятки, а написал заявление – и подписал его – со слов другого человека, что в УПК, в общем, не должно работать.

Я напомню самый главный элемент всего дела Улюкаева. На большой пресс-конференции Путина в 2016 году наш корреспондент Алексей Соломин задал ему главный вопрос той пресс-конференции: «Знаете ли вы версию Алексея Улюкаева о том, что произошло на самом деле?» И получил абсолютно грубый ответ Путина: «Мне это не надо. Мне достаточно оперативных данных». И вся элита это услышала. У меня потом спрашивали: «А как твой мальчик это спросил?» А что он должен был спросить? По-моему, это интересный вопрос, а ответ еще интересней.

То есть дело не во взятке вовсе. Я предположу, что с позиций президента Улюкаев совершил какое-то другое преступление – может быть, есть какие-то расшифровки разговоров или что-то еще. Это не имеет никакого отношения к истории с «Башнефтью», решение по которой было принято лично Путиным в августе, и поэтому в октябре вымогать взятку за исполнение августовского решения Путина мне кажется смешным.

Дело Улюкаева мне напоминает историю взаимоотношений Путина с Саакашвили. Почему Путин ненавидит Саакашвили? Я помню, когда Михаил Николаевич в качестве президента первый раз приехал в Москву, он говорил мне, что перед встречей с Путиным пошел в церковь и помолился о том, чтобы наладить с ним отношения. Но Саакашвили первым из глав бывших республик СССР, не считая стран Прибалтики, взял курс на абсолютный разрыв с наследием Российской империи, Советского Союза, отрыв от России. Он жестко и внятно взял курс на Запад. Путин, на мой взгляд, расценил это как измену, предательство: православный народ, двести лет – с Георгиевского трактата о переходе Грузии под протекторат России были вместе, и вот президент, который, видимо, сказал при встрече какие-то ему ласковые слова, затем взял курс на сближение с НАТО и ЕС. Кроме того, я думаю, что Саакашвили очень нелицеприятно отзывался о Путине в каких-то частных беседах. Он бывает груб и со своим кавказским темпераментом, вероятно, в личных беседах о Владимире Владимировиче говорил вещи чрезвычайно оскорбительные и неприятные. Эти слова были записаны и положены Путину на стол. И хотя это лишь мое предположение – реакция Путина по отношению к Саакашвили на протяжении вот уже почти пятнадцати лет всегда была негативная.

В ситуации с Улюкаевым, зная президента, я уверяю, что дело не в корзинке с колбасками, в которой между колбасками лежало два миллиона долларов. Это невозможно. Улюкаев, по мнению Путина, совершил что-то такое, что нельзя делать публично, потому что это дискредитирует совершенно других людей. И ему «сшили» обвинение во взятке, чтобы закатать его на восемь лет или для того, чтобы он попросил прощения, помилования.

Любой приговор, любое публичное действо имеет как часть несущую, так и часть демонстративную. Я думаю, что элита прекрасно знает, что дело не во взятке. Я думаю, что те элиты, которым, может быть, этот сигнал – дело не во взятке – направлен, смущены тем, что они не знают, в чем дело. И вот это может быть сигнал: «Ребята, я за вами смотрю. Только попробуйте вильнуть, только попробуйте спрыгнуть с корабля. Только попробуйте сделать попытку к бегству. Я вас достану. По другим обвинениям».

Нельзя же вменить человеку в вину, что он хочет бежать с корабля? Нельзя. Нельзя же поставить человеку в вину, что он в частных разговорах мог обрушиться с критикой на позицию президента по каким-то вопросам? «Так значит, предатель и лицемер? Ты мне в лицо говоришь одно и меня поддерживаешь, а в разговоре со своими близкими или по телефону с кем-то ты говоришь совсем другое?! На тебя нет надежды». Вот в чем здесь дело и вот в чем сигнал элитам, а не во взятке.

Если бы я был присяжным и Путин был бы присяжным, если бы мы сидели с ним в коллегии присяжных и я бы сказал, что Улюкаев виновен на основании тех доказательств, которые представлены в суде, Путин бы размазал меня по столу как юрист, просто бы размазал. Я это хорошо понимаю. Любой юрист размажет. И любой присяжный размажет, потому что не доказано. И это означает, что там находится какая-то другая история, о которой даже Улюкаев может не догадываться. Он сказал и забыл. Он сделал и забыл. Он не знает и не понимает. «А ты сам вспомни, что ты сделал… – мы помним такие периоды в истории нашей страны. – Ты сам расскажи, сам повинись, и тогда, может, тебе скидка выйдет». А в чем виниться-то? – вот же вопрос. И это не мои фантазии, я говорю со знанием дела.

Для Путина нет разницы между третьим и четвертым сроком. Это люди, которые наблюдают извне, могут видеть, как третий срок стал чрезвычайно консервативным, а четвертый станет реакционным и мракобесным. А для него это нормальное скольжение, для Путина. И сигналы элитам – а Путин уделяет больше внимание разного рода сигналам – это тоже содержится в этом приговоре. Но мы этого не знаем точно, мы может только предполагать. Потому что реакция Путина на пресловутой пресс-конференции всего через месяц после ареста Улюкаева была большой неожиданностью для всех…

Можно говорить, что Улюкаев жулик. Но тот процесс, который сейчас идет, те доказательства, которые представляет сторона обвинения, – они неубедительны. Может, его надо посадить, расстрелять, казнить, четвертовать – за другое. Значит, собирайте материал – доказывайте это другое. Но вот тот процесс, который был, – это все неубедительно. Приведу пример. Сечин в своих показаниях пишет, что Улюкаев ему позвонил. Это правда, но не полная. История в том, что Улюкаев «возвращал звонок», как принято говорить. То есть это отфиксировано в следствии, что приемная Сечина позвонила в приемную Улюкаева и сказала, что Игорь Иванович хочет переговорить. И Улюкаев через 20 минут ему отзвонил. Вроде бы правильно: Улюкаев позвонил Сечину. Но это же неправда. Он возвращал звонок. И таких деталей очень много. И то, в чем обвиняют Алексея Валентиновича, просто совсем не убедительно, совсем.

Другое громкое дело – дело «Седьмой студии» и Кирилла Серебренникова. Я с Серебренниковым незнаком. Я, вообще, человек некультурный, и я не видел ни одной постановки. Но его дело – фальсификаторское, сконструированное. Чтобы это понять, нужно просто читать документы. Мы знаем, что человеку вменяется, что он не поставил спектакль, который идет уже много лет. При этом он не имел права финансовой подписи. Суд – штука формальная. Человек не имел права финансовой подписи. Можно сказать: он создал группу. На чем вы это основываете? На показаниях одного человека? Это просто слова. Я могу сказать, что Владимир Владимирович тоже создал группу… балетную. Поэтому надо относиться к подобным вещам чрезвычайно осторожно и наблюдательно.

Все эти громкие процессы проделываются демонстративно и не ради экономических или юридических целей, правосудия. Адресат – либералы: смотрите, что будет. Улюкаев, Белых, Серебренников – смотрите на эти демонстративные, шумные задержания с доставкой из Петербурга в Москву (Серебренников), со спецоперацией в ресторане (Белых)… Людей из противоположного лагеря тоже сажают – но тихо. Как Квачкова. А этих – громко, и президент неоднократно говорил, что ему доставили оперативную информацию, она его убедила, и доверие к человеку утрачено.

Если вы не хотите, чтобы людей сажали по ложным обвинениям, вы должны внимательным образом услышать то, что сказал Алексей Улюкаев в своей заключительной речи. Обвинение его во взятке, с моей точки зрения – а я выслушал весь процесс, – ложное. А значит, он не должен сидеть. И абсолютно неважно, какая у него биография. Если вас будут сажать, я хочу, чтобы вас посадили по справедливому обвинению, а не по ложному. Товарищ Берия, я напомню, не был английским шпионом. Товарищ Берия был расстрелян а) несправедливо и б) незаконно. И ничего не сделаешь. Он не был английским шпионом. Это ложное обвинение. Он был посажен и расстрелян по ложному обвинению. И неважно, что это товарищ Берия.

Я человек в данном случае необъективный. Я знаю Алексея Валентиновича давно. Я общался с ним довольно много в свое время. Он же действительно писатель, он пишет прозу, пишет стихи. Не без художественных изысков, но искренно. Зная Улюкаева, я могу сказать, что эту речь ему не адвокат написал. Эта речь не только произнесена, но и написана самим Улюкаевым. Мне кажется, что он сжег мосты после своей речи. Он этой речью не вымаливал прощения, не давал намеки, что, мол, ребята, давайте договоримся, а просто взял и сжег мосты.

Улюкаев сказал в последнем слове: «Я виноват в том, что сделал для страны слишком мало, шел на компромиссы, пытался выстраивать отношения, лицемерил, участвовал в общем хороводе, а когда попал в эту ситуацию, понял, с какими бедами сталкиваются и живут люди, какая несправедливость есть. Когда у тебя все хорошо, этого не замечаешь. Простите меня».

И он этой речью обидел очень многих своих товарищей, которые его поддерживали, которые продолжают служить. Вот ему можно так сказать, а им еще нельзя. Зачем же он описал работу в правительстве и, вообще, в бюрократии как лицемерие, как получение корзинок с вином и колбасами?.. А основная часть бюрократии хотела бы, чтобы дело Улюкаева быстро забыли, потому что это двойной удар: один по Сечину, другой – по Улюкаеву. Это процесс о нравах высшей бюрократии. И в последнем слове Алексей Валентинович про их нравы сказал то, чего не говорили ни адвокаты, ни прокуроры, ни судьи, – что огромная проблема лежит в области этики поведения госслужащих, которым наплевать на то, что про них думают все остальные 140 миллионов. Вот этим и ценна речь Улюкаева на суде.

И даже Алексей Навальный, который про Улюкаева все время говорил сквозь зубы, в своем блоге написал: «Прочитайте эту замечательную речь. Прочитайте и распространите». Думаю, что в данном случае мы имеем право внимательно прислушиваться к тем, кто садится в тюрьму несправедливо, независимо от их предыдущей биографии.

Взятка не доказана. Более того, генерал ФСБ Иван Ткачев подписал решение о проведении оперативно-разыскных мероприятий за несколько дней до того, как Феоктистов направил заявление о взятке. Поэтому решение об оперативно-разыскных мероприятиях не по поводу взятки. А по поводу чего тогда? Может быть, Улюкаев торговал госсекретами? Он действительно, как принято у них говорить, имел доступ к грифованным бумагам. Он имел доступ к гостайне. Путин ему очень доверял. Может быть, в ходе этого выяснилось, что он изменник Родины и они не хотят позориться? Или, может быть, он чего-то такое говорил по телефону. Или что-то такое он просил, и ему не было дадено, или он как-то нелицеприятно охарактеризовал лично президента? В общем, я предположу, что за осуждением Улюкаева стоит совсем не история с двумя миллионами долларов, где не доказано, что их вымогал и что он знал, что они в этой сумке.

Самое интересное, что в этой истории вообще нет Сечина. Хотя он единственный заявитель, переквалифицированный в свидетеля. Но у них не было очной ставки, его показания не оглашались. Сам он не явился. Тогда на основании чего Улюкаев приговорен к восьми годам строгого режима? На основании заявления человека, который не был свидетелем вымогательства? Ну это, согласитесь, забавно как минимум.

Странно, что на суд не явился не только Сечин, но и оперативный сотрудник ФСБ, который проводил всю эту операцию, был ответственен за нее – господин Калиниченко. Сначала он оказался в командировке, потом – в длительной командировке. И еще двое действующих сотрудников ФСБ, которые непосредственно занимались подготовкой сумки для Улюкаева, – они тоже не явились на процесс, они тоже были в командировке. Что-то много людей разъезжает по нашей стране и не является по повесткам. Это, согласитесь, вызывает дополнительные вопросы.

Представьте себе, что вы присяжные. Вы много читали, вы много смотрели фильмов. И вот вам это дело. И ваша задача не дать ответ, а задать вопрос. Это то, что делает «Эхо Москвы». Мы не даем ответы, мы не знаем правды. Мы не специалисты в области космоса, экономики, балета. Но мы спрашиваем: а почему так? А почему два миллиона долларов, которые инкриминируют Улюкаеву, были получены у какого-то частного лица на оперативный эксперимент? Начальник службы безопасности «Роснефти» генерал Феоктистов взял эти миллионы для следственного эксперимента (всучения денег Улюкаеву) у своего приятеля (так в протоколе показаний). Эти деньги мажутся химическим веществом, затем (после задержания Улюкаева) отправляются на склад вещественных доказательств, а затем… прокурор говорит: «Они должны вернуться по назначению». Одну секундочку, господин прокурор! Назначение – это взятка Улюкаеву. Они должны вернуться Улюкаеву? Или вы эти помазанные купюры отдадите анонимному спонсору генерала Феоктистова? А почему суд не поинтересовался, кто этот спонсор и что за друзья, которые дают генералам ФСБ два миллиона долларов наличными… в долг? Отчего суд не исследовал доказательства, что эти деньги имеют именно такую природу? Нет ответа на эти вопросы.

Дело Никиты Белых

В день вынесения приговора Никите Белых 1 февраля 2018 года, когда на планерке составляли список тем для вечерней программы, мои коллеги предложили: «Давайте в 18 часов будем про приговор Никите Юрьевичу говорить». Я ответил: «Еще не будет приговора, хотя мы все его знаем». – «Какой?» Я говорю: «Восемь лет». Ничего я на самом деле не знал. Это была либо интуиция, либо, как обычно результат наблюдений.

Меня этот приговор не удивил. И те люди, которые внимательно смотрели за делом – неважно, каких политических взглядов они придерживаются, – они хорошо понимают, что он нечестный и несправедливый. Против фактов не попрешь. Этот приговор внеюридический, он – политический.

Приговор Никите Белых сразу стали сравнивать с приговором Улюкаеву. Действительно, и там и там фигурантам дали за взятку по восемь лет. Но мы видим, что два этих дела принципиально разные. Вся история с обвинением Никиты Юрьевича началась не в Москве, а в Кировской области. В этом деле изначально не были задействованы высокопоставленные генералы, министры. Оно возникло достаточно случайно в ходе местных кировских разборок, а уже дальше история пошла наверх. И люди наверху решили воспользоваться этим. История с Улюкаевым, наоборот, возникла на самом верху, в ней замешаны федералы. Это принципиально разные позиции. Кроме того, Никита Белых никогда не был любимчиком Владимира Владимировича, а Алексей Валентинович – был. Он являлся одним из близких к уху президента. И одна из задач тех, кто боролся с Улюкаевым, была увести его от этого уха.

У меня нет претензий к обвинению, к Следственному комитету, у меня нет претензий к адвокату. У меня есть претензии к судье Татьяне Михайловне Васюченко. Мне говорили все, кто ее знает, что она высококвалифицированный судья. И даже если она оформит обвинение, то оно будет строго доказано. Она может, говорили мне, отправить и на пожизненное, но она железно докажет это в своем решении.

Смотрим решение по делу Никиты Белых. Обвинение, условно, говорит: 5 марта 2014 года предприниматель Юрий Зудхаймер пришел к Никите Юрьевичу Белых в здание администрации Кировской области и дал взятку в двести тысяч. Но его нет в книги записей входа в администрацию и записей в книге посещений губернатора. Что в судебном решении? «То, что Зудхаймер не был записан в журнале посетителей, – говорит судья, – не опровергает версию обвинения, поскольку, по словам свидетеля Ларицкого, на прием к Белых можно было попасть и без записи, по звонку» – конец цитаты. Одну секундочку! У вас свидетель обвинения говорит, что можно пройти в здание администрации по звонку. Вы это проверили? Суд проверил эти слова свидетеля обвинения? Были какие-нибудь еще случаи? В этом здании ведется постоянная видеофиксация.

Итак, суд это не проверил. Более того, скажу, это – вранье. Потому что когда я был в здании кировской администрации, то Никита Юрьевич или его помощник позвонил на проходную и полицейский, взяв мой паспорт, вписал меня в книгу посетителей. Вопрос: господин Зудхаймер был в этот день в администрации или нет? Его посещение где-то отмечено? Он на видеозаписи, а там повсюду камеры наблюдения, есть? Суд не затребовал эти материалы, просто поверив на слово свидетелю обвинения. Так можно и к Путину войти, кто-нибудь скажет. Можно войти к Владимиру Владимировичу без пропуска, но по звонку? Нет, нельзя. Все равно паспорт посмотрят.

