Йозеф Оллерберг

Снайперская «элита» III Рейха. Откровения убийц

Гюнтер Бауэр. Смерть сквозь оптический прицел

Глава первая. Призывная повестка

Сентябрь, 1937

В тот день я, как всегда, был в булочной, принадлежавшей нашей семье. Вместе со мною там работали моя мать Анна и моя беременная жена Ингрид. Нам с Ингрид было обоим по восемнадцать лет. Мы поженились всего двумя месяцами раньше.

Я помогал моей матери вести дела в булочной уже несколько лет, и, когда я повзрослел, это стало нашим общим семейным бизнесом. Мать была рада, что часть ее забот я переложил на свои плечи.

В булочную вошли две пожилые женщины. Они долго рассматривали разные пирожные и печенье, тихо обсуждая между собой, что им лучше купить. В конце концов они определились с выбором и сделали покупку. На выходе им услужливо придержал дверь почтальон, направлявшийся к нам.

– Я принес тебе призывную повестку, Гюнтер, – сказал он войдя.

Услышав эти слова, я почувствовал, что в один миг моя жизнь круто переменилась. Я знал, что еще два года назад в Германии была восстановлена всеобщая воинская обязанность, но относился к этому как-то отстраненно, не представляя, что это коснется меня самого.

Почтальон протянул мне маленький желтый конверт, на котором было напечатано мое имя и адрес.

– Спасибо, Вальтер, – сказал я и протянул ему пирожное: – Угощайся.

Взяв пирожное, почтальон улыбнулся:

– Спасибо, Гюнтер, – приподняв шляпу, он раскланялся с моей матерью и Ингрид и вышел из булочной.

Лицо моей матери сразу стало очень озабоченным, она посмотрела на меня с тревогой.

– Мама, все будет хорошо, – я попытался успокоить ее и заставил себя улыбнуться.

– Твой отец погиб на войне, – вздохнула она.

– Но мы сейчас ни с кем не воюем, – возразил я.

Раскрыв конверт, я начал читать повестку. В ней сообщалось, что в трехдневный срок я должен явиться на призывной пункт и что, если я не сделаю этого, меня ждет арест. Кроме того, в повестке был указан адрес моего призывного пункта, который, как оказалось, находился в нескольких километрах от нашей булочной.

Три следующих дня пролетели очень быстро. Все это время мать без конца давала мне разнообразные советы, которые, как думала она, могли помочь мне избежать армейской службы:

– Скажи им, что ты только что женился. Скажи им, что у тебя вот-вот родится ребенок…

Впрочем, сама она очень боялась, что ни один из этих доводов ничего не изменит. И мать несколько раз за эти три дня повторяла мне:

– Гюнтер, умоляю тебя, не пытайся строить из себя смельчака, если когда-нибудь окажешься на войне. Твой отец был храбрецом, и его нет с нами. А ты должен вернуться домой целым и невредимым.

Ингрид передались тревоги моей матери. Однажды вечером, когда мы были вдвоем, ее лицо стало очень серьезным и грустным. Она сказала, едва сдерживая слезы:

– Пообещай мне, что ты вернешься, Гюнтер.

– Конечно, вернусь! – ответил я с напускной веселостью. – Но тогда уж и ты тоже пообещай, что будешь меня ждать.

Она пообещала и поднесла мою руку к своему животу:

– Скажи нашему ребенку, что ты обязательно вернешься.

Я поцеловал Ингрид в живот и, улыбнувшись, произнес, обращаясь к тому, кто был внутри:

– Малыш, это говорит тебе твой папа. Я обещаю вам с мамой, что я вернусь. Мы снова будем вместе, и все у нас будет хорошо!

Ингрид провожала меня до самого призывного пункта. Когда я подошел туда, я увидел длинную очередь из молодых людей. Некоторые из них стояли со своими женами, подружками и матерями. В толпе было даже несколько маленьких детей, которых привели проводить отцов.

Я встал в очередь. Ингрид не хотела уходить и сжимала мою руку.

– Не волнуйся, нас, скорее всего, просто отправят охранять границу, – сказал я, не веря до конца в правдивость своих слов.

В те дни многие предчувствовали, что Германию ждут тяжелые испытания. Жизнь в стране круто переменилась всего за несколько последних лет. С приходом Гитлера к власти в 1933 году началось насаждение нацистской идеологии. Несогласие с правящим режимом постепенно подавлялось все жестче и жестче. В конце концов дошло до того, что даже невинная шутка о Гитлере или его партии могла привести к аресту. Впрочем, я сам был слишком молод тогда, чтобы задумываться о таких вещах. Единственное, мне бросилось в глаза, что примерно за два года до того, как я получил призывную повестку, нашу булочную перестали посещать несколько евреев, которые прежде были постоянными клиентами. Но в ту пору я не придал этому особого значения. Возможно, этим людям удалось сбежать из страны, либо же их постигла гораздо худшая судьба.

Я сам никогда не был нацистом. Но хорошо помню, что к середине тридцатых годов германский народ разделился на их сторонников и тех, кому оставалось только молчать и бояться. Нацисты были везде. Даже около призывного пункта несколько из них прохаживались в черных рубашках со свастикой на рукаве и раздавали пропагандистские листовки. Когда одну из них протянули мне, я взял ее, вежливо улыбнувшись. Мне были не нужны лишние проблемы.

Вскоре подошла моя очередь. Я крепко обнял жену:

– Ингрид, все будет хорошо. Я скоро вернусь, верь мне!

Она едва не расплакалась и в который раз сказала, что очень любит меня и будет ждать. Мы поцеловались, и я вошел в коридор призывного пункта. Ингрид смотрела мне вслед, но дверь была на пружине и захлопнулась сразу, как только я вошел.

В коридоре тоже была очередь, которая вела к массивному столу. Над столом возвышался тучный сержант. Он забирал у призывников повестки и задавал каждому из них ряд формальных вопросов.

Когда я наконец оказался возле стола, сержант спросил у меня мое имя, адрес, возраст, вес и тому подобное. Задавая вопросы, он не делал пауз. Его голос звучал монотонно, а лицо ничего не выражало. Он даже показался мне не человеком, а некой машиной.

Все происходившее дальше также напоминало конвейер. В следующей огромной комнате мы прошли медкомиссию, по очереди переходя от одного врача к другому. После этого еще один сержант протянул мне на подпись документ, согласно которому я призывался в армию на четыре года. Мне ничего не оставалось, кроме как поставить свою подпись.

Вскоре после этого каждому из нас были выданы личные солдатские книжки, которые мы должны были постоянно носить с собой. Кроме того, мы получили специальные бланки, в которых каждый из нас должен был указать имена и адреса ближайших родственников, а также написать, чем он занимался в предыдущие годы и какими навыками владеет. Исходя из этого впоследствии определялась наша воинская специальность.

Мне не пришло в голову ничего лучше, кроме как написать, что я работал в булочной, а также что я владею навыками меткой стрельбы. Стрелять из винтовки я научился еще в школьном кружке. Преподаватель говорил, что я самый меткий мальчик из всех, с кем ему приходилось заниматься. И это действительно было так.

Когда мы заполнили все бумаги, нас выстроили во дворе позади призывного пункта. Там уже стояли армейские грузовики. Мы погрузились в них, и нас отвезли на вокзал. Вскоре мы уже сидели в поезде, который увозил нас прочь от родного Гамбурга. Впрочем, наш путь продолжался всего несколько часов. А потом мы выгрузились на станции, где нас снова ждали армейские грузовики.

Уже начинало темнеть, когда мы приехали в тренировочный лагерь. Нас выстроили на плацу перед казармами. Сержант Краусс, который в дальнейшем отвечал за нашу подготовку, произнес речь, общий смысл которой сводился к тому, что он сделает из нас настоящих бойцов, которые будут стоять на страже интересов Германии, фюрера и народа. После этого нас разместили в казармах, где нам предстояло жить в течение последующих трех месяцев.

…На следующий день нам выдали униформу. В нее входили серо-зеленая полевая куртка, серые штаны, высокие, доходившие до колен, сапоги и овальный солдатский медальон, состоявший из двух половинок. Медальон нужно было носить на цепочке на шее. Кроме того, мы получили ремни и каски.

Погоны на моей полевой куртке были чистыми, без нашивок, как и положено у рядовых. На куртке было два наружных кармана и один внутренний, сделанный специально, чтобы каждый из нас мог положить в него свою личную солдатскую книжку, что я сразу и сделал.

Надпись на бляхе моего ремня гласила: «С нами Бог!» Помимо этого, на ремне размещалось три патронных сумки, в каждую из которых вмещалось по десять патронов. Также на ремне я должен был носить со стороны спины слева выданную мне складную пехотную лопатку. Еще мне выдали вещмешок, фляжку и жестяную кружку. В общем, все как и полагается. Но было среди вещей и то, что сначала показалось мне совершенно бесполезным, – противогаз, фильтры к нему и таблетки, которые нужно было принимать в случае газовой атаки. Зачем все это нужно в мирное время? На секунду мне вспомнились опасения моей матери. Но еще через несколько мгновений все дурные мысли вылетели у меня из головы. Молодость есть молодость.

Вот что мне не понравилось по-настоящему, так это армейская стрижка. Я, конечно, и сам любил постричься коротко. Но нас, новобранцев, постригли практически совсем наголо.

Дальнейшая моя жизнь в тренировочном лагере состояла из бесконечных марш-бросков на значительные расстояния, в том числе и с полной выкладкой, разнообразных физических упражнений, теоретической подготовки и занятий на стрельбище.

Наш сержант практически сразу заметил, что я стреляю очень метко, и через некоторое время он сказал мне, что после базовой подготовки меня направят в снайперскую школу.

В нашем взводе оказалось двое парней, вместе с которыми я учился в начальной школе. Это были Антон Келлер и Михаэль Гаус. В школе мы не особо дружили, но в тренировочном лагере сразу стали друзьями.

Михаэль, как и я, сразу зарекомендовал себя очень метким стрелком. Подобно мне, он был среднего телосложения, выносливым, быстрым. Его взгляд всегда был сосредоточенным и серьезным.

Антон выглядел его полной противоположностью – голубоглазый блондин, двухметровый здоровяк, занимавшийся до армии борьбой и боксом. Улыбка никогда не сходила с его лица, он очень любил посмеяться, для этого ему достаточно было услышать малейшую шутку. Точно так же, шутя, он совершал изнурительные марши с полной выкладкой и выполнял тяжелейшие физические упражнения.

Конечно, Антон стрелял гораздо хуже нас. Но нам с Михаэлем очень хотелось, чтобы его тоже зачислили в снайперскую школу, и мы всячески старались помочь ему овладеть умением меткой стрельбы. В конце концов через несколько недель результат был достигнут. Антон попадал в цели по-прежнему хуже, чем мы с Михаэлем, но гораздо лучше, чем остальные. И сержант сказал, что Антон тоже будет зачислен в снайперскую школу.

В ходе базовой подготовки нас учили ориентированию на местности, применению различных типов оружия, а также тому, как правильно рыть окопы, противостоять танкам и что делать в случае газовой атаки.

За время подготовки мы учились бросать гранаты, стрелять из карабина K98k, винтовочного гранатомета, 80-миллиметрового миномета.

Карабин Mauser K98 был достаточно тяжел. Он весил около четырех килограммов. Нам, новобранцам, после многокилометровых маршей казалось, что на плече у каждого из нас висит просто невообразимая тяжесть. Зато этот карабин был оснащен магазином на 5 патронов. Он был очень удобен для стрельбы. При закрытии затвора пустая обойма автоматически выбрасывалась из пазов. Прицельные приспособления включали в себя мушку и V-образный целик, регулируемый по дальности в диапазоне от 100 до 2000 метров. Причем мушка устанавливалась на основании в дульной части ствола в поперечном пазу, и она могла перемещаться влево и вправо для смещения средней точки попадания. Благодаря этому можно было добиться очень хорошей точности стрельбы на значительные расстояния.

А вот винтовочные гранатометы, конечно, нельзя было назвать последним словом техники. Этот тип гранатометов применялся немецкой армией еще в Первую мировую войну. Конечно, у нас были гораздо более совершенные образцы подобного оружия. Но впоследствии мне стал ясен главный недостаток всех дульных гранатометов. Дело в том, что, подготовив гранату для выстрела, ты уже не можешь выстрелить из винтовки обычным патроном, пока не выстрелишь или не снимешь со ствола гранату. Зато винтовочные гранатометы очень мало весили и были действительно эффективными в боях.

80-миллиметровые минометы сразу показались нам очень грозным оружием. В дуло их ствола пролезал кулак. Они могли стрелять минами весом более трех килограммов на расстояние более двух километров. Я сам тогда с ужасом представил, что будет, если я когда-нибудь окажусь в зоне огня подобного оружия. Впрочем, впоследствии мне пришлось пережить на войне и гораздо более страшные вещи.

Однако во время базовой подготовки мы все были еще достаточно беззаботны. Некоторые из нас, которых сержант счел подходящими для этого, осваивали особые виды оружия, такие, как огнеметы и пулемет MG-34.

MG-34 был первым в истории единым пулеметом, который вплоть до 1942 года официально являлся основным пулеметом не только пехоты, но и танковых войск Вермахта. MG-34 мог использоваться как в качестве ручного пулемета на уровне пехотного взвода пехоты, так и в качестве станкового на уровне батальона. При этом данный пулемет стрелял такими же 7,92-миллиметровыми патронами, что и карабин K98k.

Помимо всего этого, нас также учили, как сражаться в рукопашном бою с помощью винтовочных прикладов и саперных лопаток.

Когда три месяца базовой подготовки подошли к концу, я вместе с Антоном и Михаэлем был направлен в снайперскую школу. Там мы провели еще полтора месяца. Здесь наши тренировки состояли преимущественно из стрельбы. Мы учились вести прицельный огонь со значительных расстояний, пользуясь оптическим прицелом.

Кроме того, нас обучали выбору приоритетных целей. Прежде всего мы должны были поражать вражеских снайперов. Затем артиллерийских наводчиков и офицеров. Следующей нашей целью должны были становиться артиллеристы, минометчики и пулеметчики. А уж в самую последнюю очередь от нас требовалось стрелять по обычным солдатам-пехотинцам.

Помимо этого, нас учили маскироваться на местности, используя естественные средства, такие, как ветки, листья и даже грязь. Но, честно говоря, последующее участие в войне научило меня способам маскировки гораздо лучше, чем обучение в снайперской школе.

Но что самое ценное – инструктор научил нас незыблемому правилу, от которого зависит выживание снайпера, хотя оно и не всегда применимо в боевых условиях.

– Запомните, – повторял он без конца. – Если вы сделали выстрел, то должны тут же сменить позицию. В противном случае любой из вас тут же превратится в легкую мишень для снайпера противника.

После завершения снайперского обучения я получил свой первый отпуск. Это позволило мне на две недели вернуться домой.

Мать и Ингрид были ужасно рады моему приезду. А я был горд собой, ведь над левым локтем у меня красовался шеврон из серебристого галуна на темно-зеленом треугольном клапане. Дело в том, что после окончания снайперской школы мне было присвоено звание – ефрейтор. Более того, поскольку армейская служба оплачивалась, то я вернулся домой с некоторой суммой денег. Большую часть из них я отдал Ингрид, оставив лишь немного себе на пиво.

Двухнедельный отпуск прошел головокружительно быстро. И я снова прощался с матерью и Ингрид, снова садился на очередной поезд. На этот раз местом моего назначения была военная база под Берлином. Там я и провел несколько последующих месяцев.

Ингрид родила сына в июне. Как я и хотел, она назвала его Куртом. Ему не успел еще исполниться месяц, как я получил второй отпуск. Сначала я даже немного боялся подойти к нашему крохе, лежавшему в люльке, таким маленьким он мне казался, хотя и весил почти четыре килограмма. Но, безусловно, я был очень рад, что у меня родился сын, что у меня есть любящая жена, что моя мама стала бабушкой… Но отпуск заканчивался, мне пора было возвращаться в строй.

Успокаивая мать и Ингрид, я сказал им, что еду просто охранять Берлин. Наверное, я и сам верил в это тогда. Я не знал, что история неумолимо движется к грандиозным и страшным событиям, одним из участников которых мне суждено было стать.

Глава вторая. Аннексия Судет

Сентябрь, 1938

После Первой мировой войны Судетская область входила в состав Чехословакии и составляла едва ли не треть всей площади страны. На территории этой области проживало 3,5 миллиона этнических немцев. Уже в начале 1938 года Гитлер постоянно заявлял в своих речах о том, что немцев в Чехословакии всячески притесняют. В те дни я не раз слышал по радио и читал в газетах о том, что судетские немцы живут в невероятной бедности и подвергаются гонениям со стороны чехов, а также что именно в Судетской области самый высокий во всей Европе процент не только по числу самоубийств, но и по детской смертности.

Вскоре после того, как в марте 1938 года Австрия без единого выстрела была присоединена к Германии, немцы, жившие в Судетской области, стали требовать провести референдум, на котором население Судет смогло бы решить само, оставаться ли этой области в составе Чехословакии или войти в состав Германии. Однако референдум так и не был проведен. Более того, правительство Чехословакии вскоре ввело войска в населенные немцами районы и объявило военное положение на их территориях.

Живя в Германии, мы постоянно слышали в те дни пропаганду о том, что Гитлер это так не оставит и сделает все, чтобы судетские немцы перестали терпеть бесчинства чехов и снова жили «в одном доме с нацией». И действительно, 29 сентября 1938 года в Мюнхене было составлено соглашение, подписанное на следующий день премьер-министром Великобритании Невиллом Чемберленом, премьер-министром Франции Эдуардом Даладье, премьер-министром Италии Бенито Муссолини и самим Адольфом Гитлером. С этого момента Судетская область была формально передана в состав Германии.

Я оказался в составе войск, которые должны были войти на территорию Судет. В одном грузовике со мною ехали Антон, Михаэль и еще семнадцать других снайперов. Все вместе мы составляли особый снайперский взвод.

Наш грузовик двигался позади колонны легких танков. Каждый из нас не выпускал из рук свой карабин. У нас были обычные армейские карабины K98k, дополненные штык-ножами и оптическими прицелами. Впрочем, наши оптические прицелы лишь с большой натяжкой можно было назвать подходящими для снайперов. Эти прицелы давали только 2,5-кратное увеличение, чего было явно недостаточно для прицельной стрельбы со значительных расстояний.

Некоторые из моих сослуживцев пытались разговаривать друг с другом и даже шутить. Но это плохо получалось. Сказывалось нервное напряжение. Командовавший нашим взводом сержант Бергер заранее предупредил нас, что если в операции возникнут осложнения, то самая непростая работа будет возложена именно на нас. Сначала все мы восприняли это с юношеской бравадой. Но чем дольше продолжался путь, тем сильнее нас охватывали неприятные предчувствия. Я сам очень боялся, что меня могут ранить. А вдруг меня ранят так, что врачам придется отрезать мне руку или ногу? Как я тогда смогу помогать матери и Ингрид, вернувшись домой? О том, что кого-то из нас могут убить, у меня – да, скорее всего, и у всех остальных – даже мысли не было. Мы ведь еще ни одного боя не видели, не понимали, что на войне убивают по-настоящему. Тем не менее неприятно было на душе. Мои друзья Антон и Михаэль тоже молчали, глядя в пол.

Сержант Бергер ехал верхом на лошади позади нашего грузовика. Он был родом из Австрии, ему было уже за сорок. Он успел еще в Первой мировой поучаствовать. Его лицо казалось очень спокойным, и это вселяло в нас уверенность в подобной ситуации.

Через некоторое время наш грузовик неожиданно остановился. Я высунулся из кузова и увидел, что сержант Бергер подъехал к кабине водителя, чтобы выяснить причину остановки.

Примерно через минуту я понял, в чем было дело. Наш грузовик начал объезжать заглохший посреди дороги танк. В течение следующих двух часов пути, выглядывая из кузова, я насчитал еще около десяти сломавшихся немецких танков, которые не могли продолжать движение. А ведь это были новейшие машины наших конструкторов! Увиденное неприятно поразило меня. Что будет, если подобное случится во время боя? Впрочем, я держал свои мысли при себе.

Прошло еще несколько часов, и мы пересекли границу Чехословакии. Когда мы въехали на территорию Судетской области, я ожидал, что нас будут встречать с цветами. Во всяком случае, до этого нам не раз рассказывали о том, что именно так встречали немецкие войска, входившие в Австрию.

Однако в Судетах жители не бросали цветы немецким солдатам. Конечно, многие местные немцы с радостью встречали нашу войсковую колонну. Но периодически мы замечали и хмурые, недовольные взгляды. Причем так на нас смотрели не только чехи, но иногда и судетские немцы. Это заставило меня задуматься. Нам ведь говорили, что все немцы в Судетской области ждут нас как избавителей. В действительности оказалось, что многим из них в Чехословакии жилось вовсе не так плохо, как описывал Гитлер. Я окончательно убедился в этом за то время, пока находился в Судетской области в составе оккупационных войск. При этом, конечно, многие судетские немцы на самом деле хотели, чтобы их территории снова вошли в состав Германии, но обусловлено это в большинстве случаев было скорее идеологическими мотивами, чем пресловутыми притеснениями со стороны чехов.

Естественно, тогда, в молодости, я сформулировал все это для себя вовсе не так четко. Но мне было ясно, что между действительностью и словами властей есть значительная разница. Однако я не говорил об этом даже Антону и Михаэлю. Я не был борцом по натуре, не был оппозиционером. Я был обычным, нормальным человеком, и мне были не нужны неприятности.

Вопреки нашим дурным предчувствиям, в Чехословакии мы не встретили никакого вооруженного сопротивления. Более того, за время моего нахождения там в составе оккупационных войск также не произошло никаких инцидентов.

За этот период я получил даже короткий отпуск домой. Впрочем, даже дома я очень осторожно рассказывал об увиденном. И дело не в том, что я не доверял матери и Ингрид. Но они невольно могли сболтнуть лишнее, а это навлекло бы беду не только на меня, но и на них. Единственное, я как-то раз между делом обмолвился о том, что прицелы на наших карабинах мало пригодны для снайперской стрельбы. И, что самое удивительное, мои близкие помогли мне решить эту проблему.

В последний день перед возвращением в армию я получил два подарка: от матери и Ингрид. Первый из них представлял собой небольшой медальон, в котором было две фотографии – Ингрид и нашего ребенка. А вот второй подарок заставил меня буквально открыть рот от удивления. Это был цейссовский оптический прицел шестикратного увеличения. В то время подобные прицелы еще не производились для штатного армейского стрелкового оружия. Но мать посоветовалась с боевым другом моего отца, и тот помог ей выбрать такой оптический прицел для охотничьих карабинов, чтобы его можно было без проблем установить на мой карабин K98k. Впоследствии оказалось, что этот оптический прицел действительно идеально подходил для снайперской работы. Боюсь, что моей бедной матери пришлось истратить на него значительную часть своих сбережений. Но она действительно очень любила меня, как и я ее.

С мыслями о доме мне было нелегко возвращаться в строй. Тем не менее присяга обязывала меня, и через несколько дней я уже был на нашей военной базе в Судетах. Там я получил обратно свой карабин. Мне потребовалось совсем немного времени, чтобы закрепить на него новый прицел. Я установил его достаточно высоко, чтобы иметь возможность в случае необходимости вести огонь, не пользуясь оптикой. После этого я решил пристрелять свой карабин. Выяснилось, что с новым прицелом я могу без труда поражать мишени на расстоянии более трехсот метров, а то и гораздо дальше. Это привело меня в восторг, хотя я еще до конца не представлял, насколько ценным окажется подобный прицел в боевых условиях.

В Судетской области я пробыл еще несколько месяцев. А 15 марта 1939 года я снова оказался вместе со своим взводом в кузове армейского грузовика. Гитлер решил подчинить себе основную часть территории Чехословакии. Немецкие войска вошли в Прагу огромными колоннами, состоявшими из танков, бронетранспортеров, грузовиков и другой техники.

На этот раз наш боевой дух был предельно высок. Мы были уверены, что все пройдет без сучка без задоринки, поскольку знали: чехи – не бойцы! Однако увиденное превзошло даже наши самые смелые ожидания. Чехи встречали нас в Праге, вскидывая руки в германском армейском салюте и крича: «Хайль Гитлер!» Меня это крайне поразило. Я не верил, что все здесь чисто. И я оказался прав. У Михаэля был друг, который служил в войсках СС. Так тот за рюмочкой шнапса вскоре проболтался Михаэлю. Мол, чехи были предупреждены, и если бы они не салютовали так яростно, то их бы ждала очень незавидная судьба. Думаю, как раз эсэсовцы тогда бы и приняли самое активное участие в расправе над чехами.

Надо сказать, войска СС в Германии считались элитными. По большому счету, они действительно были таковыми. За последующие годы войны я не раз убеждался, что ребята из СС могут сделать невозможное там, где войска Вермахта оказываются бессильны. Как солдаты эсэсовцы были почти безупречны, и за это их нельзя было не уважать. Но был еще один строгий критерий отбора в эти войска – беззаветная преданность Гитлеру и соответствующим идеалам. Лично я от этих идеалов всегда был далек, хотя мое отношение к Гитлеру и изменилось через некоторое время в лучшую сторону, но без фанатизма. Наверное, этим и объясняется, что за всю войну я так и не сошелся близко ни с кем из эсэсовцев.

Подобно Судетской области, столица Чехословакии сдалась нам без кровопролития. Что удивительно, впоследствии я узнал, что у чехов была неплохо развита военная промышленность. Однако после происшедшего все их заводы, производившие вооружение, перешли в руки немцев.

Мне до сих пор непонятен и удивителен тот факт, что чехи, обладавшие танками, артиллерией, противотанковыми орудиями и разнообразным стрелковым оружием, не оказали нам никакого сопротивления. В результате все их вооружение также перешло к Вермахту. Впрочем, нас, солдат, подобный исход более чем устраивал. У нас ведь и потерь не было, и героями себя ощущали: как-никак даже без боя нам враг сдается.

В Праге я пробыл еще пять с половиной месяцев. Все это время я писал домой по несколько раз в неделю. Я очень скучал по своей семье и переживал, что первый год жизни моего сына не проходит у меня на глазах. Однако я утешал себя тем, что моя служба идет более чем спокойно. Прага в те дни была вполне приветливым для нас городом. А когда нас отпускали в увольнения, мы могли даже позволить себе пофлиртовать с прекрасными пражанками. Впрочем, я любил свою жену, и поэтому у меня лично дальше флирта дело не заходило. Но, так или иначе, я надеялся, что остальной срок моей службы пройдет столь же легко.

Надо сказать, для подобных надежд у меня были все основания. В мае 1939-го Гитлер подписал соглашение с Италией, в результате чего эта страна стала официальным союзником Германии. Немного позднее, 23 августа 1939 года, был заключен пакт о ненападении между Германией и Россией. Через несколько дней после этого я узнал, что наша дивизия окажется в числе войск, которые войдут в Польшу. Это не вызвало у меня никаких опасений. Я был уверен, что там повторится то же самое, что было в Чехословакии. Единственным неудобством был приказ, запрещавший говорить кому бы то ни было о предстоящей операции.

Соответственно, мне очень сложно было написать последнее перед этой кампанией письмо домой. Я написал его в общих словах. Сказал, что служба моя идет так же хорошо, как и прежде, и что я очень скучаю по матери, Ингрид и нашему маленькому ребенку.

Ночью 1 сентября 1939 года я находился в грузовике, который ехал по территории Чехословакии, но неумолимо приближался к польской границе. До рассвета оставалось еще несколько часов.

Глава третья. Вторжение в Польшу

Сентябрь, 1939

Наша колонна стояла примерно в двадцати километрах от польской границы. Ровно в четыре часа утра мы начали двигаться в сторону Польши. Сидя в грузовике, мы шутили о том, насколько ретиво поляки будут салютовать и кричать: «Хайль Гитлер!» Но через некоторое время я заметил, что лицо сержанта Бергера (на этот раз он ехал вместе с нами в кузове грузовика) выглядит вовсе не столь беззаботным, как наше настроение. Это вселило в меня неприятные опасения. Через некоторое время мы услышали где-то в воздухе рев моторов.

– Это польские самолеты, – сухо пояснил сержант.

– А что, у них еще и самолеты есть? – удивился Антон, продолжая беззаботно улыбаться.

Михаэль был настроен столь же оптимистично. А мне как-то не по себе стало. Но тем не менее я себя в руках держать умел. А одного из наших снайперов вдруг паника охватила ни с того ни с сего. Он даже вскочил со своего места, потом снова сел. Я тогда подумал, что сержант Бергер сейчас на него заорет. Но это, естественно, ни к чему хорошему не привело бы. А сержант наш был стреляным воробьем, он сказал:

– Это хорошо, что хоть кого-то из вас охватывает страх. Страх поможет вам быть осторожными и сохранит вам жизнь, если все пойдет не так хорошо, как прежде. Только не забывайте, что трусы умирают первыми. Контролируйте свой страх.

Возможно, речь сержанта Бергера была и не столь пафосной, но общий смысл сказанного был именно таким, и я запомнил его слова именно так. И знаете, это очень помогло мне во всех последующих боях.

Тем не менее большинство из нас тогда не придало значения словам сержанта. Мы ехали в Польшу, чтобы быть победителями. В грузовике снова раздавались шутки.

В 4.50 мы пересекли реку Одру, по которой проходила польская граница. Впереди нас шли танки, за нами тянулись другие дивизии. Конечно, из грузовика я не мог даже приблизительно оценить численность войск. Но рев моторов нашей техники был очень сильным, и у меня возникло ощущение, что против Польши брошены значительно более серьезные силы, чем при вторжении в Чехословакию.

Когда мы пересекали границу, я подумал о том, что сейчас поляки откроют огонь. Но этого не произошло. Они то ли не ждали нас, то ли не собирались сопротивляться…

Тишина, заглушаемая только ревом моторов, казалась бесконечной. Я не знаю, сколько это продолжалось. Возможно, час, а может быть, и два. Но затем вдруг где-то вдали раздались орудийные залпы и выстрелы из стрелкового оружия.

– Поляки скоро вместо «Отче наш» будут повторять: «Хайль Гитлер!» – Антон запнулся, едва успев договорить свою шутку.

Грохот выстрелов и взрывов раздавался все ближе. Не успели мы опомниться, как сержант Бергер заорал приказ:

– Всем на выход! Открыть огонь по полякам!

Мы начали спешно выпрыгивать из грузовика. Рассвет только начинался. Но и в полусумраке я смог разглядеть поляков, которые вели огонь по нашей колонне. Они использовали как прикрытие неровности местности, деревья и несколько крестьянских домов, находившихся поблизости. Поляков было очень много, но, видимо, наше появление застало их врасплох, и поэтому они не успели даже вырыть окопы. У них только и было что несколько выкопанных наскоро пулеметных ячеек. Здесь надо сказать, что помимо стрелкового оружия у врагов были пулеметы и легкие противотанковые пушки. Но, что самое интересное, позади основных сил поляков я увидел множество людей на лошадях. Еще когда мы ехали в грузовике, сержант говорил нам, что у поляков есть кавалерия, которая считается у них элитным родом войск.

Людей на лошадях было очень много. Возможно, целый кавалерийский полк. Но они в нерешительности стояли на месте и не спешили устремляться в атаку. Я думал об этом впоследствии: а что еще они могли сделать? Кидаться с саблями на танки было бы смешно. У нас, конечно, ходила такая байка, будто польские уланы пытались с саблями нашу бронетехнику атаковать. Но, мне кажется, это всего лишь байка, я сам ни разу такого не видел.

Тем не менее польская пехота вела по нам очень плотный огонь. Их пулеметы не замолкали, их пушки сумели подбить два или три наших танка.

Нам пришлось прятаться за нашей бронетехникой. Это спасло не всех. И уже раздавались крики раненых немецких бойцов. Естественно, появились и первые убитые. Я не думал об этом. Я даже забыл о том, что я снайпер. Я просто беспорядочно стрелял в сторону поляков. То же самое делали и остальные ребята из моего взвода.

Так продолжалось несколько минут, пока сержант Бергер не заорал на нас:

– Вы снайперы или кто? А ну-ка, уничтожьте польских пулеметчиков!

Услышав такой окрик, я сразу пришел в себя. Через несколько мгновений в перекрестии моего прицела появился человек, стрелявший по нам из пулемета. Я нажал на спусковой крючок. Сквозь оптический прицел я увидел, что к пораженному мной поляку подскочил еще один солдат, а другой поляк занял место павшего товарища, чтобы вместо него вести огонь из пулемета. Этого нельзя было допустить, и мне ничего не оставалось делать, как передернуть затвор и снова нажать на спусковой крючок. Так продолжалось еще несколько раз. У меня единственного во взводе был оптический прицел, позволявший убивать врагов на таком расстоянии в рассветных сумерках. Я впервые в жизни убивал живых людей. Но я не думал об этом. Следующей моей целью стали артиллеристы, которые стреляли из противотанкового орудия по нашей бронетехнике. Первому я попал точно в грудь, а потом убил и ранил еще нескольких из них. А еще через десять-пятнадцать минут бой затих. Наши танки сделали свое дело, они подошли вплотную к позициям врага, и поляки обратились в бегство.

– Мы победили! – кричали ребята из моего взвода.

А меня рвало, я думал о том, что впервые в жизни от моей руки погибли люди. Ко мне подошел сержант Бергер. Он сказал:

– Ладно, Гюнтер, ты должен был пройти через это. Двадцать лет назад меня тоже рвало, когда я впервые убил человека. Но ты спас своих товарищей. А это самое главное. Запомни: если ты пожалеешь врага, это может стоить жизни твоему другу или даже тебе самому. Ты ведь даже не за Гитлера здесь воюешь, не за Германию, а за своих друзей и за самого себя. – Последние слова сержант Бергер произнес шепотом, так что я был единственным, кто мог их услышать.

Знаете, я потом не раз думал об этом во время войны и после нее. Я уверен, что он был прав.

За время боя мои друзья Антон и Михаэль также сумели подстрелить нескольких поляков. Но они переживали это легче, тем более что они сумели убить все-таки меньше людей, чем я. А я один только убил пять или шесть человек, да и ранил, наверное, не меньше. На лицах Антона и Михаэля была растерянность, но не более того. В моем взводе все остались живы, но несколько из наших ребят были ранены. Вокруг них тут же засуетились медики.

– А вы поможете раненым полякам? – задал я наивный вопрос.

– Извини, парень, но твои поляки уж на твоей совести будут! Нам приказали помогать только немцам, – ухмыльнулся мне один из медиков. Видимо, он уже услышал, что я проявил особенную меткость в этом бою.

Меня снова затошнило, но я сдержался. Рядом со мной стоял Михаэль. Посмотрев на него, я понял, что его тоже покоробили слова медика. Но Михаэль молчал.

Осмысливать происшедшее было некогда. Раздался приказ преследовать отступающих поляков. Мы устремились вперед, переступая через тела врагов, через трупы наших товарищей. Некоторые из поляков были еще живы и не прекращали стонать. Мы с Михаэлем едва не споткнулись о тело польского солдата, который истошно орал, оставшись без обеих ног.

– Ему никто не поможет, он будет долго мучиться, – тихо сказал Михаэль и направил на поляка свою винтовку.

После нескольких секунд колебаний Михаэль выстрелил. Меня снова затошнило. Но в той ситуации поступок Михаэля был действительно проявлением милосердия. Посмотрев на него, я увидел, что Михаэль весь трясется.

Наши танки гнали польскую кавалерию и остатки пехоты до самого пригорода Калица. При этом пулеметы танков не умолкали. Мы следовали за танками и тоже периодически делали выстрелы. Время от времени какой-нибудь отряд отступающих поляков занимал по пути более-менее удобные для обороны позиции, и тогда завязывался короткий бой. Но они были обречены. Они ничего не могли сделать против лавины наших танков. В результате весь наш путь к городу Калицу был усеян трупами лошадей и людей. На окраине мы получили приказ остановиться. Тут же я услышал рев самолетов. Наши бомбардировщики летели бомбить город.

Поговорив с нашим лейтенантом, сержант Бергер сказал нам:

– Мужики, теперь вы можете отдохнуть, пока наша авиация окончательно не уничтожит польскую артиллерию в северной части города. – Он улыбнулся: – Вы вполне заслужили хотя бы короткий отдых.

Мы все уселись прямо на траву. Однако наш сержант не хотел, чтобы у поляков был хоть малейший шанс застать нас врасплох. Поэтому четырех из нас он выставил в караул. Я оказался в числе этой четверки. Мы устроились за валуном на небольшом холме, находившемся рядом с местом, где расположился взвод. В бинокль мне был отлично виден пригород Калица. Я рассматривал одноэтажные дома, которые выглядели гораздо менее добротными, чем у нас в Германии. Что-то заставило меня подумать о собственном доме, о семье. Моему сыну шел уже второй год, а я даже не видел, как он делал первые шаги. Я вспомнил Ингрид. Я снова вспомнил слова матери о том, что я не должен быть излишне храбрым, должен беречь себя. Все это заставило меня отвлечься от мыслей и сосредоточиться на наблюдении. Это было самым правильным, если я хотел остаться целым.

Пригород Калица был безлюден. В небе над городом по-прежнему кружили самолеты, грохот взрывов не смолкал. Полякам, очевидно, было совсем не до того, чтобы атаковать нас. Я понял, что скоро мы начнем штурмовать город.

Однако, видимо, произошла какая-то заминка. Возможно, это было связано с вышедшими из строя танками. Впрочем, я могу лишь предполагать. Простых солдат не посвящали в подобные вещи. Но, так или иначе, сержант Бергер через некоторое время отдал нам приказ окапываться. При этом основная часть взвода рыла окопы, а четыре человека по-прежнему дежурили на случай атаки поляков. Те, кто работал лопатой, периодически менялись с теми, кто дежурил.

Когда все было готово, я разместился в одном окопе с Антоном и Михаэлем. Мы обсуждали подробности пережитого боя. Антон не переставал восхищаться тем, как быстро поляки отступают под натиском нашей техники. Нас с Михаэлем также устраивал подобный расклад, хотя наше настроение и не было столь беззаботным.

Через некоторое время Антон заговорил о том, какой я молодец, что уничтожил стольких поляков.

– Я впервые в жизни убил живых людей, – только и смог ответить я на это.

– Надо к этому относиться легче, – сказал Михаэль, хотя по его лицу было видно, что он тоже относится к этому не слишком легко.

Антон начал горячо убеждать нас:

– Это же вражеские солдаты! Поляки хотели истребить всех немцев, которые жили в Польше. Мы просто опередили их.

После Чехословакии я уже не слишком доверял подобной пропаганде. Но я не стал переубеждать Антона. Во-первых, это было опасно, ведь меня мог услышать и кто-нибудь еще. Во-вторых, я знал, что моему товарищу будет, безусловно, легче, если он будет думать так, как он думает.

Через некоторое время сержант Бергер объявил нам, что полевые кухни отстали от войск и ужинать нам придется сухими пайками. Мы начали доставать их из своих рюкзаков. Наш сухой паек состоял из 750 граммов хлеба, 45 граммов масла или жиров, 120 граммов сосисок (сырых или консервированных), а также рыбных консервов, сыра и 200 граммов джема или искусственного меда. Кроме того, нам ежедневно выдавали по 7 сигарет или по 2 сигары и по одному небольшому пакетику леденцов.

Мы поужинали, запивая еду водой из полевых фляжек, которые висели у нас на поясе. Ночью меня не назначили в караул, но, когда объявили отбой, я думал, что все равно не смогу заснуть. Мне казалось, что у меня перед глазами без конца будут крутиться убитые мной поляки, а также вражеский солдат, оставшийся без ног, которого застрелил Михаэль. И действительно, я некоторое время думал обо всем этом. Но вскоре усталость взяла свое, и я уснул без снов. Замечу, на войне мне никогда не снились бои. Видимо, в человеческом мозге есть какой-то механизм, который в подобных ситуациях помогает человеку хотя бы во сне отдыхать от войны. Бои и смерти начали мне постоянно сниться только несколько лет спустя.

Утром нас разбудил голос сержанта Бергера.

– Подъем! – кричал он, переходя от окопа к окопу.

Когда я вылез из своей траншеи, то увидел, что к лагерю уже подъехал грузовик полевой кухни. На завтрак нам выдали картофель с овощами и сосиски, те же самые, как в сухом пайке, только горячие. Мы все сразу с радостью набросились на теплую еду. Помимо нее мы также получили по чашке горячего эрзацного кофе. А еще мы смогли наполнить водой наши опустевшие фляжки, и нам выдали сухие пайки на несколько последующих дней.

Пока мы завтракали, наша артиллерия, которую за ночь стянули к Калицу, начала артподготовку. Антон был весел. Он считал, что после вчерашней авиабомбардировки и сегодняшней артподготовки поляки сами побегут сдаваться к нам в плен.

– Да, так было бы лучше для них самих, – согласился с ним Михаэль.

Однако у меня самого на душе было вовсе не так спокойно. А что, если поляки решат продолжить сопротивление? Это означало, что нам придется вести бои в городе, где от противника нас будет отделять всего несколько домов, а возможно, еще и меньшее расстояние. В подобной ситуации снайпер рискует жизнью ничуть не меньше, а, возможно, даже больше, чем обычный солдат. Тем не менее я собрал свою волю в кулак. А то, что я заранее был готов к худшему, сослужило мне хорошую службу во время последующего боя.

Перед началом атаки каждому из нас выдали по семь патронов. Все мы были поражены столь малым количеством. Я сам за прошлый день израсходовал более двадцати патронов, а ведь далеко не все мои товарищи тратили их столь же экономно. Впрочем, причин для беспокойства пока не было, у каждого из нас оставался еще определенный запас патронов, выданных нам перед началом операции. У меня самого вместе с семью новыми получалось в результате около сорока патронов.

Танковая дивизия объехала город с восточной стороны и исчезла за горизонтом, двигаясь в северо-западном направлении. Я понял, что входить в Калиц нам придется без поддержки танков. Что ж, я уже был готов к этому.

Мы продвигались, перебегая от здания к зданию. Поначалу мы вовсе не встречали противника на своем пути. Но через несколько минут, во время очередной остановки, я вдруг увидел винтовочные стволы, торчащие из окон дома, находившегося метрах в пятидесяти от нас. Я заорал:

– Ложись! – И спешно рухнул на землю.

Многие ребята из моего взвода тут же последовали моему примеру. Но некоторые продолжали двигаться вперед, указывая пальцами на меня, словно я был сумасшедшим. Через считаные секунды поляки обрушили на них буквально град пуль.

Враги стреляли из нескольких соседних домов. Выйдя из оцепенения, я открыл ответный огонь. Расстояние было очень небольшим, а поляки вовсе не ожидали, что им придется столкнуться со снайперами. Я просто наводил перекрестие своего оптического прицела на голову очередного врага и нажимал на спусковой крючок. Словно в кино, почти после каждого моего выстрела по поляку из окна выпадала его винтовка. Остальные ребята из моего взвода также начали стрелять по врагам. Еще через минуту нас поддержали огнем пулеметчики из соседнего взвода. Когда я израсходовал уже второй магазин, наконец появились наши минометчики. Мины, выпущенные из их 80-миллиметровых минометов, обрушились на здания, в которых засели поляки. Загрохотали взрывы.

В очередной раз сменив магазин, я позволил себе бегло оглядеться по сторонам. Я увидел, что среди моих товарищей уже появились убитые и раненые. Некоторые были ранены в живот, они корчились на земле и стонали. Но их стонов было неслышно за грохотом боя. Одному из наших пулеметчиков пуля вошла в горло прямо на моих глазах, когда он пытался вставить новую ленту в свой MG-34. Этот боец упал, хватая себя за горло и дергаясь в конвульсиях. Другой боец, находившийся рядом, лишь взглянул на него и, видимо, решив, что тут уже не поможешь, подполз к его пулемету, вставил ленту и открыл огонь по полякам.

Когда наши минометы практически разнесли на кирпичи и щепки здания, в которых прятались польские солдаты, интенсивность вражеского огня значительно ослабла. Я понимал, что имевшегося у меня количества патронов мне явно не хватит, если дальше все будет продолжаться в том же духе. Поэтому я решил рискнуть и подполз к нескольким из наших убитых, чтобы забрать оставшиеся у них патроны. В результате я изрядно пополнил свои запасы и даже поделился частью из них с Михаэлем.

Наш полк продолжал продвигаться в глубь города. Все чаще нам на пути попадались горящие и уже выгоревшие здания. Это было результатом бомбежки и утренней артподготовки. Улицы были окутаны дымом. Я кашлял от скопившейся в воздухе гари.

Большинство уцелевших домов стояло без крыш и без стекол в окнах. На развороченных бомбами и снарядами тротуарах валялось множество трупов. В основном это были поляки – как из военных, так и из гражданского населения. Большинство из них было убито осколками.

Мне на пути попалось то, что осталось от польского пулеметного гнезда. Там было месиво из тел двух или трех поляков. В их пулеметную ячейку угодила бомба или снаряд, и на месте ячейки осталась воронка.

Выстрелы и взрывы раздавались со всех сторон. Поляки отступали под нашим натиском. Но некоторые из них оставались на позициях, чтобы прикрыть отход товарищей. Тем не менее мы продолжали упорно продвигаться в глубь города.

По пути мы забегали в здания, чтобы осмотреть их и не дать возможности польским солдатам ударить по нам с тыла. В одном из домов я увидел двух испуганных женщин. Они были напуганы до того, что не могли даже плакать. А на плачущих женщин мы натыкались постоянно. Они словно ждали, что мы в любую секунду начнем их убивать или насиловать. Некоторые из них были с детьми, некоторые из них были ранены. А одна женщина даже накинулась на нас с кулаками. Мы оттолкнули ее. Но никто из нас даже не ударил ее. Мы не были варварами, мы все были удручены увиденным.

Однако бой продолжался. И чтобы выжить, нельзя было брать в голову подобные вещи. Когда наш взвод продвинулся к центру Калица, мы услышали грохот тяжелых пулеметов.

Поляки хорошо укрепились в этой части города и продолжали держать здесь упорную оборону. Немецкие пехотинцы из других взводов, ища укрытия, начали занимать дома, окружавшие центральный район города. Я продвигался вперед, находясь рядом с Михаэлем, Антоном и сержантом Бергером. Когда мы достигли дома, который был уже занят нашими, я увидел немного впереди, в узком проходе между домами, лежавшие рядом трупы немецких солдат. Их было около десяти. Вероятно, их всех неожиданно накрыло пулеметным огнем.

Сержант Бергер приказал одному из наших стрелков подползти туда и разведать ситуацию.

– Там пулеметное гнездо. – Доклад стрелка подтвердил наши опасения.

– Как далеко? – уточнил сержант Бергер.

– Около двухсот метров.

Сержант перевел взгляд на меня и Антона.

– Разберитесь с этим, – приказал он.

Что ж, приказ есть приказ.

– Антон, за мной! – сказал я другу.

И мы поползли, держа перед собой свои карабины. Когда мы подобрались к трупам и увидели направленные прямо на нас стволы двух польских тяжелых пулеметов, мне стало по-настоящему страшно. Но я успокоил себя тем, что наша униформа ничуть не отличается от униформы убитых и это должно нас хоть как-то маскировать.

– Надо стрелять одновременно, – шепнул мне Антон.

– Хорошо, – ответил я, мгновенно оценив разумность его решения. – Я – в левого, ты – в правого.

Мы осторожно высунули стволы своих винтовок, установив их на трупы. Это был самый опасный момент. Если б поляки заметили блики от наших оптических прицелов, нам обоим был бы конец. Но, к счастью, этого не произошло. Мы с Антоном навели перекрестия прицелов на пулеметчиков.

– Раз, два, три! – мы оба одновременно нажали на спусковые крючки. Моя пуля вошла в верхнюю часть лба польского пулеметчика. Я целился на несколько сантиметров ниже, но не учел расстояние до цели. Тем не менее враг все равно был уничтожен. Выстрел Антона был не менее точным.

– Мы сделали это! – закричал он.

– Не отвлекайся! – заорал я, стреляя по другому польскому бойцу, который хотел подскочить к пулемету вместо павшего товарища. Следом прогремел выстрел Антона. Он промахнулся. Возможно, дело в том, что его оптический прицел был значительно хуже моего. Впрочем, оставшийся в живых поляк после этого не стал предпринимать попыток подползти к пулемету, а в панике побежал прочь. Антон настиг его следующим выстрелом.

Мы переглянулись. У нас обоих горели глаза и было полно адреналина в крови. Мы сумели ликвидировать опасность, исходившую от пулеметного гнезда.

– Следи за улицей! – бросил я Антону, а сам обернулся.

Сержант Бергер смотрел на нас из-за угла здания. Кивком я дал ему понять, что задание выполнено. Он кивнул мне в ответ, и наш взвод снова начал продвигаться вперед.

Когда сержант Бергер поравнялся с телами немецких солдат, убитых польскими пулеметчиками, он отломал половинки от их солдатских медальонов. (Немецкие солдатские медальоны состояли из двух половинок, одна из которых должна была оставаться на теле убитого, а другая забиралась для занесения бойца в списки погибших.)

– Придурки желторотые! Что ж они всем скопом, не глядя, поперли… Хоть бы матерей своих пожалели, – не сдержался сержант. Несмотря на грубые слова, было видно, что ему очень жалко убитых.

Но через миг его лицо снова было суровым и напряженным. Сержант Бергер достал бинокль и внимательно осмотрел простиравшуюся перед нами улицу.

– Эти черти засели в тех двух соседних бетонных зданиях, – сказал он, продолжая наблюдение. – Их будет не так-то просто оттуда выкурить. У них есть пулеметы…

«Что же нам делать?» – вертелось у меня в голове. И тут я увидел офицера в чине капитана, направлявшегося прямо к нашему сержанту. Вместе с офицером было около восьми пехотных взводов. Он начал расспрашивать сержанта Бергера о ситуации на нашем участке.

Выслушав его доклад, капитан сказал:

– Сержант, вы хорошо поработали. А смогут ли ваши снайперы прикрыть нас, если мы попробуем взять эти бетонные здания?

– Да, капитан, – ответил Бергер.

– Отлично. Убивайте каждого поляка, который отважится высунуть хотя бы голову!

– Так точно. – На лице Бергера на мгновение проступила озабоченность.

А еще через мгновение он повернулся ко мне и к стоявшим рядом со мной Антону и Михаэлю:

– Ну что, ребята, покажем врагам, как умеют сражаться германцы?

– Мы сделаем все, что от нас зависит, – за всех ответил Антон, улыбнувшись.

И нам с Михаэлем вдруг передался его оптимизм. Наш взвод пополз вперед. В качестве прикрытия я решил использовать ту самую ячейку, которую вырыли польские пулеметчики. Михаэль и Антон устроились за углом дома неподалеку от меня.

Посмотрев через свой оптический прицел на окна бетонных домов, в которых засели поляки, я сразу увидел вражеского стрелка. Он целился из винтовки в одного из наших бойцов, подползавших к зданиям. Дорога была каждая доля секунды. Я навел на врага перекрестие оптического прицела и нажал на спусковой крючок. Теперь этот поляк больше не представлял опасности. Однако чем ближе немецкие взводы подбирались к бетонным зданиям, тем интенсивнее оттуда раздавались винтовочные выстрелы и пулеметные очереди. Я без устали выискивал новые цели и нажимал на спусковой крючок. То же самое делали и остальные снайперы.

Между тем взводы капитана продолжали штурм. И уже в здания полетели мины, выпущенные из их минометов. Из окон повалил дым. Через некоторое время я уже не мог найти себе цель в окнах домов. Видимо, бой завязался внутри зданий. Тем не менее мы должны были оставаться на своих местах и продолжать искать цели, а также быть готовыми к любому непредвиденному развитию событий.

На этот раз все закончилось благополучно. Минут через пятнадцать к нашему сержанту прибежал связной от капитана. Оба бетонных здания были благополучно взяты. Теперь мы могли занять в них позиции, в случае если бы поляки предприняли контратаку. Однако в этих зданиях оказалось не так много польских солдат, как ожидал капитан. Это означало, что основные бои за город у нас еще впереди. И до конца дня мы продолжали продвигаться вперед, точно так же прикрывая взводы капитана, которые штурмовали все новые и новые занятые поляками здания. При этом я панически боялся, что у меня закончатся патроны, и при каждой возможности забирал их из патронных сумок убитых.

Сержант Бергер внимательно наблюдал за каждым из нас. После взятия очередного здания он подошел ко мне и сказал:

– Ты хороший солдат, Гюнтер. Я первый раз вижу, чтобы молодой снайпер был таким метким. Я рад, что ты служишь под моим началом.

Подобная похвала, услышанная от сурового сержанта Бергера, могла вскружить мне голову. Однако судьбе было угодно остудить мой пыл и заставить вести себя осторожно и осмотрительно. А осторожность и осмотрительность, как известно, главные качества, которые позволяют выжить снайперу.

Это произошло во второй половине дня. Когда я просматривал окна очередного здания, занятого поляками, я вдруг увидел вражеского солдата со снайперской винтовкой. Это было для меня полнейшей неожиданностью. Я почему-то даже не думал о том, что у поляков тоже могут быть снайперы. Не успел я опомниться, как его пуля перебила ремень моего шлема, оцарапав мне щеку. Инстинктивно я рухнул на землю. Какое-то шестое чувство подсказало мне, что я должен изображать из себя убитого, иначе стану таким на самом деле. Я пролежал неподвижно несколько минут, которые показались мне бесконечными. За это время я вспомнил Ингрид, маму и своего маленького сына. Я вспомнил о том, что снайпер не должен делать больше одного выстрела с одной и той же позиции. Но ведь в тех боевых условиях соблюдать это правило было попросту невозможно. Я подумал о том, как много я еще не успел сделать в жизни. Я молил Бога, чтобы вражеский снайпер не решил на всякий случай выстрелить в меня еще раз.

Потом я услышал растерянный голос Михаэля:

– Гюнтер, ты живой?

Я осторожно приподнялся. Вскоре здание было взято, и я узнал, что польский снайпер убил двоих ребят из моего взвода. Нас охватила такая ярость, что нам хотелось самим расправиться с ним. Но в захваченном здании не удалось найти даже его снайперской винтовки. Возможно, польскому снайперу каким-то образом удалось сбежать. А может, он просто снял оптический прицел со своей винтовки, спрятал его и выдал себя за обычного солдата.

Так или иначе, я понял, что у противника тоже могут быть снайперы. Значит, если я хотел выжить, я должен был находить их первым и первым стрелять в них без промаха. Конечно, это проще сказать, чем сделать. Но я получил хороший урок.

К вечеру основные силы поляков, остававшиеся в центре города, были окружены. Они сдались. И их, разоруженных, вывели на южную окраину Калица. Остальные районы города к этому моменту были уже взяты. Таким образом Калиц был захвачен нашей дивизией.

Я наблюдал, как из города выходили беженцы, нагруженные своими скудными пожитками. Это были женщины с детьми и старики. Их было так много, что казалось, будто Калиц покидают сразу все его жители. Наше командование выставило посты на выходах из города. Бойцы, дежурившие на этих постах, должны были следить за тем, чтобы вместе с беженцами из города не сбежали польские солдаты, которым тем или иным образом удалось избежать сдачи в плен.

Между тем в город въехали грузовики полевых кухонь. У нас был просто роскошный ужин, состоявший из жареных колбасок и картофеля. А если учесть, насколько мы проголодались за день, можете представить, с какой жадностью каждый из нас набросился на еду.

На ночь наш взвод разместился в одном из больших бетонных зданий. Это был жилой дом, но к нашему приходу в нем не было ни одного из жильцов. Во всех комнатах валялись разбросанные вещи. Это явно говорило о том, что прежние обитатели собирались очень поспешно. Нам с Антоном и Михаэлем посчастливилось найти в нем буханку хлеба и половину головки сыра, а также бутылку вина. Мы неплохо отметили то, что все втроем остались живы после боев за Калиц. Я собирался написать письмо к Ингрид, но никак не мог решить, стоит ли ей рассказывать хотя бы в общих словах о том, как проходят бои. В конце концов я решил оставить написание письма на завтра и лечь спать. После прошлой ночи в окопе было так здорово лечь в обыкновенную мягкую постель. Мне снился родной дом, во сне я был счастлив.

На следующее утро мы снова получили завтрак на полевой кухне, и нам снова выдали всего по семь патронов. После этого вся наша дивизия снова заняла кузова грузовиков, и мы поехали на северо-восток. Нашим местом назначения был польский город Кутно. К этому моменту к нему уже было стянуто несколько других дивизий, и город был осажден.

Мы ехали в грузовике весь день. С самого начала пути Антон начал расхваливать мою меткость, которая позволила мне убить или серьезно ранить так много поляков. Остальные ребята смотрели на меня с восхищением и уважением. Возможно, вчера моя меткость спасла жизнь кому-то из них. Однако я сам, после того как меня чуть не убил польский снайпер, боялся, что излишнее восхищение и похвалы притупят мою бдительность. Поэтому в ответ на похвалы я говорил, что мои успехи во многом обусловлены хорошим оптическим прицелом и, возможно, элементарным везением.

– А ты молодец, не зазнаешься, – похлопал меня по плечу Михаэль.

Остальным ребятам, видимо, тоже понравилось, что я не выпячиваю свои достижения. Во всяком случае, было заметно, что все они относятся ко мне очень хорошо.

За время дороги некоторые из нас прислонялись к стенкам кузова, и благодаря этому бойцам удавалось в сидячем положении придремать на пару-тройку часов. Мне не хотелось спать. Но я тоже закрыл глаза и сделал вид, что дремлю.

Мне нужно было понять, что со мной произошло. Два дня назад меня рвало, после того как я впервые убил живых людей. Теперь же я смирился или почти смирился с тем, что мне придется делать это постоянно. Неужели человек может так измениться за каких-то два дня? Неужели я стал холодным, жестоким убийцей? Эти мысли не давали мне покоя. Но потом я вспомнил слова сержанта Бергера: «Если ты пожалеешь врага, это может стоить жизни твоему другу или даже тебе самому». За два прошедших дня я убедился, что это действительно так. И это, только это одно заставило меня смириться с тем, что я стреляю по живым людям. Я должен был убивать, чтобы спасать свою собственную жизнь и жизни других. Иного выбора у меня не было. Осознав это, я успокоился.

После того как стемнело, мы ехали еще около часа. Наконец наш грузовик остановился. Мы еще не достигли Кутно. Но командование решило, что нам следует выспаться перед завтрашними боями. Посреди дороги остановилась целая колонна наших грузовиков. Мы наскоро выкопали неглубокие окопы и спали в них.

Утром нас снова ждал горячий завтрак из все тех же сосисок. Нам снова выдали по семь патронов, пополнили наши сухие пайки, и мы поехали дальше.

Город Кутно являлся одним из основных объектов, которые требовалось захватить в ходе операции. Мы теперь находились всего в нескольких часах езды от него. По мере нашего приближения к городу до нас все отчетливее доносились звуки боя.

Когда нам оставалось еще около часа пути, мы услышали оглушительный грохот артиллерийских орудий. Он не смолкал до конца нашего пути и был столь интенсивным, что нам стало ясно: под город стянуты действительно огромные силы.

Наконец мы увидели и сами артиллерийские орудия. Это были немецкие 105-миллиметровые пушки. Их было больше сотни, и они безостановочно вели огонь.

Наш грузовик остановился возле расположения артиллеристов. По команде сержанта мы вылезли из кузова. Я сразу огляделся по сторонам. Между артиллерийскими частями и городом стояли две танковые и одна пехотная дивизии. Пехотная дивизия уже успела окопаться. Более того, можно было предположить, что они находились здесь уже достаточное время, поскольку среди их окопов зияли воронки от снарядов. Конечно, они могли появиться и в результате недолета немецких снарядов. Но, скорее всего, это было работой польской артиллерии. На краю города виднелись сожженные танки. Около полутора десятков из них были немецкими, причем среди них были как легкие, так и средние танки. Однако большинство уничтоженной техники было польской. Рассматривая подбитые польские танки через бинокль, я сбился со счета. Их было, наверное, около сотни. Причем среди них также были как легкие, так и средние танки. Впрочем, я был вообще удивлен, что у поляков есть бронетехника подобного рода.