Этот пример я взял из материалов суда. Это только один абзац, который я взял, который меня потряс: как это суд не исследовал? Татьяна Михайловна, как вы это не проверили? Почему суд не исследовал это ключевое показание? И только на этом показании строится один из двух эпизодов получения Белых взятки. И после этого вы говорите, что суд был честный и справедливый.

Задача суда – исследовать свидетельское показание. Не проверять, а исследовать. Вот вы придете в суд, что-то скажете – суд исследует эти показания. В деле Белых судья это либо не сделала, либо не учла в приговоре.

Я уж не говорю о том, что господин Зудхаймер пришел в ФСБ – это все есть в деле – в начале июня. И судя по всему, с ним встречался начальник 6-го управления генерал Ткачев. Но решение о прослушке губернатора было принято в апреле. Он пришел в июне. На основании чего началась оперативно-разыскная работа? Если человек пришел с жалобой на то, что у него вымогают взятку. При этом суд снял обвинение в вымогательстве взятки.

На суде несколько раз было подчеркнуто, что Белых взял пакет с деньгами только за ручки. Вот вам дают пакет и говорят: «С днем рождения!» Вы берете этот пакет. Может быть, деньги, может быть, не деньги. Может быть, живой ягненок, живой львенок, бутылка вина. Неизвестно. Вопрос: трогал деньги? Нет. Почему пакет был обработан снаружи? Этот вопрос не был задан тем людям, которые обрабатывали этот пакет. Вернее, они не пришли. Почему снаружи-то? Если деньги, ну обработайте деньги, тогда все будет ясно. Где оперативная запись этого разговора? Почему она исчезла из дела? И так далее.

Если бы мы с вами были присяжные, у нас бы возникли обоснованные подозрения, это называется. Вот представь, что мы присяжные по этому делу. Вы будете спрашивать: «Секундочку, вы хотите сказать, что он получил взятку деньгами. А почему кроме денег обработан пакет, ручки пакета? Помните, полоса? Зачем. Ну, я вам даю пакет и говорю: «С днем рождения!» Ну, и чего? Вы мой знакомец. И что это доказывает. Это доказывает, что я знаю, что в пакете? Мне туда могли не деньги, а анаши положить сколько-то там килограмм, не денег – анаши. Почему нет? Это не доказательство в нормальном суде».

Еще раз повторяю: мне все говорили, что Татьяна Михайловна Васюченко, она очень профессиональный судья, она очень внимательно слушающий судья. Поэтому мне и удивителен приговор, и я удивляюсь судье. Я не удивляюсь следствию, я не удивляюсь прокуратуре. Я не удивляюсь свидетелям, я не удивляюсь защите.

При этом – нет обвинения в вымогательстве взятки. Откуда тогда восемь лет? За что восемь лет? В чем вы его обвиняете? Вымогательства не было. Свидетель обвинения сам принес взятку. Это что, провоцирование взятки? Напомню – генерал полиции Сугробов получил 22 года за то, что провоцировал получение взятки офицером ФСБ.

Я не утверждаю, что Никита Белых не знал о взятке, что он невиновен. Я считаю, что конкретно этот приговор несправедливый и нечестный. Он должен быть отменен и дело направлено на дальнейшее расследование. И если профессиональный судья выносит такое решение, значит, помимо юридических оснований, есть иные, о которых мы ничего не знаем.

Часть 3. Мир

Внешняя политика Путина

Точкой перелома между Россией и США стала, как принято считать, вовсе не Украина. Я тоже поначалу думал, что все дело в аннексии Крыма, войне на Украине, но знающие люди с обеих сторон утверждают: точкой перелома стал бывший сотрудник Агентства национальной безопасности Эдвард Сноуден. Они уверяли меня, что во время разговора между Путиным и Обамой, когда Сноуден прилетел из Гонконга в «Шереметьево», наш президент якобы обещал не принимать его в России, а отправить, например, в Венесуэлу. Все равно куда. И это был первый случай обмана, как говорили мои источники, прямого обмана или неисполнения взятых на себя обязательств со стороны Путина. Это сразу же понизило уровень доверия между двумя президентами. Я спрашивал республиканцев, откуда они это знают. Они говорят, что читают распечатки разговоров президента. Им их дают в комитете по разведке. Конечно, это вопрос интерпретации, но важно, как это воспринимается. А американская сторона восприняла это как обман, вызов, оплеуху. Барак Обама – человек очень рефлексирующий, это была его первая, публичная для американского истеблишмента оплеуха.

Аннексия Крыма, война в Донбассе, участие в войне на территории Сирии – это приметы процесса поиска идентичности, попытка найти ответ на вопрос, чем стала Россия в современном мире, каково ее место как наследницы Российской империи и Советского Союза. Эти поиски активизировались в 2011–2012 годах, поскольку в мире в целом усилились противоречия. Прежние границы стираются, каждое государство ищет свое место, и, что важно, почти каждая страна смотрит в будущее, а не в прошлое. Исключение представляет, возможно, Евросоюз как целое, но это не государство.

Так что акциями в Крыму и Донбассе Москва не только хочет показать, что Украина остается российской сферой влияния, от которой НАТО следует держаться подальше. Такие действия – только инструмент. Владимир Путин хочет вернуть международный уклад, который опирался на договоренности из Ялты и Потсдама. Российский президент убежден, что такая модель делает мир более безопасным, поскольку державы делятся в нем друг с другом ответственностью и контролем. Советский Союз в прошлом брал на себя ответственность за Донбасс и всю Украину. То, что происходит в этой стране сейчас, создает дисбаланс в международных отношениях. И, согласно этой логике, как бы смешно это ни звучало, Путин стремится вернуть равновесие.

Должное мироустройство, каким оно представляется Владимиру Путину, – это мироустройство холодной войны. Есть враги (НАТО, Запад) и есть друзья-союзники (Восточная Европа, союзные республики). Есть историческая роль Советского Союза освобождать угнетенные народы. Мир стабилен лишь потому, что две великие державы – СССР и США – после Второй мировой разделили сферы влияния. Но как только снесли Берлинскую стену, все пошло не так, началась свистопляска с ближневосточным кризисом, терроризмом и миграцией в Европу.

Путин уверен, что восстановление ялтинско-потсдамской системы с зонами ответственности – это хорошо, а в рамках перезагрузки отношений с США (до 2004–2005 года) ему было некомфортно. Новая внешняя политика России – путь к восстановлению не СССР, а зон влияния России, за счет чего страна может вернуть себе былой вес (и неважно, какая у нас экономика). Вот вам, кстати, и основа новой имперской идеи.

Сегодня основная внешнеполитическая идеологема, которую так или иначе транслирует команда Владимира Путина, – это защита так называемого русского мира, который каждый трактует по-разному. В понимании «брежневских офицеров» входит в него не только Осетия и Абхазия, не только Украина (Путин еще в 2007 году рассуждал о том, что по совести – Крым наш), но и Сирия, откуда есть пошло «наше православие». И это вещь опасная.

Прибалтика же – это другой мир, не русский, и Путин это понимает, он внимательно читал секретные папки 39–40-х годов. Но в отношении Латвии, Литвы и Эстонии всплывает другой важный фактор – понятие колонии как территории, куда сначала приходит военная администрация из центра, потом там создается согласованная гражданская администрация, потом колония экономически развивается для работы на метрополию, а завершается привязка культурным проникновением. Все эти признаки в Прибалтике были. А поскольку сегодня имперская политика строится именно на этой надстройке, то зоной интересов «метрополии» можно объявить любую бывшую «колонию». И когда мне про Латвию говорят «этого не может быть», я отвечаю: да, не может, как и с Крымом.

В этом смысле самая большая опасность сосредоточена на линии соприкосновения двух «империй». Увы, огромную роль тут играют случайности. Достаточно истории, подобной самолетам, сбитым над Донбассом и на границе с Турцией, – и кризис отношений выйдет на новый опасный виток. Ведь есть много желающих поживиться на таком развитии событий. Бесконечное бряцание оружием на границе чревато последствиями: ружье висит – должно грохнуть. Вот летел наш парень в 9 метрах над морем, а летел бы в 6–7 – поломал бы мачту корабля НАТО, а у тех приказ… И тогда как удобно будет вспомнить: а ведь и в Латвии тоже живут-страдают русские люди, а «фашистская» полиция «бьет» наших под Даугавпилсом. Разве это настолько невероятный сценарий? Речь идет не о расширении территории, а о возникновении стойкого постимперского синдрома как замещения тягот повседневной жизни: раньше мы тоже были бедные, но сильные, и поэтому нас уважали, надо вернуть уважение, пусть даже через применение силы.

Когда Европа выступила единым фронтом против России, как должна была отреагировать последняя? Раскачать обстановку, поддерживать внутри каждой страны тех, кто может переключить внимание с русско-украинского конфликта на внутренние проблемы. Придут ли такие популисты к власти и осуществят ли то, что наобещали? Тут все зависит от силы инструментов демократии в каждой конкретной стране: независимый суд, разделение власти, сила парламента… В России, увы, монополия на политику. В Венгрии и Польше эти институты оказались слабы – вот вам Орбан и Качиньский, которые действуют по российской кальке.

Отсюда и стремление стран Балтии в НАТО. Безусловно, 5-я статья, предусматривающая защиту любого члена НАТО, на которого совершено нападение, и военный договор с США – сдерживающий момент для возможных инцидентов. Ведь не идиоты сидят у нас вокруг президента или в Генштабе. Все десять раз подумают, прежде чем начать что-то.

Притом что для США вплоть до самого последнего времени Россия была далеко не в центре внимания. Для них Россия и Украина – не более чем инструменты для достижения своих целей, обеспечения безопасности США. Путин за них воюет в Сирии, а Украина сковывает прыть России. Американцы – очень прагматичный народ. Есть у нас и общие враги: исламский терроризм, новые эпидемии, киберпреступность – по этим вопросам худо-бедно сотрудничество идет.

Но США далеко, а те страны, что рядом, реально опасаются потенциальной российской агрессии. Более 70 % поляков считают, что Россия представляет для них военную угрозу. А с точки зрения Кремля, Польша – это плацдарм Североатлантического альянса, который тот использует для агрессивных действий против России. В Польше развивают инфраструктуру НАТО, строят противоракетную систему, там появится больше натовских солдат. Я, однако, полагаю, что поляки могут не бояться российских танков. Если кому-то и стоит опасаться, то странам Балтии. Напомню, что основная идея Путина – защита «русского мира», а в Польше его нет. Он есть на Украине, есть в Грузии, Латвии, Эстонии и Литве, но не в Польше. Непосредственного столкновения между Польшей и Россией, я думаю, не произойдет.

Путин понимает, что, поддерживая крайне правые националистические и сепаратистские партии, как, например, в Каталонии, он ослабляет единство Европы. А единство Европы состоит в том числе в противостоянии Российской Федерации по санкциям. Путину нужно сломать это единство. На мой взгляд, это совершенно очевидно, и наблюдательные люди видят это давно. Это абсолютно никак не связано с идеологией. Были бы крайне левые, которые могли бы сломать европейское единство, – поддержим и крайне левых. А тут понятно, что крайне левые слабее крайне правых.

Я никогда не соглашался с теми, кто сбрасывает со счетов вероятность Большой войны. Она, к сожалению, более чем возможна. Не потому, что Путин ее начнет, а потому, что слишком многие хотят этим воспользоваться. Путину недостаточно избраться – даже с заветным показателем чуть выше 70 % (допустим, 71,2 – какая приятная, достоверная цифра!). Ему нужна любовь. Любовь иссякает – ее прилив после Крыма был достаточно долговечным, но нужны новые стимулы. Танковый рейд на Киев – чем плохо? Сейчас стрелять никто не хочет, но случись что – и Порошенко тоже не прочь объединить вокруг себя людей. Тем более что в сознании Путина война идет. Он человек своей прослойки, офицер КГБ эпохи позднего Брежнева, он уверен, что все хотят нас схарчить, и для него холодная война не заканчивалась никогда. Не с Украиной Путин воюет в Донбассе, а с Соединенными Штатами.

* * *

Во время большой пресс-конференции президента в декабре 2017 года польскому журналисту удалось вывести из себя Владимира Путина. У президента вновь спросили о расследовании авиакатастрофы лайнера Леха Качиньского под Смоленском в 2010 году. Польский журналист сообщил, что эксперты якобы нашли следы взрыва на борту, и добавил, что в Польше обещают опубликовать доклад, в котором все это может быть отражено. «Мы устали от подобного блефа. Чушь какая-то. Несут несуразицу», – резко ответил тогда Путин.

Люди, которые давно знают Путина, оценили, что это был единственный момент за три с чем-то часа пресс-конференции, когда он вышел из себя. Это был не троллинг, который Путин позволяет себе довольно часто, когда ему задают неприятные вопросы. Это действительно была неконтролируемая ярость президента. Я не знаю, почему так получилось. Путин сам дал слово польскому журналисту, он приблизительно понимал возможную тему вопроса.

Столь нервная реакция Путина, с моей точки зрения, объясняется тем, что именно он приглашал Качиньского на траурные мероприятия в связи с 70-летием расстрела польских офицеров в Катыни. И я думаю, что для него это больной вопрос до сих пор. Может быть, ярость Путина была вызвана тем, что Анджей Зауха спросил президента, «Возможно, это ваши люди взорвали самолет?»

Но польский журналист задал в том числе один вопрос, на который президент не ответил. И в этом было лукавство Путина. Если все понятно в расследовании смоленской трагедии, как говорит Владимир Владимирович, то почему Россия уже восемь лет не возвращает обломки польского президентского самолета Польше? Несмотря на официальные запросы, которые поляки направляют раз в полгода, эти обломки продолжают храниться в нашем Следственном комитете. Я убежден, что именно это обстоятельство вызывает вопросы к России и добавляет аргументов сторонникам версии диверсии со стороны российских спецслужб. Но наша власть сама дает карты в руки апологетам этой версии, не возвращая обломки самолета, не давая возможности польской стороне их исследовать.

Сейчас очевидно, что Путин еще в конце 2017 года знал о тех результатах работы комиссии польского министерства обороны, о которых мы узнали только в январе 2018-го. Польские эксперты пришли к выводу, что внутри самолета на подлете к аэродрому Смоленска произошли три взрыва, разрушившие крыло президентского Ту-154.

Опирается этот вывод на следующие обстоятельства: первое – до падения был зафиксирован резкий подъем температуры, который эксперты связывают с возможным взрывом в крыле; второе – как утверждают поляки, предыдущая комиссия по расследованию во главе с бывшим главой МВД Ежи Миллером по просьбе российской стороны изъяла двухсекундный отрывок записи полета с «черного ящика», а еще две секунды записи имеют некие «аномалии». По версии польских экспертов, именно на этих четырех секундах и были доказательства взрыва на борту президентского самолета. Безусловно, для того, чтобы понять, что это не fake news, нужно получить ответ от Ежи Миллера, был ли этот инцидент и как объяснить этот скачок температуры перед катастрофой.

Гибель самолета Качиньского давно стала фактором внутриполитической борьбы в Польше. Выводы польской правительственной комиссии направлены в том числе против бывшего премьер-министра Туска, который давал команду на проведение расследования сразу после катастрофы, который считался другом Путина и партия которого в 2019 году может выиграть парламентские выборы. Конечно, его политические противники представят дело так, будто это Туск под нажимом русских изъял записи с «черного ящика» и т. д.

Но во всей этой истории остается главный вопрос – если российской стороне все понятно в обстоятельствах катастрофы, то почему мы не отдаем обломки самолета? По закону они принадлежат Польше. Но нам говорят: расследование еще не закончено. А если расследование не закончено, то зачем вы премьер-министру и президенту докладываете, что все ясно?

* * *

Присутствие Путина на саммите Азиатско-Тихоокеанского экономического сотрудничества во Вьетнаме в ноябре 2017 года напомнило мне саммит G20 в Брисбене в 2014 году, когда сразу после событий на Украине наш президент оказался в изоляции. И хотя здесь он уже не был в изоляции – Путин был игроком, мы не увидели результата. Наоборот, во время саммита во Вьетнаме были приняты два решения, которые очень больно бьют по России, решения, о которых умолчали наши федеральные телеканалы. Первое: Вьетнам отказался от закупки российских вертолетов и будет покупать вертолеты у США. Второе: Китай будет покупать американский газ, а не российский.