Несколько офицеров из командования нашей дивизии на бронированном автомобиле выехали в штаб проведения операции. У нас было время, чтобы наскоро перекусить своими сухими пайками.

– Как думаете, сержант, нас сейчас бросят на штурм? – спросил я Бергера.

– А для чего еще бы нас сюда везли? – невесело усмехнулся он. – Но на этот раз у нас, по крайней мере, будет танковая поддержка.

Между тем я увидел в небе несколько немецких бомбардировщиков. Они несли на город свой смертоносный груз, и вскоре к разрывам снарядов присоединился оглушительный грохот взрывавшихся бомб. Впрочем, на этот раз я уже не обольщался. Я знал, что поляки все равно не отдадут город без боя.

Примерно через полчаса бронированный автомобиль возвратился в нашу дивизию. Наши офицеры поспешили к командиру дивизии, чтобы получить приказы. Затем эти приказы были доведены до сержантов. И уже через десять минут сержант Бергер выстроил наш взвод.

– В городе укрепились польские пехотные части и артиллерия, – рассказал нам сержант. – Они окопались по всему городу, у них полно противотанковых орудий. Наши танкисты уже попытались взять Кутно, но были отброшены поляками. Теперь город попытаются взять силами пехоты. Вместе с нами пошлют несколько танковых взводов.

Мне в очередной раз стало не по себе. Впереди нас ждал бой, который окажется, возможно, еще более тяжелым, чем предыдущий. Я подумал о том, что мне самому довелось расти без отца. Неужели моего маленького сынишку Курта ждет такая же судьба? «Я не допущу этого, – сказал я себе. – Я сделаю все, чтобы враги не смогли убить меня. Я буду без жалости стрелять в любого из них, если это понадобится для того, чтобы выжить».

Между тем сержант Бергер объявил, что до начала атаки еще двадцать минут, но за это время мы должны продвинуться как можно ближе к городу, заняв места в окопах других немецких частей.

Артобстрел продолжался. Следуя за сержантом Бергером, я вместе с Антоном и Михаэлем подполз к траншее, которую занимали трое молодых солдат. Мы спустились к ним. Я оглядел ребят. Они были рядовыми немецкими пехотинцами, но все трое казались настолько юными, словно они только что окончили школу. Двое из них курили сигары, те самые, которые каждому из нас выдавали по две штуки в день.

Один из курильщиков, светловолосый и голубоглазый, посмотрев на нас, втянул в легкие слишком много дыма и закашлялся. Было видно, что он начал курить совсем недавно. Возможно, именно для того, чтобы казаться взрослее. Откашлявшись, он заговорил с нами:

– Ну что, ребята, готовитесь к первому бою?

– Нет, мы уже в двух боях побывали, – ответил Антон и гордо улыбнулся.

– Не может быть! Ну вы молодцы! – Все трое разом переглянулись. – А нас вот уже два дня держат здесь позади танков.

– Навоюетесь еще, – сказал им сержант Бергер.

– В нашем взводе уже есть убитые, – хмуро произнес Михаэль. – А нам самим просто повезло, что нас не зацепили польские пули.

– Повезло?! – недовольно воскликнул второй курильщик. – Немецкие солдаты могут обойтись и без везения. Наше вооружение во много раз превосходит польское. Видели бы вы, что здесь было вчера! Поляки подняли в воздух кучу своих самолетов. Но это были развалюхи времен Первой мировой. Прилетело всего несколько наших «Мессершмиттов», и польские самолеты в считаные минуты были разбиты в щепки!

Тут заговорил и третий молодой солдат:

– С танками произошло то же самое. Чтобы подбить один наш танк, полякам пришлось терять по десять своих!

Сержант Бергер окинул всю троицу неодобрительным взглядом:

– Безусловно, наша техника лучшая в мире, и, уж конечно, она превосходит польскую. Безусловно, за нами численное преимущество, и наши солдаты значительно лучше польских. Все это означает, что мы несомненно победим. Но не надо думать, что поляки сдадутся легко. Так было бы лучше для них самих, но они не понимают этого. Мы уже потеряли нескольких ребят. А те, кто недооценивает противника, как правило, одними из первых пополняют списки погибших.

После его слов повисло молчание. Наш сержант начал рассматривать в бинокль пригород Кутно. Между тем ребята начали нам рассказывать о том, что вчера их обстреливала польская артиллерия. У них был приказ оставаться на позициях. Но некоторые из солдат все равно выскочили из окопов и побежали. Именно их и настигла шрапнель.

– Тогда мы убедились, что оставаться в окопах действительно безопаснее, – подытожил парень, который заговорил с нами первым. – Впрочем, несколько снарядов угодило и прямо в окопы, – он указал рукой на воронки.

После этого он снова затянулся сигарой и снова начал кашлять.

– Но потом наша артиллерия и самолеты заставили заткнуться польских артиллеристов, – закончил он, откашлявшись.

Через несколько минут наша артиллерия смолкла, и мы услышали приказ идти в атаку. Несколько наших танков устремились вперед, и мы побежали следом за ними. Мы продвинулись в глубь города примерно на сотню метров, и поляки, прятавшиеся в пригородных зданиях, открыли по нам огонь. Несколько солдат, бежавших сразу следом за танками, тут же рухнули, срезанные пулеметной очередью. Поляки вели огонь из тяжелых пулеметов, винтовок и даже из артиллерийских орудий. Один из снарядов упал неподалеку от меня, и я увидел, как во все стороны полетели куски тел двух или трех солдат, которые находились рядом с местом падения снаряда.

Это все произошло так быстро, что никто из нас не успел опомниться. Мой инстинкт выживания заставил меня стремительно рухнуть на землю. Я увидел, что то же самое сделали еще несколько бойцов. Однако основная масса солдат продолжала бежать вперед. Я поспешил установить на позицию свою снайперскую винтовку и начал искать цель. В одном из окон я увидел тяжелый пулемет, из которого велся огонь по нашим ребятам. Я навел перекрестие своего прицела немного выше пулемета, именно там должен был находиться стрелявший. Я нажал на спусковой крючок. Мне показалось, что на некоторое время пулемет затих. Но через несколько секунд я увидел, что он снова стреляет. Возможно, я промахнулся, а возможно, пулеметчика подменил его товарищ. Так или иначе, я снова нажал на спусковой крючок. После этого пулемет затих насовсем. Глядя в оптический прицел, я продолжил выискивать польских пулеметчиков. В результате за несколько минут мне удалось заглушить еще два пулемета.

Между тем наши танки продолжали продвигаться в глубь города, стреляя по полякам из своих пушек и пулеметов. Стены некоторых польских домов рушились на глазах, когда в них попадали танковые снаряды. Впрочем, после работы нашей артиллерии и бомбардировщиков в городе и без того было полно разрушенных домов. Наши минометчики и пулеметчики, вооруженные MG-34, также беспрестанно вели огонь по врагу. От грохота боя можно было буквально оглохнуть.

Когда у меня заканчивался уже третий магазин патронов, я заметил, что вокруг меня огонь поляков стих. Я внимательно осмотрел через оптический прицел окна окружающих домов, но не нашел ни одного польского солдата. Поняли это и другие бойцы, находившиеся неподалеку от меня. Они устремились дальше в глубь города, где по-прежнему раздавались выстрелы и взрывы. А я подполз к нескольким телам убитых немецких солдат, чтобы быстро пополнить свой запас патронов.

Когда я склонился над одним из павших, он, к моему удивлению, вдруг застонал:

– Помогите!

Рядом не было ни одного медика. Стонущий солдат был ранен в голову. Я не мог определить, насколько серьезна его рана. В любом случае мне следовало остановить кровотечение. Я достал медпакет из кармана раненого и перебинтовал ему голову. После этого мне ничего не оставалось делать, кроме как повесить свою винтовку себе на шею, а раненого взвалить на плечи и потащить к ближайшей траншее на выходе из города. Нести его было очень тяжело. Кроме того, я очень боялся, что споткнусь и поврежу при падении свой оптический прицел. И, конечно, в этой ситуации я уже не думал о том, чтобы искать какие-то укрытия по мере движения, а значит, был хорошей мишенью для польского снайпера, если бы таковой оказался поблизости.

Но все обошлось. Я дотащил раненого до первой траншеи. Там были медики. Они сразу засуетились вокруг него. А я устремился снова в глубь города, туда, где слышались звуки боя.

Я двигался короткими перебежками от здания к зданию. Осматриваясь по сторонам, я понял, что в Кутно было разрушено значительно больше домов, чем в Калице. По крайней мере, здесь, в пригороде, осталось очень мало уцелевших зданий. На улицах везде валялись осколки кирпичей, трупы лошадей, разбитые повозки и человеческие тела.

Мне нужно было найти мой взвод. Наконец я увидел трехэтажное здание, из окон второго этажа которого торчали стволы винтовок, стрелявших в сторону центра города. Я решил, что это немецкие солдаты стреляют по полякам. Впрочем, все могло быть совершенно иначе. Готовый ко всему, я осторожно подполз к входу в здание.

Над входом висела какая-то вывеска на польском языке. Дверь была закрыта. Сначала я хотел ее приоткрыть, но потом подумал, что за ней наверняка стоит часовой, который, даже если он немец, может выстрелить, испуганный неожиданностью моего появления.

– Здесь есть немцы? Я свой! – заорал я и тут же спрятался за угол рядом с дверью.

В этот момент мое сердце было готово выпрыгнуть из груди. Однако через несколько секунд я с облегчением услышал немецкую речь:

– Да, здесь солдаты Вермахта. Открой дверь и покажи себя!

За дверью я увидел немецкого солдата, стоявшего на вершине лестницы, шедшей прямо от входа и направлявшего на меня свою винтовку. Увидев мою униформу, он рассмеялся:

– А я уже боялся, что кто-нибудь из хитрых поляков научился нашему языку. Проходи наверх!

Поднявшись по ступеням, я увидел троих снайперов, засевших в комнате напротив окон. Все они были из какого-то другого взвода. Четвертый, который впустил меня, также был снайпером. Это было ясно, поскольку на его винтовке также был оптический прицел.

– Я потерял свою часть. – Я назвал номер взвода, роты, полка и дивизии. – Вы не знаете, где они? Боюсь, что меня обвинят в дезертирстве.

Произнеся эти слова, я подумал, что на самом деле могу оказаться в неприятной истории. Трое снайперов продолжали вести огонь из окон, не отвлекаясь на меня. Впустивший меня сначала пожал плечами, потом улыбнулся:

– Оставайся с нами до конца боя, мы подтвердим, что ты был с нами. – Он протянул мне руку: – Меня зовут Феликс.

– Гюнтер, – представился я.

Его рукопожатие оказалось довольно сильным.

Я направился к свободному окну, чтобы также открыть огонь по полякам. И в этот миг пуля вошла точно в глаз одному из сослуживцев Феликса.

– Твою мать! – Феликс тут же подскочил к нему и сразу понял, что здесь уже ничем не помочь. Остальные снайперы спешно повалились на пол. Никто из них не успел заметить польского снайпера, а значит, он мог перестрелять их всех, пока они искали бы его.

– Нам нужно сменить позицию, иначе мы все будем покойниками, – сказал я.

Остальные согласились со мной. Феликс отломал половинку солдатского медальона убитого. Я потянулся к его патронной сумке, но тут же уловил неодобрительные взгляды остальных.

– Нам выдают всего по семь патронов в день. Я должен как-то пополнять свои запасы. Но на этот раз я, наверное, зря… – произнес я, смутившись.

– Нет, все правильно, – сказал Феликс. – Убитому патроны больше не пригодятся, а мы без них пропадем.

Я разделил поровну патроны погибшего снайпера. При этом я невольно периодически поглядывал на его залитое кровью лицо с зияющей дырой на месте левого глаза. Я сам в любой момент мог повторить такую же незавидную судьбу. Наверное, о том же подумали и другие снайперы. Во всяком случае, с одним из них случилась истерика. Он дрожал, забившись в угол комнаты. Феликс подполз к нему и отхлестал по щекам. После этого парень вроде как пришел в себя. И мы все вместе осторожно покинули здание.

Используя в качестве прикрытий здания и руины домов, встречавшиеся нам на пути, мы двигались в северо-восточном направлении, приближаясь к центру города. Через пару улиц мы увидели немецкий взвод, занявший позиции позади зарослей декоративного кустарника. Ребята наблюдали за польским танком, который двигался по направлению к ним. Рядом с танком бежали несколько польских пехотинцев. Враги, вероятно, не заметили немецкий взвод, прятавшийся за кустарником, и поэтому никто из них не открывал огонь.

В руках одного из бойцов немецкого взвода я увидел массивное противотанковое ружье. Он прицелился в танк и выстрелил. Раздался такой грохот, словно от одновременного выстрела из пяти обыкновенных винтовок. Через свой оптический прицел я увидел, как в лобовой броне танка возникла дыра.

Поляки тут же открыли огонь. Затарахтел танковый пулемет. Действуя автоматически, я навел свой прицел на смотровую щель пулеметчика и нажал на спусковой крючок. В первый раз я промахнулся. Моя пуля, видимо, отрикошетила от брони. Я выстрелил снова, снова. После моего третьего выстрела танковый пулемет замолк.

Между тем другие снайперы и ребята из пехотного взвода уже уничтожили часть поляков, сопровождавших танк. Остальные вражеские пехотинцы спрятались за танком и продолжали вести огонь по нам. Я не знаю, почему молчала танковая пушка. Возможно, выстрел из противотанкового ружья уничтожил именно того, кто должен был стрелять из нее. Возможно, польский танк был не совсем исправен.

Я решил попытаться попасть в польских солдат, прятавшихся за танком. Но тут один из наших бойцов выбежал из-за укрытия и швырнул в танк гранату. Он выскочил так неожиданно, что поляки не успели сообразить, и он благополучно прыгнул обратно в укрытие.

– Ложись! – заорал сержант, командовавший пехотным взводом.

Мы все вжались в землю. И в ту же секунду прогремел взрыв. Танк загорелся, и через несколько секунд прогремел еще один взрыв, гораздо более мощный. Видимо, взорвался боекомплект танка.

Было очевидно, что все, кто находился внутри танка, погибли. Та же судьба постигла большинство поляков, прятавшихся за танком. Однако двое или трое из них были ранены. Один из них потянулся к своей винтовке. Наши пехотинцы, разгоряченные боем, тут же перестреляли их всех.

Оторвав глаз от прицела, я посмотрел вокруг себя и увидел солдата, который стрелял из противотанкового ружья. Он был мертв. Вся его грудь была изрешечена пулями. Это явно было работой танкового пулемета. Я подошел ближе и увидел, что лицо убитого залито кровью. Она, вероятно, хлынула у него изо рта, перед тем как он умер.

Сержант, командовавший взводом, подошел к убитому и отломал половинку его солдатского медальона. Еще один солдат, возможно, друг погибшего, подошел к нему и наскоро пробормотал заупокойную молитву. Больше никому не было дела до убитого. Тогда к нему подошли Феликс и двое других снайперов.

– Может, нам стоит взять его противотанковое ружье? – предложил я.

Феликс поднял с земли ружье погибшего солдата и хмыкнул:

– Ого, сколько весит! Здоровое, как пушка!

Я взял противотанковое ружье у него из рук и осмотрел.

– Калибр ствола – те же восемь миллиметров, что и в наших винтовках, – удивился я. – Почему оно бьет так мощно, что прошибает броню?

Феликс к этому моменту уже вертел в руках огромный патрон для противотанкового ружья.

– Посмотри, – сказал мне он. – Калибр здесь тот же, что и в винтовке, но пуля гораздо массивнее и пороха больше в несколько раз.

Между тем снайпер, у которого сдали нервы, когда мы были в доме, рассматривал убитого и снова нервно трясся.

– Что ты, как баба, дрожишь? – заорал я, чтобы отрезвить его.

– Неужели вокруг нас теперь постоянно будут убитые? – глухо сказал он.

– К этому быстро привыкаешь, – ответил я нарочито бодро.

В голове мелькнуло: «Неужели я сам уже привык?»

Противотанковое ружье в самом деле оказалось очень тяжелым, но я взял его с собой, равно как патроны к нему. Их у убитого оставалось целых девятнадцать. Он успел сделать всего один выстрел.

Вслед за пехотой мы продолжали продвигаться от дома к дому. Свой карабин K98k я держал в руках, а противотанковое ружье висело у меня на плече. Оно создавало массу неудобств при передвижении, но я рассчитывал, что это ружье еще сослужит мне хорошую службу. Забегая вперед, скажу, что в принципе так и случилось, но всего один раз, а натягался я с ним будь здоров…

Вскоре мы приблизились к массивному кирпичному трехэтажному зданию. Судя по внешнему виду, в нем прежде размещалась школа. Однако теперь оно было полно польских солдат, которые вели огонь из окон первого и второго этажей. Крыша и третий этаж здания были практически полностью разрушены снарядами и бомбами, все стекла в нем были выбиты, но, несмотря на это, оно выглядело достаточно крепким.

Впрочем, я не мог рассмотреть его слишком хорошо. Я занял позицию на расстоянии около трехсот метров от него. А дома, находившиеся рядом с этим трехэтажным зданием, были охвачены пожаром, и из-за дыма было тяжело что-либо разглядеть.

Немецкие пулеметчики работали по зданию очень плотно. После их очередей от стен школы то и дело откалывались кирпичи. Однако каждые несколько минут кто-нибудь из наших пулеметчиков оказывался убитым. Мне стало понятно, что у поляков есть снайпер.

Я сказал об этом Феликсу. И мы все вчетвером начали рассматривать окна школы через свои оптические прицелы в поисках позиции снайпера. Сквозь дым было очень плохо видно, но я заметил, что в одном из окон разрушенного третьего этажа периодически мелькает вспышка на конце винтовочного ствола и почти одновременно с этой вспышкой замолкает какой-нибудь из немецких пулеметов. Конечно, именно там и прятался вражеский снайпер. Он был так уверен в своей безопасности, что не трудился даже менять позицию. Я шепнул Феликсу:

– Снайпер на третьем этаже среди руин. Видишь вспышки на конце ствола? Давай выстрелим разом, чтобы наверняка!

И через несколько секунд мы одновременно нажали на спусковой крючок. После этого польский снайпер замолк. Наверное, мы убили или сильно ранили его.

Я стал выискивать новую цель и увидел в одном из окон вспышки, периодически возникавшие на конце ствола пулемета. Пулеметчики были не видны мне, и я сделал несколько выстрелов, ориентируясь на вспышки. Это не принесло никакого результата. Наверное, пулемет был установлен под углом к оконному проему, и пулеметчики находились где-то сбоку. Я сделал несколько выстрелов, целясь немного левее и немного правее вспышек на конце пулеметного ствола. Однако результат по-прежнему был нулевым. Я не понимал, как такое могло произойти. И вдруг при очередном порыве ветра дым напротив этого окна на несколько мгновений рассеялся, и я увидел, что пулемет на самом деле установлен под углом к оконному проему, а пулеметчики устроились за кучей мешков, которые, вероятно, были наполнены песком. Что ж, в этом случае было вполне естественно, что мои пули застревали в этих мешках, не причиняя вреда полякам.

Я быстро отложил свою снайперскую винтовку и взял в руки противотанковое ружье. На нем не было оптического прицела, и я был вовсе не уверен, что попаду из него с такого расстояния. Тем не менее следовало попытать счастья. Я тщательно прицелился в то место, где за мешками с песком должен был находиться пулеметчик, и нажал на спусковой крючок. Меня словно ударило лошадиным копытом по плечу, столь сильная отдача была у противотанкового ружья. В моих ушах звенело. Однако вражеский пулемет затих, и это было самым главным.

Я продолжал выискивать цели в окнах, то же самое делали и другие снайперы. Простые пехотинцы и пулеметчики также не переставали вести огонь по школе. И вскоре я понял, что в окнах обращенной к нам стороны здания не осталось ни одного поляка.

Я ожидал, что наша пехота начнет штурм здания. Но этого не произошло. Прождав несколько минут, я решил выяснить, что происходит. Я обернулся к Феликсу:

– Феликс, вы с ребятами можете прикрыть меня, пока я подскочу к дому напротив школы, где расположились наши? Они почему-то не начинают штурм, нужно выяснить, что там творится.

– Давай! Мы прикроем, – согласился Феликс.

Я оставил ему свое противотанковое ружье и побежал к двухэтажке, стоявшей в ста метрах от нас прямо напротив школы.

– Не стреляйте, я свой! – закричал я, вбегая в подъезд.

– Заходи, раз свой, – услышал я веселый голос из квартиры на первом этаже.

Оказавшись там, я увидел пятерых стрелков и двоих пулеметчиков.

– Нужно штурмовать здание, пока к полякам не подошло подкрепление, – выпалил я. – Здесь есть еще бойцы, кроме вас?

– Наш сержант в соседнем здании, – ответили мне. – Также поблизости находится еще несколько взводов.

Вместе с одним из солдат я сразу рванул в соседнее здание, в подъезде которого я в спешке едва не налетел на сержанта.

Это был мужчина лет сорока с наружностью бывалого и рассудительного немецкого военного. Я сразу объяснил ему, что я снайпер и что вместе с другими снайперами мы однозначно убедились в том, что с внешней стороны здания школы не осталось поляков, обороняющих его.

– Сейчас самое время для штурма, – настаивал я.

– Подожди, – ответил мне сержант. – Я не могу бросить туда своих ребят без приказа сверху. Возможно, нам удастся поговорить с капитаном Бидембахом…

Услышав эти слова, я стушевался. Я сам был всего лишь ефрейтором, а капитан должен был командовать целой ротой. И я замямлил:

– Что ж, думаю, капитан разберется и без нас. Пожалуй, не стоит его беспокоить, – я развернулся к выходу.

– Подожди, паренек! – остановил меня сержант. – Мне кажется, что ты сказал дельную вещь. Но это действительно нужно обсудить с капитаном.

Вместе с сержантом мы вышли через заднюю дверь дома и устремились к стоявшей через несколько домов позади нас большой группе солдат. Сержант подвел меня к одному из военных, который был одет точно в такую же униформу, что и другие солдаты, но на нем были капитанские знаки различия.

– Что случилось, сержант? – спросил капитан, глядя на моего спутника.

– Я привел к вам снайпера из другой части. Он утверждает, что с этой стороны здания школы не осталось поляков. А значит, мы сможем взять его штурмом.

Капитан окинул меня оценивающим взглядом.

– Как тебя зовут, ефрейтор? – спросил он.

Я вытянулся, как и полагалось перед офицером, однако не салютовал при этом, как было положено в Вермахте.

– Ефрейтор Гюнтер Бауэр, господин капитан.

– Почему ты не салютовал мне, как положено, ефрейтор Бауэр?

– Мне не хотелось, чтобы вражеские снайперы, если они есть поблизости, могли понять, что вы офицер, господин капитан, – отчеканил я.

Капитан Бидембах нервно посмотрел по сторонам, но потом улыбнулся:

– Все в порядке. Ты поступил правильно, ефрейтор. – Он бросил взгляд на мою винтовку с оптическим прицелом: – Ты действительно снайпер?

– Так точно, господин капитан.

– Что ж, подойдем ближе и посмотрим вместе на эту чертову школу! – Капитан в сопровождении солдат зашагал вперед.

Не успели мы сделать нескольких шагов, как по нам открыл огонь пулеметчик, находившийся на верхнем этаже здания, расположенного примерно в двухстах метрах от нас. Через несколько секунд четверо солдат из сопровождения капитана рухнули на землю и заорали от боли. Они были ранены. Все остальные, включая капитана, тут же повалились на землю, чтобы не стать слишком легкой мишенью для вражеского пулеметчика. А я сразу установил свою винтовку на огневую позицию и навел перекрестие прицела на польского пулеметчика. Не прошло и минуты, как мои пули уничтожили и пулеметчика, стрелявшего по нам, и его напарника.

– Молодец, ефрейтор Бауэр, – капитан Бидембах похлопал меня по плечу.

– Спасибо за похвалу, господин капитан, – ответил я, продолжая настороженно смотреть по сторонам. Мне было окончательно ясно, что нельзя расслабляться.

Тем временем капитан посмотрел на нашивки на моей униформе. По ним было видно, из какой я дивизии.

– Твоя дивизия участвовала в тяжелых боях при взятии Калица? – спросил он меня.

– Так точно, господин капитан.

– Сколько поляков ты уже уничтожил?

Я растерялся. Я сам старался меньше думать о том, сколько людей я убил. Но тем не менее я знал примерную цифру.

– Около тридцати, господин капитан.

Остальные солдаты, стоявшие рядом, посмотрели на меня скептически. Однако во взгляде капитана Бидембаха не было сомнений.

– Ты должен оставаться около меня. Это приказ, ефрейтор Бауэр! – сказал он.

– Есть, господин капитан, – ответил я.

Вскоре мы достигли дома, находившегося прямо напротив школы. Однако теперь в здании школы снова были пулеметчики и польские стрелки, которые стреляли в нашу строну.

– Проклятие, нам нужно снова очищать здание от них! – вырвалось у меня.

– Успокойся, ефрейтор, – капитан в очередной раз похлопал меня по плечу. – У меня есть другой план.

Он повернулся к лейтенанту, который сопровождал его:

– Возьми три взвода и обыщи окрестности. Нужно найти как можно больше польских противотанковых орудий и боеприпасов к ним. Все это следует стянуть сюда, – капитан указал на площадку позади дома, в котором мы находились. – Как только это будет сделано, доложишь мне!

– Есть, господин капитан. – Лейтенант спешно вышел из дома в сопровождении двоих солдат.

Капитан Бидембах повернулся ко мне:

– Ефрейтор Бауэр, ты видишь, насколько старо здание школы?

– Да, господин капитан, – ответил я.

– А что ты делал, до того как был призван?

Этот вопрос показался мне неожиданным, и я выпалил:

– Я работал в булочной у моей матери, господин капитан.

Возможно, об этом следовало сказать немного иначе. Во всяком случае, после того как я произнес эту фразу, несколько бойцов так и прыснули со смеху. И даже сам капитан Бидембах не сдержал улыбки.

– А я вот до армии был архитектором, – сказал он. – И я знаю такой тип зданий. На первый взгляд они кажутся очень прочными, но в них все держится на кирпичных стенах коробки. И если мы обрушим хотя бы одну стену, все здание мигом превратится в руины.

Он подошел к деревянному столу, стоявшему на кухне квартиры, в которой мы находились. Достав свой штык-нож, капитан Бидембах прямо на столе нацарапал прямоугольник.

– Вот здесь здание школы, а мы здесь, – он нацарапал другой прямоугольник, обозначавший дом, в котором мы находились. – Мне нужно, чтобы ты, ефрейтор Бауэр, и еще несколько снайперов разместились здесь и здесь, – капитан нацарапал еще два квадрата, обозначавших соседние здания. – Вы сможете поразить поляков отсюда?

– Так точно, господин капитан, – ответил я.

Расстояние от выбранных капитаном зданий до школы было чуть более двухсот метров, и я мог быть уверен, что с такого расстояния не только я, но и другие снайперы вряд ли будут промахиваться.

– Сержант, приведите сюда десять лучших снайперов, – скомандовал капитан. После этого он повернулся ко мне: – Ты назначаешься старшим и отвечаешь за работу снайперов во время штурма.

Сержант вернулся вместе со снайперами примерно через десять минут. К моей радости, среди них оказался и Феликс. Он тут же вручил мне противотанковое ружье, которое я оставил у него.

– Ну что, теперь ты наш командир? – Феликс смотрел на меня с удивлением и восхищением.

Впрочем, мне самому было не слишком комфортно. Я очень боялся, что малейшая моя оплошность приведет к гибели кого-нибудь из снайперов. Я объяснил им, как и где разместиться в двух зданиях неподалеку от школы. Поскольку капитан выбрал два здания, то мы должны были разбиться на две группы. Одну из них возглавил я сам, а руководство второй поручил Феликсу. За наше короткое знакомство с ним я успел убедиться, что он вполне подходит для этой роли.

Прежде чем мы заняли предназначенные для нас здания, я успел увидеть, как пехотинцы притащили на место назначения три польских противотанковых орудия. Мне показалось, что они очень походят на немецкие 37-миллиметровые орудия, которые использовал Вермахт.

Вскоре ко мне подошел сержант.

– Капитан приказал, чтобы снайперы начали уничтожать защитников школы, – сказал он.

– Так точно, сержант, – ответил я.

Прошло всего несколько минут, и мы заняли здания, выбранные капитаном.

– Мужики, убивайте каждого поляка, которого увидите в окне школы, но прежде всего пулеметчиков и снайперов, если они там будут, – скомандовал я.

После этого я прильнул к своему оптическому прицелу. Я уничтожил двоих вражеских пулеметчиков и с удовлетворением отметил, что остальные снайперы так же хорошо выполнили свою работу. Более того, один из польских стрелков прямо на моих глазах был поражен двумя снайперами одновременно.

Защитников школы оставалось все меньше. Между тем я увидел, что наши солдаты уже установили захваченные польские орудия как раз напротив здания школы. Они открыли огонь по кирпичной стене. Число поляков, которые вели ответный огонь из окон, несколько увеличилось. Но я и другие снайперы тут же заставили замолкнуть большинство из них. А орудия продолжали стрелять по школе. И уже школа была окутана белым дымом. Орудия вели огонь преимущественно по первому этажу, и примерно после их тридцатого залпа вся западная стена здания, стоявшая напротив нас, вдруг вздрогнула и обвалилась. Следом за этим начала рушиться и южная стена.

– Это невероятно! – воскликнул я.

– А я всегда знал, что наш капитан очень умен, – сказал мне один из снайперов.

– Главное, что он бережет своих людей, – сказал я.

И тут мы увидели белый флаг, развевавшийся в окне с северной стороны школы.