За всеми криками о сотрудничестве и рукопожатиями по 10 секунд, 15 секунд… – надо смотреть на суть договоренностей. Надо смотреть не то, что говорят лидеры – Трамп, Путин и другие: все говорят про себя хорошо, – а смотреть на конкретные соглашения, которые были достигнуты.

* * *

В феврале 2017 года при исполнении своих служебных обязанностей скончался постоянный представитель Российской Федерации при Организации Объединенных Наций и в Совете Безопасности ООН Виталий Чуркин. Есть люди, которые его знали, и знали неплохо – я отношу себя к ним. Есть люди, которые знали его только по телевизору и имели представление только по телевизору. Это тоже часть нынешнего информационного века.

Для меня Виталий Иванович Чуркин – это человек, который сидел в студии «Эха Москвы» в 90-м году, в первом году существования радиостанции, – охотно приходил. Тогда он был начальником управления информации МИДа. Мы тогда с ним вели в эфире шутливые дебаты по поводу управления информацией: «А как ваше управление будет управлять информацией?» И в 90-е годы мы были с ним на «ты». Потом, конечно, на «вы» перешли.

Я бы сказал, что Чуркин – фигура трагическая. И так бывает, что человек начинал очень азартно как один из строителей новой российской политики в окружении Андрея Козырева. Политики, заточенной на создание единого союза великих держав и «Восьмерки». А закончил человеком, которому приходилось отбиваться от всех тех, кто сидел с ним за одним столом в Совете Безопасности ООН, и нередко голосования или дискуссии были 14 к 1. Человеком в изоляции… Вернее, конечно, Виталий Чуркин в изоляции никогда не был – в изоляции оказалась внешняя политика России. Она и остается в ней во многом из-за того, что произошло полное изменение ее направленности.

Чуркина сравнивали с Андреем Януарьевичем Вышинским. Тот тоже был постпредом Советского Союза при ООН и умер в Нью-Йорке в 54-м году. Но я бы сравнил Виталия Ивановича с другим человеком – с персонажем из знаменитого романа Александра Бека «Новое назначение». У него, как и у литературного героя, произошла, на мой взгляд, «сшибка», разрыв, деформация, когда глаза видят одно, а человек верит в другое… Прочитайте «Новое назначение», и вы поймете, что Виталий Чуркин или, например, Сергей Лавров, Сергей Шойгу, Сергей Собянин – все они живут в состоянии «сшибки» в понимании того литературного термина, который ввел Бек в своем романе. На мой взгляд, это характерно почти для всех людей, начавших свою карьеру в конце 80-х – начале 90-х годов – тогда перестроечных, потом ельцинских, теперь верных путинских солдат. Именно у многих из них происходит такая «сшибка».

Я делал большое интервью с Чуркиным в июле 2016-го за полгода до его смерти. И он был жесток, он был определенен, он был четок. Но я понимал, что человек передо мной просто физически болен. Я сказал тогда своим друзьям в МИДе: «Ребята, вы знаете, у вас у человека такое психологическое напряжение…» Самый невинный вопрос вызывал резкую, почти болезненную реакцию. Я сидел рядом с Чуркиным, а когда сидишь рядом, психологическое напряжение контрагента видно очень хорошо. Он-то понимал, что я его знаю четверть века.

Виталий Чуркин был очень талантливым полемистом и дипломатом, язвительным и ироничным. И когда за год до его смерти мы встретились на совещании послов, то в коридоре, наверное, минут сорок простояли, язвя и шпыняя друг друга по старой дружбе, и даже снова перешли на «ты». То есть политические взгляды нас разделяли, но я отдаю должное в первую очередь его профессионализму, его умению вести дискуссию. И пусть говорят, что это умение он использовал для защиты «кровавого режима»! Да, для защиты, но это умение тем не менее.

История Виталия Ивановича Чуркина и многих других людей, которые начинали во внешней политике с Козыревым, – это, безусловно, история трагедии. А вот тем, кто сейчас во власти, им в состоянии конфронтации очень комфортно, у них никакой «сшибки» нет. И Патрушеву, скажем, комфортно, и силовикам. Потому что эти установки – США, Запад – плохие, мы – хорошие, а весь остальной мир – большая шахматная доска – идут еще из их детства.

Трамп

Очевидно, что Трамп и Путин похожи. И тот, и другой стали президентами, что называется, с кондачка, случайно. И Трамп, и Путин приблизительно одинаково смотрят на мир. Только один – с американской горки, а другой – с российской. И тот и другой – носители правоконсервативных взглядов. И тот и другой хотят быть патриархами. И тот и другой – автократы.

В Кремле не верили, что Трамп победит. Впрочем, как и сам Трамп не верил в свою победу. Наша власть, как мне кажется, считала, что нам надо всячески ослабить и затруднить работу следующего президента США – Хиллари Клинтон. Кейс Крыма, кейс Восточной Украины – все это привело к резкому обострению отношений с Соединенными Штатами. И считалось, что чем слабее американский президент в такой ситуации, тем лучше. Обычная политическая история.

Кстати, про Хиллари. В октябре 2017-го я прилетел в Лондон на один день обсудить проект с партнером. Пошли поужинать, и вдруг – она? Не она? Охрана есть, но немного. Решили подойти. Хиллари – «Ааа, я вас помню, интервью в Москве брали. Ваша радиостанция еще работает?» Сфотографировались на память. Ей семьдесят лет, ходит с прямой спиной, профессионально любезна.

45-й президент США Дональд Джон Трамп – кто он России? Друг или враг? Президент Трамп – друг американского народа. Есть зоны, где интересы наших стран совпадают, есть – где пересекаются. В этих зонах наши отношения конкурентные, я бы даже сказал – враждебные. Достаточно посмотреть на официальное окружение Трампа – Рейган и Буш-старший, генералы, которые всю свою жизнь воевали с СССР. И его нынешний министр обороны, и советник по национальной безопасности – тоже генералы из эпохи холодной войны. С чего бы им на 70-м году жизни менять взгляды? Они до сих пор считают Россию угрозой.

У нас с этой точки зрения милый визави по украинскому вопросу. Госсекретарь Тиллерсон (читай Дональд Трамп) в июле 2017 года назначил спецпредставителем Госдепа по Украине Курта Волкера. Это кто, спросите вы? Руководитель штаба сенатора Маккейна, затем при Буше-младшем постоянный представитель США в НАТО, затем и по сегодняшний день руководитель Института Маккейна в родном штате Маккейна – Аризоне, постоянный идейный руководитель его команды.

Ждать чего-то хорошего для России от Трампа могли только недалекие люди, которые занимаются не внешней политикой, а пропагандой. Обманули сами себя, часть нашего населения, да и президента ввели в заблуждение. Хотя я думаю, что на Трампа у наших спецслужб все-таки что-то есть, могли набрать на него какого-то компромата. И считали, может быть, что Трампом, как человеком в политике неопытным и подверженным взрывам, будет легче управлять. В методичках Комитета государственной безопасности 1970-х годов это все описано. Но в целом надежды на «хорошего Трампа» могли питать только недоумки – в прямом смысле этого слова: те, у кого не хватило ума – не-до-умки.

Для меня очень жесткая позиция Трампа по отношению к России была абсолютно предсказуемой. Трамп отстаивает интересы американского народа так, как он их, эти интересы, видит и понимает. Так же как и его покойный друг Рональд Рейган, назвавший Советский Союз Империй Зла. Рейган был отличным и великим президентом – но только для американцев… Так что полагать, что наш любезный друг Дональд Трамп вдруг разочаровался в России из-за того, что прочел доклад американских разведок, в котором говорилось, что такие нехорошие русские «хакнулу» американские выборы, – наивно.

* * *

Безусловно, доклад о вмешательстве в выборы президента США будет иметь далеко идущие последствия, потому что хакерскую атаку признали оба главы американского государства – и уходивший Обама, и избранный Трамп. Однако когда начинают вспоминать этот доклад и обсуждать проблему российских хакеров, в головах многих наших коллег и слушателей происходит смешение понятий. Ни Трамп, ни американская разведка не утверждали, что Россия вмешалась в процесс подсчета голосов и в голосование, в работу электронных машин для подсчета голосов, что российские хакеры напрямую подтасовывали результаты выборов. Такого утверждения не было. Речь шла о том, что публикация добытых с помощью хакерских атак компрометирующих материалов на одного кандидата играла на руку другому. Так что Трамп в первую очередь использует данные этого доклада, чтобы упрекнуть своих политических оппонентов – дескать, надо было лучше охранять свои компьютеры и свою переписку.

При этом доклад этот явно Трампа впечатлил. Это стало особенно заметно после его встречи в январе 2017 года с руководством национальной разведки и других разведывательных служб США. Для начала избранный президент публично признал наличие хакерских атак в избирательный период. Он сказал, что атаки были, но подчеркнул, что в них виновата Демократическая партия. И первым реальным следствием этого признания атак стали не столько санкции, сколько поручение вице-президенту Пенсу создать в течение 90 дней после инаугурации группу, которая займется выработкой мер, которые смогут защитить национальную безопасность от кибератак.

Кроме того, хочу заметить, что большинство комментаторов ринулось делать скороспелые выводы по открытой, опубликованной части доклада. Но есть же и вторая часть – закрытая. И о ней известно совсем немного. Мы, например, благодаря утечкам знаем, что там упомянута прослушка российских чиновников, названы люди, которые передавали материалы для публикации в Викиликс и другие медиа, которые это публиковали. Но полностью эту секретную часть мы не видим, хотя знаем, что разведка всегда работает с открытыми и закрытыми источниками, с законным и незаконным добыванием информации. Так действует любая разведка, что российская, что американская. Как говорил президент Путин, какая разница, как добыто, важно – правда это или нет. А вот дальше начинается демонстрация «инсайдерского знания», больше похожая на фантазии дилетантов. Разные люди из Викиликс, вплоть до руководителей, начинают выдавать такие примерно тексты: «Компьютерную защиту у председателя штаба Хиллари мог вскрыть 14-летний подросток». Дескать, «у Подесты был пароль «Password». Это же любой подросток вскроет».

Вся проблема в том, уважаемые коллеги из Викиликс, что у Подесты, насколько мне известно, почта была Gmail, которая отвергает такие пароли, у него не было такого пароля. Там была другая история: он получил письмо якобы от Google: «Срочно смените пароль». И он отправил своему советнику по информационной безопасности – что это за письмо? И тот советник, не разобравшись толком, велел Подесте срочно сменить пароль. Подеста кликнул на ссылку – и туда ворвались хакеры. Это было хакерское письмо. И 14-летний подросток такую атаку организовать не в состоянии. Создать такой троян, который, имитируя сообщения от служб Google, разрывает всю почту начальника штаба, – это хорошо просчитанная операция. Тем более что в докладе названы группы, которые это делали, назван конкретный человек, названо его имя. Это румынский хакер. Естественно, секретная часть доклада описывает, каким образом это вычислили.

Так что история это серьезная, и нынешний резвеж в социальных сетях с хиханьками и хаханьками ничего не понимающих людей напоминает мне такой же резвеж, который был по поводу «закона Магницкого». Те же люди писали: «Ха-ха-ха! Что они могут? Какой закон Магницкого? Трали-вали!» После чего прошло несколько лет, и теперь Путин требует – я напомню – требует для восстановления отношения с США и возвращения в ядерное соглашение отменить «закон Магницкого». И где теперь эти «ха-ха-ха»?

Работа разведки – добывать информацию. Любыми путями. В том числе вскрывая почту. И когда мы ее вскрываем, то и чужая разведка будет добывать информацию. Тут не надо никаких сомнений. Это техническая составляющая этой истории. А политическая составляющая заключается в том, что Трампа убедили, что хакерские атаки осуществляла Россия. Вот это для меня самое главное в этом докладе. Я думаю, мы должны это учесть.

Еще одна составляющая этой истории в том, кого Трамп предложил на пост директора национальной разведки – координатора деятельности всех разведывательных служб США, а их 16. Именно этот человек представляет президенту сводные итоги их работы. 73-летний Дэн Коутс – бывший сенатор от Индианы, республиканец, который еще в марте 14-го года вместе с Маккейном и еще какой-то дамой-демократом попал в число трех сенаторов, которые оказались в черном списке Российской Федерации с запретом на въезд в Россию. Это был первый наш санкционный список. На что Коутс отреагировал так: «Да-да, конечно, я как раз только собирался с женой провести лето в Сибири – а тут такой облом вышел!» Тогда же он предложил отозвать право проведения чемпионата мира по футболу в России в 2018-м. И вот этот человек возглавил разведку США. У вас есть сомнения, как Дэн Коутс относится к России, к Крыму, к войне на Украине? Не надо воспринимать Трампа как клоуна. В Твиттере он действительно ведет себя часто как клоун. Но для нас главное не то, что говорит, а то, что делает американский президент.

При этом я не думаю, что Трамп назначает людей исходя из их отношения к России. Россия для Трампа не стоит даже на третьем месте. Для Трампа на первом месте стоит противостояние с Китаем. Там безумный товарооборот, который России и не снился. У него проблемы с Ираном. Он против ядерной сделки. И у него проблема с ИГИЛ. Какая Россия? Ему это вообще неинтересно, вот вообще.

Посмотрите, сколько людей, связанных с Китаем, назначил Трамп. Гораздо больше, чем тех, кто как-то связан с Россией. Для Трампа Россия является проблемой только в том смысле, что идут внутриамериканские расследования так называемого «русского вмешательства» и так называемых «русских связей». Это две разные проблемы – русское вмешательство в выборы и русские связи с командой Трампа. У нас их смешивают, но это две разные проблемы. Вот это для Трампа важно.

А решать мировые проблемы – что с Сирией, что с КНДР, что с Евросоюзом – он будет без России. Она ему не нужна. Неинтересна.

Почему он упоминает сейчас Россию? В каком контексте? Даже не в контексте борьбы с ИГИЛ. Только в контексте хакерских атак. То есть получается, что если хакеры изменили, как считают многие, баланс сил, публикуя документы про Клинтон, то Трамп – нелегитимный президент, поэтому он борется за свою легитимность. Так что Россия и российские хакеры – всего лишь инструмент в его борьбе за свою легитимность. Больше никакой России там нет.

Проблема состоит в том, что руководство нашей страны недооценило реакцию населения и элиты США на хакерские атаки во время президентской кампании. Насколько мне известно, каждому члену конгресса была направлена выжимка из справки 4-х спецслужб – ЦРУ, АНБ, военной контрразведки и консульского отдела Госдепартамента – об участии России в этой атаке. Причем справки имели несколько уровней секретности – в зависимости от допуска конгрессмена. Ее получили 435 членов палаты представителей и 100 сенаторов. И лишь один из этих 535 человек выразил сомнение и запросил дополнительную информацию.

Расследование еще не закончено, но, видимо, факты и аргументы были настолько убедительны, что почти единогласное голосование в конгрессе и сенате не оставило Трампу возможности не подписать закон о дополнительных санкциях.

Нам же, конечно, никаких доказательств, содержащихся в закрытой части доклада, не представили. Госсекретарь Тиллерсон прямо сказал Лаврову, что они не будут раскрывать способы и методы сбора информации разведками США в России. В общем, послал.

«Трампу связали руки, – говорят кремлевские политологи, – и он вынужден был подписать закон о новых санкциях против России» в августе 2017 года. Видимо, подписал связанными руками… В отношении России в США существует консенсус по поводу «сдерживания». Это консенсус американских элит. И дело не только в Конгрессе. Все советники Трампа из силового блока рекомендовали подписать закон. А к своим силовикам Трамп готов прислушиваться больше, чем к Тиллерсону или Мнучину из Минфина.

Попытка воздействовать на Трампа и республиканцев с помощью Генри Киссинджера, приехавшего в Москву в конце июня 2017 года и с помпой принятого в Кремле Путиным, была обречена на неудачу с самого начала. Доктор Кисинджер не настолько влиятелен в новой администрации, как кажется здесь. Его настойчивые попытки предложить на пост посла в России Тома Грэма, его усилия устроить встречу Путин – Трамп в мае где-нибудь в Европе (Италия) – все эти неудачи свидетельствуют об отсутствии влияния на администрацию Трампа на российском треке.

Когда Трамп говорит: «Вот уйдите с Украины – мы снимем санкции», – врет. Сейчас санкции существуют уже четырех видов. Одни связаны с Крымом: персональные санкции, так называемых «двенадцати друзей Путина». Вторые связаны действительно с Донбассом и с тем, что Россия, вооруженные силы – отпускные, не отпускные – находятся на Донбассе. Это секторальные санкции. Третья группа санкций была принята конгрессом летом 2017 года. Это связано с вмешательством России в выборный процесс и никак не связано с Украиной. Четвертая группа санкций, о которых Трамп объявил в декабре 2017-го, и там не требуется никакого закона, только действие министерства финансов, – это санкции, связанные с тем, что, по мнению американцев, Россия нарушает договор о ликвидации ракет средней и малой дальности (РСМД). И эти санкции будут наложены на военно-технические разные предприятия, в том числе не российские, которые позволяют создать ситуацию, при которой Россия вышла из РСМД. Суть заключается в том, что новые технологии, которые возникли за последние 30 лет, позволяют обойти договор и американцам, и нам. А это очень опасно и для России, и для США. Поэтому и Путин про это стал говорить – про договор, про ракеты.

Встреча Путина и Трампа в Гамбурге на полях саммита G20 в июле 2017 года показала, к сожалению, что в нашу цифровую эпоху все обращают внимание исключительно на количество времени, которое президенты проводят вместе – 2 часа 15 минут против 1 часа, предусмотренного в программе. При этом мало кто пытается вникнуть в суть проблем, которые они обсуждали. Пояснения по этому поводу давали те, кто присутствовал на этой встрече в качестве вторых лиц – а это были переговоры два на два – министр Лавров и госсекретарь Тиллерсон. И их изложения разнятся, поэтому в них надо вникать.

Трамп и Путин обсуждали четыре главные темы – прежде всего Сирию, потом Украину, КНДР и так называемую кибербезопасность, кибератаки, к которым Трамп возвращался несколько раз. Я думаю, наиболее проработанной была история с Сирией, потому что переговоры принесли конкретный результат. Трамп и Путин договорились – что общеизвестно – на юго-западе Сирии создать зону деэскалации, поместив ее под ответственность Российской Федерации. Соответственно Россия там будет осуществлять управление в виде деэскалации. Но наши журналисты, которые там были, почти не упоминают того, что зона деэскалации включает запрет полетов. Это на самом деле та самая бесполетная зона, которой добивались США.

У Асада есть авиация, а у его противников нет. Поэтому такой результат переговоров можно трактовать и в пользу США: они как бы выиграли в том смысле, что Путин присоединился – во всяком случае, на словах – к их требованиям о создании бесполетной зоны.

И надо отметить, что это не было неожиданностью, потому что уже начиная с мая в Аммане, в столице Иордании сидел наш специальный представитель и американский специальный представитель, и, как сказано в одном известном фильме, «без шума и пыли» обсуждали в столице Иордании с представителями Иордании создание этой зоны. То есть президенты на камеры встретились, договорились. А буквально за час до встречи в Аммане был подписан протокол между представителями России, США и Иордании о создании этой зоны.

Правда, союзники США по коалиции к этой договоренности относятся скептически. И уже министр обороны Великобритании сказал, что таких соглашений о создании зон, о прекращении перестрелок между повстанцами и сирийскими войсками было очень много – но они не выполнялись. «Мы, конечно, надеемся, что США и Россия будут отвечать за это, – сказал министр обороны Великобритании, – но я выражаю скепсис».

Как бы то ни было, результаты разговора Трампа и Путина по Сирии, наверное, можно считать наиболее продуктивными. Но я еще раз повторю, что это не было работой исключительно президентов. Они финализировали ее, согласившись с тем протоколом, который их спецпредставители подписали в столице Иордании.

Наверное, тут важен символизм. Впервые президенты, то есть Верховные главнокомандующие России и США, приняли совместное решение. До этого все соглашения – были ли они в Алма-Аты, были ли они в Женеве – по этим зонам деэскалации, все они находились максимум под контролем министерств иностранных дел. Теперь это под контролем президентов, публично взявших на себя эти обязательства.

С Украиной же история долгая и неприятная. Я даже и не говорю о том, что США не входят в «нормандский формат». Вот состоялась очередная, опять чрезвычайно неудачная встреча трех участников из четырех «нормандского формата» – Путина, Макрона и Меркель. Ни к чему не пришли, никуда не продвинулись. И даже словоохотливый наш друг Дмитрий Песков сказал, что «президент очень лаконично напомнил позицию России своим визави».

Да, конечно, Трамп может быть союзником Россия в борьбе с ИГИЛ, но он – противник России по ядерной сделке с Ираном и противник по Китаю. Точнее, Россия по двум главным позициям Трампа – его соперник, противник. Надо это понимать. А торговля с Россией его вообще не волнует. Я не помню даже цифры этой торговли, они настолько мизерные, что и он, наверное, их не помнит.

Трамп поздравил нас с Днем России, но на три дня позже… Скандал?! Какой скандал – это бюрократическая безалаберность. США приняли решение, что они отныне не поздравляют через посольство. Но посольство об этом не предупредили. И все! Это чистая бюрократия – и не надо из этого ничего выдувать. Я не говорю о том, что летом 2017-го в Госдепе еще два этажа были пустые. Люди не хотят идти работать в администрацию Трампа. Такая запись в трудовой книжке – не лучшая карьерная перспектива теперь в Америке… Еще сам Збигнев Казимеж Бжезинский говорил, что история контролируется скорее хаосом, чем заговором.

* * *

Насколько я знаю, в Белом доме и вокруг Белого дома были очень недовольны заявлением Трампа о признании столицей Израиля Иерусалима в таком виде, в каком оно было сделано. Это действительно вещь поджигательная, несвоевременная. Наш МИД очень аккуратно высказался по этому поводу. Потому что на сайте нашего МИДа еще с апреля 2017 года написано: «Столица Израиля – Западный Иерусалим». Начиная с Буша-младшего, но, по-моему, даже и старшего, каждый американский президент говорил о том, что он собирается переносить посольство в Иерусалим. И Обама заявлял, и Трамп в предвыборной кампании заявлял и упрекал Обаму, что тот не выполнил свои обязательства. Я-то думаю, что на самом деле президент Трамп отвлекал таким образом внимание от российского досье и Северной Кореи. Тушил пожар бензином. Чисто психологическая история.

Потому что расследование движется. Потому что в комиссии Мюллера все больше и больше материалов. Скажем, переписка одного из влиятельных членов штаба Трампа с другим влиятельным членом штаба Трампа. В виде шутки: «Но, может быть, нам как-то Путина поблагодарить? Он помог нам избраться». Хорошие у них были шутки между собой. И теперь будут задавать вопросы в комиссии по расследованию: «Вы объясните, на основании чего?»

На самом деле, это же расследование такое англосаксонское, неспешное, с вызовом различных людей. Видимо, сейчас под удар попадает его зять Кушнер, который оказался внутри всей этой истории. А Кушнер – это переговорщик с Израилем и арабскими странами. А тут появляется такой аргумент: «Я не могу сейчас вам отдать Кушнера; он занимается Израилем и Палестиной. Там же пожар». Трамп – очень хитрый человек. Он, может быть, не очень, так сказать, опытный в международной политике как президент США, он не проходил дипломатической школы, но он очень хитрый, а его команда знает, как создавать ложные цели. Но мне кажется, что эта история с признанием Иерусалима столицей Израиля ставит мир на грань войны, безусловно.

Мы видим протесты в Палестине. Но ему абсолютно все равно, что там в Палестине и Корее, Америка для него прежде всего. Он так видит. Он не видит связи или считает, что эта связь неважна. Поэтому, конечно, это очень опасное заявление Трампа. И ему еще с избирательной кампании было понятно, как провоцировать людей, вбрасывая какую-то информацию, переключать их внимание. Он твитами это делал замечательно. А сейчас ему не нужен твит, ему нужна пресс-конференция в Белом доме или заявление, что он и делает. Я за ним наблюдаю с большой опаской, потому что, конечно, даже если его решения понятны по той же Корее или Иерусалиму, но та форма, как он их проводит в жизнь, специально вызывая напряжение для чего-то или даже не думая об этом, потому что Америка великая, ей наплевать на напряженность вокруг Кореи или Палестины, – мне представляется опасной.

Мне кажется, это все связано с тем, что когда Трамп шел в президенты, он не думал, что победит. Посмотрите – осень 15-го года, когда он заявил о своих президентских амбициях. Тогда было сплошное хи-хи, ха-ха: «А вот мы всем покажем!» То есть он не готовился. Он никогда не избирался. Он никогда не занимался политическими дебатами, он никогда не изучал внешнюю политику, военные вопросы. Все это он осваивал на ходу, на коленке. И, насколько я знаю, ни Госдеп, ни Пентагон не рекомендовали ему делать заявление об Иерусалиме. То есть, грубо говоря, создается еще один фронт. Вот есть корейский, есть сирийский – там, где вооруженный, – а еще теперь палестинский. Он Верховный главнокомандующий – это его решение…

Трамп, конечно, хочет дружить с Россией в плане борьбы с терроризмом и решения проблемы на Корейском полуострове. В конце 17-го года Путин опять продемонстрировал американскому президенту свою добрую волю, проголосовав на Совете Безопасности ООН за новые санкции против Пхеньяна, санкции удушающие. Россия, Китай – все проголосовали «за». 15:0, что называется.

Насколько я знаю, наша власть с опаской ожидала эскалации в решениях Вашингтона. Главной темой «несимметричного ответа» в Кремле считали решения конгресса и Трампа о поставке нелетального (оборонительного) оружия Украине. Надо помнить, что у РФ более 18 тысяч танков (на Украине 2,5 тысячи). Наиболее возможным решением российские военные считали поставку переносных противотанковых комплексов Javelin. Принцип их применения прост: наводишь – ракета летит, находит танк и сжигает его. Можно навести на цель даже по экрану, не высовываясь из окопа. Javelin (собственно метровая ракета) стоит сравнительно недорого для армии США – 78 тысяч долларов, многоразовая установка (труба) – 125 тысяч. Но, по их мнению, эти поставки должны быть скорее не существенными, а демонстративными и политическими. И в самом конце 2017 года США действительно решили поставлять Украине Javelin'ы.

Я бы обратил внимание на два главных, с моей точки зрения, обстоятельства истории с поставками Javelin'ов. Во-первых, оружие Трамп решил поставлять не только Украине, но и Грузии, причем на сумму почти вдвое большую, чем Киеву. Во-вторых, решение об этих поставках – это решение администрации президента США. Еще в 2014 году отдельным решением конгресс США принял закон, разрешающий поставки оружия Украине, но тогда ненавистный нам Обама наложил на это запрет. А «навистный» нам товарищ Трамп принял решение распаковать эту вещь. Вот так он видит угрозы наступления России на Украину. Значит, администрация президента США знает, что Россия может сделать прорыв, например, на юге, повторив Мариуполь, и пойти дальше до Одессы, до Приднестровья. Поэтому я думаю, что это такое размахивание красным флагом: «Ребята, мы всё знаем!»

* * *

В новой стратегии по национальной безопасности Соединенных Штатов, опубликованной в конце 2017 года, Россию впервые назвали главным конкурентом наравне с Китаем. Раньше главным противником был только Китай. А в январе 2018 года министерство финансов США опубликовало список российских чиновников, политиков и бизнесменов, «приближенных» к Путину. В этот список включено все руководство Российской Федерации в понимании американской исполнительной власти – кроме, собственно, президента. Прежде всего, президентская администрация, Совет Безопасности и руководители государственных корпораций – итого 114 человек. Также в список вошло 96 «олигархов» с отсечением состояния в один миллиард долларов. Причем насколько мне объясняли в Вашингтоне, 70 % информации про этих людей взято из открытых источников и расследований РБК, ФБК, «Новой газеты», «Forbes», сайта «Эха Москвы». Почему Чубайс не в списке? Из Вашингтона отвечают: «А потому, что в означенный лист внесены руководители госкорпораций, у которых годовой доход свыше двух миллиардов долларов. У Роснано меньше».

«Кремлевский список» где-то процентов на /80 похож на мою телефонную книжку. Может быть, американцы кого-то упустили, но это действительно люди, принимающие решения в путинской России. И мой вопрос, который я задавал в Вашингтоне и на который не получил ответа: «Объясните, пожалуйста, при чем здесь наши олигархи, если речь идет о наказании за вмешательство в американский избирательный процесс? При чем здесь, условно, Сергей Галицкий?» Вероятно, по мнению американцев – это самые богатые люди России, которые работают с властью. Кстати, в 2001-м – в первом путинском году миллиардеров было всего семеро. Список был бы много короче.

Этот список – несанкционный. У Минфина США нет данных о вовлечении его фигурантов, помимо уже включенных в санкционные списки, в незаконную деятельность. И вообще по статусу – это информационный доклад исполнительной власти конгрессу США. Однако существует и второй список, секретный. В нем всего от 20 до 25 человек. Это список людей, в отношении которых могут ввести санкции. Насколько я понимаю, часть его фигурантов присутствует и в открытом списке. Таким образом, этих высокопоставленных персон американцы как бы загнали в одну комнату и сказали: «Вот вы тут немного посидите. Мы сейчас расстреляем четверых из секретного списка. Если вам будет непонятно, мы еще четверых расстреляем». То есть внесем в санкционный список, заморозим активы, члены семей будут поставлены на контроль и т. д.

Интересно, что в списке людей, которые управляют «враждебной Россией», нет начальников федеральных телеканалов. Я задавал об этом вопрос – Первая поправка Конституции США: свобода слова. Вот, скажем, господин Дмитрий Киселев есть в европейских санкционных списках, но у них нет Первой поправки. Кроме того, они считают его не журналистом, а руководителем государственного агентства. Но в Соединенных Штатах Первая поправка – это святое. Я думаю, что именно это было причиной невнесения ни журналистов, ни пропагандистов ни в какие санкционные списки.

Администрация Трампа в своем докладе конгрессу сочла введение новых санкций против России излишним, так как считает, что те санкции, которые уже введены – санкции из-за Магнитского, санкции из-за Крыма, санкции из-за Донбасса, – нанесли и наносят Российской Федерации существенный урон. «Они эффективны», – говорит Госдеп, «они эффективны», – говорит Национальный комитет по разведке. И в этом как раз главный вопрос: в чем именно их эффективность?

Я считаю, что американские санкции направлены в первую очередь не против российских компаний, а против партнеров российских компаний, американских прежде всего, и европейских. Когда в 2015 году вводились первые санкции, Меркель была у Обамы и говорила ему о них: «Барак, послушай, мы не можем так с ходу вводить санкции. Сразу хочу сказать, что я их не подпишу – у немецких компаний много контрактов с Россией. Мы не можем потерять эти миллиарды». На что помощник Обамы по национальной безопасности сказал: «Конечно, госпожа канцлер, у нас нет никаких претензий. Ваши компании имеют право сотрудничать с кем хотят. Мы никак их не ограничиваем, кроме одного: они не будут работать на американском рынке. Выбирайте: либо американский рынок, либо русский». То есть – либо американский рынок и союзнические отношения с Вашингтоном, либо русский. Вот как они устроены. Никаких запретов, ребята.

Меркель

Про федерального канцлера Германии Ангелу Меркель Путин говорил своему окружению: «Это политик, с которым можно иметь дело. Когда она говорит «да», она говорит «да», она абсолютно вменяемая». Действительно, Меркель очень прагматична, и мне кажется, что здесь сказывается ее гэдээровское прошлое – отличница, спортсменка, комсомолка.

Я встречался с Ангелой Меркель, когда она еще не была канцлером ФРГ, но уже была лидером оппозиции, лидером ХДС – Христианско-демократического союза. Группа главных редакторов по приглашению канцлера Герхарда Шредера приехала в Германию и встречалась со всеми видными немецкими политиками. И мои коллеги – главные редактора не очень понимали, зачем нам встречаться с этой женщиной, которую мы все считали человеком, совершенно случайно оказавшимся во главе партии и которая до этого была абсолютно неизвестна на политической арене, во всяком случае в России. Мы ведь все-таки возглавляли политические средства массовой информации.