Из здания с поднятыми руками вышло несколько польских солдат. Они сдавались. Примерно через три часа был взят весь город Кутно.

Вскоре после этого мне сообщили расположение моего взвода, и я смог вернуться туда. Сержант уже был осведомлен о том, что я не дезертировал, а сражался вместе с другой частью. Поэтому у меня не возникло никаких проблем.

– Что с тобой случилось, Гюнтер? – спросил меня Антон, который ничего не знал о том, где я был во время штурма города.

Я коротко рассказал ему о том, как я тащил раненого, как не смог найти свою часть, и о том, как мы штурмовали школу. К нам подошел Михаэль. Вдвоем с Антоном они рассказали мне о том, как сами штурмовали здания, и о том, что еще несколько ребят из нашего взвода погибли. Мне было жалко этих ребят, но, так или иначе, я был ужасно рад, что Михаэль и Антон остались целы и невредимы.

Мы продолжали обсуждать бой за город. Неожиданно нас перебил сержант Бергер. Он окликнул меня:

– Ефрейтор Бауэр!

– Я слушаю вас, сержант.

– Гюнтер, тебя забирают в другую дивизию, – сказал он.

– Что? – переспросил я, не осознав сразу смысл его слов.

– Вот приказ о твоем перемещении в 3-ю пехотную дивизию, – сержант протянул мне желтый листок бумаги.

Мне было тяжело прощаться с Антоном, Михаэлем и сержантом Бергером. Тем не менее я должен был спешить в новую дивизию и доложить о своем прибытии самому командиру роты. Как и следовало ожидать, им оказался капитан Бидембах.

Я по всей форме салютовал ему:

– Ефрейтор Бауэр в ваше распоряжение прибыл.

– Вольно, ефрейтор, – ответил он. – Извини, если это перемещение было слишком неожиданным для тебя. Но я не мог допустить, чтобы столь талантливый снайпер был под началом другого командира. Даю слово, Гюнтер, ты об этом не пожалеешь!

– Спасибо за доверие, господин капитан, – ответил я, пораженный тем, что офицер назвал меня по имени.

Обычно офицеры называли рядовых, ефрейторов и даже сержантов только по фамилии. Они относились к нам почти как к рабам. Однако капитан Бидембах был явно не из таких командиров.

– Чтобы оправдать твое перемещение, мне пришлось доложить полковнику о том, что ты крайне способный снайпер, – улыбнулся капитан. – Он захотел, чтобы завтра утром ты лично явился к нему.

Я окончательно смутился от подобного внимания к моей персоне. Наверное, моя растерянность была написана у меня на лице.

Капитан Бидембах привычным жестом похлопал меня по плечу:

– Не переживай, Гюнтер, в этом нет ничего особенного. Наш полковник старается знать в лицо своих лучших бойцов. А если ты продолжишь воевать так же, как в сегодняшнем бою, думаю, тебе еще не раз придется показываться ему на глаза.

– Я постараюсь воевать не хуже, господин капитан, – ответил я, так до конца и не придя в себя от смущения.

– Хорошо, Гюнтер. Теперь иди в свой новый взвод, ты заслужил отдых.

Я доложил о своем прибытии сержанту, командовавшему взводом. Среди своих новых сослуживцев я увидел нескольких ребят, которыми я командовал в ходе взятия польской школы. Мне стало неловко перед ними. Большинство из них, как и я, были ефрейторами. В бою же, как правило, командовать бойцами одного ранга с ним мог только тот, кто значительно старше их по возрасту. Однако я был, наверное, самым молодым из моих новых товарищей.

Я сразу начал извиняться перед ними, что обстоятельства сложились так, что мне пришлось быть их командиром.

– Ерунда, не извиняйся за это! – сказал один из них. – Ты был хорошим командиром. Под твоим началом никто из нас не погиб и даже не был ранен. К тому же ты сам стреляешь очень метко. Мы рады тому, что теперь ты в нашем взводе, Гюнтер!

После этого говоривший посмотрел на противотанковое ружье у меня на плече и спросил:

– А это что за пушка?

– Противотанковое ружье, – ответил я, снимая его с плеча и протягивая спросившему.

– Массивная штука! – сказал он.

Другой снайпер также подержал ружье в руках и воскликнул:

– Да эта штука весит килограммов пятнадцать!

– Зато она пробивает даже танковую броню, – вставил я.

– А ты что, собрался уничтожать танки? – еще один снайпер рассмеялся.

– Нет, но с помощью этого ружья я уничтожил польского пулеметчика, который укрывался за мешком с песком.

– Ладно, у каждого свои причуды, – махнул рукой снайпер, назвавший меня хорошим командиром.

– Ты уже слышал о французах и англичанах? – спросил меня еще один из новых сослуживцев.

– Нет. А что с французами и англичанами? – удивился я.

– И те и другие объявили нам войну.

– Мать твою! – вырвалось у меня.

Мне стало понятно, что на Польской кампании война для меня не закончится, если, конечно, я не позволю убить себя раньше времени. С этими невеселыми мыслями я вскоре заснул.

Глава четвертая. Я становлюсь учеником профессионального снайпера

5 сентября силы Вермахта большую часть дня были заняты перегруппировкой. Группе армий «Юг», состоявшей из трех полноценных армий, в которые входило около миллиона людей, требовалось еще некоторое время, чтобы выполнить задачи, возложенные на нее на данном этапе, и овладеть городами Лодзь, Озорков, Радомско и Бжезины.

Я был рад передышке. Сразу после завтрака я начал чистить свой карабин и противотанковое ружье. При этом я был доволен тем, что мне удалось получить утром не только семь патронов для моего карабина, но и еще семь патронов для моего противотанкового ружья. Это дало мне возможность попрактиковаться с ружьем. Я даже попытался приладить к нему мой старый 2,5-кратный оптический прицел. Но это мне не удалось.

Около 11 часов меня вызвали в палатку, в которой располагался штаб нашего командира полка полковника Хользварта. Когда я вошел, он сидел за дубовым столом и смотрел на разложенные перед ним карты.

– Ефрейтор Бауэр по вашему приказанию прибыл, господин полковник, – отрапортовал я и по всей положенной форме салютовал и щелкнул каблуками.

– Вольно, ефрейтор, – полковник улыбнулся. – Могу я увидеть твои бумаги?

Меня поразило радушное выражение его лица. Все-таки он был офицером такого ранга, а я всего лишь ефрейтором. Я спешно протянул полковнику свою личную солдатскую книжку.

Просмотрев ее, он сказал:

– Я вижу, ты окончил снайперскую школу в Берлине.

– Так точно, господин полковник, – ответил я.

– Что ж, некоторые старые военные относятся к снайперам предвзято. Но я знаю истинную цену подобным бойцам. Поэтому в моем полку есть несколько взводов, состоящих из одних снайперов, в том числе и твой взвод.

В этот момент в палатку вошел сержант с черным от копоти лицом. На вид ему было лет сорок. Он салютовал полковнику и вытянулся по стойке «смирно».

– Вольно, сержант Зоммер, – сказал полковник Хользварт. – У меня для вас хорошая новость. Кажется, я нашел вам подходящего ученика.

– Да, полковник, это действительно хорошая новость, – ответил сержант.

– Посмотрите, прямо перед вами ефрейтор Гюнтер Бауэр, – улыбнулся полковник. – На его счету уже тридцать неподтвержденных уничтоженных противников.

– Да, это действительно много, учитывая, что война началась всего несколько дней назад. – Сержант Зоммер посмотрел на меня изучающим взглядом. – У него уже был какой-то предшествующий опыт?

– Нет, он был призван два года назад и окончил снайперскую школу в Берлине, – ответил полковник.

– Что ж, тогда у него действительно талант, – сказал сержант.

Полковник посмотрел на меня и пояснил:

– Перед тобой сержант Ганс Зоммер. Он был снайпером еще в Первую мировую. На его счету более трехсот подтвержденных попаданий. Хотя на самом деле, конечно, он уничтожил гораздо большее количество противников.

Эти слова привели меня в шок. Передо мной был профессиональный снайпер, профессиональный убийца. А ведь я сам уже убил около тридцати, а возможно, и намного больше живых людей, пусть они и были солдатами противника. Кем я стану, после того как начну учиться у этого сержанта Зоммера? Меня отрезвила мысль, что это поможет мне вернуться целым и невредимым к Ингрид и своему маленькому Курту. Тем не менее я молчал.

– Он не слишком разговорчив, мне это нравится, – сказал сержант Зоммер полковнику, продолжая смотреть на меня. – Но надо еще посмотреть, действительно ли он стреляет настолько хорошо…

– Вы правы, сержант, – согласился полковник Хользварт. – Отдаю ефрейтора Бауэра вам в подчинение. Вы оба можете идти.

Я вышел из палатки полковника следом за сержантом Зоммером.

– С каких расстояний ты привык стрелять? – спросил меня сержант по пути к краю лагеря.

– С двухсот-четырехсот метров. Но пару раз я попадал и с пятисот-шестисот.

– С пятисот-шестисот? – переспросил сержант. – Покажи мне свою винтовку.

Я передал оружие ему в руки. Сержанту хватило беглого взгляда на мой прицел, чтобы сказать:

– Да, с таким прицелом это возможно. Я буду рад, если ты на самом деле такой меткий стрелок.

Когда мы отошли примерно на сто шагов от крайней траншеи, сержант приказал мне оставаться на месте, а сам зашагал дальше. На расстоянии примерно трехсот метров от меня он остановился, достал из рюкзака деревянный колышек длиной около сорока сантиметров и, воткнув его в землю, прикрепил к нему небольшой листок бумаги. Я догадался, что это будет моя мишень. Сержант тем временем шагал дальше. Следующий колышек он воткнул в землю на расстоянии метров четырехсот от меня, а третий – на расстоянии полукилометра, если не дальше. После этого сержант Зоммер вернулся ко мне, достал бинокль и приказал:

– Теперь покажи, на что ты способен. Постарайся как можно быстрее поразить все три мишени.

Я лег на живот и установил винтовку на позицию. Наведя свой оптический прицел, я нажал на спусковой крючок.

– Хорошо, давай следующую, – услышал я голос сержанта Зоммера, который, глядя в бинокль, отслеживал результаты моей стрельбы.

Я спешно передернул затвор и через несколько секунд выстрелил во вторую мишень.

– Прекрасно, мне нравится твой темп стрельбы. Давай последнюю!

На этот раз я целился гораздо дольше. Наверное, целых десять или пятнадцать секунд. Но зато следом за выстрелом я услышал довольный голос сержанта:

– Отлично, прямо в яблочко! Даже не ожидал от тебя такого.

До конца дня я пробыл вместе с сержантом Зоммером. Он объяснял мне все то, чему нас не учили в снайперской школе, но что так важно для выживания снайпера в боевых условиях. В том числе это были и тонкости стрельбы во время восхода и захода солнца. В это время суток снайпер должен выбирать свою позицию так, чтобы солнце ослепляло врага, смотрящего в его сторону, и не ослепляло его самого. Также сержант Зоммер начал учить меня основам маскировки с помощью подручных средств, что оказалось действительно гораздо удобнее и надежнее, чем специфические средства камуфляжа, которые нам показывали в училище. Да и где я мог взять эти средства в боевых условиях?

Сержант Зоммер пользовался обычной маскировочной сеткой. Он вручил мне такую же и показал, как закреплять на нее листья и ветки, чтобы я мог слиться с местностью именно того участка, где я выберу позицию. Мне не верилось, что с помощью такого простого камуфляжа можно очень хорошо замаскироваться. Я сказал о своих сомнениях сержанту. Он рассмеялся в ответ и приказал мне отвернуться, медленно досчитать до ста, а потом попытаться разглядеть его в зарослях кустарника, росшего в паре сотен метров от нас.

Когда я развернулся, то не смог обнаружить в кустарнике сержанта Зоммера. Я даже достал бинокль, но и это не помогло. В конце концов я закричал:

– Сдаюсь! Не вижу!

Сержант Зоммер приподнялся, и только тогда я смог увидеть его. Он торжествовал.

После этого он научил меня еще множеству полезных мелочей. Он объяснил мне, что пуля долетает быстрее, чем звук от выстрела. Поэтому, если я занял позицию на достаточном расстоянии от цели, я могу выбрать момент, когда враги не смотрят в мою сторону, и стрелять, не боясь, что они обернутся раньше времени и увидят вспышку на конце моего ствола.

Также сержант Зоммер рассказал мне, что ночь – прекрасное время суток для охоты на врага.

– Тебе нужно лишь выследить какого-нибудь дурака, который закурит сигарету, и стрелять на огонек! Однако при этом ты должен быть, как никогда, осторожен и постоянно менять позицию. Не забывай, вспышка на конце твоего ствола в темноте будет отлично видна противнику.

Мы проговорили весь день, пока не начало темнеть. Я старался запомнить каждое слово сержанта, чувствуя, что впоследствии это может действительно спасти мою шкуру. Однако он учил меня не только тому, как сохранить собственную жизнь, но и тому, как уничтожить как можно больше врагов.

– Тебе не всегда обязательно убивать вражеского солдата, – рассказывал сержант Зоммер. – Ты можешь прострелить ему коленную чашечку или ранить его в живот. Боль будет адской, и он не сможет причинить тебе вреда. Зато кто-нибудь из его товарищей наверняка поспешит ему на помощь. И здесь ты можешь использовать раненого как приманку, чтобы получать новые легкие цели. При этом тебе необязательно самому ранить противника, ты можешь просто разглядеть раненого в свой прицел и ждать, пока к нему кто-нибудь подползет. Тяжелые пулеметы и орудия также могут оказаться хорошей приманкой. Ты ведь, наверное, не раз замечал, что павших пулеметчиков спешат подменить их товарищи…

Мысль о подобных трюках не доставляла мне радости. Но я еще не знал, что это далеко не самое страшное из того, что бывает на войне.

Уже под вечер сержант Зоммер начал объяснять мне, как перехитрить вражеских снайперов.

– Запомни, – сказал он. – Твой самый опасный противник – это вражеский снайпер! Никогда не считай его глупее себя, но при этом пытайся перехитрить его!

После этих слов Зоммер показал мне, как можно, надев каску на пехотную лопатку, высунуть ее из окопа, чтобы противник принял ее за твою голову.

– Таким образом ты сможешь обмануть большинство снайперов. Более того, при этом ты сможешь заметить позицию снайпера противника или убедиться в том, что поблизости нет снайперов, охотящихся за тобой. Правда, подобный трюк может не сработать, если твой противник очень опытный снайпер. Но такие встречаются крайне редко.

Под конец сержант Зоммер стал объяснять мне, как выбрать правильную позицию. В идеале она должна была быть такой, чтобы я мог пробыть на ней сколь угодно долго, не выдавая противнику своего присутствия, а также чтобы я мог в любую секунду покинуть ее, оставаясь незамеченным.

– Учти, выберешь плохую позицию – и ты покойник! – подытожил сержант Зоммер.

По дороге к его палатке он сказал мне напоследок:

– В любом бою прежде всего ты должен помнить правило номер один.

– А что за правило номер один? – спросил я.

– Не допускай, чтобы тебя убили, – улыбнулся он.

– А есть правило номер два?

– Да. Оно гласит: «Смотри правило номер один!»

Мы оба расхохотались. Прощаясь со мной у входа в свою палатку, сержант Зоммер приказал мне:

– Завтра ты должен снова явиться сюда. Я продолжу тебя учить уму-разуму.

– Так точно, сержант Зоммер, – ответил я.

Ребята из моего нового взвода встретили меня удивленными вопросами. Они терялись в догадках, где я провел весь день. Когда я коротко рассказал им о своем визите к полковнику и о том, что я стал учеником сержанта Зоммера, на лицах некоторых из них стала явно читаться зависть.

– Полковничий любимчик! – На лицах двух или трех человек появились ироничные улыбки.

Ко мне подошел Йозеф Энцель, парень из моего взвода, с которым мы успели немного сдружиться вчера. Именно у него я и оставлял свое противотанковое ружье, которое я, естественно, не стал брать с собой, когда меня вызвали к полковнику.

– Не слушай их, – сказал Йозеф. – Каждый из них мечтал бы оказаться на твоем месте, вот они и завидуют твоему таланту.

– О да, у меня ведь очень завидный талант! – зло ухмыльнулся я. – Скажем прямо: талант убивать людей. Я хочу сейчас только одного: вернуться домой, в свою булочную!

– Ладно, Гюнтер, все мы вернемся в свои булочные или еще куда… Если выживем. Сейчас главное – выжить.

– Нет, главное – завоевать жизненное пространство для немецкого народа, – один из моих новых сослуживцев, слышавший наш разговор, отчеканил заученный лозунг.

Я опешил, но Йозеф тут же нашелся:

– Конечно, это главное! Но если мы будем позволять врагам убивать нас, то кто же будет завоевывать жизненное пространство для немцев?

Это был разумный ответ. Ни мне, ни Йозефу были не нужны неприятности. А этот дурак мог еще донести на нас. Впрочем, чем дольше продолжалась война, тем подобных дураков становилась меньше. К середине Русской кампании мы вообще говорили свободно обо всем, что думали. Тогда уже каждому из нас было понятно, что в тюрьме лучше и безопаснее, чем на фронте. Впрочем, тогда к нам уже и не спешили применять репрессивные меры, в Вермахте был на счету каждый солдат… Но не буду забегать вперед.

Вскоре после разговора с Йозефом я заснул в своем окопе. Я долго ворочался, перед тем как сон окончательно сморил меня. Мне было неспокойно от мыслей о том, что завтра я буду учиться новым способам убийства. Впрочем, в моей ситуации это были скорее способы выживания. Я заставил себя успокоиться на этой мысли.

Наутро сразу после завтрака наша дивизия была мобилизована. Солдаты паковали в грузовики и бронированные автомобили войсковое имущество. Наступление продолжалось. Наша дивизия должна была продолжать движение к Варшаве.

Окончив погрузку, я направился к палатке сержанта Зоммера. Он уже ждал меня у входа. Его лицо было намазано сажей. Я тогда подумал о том, что Зоммер просто помешан на маскировке. Но в последующих боях я не раз убеждался, насколько важно снайперу быть таким «помешанным».

– Доброе утро, сержант! – сказал я.

– Еще увидим, насколько оно доброе, – ухмыльнулся он в ответ и посмотрел на противотанковое ружье у меня на плече: – А это еще что такое?

– Противотанковое ружье.

– Ага, понимаю, ты его носишь вместо талисмана? Не тяжеловато будет?

– С помощью его я уничтожил вражеского пулеметчика через мешок с песком, – ответил я, смутившись.

– Ладно, это твое дело. Но не забывай, что снайперу крайне важно уметь быстро уходить с позиции. Впрочем, ты молодой, тебе, наверное, даже эта штуковина не кажется тяжкой ношей…

– Да, почти не кажется, – соврал я, чтобы не дать сержанту окончательно меня высмеять.

Он похлопал меня по плечу:

– Мне нравится твой бодрый настрой, Гюнтер!

На этот раз я ехал в кузове грузовика вместе с сержантом Зоммером. Грузовики тянулись бесконечной колонной. Мы ехали следом за дивизией, состоявшей из танков и бронемашин. Когда по пути я выглядывал из кузова грузовика, то видел бессчетные вереницы польских беженцев. Некоторые из них тащили узлы с вещами просто на себе, но у большинства были хоть какие-то тележки, а порой и повозки, запряженные лошадьми. Крайне редко мы видели у беженцев тракторы и другие машины. Но им приходилось ехать по бездорожью, потому что дорога была занята нашей колонной.

Этот день для меня прошел вполне спокойно. По пути Зоммер продолжал учить меня снайперским премудростям. Например, он рассказывал:

– Бегущий человек – это тоже хорошая мишень для опытного снайпера. Просто нужно целиться, немного упреждая его движения и учитывая расстояние до цели. Конечно, это приходит с опытом. Но, я уверен, Гюнтер, ты освоишь это.

Я подумал о том, что если меня не убьют, то у меня действительно будет уйма времени, чтобы освоить все тонкости снайперского ремесла. После того как Великобритания и Франция объявили нам войну, было ясно, что она надолго. «Возможно, война продлится еще целый год», – решил я тогда. Конечно, мы в ту пору еще не осознавали, насколько все будет страшным и долгим.

Вечером мы, как всегда, сделали остановку и разбили лагерь. Нам было приказано рыть окопы. Мы, солдаты, не видели в этом особой необходимости, ведь впереди нас была целая дивизия танков. Но приказ есть приказ, и мы вырыли неглубокие траншеи. При этом я с удивлением заметил, что рытье окопов стало для меня делом привычным и не таким утомительным, как раньше.

Ночью откуда-то издалека до нас донесся грохот артиллерийских орудий. Мы просыпались, переворачивались на другой бок и продолжали спать дальше. Мы не придали этому значения, потому что огонь доносился со стороны дороги на Варшаву и нас разделяли танки. К тому же нам не верилось, что это стреляют по нашей колонне. Ведь не осмелятся же поляки обстреливать целую дивизию немецких танков.

Однако мы ошиблись. И вскоре мы увидели пламя вдали, говорившее о том, что загорелся один или несколько из наших танков. Теперь до нас уже отчетливо доносился ответный грохот немецких орудий и танковых пушек. Сон как рукой сняло. Польские снаряды падали в какой-то сотне метров от нас. Я быстро натянул на себя каску, которую беспечно снял с головы перед сном.

Орудийная перестрелка не прекращалась. Прошло уже около получаса. Впрочем, может, и меньше: время тянулось слишком медленно. Мы, пехотинцы, были наготове, постоянно ожидая приказа идти в атаку. Польские снаряды взрывались все ближе, и я ругал себя за то, что поленился рыть глубокий окоп. Впрочем, основной целью артиллерии врага были танки. И это утешало.

Но через несколько минут один из снарядов упал прямо в соседнюю траншею. После оглушительного взрыва мне стал слышен вой раненых и крики: «Врача!» Меня охватил страх. Но через несколько минут в нашу траншею запрыгнул унтер-офицер.

– Приготовиться! – скомандовал он. – Через пять минут мы пойдем в атаку!

Его приказ заставил меня собраться. Я вспомнил слова сержанта Зоммера о том, что мне будет не слишком сподручно бегать с противотанковым ружьем, и положил его на дно траншеи. Вскоре я уже бежал в массе атакующих позади наших устремившихся вперед танков.

Снаряды без конца взрывались рядом с нами. То и дело раздавались крики и стоны раненых. Я заставлял себя не думать об этом, а просто бежать.

Темнота то и дело озарялась парящими на парашютах осветительными ракетами. Наконец мне стал виден лес впереди. До края леса было около километра. Именно оттуда польские орудия и вели огонь по нам. При вспышке следующей осветительной ракеты я понял, что теперь мы видны полякам как на ладони. Я заорал: «Ложись!» – и спешно рухнул на землю.

За разрывами снарядов мой голос услышали немногие. А инстинкт самосохранения, видимо, не у каждого работал так же хорошо, как у меня. Поляки же не замедлили открыть огонь прямой наводкой по нашим танкам и по пехоте. Застрекотали польские пулеметы. И через миг вокруг меня начали раздаваться бесконечные крики и стоны раненых.

Наши танки продолжали продвигаться к лесу, ведя ответный огонь. В промежутках между вспышками осветительных ракет я осторожно бежал вперед, прячась за каждой неровностью местности. У поляков было очень много противотанковых артиллерийских орудий, и все больше наших танков горело.

Примерно в трехстах метрах от леса наши танки почему-то остановились, продолжая вести огонь из пушек и пулеметов. В предрассветных сумерках я не мог понять, что произошло. Но потом, подобравшись ближе, при вспышке очередной осветительной ракеты я увидел противотанковый ров, преградивший дорогу к лесу.

До польских позиций было не больше четырехсот метров. Я занял позицию позади более-менее прикрывавшего меня холмика и начал вести огонь из своей снайперской винтовки, целясь на вспышки на конце стволов польских пулеметов. Не знаю, сколько это продолжалось и сколько поляков я убил. Может быть, десять. Может быть, больше. Огонь вражеской артиллерии почти затих, но польская пехота продолжала вести огонь по нам.

Между тем все сильнее светало. Мне стало небезопасно прятаться за холмиком. Я разглядел в ста пятидесяти метрах от меня небольшой сарай. Пожалуй, он мог быть неплохим укрытием. Я натянул на лицо маскировочную сетку и устремился туда.

В сарае пахло сеном. Более того, я увидел в нем несколько коз и корову. Козы блеяли, а корова не переставала мычать, испуганная боем. Но все они были целыми и невредимыми. Это походило на чудо. И это был хороший знак. Я решил занять позицию на чердаке и начал взбираться по лестнице.

Едва просунув голову на чердак, я увидел направленный на меня винтовочный ствол. Я понял, что мне конец. Но нет, у меня не пронеслась перед глазами вся прошлая жизнь. Так говорят, но у меня ни черта так не было. Просто какая-то пустота охватила и тоска. А выстрел все не раздавался. Мне казалось, что это длилось долго, но, конечно, на самом деле прошло лишь несколько секунд. И я услышал голос сержанта Зоммера:

– Ну что, ефрейтор Бауэр, будь здесь поляк, он бы мигом тебя укокошил!

От радости я чуть не свалился с лестницы. Зоммер лежал возле чердачного окошка. Через него он, как я догадался, вел огонь по полякам, но при этом оставался настороже и, услышав мои шаги, тут же направил свой карабин в сторону лестницы.

Оглядев меня, Зоммер расхохотался:

– Ну хоть штаны у тебя не мокрые, молодец! Как у тебя с патронами?

Я полез в свою патронную сумку и вручил сержанту около двадцати патронов.

– Побудешь моим наводчиком? – спросил он.

– Наводчиком? – переспросил я, еще не отойдя от шока.

– Ага, возьми мой бинокль и выискивай подходящие цели.

Взяв бинокль Зоммера, я приподнялся у чердачного окошка.

Сержант тут же оттащил меня вниз:

– Ниже голову, Гюнтер! Ты хочешь, чтобы нам обоим пришел конец?!

Я понял свою оплошность. Чтобы оставаться незамеченным, нужно было высовываться как можно меньше. Конечно, наблюдать при этом было очень неудобно. Но тем не менее примерно через минуту я разглядел батарею польских противотанковых орудий. Вероятно, это были 20-миллиметровые пушки, с чердака они показались мне буквально игрушечными. Их было двенадцать. Около каждой стояло по двое артиллеристов. Кроме того, у них был наводчик, просматривавший местность через бинокль.

– Сержант, батарея 20-миллиметровых орудий на одиннадцати часах, – сказал я. У нас было принято размечать местность как циферблат, чтобы быстро объяснять местоположение того или иного объекта.

Зоммер тут же направил туда свой снайперский прицел. Он у него был цейссовский, такой же или почти такой же, как у меня.

– Ничего не вижу, – сказал он через секунду.

– Немного выше, за холмом, – пояснил я.

– Ага, точно! – воскликнул Зоммер. – Ну-ка, смотри на наводчика!

Через миг я увидел, как польский артнаводчик рухнул с дырой в голове.

После этого сержант Зоммер начал одного за одним расстреливать артиллеристов. Он передергивал затвор с невероятной скоростью. После этого ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы зарядить опустевший магазин. Однако поляки к этому моменту уже оставили орудия и залегли рядом с ними. Их было не видно за холмом.

– Дело сделано, – сказал я.

– Подожди, – возразил мне Зоммер. – Сейчас их сержант заорет на них, чтобы они продолжали вести огонь.

Все оказалось именно так. Прошла лишь пара минут, и поляки снова оказались возле орудий. Зоммер открыл по ним огонь. Когда у него снова закончился магазин, я увидел, как польский сержант на огромной скорости понесся прочь от орудий. Он угробил бо́льшую часть своих бойцов, но ему удалось сберечь собственную шкуру.

– Ищи другую цель, – приказал Зоммер. – Но эти пушки тоже не теряй из виду. Кто знает, насколько упорны поляки.

После этого сержант Зоммер по моей наводке убил еще нескольких пулеметчиков, офицеров и пехотинцев. У него закончились патроны. У меня самого теперь оставалось их не больше десятка.

– Оставайся здесь, – скомандовал мне сержант. – Я схожу за боеприпасами. Если появится хорошая цель, можешь использовать то, что у тебя осталось, – он улыбнулся.

Его не было около двадцати минут. За это время я успел подстрелить двоих пулеметчиков и одного офицера.

Вернувшись с патронами, сержант Зоммер спросил меня об успехах и похвалил:

– Пожалуй, из тебя выйдет толковый снайпер, Гюнтер.

После этого Зоммер сам некоторое время побыл в роли моего наводчика, и я за десять минут убил еще трех пулеметчиков, двух сержантов и офицера. По рядовым солдатам мы не вели огонь, чтобы не привлекать излишнего внимания к своей позиции.

И тем не менее нас заметили. Неожиданно я услышал шепот сержанта Зоммера:

– Тихо!

Обернувшись, я понял: что-то не так. Корова и овцы внизу издавали особенно громкие, испуганные звуки. Сержант жестом дал мне понять, что у нас гости. Его лицо оставалось спокойным, и его уверенность передалась мне.

Грохот выстрелов и взрывов к этому времени стал слабее, и благодаря этому мы смогли услышать шаги возле лестницы. До нас донеслись звуки польской речи. Зоммер тут же выхватил гранату и выдернул чеку. Взрыв должен был прогреметь через четыре секунды. У Зоммера были стальные нервы. Он подождал примерно половину этого времени, а потом швырнул гранату. Благодаря такому маневру он мог быть уверен, что поляки не успеют разбежаться.

Когда прогремел взрыв, Зоммер тут же соскочил в лестничный проем. Я устремился следом за ним. Деревянная лестница от взрыва разлетелась в щепки, и мне тоже пришлось прыгать. От гранаты погиб только один из противников. Но к моменту, когда я спрыгнул, Зоммер уже успел пристрелить одного из уцелевших после взрыва поляков. Еще один был ранен и тянулся к своей винтовке, но его тут же успокоила вторая пуля сержанта Зоммера.

Третий солдат противника пятился к дверному проему. Я направил на него свою винтовку и заорал:

– Стоять!