Какой она мне тогда показалась? Плохо одетая, плохо причесанная. Наши дамы – у нас из восьми человек делегации было две дамы – говорили: «Что это такое?» И вот пришла эта женщина, с которой нам неинтересно, и, как я понимаю, ей с нами тоже. В итоге состоялся достаточно формальный и довольно скучный разговор. Разговаривали мы, естественно, через переводчика, но вдруг я заметил, что она (а я про нее ничего тогда не знал) понимает то, что мы говорим по-русски. То есть лично ей перевод был не нужен, но он был необходим, во-первых, для того, чтобы диалог понимали ее заместители, а во-вторых, чтобы она выигрывала время для подготовки к ответу.

Я боюсь, что сегодняшнее мое знание об Ангеле Меркель наложится на те, первые впечатления, но надо сказать, что на той встрече она была очень конкретна в ответах. Заканчивала отвечать на вопрос, и это больше не предполагало дискуссий. Поэтому когда мы вышли от нее и направились к Шредеру, какие-то его приближенные спросили у нас: «Ну, как вам Меркель?» – «Да никак. Ну, такая дама крепкая». И нам сказали: «Ну, еще бы! Она ваша». – «Что значит «наша»?» – «Ну, как? Она же в ГДР долго жила и училась», – сказали эти люди.

Политическая карьера Меркель, как известно, началась в 1989 году с того, что она стала пресс-секретарем восточногерманской оппозиционной партии «Демократический прорыв». Ее привел туда председатель партии Вольфганг Шнур. Когда он был разоблачен как внештатный сотрудник Штази, она немедленно от него открестилась, и, как говорят, даже не брала телефонную трубку, когда он звонил. В 1990 году она уже была представителем другой партии – ХДС.

Я внимательно изучил путь Меркель к вершине власти и могу сказать, что она идет по политическим «трупам», но только не своих противников вроде того же Шредера, а своих однопартийцев. Если выстроить ее политическую карьеру, как линию, то мы увидим несколько ступенек, на каждой из которой она «съедала» своего конкурента-мужчину внутри Христианско-демократического союза. Бывший федеральный канцлер и экс-лидер ХДС Гельмут Коль, которому Меркель обязана своим быстрым восхождением по партийной лестнице (ее даже прозвали «девочкой Коля»), – самая известная из этих ступенек. Но отнюдь не первая. Она шаг за шагом сдвигала с политической сцены своих внутрипартийных конкурентов, став в 2005 году канцлером Германии. В феврале 2018 года Меркель заявила, что в случае четвертого избрания на этот пост она намерена оставаться во главе правительства до 2021 года.

Ангелу Меркель как-то спросили, не боится ли она бремени власти и не вызывает ли это бессонных ночей. Она ответила буквально следующее: «Страх – плохой политический советник».

Допинг и Олимпиада

Мне было совершенно очевидно, что, несмотря на отстранение Олимпийского комитета России от зимней Олимпиады в Пхёнчхане, наши спортсмены в своей массе хотят участвовать в Играх. И поскольку Международный олимпийский комитет извернулся довольно хитро с командой «спортсменов из России», участию этому ничего не мешало. И после этого мне было совершенно очевидно еще до выступления Путина, что он займет такую же позицию. Но после не значит вследствие.

А эти вопли в Думе, в Совете Федерации… В Думе тоже разные люди. Есть абсолютные мерзавцы, которым нужно было на этом случае получить лишнюю звездочку в петличку. Они и загалдели: «Мы не пустим! Мы не допустим!..» И даже после выступления Путина продолжали вякать. Но они мерзавцы. Мерзавцы они не потому, что имеют точку зрения, отличную от моей или, скажем, от точки зрения Путина. Вот у меня, как известно, с нашим журналистом Алексеем Осиным на эту тему совершенно разные позиции, и мы на волнах своей радиостанции их высказываем. Мерзавцы они потому, что пытаются помешать спортсменам заниматься своим делом, в том числе через государственные запреты, через политизацию. Они подтягивают сюда обвинение в отстранении вице-премьера, отвечавшего за спорт, приостановление участия Олимпийского комитета России.

Пожизненное отстранение Мутко и Жукова – это решения МОК. Это кто, рядовые люди были, проходившие мимо? Это были государственные чиновники. Теперь они отстранены, а Жуков еще и извинялся перед Международным олимпийским комитетом. Считай – признал вину.

Не надо здесь лицемерить и ничего придумывать. Потому что отстранение отдельных спортсменов, или тренеров, или врачей – одна история. А отстранение всей сборной и пожизненный запрет на все олимпийское вице-премьера по спорту Мутко и председателя Российского олимпийского комитета Жукова – совсем другая история. Хотя история мягче, чем с летней олимпиадой в Рио, потому что тогда целым спортивным федерациям было запрещено участвовать. Сейчас такого нет.

Есть доказательства применения допинга нашими спортсменами. Когда у великой Ольги Зайцевой, за которую я болел всю дорогу, вдруг обнаруживается мужская ДНК – это факт, – у нас два варианта. Один вариант, что это допинг. Второй вариант: какая досада – я сошел с ума! Это я сошел с ума, это вот вы сошли с ума, да? Ну нечестно, ребята, просто нечестно. И когда МОК, который вполне себе пропутинский – надо понимать, что он поддержал Сочи, – единогласно принимает те или иные решения, то это значит, что, может быть, вы чего-то не знаете или не хотите знать?

Я помню историю с олимпийской сборной ГДР, когда девушки из Восточной Германии выглядели как мужчины, и только потом, после крушения Берлинской стены, выяснилось, что они были на стероидах, а потом в этом признались и официально.

Сергей Бунтман рассказывал гениальную историю, когда во время Олимпийских игр в Москве в 80-м году, где он работал переводчиком, во время броска копья конкурента советской команды там открывали двери, все продувалось – и копье летело не так. Это 80-й год. Двери открывали, чтобы сдувало копье…

Существует важный момент – в день закрытия Олимпийских игр вся допинговая история может быть похоронена окончательно. На церемонию закрытия российская команда может выйти под своим флагом, российским. И это будет означать, что мы отбыли назначенное нам наказание. Но если бы Россия заявила, что она будет бойкотировать Олимпиаду, два сезона мы бы пропускали, еще восемь лет! Ума хватило этого не делать.

При этом бывший директор российского «Антидопингового центра» Родченков – тоже мерзавец, если не сказать круче. Человек, на протяжении девяти лет – с 2006 по 2015 год – кормивший наших спортсменов допингом, гробивший им здоровье, теперь решил на этом подзаработать, продавая жареные факты о своих же преступлениях.

Касаясь вопроса о наказаниях спортсменов. Я считаю, что наши российские спортсмены, чистые и не замешанные в допинговых историях, должны участвовать и побеждать. И, как я понял, президент Путин придерживается той же точки зрения, и это хорошо, и это правильно. Отдельные негодяи – я их называю только негодяями, – которым плевать на российский спорт и на российских спортсменов, кричат о бойкоте. Это негодяи, которым плевать и которые на этом делают свою карьеру, потому что их это не касается.

И те депутаты Государственной думы или вице-спикеры, как, например, Петр Толстой с криком «А давайте пропустим! Ничего!..». Я бы так сказал подобным деятелям: «А ты давай-ка сам пропусти восемь лет сидения в Государственной Думе с зарплатой в триста тысяч рублей ежемесячно, пропусти. Клади, что называется, на стол партийный билет!» Нет, они про наших спортсменов решают, что они не имеют права участвовать в Олимпийских играх. У них есть это право, у депутата Толстого!

Вот чемпионка мира по легкой атлетике Иоланда Чен – она имеет право это говорить больше, чем я, много больше, чем я. МОК дал спортсменам право выбирать – ехать или не ехать. И не надо идти дальше МОК и отбирать у них одну из опций. Это право, это не обязанность. Спортсмены – не крепостные графьев Толстых.

Я большой поклонник биатлона и стараюсь его не пропускать. Даже когда на «Эхе» что-то происходит, сижу у себя в кабинете и смотрю на маленьком гаджете. Народ спрашивает: «Вы чего, Алексей Алексеевич? Чего у вас там?» У меня там в этом время Бьорндален обходит Фуркада и Шипулина… И когда бежит Бьорндален, Фуркад и Шипулин, я честно скажу, мне все равно, под каким флагом они бегут. Вот южнокорейская биатлонная сборная. Главный тренер – россиянин. Главный врач – россиянин. Главный бегун Тимофей Лапшин – ну кореец же, очевидно… Типичный кореец. Я смотрю на это как на грандиозный спектакль: как Шипулин обходит Бьорндалена. Мне совершенно все равно, что у него написано на куртке. Абсолютно все равно. Это зрелище. Это спорт. А когда я смотрю фигурное катание, я, конечно, болею за наших.

Я очень рад, что президент как бы то ли присоединился к моему мнению, то ли я присоединился к его мнению. Президент дает сигнал. У нас же президент автократ, он византийский император: «Ну, вы там посмотрите…» – и все бегут смотреть… Все снимают повязки с глаз, надевают очки, меняют диоптрии… Он же сказал – посмотрите, вашу мать! – и все бегут смотреть. Поэтому я надеюсь, что те люди, которые кричали: «Позор джунглям!» – такие шакалы Табаки из «Маугли», – эти люди будут кричать: «Конечно, наши спортсмены, наши герои…»

Я хорошо отношусь к президенту Олимпийского комитета России Александру Жукову. И начиная с июня месяца 2017 года, когда, собственно, впервые на самом деле он получил поручение урегулировать всю эту историю – мы с ним очень долго на эту тему говорили. Жуков выступал в защиту: а) спортсменов и б) болельщиков. И, кстати, очень интересно, что именно человек, отстраненный пожизненно, и, как он считает, возможно, несправедливо, вот он пострадавший от этого решения МОК (справедливо, несправедливо – вопрос ощущения, но он пострадавший) – призывает помочь спортсменам поехать и выиграть медали.

На летних и зимних Олимпийских играх в Барселоне и Альбервиле в 1992 году тоже не было российского флага, а была так называемая «Объединенная команда», в которую входили спортсмены из бывших республик СССР. По медальному зачету на летних играх она стала первой, на зимних – второй. Отсутствие триколора и гимна тогда никому не помешало.

Я считаю, что лишение спортсменов, которые не были уличены в употреблении допинга, права участвовать в Играх – это несправедливое решение. И здесь я не могу согласиться ни с МОКом, ни гоком, ни с поком, ни с шоком, ни с кем. Это решение несправедливое.

Но при этом существуют некие правила, которые соблюдает суд. После решения Европейского спортивного арбитражного суда, который с части наших спортсменов снял дисквалификацию и вернул медали, все ждали, что эти спортсмены поедут на Олимпийские игры, что МОК пришлет им приглашение. Но нет. Поэтому потребовалось другое решение суда – были коллективные заявления, – которое наше спортсмены проиграли. Мне трудно здесь в чем-то винить адвокатов, но это право МОК решать, кто едет на Олимпиаду, кто не едет. И здесь суд встал на сторону МОК и заявил: «Это компетенция МОК – принимать заявки и отменять заявки».

В пункте 44-м Олимпийской хартии – конституции олимпийского движения, черным по белому написано: «Все заявки на участие рассматриваются МОК, который по своему усмотрению может в любой момент отклонить заявку без указания причин отказа». То есть МОК имеет право отказать в любой момент любому национальному олимпийскому комитету или, если нет национального спортивного комитета, любому спортсмену в его заявке, или, в нашем понимании, не прислать приглашение.

Можно говорить о том, что это несправедливо, можно и нужно призывать к тому, чтобы изменить этот пункт Олимпийской хартии. Но сейчас он действует, и выступает в качестве дубинки против спортсменов, причем не только российских. Я посмотрел историю применения этого пункта – до Пхёнчхана, может быть, не в таком большом количестве, но он применялся.

Почему же мы раньше внутри МОК не ставили вопрос об изменении этого правила? Я посмотрел документы Политбюро, Отдела агитации и пропаганды ЦК, тех времен, когда Советский Союз из-за взаимных бойкотов с США бодался с МОК сначала по Олимпиаде в Москве в 80-м году, потом в Лос-Анджелессе в 84-м. Ни разу не поднимался этот вопрос – о том, чтобы пересмотреть этот пункт хартии. Нас все устраивало.

Еще раз повторю, решение о недопуске наших спортсменов на Игры – несправедливо. Мне очень неприятно, что, скажем, Антон Шипулин не поехал и биатлон в этом смысле для меня, как фаната, много потерял. Но тем не менее я поддерживал тех спортсменов, которые там выступали, я поддерживал безымянного американца, который на трибунах развернул российский флаг. Почему он его развернул? Потому что он фанат Шипулина. Фанат не России, а именно Антона Шипулина.

К сожалению, за все это безобразие, несправедливость к нашим спортсменам отвечают российские спортивные чиновники и лично Виталий Леонтьевич Мутко. Я не говорю исключительно про допинговый скандал. Допинговый скандал – только часть истории. Я знаю, что к тем людям, которые пытались локализовать скандал с допингом, сделать так, чтобы пострадали только спортсмены, кто действительно его принимал, – к ним не прислушались. Эти люди есть и в правительстве Российской Федерации, эти люди есть и в Государственной думе. Но к ним не прислушались. Решили, что мы самые крутые.

Давайте предположим на секунду, что лично Виталий Леонтьевич с допингом ничего не организовывал, ни в чем не виноват – только знал об этом. Но международные спортивные функционеры всех стран – там же решения по России принимались практически единогласно – они не хотят иметь с ним дело, они не хотят с ним встречаться и общаться. Он отстранен, ему запрещено посещать, в частности, олимпиады. А мы хотим, чтобы мы были в международном спортивном движении. Ну, назначьте тогда Мутко, например, губернатором Ленинградской области. Я знаю, что такой вариант обсуждался. Может быть, после выборов 18 марта произойдут какие-то изменения в правительстве, возможно, у каких-то губернаторов истекают сроки полномочий.

ИГИЛ и Сирия

Игил[1]

Терроризм – это прием, метод для достижения какой-то цели. Асад в этом смысле тоже террорист, примерно такой же, как и те, кто ему противостоит. Есть люди, которые захотят на территории светского сирийского государства построить «Исламское государство» – вот они террористы, они исламисты. А те, кто хочет сохранить светское единое государство, единую Сирию, но тоже наносит террористические удары, – они вроде не совсем террористы, а как бы недотеррористы. На переговорах в Женеве Керри и Лавров вроде договорились, что есть «Джабхат ан-Нусра» и есть соответственно ДАИШ – ИГИЛ – вот их мы признаем террористами. Все, закрыли тему! Все остальное – это «умеренная оппозиция». Но все это только на словах.

Ребята, вы чего хотите в Сирии? Сирию не сохранить как единое государство. Собственно, сколько всего Сирия существует-то? Есть курды, есть алавиты, есть шииты, есть сунниты, есть «Хезболла», есть иракцы, есть иранцы. Все они – интересанты. Сирию не сохранить. И весь вопрос в том – и правильно об этом сказал Путин, аккуратно и интеллигентно: «Мы обсуждали новую конституцию Сирии». Без сирийцев? Отлично! Без Асада, да? Отлично! Что там будет – конфедерация? Но расскажите нам про эту конституцию. Почему Путин в Берлине не дал журналистам задавать вопросы?

Асада ожидает либо судьба Саддама и Каддафи, либо судьба тунисского президента Бен Али, который живет в изгнании, либо участь иранского шаха. В новой Сирии не будет Асада. Да и вопрос-то не в Асаде, а в том, какой будет будущая Сирия. Она будет радикально исламская, она будет как талибан в Афганистане, где базы террористов, которые наносят удары вроде 11 сентября по всему миру? Будет ли там место для христианского меньшинства, алавитов, суннитов? Что будет с Израилем, который граничит с Сирией и смотрит, чтобы они, не дай бог, на Голанах что-нибудь не сотворили? А Асад сегодня есть, завтра нет. Я думаю, что Владимир Владимирович к Асаду относится не как к живому человеку, а как к инструменту сохранения влияния в стране, которая, с моей точки зрения, не останется единой, что бы мы ни говорили.

Почему, несмотря на весь арсенал американцев и французов, так долго не удавалось разгромить шайку безумных головорезов под названием ИГИЛ (ДАИШ)? Потому что разгромить их, может, и можно, а вот победить – нет. Действуйте, как Путин в Чечне, или как американцы во Вьетнаме (я считаю, что Сирия – это не наш Афганистан, а их Вьетнам), выжигая напалмом города, деревни – и все равно проиграете; действуйте в рамках ценностей западного гуманитарного общества, включая процедуры, которые сохраняют жизнь этим людям и свободу, – и вы опять проиграете, потому что эти процедуры включают и их свободу наносить удары.

Но все-таки у метода, который исповедует Путин, шансов несколько больше, как мне кажется. Современная жизнь европейской англосаксонской цивилизации строится на том, что на первом месте должны быть юридические процедуры. А Путин так не считает. Он говорит, что есть террористы, их надо бомбить, и всё. Поэтому американцы никогда не смогут справиться с терроризмом. Они совершают ошибки – бомбят госпитали, и свадьбы, и школы, потом признают все это и говорят: «Это ошибка». На войне это бывает. Получается, что с гражданским населением воюют, как с военнослужащими, а это неправильно. И в этом смысле Путин гораздо более прав с точки зрения эффективности борьбы с террором. В России до теракта в питерском метро 3 апреля 2017 года долго не было террористических актов. Вот говорят: какой кошмар – Путин, дескать, в свое время залил кровью Чечню, откуда выходили террористы. Но их сегодня уже нет. В России осужденные за терроризм не выживают в тюрьмах. И все знают, что так будет. Поэтому в России нет терактов.

В 2015 году, выступая на Генеральной ассамблее ООН, Путин (я там был и слышал и даже видел текст его речи чуть раньше самого выступления, и он от него не сильно отошел, хотя лично прямо в машине правил, пока ехал в ООН), озвучил фразу, которую сам и написал: «Мы предлагаем создать широкую международную антитеррористическую коалицию, подобную антигитлеровской». Целью Путина было вернуться в клуб ведущих держав через совместную войну с терроризмом. Так же как Сталин после Второй мировой войны вернулся в этот клуб благодаря Ялтинско-Потсдамской системе международных отношений. На короткое время, но вернулся.

Цивилизация стоит перед выбором: поступать со зверьми по-звериному или же по-человечески. Это главный философский вопрос. Путин считает, что с волками жить – по-волчьи выть, и применяет те же средства, что и террористы. А Олланд, Обама, Меркель считают по-другому, поэтому и не могут справиться с этой бандой. В Мосуле 6 тысяч человек прятались за спиной 25 тысяч гражданских. И как в такой ситуации должны действовать те, кто атакует Мосул, кто атакует Алеппо, кто атакует Раккук? И европейцы, американцы, для которых принципы гуманизма первичны, предпочитают обойтись без бомбежек. А в России человеческая жизнь не ценится вообще – вспомним «Норд-Ост», вспомним Беслан. Уничтожили всех террористов. Еще и семьи взяли в заложники. Зато другим детям сохранили жизнь, говорят власти. Зато больше ни одна школа не была объектом атаки. Теперь все знают – в случае чего уничтожат всех. Когда Израиль уничтожал тех, кто устроил захват заложников на Олимпиаде в Мюнхене в 72-м году, – мы же знаем, что там погибли мирные люди. Официант в Норвегии был убит. Но израильтяне говорят: «Да, но мы уничтожили всех, кто напал на наших спортсменов – всех…» Да, погибли невинные, но это – сопутствующие потери.

И кто прав: израильтяне, американцы, Путин, Меркель? Кто?

* * *

Перед ракетным ударом по Сирии американские военные два дня обсуждали, каким образом ответить на ту химическую атаку, которую, как они считают, произвел Асад на собственных граждан, на собственное население.

И в этой дискуссии они, насколько я знаю, постоянно возвращались к тому, что, собственно говоря, не сделал Обама в 2015 году, когда объявил, что применение химического оружия против собственного населения – это та красная линия, после которой американцы нанесут удар уже собственными силами (а не силами коалиции) по правительственным войскам Асада. При этом тогда буквально накануне, если верить свидетельству французского президента Олланда, буквально накануне уже решенного удара Обаме позвонил Владимир Путин и предложил ему схему уничтожения химического оружия и предъявил ему согласие Асада вывезти и уничтожить все химическое оружие. И Обама остановил операцию, чем его сейчас Трамп постоянно попрекает, трактуя это как слабость. И демонстрирует, что он вам тут не Обама.

Тогда Обама остановил операцию. Французские летчики, которые поднимались уже в воздух и уже летели, были отозваны. И затем начался процесс уничтожения химического оружия. И огромное число – до 90 % химического оружия – было уничтожено и отдано, но международная комиссия ООН до сих пор жалуется, что они не допущены были в некоторые места, где раньше производилось химическое оружие. Иными словами, скорее всего, на складах могло оставаться некоторое количество этих боеприпасов. И вот теперь эксперты – американские эксперты и эксперты ООН – обвиняют Асада в том, что он скрыл от России, от мирового сообщества некие запасы, толику химического оружия и в апреле 2017 года, собственно, его употребил. И громче всего об этом кричит Турция, которая полностью поддерживает США в этом ударе, Турция, которая еще совсем недавно казалась нашим союзником в Сирии.

Вообще-то, по словам советника по национальной безопасности Трампа на закрытом брифинге, рассматривалось три варианта действий. «Мы взвесили, – сказал он, – вопрос: что лучше, бездействие или действие? И выбрали действие». Удар по той базе, откуда, по версии американцев, ООН и турок, поднимались правительственные самолеты, чтобы химическими снарядами бомбить силы сопротивления, был одним из этих трех вариантов.

Ожидать какой-то иной реакции от Трампа в данном случае было бы наивно. Перефразируя Трампа же: «Разве я вам что-то обещал? Вы чего ко мне спиной поворачиваетесь?» Еще раз повторяю, окружение Трампа составляют те люди, которые при президенте Буше начали войну в Ираке. Это были те люди, которые при уже Рейгане составляли военно-политическую элиту. Их взгляды на действия США, в общем, были известны публично, и никакой обманки тут быть не может.

Я не готов сказать, что руководило нашими депутатами, и теми кремлевскими наблюдателями, и теми политологами (которые вовсе не политологи, ибо ничего они в этом не понимают), кто удивлялся и возмущался действиями Трампа. Но что нужно сказать – что впервые, пожалуй, новая администрация Трампа в лице госсекретаря Тиллерсона практически прямым текстом обвинила Россию в соучастии в военном преступлении – это звоночек такой. Администрация США заявила, что Россия в этой ситуации выступала в качестве сообщника Асада либо она некомпетентна, ибо попалась на уловку Асада. То есть Асад обманул Россию, спрятав оружие химическое, а потом его применив.

По версии же российского Генштаба и российского Министерства обороны, асадовские самолеты нанесли удар по базе боевиков, где якобы были склады с химическим оружием. То есть это не удар химическим оружием, а последствия удара по складу химического оружия боевиков. Допустим, но на этот склад не были допущены наблюдатели ООН, напомню я. И если там оно действительно хранилось, это место должно было быть передано наблюдателям для наблюдения – это во-первых.

И второе: ребята, если знаете, что там склады с химическим оружием, то зачем вы их бомбите? Вы вообще представляли себе последствия такой бомбежки?

Примечательно, что в Европе мнения по поводу действий Трампа разделились. Тогдашний кандидат в президенты Франции Марин Ле Пен осудила эту акцию, а действующий президент Франции Франсуа Олланд ее поддержал. И Меркель поддержала, и британцы поддержали, то есть западные союзники поддержали. Но это не главное. А главное, что эту акцию абсолютно поддержали в Саудовской Аравии. И вот от этого отмахиваться нельзя.

Иордания поддержала, Израиль поддержал. Все, кроме Ирана.

Надо бы еще напомнить читателям, что такое «Томагавки». Я пытался вспомнить, когда 50 «Томагавков» в последний раз одновременно были запущены. Боевая часть ракеты «Томагавк» – до 450 килограмм. Долети хотя бы одна десятая, там бы разнесло все, к чертовой матери. И вторая история. Мы поставляли Сирии для защиты военных аэродромов наши знаменитые средства ПВО «С-300» и «С-400».

Насколько я понимаю, нас предупредили об ударе загодя, аккуратно, по военной линии, и было принято решение не перехватывать «Томагавки», потому что сейчас на наших расчетах «С-300» и «С-400» находятся российские солдаты. И можно было, представляя Трампа, получить ответку. Я бы обратил внимание на некоторые заявления наших дипломатов в Нью-Йорке, в Совбезе, сделанные еще до удара, о том, что если будет удар, это будет эскалация. То есть они знали или представляли.

Иными словами, российские войска могли вступить в боевой конфликт, да, с пока беспилотной ракетой, но с американскими войсками. И это, конечно, подняло бы эскалацию на совершенно другой уровень, если «С-300» или «С-400» попробовали бы перехватывать эти «Томагавки». Ведь одни расчеты защищали именно те аэродромы, где базируются российские войска. А были и системы, переданные (проданные) правительству Асада.

В конце концов, видимо, несмотря на последовавшую довольно жесткую риторику Путина, было принято осознанное политическое решение – не перехватывать «Томагавки», не сбивать их, не демонстрировать готовность к повышенной эскалации, к вооруженному конфликту. К чему мог привести такой конфликт – даже и думать не хочется. Правда, наш Совбез в закрытом режиме обсуждал, до какого уровня эскалации можно доходить в Сирии.

Против кого развертывают в Сирии комплексы «С-400»? У оппозиции в Сирии нет самолетов. Французские и американские самолеты сбивать? Удивительная история.

* * *

Резюмируя сирийскую историю, надо, прежде всего, сказать, что введение туда войск преследовало несколько целей. Одной из главных была поддержка президента Асада с тем, чтобы не дать возможность его свергнуть силам коалиции и противникам режима. Что и было достигнуто. И эта цель была выполнена.

В рамках ее выполнения нужно было значительно потеснить или вообще очистить территорию Сирии от противников Асада. И эта цель – не до конца, надо признать, но, в общем, тоже выполнена. Но сохранить единство Сирии не удалось. В Сирии существуют дипломатически называемые зоны деэскалации, одна из которых контролируется Россией вместе с Ираном и «Хезболлой», другая – силами коалиции во главе со Штатами. Там нет власти Асада.

Не забудем и о курдской проблеме, ведь курды контролируют огромную часть территории Сирии. И поэтому добиться возвращения Сирии под полный контроль Дамаска с президентом Асадом – эту задачу Российская армия не решила. Да и не могла решить, потому что это гражданская война. Война граждан государства Сирия между собой. Курды, друзы, шииты, сунниты и другие интересанты призывали на помощь разных иностранцев. Асад призвал иранцев. Шиитов. Иранцы привели с собой «Хезболлу». Призвал нас. Сопротивление призвало соответственно коалицию во главе с США. Курды призвали курдов из Турции. То есть территория Сирии по-прежнему является территорией такого разложенного государства, где возможны всякие неожиданности. Да, еще вокруг Евфрата остались зоны, удерживаемые разрозненными отрядами, присягнувшими на верность ИГИЛ. Как Афганистан остается разорванной страной, так и Сирия до сих пор, на мой взгляд, – разорванная страна.

Совершенно очевидно, что Владимир Путин, поняв, что у Российской армии может возникнуть вьетнамский синдром, принял правильное решение вывести войска. Потому что войсковыми операциями с террористами не борются. С террористами борются спецслужбы. Поэтому основной контингент военнослужащих Российской армии должен быть выведен, и довольно быстрыми темпами.

Проблема заключается в том, что есть две составляющие сирийской операции. Одна – это борьба с террористами, другая – поддержка режима Асада. А вот тут воинский контингент как раз нужен. Поэтому я думаю, что в Сирии останутся довольно крупные войсковые части, как в Афганистане в конце 70-х. Конечно, останутся базы, где будут построены полноценные военные городки. И останутся силы а) которые борются с терроризмом, это разведка, контрразведка, спецназ и б) воинские подразделения, которые в случае чего придут на помощь президенту Асаду.

Это правильное решение, его надо поддерживать. Но решить геополитическую задачу – войти в клуб ведущих мировых держав – за счет войны в Сирии президенту Путину не удалось.

Вместо послесловия. «Эхо Москвы»

У Путина есть такая шутка: «Алексей Алексеевич, я вас сделал монополистом, чем вы недовольны?» Феномен «Эха Москвы» в том, что мы были при Горбачеве, при Янаеве, при Руцком, при Ельцине, при первом Путине, при Медведеве, при втором Путине – что у нас всегда оставалась все та же редакционная политика, потому что по закону о СМИ редакционную политику определяет главный редактор. По российским законам (даже по российским) акционер не имеет права вмешиваться в редакционную политику, это запрещено. Но у нас это закреплено еще и уставом – то, что единственным человеком, отвечающим за редакционную политику, является главный редактор. И у меня всегда такой разговор: недовольны – снимайте. Когда вы меня утверждаете, вы же знаете, какую политику я буду проводить? Вот и все. Чтобы изменить устав, нужно владеть 75 % акций, а у «Газпром-Медиа» – 66 %. Остальные 34 % находятся у компаний, которые я контролирую. Поэтому я не дам сменить устав – главный редактор должен быть независимым. Акционеры имеют право его сменить, но не имеют права его назначить: главного редактора выбирают журналисты, затем акционеры его утверждают. И ровно поэтому я чувствую себя вполне комфортно даже в некомфортное время.

Такие попытки были, но мы же понимаем, что наш акционер на самом деле Путин, а не «Газпром», что уж лукавить. С тех пор, когда Владимир Владимирович был еще чиновником, а не президентом, а я не главным редактором, а простым журналистом, есть понимание: он не воюет против нас, а мы не воюем против него. Мы вообще не воюем – мы не армия, не Министерство обороны, не оппозиция, мы занимаемся своей работой.

Когда Навальный опубликовал свой фильм-расследование про Медведева, в тот же вечер мы отменили программу и позвали его, чтобы он рассказал нашим слушателям об этом, потому что у нас были к нему вопросы. И это абсолютно нормально. За 17 лет от Путина мне ни разу не позвонили, а из «Газпрома» – только дважды. Как сейчас помню, один звонок был по Тимошенко – по газу она выступила, будучи премьером Украины. Я тогда сказал – что вы мне звоните, есть пресс-секретарь «Газпрома», я его жду. Пусть придет и скажет, что здесь всё наврали, – он пришел и сказал.

Учредитель не может влезть в мою редакционную политику, он меня может только уволить. Потому что по уставу «Эха Москвы» единственный человек, который принимает решения, – это главный редактор. А главный редактор избирается двумя коллегиями: сначала журналистами, а потом акционерами – советом директоров. И я, таким образом, получаю два ключа от ядерного чемоданчика. Я готов прислушиваться к мнениям, я очень компромиссный человек. Но мои решения должны быть мотивированы содержанием, а не угрозами или посулами. Мне это уже неинтересно, репутация дороже – это мой капитал.

Были звонки «сверху» и при Путине – когда я взял на работу Сергея Доренко. Люди говорили от имени президента. И я сказал: пусть президент сам мне позвонит и объяснит. И звонившие поняли, что я их решения не исполню. Меня пугали несколько раз, я говорил: «Ну закрывайте, это же в вашей власти. Что я могу сделать? Только не надо мне угрожать, я от этого становлюсь упрямее». Мы договорились, что называется, на берегу, а если вы меняете правила, я пошел. Но правил никто не меняет. И мои журналисты точно понимают, что я скорее накажу их за самоцензуру, чем за что-то другое.

У нас была история. Мы публикуем все расследования, которые делают наши коллеги – ФБК, «Новая газета», «Нью таймс», РБК, с их согласия у себя на сайте. И было расследование про так называемых дочерей Путина. Формального подтверждения нет, но мы понимаем, что это действительно скорее так, чем не так, и перепубликовываем. Целиком – за одним изъятием: мы сняли из публикации фотографию подъезда, где живет предполагаемая дочь Путина. Зачем наводить людей, среди них много разных. Это фотография одного московского дома, но найдутся уроды, которые пойдут. Я сам знаю, у меня такие же проблемы. В Кремле это отметили. Сначала обругали грязными словами – мол, зачем мы вообще это опубликовали, а потом сказали – это вы правильно сделали, что фотографию сняли. Я и сам знаю, что правильно, я вас спрашивать не буду: просто нельзя указывать такие конкретные вещи. Это наше правило, наша редакционная политика. А так мы всё публикуем буква в букву, и на нас за это, бывает, очень обижаются. В этом случае – пожалуйста, вот эфир, пусть приходят юристы, представители, рассказывают.