Поляк замер на месте. Зоммер в это время застрелил очередного убегавшего противника, после чего повернулся ко мне:

– Просто выстрели в него! – Голос сержанта был холодным и спокойным.

К моему удивлению, поляк, которого я держал на прицеле, в тот же миг закричал по-немецки, хотя и с акцентом:

– Я сдаюсь! Не стреляйте! – Он поднял руки, которые после взрыва гранаты были такими же черными, как и его лицо. Из уха поляка текла кровь.

Я не смог нажать на спусковой крючок. Этот поляк был первым противником, которого я увидел так близко. Я сказал Зоммеру:

– Этот сдается. Я отведу его в лагерь.

– Поступай как знаешь, ефрейтор Бауэр, – ответил сержант Зоммер разочарованно. – Но если тебя пристрелит по пути польский снайпер, вини себя самого.

Безусловно, Зоммер мыслил благоразумно. Будучи старым воякой, он знал по опыту, что в подобных случаях человечное отношение к противнику может стоить тебе собственной жизни. Но я не мог выстрелить в солдата, сдающегося в плен.

Я спросил у поляка:

– Ты умеешь говорить по-немецки?

– Да, немного. – Он трясся и вдруг начал плакать: – Только не убивайте меня!

Он выглядел почти мальчишкой и, без сомнения, был даже моложе меня.

– Заткнись! – прикрикнул я на него. – Я беру тебя в плен, но будешь сопли распускать – пристрелю!

Зоммер повернулся к нему:

– Как вы поняли, что мы здесь? – спросил сержант.

– Мы поняли, что огонь ведется откуда-то с этой стороны, а потом увидели вспышки на конце винтовочного ствола.

– Что ж, Гюнтер, уходим отсюда, – сказал мне Зоммер.

Бой уже затихал. Как только мы вышли из сарая, Зоммер сразу отправился искать себе новую позицию. А мне нужно было отвести поляка к скоплению наших войск.

Несколько наших грузовиков с боеприпасами и медикаментами уже находились в километре от леса. Я приказал пленному:

– Сейчас ты помчишься к грузовикам, а я следом за тобой. Попытаешься сбежать – пристрелю.

Мы побежали. Через минуту или две в десяти шагах от нас просвистела пуля. Поляк тут же повалился на землю. Он опять трясся. Видимо, у него окончательно сдали нервы. Я заорал на него, но он не поднимался. Оставаться на открытом пространстве было опасно, и я начал бить поляка. Я понимал, что, если он не поднимется, мне придется его пристрелить. Кажется, пленный тоже понял это. После первых же моих ударов он встал сначала на четвереньки, а потом в полный рост, и мы снова побежали.

Около грузовиков уже стояла толпа примерно из сотни военнопленных. Их охраняло около десяти наших солдат. Большинство поляков выглядели такими же молодыми и испуганными, как тот, которого взял в плен я.

Я быстро доложил стоявшему около грузовиков сержанту о том, что я привел пленного. После этого я сразу поспешил вернуться к лесу. Но, оказалось, бой уже закончился. Меня встретил сержант Зоммер. Он сказал мне, что остатки польской части отступают через лес, но там их преследуют силы свежей дивизии Вермахта.

– Гюнтер, мы заслужили передышку, – он похлопал меня по плечу. – Я рад, что тебя не продырявили, когда ты сопровождал этого пленного. Ты станешь замечательным снайпером, если не будешь делать глупостей.

Остаток дня наша пехотная дивизия провела в перегруппировке и ожидании пополнений. Пополнения прибыли только к вечеру. По виду большинства новичков можно было понять, что это явно необстрелянные бойцы. На них была новая, с иголочки, униформа, их лица были гладко выбриты. В сравнении с ними я ощущал себя грязной окопной свиньей.

Однако я знал, что у них еще все впереди, и с торжеством наблюдал испуг и растерянность на их лицах, когда они слышали стоны раненых, которым наши медики пытались оказать хоть какую-то помощь прямо в полевых условиях.

Несколько других дивизий Вермахта продолжали двигаться на восток, к Варшаве. А наша дивизия получила небольшую передышку, чтобы зализать раны. Нам были доставлены дополнительные боеприпасы. И после этого мы получили приказ двигаться на север. Нашей целью был назначен город Модлин, который поляки к этому времени уже успели превратить в крепость.

8 сентября мы провели половину дня в пути на север до реки Вислы. Дальше нам пришлось остановиться и ждать прибытия инженеров. Они приехали только перед самым наступлением темноты.

На рассвете следующего дня мы вместе с инженерами начали сооружать понтонные мосты через реку. На это ушел целый день, и поэтому мы смогли пересечь Вислу только 10 сентября.

Я был рад этой короткой передышке. За это время я успел немного пополнить свой запас патронов, а также выслушать очередную порцию наставлений от сержанта Зоммера. Впрочем, мои разговоры с ним к этому времени уже перестали касаться одной только снайперской работы. Время от времени они переходили и на житейские темы.

Зоммер был не слишком словоохотлив, когда разговор заходил о наших семьях. Поэтому в подобных случаях говорил преимущественно я. Он с интересом слушал, когда я рассказывал ему о работе в булочной, о своей матери, об Ингрид, о нашем маленьком сынишке Курте. А сам Зоммер больше любил рассказывать об охоте. Он был опытным охотником, а его любимой дичью были олени. Зоммер охотился на них во многих лесах Германии. В конце нашего первого разговора на эту тему он сказал мне:

– Именно охота сделала меня таким искусным снайпером. Тебе обязательно нужно попробовать это, охота здорово поможет твоим снайперским навыкам.

– Да, охота – хорошее занятие, – согласился я. – Но когда закончится срок моей службы, мне будет наплевать на мои снайперские навыки. Лучше я буду печь хлеб и пирожные для своей булочной.

На несколько секунд повисло молчание. Но потом Зоммер улыбнулся:

– Напиши мне, если вам понадобится еще один пекарь!

Мы оба расхохотались.

10 сентября наша 3-я дивизия вместе с еще одной пехотной дивизией Вермахта пересекла Вислу. Мы продвинулись еще немного на север, а потом резко повернули на восток, к Модлину.

В пути мы обсуждали новости о том, что днем раньше на востоке Варшавы начались тяжелые бои. Германская армия несла тяжелые потери, поскольку поляки успели хорошо окопаться и укрепиться в своей столице. Я с тревогой думал о том, что при штурме Модлина нам, возможно, тоже придется нелегко.

Модлин превзошел даже мои худшие ожидания. За последнюю неделю поляки успели окружить окопами, противотанковыми рвами и колючей проволокой всю западную часть города. Нашей дивизии пришлось резко остановиться, когда мы подошли к Модлину на расстояние винтовочного выстрела. Мы были вынуждены окапываться под градом пуль и снарядов.

Когда я уже заканчивал рыть свою ячейку, в нее вдруг впрыгнул сержант Зоммер.

– Пойдем со мной, Гюнтер, – сказал он. – Ты выбрал не лучшее место для снайперской позиции.

Мы отбежали от передовых позиций нашей дивизии. Позади них Зоммер указал мне на несколько росших рядом деревьев. За этими деревьями мы с сержантом и вырыли свой новый окоп. Там уже лежало несколько досок, заранее принесенных Зоммером. Он уложил их на окоп так, чтобы оставались только узкий вход и две небольших щели, из которых мы могли бы вести огонь.

– На доски надо уложить мешки с песком, – сказал сержант, доставая из своего рюкзака несколько пустых мешков.

Поскольку рядом не было песка, то мы наполнили мешки обычной землей и уложили их на доски. Сверху Зоммер натянул камуфляжную сетку. Наше снайперское гнездо было готово.

Забравшись в окоп, мы открыли огонь по полякам. Их было так много, что нам совершенно не требовался наводчик. Правда, расстояние до польских позиций было метров 500–600, к тому же враги находились в окопах. Поэтому не только у меня, но и у Зоммера в цель попадала далеко не каждая пуля.

Однако у нас было достаточно патронов. Зоммеру удалось раздобыть несколько пулеметных лент от MG-34. В них использовались точно такие же патроны, как в наших карабинах K98k. Единственным недостатком было то, что нам приходилось вынимать патроны из ленты, но вскоре я наловчился делать это довольно быстро.

Осада Модлина длилась много дней. Когда в боях наступало затишье, мы переговаривались с Зоммером. Он продолжал раскрывать мне тонкости снайперского ремесла. В частности, он объяснил мне, что в подобных условиях мы вполне можем позволить себе не беспокоиться о перемене позиции. Во-первых, наше снайперское гнездо находилось далеко позади передовых позиций дивизии, а поляки вели огонь преимущественно по переднему краю наших войск. Во-вторых, наш окоп был достаточно надежно укреплен и замаскирован.

– Конечно, может получиться так, что мы нарвемся на снайпера или наводчика экстра-класса, – невесело ухмыльнулся Зоммер. – Но это очень маловероятно. Так что об этом лучше не думать.

Он оказался прав. За все две с половиной недели осады враги так и не догадались открыть огонь по нашему снайперскому гнезду. Мы с сержантом за это время сумели уничтожить примерно по сотне поляков.

За время осады – в один из ее дней, 17 сентября, – боевой дух наших бойцов несколько подняла новость о том, что Советский Союз также вступил в войну против Польши в качестве союзника Германии. Поляки были обречены в войне с двумя государствами, каждое из которых обладало значительно превосходящими силами.

Передовые позиции защитников Модлина постоянно пополнялись свежими силами, и наши части никак не могли войти в город. Артиллерийская перестрелка не утихала все две с половиной недели.

Наконец 28 сентября капитулировала Варшава. Гарнизон Модлина капитулировал только на следующий день. Мы вошли в город. Оказалось, боеприпасы защитников были уже на исходе. Более того, в Модлине начинался голод, поскольку все пути поставки продуктов были уже давно перерезаны нашими войсками.

На этом Польская кампания для меня закончилась. Однако последние польские части, продолжавшие сопротивление, сдались только 5 октября. После этого Польша была разделена на две части. Восточную часть оккупировал Советский Союз, а западную – Германия.

В течение последующих пяти месяцев я был произведен в младшие унтер-офицеры. Далеко не последнюю роль в этом сыграл мой снайперский счет. Сержант Зоммер подтвердил значительную часть моих попаданий.

Кроме того, за эти пять месяцев я получил один-единственный отпуск сроком на одну неделю. Ингрид и мать едва не расплакались, когда увидели меня на пороге дома. А вот Курт отреагировал совершенно иначе. Он дичился меня и совершенно не хотел признавать во мне своего отца. Это очень расстроило меня. Конечно, я успокаивал себя тем, что дети в таком возрасте всегда относятся с опасением к малознакомым людям, а я из-за армейской службы стал для своего сына именно таким малознакомым человеком. Подобные рассуждения были верными, логичными, но мало утешали.

Ингрид и мать без конца спрашивали о том, какой была война в Польше. Мои ответы сначала были короткими: «Да, я видел бои», «Нет, мне не хочется это описывать. Вы же видите, я жив, это главное» и тому подобное. В конце концов мне стало тяжело видеть смятение и растерянность на их лицах. Тогда я начал врать, говорить о том, что поляки постоянно отступали, почти не отваживаясь вступать с нами в бой. Я даже рассказывал матери и Ингрид армейские анекдоты, немного грубые, но веселые. Все это успокаивало их. И вскоре они уже верили, что Польская кампания была чем-то вроде приключения, веселого и совсем немного рискованного. Матери и Ингрид хотелось в это верить, и поверить было нетрудно, ведь все немецкие газеты писали о том же самом.

Мне самому во время этого отпуска хотелось хотя бы на неделю возвратиться в свой прежний уютный мирок и забыть об армейской жизни. Это не удалось. Что-то произошло во мне самом. Проблемы и интересы людей, живущих на гражданке, теперь казались мне чем-то надуманным, оторванным от настоящей жизни. На четвертый день я уже не знал, куда себя деть. Мне даже хотелось вернуться в казарму, где весь твой день расписан и все решено за тебя.

«Кажется, ты напрасно говорил Зоммеру, что сможешь так же, как и раньше, печь хлеб и пирожные», – сказал себе я, грустно усмехнувшись. Тем не менее я заставил себя попробовать делать это снова. Что удивительно, мои руки не успели забыть, как надо печь хлеб. Последние дни отпуска я по несколько часов в день помогал матери и Ингрид в их работе. Это помогало мне снова почувствовать себя не то чтобы прежним, но хотя бы немного таким, как прежде. А еще я играл со своим сынишкой. К концу недели Курт привык ко мне и даже два или три раза назвал папой.

Однако мне было пора возвращаться в часть. К этому моменту наша база располагалась уже в Рейнской области, откуда было уже недалеко до французской границы.

Вторая мировая между тем продолжала разгораться. 30 ноября советские войска вторглись в Финляндию. Это привело к трехмесячной войне, в которой советские войска понесли тяжелые потери, но при этом добились капитуляции Финляндии.

Это событие примерно совпало с моим возвращением из отпуска. А вскоре после этого мы с Зоммером получили приглашения перейти в парашютную часть. Парашютисты считались элитой немецких войск. Из всех снайперов в нашем полку стать парашютистами было предложено только мне и сержанту Зоммеру. Однако я колебался. Мне были не нужны лишние приключения на свою голову, я больше всего на свете хотел вернуться живым к своей семье.

– Ты все-таки подумай об этом хорошенько, Гюнтер! – убеждал меня Зоммер. – За время Польской кампании парашютистам приказали только перерезать линии связи и железные дороги. Им даже не пришлось толком участвовать в боях. В этих войсках наша шкура будет гораздо целее.

Поразмыслив, я тоже решил, что элитные войска не будут использовать как пушечное мясо. К тому же если все твои сослуживцы профессиональные воины, то у каждого из вас больше шансов выжить. И я согласился.

Мы с Зоммером были направлены на шесть недель в школу парашютистов. Там нам была выдана новая униформа, которую на армейском жаргоне называли прыжковыми комбинезонами. Кроме того, нам выдали специальные стальные каски аэродинамической формы. Прыжок в обычной каске мог окончиться для парашютиста серьезной травмой.

Надо сказать, применение немецкого парашюта тех лет требовало от бойца серьезных навыков. На начальном этапе у нас была длительная спортивная подготовка, в ходе которой мы отрабатывали основные приемы, и в частности приземление.

После этого мы перешли к изучению материальной части. Нас учили выполнять укладку парашютов. Как ни странно, я освоил это даже быстрее Зоммера.

Наша предварительная подготовка завершилась тем, что мы делали прыжки с макета самолета. Кроме того, в каждом из нас, даже в рядовых, всячески развивали умение принимать решения самостоятельно. Нам сразу объяснили, что парашютист должен уметь грамотно действовать, даже если все его командиры погибнут.

Наконец дошло и до настоящих прыжков. Первый прыжок каждый из нас выполнял в одиночку с высоты 180 метров. Услышав приказ, я должен был встать около фюзеляжа, зажимая конец вытяжного фала в зубах, чтобы мои руки оставались свободными. По команде я прицепил карабин к продольной балке. Он свободно перемещался вдоль нее, по мере того как я подходил к десантному люку.

Возле люка я должен был широко расставить ноги, взяться обеими руками за поручни с обеих сторон люка и резко выброситься головой вниз. Все это не раз отрабатывалось на тренировках, но в последний момент мне стало страшно. Однако как только раздался приказ прыгать, мой страх мгновенно улетучился, и я прыгнул.

Сначала я просто падал вниз, и мне снова стало страшно. Но это продолжалось лишь несколько секунд. Вытяжной фал размотался на всю свою длину (она была девять метров) и вырвал из ранца парашютную сумку вместе с куполом. В следующие несколько мгновений фал сдернул сумку с купола парашюта, и он полностью раскрылся. Я резко дернулся, продолжая лететь головой вниз, и через миг натянувшиеся стропы парашюта вернули меня в нормальное положение.

По ощущениям это было почти как удар, сбивающий с ног. Но придя в себя, я понял, что раскачиваюсь на стропах, как на качелях. Это непередаваемое чувство. Ты приближаешься к земле и ощущаешь себя почти птицей. Однако возле земли нужно было снова сосредоточиться. Приземляться нужно было с наклоном вперед, делая руками и ногами движения, подобные тем, что делает пловец. Это позволяло избежать травм при ударе об землю, ведь наши парашюты снижались со скоростью до шести метров в секунду. В результате многие из нас получили ушибы во время своего первого прыжка. Но зато мы потом по достоинству оценили высокую скорость снижения немецких парашютов, когда нам пришлось прыгать под обстрелом противника.

Замечу также, что немецкий метод раскрытия парашюта хотя и вынуждал нас прыгать вниз головой, в отличие от тех же англичан или русских, но зато мы могли позволить себе прыгать с гораздо меньших высот. И это нам особенно пригодилось на Крите, когда из-за огня ПВО противника мы прыгали с высоты всего 70–80 метров.

Правда, были у наших парашютов и недостатки. Так, при прыжке мы не могли регулировать скорость снижения и место падения. Более того, нам приходилось прыгать только с одним «парабеллумом», а все остальное снаряжение сбрасывалось отдельно в специальных контейнерах, иначе оно могло запутать стропы. Соответственно, эти контейнеры потом приходилось еще искать и распаковывать, нередко под огнем противника.

Впрочем, во время первого прыжка я не думал об этом. Гораздо больше я был сосредоточен на том, чтобы погасить купол и освободиться от лямок парашюта. Это было довольно тяжело, учитывая, что стропы находились у меня за спиной. В результате в первый раз парашют оттащил меня по земле на несколько метров, прежде чем я смог взять ситуацию под контроль. Однако впоследствии я научился справляться с этим гораздо легче.

Последующие прыжки мы выполняли группами и каждый раз снижали высоту. Последний учебный прыжок мы уже совершали всем взводом, да еще с высоты всего около ста метров. После этого мы наконец стали официально именоваться парашютистами.

В апреле 1940 года немецкая армия вошла в Данию и в Норвегию. Там практически не было боев, и поэтому наша дивизия не была задействована ни в одной из этих двух операций.

Я продолжал осваивать все новые и новые премудрости солдатского ремесла. Помимо всего прочего, я узнал, как устанавливать мины, по каким признакам можно заметить мину противника и даже как обезвредить некоторые виды мин. Кроме того, нам объясняли уязвимые места танков, учили пользоваться разнообразным оружием. К этому моменту в Вермахт как раз поступило много нового вооружения, как выпущенного немецкой промышленностью, так и из австрийского, чешского и польского арсеналов. С новым стрелковым оружием мы осваивали тонкости ближнего боя и стреляли при этом преимущественно из пистолетов-пулеметов MP-38, а не из винтовок. Однако сержант Зоммер продолжал учить меня секретам снайперского дела. Несмотря на разницу в возрасте, мы с ним очень сдружились.

9 апреля Зоммеру и мне было сообщено, что мы включены в особую группу парашютистов – штурмовой батальон «Кох», названный по имени его командира, гауптмана Коха. Это удивило меня, поскольку нас в некоторой степени еще можно было назвать новичками в парашютном деле. Хотя, конечно, я почувствовал при этом и определенную гордость. Однако Зоммер быстро охладил мой пыл.

– Не зазнавайся, – сказал он мне. – Ты еще не знаешь, куда нас бросят.

Эти слова не испугали меня, но заставили относиться ко всему сдержанно, не переоценивая свои силы. А вечером перед отправкой в новую часть меня вдруг ни с того ни с сего охватила тоска. Германия по-прежнему находилась в состоянии войны с Францией и Великобританией. Кто знает, может, меня направят именно во Францию? Именно там погиб мой отец. Я должен был сделать все, чтобы не повторить его судьбу. Я очень боялся, что мой сын, подобно мне, будет расти без отца.

Глава пятая. Штурм Эбен-Эмаэля и вторжение в Западную Европу

В штурмовом батальоне парашютистов наши с Зоммером снайперские навыки сразу заинтересовали обер-лейтенанта Рудольфа Витцига. Он ознакомился с нашими личными делами и вызвал нас к себе. Его первым вопросом было:

– Готовы ли вы умереть за фюрера?

Что могли ответить мы с Зоммером? Отрицательный ответ каждому из нас грозил роковыми последствиями. И мы оба почти в один голос ответили, что это будет для нас честью – умереть за фюрера. После этого обер-лейтенант Витциг задал нам еще несколько вопросов относительно наших воинских навыков, а в конце разговора сказал нам, что мы зачислены в секретную группу «Гранит», командиром которой он является.

В тот же день нас повезли в тренировочный лагерь возле Дессау, где уже несколько месяцев основная часть группы «Гранит» готовилась к штурму форта Эбен-Эмаэль. Впрочем, о том, что нам предстоит, мы узнали только по прибытии на место.

Зачем была нужна такая строгая секретность и что представлял из себя этот легендарный форт? Расскажу в нескольких словах.

Эбен-Эмаэль входил в систему укреплений между Маастрихтом и Льежем, мощность которой на территории к югу от данного района была столь велика, что бельгийцы и союзники даже сомневались, что немцы отважатся начать атаку на этом участке. Размеры форта были 800 на 900 метров. В его подземной части находились склады боеприпасов и продовольствия, электростанция, узел телефонной связи и казарменные помещения.

Кроме того, Эбен-Эмаэль был окружен противотанковым рвом. В вооружение форта входили многочисленные орудия калибра 120 и 75 мм, а также противотанковые пушки, минометы и крупнокалиберные пулеметы. Их общая огневая мощь была столь значительной, что захватить бастион в ходе лобовой атаки в те времена, наверное, было невозможно. Атака с помощью артиллерии и бомбардировщиков также представлялась обреченной на провал из-за значительной толщины бетонных стен форта. А эффективный десант с воздуха с применением традиционных транспортных средств не был возможен из-за относительно малых размеров бастиона.

Однако взятие форта Эбен-Эмаэль делало возможным продвижение немецких войск через Бельгию к сердцу Франции. И нашему командованию удалось разработать смелую, рискованную и красивую операцию, успех которой зависел прежде всего от фактора внезапности.

Именно поэтому и была необходима строгая секретность, которая у нас иной раз доходила до абсурда. Так, члены группы не имели права разглашать даже собственные имена посторонним людям. Впрочем, у нас для этого и не было особой возможности. Тренировочный лагерь был почти полностью отрезан от внешнего мира. Никто из группы не получал отпусков, а наши письма подвергались суровой цензуре. Я был вынужден писать Ингрид и матери, что служу на прежнем месте, и ограничиваться общими фразами о том, что все у меня хорошо.

Конечно, каждый из нас старался неукоснительно соблюдать подобные требования. Но тем не менее еще до нашего появления в группе двое из ее членов были приговорены к смерти за несоблюдение секретности. Подробностей этой истории я не знаю, об этом в группе особо не распространялись. Но именно вместо этих двоих и были взяты мы с Зоммером.

Боевая подготовка занимала все наше время. Нам, двоим новичкам, попавшим в группу менее чем за месяц до начала операции, было особенно тяжело. Каждый из членов группы должен был уметь подменить любого из членов группы. Нам с Зоммером пришлось освоить даже некоторые саперные навыки. Зачем это было нужно, я скажу немного дальше. Значительная часть тренировок также состояла из того, что мы отрабатывали свои действия на макете форта Эбен-Эмаэль, выполненном в натуральную величину.

После тренировок у нас по вечерам едва хватало сил, чтобы дойти до кровати.

– Ну и кто здесь говорил, что в элитных войсках нам придется легче? – полушуткой спрашивал я у сержанта Зоммера. Надо сказать, что у него в эти дни был крайне измученный вид. Наверное, сказывался возраст, и, несмотря на опыт, физические нагрузки ему давались все-таки тяжелее, чем мне.

– Лучше вспотеть на тренировке, чем стать холодным трупом на поле боя! – парировал он.

Чувство юмора ему по-прежнему не изменяло, и это вселяло в меня уверенность.

Но вернусь к тому, каким образом мы собирались взять Эбен-Эмаэль. Слабым местом форта было то, что его противовоздушная оборона обеспечивалась лишь восемью зенитными пулеметами. Этим грешно было не воспользоваться. А поскольку, как я уже отмечал, десантирование традиционными транспортными средствами было невозможно, то наше командование решило проблему, предложив применить новейшие штурмовые планеры DFS-230.

Конечно, оставалась и еще одна проблема – 25-сантиметровая броня защитных сооружений форта. Однако нашими саперами было установлено, что она легко прожигается 50-килограммовыми кумулятивными зарядами. Их мощность многократно усиливалась, поскольку взрыв был направленным. Это достигалось благодаря использованию конусообразной втулки из тонкого железа на одной из сторон заряда или приданию определенной формы самому заряду с конусообразным вдавлением в соответствующем месте. Таким образом, данные заряды при относительно малом весе пробивали мощную броню и железобетонные стены. Применять кумулятивные заряды должен был уметь каждый из нас, для этого нам и была нужна саперная подготовка.

10 мая 1940 года ночью, в 3.15, с нашей базы под Кологне в воздух поднялись 11 самолетов «Юнкерс-52», каждый из которых буксировал транспортный планер DFS-230. На бортах планеров находилась наша штурмовая группа «Гранит» во главе с обер-лейтенантом Витцигом.

Нас было всего 85 человек, в то время как в гарнизоне форта было более 1200 бойцов. Каждый из нас был вооружен пистолетом «парабеллум» и гранатами. Кроме того, у каждого было с собой оружие, соответствовавшее его специализации. Правда, у нас с Зоммером, кроме наших карабинов K98k с цейссовскими оптическими прицелами, были также пистолеты-пулеметы. Другие ребята из группы были вооружены пулеметами MG-34, пистолетами-пулеметами MP-38 и польскими противотанковыми ружьями Ur. Кроме того, четыре бойца в нашей группе были вооружены огнеметами «Flammenwerfer 40». И, конечно, у нас с собой были кумулятивные заряды весом по 12,5 и по 50 килограммов. 50-килограммовые заряды состояли из двух половинок, каждая из которых имела ручки для переноски, перед взрывом их нужно было соединять.

По пути буксирный трос одного из планеров порвался, еще один планер отцепился раньше времени. Оба эти планера приземлились на территории Германии. Остальные наши планеры благополучно долетели до Ахена (немецкого города, расположенного в месте, где смыкаются три страны: Германия, Бельгия и Голландия). Через считаные минуты нам предстояло высаживаться на крышу форта Эбен-Эмаэль.

В эти минуты я был максимально сосредоточен и старался ни о чем не думать, кроме предстоящего задания. Перед вылетом я долго разглядывал фотографии жены и сына в своем медальоне. А сержант Зоммер похлопал меня по плечу и сказал:

– Не забывай правило номер один!

Его слова заставили меня собраться. И вот теперь я летел в неизвестность, предстоящий штурм был крайне рискованным, но я заставил себя не думать об этом. Внизу подо мной проплывала темная ночная земля.

Примерно в двадцати километрах от Эбен-Эмаэля буксировочные тросы наших планеров были отцеплены от «Юнкерсов», и мы бесшумно полетели к цели.

Когда наш планер подлетал к крыше форта, я ожидал, что бельгийцы откроют по нам огонь из зенитных пулеметов. Но это произошло, только когда наш планер уже успел с треском приземлиться на крышу. Как я узнал через некоторое время, на территорию форта успешно приземлились все девять из остававшихся у нас планеров. Правда, командир нашей группы Витциг, по иронии судьбы, оказался именно в одном из двух планеров, которые отцепились от «Юнкерсов» еще над территорией Германии. Но вместо него командование группой сразу принял обер-фельдфебель Венцель. И мы незамедлительно начали атаку.

Наш планер приземлился примерно в пятнадцати метрах от намеченной цели. Подрывники, которые летели со мной, тут же схватили в руки кумулятивные заряды и устремились к артиллерийской башне форта, находившейся напротив нас. Их продвижение прикрывал огнем турельный пулемет, установленный на крыше нашего планера.

Мы с Зоммером тут же заняли позиции и начали стрелять по бельгийцам, которые вели по нам огонь из пулеметов и винтовок через амбразуры на крыше форта. В темноте вспышки на конце их стволов были отчетливо видны, и нам не составляло никакого труда целиться и нажимать на спусковой крючок, снова целиться и снова нажимать.

Наши подрывники между тем прожигали кумулятивными зарядами броню бронебашен, бросали заряды в дула орудий и вентиляционные шахты. Все это длилось считаные минуты. Я действовал как во сне, автоматически находя цель и нажимая на спусковой крючок. Наконец я перестал видеть вспышки на концах стволов противника. Из сомнамбулического состояния, в котором я находился все это время, меня вывел голос Зоммера:

– Наши ворвались внутрь! Вперед!

Я устремился за ним. Вскоре мы оказались внутри задымленного коридора. Примерно двумя этажами ниже раздавались звуки боя. От винтовки здесь не было толка, и я повесил ее на плечо, взяв в руки до этого висевший у меня на шее пистолет-пулемет MP-38. Сержант Зоммер сделал то же самое еще раньше меня. Мы начали спешно спускаться по лестнице.

Ворвавшись в помещение, где шел бой, мы оба разом закричали: «Свои!» – чтобы нас не подстрелили ребята из нашей же команды, приняв за врагов.

Бельгийцы отстреливались, укрепившись в соседнем помещении. Неожиданно я увидел, что в нас летит граната. А дальше произошло то, что можно увидеть только в кино. Я никогда не поверил бы, что такое может быть на самом деле, если бы не увидел своими глазами. Один из наших парашютистов взмахнул своим пистолетом-пулеметом и отбил гранату в сторону бельгийцев, словно теннисный мячик. Через секунду прогремел взрыв. Наши воспользовались замешательством врага и швырнули в бельгийцев еще несколько гранат. А еще через несколько секунд мы ворвались в их помещение, не переставая вести огонь из пистолетов-пулеметов.

Защитники форта отступали. Один из них убил нашего парашютиста, выстрелив из винтовки ему прямо в грудь. Расстояние составляло всего несколько шагов, и попасть здесь было немудрено. В ответ я тут же срезал бельгийца короткой очередью.

Мы продолжали продвигаться вперед. Распахнув очередную дверь, мы оказались на открытом пространстве. Прямо перед нами находился бетонный дот, в котором было оборудовано пулеметное гнездо.

Бельгийские пулеметчики тут же открыли по нам огонь. Однако мы сразу заняли недоступные для их огня позиции, и ни один из нас не был даже ранен. Пули рикошетили совсем рядом с нами. С других концов форта также без конца раздавались очереди, взрывы и крики. Кажется, весь Эбен-Эмаэль к этому моменту превратился в сплошную зону боевых действий. В воздухе пахло гарью, стоял дым, и было трудно что-либо разглядеть на расстоянии более десяти метров.

Я достал свою снайперскую винтовку. То же самое сделал и Зоммер. Выстрелив почти одновременно, мы сразу уничтожили двоих пулеметчиков. Другие ребята из нашей группы тут же воспользовались тем, что пулеметный огонь замолк, и швырнули в направлении дота пару гранат. Одна из них взорвалась совсем рядом с огневой щелью. Но двое других парашютистов на всякий случай решили забросить гранаты еще и внутрь дота. Они закричали нам с Зоммером:

– Прикройте! – и устремились к доту.

Мы навели свои прицелы точно на огневую щель. Вскоре туда влетели гранаты парашютистов. Раздался сильный взрыв. Теперь мы могли быть уверены, что дот обезврежен.

Однако сразу за дотом находилось еще одно из строений форта. В его стальной двери была небольшая огневая щель, через которую бельгийцы стреляли по нам из винтовок.

Почти не целясь, я выстрелил туда. Я наверняка попал в кого-то из противников, и огонь на секунду стих. Этого было достаточно, чтобы к двери подбежал наш огнеметчик. Из его ствола вырвалась огненная струя, и мы услышали крики и вой бельгийцев. Из щели повалил черный дым.

Еще один парашютист тут же установил на дверь 12,5-килограммовый кумулятивный заряд. Мы все отскочили к укрытиям. Раздался взрыв. Тут же, не теряя ни секунды, мы все устремились внутрь этого строения.

Коридор был весь наполнен убитыми и умирающими бельгийскими солдатами. Некоторые из них продолжали тихо выть и стонать. На всякий случай мы добили их очередями из наших пистолетов-пулеметов.

Коридор заканчивался еще одной стальной дверью со смотровой щелью. Но из нее никто не пытался вести по нам огонь. Подскочив к двери, я увидел убегающих противников и тут же открыл по ним огонь из своего MP-38 прямо через щель, стреляя на уровне груди убегавших. Они с криками начали падать.

К моему удивлению, оказалось, что они убегали в такой панике, что даже не заперли дверь. Ее быстро распахнул тот самый парашютист, который до этого, как теннисной ракеткой, отбил своим пистолетом-пулеметом бельгийскую гранату. Он швырнул внутрь гранату и тут же захлопнул дверь. Я отскочил за угол. Раздался взрыв.

После этого мы устремились вперед. Вскоре мы снова оказались в узком коридоре, спускавшемся вниз. Там мы наткнулись на двух бельгийцев, поджидавших нас за углом. Но наши пули опередили их. Что ж, мне начинал нравиться мой MP-38 – это было замечательное оружие для ближнего боя в подобных ситуациях.

На следующем этаже мы соединились с еще одной группой парашютистов, которые прорывались в следующее помещение, но им мешал плотный огонь бельгийцев. В нашей небольшой группе еще оставалось достаточное количество гранат, и мы забросали бельгийцев гранатами. После этого мы ворвались туда. Часть врагов обратилась в бегство, остальных мы быстро уничтожили в коротком бою, после которого лишь один из наших ребят был ранен.

Многие из нас после этого позволили себе расслабиться на несколько секунд. Это едва не стоило жизни парашютисту, отбившему гранату, как теннисный мяч. Я внезапно увидел, как один из бельгийцев, казавшийся убитым, вдруг наставил на него свой пистолет. Однако моя очередь раздалась прежде, чем он нажал на спусковой крючок.

– Спасибо, – сказал мне парашютист, которому я спас жизнь.

Его лицо на мгновение побледнело. Наверное, он подумал о том, что только что мог умереть. А через миг мы все уже побежали дальше, продолжая штурмовать форт.

Каковы же были результаты наших действий к этому моменту? Только за первые пятнадцать минут боя группе «Гранит» удалось уничтожить 7 казематов и 14 орудий. Когда через 25 минут после начала атаки к форту прилетели наши пикирующие бомбардировщики, они увидели над большинством целей германские флаги, говорившие о том, что эти объекты уже взяты. В результате бомбардировщики смогли сосредоточить свой удар на казематах, прикрывавших огнем противотанковый ров.

Единственный пункт операции, который мы не смогли выполнить сразу, это уничтожение башни со 122-миллиметровыми орудиями. Дело в том, что ответственная за это группа как раз находилась в одном из не долетевших до форта планеров. Соответственно, перед нами встала задача вывести башню из строя своими силами. Однако к этому моменту у нас уже закончились 50-килограммовые кумулятивные заряды.

Но, так или иначе, всего за час мы добились того, что уничтожили основную часть орудий форта и существенная часть его территории перешла под наш контроль.

Около восьми утра к нам прибыл планер с обер-лейтенантом Витцигом, который сразу принял командование нашей группой.

А вскоре мы получили новые боеприпасы и смогли наконец обезвредить башню со 122-миллиметровыми орудиями. Боеприпасы, а в том числе и заряды, нам сбросили в парашютных контейнерах бомбардировщики Хе-111. Правда, надо сказать, что мы уничтожили не все 75-миллиметровые орудия гарнизона (уничтожение некоторых из них не было нашей приоритетной задачей), и они начали обстреливать территорию форта картечью. Соответственно, сбор парашютных контейнеров являлся очень опасным. А у нас уже были убитые и раненые. На счету был каждый человек. Несколько из парашютистов сразу вызвались добровольцами, но командир принял решение поручить сбор контейнеров бельгийцам, которых мы уже успели захватить в плен.

Когда они собирали контейнеры, мы постоянно держали их на прицеле. Впрочем, никто из них и не попытался сбежать. При этом мы надеялись, что гарнизон форта не будет вести огонь по своим. Однако только на моих глазах двое бельгийцев были ранены картечью.

Наше положение было очень рискованным. Придя в себя после неожиданного нападения, гарнизон форта предпринял против нас контратаку. Мы оборонялись, заняв позиции в защитных сооружениях форта. Бельгийцы были вооружены винтовками. Мы удерживали их продвижение огнем пулеметов и пистолетов-пулеметов. Но у нас не было бесконечных боеприпасов, а они обладали десятикратным численным превосходством. Впрочем, во время боя я, к счастью, не задумывался об этом. Иначе бы я испугался, начал действовать неправильно и наверняка поймал бы вражескую пулю. Но инстинкт выживания заставил меня думать только о том, что было важно в тот момент. И я стрелял из своего MP-38, стараясь не подпустить бельгийцев близко. И они испугались первыми, и их контратака провалилась.

Тем не менее наша штурмовая группа по-прежнему находилась на волосок от гибели. В окрестности форта была стянута артиллерия бельгийских частей. Орудия противника беспрестанно вели огонь по занятой нами части форта. Впоследствии в одном из источников я нашел цифру: оказывается, бельгийцы выпустили по нам в тот день более двух тысяч снарядов.

В 11 часов утра нас должны были сменить 51-й саперный батальон и 151-й пехотный полк. Но из-за того, что бельгийцы взорвали мосты через реку Маас, наши части в этот день так и не подошли к форту.

– Будет чудом, если нас не атакуют бельгийские части, стянутые к форту, – сказал мне Зоммер.

К этому моменту я сам уже понимал, что мне вряд ли суждено вернуться домой живым. Впрочем, у меня за плечами было немало боев. И я мыслил уже не так, как раньше. Мне было до безумия жалко, что я погибну вот так и что не увижу больше ни Ингрид, ни Курта… Но, кроме этого, я испытывал дикую злость и поэтому собирался сделать все от меня зависящее, чтобы враг заплатил максимальную цену за наши жизни.

– Будет чудом, если я заберу с собой на тот свет меньше десяти бельгийцев, – ответил я Зоммеру, мрачно усмехнувшись.

Он похлопал меня по плечу:

– Наши части должны подойти хотя бы к ночи. А до ночи мы как-нибудь продержимся.

Ребята из Люфтваффе очень здорово помогли нам в этой ситуации. Они периодически прилетали и бомбили бельгийские войска, стянутые к форту. Однако впереди нас ждала тревожная, очень неспокойная ночь. Немецкие войска, которые должны были прийти к нам на помощь, подошли к форту только ранним утром следующего дня. Как я узнал впоследствии, против нас действительно готовилась атака силами пехотной дивизии, занимавшей позиции возле Эбен-Эмаэля. Однако она не состоялась. Бельгийцы попросту не были готовы к решительным действиям в случае войны.

С появлением немецких саперов и пехотного полка наша миссия фактически завершилась. Теперь нам были уже не страшны атаки противника. Мы позволили себе немного расслабиться. Нам захотелось разговаривать друг с другом, ведь мы только что совершили невозможное. Силами крохотной горстки людей мы фактически взяли штурмом самый неприступный европейский форт и смогли удерживать его целые сутки. Но, что самое главное, мы выжили.

– Давай знакомиться, – Зоммер подошел к парашютисту, который вчера отбил бельгийскую гранату, словно теннисный мяч.

Поясню: как я уже говорил, секретность во время подготовки операции доходила до абсурда. И, будучи новичками в группе, мы с Зоммером действительно не знали по именам всех членов нашей группы.

Нашего нового приятеля звали Конрадом. Он еще раз поблагодарил меня за то, что я спас ему жизнь.

– Ты тоже, скорее всего, спас жизни кого-то из нас, когда отбил ту гранату, – ответил я. – Кстати, как тебе это удалось?

– У меня это как-то автоматически получилось. Наверное, реакция выработалась. Я до армии, еще в школе, разными видами спорта занимался.

– А какими видами?

– Да многими. Но прежде всего футболом и борьбой. Девчонки ведь особенно любят борцов и футболистов…

Мы все улыбнулись, а Зоммер расхохотался:

– Конрад, не говори о девчонках при Гюнтере. Он женат, и у него уже есть ребенок!

Теперь уже и Конрад захохотал вместе с Зоммером.

– А что не так с тем, что я женат? – спросил я, невольно начиная смеяться вместе с ними.

– Ничего! – хором ответили Зоммер и Конрад.

Мы все трое хохотали до слез. Наверное, в этой сцене не было ничего особенно смешного. Но после того, что мы пережили, наша реакция была вполне естественной. Нам просто нужно было разрядиться от накопившихся эмоций.

Примерно в полдень гарнизон Эбен-Эмаэля официально капитулировал. К этому моменту форт уже был окружен нашей пехотой. Потери нашей штурмовой группы составили всего шесть человек убитыми и около двадцати ранеными, причем некоторые из них были ранены даже не противником, а в результате не слишком удачного приземления наших транспортных планеров.

К этому моменту три другие штурмовые группы Коха захватили важные переправы, необходимые для продвижения войск Вермахта. Война с Бельгией обещала быть победоносной, и все получилось именно так.

20 мая мы узнали, что танковые части Гейнца Гудериана дошли до Атлантического побережья, отрезав огромную армию из французских и британских солдат от их складов и путей снабжения.

Несмотря на несколько последующих контратак, германская армия смогла удержать в боях свои позиции, и 28 мая Бельгия капитулировала.

С падением Бельгии наши войска смогли обрушить все свои силы на Францию. 12 июня германские части вошли в Париж, и уже 25 июня Франция признала свое поражение. Ее оккупировали немецкие войска. Весь мир был поражен случившимся. Я сам был удивлен, что наша армия смогла так быстро добиться успеха. Впрочем, война уже успела изменить меня. Я совершенно не сочувствовал поверженным французам. Я стал солдатом в полном смысле этого слова. Я понял: для того чтобы выжить, врагов нужно считать врагами вне зависимости от обстоятельств. У нас не было выбора. По крайней мере, лично у меня было уверенное ощущение: либо Германия победит в развязавшейся огромной войне, либо погибнет.

Последующие девять месяцев были для Вермахта относительно спокойными. Война с Британией велась преимущественно силами Люфтваффе, и пехота здесь мало чем могла быть полезна.

Гитлер был крайне доволен нашей операцией по штурму Эбен-Эмаэля. Он лично встретился с нашей штурмовой группой, произнеся короткую речь. Он был превосходным оратором. Я всегда относился скептически к нацистской идеологии, но, увидев Гитлера вживую, еще несколько дней оставался под его обаянием. Позднее в воспоминаниях людей, приближенных к фюреру, я не раз читал, что от него буквально исходила какая-то энергия, заставлявшая верить каждому его слову. И это было действительно так. Вся наша группа испытала это на себе.

После выступления Гитлер беседовал с нашими офицерами. Через некоторое время мне довелось увидеть пропагандистскую фотографию. На ней были запечатлены вместе фюрер, лейтенант Мейсснер, обер-лейтенант Цирах и капитан Вальтер Кох.

Мы все были награждены за штурм Эбен-Эмаэля. Я был удостоен Железного креста второго класса. Но, что самое главное, каждый из нас получил месячный отпуск.

Дома я словно оказался в другом мире, который снова был для меня чужим. Но я уже знал, что делать: я помогал матери и Ингрид выпекать хлеб и играл со своим сынишкой Куртом. Ему было уже два года, он умел говорить массу слов. Но мне особенно нравилось, как он произносит слово «папа» – с особенным чувством, не так, как другие слова. Но потом мне стало грустно, когда я подумал: а может, он произносит это слово иначе, чем остальные, потому что не до конца верит, что этот малознакомый человек и есть его папа, и боится, что я недолго пробуду с ним? Между тем мой отпуск действительно подходил к концу.

В последнюю неделю Ингрид однажды спросила меня:

– Как думаешь, это надолго?

– Что ты имеешь в виду? – спросил я.

– Твоя служба. Когда ты вернешься домой?

– Когда мы победим.

– Но мы ведь уже победили Францию.

– Да, но теперь нам осталось победить Британию. Это будет скоро, я уверен в этом. – Я начал целовать Ингрид, чтобы она перестала думать о плохом.

Надо сказать, я и сам тогда верил в победу Германии. К тому же я был призван на четыре года и уже успел отслужить бо́льшую половину этого срока.

Когда я возвращался на базу, на этот раз мне было особенно тоскливо ехать в поезде. Впрочем, интенсивные тренировки помогали мне меньше думать о доме. Мы прыгали с парашютом не меньше раза в неделю, а на стрелковый полигон ходили почти каждый день.

В выходной день мы получили увольнения, и Зоммер с Конрадом вытащили меня с собой в пивную. Мы неплохо выпили и даже пели песни. На обратном пути в казарму будущее представлялось нам если и не радужным, то вполне сносным. Однако судьба уже готовила нам новые опасные испытания.

Глава шестая. Операция «Меркурий»: вторжение на Крит

В начале апреля 1941 года войска Вермахта вошли в Югославию. Прежде чем немецкая армия успела до конца занять эту страну, германские войска также атаковали Грецию, оборону которой осуществляли как греки, так и британские части. Югославия капитулировала 14 апреля, а Греция сумела продержаться до 30 апреля. За время этих двух операций погибло менее двух тысяч германских солдат. Масштаб боев был значительно меньшим, чем в Польше и в Западной Европе.

Тем не менее контроль Германии над Грецией не означал контроля над Восточным Средиземноморьем, поскольку остров Крит оставался в руках англичан. Крит имел огромное стратегическое значение и являлся естественным плацдармом для возможного вторжения наших противников на Балканы. Так, остров являлся важной морской и авиационной базой союзников, что создавало постоянную угрозу странам Оси, и в частности нефтяным промыслам Плоешти.

Однако флот Германии не располагал достаточными силами для высадки морского десанта, поскольку британские корабли полностью контролировали прибрежные воды. В результате германское командование решило использовать для взятия Крита именно нас, парашютистов. Это было нестандартным и очень смелым ходом. В мировой практике прежде не было случая применения столь масштабного воздушного десанта.

Таким образом, еще до окончания боевых действий в Греции нас начали готовить к операции по захвату Крита, которая получила кодовое имя «Меркурий».

План операции был разработан генералом Куртом Штудентом. Итоговый вариант этого плана подразумевал захват аэродромов силами 7-й парашютной дивизии и переброску 5-й горнострелковой дивизии. Общая численность этих двух дивизий была около 23 тысяч человек. Из них 10 тысяч должны были высадиться на остров, прыгая с парашютов, 750 человек – доставлены планерами, а еще 7000 – средствами германского флота. Воздушная поддержка операции была возложена на 8-ю армию Люфтваффе, в которой было 280 горизонтальных бомбардировщиков и по 150 пикирующих бомбардировщиков и истребителей.

По подсчетам немецкого командования, нашим силам должно было противостоять 25–30 тысяч бойцов противника. Однако, как оказалось впоследствии, Крит защищали 15 тысяч британских солдат, 7 тысяч австралийских и почти столько же новозеландских бойцов, около 12 тысяч солдат регулярной греческой армии, а кроме того, еще несколько тысяч местных партизан и ополченцев. Таким образом, нашему десанту пришлось действовать при двукратном численном превосходстве противника. В который раз от парашютистов требовалось совершить невозможное.

Ночью 20 мая мы прибыли на аэродром. Нам предстояло прыгать на остров с парашютом. И это особенно беспокоило нас с Зоммером. Из-за особенностей конструкции немецких парашютов мы не могли прыгать вместе со своими винтовками. Они просто зацепились бы за стропы во время прыжка. Именно поэтому основная часть оружия парашютистов и сбрасывалась в специальных контейнерах. Сначала я как раз и думал положить свою винтовку в контейнер. Но Зоммер отговорил меня.

– Во-первых, ты не можешь быть уверен, что оптический прицел не повредится при падении, – сказал мне он. – Во-вторых, даже если он и останется цел, он все равно наверняка собьется, и винтовку, так или иначе, придется пристреливать по-новой. А в-третьих, ты уверен, что приземлишься именно рядом со своим контейнером?

– Но что же делать? – спросил я.

– Брать прицел с собой, а потом крепить его к первой же попавшейся винтовке и пристреливать во время боя.

Эта перспектива меня не радовала. Но других вариантов не было. Пожалуй, мы с Зоммером даже немного завидовали Конраду, который специализировался на ближних боях и предпочитал орудовать MP-38 и гранатами. При этом пистолет-пулемет MP-38 имел то преимущество, что его можно было закрепить под подвесной системой парашюта и прыгать вместе с ним. Поэтому мы с Зоммером также взяли с собой по пистолету-пулемету. Тем более что я уже успел убедиться, что MP-38 является великолепным дополнением к снайперской винтовке.

Операция началась с бомбардировки острова нашими тяжелыми бомбардировщиками. После этого на рассвете на остров была высажена первая волна парашютистов. Защитники Крита начали обстреливать их, когда они еще были в воздухе. Сразу после этого завязался кровопролитный бой. Очень многие из ребят погибли.

Мы с Зоммером и Конрадом, к счастью, попали во вторую волну десанта. Нас должны были сбросить немного западнее города Малеме. От нас требовалось взять одноименный аэродром.

Мы погрузились в один из пятидесяти приготовленных к вылету «Юнкерсов». В каждый самолет помещалось по взводу из двадцати парашютистов.

В «Юнкерсе» не было иллюминаторов, в которые мы могли бы смотреть во время полета, и мы просто смотрели себе под ноги. Я достал свой медальон. Я всегда старался хотя бы мельком взглянуть на фотографии Ингрид и Курта перед боем. Это было моим талисманом.

С самого начало полета мы почти не разговаривали между собой. Каждый был сосредоточенным, погруженным в свои мысли. Тем не менее мы были оптимистами: мы верили, что сможем выполнить поставленную задачу, и надеялись, что почти никто из нас не погибнет. Мы еще не знали, что угодим в ловушку. Британцы заранее знали о нашей операции и хорошо подготовились к ней. На их стороне было численное превосходство, а кроме того, их флот был готов к тому, чтобы не подпустить к острову германские корабли, которые должны были доставить значительную часть наших войск и тяжелые орудия, жизненно необходимые для операции.

Однообразный рев моторов убаюкивал и одновременно давил на нервы. Один из наших запел «Песню парашютистов». От маршевого ритма песни на душе становилось легче, а ее слова отражали именно то, что мы чувствовали в тот момент.

Красное солнце горит. Будь готов!

Суждено ль нам увидеть его завтра вновь?

Друг, не робей и мотор пробуждай.

И стартуй, и скорей бить врагов вылетай!

Припев: Все по машинам! Все по машинам!

Друг, нам нет уже пути назад!

Тучи черные скопились на востоке.

Вперед! Не робей, вперед!

С ревом моторов на миг мы взгрустнем,

Вспоминая о близких и доме своем.

Вскоре мы весело прыгнем с бортов,

Чтоб обрушиться прямо на наших врагов.

Мы прыгнем с неба! Мы прыгнем с неба!

Друг, нам нет уже пути назад!

Тучи черные скопились на востоке.

Вперед! Не робей, вперед!

Нас очень мало, дика наша кровь,

Не пугает нас смерть, не боимся врагов.

Голос Германии в нашей груди,

Пусть мы голову сложим, но мы победим!

В ружье, товарищ! В ружье, товарищ!

Друг, нам нет уже пути назад!

Тучи черные скопились на востоке.

Вперед! Не робей, вперед![1]

Мы допели песню, но потом снова повисло молчание. Вскоре мы уже подлетали к острову. Нам стал слышен грохот орудий и пулеметные очереди. Один из взрывов прогремел совсем рядом с нашим «Юнкерсом», и нам стало понятно, что нас обстреливают из зенитных орудий. Уверен, многие из нас в этот момент начали молиться про себя. Наш самолет вполне мог рухнуть в Средиземное море, так и не долетев до цели.

Наконец нам отдали команду готовиться к прыжку. Мы выстроились вдоль фюзеляжа и прикрепили карабины наших парашютов к специальной продольной балке. Мы с Зоммером пожали друг другу руки, пробормотав:

– До встречи на земле. – Нормально произнести слова нам мешали концы вытяжных фалов наших парашютов, которые мы должны были держать в зубах.

Конрад стоял позади нас, и мы тоже обменялись рукопожатиями, повторив те же самые слова.

Вскоре один за одним мы начали выпрыгивать из «Юнкерса». Я прыгнул сразу вслед за Зоммером, а за мной должен был прыгать Конрад.

Это очень страшное ощущение, когда ты прыгаешь вниз головой, а вокруг тебя взрываются снаряды и воздух наполнен пулями. Но вот мой парашют раскрылся. Мне нужно было положиться на волю судьбы, сосредоточиться и осмотреться. Город Маламе виднелся внизу в нескольких километрах к востоку от места, куда мы должны были приземлиться. Откуда-то снизу по нам, находящимся в воздухе парашютистам, вели огонь тяжелые пулеметы. В воздухе то и дело мелькали огоньки трассирующих пуль. Некоторые из них пролетали всего в нескольких метрах от меня. А ведь патроны с трассирующими пулями если и вставлялись в пулеметные ленты, то через несколько обычных патронов. Таким образом, в воздухе пролетало гораздо больше пуль, чем можно было увидеть.

Затем я увидел, как один из наших парашютистов безжизненно повис на своем парашюте, изрешеченный очередью. Потом еще один и еще один… После разрыва очередного снаряда я увидел, как один из наших транспортных «Юнкерсов» начал падать, охваченный пламенем. У меня сдали нервы, я начал молиться и едва успел правильно сгруппироваться в момент приземления, так что едва не подвернул ногу. Из-за этого я не успел сразу погасить свой парашют, и он протащил меня несколько метров, пока один из приземлившихся немного раньше парашютистов не навалился на его купол.

Я начал избавляться от парашюта, но у меня никак не получалось отстегнуть его: пальцы не слушались меня. Неожиданно ко мне подскочил Зоммер. Он с силой тряхнул меня:

– Гюнтер, не паникуй! Сукин сын, ты же сам нарвешься на пулю, если будешь паниковать!

Это отрезвило меня. Отцепив от себя парашют, я вместе с Зоммером поспешил к контейнерам с оружием. На наше счастье, мы приземлились за холмом, куда практически не долетали пули противника, и поэтому мы достигли контейнера со стрелковым оружием без приключений. Мы сразу же взяли себе по карабину K98k, но решили не тратить время на установку прицела, а сделать это позднее. Повесив карабины на плечо, мы устремились к контейнеру с боеприпасами. Надо сказать, что здесь нам было относительно легко ориентироваться, поскольку для обозначения содержимого контейнеров использовались парашюты разных цветов. Замечу также, что среди оружия, которое мы получили для этой операции, в контейнерах были и ручные пулеметы MG-34 (по одному на отделение). Кроме того, для восполнения недостатка в тяжелом вооружении у нас были 75-миллиметровые безоткатные орудия LG-40. Они весили всего 130 килограммов, то есть в десять раз меньше, чем полевые 75-миллиметровые орудия, а дальность их стрельбы при этом была меньше лишь на треть.

Между тем все новые и новые парашютисты приземлялись вокруг нас. Так же как и мы, они спешили к контейнерам, чтобы вооружиться. Немало было и тех, кому повезло меньше, чем нам: они приземлились с другой стороны холма, которая обстреливалась противником. Некоторые из них не успели даже добежать до контейнеров. Когда приземлилась вся наша группа, стало ясно, что примерно половина ее бойцов погибла при высадке десанта. Тем не менее нам было некогда задумываться об этом. Мы спешно начали продвигаться к аэродрому.

Когда мы продвинулись примерно на километр, нас буквально оглушил грохот боя. Мы увидели небольшую группу немецких парашютистов. Это были немногие уцелевшие из первой волны десанта, высадившегося в этом районе. По ним вели огонь несколько сотен солдат союзников, засевших в траншеях на соседнем холме. Вся территория вокруг была буквально усеяна мертвыми парашютистами.

Мы начали осторожно приближаться к своим, ведя непрерывный огонь в сторону противника. Но ситуация была не в нашу пользу. У врага были хорошо укрепленные позиции, а мы могли использовать как прикрытия только неровности местности. Однако вскоре в небе появились немецкие пикирующие бомбардировщики. Они сбросили несколько бомб на холм, занятый противником. От оглушительного грохота взрывов у меня буквально закладывало уши. Некоторые из бомб взрывались всего в нескольких десятках метров от наших позиций.

Эта короткая бомбардировка внесла некоторую панику в ряды противника. В результате мы смогли подобраться почти вплотную к холму. Тем не менее наши враги не собирались отступать. Бой продолжался. Мы с Зоммером получили приказ уничтожать с дальнего расстояния артиллеристов и снайперов противника. Нам предоставили полную свободу действий. Это обнадеживало. Теперь мы могли не только лучше позаботиться о собственных шкурах, но и принести больше пользы в ходе атаки.

Мы с Зоммером решили держаться вместе. Мы нашли удобную позицию и начали рыть для себя небольшой окоп. Примерно в ста шагах от нас рухнул и взорвался снаряд. Это заставило нас работать быстрее.

Вскоре наш окоп был готов. Мы установили оптические прицелы на свои винтовки, заняли позиции и открыли огонь по холму. Там было так много целей, что нам даже не требовались наводчики.

Посмотрев через оптический прицел, я увидел несколько голов британских и новозеландских солдат, засевших в окопах. Несколько из них были вооружены пулеметами, а у одного даже была винтовка с оптическим прицелом. Я уже навел на него перекрестие своего прицела, но вдруг услышал выстрел Зоммера, за которым последовала ругань:

– Черт бы побрал эту непристрелянную винтовку!

Я тут же нажал на спусковой крючок, но тоже промахнулся. Для снайпера нет ничего хуже, чем работать с оружием, которое он еще не успел пристрелять. Нас спасло только то, что вражеский снайпер, видимо, был новичком. С третьей попытки я приловчился к новой винтовке, и моя пуля попала точно в него. Впрочем, на секунду раньше в голову британского снайпера также вошла пуля Зоммера.

– Давай, я буду стрелять по целям с левой стороны холма, а ты с правой, – предложил я ему.

– Пойдет, – ответил он и тут же снова нажал на спусковой крючок.

Я тоже нашел очередную цель. Это был новозеландский пулеметчик. Его позиция была защищена мешками, наполненными песком. Однако его голова была отлично видна. Я выстрелил, но мне показалось, что моя пуля лишь ударилась о край его каски. «Черт бы побрал эту непристрелянную винтовку!» – повторил я про себя слова Зоммера. Тем не менее пулеметчик все равно повалился на землю. Возможно, он был просто испуган или контужен. На его место тут же подскочил другой солдат. Но, прежде чем он успел открыть огонь, я всадил в него пулю. На этот раз она вошла точно в середину лица.

Я снова быстро передернул затвор. К пулемету подлетел третий солдат. К своему удивлению, я попал ему точно в глаз. Когда пуля попала в солдата, его буквально отбросило назад. Что ж, значит, к любой винтовке можно привыкнуть.

Я подождал еще с полминуты, но к пулемету больше никто не подходил. Тогда я стал искать другую цель. В мой прицел попала позиция минометчиков. Их было практически не видно за мешками с песком. Зато их наводчик беззаботно высунул голову с биноклем. Я выстрелил. Моя пуля пробила кисть его руки, державшей бинокль, и вошла в голову. Однако сами минометчики были невредимы, и миномет выпустил очередную мину. Я ждал, что хотя бы одному из минометчиков достанет глупости высунуть голову. Так и произошло, и моя пуля попала ему в лицо. Однако другой минометчик был умнее. Он продолжал вести огонь, совершенно не высовываясь из-за мешков. Я ничего не мог с этим поделать.

После этого я уничтожил еще четверых пулеметчиков. У меня не осталось серьезных целей, и я начал вести огонь по обычным стрелкам. Уничтожив четверых из них, я вдруг увидел еще одного снайпера. Вместе с ним был наводчик, бинокль которого был направлен прямо на нашу снайперскую позицию. Меня прошиб холодный пот. Но я не растерялся и тут же выстрелил в голову снайперу. Моя пуля вошла в нее чуть выше подбородка. Наводчик, кажется, не успел понять, что произошло. Он продолжал смотреть в бинокль. Я быстро передернул затвор и выстрелил в него.