Я думаю, что феномен «Эха Москвы» в том, что мы не являемся партийной в широком смысле слова радиостанцией. После того, как я избрался редактором, я демонстративно не хожу голосовать. И когда в 2012 году Путин под камеры предложил мне стать его доверенным лицом, я отказался. И не потому, что программа Путина такая или сякая – это вопрос политической целесообразности.

Почему наше радио до сих пор не закрыли? Говорят, что мы являемся витриной для Запада. Такой оазис свободы слова. И это тоже правда. Но я точно знаю, что радио является источником информации для людей, принимающих решение. Скажем, о погромах в Кондопоге они узнали из нашего радио. Перед переговорами Лаврова с Кондолизой Райс мы брали у нее интервью. Нам позвонили из МИДа и сказали: «Ребята, быстрее расшифровку, чтобы мы до переговоров знали ее публичную позицию». Это первое. Второе: мы не ведем информационных войн. Ни против Путина, ни за Путина – нам все равно. Только фашистов у нас не будет, в остальном «Эхо Москвы» площадка для всех. Как бы мы к ним ни относились.

Я иду на компромиссы, но не в области редакционной политики. Меня можно убедить, что вот это неправильно. Например, я извинялся перед Валентиной Матвиенко, когда услышал, что у нас в одном эфире про нее говорилось, и понял, что это мерзость неоправданная, – я извинился. Это очень неприятно, я очень не люблю извиняться, это очень противно. Даже когда ты не прав. Но если ты несправедливо обвинил человека, надо извиниться. Будь то хоть Жириновский. Какой он – не имеет значения.

С точки зрения любого сотрудника «Эха Москвы» любое мое решение – несправедливое, но каждый мой журналист имеет право на ошибку с учетом того, что я сказал. Он может ошибиться во времени, в имени, в обстоятельствах дела, самое главное, чтобы он эти ошибки не повторял. Если этот человек (один и тот же) повторяет одну и ту же ошибку – значит, он профпригоден. Если он совершил ошибку в эфире, то ее нужно исправлять. У нас есть правило: у нас журналисты не извиняются, извиняется главный редактор. Если ты извиняешься перед аудиторией и признаешь свои ошибки, то ты повышаешь свою репутацию, увеличиваешь свой капитал доверия. Извиняться всегда неприятно, а уж за других – тем более. И поэтому когда журналист боится ошибиться, он работает плохо, хуже, чем мог бы. Поэтому я снял с них ответственность за ошибки.

Между журналистами и политиками нет партнерства. Наша задача – точно цитировать и экспертно проверять через другие источники. Навальный как-то сказал, что журналисты не нужны, что ему достаточно страницы в Facebook, чтобы донести свою информацию до аудитории. Недостаточно! Потому что в Facebook вы можете солгать, а мы не можем уточнить вашу позицию. Это работа журналистов. Ее не надо воспринимать как трансляцию. Вот «наш товарищ» Трамп действительно выиграл выборы благодаря соцсетям. Человек, который стоял против журналистского сообщества Америки, писал твиты, и все медиа эти твиты передавали. А дальше начались суды, и сегодня мы узнаем: то, что Трамп написал в твите, якобы Обама его подслушивал, – это неправда. Президент солгал в твите. Журналисты нужны для того, чтобы президент, лидер оппозиции, любой политик, любой спортсмен не могли лгать. Мы будем хватать их за пятки там, где они допускают неточности.

Про нас бесконечно говорят, что мы то агенты Госдепа, то агенты «Газпрома». А мы пока побудем агентами Моссада…

* * *

Когда случился августовский путч 1991 года, нас отключили. Мы сочли это оскорблением, потому что радиостанция не нарушала никаких законов, и главный редактор Сергей Корзун решил, что мы должны продолжать выходить в эфир. Искали разные колодцы и разные способы, включая телефонную линию. В 1993 году мы выполнили все правила журналистики: представлены были обе стороны конфликта, все возможные взгляды на него. Я выводил в прямой эфир самопровозглашенного президента Руцкого, призывавшего бомбить Кремль… Отличие эпопеи с «рассерженными горожанами» в 2011–2012 годах для нас заключалось в том, что их освещали многие. Если в 91-м и 93-м мы были единственными, то во время «болотных» протестов у нас не осталось никакой исключительности, кроме профессионализма. И мы выделялись из общей массы медиа только тем, что давали слово представителям «белых ленточек».

Главным редактором «Эха Москвы» я стал в 1998 году. До этого два года главного редактора у «Эха» не было: Корзун ушел в 96-м на телевидение делать новый проект. Мы тогда не стали избирать нового главреда, потому что думали, что это у Сережи блажь и что он вернется. Мы два года держали позицию без главного редактора – было два первых заместителя: Сергей Бунтман по программам и я по информации. В результате рейтинги радиостанции упали до 2 %. Это было очевидно, когда нет единой кадровой политики и когда каждый тащит одеяло на себя: я на информацию, а Сережа на программы. И в 98-м у Бунтмана сдали нервы. Он сказал: «Хватит, я тебя выдвигаю, давай проводить собрание!»

Мне кажется, что я сохранил все главные стартовые позиции, которые Сережа Корзун и Сережа Бунтман заложили – на «Эхе» должны быть представлены все значащие точки зрения. Все. Точка. Вне зависимости от погоды за окном. Но я думаю, что мое преимущество перед теми, кто профессионально занимался радио, заключалось именно в том, что я выступаю со стороны аудитории. Я человек, который не занимался радио. Я делаю радио для них не в своих фантазиях.

Радио, которое делал Сережа Корзун, на мой взгляд, заключалось в том, что вот он построил его, вел его шесть лет… И когда действительность стала сталкиваться с его взглядами, победили его взгляды, и он ушел. И мы два года жили без главного редактора. Мы думали, что он сошел с ума. А на самом деле это был глубокий кризис, как я теперь понимаю. Потому что он хотел такое радио, а получилось другое. Он потом об этом сам и написал. А вот это другое радио – это то, что за окном. А я пришел из-за окна, я пришел с той стороны.

И я все время прислушиваюсь не к своему пониманию радио, а к запросу, который есть у аудитории, да и не только аудитории, а у людей, которые и не знают про «Эхо Москвы». В этом мое преимущество. Поэтому и получилось, что я взял радио, когда у него рейтинг в Москве был 2,3, а сейчас у него рейтинг 7,6. Рейтинг – это же люди, которые слушают. Я знаю, что все плюются на слово «рейтинг». А я говорю: рейтинг – это вы. Количество людей, которые слушают. Для меня очень важно было, чтобы люди нас слушали. Не соглашались, но слушали. Я думаю, что это правильно – что я обращаю внимание на количество людей, которое слушает, при этом могу с ними не соглашаться в оценке радио. Это раз. Во-вторых, я не узкий специалист в области радио, я еще очень крупный лоббист и коммуникатор. Это школа дала. Там же какая история? Ты классный руководитель, тебе 22 года, а родителям 40. Они приходят, а ты мальчишка. И ты должен скоммуницировать – тут дети, тут родители, тут коллектив, другие учителя, а там директор.

Я думаю, что я принес на радио вот эту коммуникативную историю, когда стал публичной фигурой. Сережа никогда не хотел быть публичной фигурой, а я стал. Я начал комментировать. Я общаюсь с этими, теми, другими, правыми, левыми, мракобесами, либералами, фашистами. Я коммуницирую с ними со всеми в интересах слушателей. А все остальное – это уже ловите формат, который вам нравится. Возникли социальные сети. Я понял, что новости берут в основном из них, я увеличил количество мнений, сократил количество новостей. Я на это реагирую. Но это, наверное, любой может сделать.

У нас происходят дискуссии с главными редакторами федеральных каналов и газет, мы говорим о профессии, но у нас разное понимание и разное взаимодействие с президентом. И когда мне говорят – ну вам можно, я спрашиваю – а вам нельзя спрашивать про Улюкаева, вам кто-то запрещает? Вот мы сочли, что это важнее лесов Дальнего Востока. Пусть про лес дальневосточная газета спросит! Должны быть разные редакционные политики. Давать слово тем, кого другие по конъюнктурным причинам не хотят слышать, – правило «Эха Москвы». Когда началась война в Ираке, американского посла не приглашали никуда, кроме «Эха». Когда свергли Саддама Хусейна, его посол оказался отключен от всех, и только мы его приглашали.

Мы считаем, что слушатели «Эха Москвы» – грамотные люди, и они сами разберутся, кто прав, кто виноват. Мы с уважением относимся к аудитории и поэтому приглашаем всех, кроме фашистов и хамов.

Мы обсуждаем эту историю с моими заместителями. Слово «качество» не кодифицируется. У нас 87 % слушателей – люди с высшим образованием. У нас огромная доля офицеров почему-то. Может быть, потому, что они решение должны принимать. Я пытаюсь делать радио для людей, принимающих решения. Например, говорят: «У вас очень сложный язык». Я говорю: «Не будем упрощать. Не будем разговаривать как с быдлом». – «Вот там есть другие, которые на телевидении, разговаривают понятно для простого люда». Я отвечаю: «Не бывает простого и непростого люда». Когда я увидел значительную долю офицеров, долю военнослужащих не только армейских, но очень много из МВД, ФСБ, ГРУ, я вдруг понял, что мы попали…

Я не собираюсь наращивать аудиторию за счет хулиганства. Хулиганство – очень легко. Подстроиться под язык толпы очень легко. Я дворовый мальчик. Я умею говорить языком двора, особенно московского. Меня не надо учить говорить разные слова и применять разные приемчики. Но на самом деле мне это неинтересно, потому что это банально. А вот выстроить, что для меня не банально, мне интересно. Это проект, направленный на людей, которые принимают решение. Самых разных людей. Это могут быть пенсионеры, которые в доме главы семей.

Я запустил ночной эфир недавно, в 2015 году. Это очень показательно, кто звонит. С одной стороны, звонят люди одинокие, которые не спят, с другой – звонят люди, которые работают – дальнобойщики, Центр ПВО, дежурные. Работающие люди звонят, врачи «Скорой помощи». Потому что они сидят на дежурстве, и им принимать решение. Интересный срез населения оказался.

В 1996 году благодаря роману журналиста с санитаркой мы получили доступ к медицинской карте президента Ельцина. Каждый день мы давали бюллетень по этой карте. У нас была дискуссия, насколько этично публиковать медицинские показатели. Голосованием мы приняли решение публиковать. Одновременно с этим на операцию готовилась жена президента, и у нас тоже была ее медкарта, но мы приняли решение ничего не публиковать. У каждой редакции свой этический кодекс. Например, в уставе «Эха» журналисту запрещено состоять в какой-либо партии. Это абсолютно антиконституционно. Но я считаю, или у тебя начальник – глава партии, или главный редактор.

Журналистика – это не проживание чужой жизни, как многие думают, а часть нашей жизни. Я, став журналистом, затем главным редактором, узнал много людей, которые погрузили меня в темы, о которых я вообще не знал. Например, астрофизика. Это безумно интересно – узнавать что-то новое. Поэтому быть журналистом – очень выгодная платформа. Он идет к человеку, чья профессия ничего ему не говорит, и журналист о ней знает только поверхностно. Но если он располагает к себе человека, то тот начинает ему об этом рассказывать: про механизмы, про действия, и это есть часть нашей жизни. Да, не вся, но очень значительная часть жизни. И вот вам пример: мой ребенок захотел быть машинистом метро, в 14 лет человек выбрал себе профессию. Я как главный редактор «Эха» позвонил начальнику Департамента транспорта Москвы Максиму Ликсутову. Он взял моего мальчика, привел в колледж, показал, как сейчас управляется метро. А в конце он ему сказал: «Послушай, через пять лет ты лишишься профессии, поездами будут управлять роботы, точно тебе говорю». И тогда мальчик ответил, что подумает еще. А не будь я журналистом, то не знал бы Макса Ликсутова, и мой сын через пять лет потерял бы работу. Это жизнь! Ты общаешься с незаурядными людьми, ты от них напитываешься опытом, передаешь информацию. Это круто. Ни одна профессия этого не дает. Это меняет твою жизнь, ты сам меняешься под этим, твои взгляды. Это качание по волнам, сёрфинг.

Мне кажется, что украинский кризис, или украинско-российская война, если угодно, разлила в нашей стране чудовищный яд в воздухе. Мы все отравлены этой имперскостью, милитаризмом, великодержавным шовинизмом, «хохлы никто, они наши младшие братья, они все бандеровцы» и т. д. Это идет через воздух, даже домашние разговоры этим полны. И в этой связи проявилась роль «Эха». Мы обсуждали это с моими ребятами, девчонками. Роль «Эха» – это ингибитор, это замедлитель отравления. Это даже не противоядие. Это даже не освежитель воздуха. Мы сами травимся – это надо понимать. Мы хотим, чтобы люди поняли: что-то не совсем так. И даже тем людям, которые уверены, что Россия права, мы хотим сказать: все равно надо думать над этим, понимать последствия. Мы выстраиваем эту систему, именно ингибитор, именно замедлитель отравления, рассчитывая на то, что когда-нибудь это развеется.

А он и сейчас работает. Сущностно такой тренд развития понятен. Мы сейчас с вами обсуждаем так же, как обсуждают это китайские коллеги. Там многое запрещено, но они не знают, что с этим делать. В России было два стартапа мирового уровня в Интернете, хорошо, три – это «Яндекс», «ВКонтакте» и «Мэйл.ру». Создатели и организаторы этих стартапов сейчас не в стране. И государство начинает отставать. Россия стояла на уровне США, потому что это начало развиваться одновременно, – может, у наших денег меньше было, но стартапы мощные. Тот же «Яндекс» Турцию завоевал. И вот сейчас государство, неповоротливое, как левиафан, забрало себе эти стартапы под контроль. И мы реально начинаем отставать в этой области. Так что все эти закручивания… Путин говорит с гордостью о развитии IT-технологий, потому что ему доложили об этом. Так это все могло быть в три раза быстрее и лучше, если бы не запретительные меры. Это ему тоже доложили, нашлось кому. Будем надеяться, что, хотя мы все люди из ХХ века, мы понимаем основной тренд развития в XXI веке.

* * *

Я слышал у нас в курилке, что когда Венедиктов орет, это еще ничего, вот когда он начинает шипеть… И это правда. Когда я не прав, я умею извиняться. Причем начиная от референтов и заканчивая Сережей Бунтманом. У нас, вообще, отношения забавные. Когда наши кабинеты с Бунтманом были напротив друг друга, мы иногда стульями кидались через коридор. Однажды зашибли пробегающего корреспондента, когда полетела пепельница. Бывает. Мы люди горячие.

Для меня неважно, закончил человек журфак или физмат. Мой первый заместитель вообще окончил кулинарный техникум. Он пришел на работу курьером. Он сидел за спиной информационников и занимался самообразованием. Сегодня он – лучший информационник в стране. У него нюх на новость.

Сидеть на двух стульях (а бывает и больше) – это мой личный выбор. Редактор и журналист – две разные профессии, а мне нравится и быть главным редактором, и делать какие-то вещи в журналистике. Я делаю и то и другое очень хорошо. Я не могу сказать, как Трамп, что я гений, но, во всяком случае, мне нравится делать и это, и то… и еще много других дел. Это мой сознательный выбор, и мне это нравится.

Если бы меня спросили – в чем ты чувствуешь себя сильнее всех в журналистской профессии, я бы ответил, что я очень серьезный интервьюер. Это не только моя оценка. Во-первых, мои интервью широко цитируются. Во-вторых, я знаю секрет. Секрет заключается в том, что надо сделать самого неинтересного человека тебе, интервьюеру, интересным хоть как-нибудь. И каждое интервью имеет свою задачу. Когда к тебе приходит человек, обладающий информацией, лучше выудить информацию. А когда к тебе приходит человек, которого все знают, лучше повернуть его неожиданным образом, развернуть или спровоцировать его на что-то. Когда человек приходит на интервью, он решает свою задачу – прийти к своим болельщикам или избирателям, или фанатам, или просто как я к тебе, по-дружески пришел. Ты попытайся понять эту задачу и выскочить из нее. Мне вот это нравится.