Убив наводчика, я на короткий промежуток времени перестал стрелять и опустился в окоп, чтобы хоть немного прийти в себя.

– Что-то не так? – услышал я голос Зоммера.

– Нас только что заметил британский снайпер. У него был наводчик. Я убил обоих.

– Значит, это был хороший наводчик. Но, боюсь, нам все равно пора уносить свои задницы отсюда. Мы засиделись на одном месте.

– Да, пора менять позицию, – согласился я.

Неподалеку от нас, примерно в трехстах метрах от холма, занятого союзниками, находилась небольшая оливковая роща. Она была несколько ближе к позициям врага, чем нам хотелось бы. Но зато в ее сторону совершенно не велся огонь, и там мы могли хоть как-то замаскироваться.

Мы вырыли новый небольшой окоп и накрыли его оливковыми ветками, чтобы он был не слишком заметен. Разместившись в нем, мы заметили, что к этому моменту солдаты союзников уже старались особо не высовывать свои головы из окопов. Все-таки наши парашютисты задали им жару!

Внезапно в центре немецких позиций взорвался очередной артиллерийский снаряд. Мы с Зоммером начали просматривать позиции противника, но так и не нашли орудие, которое выпустило этот снаряд.

Однако мы увидели четыре британских танка, двигавшихся с востока на окопы наших парашютистов. Танки сопровождало около сотни пехотинцев. Приблизившись к позициям парашютистов, танки начали палить из пушек и пулеметов. Наши ребята открыли ответный огонь. По танкам тут же ударили наши орудия LG-40. Видимо, они уже были установлены на позиции для отражения танковой атаки. Вскоре два танка, шедших впереди, загорелись. Остальные два начали отступать вместе с пехотой. Британская артиллерия усилила огонь, помогая их отступлению. К сожалению, их орудия находились где-то за пределами нашей видимости. Поэтому мы с Зоммером смогли убить лишь нескольких из отступавших пехотинцев. А два британских танка благополучно отошли.

В нашем втором окопе мы пробыли еще несколько часов, уничтожив за это время около полутора десятка солдат противника и четверых пулеметчиков. Вскоре начало темнеть.

Ночь оказалась ненамного более спокойной, чем день. Периодически раздавались взрывы снарядов и мин, выпущенных из минометов. То и дело раздавались выстрелы, причем зачастую нельзя было понять, кто стреляет и откуда.

Каждый шорох казался мне подозрительным. Несколько раз у меня создавалось ощущение, что кто-то ползет к нашему окопу. Заснуть в такой ситуации было невозможно. Чтобы не быть застигнутыми врасплох, мы с Зоммером решили не прекращать наблюдение.

Несколько раз мы стреляли на огоньки сигарет, возникавшие на холме. После каждого такого выстрела мы сразу забивались в свой окоп, поскольку британцы, как правило, замечали вспышки на концах наших стволов и открывали ответный огонь в нашу сторону. После того как это случилось в третий раз, мы решили, что больше не стоит рисковать. В конце концов, по нам могла ударить и артиллерия.

– Приляг хотя бы на час. Я буду наблюдать один, – сказал мне Зоммер.

Я улегся на дно окопа, положив рядом с собой свой MP-38. В случае если бы к нам внезапно подобрались враги, от него могло быть больше толку, чем от карабина.

Однако тишину то и дело нарушали выстрелы и взрывы. В результате я просто не смог заснуть под их шум из-за накопившегося за день нервного напряжения.

– Макс, – я назвал Зоммера по имени (в последнее время я часто называл его так, когда мы разговаривали о чем-то личном). – Что ты вообще думаешь об этой войне?

– Трудно сказать. – Зоммер спустился в окоп и закурил сигару из своего армейского рациона. Он курил, держа ее у самого дна окопа, чтобы огонек на конце сигары не мог быть виден противнику.

Я глубоко вздохнул:

– Лучше бы в моей жизни никогда ничего этого не было.

– Но оно уже есть, – усмехнулся Зоммер. – И, наверное, без войны с Польшей нельзя было обойтись. А уж Судеты мы тем более должны были присоединить к Германии. Ну а Франция и Британия нам сами объявили войну.

– Да, выбора здесь не было, – согласился я.

Слова Зоммера утешали. Он верил в то, о чем говорил. Да я и сам почти научился мыслить так же. Солдату просто необходимо верить в то, что он воюет за правое дело. Тогда у него больше шансов выжить.

– А на кой черт все это было надо британцам? – спросил я Зоммера. – Неужели они думают, что смогут победить Германию?

– Возможно, они попытаются втянуть в войну американцев. Англичане всегда во все втягивают американцев.

– Макс, тебе приходилось воевать с американцами в Первую мировую?

– Ага, приходилось, – Зоммер устало зевнул. – На Западном фронте мы все уже устали от боев – и мы, и французы. И тут на нас обрушились свежие американские войска. Нам не удалось отбросить их назад.

– На твоем снайперском счету есть американцы? – задал я вопрос и тут же понял, насколько он нелеп, учитывая навыки Зоммера.

– Ты еще спрашиваешь! – усмехнулся он в ответ. – Кстати, у них были хорошие снайперы. Один из них убил моего товарища…

Повисло молчание. Я подумал о том, что мой отец погиб именно на Западном фронте. Кто знает, может, его убил не француз, а американец…

– Я слышал, что американцы сейчас уже не те, – сказал Зоммер. – Скорее всего, они не захотят отрывать задницы от своих диванов. Но в любом случае мы победим. Гитлер знает, что делает, он же австриец.

– Да, австрийцы толковые люди, если они все такие, как ты, – я похлопал Зоммера по плечу. – Наш фюрер не может ошибаться.

Произнеся последнюю фразу, я сам удивился тому, что говорю эти слова. Всего год назад они показались бы мне пустым пропагандистским лозунгом. А теперь мне так хотелось в них поверить. По крайней мере, это оправдало бы все то, что происходит вокруг.

Вскоре Зоммер спросил, готов ли я понаблюдать пару часов в одиночестве, пока он вздремнет. Мне совершенно не хотелось спать, и я согласился. В отличие от меня, Зоммер заснул сразу. Примерно через два или два с половиной часа он проснулся сам, хотя я его и не будил.

– Надо и тебе немного поспать, – сказал он мне. – Иначе завтра от тебя не будет толка в бою.

К своему удивлению, я уснул почти сразу, как только лег на дно окопа. Ночь прошла для нас относительно спокойно: враги не атаковали нас и рядом с нашим окопом не разорвалось ни одного снаряда.

Как только начало светать, мы увидели немецкого связного, который пытался найти нашу позицию. Зоммер окликнул его, и он побежал к нам. Связной выглядел очень запыхавшимся. Видимо, ему пришлось проделать немалый путь, прежде чем он нашел нас.

Связной сообщил нам, что примерно через час остальные парашютисты начнут штурм холма, а мы, как снайперы, должны сделать все возможное, чтобы помочь их продвижению.

– Какова вообще ситуация? – спросил Зоммер.

– Дело дрянь, – ответил связной. – Командир нашей части погиб вчера, второй по рангу офицер серьезно ранен. Поэтому командование осуществляет лейтенант. Простых солдат вообще погибло больше половины.

– А никто не знает, где находится это чертово орудие, которое долбит по нам? – спросил я.

– Оно где-то позади холма, – ответил связной, – но где именно – этого нам так и не удалось определить. Когда в воздухе появляются наши бомбардировщики, британцы прячут свою пушку.

– Вот черти! – ругнулся Зоммер.

– Скольких врагов вы уже уничтожили? – спросил связной.

– Не меньше полусотни на двоих, – ответил я.

Глаза связного округлились:

– Неужели на самом деле так много?

– Да, – подтвердил Зоммер. – Прежде всего мы постарались уничтожить всех пулеметчиков, которые были в нашей огневой зоне.

– Мужики, ну вы даете! Это очень хорошо, – связной приободрился. – Мы должны любой ценой взять сегодня этот проклятый холм. Иначе мы погибнем.

– Почему? – спросил я.

– Это господствующая высота перед аэродромом. Нам нужны пополнения, боеприпасы и артиллерийские орудия. Их смогут доставить нам, только если мы возьмем аэродром.

– А как насчет нашего десанта с моря? – спросил Зоммер. – Нам говорили, что с моря высадятся два полнокровных батальона.

– На них напал английский флот, – ответил связной. – Из ребят мало кто уцелел. Но наша авиация отомстила британцам. Когда они уже уходили, наши пикирующие бомбардировщики как следует отбомбились по английскому флоту. Говорят, что помимо прочих кораблей удалось потопить целых два британских крейсера.

– Ясно, – мрачно ответил Зоммер. – Значит, нам придется взять этот чертов аэродром сегодня.

Связной побежал к следующей траншее, в которой сидели парашютисты. Она находилась в нескольких десятках метров от нас. По нему сразу же открыли огонь с холма, но он успел добежать и нырнуть в траншею.

Я был ошарашен услышанным. Зоммер похлопал меня по плечу:

– Гюнтер, мы обязательно возьмем аэродром, – сказал он. – Сейчас не время впадать в уныние. Мы должны поддержать атаку.

– Все нормально, я просто не ожидал, что мы окажемся в таком сложном положении, – ответил я.

– Нам пора сменить позицию, – сказал Зоммер. – Когда связной убегал отсюда, британцы наверняка заметили примерное расположение нашего окопа. Если с этой стороны по ним начнет работать снайпер, они смогут довольно точно обстрелять нас в ответ.

Мы быстро выбрали новую позицию за зарослями кустарника и вырыли там очередной окоп. После этого мы начали искать подходящие цели. Сегодня британцы вели себя уже осторожно и старались не высовывать головы из окопов. Я заметил торчавший из окопа перископ. Солдат, смотревший через него, мог наблюдать за нашими позициями, оставаясь в глубине траншеи. Я не мог достать его своей пулей, и тогда, хорошо прицелившись, я выстрелил в перископ. Если память не изменяет мне, я попал с первого раза. После этого перископ был уже, мягко говоря, непригоден для наблюдения. Думаю, что и хитрец, решивший им воспользоваться, здорово перепугался в тот момент, когда моя пуля попала в перископ.

Через несколько минут после этого наши начали обстрел холма из пулеметов и орудий LG-40. Это было подготовкой перед штурмом. Наши противники забились в свои окопы. Тогда парашютисты начали ползком продвигаться к холму.

Я увидел, как один из британцев высунулся из траншеи, чтобы посмотреть, что происходит. Я прицелился в него и выстрелил, но в последний момент он повернул голову, чтобы посмотреть в другую сторону, и моя пуля пробила ему нос, но, кажется, не вошла в череп. Тем не менее я представляю, как он заорал от боли. Впрочем, мне его криков было не слышно из-за грохота боя.

Парашютисты были уже на расстоянии броска гранаты от передовых позиций противника. И, естественно, немецкие гранаты тут же полетели во вражеские окопы. Мы с Зоммером старались поразить как можно больше британцев, высовывавшихся из окопов и открывавших огонь по нашим товарищам.

– Гюнтер, посмотри на верхние траншеи! – услышал я голос Зоммера.

Я перевел туда свой прицел и увидел, как трое солдат союзников одновременно высунулись из своего окопа. У двоих из них в руках были винтовки, а у третьего – граната. Я тут же выстрелил в голову одному из стрелков, в то время как Зоммер поразил бойца с гранатой. Третий стрелок тут же нырнул в траншею, прежде чем мы с Зоммером успели передернуть затворы. Я в течение примерно половины минуты продолжал держать на прицеле его окоп, надеясь, что вражеский стрелок снова высунет голову. Но он не спешил это сделать, и я начал искать новую цель.

Между тем наши бойцы продолжали штурмовать холм, поднимаясь все выше и выше по его склону. Мы с Зоммером уничтожали все новых и новых противников, пытавшихся помешать продвижению парашютистов. В это время на пляж, находившийся позади нас, рухнуло три немецких транспортных планера. Я заметил их только краем глаза, но не придал им особого значения. Однако, как оказалось впоследствии, именно эти планеры были нагружены боеприпасами, столь необходимыми нашим войскам, штурмующим холм.

Минут через десять-двадцать в небе возникло еще около сотни планеров. Они приземлялись в нескольких сотнях метров к востоку от холма, на котором укрепились союзники. На борту каждого из планеров было по десять парашютистов. Таким образом, к нам были заброшены дополнительные силы в тысячу бойцов. Правда, к месту посадки планеров также были стянуты силы союзников, и практически сразу нам стали слышны звуки боя, доносившиеся оттуда.

К двум часам дня солдаты союзников, занимавшие ту часть холма, которая просматривалась мной и Зоммером, начали отступать. Во время отступления многие из них были убиты или ранены, поскольку, стоило им только покинуть окопы, в их сторону тут же летели немецкие пули. Я сам убил троих солдат противника, когда они пытались перебежать через вершину холма. Думаю, что Зоммеру удалось подстрелить их раза в полтора-два больше.

Парашютисты, приземлившиеся к востоку от холма, теперь уже достигли его и тоже поднимались к вершине, вытесняя противника. Британцам и новозеландцам не оставалось ничего иного, кроме как отступать под нашим натиском.

Вскоре мы с Зоммером увидели связного, появившегося возле нашего прежнего окопа.

– Иди и скажи этому идиоту, где мы находимся! – буркнул Зоммер.

Бой к этому моменту уже переместился на другую сторону холма, и я согнувшись побежал к связному. Это было почти неопасно, тем более что меня прикрывал Зоммер с его наметанным снайперским глазом.

Я объяснил связному, что после его прошлого появления нам пришлось сменить позицию. Когда мы с ним запрыгнули в окоп, Зоммер сразу спросил связного:

– Какие новости?

– Мы контролируем весь холм. Лейтенант хочет, чтобы вы заняли позиции на вершине холма. Оттуда вы сможете простреливать аэродром и окружающую территорию.

Оказавшись на вершине холма, мы с Зоммером увидели, что аэродром уже захвачен и на его взлетно-посадочную полосу приземляется первый «Юнкерс-52». Во время его приземления и высадки солдат по ним безостановочно вели огонь вражеские орудия и пулеметы, находившиеся за аэродромом. Как я узнал впоследствии, на самолетах к нам перебрасывалось пополнение из бойцов 5-й горнострелковой дивизии. Вместе со свежими силами «Юнкерсы» также доставили на аэродром несколько 105-миллиметровых артиллерийских орудий и 75-миллиметровых чехословацких противотанковых орудий. Все это очень здорово подняло боевой дух наших измотанных парашютистов.

На холме мы с Зоммером разместились в одном из окопов, оставленных солдатами союзников. Чтобы максимально обезопасить себя, со стороны аэродрома мы уложили рядом с окопом несколько мешков с песком. После этого каждый из нас начал просматривать местность с помощью бинокля. Всего за несколько минут мы обнаружили несколько пулеметных гнезд противника и двух снайперов. Последние были заняты стрельбой по нашим бойцам, высаживавшимся из самолетов, и, очевидно, не заметили нас. Тем не менее мы с Зоммером не стали искушать судьбу и, выстрелив почти одновременно, уничтожили каждый по вражескому снайперу. После этого мы принялись за пулеметчиков. Они также были заняты ведением огня по аэродрому и не подозревали, что их расстреляют с холма. Поэтому мы покончили с ними без особых проблем.

И вдруг в мешок с песком рядом с головой Зоммера врезалась пуля. Он сразу же понял, откуда она была выпущена, и сделал ответный выстрел.

– Черт возьми, промахнулся! – ругнулся Зоммер, вжимаясь в окоп.

Я последовал его примеру. Было ясно, что против нас действовал снайпер, достаточно опытный, чтобы заметить нашу позицию.

– Этому сукину сыну повезло! – криво усмехнулся Зоммер. – Он нырнул в свой окоп практически в тот же миг, как я нажал на спусковой крючок.

– Он умеет маскироваться, раз мы его не заметили сразу, – сказал я.

– Да, и он теперь наверняка сменил позицию. Впрочем, он вряд ли переместился далеко.

– Он ждет, пока кто-нибудь из нас высунет голову?

– Наверняка. Но мы его обманем.

Зоммер сказал мне осторожно приподнять свою каску, надев ее на пехотную лопатку.

Как только я это сделал, чуть ниже моей каски тут же просвистела пуля, пробив насквозь черенок лопатки. В ту же секунду раздался выстрел Зоммера.

– Отлично, я попал ему в глаз! Мы покончили с ним. – Зоммер, улыбнувшись, посмотрел на меня.

После этого мы стали вести себя осторожнее и сразу переместились в другой окоп. Зоммер решил, что до этого нас, скорее всего, выдали солнечные блики от оптического прицела. И на этот раз мы выбрали позицию, выходящую на восточную сторону холма. Теперь нас не могли выдать солнечные лучи, а кроме того, мы вставили в маскировочные сетки, прикрепленные к нашим каскам, по несколько оливковых ветвей, что позволило нам практически полностью слиться с окружающим пейзажем.

Расположившись на новом месте, мы заметили еще несколько пулеметных гнезд. Когда мы расправились с пулеметчиками, наша работа была, по сути, окончена.

Всю вторую половину дня 5-я горнострелковая дивизия была занята высадкой на остров и перегруппировкой. Ее командир генерал-майор Юлиус Рингель взял на себя руководство основной ударной группой. Обо всем этом мы с Зоммером узнали от Конрада, который присоединился к нам ближе к вечеру.

Как оказалось, Конрад тоже провел ужасную ночь. Один из снарядов взорвался всего в пяти метрах от его окопа, и если бы Конрад не лежал на дне траншеи в момент падения снаряда, он вряд ли сумел бы снова разговаривать с нами. Кроме того, британские снайперы поначалу успели уничтожить нескольких из его товарищей. Но вскоре снайперы противника перестали вести огонь. Возможно, в этом была и наша заслуга, ведь мы с Зоммером уничтожили нескольких вражеских снайперов.

В свою очередь, мы рассказали Конраду о том, что уничтожили изрядное количество пулеметчиков противника.

– Да, пулеметчики вели по нам не слишком интенсивный огонь. Я рад, что здесь не обошлось без вас, – улыбнулся Конрад.

Мы разговаривали, сидя в окопе. Через некоторое время выстрелы и очереди начали раздаваться чаще.

– Кажется, британцы снова проснулись, – сказал я.

– Конрад, хочешь побыть нашим наводчиком? – спросил Зоммер.

Конрад тут же взял в руки бинокль. Всего за час он помог нам обнаружить еще одного снайпера и несколько пулеметчиков.

Когда интенсивность огня противника значительно уменьшилась, Конрад восторженно воскликнул:

– Черт возьми, я просто нахожу цели, а вы нажимаете на спусковой крючок – и очередной враг перестает стрелять! – Он был в восторге.

Вслед за его репликой в ста метрах от нас раздался взрыв очередного британского снаряда.

– Твою мать, и где только эти недоноски прячут свои орудия? – ругнулся Зоммер.

К наступлению темноты весь холм был занят горными стрелками-парашютистами. Со стороны аэродрома было оборудовано особенно много пулеметных гнезд. Мы основательно подготовились на случай внезапной атаки противника. Что характерно, при этом у нас не было времени, чтобы убрать все трупы союзников, валявшиеся на холме, и многие из них так и остались лежать среди наших позиций.

Нам предстояла очередная не слишком спокойная ночь. Когда стемнело, мы с Зоммером сумели подстрелить нескольких неосторожных солдат противника, целясь на огонек их сигарет.

Через некоторое время я поужинал сухим пайком и ощутил непреодолимое желание спать. Конрад и Зоммер после еды также почувствовали, насколько они устали после предыдущей почти бессонной ночи. Вокруг нас находились позиции, занятые своими. Были выставлены часовые, которые должны были дежурить всю ночь. Поэтому мы могли себе позволить немного поспать, и каждый из нас проспал до рассвета.

Рано утром нас разбудил очередной связной:

– Это вы сержант Зоммер?

– Да, я, – ответил Зоммер.

– Мне приказано сопроводить вас и снайперов, которые будут с вами, в штаб генерала Рингеля.

– А что от нас хотят?

– Вы будете сопровождать батальон горных стрелков. Они должны атаковать с фланга артиллерию противника. Все остальное узнаете на месте.

Вместе с Зоммером и Конрадом я начал спускаться с холма следом за связным. В одном из зданий захваченного аэродрома нас встретил штабной офицер. Он объяснил нам, что снайперы 5-й горнострелковой дивизии еще достаточно неопытны, в то время как наши успехи уже у многих на слуху. Соответственно, мы с Зоммером должны были сопровождать батальон, перед которым стояла задача перейти через горы и атаковать с фланга войска союзников.

– Вот видишь, что бывает, когда ты выполняешь свою работу слишком хорошо, – ухмыльнулся Зоммер, как только ушел офицер.

Вернувшись, штабной офицер показал нам карту юго-восточной части гор и посвятил нас в ряд деталей стоящей перед нами задачи. Британская пехота окопалась между Малеме и Канией. Позади пехоты располагалась артиллерия, которую и должен был уничтожить батальон 5-й горнострелковой дивизии, перейдя через горы. Воспользовавшись ситуацией, мы настояли на том, чтобы взять с собой Конрада в качестве наводчика.

Перед заданием мы впервые с момента высадки на остров получили горячую еду. Также мы смогли пополнить свои сухие пайки. В том числе нам было выдано по упаковке леденцов, по две сигары и по семь патронов. И кроме того, мы смогли наполнить свои фляжки чистой водой.

Примерно через час мы были уже возле горы, откуда начинался наш маршрут, и приступили к подъему. Эта гора была достаточно пологой, чтобы мы могли двигаться без особых проблем. Но примерно через час нас атаковали. Один из горных стрелков рухнул, сраженный пулей, которая попала ему в грудь.

Мы тут же залегли, прячась за горные выступы, которые могли нам дать хоть какую-то защиту от противника, явно находившегося над нами. Конрад достал свой бинокль и посмотрел вверх.

– Там вверху человек со снайперской винтовкой, – сказал Конрад мне с Зоммером. – На нем гражданская одежда.

Когда он заканчивал произносить эту фразу, наши с Зоммером карабины уже были наведены на цель. Мы выстрелили практически одновременно, и вражеский снайпер рухнул назад сразу с двумя дырами в голове. Его винтовка, ударяясь о скалы, полетела вниз.

– Это был партизан, – сказал Зоммер. – В партизанах самое поганое, что с виду это обычные гражданские жители. Они всегда стараются напасть на тебя неожиданно.

Мы продолжали подъем в течение еще нескольких часов. Поднявшись на высоту около полутора километров над уровнем моря, мы уже не могли быть видны солдатам союзников, находившимся внизу. Перед нами как на ладони была значительная часть острова. Только с востока наш обзор закрывали горы. Высота гор, расположенных в центре острова, казалась нам просто невероятной.

Стояла страшная жара, градусов под сорок. Большинство бойцов, в том числе и мы втроем, сняли свои полевые куртки, обмотали ими свои головы, чтобы защитить их от солнца. Свои каски мы сняли еще до этого, поскольку, раскалившись на солнце, они буквально обжигали голову.

С наступлением ночи батальон разбил лагерь на достаточно плоском участке склона горы. К этому времени температура воздуха начала стремительно снижаться. Тем не менее мы не рискнули разводить костры. Мы опасались, что нас могут атаковать партизаны или авиация противника, хотя, надо сказать, нам так и не пришлось столкнуться с ней в течение Критской операции. Чтобы хоть как-то согреться, я спал, свернувшись калачиком. Откровенно говоря, это была далеко не самая комфортная ночь в моей жизни.

В течение ночи сквозь сон я слышал отзвуки взрывов снарядов и бомб, доносившихся откуда-то снизу. Атакуя позиции союзников, наши бомбардировщики сбрасывали на них огромные 500-килограммовые бомбы, и грохот их взрывов доносился, наверное, до самых высоких горных вершин.

На рассвете мы продолжили свой путь через горы. И снова стояла страшная жара. В наших фляжках практически не осталось воды.

Незадолго до полудня мы заметили водопад. Мы повернули к нему, чтобы набрать воды. Холодная вода была изумительной на вкус. Я разом выпил целую фляжку. Мы окунали в водопад свои головы, мы смеялись. Это было чем-то завораживающим: смотреть на поток воды, льющийся откуда-то сверху. Глядя на водопад, я даже на несколько мгновений забыл о войне.

Но нам нужно было продолжать двигаться к намеченной цели. Вынув документы из карманов своей куртки, я намочил ее в водопаде и обвязал ею голову. После этого солнце перестало казаться мне таким палящим.

Командир батальона принял решение перебираться на соседнюю гору прямо через водопад, поскольку для этого нам нужно было перепрыгнуть всего каких-то полтора метра. Это было совершенно несложно, но, конечно, многие при этом испытывали страх, ведь в случае неудачного прыжка ты неминуемо разбился бы о скалы.

Тем не менее мы все благополучно перебрались через водопад. Правда, несколько солдат умудрились едва не сорваться вниз, но их тут же подхватывали товарищи, и поэтому ни с кем из них не случилось ничего страшного. На то, чтобы весь батальон перебрался через водопад, ушло около часа.

Мы продвигались очень медленно, поскольку нам приходилось шагать по узкому каменистому пути. При этом мы даже обвязались веревками, которые были в экипировке горных стрелков. Привязанные друг к другу, мы могли быть уверены, что, если один из нас сорвется вниз, другие смогут его удержать.

Через пару часов мы наткнулись на изуродованные тела двух немецких парашютистов. Их головы были отрезаны и лежали рядом. В телах было по несколько пулевых отверстий. Эти парашютисты, вероятно, приземлились в центральной части острова и пытались добраться до своих в районе Малеме. Но кто мог сделать с ними такое?

Этот вопрос задавал себе каждый из нас. И вдруг на нас обрушились винтовочные выстрелы. Нас атаковало около двадцати партизан, которые прятались за скалами, нависавшими высоко над нашими головами. Несколько горных стрелков сразу же были убиты или ранены. Остальные пытались найти хоть какое-то укрытие от пуль и начали вести ответный огонь.

Мы с Зоммером немедленно вскинули свои винтовки и стали стрелять в партизан. Несмотря на то что они прятались за скалами, для таких снайперов, как мы, эти партизаны были легкой целью. Нам с Зоммером удалось уничтожить по четыре-пять партизан, остальные сообразили, что происходит, пока мы меняли магазины, и скрылись прочь.

К этому моменту около десятка горных стрелков были тяжело ранены. Некоторые из них стонали. Вокруг них сразу засуетились медики. А взвод стрелков полез вверх по склону, чтобы убедиться, что партизаны действительно бежали. Вскоре ребята из этого взвода бодро прокричали нам, что возле скал остались только тела, а остальные партизаны, видимо, умчались со всех ног.

– Нам все равно следует оставаться настороже, – сказал Зоммер и повесил свою винтовку на плечо.

После этого он помолчал еще немного и разразился бранью. Мы с Конрадом удивленно уставились на него.

– Я только что подстрелил женщину и мальчишку, – сказал Зоммер.

– Что ты имеешь в виду? – не понял я.

– Гюнтер, среди партизан, которых я убил, были одна женщина и подросток.

Я вздрогнул от мысли, что я, возможно, тоже убил подростка или женщину. В суматохе боя после неожиданного нападения партизан я целился так быстро, что даже не разглядывал лица своих жертв. Что ж, я был рад, что не отправился вместе со взводом стрелков посмотреть на партизан. Через пару минут Зоммер снова выглядел спокойным. Он больше не заговаривал о происшедшем.

Тела убитых нам пришлось оставить, а тяжелораненых мы понесли с собой. Мы двигались вперед до наступления темноты. Все бойцы постоянно были начеку, но партизаны больше не нападали на нас. Единственной серьезной проблемой была по-прежнему нестерпимая жара. Тем более что нам приходилось расходовать свою воду крайне экономно.

Продвижение по узким горным тропам в темноте было слишком опасным, и мы разбили лагерь. После утреннего нападения партизан мы решили окопаться на ночь. Но в той части гор, где мы находились, это было невозможно. И нам не осталось ничего, кроме как выбрать для своего лагеря площадку, более-менее защищенную скалистыми выступами. Эта ночь выдалась еще более холодной, чем предыдущая. А когда я проснулся утром, у меня было такое ощущение, будто я спал на голых камнях. Впрочем, по сути, именно так и было.

Весь следующий день у нас ушел на то, чтобы подобраться с тыла к позициям британской артиллерии. Нам были отчетливо слышны орудийные выстрелы, и, ориентируясь на них, мы смогли установить расположение орудий. В конце командир батальона принял решение о том, что мы должны отдохнуть и начать атаку утром.

На следующий день, 25 мая, мы заняли позицию на господствующей высоте над британскими траншеями. Вскоре мы разглядели окопы, замаскированные камуфляжной сеткой. Внимательно приглядываясь к ним и прислушиваясь к грохоту орудий, мы вскоре убедились в верности нашей догадки: британская артиллерия была расположена именно там.

Перед атакой Зоммеру было поручено проинструктировать взвод снайперов, входивший в батальон горных стрелков. Практически все снайперы во взводе были совершенными новичками. Зоммер объяснил им, как лучше выбрать себе укрытия в данной ситуации и по каким целям вести огонь в первую очередь. Больше он ничего не мог сделать для них за столь короткое время. Было ясно, что не все из них останутся в живых после боя.

В батальоне также было несколько минометчиков. Они установили свои 80-миллиметровые минометы, направив их на позиции британской артиллерии. Наши пулеметчики также разместились, чтобы максимально эффективно перекрывать огнем поле боя.

По сигналу командира батальона началась атака. Мы все открыли огонь практически одновременно. На британские позиции, находившиеся внизу, обрушился град пулеметных очередей, винтовочных пуль и мин, выпущенных из минометов. Нам полностью удалось застать противника врасплох. Несколько британцев даже стояли в очереди возле полевой кухни, выстроившись, чтобы получить завтрак. Именно в этот момент их и скосили пулеметные очереди.