В 1990-х жанр интервью развивался, а в 2000-х стал непрестижным. У кого брать интервью? У тех, у кого десять раз брали? У этих нельзя, те не хотят, а эти сами диктуют, что брать. Например, человек, который ведет новости, скажем, на Втором канале, вдруг поворачивается к гостю и начинает брать у него интервью. А это неправильно, это разные жанры. Я, например, очень плохой ньюсмейкер, я не могу сделать хороший выпуск, тем более его прочитать, но я замечательный интервьюер. Я не понимаю, почему мои коллеги с телеэкранов считают, что, если они посадили мальчика или девочку к ньюсмейкеру, это хорошо. Ведь они не интервьюеры, они подставки для микрофонов. Сидят, кивают. Люди забыли, что это отдельная профессия. Мы встречались с Ларри Кингом после его интервью с Путиным, я спросил: «Ларри, почему интервью с Путиным такое скучное? Ну никакое». Он ответил: «Ну вы же интервьюер, должны понять. Когда он сказал «она утонула», я понял, что мы вошли в историю. А дальше мне было неинтересно».

Подготовка к вопросам – это профессиональная подготовка. Нам ведь нужно не самим выпендриться, а получить ответ, который будет значим для определенной группы людей и цитируем ею. В 2015 году мы спросили про убийство Немцова, в 2017-м – про Улюкаева. Случай с Улюкаевым не рутинный – впервые со времен Берии арестован действующий министр, а Берию арестовали в 1953 году. И никто ничего не говорит, все молчат. Коллеги, вы чего? Он же назначен указом президента, Путина, и мы знаем, как Путин ему доверялся во всех экономических вопросах, по всем экономическим решениям спрашивал мнения Алексея Валентиновича. Задайте ему об этом вопрос! Наш вопрос был пятый, предыдущие четыре пролетели мимо. Если бы там еще были «Шесть соток», я бы понял. Есть СМИ, у которых своя специализация, и если есть транспортная газета, то я пойму от нее вопрос про дальнобойщиков – про кого они еще должны спрашивать, и вопрос про садоводов от дачной газеты. Но когда вы претендуете на то, что вы политическое СМИ федерального уровня, – ну не позорьтесь. Или позорьтесь, нам же лучше, мы монополисты. Мы решили, что это важнее спросить.

Лет пятнадцать назад мне дали полчаса на разговор с премьером Великобритании Тони Блэром в аэропорту. Я понимал, к чему надо готовиться. Но переговоры Блэра с Путиным затянулись, в результате подходит ко мне посол: «Алексей, у вас будет пять минут». Я ему отвечаю: «Знаете, я собираю свои вещи и уезжаю». Министр иностранных дел Лавров ошеломленно спрашивает: «Как уезжаешь? Это же премьер-министр». А я ему: «Что я, мальчик, что ли, из-за пяти минут с места срываться? Я готовился, у меня целая папка вопросов». Я ведь приблизительно знаю, сколько мне потребуется времени. Лавров начинает убеждать: «Леш, это скандал». А я говорю: «Я мог бы написать два вопроса и послать мальчика». Он прочитал бы на хорошем английском вопросы, Блэр бы ответил, все остались бы довольны. Посол говорит: «Хорошо, 15 минут». Я соглашаюсь: «Тогда делаем так: я английского не знаю, но, чтобы не тратить время, его ответы вы мне не переводите».

Дальше я задаю Блэру вопрос по-русски, ему переводят. Он что-то отвечает, я задаю следующий вопрос. Вот какие ситуации бывают. Знаете, о чем я его спросил первым делом? «Господин премьер-министр, сейчас выходит пятая книга о Гарри Поттере, ваши дети любят это читать?» Он поднимает на меня глаза, потом смотрит на переводчика, мол, то ли я услышал? Мужик его ждал для чего? В общем, он неформально ответил и расслабился. И я его дальше спрашивал про ракеты, про экономику. Так мы проговорили полчаса. Я понимаю, что если бы задал ему вопрос, каковы результаты переговоров с Путиным, это были бы кранты. Он бы за пятнадцать минут отрапортовал формальные и несущественные вещи – и до свидания.

Другой случай – интервью с бывшим президентом Азербайджана Гейдаром Алиевым. Меня попросили только об одном: не спрашивать, будет ли Алиев снова выдвигаться на пост президента Азербайджана. А дело было за три месяца до выборов. Как я могу об этом не спросить? Мир ждет. Я адресую этот вопрос от радиослушателей, мол, не я же его задаю, а Иван Иваныч из Баку. Вы собираетесь выдвигаться на новый срок? Алиев говорит: «Алексей Алексеевич, я сейчас в другой стране, а о своих планах я буду говорить у себя в Баку». Идет интервью, я снова о своем: вот Иван Иваныч из Пензы интересуется, что вы будете делать после 2003 года? Он снова отвечает: «Алексей, я уже сказал, что не буду отвечать на этот вопрос». Провал. Интервью подходит к концу, я снова спрашиваю: «Гейдар Алиевич, так будем баллотироваться или не будем?» Он так посмотрел на меня, что я подумал, что меня здесь же и закопают. Но Алиев произнес: «А что, все этим оставлять, что ли?» Тут же в агентства France Press, Reuters посыпались молнии: «Гейдар Алиев выдвигается на новый срок». Но с тем же успехом он мог меня послать, никогда не знаешь, как будет. Никогда не надо опускать руки, нужно находить эмоциональную струю, чтобы вызвать если не на откровенность, то хотя бы на комментарий. После интервью мы пили коньяк.

Память у меня учительская, хорошая, и аналитический ум тоже неплохой. Я умею фильтровать: могу открыть газету и понять, что это я уже знаю, уже читал, и на этой странице меня интересует только вот это. Я с пятого класса читаю страницами – я фотографирую, съедаю информацию.

Я нервничаю только тогда, когда разговариваю либо с иностранцами, чей язык я не понимаю и из-за перевода не удерживаю ритм, либо когда приходят совершенно фантасмагорические для меня персоны, перед которыми я благоговею – у меня начинает неметь язык и отниматься ноги. Например, мое интервью с Майей Плисецкой: я растерялся – пришла королева. И был собой чрезвычайно недоволен, хотя все говорили: ой, какое интервью замечательное! А я понимаю, что не сделал и одной сотой того, что должен был. Я ею просто любовался, что запрещено журналистам вообще. Очень тяжелое было интервью с Клинтоном: ты понимаешь, что напротив тебя ядерная кнопка! Реально! Напротив нас на столе был разложен ядерный чемодан, стояла охрана и связисты. Я видел, как за сутки до прихода Клинтона раскладывали всю эту связь, спросил у переводчика: это нам здесь зачем? На что получил ответ: президент во время интервью должен иметь возможность встать, отдать указание на ядерное поражение, сесть и продолжить интервью. Это, конечно, сковывает… плюс огромная толпа, которая меня отвлекает. Но это все мелочи: на самом деле просто готовиться надо лучше, как я всегда говорю моим журналистам. Очень много сложных собеседников, все они разные. И даже если вы берете в 147-й раз интервью, а атмосфера и настроение другие, то это будет всегда по-разному.

Самым большим журналистским провалом в моей карьере я могу назвать интервью с великой Майей Плисецкой. Мышь и гора. Мышь – это я. Она была не в духе, отвечала «да», «нет», «может быть». А это прямой эфир. Не надо было говорить про ее артистическую деятельность, надо было про жизнь говорить. А я подготовился, я прочитал мемуары, вот и не смог съехать с рельс. Она заморозила меня своим взглядом, снежная королева. В результате – провал, до сих пор стыдно. Хотя мне говорили: да обычное банальное интервью! Банальное интервью с Плисецкой… Провал!

9 мая 1991 г. я делал передачу, спрашивал людей в возрасте: помнят ли они 22 июня 1941 года. Встал у Могилы Неизвестного Солдата, там возлагали цветы. Шел патриарх Алексий II, свежеизбранный. И тут я почувствовал, что мне этот человек безумно интересен. Знаете, так бывает, ты стоишь, берешь интервью по две минуты. Они все мимо тебя идут, Лужков и прочие. А патриарх, он какой-то другой. Когда он ответил, я выключил микрофон, но он не отходил, вспоминал начало войны. Он на меня произвел тогда впечатление своего. И потом лет пять или шесть на разных мероприятиях он помнил об этом интервью, я подходил к нему всегда. Но, честно говоря, хорошего интервью с патриархом я не видел и сам не придумал. Хотя я просил, но он не давал такого большого, какое бы мне хотелось сделать. Солженицын, патриарх – мои упущенные возможности. Сделать интервью о том, что они думают о жизни, не получилось.

2000 год. Сорок второй президент США Уильям Джефферсон Клинтон, давая интервью в студии «Эха Москвы», выглядел усталым. Четыре часа переговоров с Путиным, еще час пресс-конференции с ним в Кремле. Он явно не понимал, что делает на этой маленькой радиостанции. Ему хотелось есть. С утра, по его словам, была одна банка кока-колы. На мой первый вопрос про ракеты он отвечал так долго и занудно, что надо было его остановить. Но как? 18 телекамер пристально следили за каждым его движением. И тогда я под столом пнул его по ноге: мол, по́лно уже, уймитесь. Надо отдать должное президенту: свернул он ответ секунд в 12. Пришла очередь задавать вопрос. И я, вальяжно и медленно, начал строить конструкцию. Вдруг получаю ответку: ботинок из, видимо, хорошей крокодиловой кожи президента США врезал мне по косточке: мол, понял уже, уймитесь. Я хромал дня два. Обувь у него, видимо, была хорошая.

* * *

Мой экстравагантный имидж сложился сам собой. Я начинал работать почтальоном и учился на вечернем. Рано утром вставать, в 6.30 надо быть уже на работе, не до нарядов. Борода тоже отсюда: бриться некогда. Волосы имеют всклокоченную структуру от природы. А галстук я в последний раз надевал на выпускной. Было жутко неудобно, осталось ощущение, что он мешает танцевать и целоваться. Поэтому я перешел на клетчатые рубашки. Отчасти это профессиональный прием. На пресс-конференциях я заметнее. Все в пиджаках, а я в яркой рубашке, и меня скорее выберут, чтобы я задал вопрос. В 1997 году шеф протокола президента Ельцина дал мне разрешение на приемах в Кремле появляться без галстука, но в пиджаке. Пиджак пришлось купить, в нем я и женился. Теперь у нас в семье это называется «дедушкин пиджак» – ельцинский, в смысле. И я Борису Николаевичу, когда он уже ушел на пенсию в 2000 году, про это рассказал. Он ответил: вот видишь, без меня бы не женился.

Меня иногда спрашивают, почему чуть ли не в каждом интервью есть пассаж про выпивку? Во-первых, это часть имиджа – бухать вискарик. Во-вторых, раз спрашивают – значит образ работает. Это история чисто политическая. Во время Болотной, когда организаторы протестов и мэрия Москвы пытались договориться, чтобы не было массовых столкновений, позвонил мне Горбенко, вице-мэр Москвы: «Слушай, у тебя есть телефоны Рыжкова, Немцова, Пархоменко?» Я говорю: «Что за дурацкий вопрос? Конечно, есть». – «А кинь мне телефончики». Да ради бога! Но я им сначала позвонил и спросил: «Могу дать?» Да, давай. Кинул телефоны. Дальше звонок, по-моему, Рыжкова Володи: «Слушай, мы тут сидим у Горбенко. Тут же еще и Колокольцев. Мы договорились, что мы на Болотную переводимся. Приезжай, потому что ты способствовал». Я взял бутылку вискаря, естественно. В гости просто так не ездят. Приехал. И это стало публичным. После этого Венедиктов плюс вискарь, оказалось, что это имеет еще некий такой дополнительный смысл… Поэтому я стал это всячески раздувать, что я лоббист, посредник и вискарист.

Мой любимый напиток – Macallan 18 years. На самом деле я пью все, кроме томатного сока. И могу не пить вообще. Для меня это, конечно, часть образа, но при этом если хороший вискарь, то почему нет?! И вот эта история с Болотной, она просто приклеилась. И Лимонов начал шуметь, что Венедиктов это устроил с вискарем, в пьяном виде. Да ничего подобного не было. Тем более, повторю, я коммуникатор. У меня попросили телефон, и я дал телефон с разрешения. У меня записная книжка большая. Была с ней одна история занимательная. Лечу я в Мурманск на один день без ночевки. В самолете выронил телефон, спохватился не сразу. Потом мне надо позвонить – нет телефона. А у меня – всё там! Я своей помощнице, которая со мной ездила, говорю: «Катя, позвони в аэропорт. Телефона-то нет. Может, они нашли?» Она звонит, потом хохочет и говорит: «Ну, да, нашли». Nokia такая, старенькая. Они нашли его, открыли: решили, чтобы найти хозяина, посмотреть первые звонки, которые были получены: Песков, Громов, Тимакова, Колокольцев. Они запечатали мобильный в конверт и отправили в Москву с красной пометкой «не вскрывать». Меня встретили у трапа самолета.

В день рождения получаю от Дмитрия Сергеевича Пескова эсэмэску: «Леша, поздравляю, желаю счастья. Пух. Перезвони». Я ему перезваниваю, а он говорит: «Слушай, я тебя поздравляю, все хорошо (строгим голосом), но переключи телефон на себя – президент дважды звонил сам и слышал в трубке (кокетливо): «“Эхо Москвы”, Алена». Какая, на фиг, Алена?!»

* * *

Власть отвратительна, как руки брадобрея. Я как человек, который имеет власть, это знаю и постоянно на этих руках сижу, чтобы не пустить их в ход. Очень интересно сказал Александр Волошин, которому я в 9-летнем возрасте, видимо, бил морду (или он мне): «Ты, Леш, не понимаешь. Когда садишься в это кресло главы администрации, у тебя сносит крышу через десять минут. У тебя слева трубка прямого телефона с директором ФСБ, справа – с генеральным прокурором. Ты просто можешь все! И очень трудно это не использовать». Поэтому я сам по себе знаю и вижу, как люди меняются под влиянием власти, в том числе и мои друзья.

У меня существует черный список, и он публичный. В отличие от руководителей многих других медиа я объясняю, почему те или иные люди не приходят на «Эхо». Во-первых, мы не зовем фашистов, то есть персонажей, чье поведение подпадает под определения Нюрнбергского трибунала, кто распространяет призывы уничтожать или изгонять людей в зависимости от их расы. Есть и персоны, к которым у нас индивидуальные претензии. К примеру, господин Дугин. Он, конечно, блистательный оратор, но я напомню, что в 2008 году он провел митинг на Триумфальной площади с требованием закрыть «Эхо Москвы». Мы его и закрыли – для Дугина. Когда он проведет митинг за открытие «Эха Москвы» – я снова пущу его к нам. Или – господин Делягин, который оскорбил моих девочек-референтов. Журналист может ответить за себя в эфире, а референты в этом отношении беззащитны, поэтому я потребовал от Делягина принести извинения, но он продолжил их оскорблять в своем блоге. Я закрыл для него эфир. Господин Веллер оскорбил ведущую у меня прямо в эфире – он не будет приглашен на «Эхо Москвы» до тех пор, пока не извинится. То есть каждый запрет обоснован мной публично для слушателей.

С другой стороны, вот уже девять лет я бьюсь за интервью с господином Обамой и девятнадцать – за интервью с господином Путиным. Ну что же, подождем, мы живем долго. Помнится, президента Клинтона мы приглашали раз семь, и только на восьмой он пришел. Мне думается, что слушателям «Эха Москвы» будет очень интересно услышать, как президент Путин отвечает на вопросы наших журналистов. Не лакеев, не обслуживающего персонала, а наших журналистов.

Примечания

1

Организация, запрещенная на территории Российской Федерации.

Content

Алексей Венедиктов
Мое особое мнение. Записки главного редактора «Эха Москвы»

От автора

Часть 1. Прошлое

Развал СССР и ГКЧП

Горбачев

Октябрь 1993 года

Ельцин

Чеченская война (Как меня расстреливали)

Березовский

«Дилетант»

Часть 2. Настоящее

Путин

Крым и война на Украине

СМИ и пропаганда

Журналистика факта

Убийство Немцова

Навальный

Кандидаты в президенты

Грудинин

Собчак

Ходорковский

Реновация в Москве

Сечин против Улюкаева

Дело Никиты Белых

Часть 3. Мир

Внешняя политика Путина

Трамп

Меркель

Допинг и Олимпиада

ИГИЛ и Сирия

Вместо послесловия. «Эхо Москвы»

Примечания