Снайперы горнострелкового взвода открыли огонь по пулеметчикам врага. Мы с Зоммером в это время выискивали британских снайперов и уничтожали их своими меткими выстрелами. Ближайшая британская траншея находилась менее чем в пятистах метрах от нас. Наши позиции возвышались примерно на сто метров над позициями врага. Благодаря этому окопы не давали достаточной защиты солдатам противника. Более того, мешки с песком, выложенные для дополнительной защиты окопов, находились преимущественно с западной стороны, откуда британцы и ожидали возможную атаку.

Мины, выпущенные из минометов, обрушились на траншеи, в которых располагались орудия противника. По артиллеристам вели огонь немецкие пулеметчики. При этом начали разлетаться в щепки деревянные опоры, на которых держалась камуфляжная сетка, маскировавшая орудия. И вскоре они нам стали прекрасно видны. Что характерно, ни одно из этих орудий так и не было развернуто в нашу сторону, чтобы открыть по нам ответный огонь.

Британцы несли огромные потери, но они продолжали сражаться. Их тяжелые пулеметы вели огонь по позициям нашего батальона. Мы с Зоммером старались уничтожать вражеских пулеметчиков так быстро, насколько это было в наших силах. Конрад держал в руках бинокль и помогал нам находить цели.

Другие наши снайперы также вели огонь по пулеметчикам. Но далеко не все выстрелы новичков были удачными. А через некоторое время один из них, находившийся в пяти метрах от нас, вдруг рухнул с дырой в голове. Следом за ним точным выстрелом в грудь был убит еще один. Он еще дергался в агонии, но было видно, что ему уже не помочь. Остальные молодые снайперы растерялись и перестали стрелять.

– Вашу мать, продолжайте сражаться! – заорал на них Зоммер. – Вас перестреляют, если будете распускать нюни!

Словно в подтверждение его слов, пуля британского снайпера вошла в голову еще одному из наших новичков.

Но на этот раз я точно засек позицию британского снайпера. Он находился с самого края длинной траншеи, расположенной в четырехстах метрах от нас. Я навел туда прицел и стал ждать, пока он высунет хотя бы край головы. Сам я при этом старался как можно меньше высовываться из окопа.

Однако британец перехитрил меня. И примерно через полминуты ствол его винтовки вдруг высунулся с противоположного края траншеи. Возможно, он целился в меня. Но выстрелить он не успел. Пуля Зоммера опередила его. Несколько новичков увидели, как Зоммер уничтожил вражеского снайпера. Это воодушевило их, они заставили себя собраться и продолжили вести огонь.

Все вокруг были измазаны грязью, а зачастую еще и кровью – своей и чужой. Сквозь грохот боя то и дело становились различимы крики и стоны. Я старался передергивать затвор как можно быстрее и искал все новых и новых вражеских пулеметчиков. При этом, куда бы я ни посмотрел через свой прицел, я постоянно видел мертвых и умирающих британских солдат.

Внезапно в нескольких метрах от нас взорвалась очередная мина, выпущенная из миномета. Один из осколков ударился о мою каску так, что у меня зазвенело в ушах. Но, к счастью, этот осколок был уже на излете, и моя каска выдержала удар. Я ощупал свою голову и лицо. Крови не было. У меня болела голова, но гораздо меньше, чем порою бывало наутро после посещения пивной с Зоммером и Конрадом. Нужно было продолжать сражаться.

– Найди мне минометчиков! – закричал я Конраду.

– Постараюсь, – ответил он.

Мы оба просматривали местность. Я увидел еще одного пулеметчика и выстрелил в него. Пулемет замолчал. А через миг я услышал радостный возглас Конрада:

– Вот они, твари, за джипом! – он указал мне рукой.

Оторвав взгляд от прицела, я увидел английский джип, на который указывал Конрад. Наведя туда свой оптический прицел, я увидел прямо за джипом две пары минометчиков, которые вели огонь по нашим позициям.

В ту же секунду я подстрелил одного из заряжающих. У его напарника сдали нервы, и он бросился бежать, но моя следующая пуля его опередила. Зато двое других минометчиков не растерялись и залегли за джипом. Оттуда мне их было не достать. Я наудачу выстрелил по джипу. Надо сказать, это только в фильмах так бывает, чтобы машина взорвалась, когда в нее попадет пуля. Еще если ты трассирующей стреляешь и попадешь точно в бензобак, то машина может взорваться. А иначе у тебя никаких шансов подорвать машину. Однако моя пуля, видимо, напугала одного из минометчиков. От страха он сделал глупость и ринулся бежать. Как только он оказался в зоне моей видимости, я выстрелил ему в туловище. Точно не знаю, убил я его или ранил. А вот четвертый минометчик оказался умнее. Он оставался за джипом, и его я достать не смог. Впрочем, самое главное, что они перестали стрелять по нам из минометов.

– Посмотри, танк! – услышал я голос Конрада.

– Там еще и пулеметчики засели, черт бы их побрал! – ругнулся Зоммер.

Танк стоял в окопе, края которого были обложены мешками с песком. Позиции пулеметчиков находились позади. Их траншея также была обложена мешками с песком. Она находилась метрах в пятистах от нас, и нам были видны только стволы пулеметов. Мы с Зоммером смирились с тем, что не можем уничтожить танк из своих винтовок, и стали ждать, пока хоть один из пулеметчиков высунет голову. Не знаю, как это удалось тем пулеметчикам, но они засекли нас раньше, чем мы успели подстрелить кого-то из них. Их пулеметы начали стрелять в сторону нашей позиции, а вслед за этим по нам ударила танковая пушка.

Мы только чудом успели залечь на дно окопа. Мы были целы, но слышали, как совсем рядом рикошетят пулеметные пули, и никто из нас троих не решался поднять голову. Так продолжалось несколько минут. А потом мы услышали сильный взрыв. Вслед за этим стало тихо, и я выглянул наружу. Оказалось, взорвался боекомплект британского танка. Скорее всего, в него попала мина, выпущенная одним из наших минометов. Видимо, она угодила как раз в боекомплект, раз он сдетонировал. Остов танка горел, пулеметчики, которые прятались за танком, больше не стреляли. Скорее всего, мало кто из них уцелел. Эффект от этого внезапного взрыва был таким, что почти все на несколько секунд прекратили огонь. И тут я услышал крики наших офицеров, они орали приказ командира батальона:

– Отходим в горы!

Это было верным решением. Несмотря на успех нашей атаки, на стороне союзников оставался значительный численный перевес. К тому же из наших очень многие уже погибли. Мы отступали, оставляя их тела, забирая только половинки опознавательных медальонов. Британцы стреляли нам вслед, но их огонь был не слишком эффективным, и мы потеряли при отступлении всего несколько человек. Мы с Конрадом и Зоммером достигли безопасного места невредимыми.

Каким был итог боя? Нашей группе так или иначе удалось выполнить стоявшую перед нами задачу. Мы уничтожили британскую артиллерию. И теперь те из нас, кто остался жив, заслужили хотя бы короткий отдых.

Выбрав подходящее место, я с Конрадом и Зоммером уселся на землю. Мы были насквозь мокрыми от пота и поспешили снять с себя рубашки. Солнце палило нещадно. Я сделал жадный глоток из фляжки, а потом вылил себе на голову небольшое количество воды и растер ее по волосам. От этого стало немного легче.

В животе у нас уже урчало, и мы достали свои сухие пайки. Так сделали и многие другие парашютисты, разместившиеся поблизости. Поев, я пересчитал про себя ребят из взвода снайперов. Уцелеть удалось только половине взвода.

Примерно через час нам стал отчетливо слышен доносившийся издалека грохот артиллерийских орудий и разрывы бомб. Подошедший к нам сержант сообщил приказ командира батальона. Как только остальная часть дивизии достигнет пляжа, простиравшегося внизу, мы должны были присоединиться к атаке против войск союзников, расположившихся на подступах к Кании.

Впрочем, мы уже знали по опыту, что наши войска вряд ли продвинутся к пляжу слишком быстро. Поэтому части солдат было приказано вырыть небольшие траншеи на подступах к нашему лагерю на случай неожиданной атаки со стороны британцев или местных партизан.

Зоммер сказал, что нам также следует вырыть окоп для себя. Нам с Конрадом это казалось излишней предосторожностью, но мы верили опыту Зоммера и взялись за дело, хотя и с некоторой неохотой. Почва на горе была довольно твердой, а мы были измотаны недавним боем, добавьте к этому ужасную жару. Мы все измокли, пока вырыли окоп. Вряд ли ошибусь, если скажу, что при этом мы с Конрадом оба про себя на чем свет стоит честили Зоммера.

Весь остаток дня вплоть до наступления темноты грохот боя постепенно приближался, но наши товарищи так и не вышли к пляжу. Наши товарищи продвигались даже медленнее, чем мы ожидали. Союзники, несмотря на потерю артиллерии, располагали достаточными силами и отчаянно сражались.

К вечеру жара начала понемногу спадать. Конрад раздобыл где-то игральные карты. Он предложил нам с Зоммером сыграть в Скат[2]. Когда мы играли, к нам подошел один из офицеров из командования батальона. Мы встали перед ним и салютовали.

– Вольно, – сразу сказал он. – Мужики, вы сегодня сделали большое дело. Я очень доволен, что вы действовали вместе с нашей частью.

– Рады стараться, господин лейтенант, – ответил Зоммер.

Лейтенант пожал руку каждому из нас.

– Надо, чтобы кто-нибудь из вас дал мне урок стрельбы, когда окончится эта война, – улыбнулся он. – Мне это пригодится на охоте.

– Всегда готов, если вы будете ставить пиво, – пошутил я.

Мы все вчетвером дружно расхохотались.

Когда лейтенант ушел, мы сыграли еще разок, а потом улеглись спать в своем окопе. Ночь снова выдалась холодной, и мы лежали вплотную друг к другу, чтобы хоть как-то согреться в нашей не слишком теплой униформе.

На рассвете мы услышали, что артиллерийские снаряды взрываются уже немного ближе, но все еще на достаточном отдалении. Нашим товарищам требовалось продвинуться еще на значительное расстояние, чтобы достигнуть пляжа.

Мы позавтракали остатками сухого пайка. Свой пакет с леденцами я сохранил, на случай если совсем проголодаюсь. Кроме того, мне пришла в голову счастливая идея, и я обменял две своих сигары на часть сухого пайка одного из горных стрелков. Таким образом, у меня оставалось еще немного дополнительной еды, а сигары мне все равно были без надобности, я не курил.

Конрад в отличие от меня расставаться со своими сигарами не собирался.

– А все-таки командованию следовало бы выдать нам дополнительный паек перед отправкой на эту операцию, – ворчал он.

– Конечно, следовало бы, – согласился я. – Но кто же знал, что все так затянется?

– Но, даже голодные, мы должны сделать все, чтобы победить здесь. – Зоммер посмотрел на нас с заговорщическим видом. – Знаете почему?

– Почему? – спросили мы разом.

– Потому что с Крита британцы могут добраться до румынской нефти. А без этой нефти нам будет тяжело воевать с Британией.

Что ж, Зоммер знал больше нашего. Он дружил с некоторыми офицерами. И теперь нам стало ясно, почему нам так нужно взять Крит. «Значит, мы захватим этот остров любой ценой», – сказал себе я. Мне было понятно, что серьезная война с Британией неизбежна, а Крит, по сути, был ее началом.

К полудню немецкие войска так и не достигли пляжа. Ожидание давило на меня. Когда ждешь боя – это всегда очень тяжело в эмоциональном плане, тебя мучает тревога. А вот когда начинается бой, там ты уже действуешь, там бояться некогда.

Единственное, что было приятным, это то, что в небе появились тучи. Жара спала, и вскоре пошел небольшой дождь. Мы все были рады ему, но он быстро прошел.

Около часа дня в небе появились немецкие бомбардировщики «Дорнье». Многие из наших начали радостно махать руками пилотам.

– Наверное, они нам сбросят еду и боеприпасы, – предположил Конрад.

И действительно, с самолетов полетели контейнеры. По крайней мере, мы не ожидали, что это может быть чем-то другим, кроме контейнеров.

– Ну, я же говорил тебе, – восторженно сказал Конрад.

И вдруг мне показалась, что контейнеры выглядят иначе. А еще через несколько секунд первый «контейнер» ударился о землю и взорвался. Это были бомбы! Они начали взрываться в противоположном конце лагеря. Взрыв был настолько сильным, что я отчетливо почувствовал, как задрожала земля у меня под ногами. Уже от первых взрывов сразу погибло не менее десяти солдат.

Со всех сторон начали раздаваться крики:

– В укрытие!

Я с Зоммером и Конрадом тут же запрыгнул в свой окоп. Голова Конрада была серьезно оцарапана осколком. Мы с Зоммером тут же перебинтовали его.

Бомбардировщики между тем развернулись и начали делать новый заход на лагерь.

– Черт возьми, надо пустить сигнальную ракету, чтобы они поняли: мы свои! – закричал Зоммер.

Несомненно, эта мысль пришла в голову не ему одному. И буквально через секунду в воздух взмыло сразу несколько сигнальных ракет. Однако самолеты проигнорировали наши сигналы и продолжили бомбардировку.

– Что они делают, они сошли с ума? – закричал я, стараясь переорать грохот взрывавшихся бомб.

– Они, наверное, приняли нас за британцев! – так же громко заорал мне в ответ Зоммер.

Мы вжимались в окоп, на каждом из нас были надеты каски. Я молился, чтобы в наш окоп не упала бомба.

После разрыва очередной бомбы меня охватила злость, и я взял в руки свою снайперскую винтовку. Зоммер положил руку на ее ствол:

– Гюнтер, убери ее! Ты не должен стрелять по ним.

– Почему нет?

– Это только убедит этих придурков в том, что мы враги. Наш единственный шанс уцелеть в том, чтобы они разобрались.

Я снова вжался в окоп. Еще одна бомба взорвалась на территории нашего лагеря неподалеку от нас. С краев окопа на нас посыпалась земля. Мои зубы ударились друг об друга, и я начал ощупывать языком, все ли они на месте. В состоянии шока я посмотрел вверх и увидел лежавшую рядом с нашим окопом голову горного стрелка. Высунувшись, я увидел, что его оставшееся без головы тело лежало рядом с находившимся неподалеку окопом, превратившимся в воронку. Бомба угодила прямо туда, и взрывная волна выбросила тело.

У меня случилась истерика, я заплакал. Зоммер втащил меня на дно окопа. Бомбардировка продолжалась более получаса. После этого самолеты улетели обратно на север, откуда они и появились.

К этому моменту я уже пришел в себя. Мы с Зоммером вылезли из окопа и стали помогать медикам перетаскивать тела раненых и убитых. Мы узнали, что окоп, в котором находилась радиостанция, получил прямое попадание. Пилотам махали несколькими германскими флагами, но они так и не заметили их. У всех нас было подавленное настроение, каждый в открытую говорил о некомпетентности тех, кто направил на нас бомбардировщики. Даже офицеры были злы на командование как черти!

Мы с Зоммером подошли к восемнадцатилетнему пареньку из горных стрелков, который был ранен. В результате авианалета этот солдат лишился одного глаза.

Зоммер попытался утешить его:

– Ты вернешься домой, парень. Тебе повезло, ты остался жив.

Паренек только стонал в ответ. Видимо, ему было нестерпимо больно.

А я вдруг вздрогнул, подумав о том, что было бы, если б я сам вернулся домой с одним глазом, или без руки, или без ноги. Был бы я нужен Ингрид в этом случае? Наверное, да. Но все-таки я стал бы обузой для нее. Я заставил себя не думать об этом.

Через некоторое время внизу завязался бой: наши товарищи достигли пляжа. И мы получили приказ выступать в атаку.

Мы спустились вниз на свои прежние позиции, с которых мы отступили во время предыдущего боя. Оттуда нам были уже видны наступающие немецкие войска. Они были всего в нескольких сотнях метров от нас. Немецкие пехотинцы непрерывно вели огонь, забрасывали гранаты в британские окопы и постепенно занимали их один за другим. Германская артиллерия непрерывно работала по остаткам британских войск. Многие из солдат союзников начали отступать.

Несколько секунд я просто осматривался по сторонам. За это время я стал свидетелем того, как в один из окопов, куда британцы сложили своих умирающих товарищей, упала немецкая мина. Почти все сразу погибли. Между тем немецкие бойцы, находившиеся на пляже, увидев нас, усилили мощь своего наступления. Мы, снайперы, немедленно открыли огонь по противнику. Тем более что теперь нам противостояли уже значительно меньшие силы, чем днем раньше. Наши пулеметчики и простые стрелки к этому моменту также открыли огонь.

Потребовалось всего около часа, и все войска союзников, защищавшие Канию, были уничтожены, взяты в плен или спаслись бегством. Впрочем, спастись бегством удалось немногим.

Все поле боя было усеяно трупами. Мы спустились с горы с основными силами 5-й горнострелковой дивизии. Город Кания был захвачен нами.

После этого горные стрелки, совершавшие переход через горы, получили небольшую передышку и, что самое главное, горячую еду. Медицинский взвод тут же занялся ранеными. Для их размещения был организован временный госпиталь в одном из больших складских строений в пригороде Кании.

Ранение Конрада оказалось легким, и мы вместе с ним и Зоммером вернулись в свою часть. Многие жители к этому моменту покинули свои дома, и мы разместились в одном из пустых домов вместе с ребятами из нашей роты. Там мы рассказали сослуживцам о нашем переходе через горы, о столкновениях с партизанами и о том, как нас атаковали немецкие бомбардировщики. В свою очередь, мы узнали о том, что осуществленное нами уничтожение британской артиллерии серьезно помогло продвижению наших войск. Таким образом, обходной маневр через горы оказался блестящей тактической задумкой, которая помогла значительно снизить потери и способствовала более скорому взятию Кании.

Наутро мы втроем как участники перехода через горы получили двойные рационы. Это было весьма кстати, учитывая накопившийся у нас голод.

5-я горнострелковая дивизия была разделена на две части. Одна половина ее сил была направлена на восток, к Ретимо. Другая половина – на юг, к Сфакии. Перед каждой частью дивизии стояла задача выдворить с Крита остатки британских войск. Нам, парашютистам, было приказано двигаться вместе с группой, направленной на восток.

Мы передвигались вдоль подножия гор. Море находилось на севере в нескольких километрах от нас. Мы преследовали отступающую британскую пехоту.

Через некоторое время мы встретили сопротивление. Несколько британских солдат окопались и, видимо, прикрывали отход остальных. Нам, снайперам, не составило труда разобраться с ними. После этого один из наших подбежал к британскому окопу, чтобы для верности швырнуть туда гранату. Однако подход к окопу оказался заминированным, и он погиб.

После этого мы уже опасались мин и продвигались вперед гораздо осторожнее. Более того, нескольким саперам из горных стрелков было приказано взять миноискатели и двигаться впереди основных сил. Нам, снайперам, нужно было сопровождать саперов. При этом мы были предельно сосредоточенны и даже почти не переговаривались друг с другом, только внимательно смотрели по сторонам. От этого могла зависеть наша жизнь.

Через некоторое время миноискатель одного из саперов запищал. Я ожидал, что он начнет разминирование, но он просто обозначил опасную зону флажками, чтобы остальные могли обойти ее.

Мы продолжали продвигаться, стараясь двигаться по следам отступавших британцев. Это давало нам некоторую гарантию, что мы если и наткнемся, то на отдельную мину, а не на целое минное поле. Через некоторое время внезапно раздался выстрел, и один из наших саперов упал подстреленный. Мы все тут же повалились на землю. Выстрел прозвучал откуда-то издалека. Было ясно, что это дело рук британского снайпера. Однако ни я, ни Конрад, ни Зоммер не могли разглядеть, где прячется противник.

– Гюнтер, смотри во все глаза! – приказал мне Зоммер, а сам приподнял свою каску на пехотной лопатке. В ту же секунду в каску вошла пуля, а я заметил вспышку на конце ствола в кустах, находившихся в четырехстах метрах от нас. Я очень быстро прицелился туда и выстрелил.

Каска Зоммера была пробита насквозь. Он приподнял ее еще раз, новых выстрелов не последовало. Но мы не могли быть до конца уверены, что я попал в британского снайпера. Прихватив сапера, Конрад с Зоммером начали осторожно продвигаться к кустам, а я остался прикрывать их. Через несколько минут они уже радостно махали мне руками. Оказалось, я попал врагу точно в голову.

Больше в этот день мы уже не сталкивались со снайперами противника. Было лишь несколько небольших стычек с вражеской пехотой. Мы продолжали идти по следу британской пехоты и к вечеру вышли к небольшой деревеньке. В ней совершенно не было жителей. Мы ожидали, что улицы будут заминированы. Но мин не было.

Вскоре мы вышли к дороге на Ретимо. Когда окончательно стемнело, мы разбили лагерь и окопались. Ночь прошла непривычно тихо. Британцы полным ходом отступали к противоположной стороне острова.

Утром мы получили горячий завтрак из полевых кухонь. Вскоре мы узнали, что ночью британские войска были эвакуированы с острова. Наши парашютисты, заброшенные в Гераклион, были свидетелями того, как эвакуировались британские войска.

В течение двух последующих дней наши войска захватили весь остров. К 1 июня германские части контролировали весь Крит. В ходе операции мы потеряли убитыми и пропавшими без вести около 4000 человек и примерно половину от этого числа ранеными.

Потери среди парашютистов оказались столь значительными, что нас больше не стали применять для массированных десантных атак с воздуха. Более того, после боев за Крит мы перестали быть элитными войсками в полном смысле этого слова: к нам поступило много новобранцев, которые не успели даже толком научиться прыгать с парашютом.

Транспортировка на базу в Берлин всех уцелевших бойцов из нашей дивизии заняла около недели. Прибыв туда, я надеялся, что получу отпуск домой, но, к моему глубокому разочарованию, этого не произошло. Единственное, что утешило меня, это письмо от Ингрид. Она писала, что все у них хорошо, а мой сын подрастает и скучает по отцу. Я в ответ написал им письмо о том, как я скучаю по ним, а также о том, что я жив и здоров и моя служба идет вполне нормально. Рассказывать о большем я не решился, поскольку переписка, как я уже говорил, подвергалась цензуре.

Новички, поступившие к нам, смотрели на участников Критской операции как на героев. Конечно, это льстило нашему самолюбию, но уже не так, как могло бы льстить раньше. Слишком дорогой ценой нам досталось это звание героев. И тем не менее штурм Эбен-Эмаэля и Критский десант – это легендарные страницы истории немецких парашютных войск. И я испытываю определенную гордость от того, что был участником этих событий.

После Критской операции я вскоре был произведен в сержанты, Зоммер – в фельдфебели, а Конрад – в младшие унтер-офицеры. Между тем наша дивизия была преобразована в элитную пехотную дивизию. Мы получили артиллерийские и противотанковые орудия. Однако изменение нашего статуса, конечно, вызывало у многих чувство обиды. Но мы с Зоммером утешали себя тем, что благодаря случившемуся мы, вероятно, больше не будем участвовать в настолько опасных операциях.

Что еще интересно, после войны я много читал об успешных бомбардировках британскими ВВС территории рейха. Но это не совсем так. По крайней мере, даже после войны я мало слышал от немцев о серьезных разрушениях, вызванных британскими авианалетами до середины 1941 года.

Таким образом, жизнь Германии продолжала течь своим чередом. А наша дивизия после переформирования была переброшена в Польшу. Но, конечно, вначале мы еще ничего не знали о том, что совсем скоро нас ждет война с Советским Союзом, которая окончится трагедией для Германии.

Глава седьмая. Операция «Барбаросса»

Еще когда мы ехали в Польшу, нам в глаза бросались усиленные дозоры вдоль железнодорожных путей. Зоммер сказал, что это не предвещает ничего хорошего. Но я утешал себя тем, что более опасных боев, чем те, в которых мы побывали, уже быть не может.

В Польше мы ожидали приказа. Никто из нас, простых бойцов, ничего не знал точно. И поэтому, как водится, ходили разнообразные слухи. Некоторые говорили о том, что нам предстоит поход на Индию и якобы Москва уже дала разрешение на проход войск Вермахта через советскую территорию. С другой стороны, мы слышали о перемещениях Красной Армии возле наших границ. Это озадачивало нас всех. Мы знали о пакте между Гитлером и Сталиным, и Зоммер предположил, что это какой-то секретный маневр, чтобы одурачить англичан.

Только ночью с 21 на 22 июня 1941 года перед самой полуночью мы были разбужены по приказу командира роты. Когда мы построились, командир роты прямо перед нами распечатал коричневый конверт и зачитал нам находившийся там приказ и прокламацию Гитлера. Все мы были ошарашены и слушали, затаив дыхание. Нам предстояло напасть на Советский Союз, самую большую страну в мире.

Конечно, думая об этом, все мы ощущали тревогу. Каждый из нас слышал в школе о неудавшемся походе Наполеона на Россию. Впрочем, у Наполеона не было танков, а у фюрера их было огромное количество. У Наполеона не было Люфтваффе. Но самое главное, нам объяснили, что война с Советским Союзом – вынужденная мера. Москва сама готовила нападение на Германию, а мы ее просто опередили. Впоследствии, когда мы увидели, какая огромная масса советских войск, военных складов и аэродромов была сосредоточена у самой нашей границы, мы окончательно поверили в то, что русские собирались напасть на нас. Мы их просто опередили. Что ж, значит, нам предстояла война ради жизни, ради будущего Германии.

Ожидая выдвижения вперед, мы нервно смотрели на часы. Многие из нас курили сигарету за сигаретой. Наконец мы снова оказались в грузовиках. Прежде чем достигнуть Советского Союза, нам предстояло преодолеть значительный отрезок пути по оккупированной русскими войсками части Польши. Мы были напряжены, встревожены, как это всегда бывает перед боем, и ехали, практически не разговаривая друг с другом. В кузове грузовика был отчетливо слышен рев его мотора.

Наша парашютная дивизия была частью группы армий «Центр», в которую входило более миллиона немецких солдат, тысяча танков, две тысячи артиллерийских орудий, двести тысяч автомашин и мотоциклов, двести тысяч лошадей. Мы выступали при поддержке около 900 самолетов Люфтваффе.

Одновременно с группой армий «Центр» Советский Союз атаковали группа армий «Север» и группа армий «Юг». Так начинался наш блицкриг. При этом немецкая авиация сразу вылетела бомбить советскую территорию, и прежде всего аэродромы, чтобы уничтожить находившиеся на них самолеты противника.

Наша 4-я парашютная двигалась позади танкового корпуса. Танковый корпус состоял из трех танковых дивизий, сопровождаемых сорока пехотными дивизиями, среди которых была и наша.

Вся наша огромная колонна остановилась у реки Буг, по которой проходила граница между германской и советской частями Польши. Немецкие артиллерийские орудия начали обстрел советской территории. Через некоторое время в ответ раздались залпы советских орудий. Новички из подчиненного мне отделения вздрагивали, когда падали советские снаряды, хотя они взрывались совсем далеко от нас. Я прикрикнул на своих солдат, что они не должны, как бабы, дрожать от каждого взрыва. Тем не менее мне и самому стоило некоторых усилий сохранить спокойное выражение лица, когда над нами пролетели пикирующие бомбардировщики Люфтваффе, направлявшиеся бомбить русские позиции. Услышав рев их моторов, я невольно вспомнил, как нас самих на Крите по ошибке бомбили немецкие бомбардировщики «Дорнье». Но на этот раз, конечно, ничего подобного не произошло.

Через некоторое время советская артиллерия была уничтожена, и наши танки начали переправляться через мост. Кроме того, через реку были переброшены два понтонных моста, чтобы ускорить продвижение войск. Тем не менее наша дивизия смогла переправиться на другой берег только к вечеру 22 июня. Все это время мы слышали где-то вдали громыхание взрывов. Мне это почему-то напомнило грохот устраивавшихся в Гамбурге каждое лето фейерверков, на которые я любил смотреть еще мальчишкой. Подобные странные сравнения иногда приходят в голову на войне.

После переправы мы получили время на сон, а перед рассветом мы быстро проглотили завтрак и получили приказ в пешем строю сопровождать танки.

Танки двигались достаточно медленно, чтобы мы поспевали за ними. Тем не менее некоторые из нас, и я в том числе, запрыгнули на танковую броню, чтобы не двигаться пешком. Вокруг нас то и дело мелькали польские сельские лачуги, которые казались оставленными жителями. Примерно через пять километров мы наткнулись на огромные силы русских. Они окопались на пологом холме. Я соскочил с брони и приказал своим бойцам сделать то же самое. Дальше мы продвигались под прикрытием танков. Когда между нами и противником оставалось менее километра, и мы и русские практически одновременно открыли огонь.

У русских было множество пулеметов и противотанковые орудия. Несколько наших танков загорелись всего через несколько секунд. Однако на нашей стороне был численный перевес, и мы продолжали продвигаться вперед.

Через некоторое время мне удалось занять удобную и относительно безопасную позицию позади небольшого холмика. Я начал стрелять в русских из своей снайперской винтовки. Уничтожив двоих пулеметчиков, я заметил офицера, который приказывал своим солдатам сменить пулеметчиков, убитых мной. В первую секунду я хотел застрелить офицера. Но потом я решил, что он может помочь в моей работе. И действительно, он подсылал к пулемету все новых и новых солдат, а я убивал их точными выстрелами в голову. Когда я таким образом убил около пяти человек, солдаты, видимо, перестали слушаться офицера. Тогда он достал пистолет и направил его на очередного солдата. Бедняге ничего не оставалось, кроме как подскочить к пулемету. Через миг ему в голову попала моя пуля.

Офицер больше не предпринимал попыток послать к пулемету кого-то еще, тогда я перевел свой прицел на него и, дождавшись момента, когда он в очередной раз высунет голову из окопа, выстрелил в этого офицера.

Бой продолжался еще около часа. В конце концов русские были окружены и сдались.

Вскоре после этого нам было приказано снова погрузиться в кузова грузовиков. Наш путь длился несколько часов, пока мы не достигли Белостока.

Танковый корпус и пехотинцы из его сопровождения к этому моменту уже продвинулись дальше на юго-восток. А нескольким пехотным дивизиям, нашей в том числе, было приказано взять Белосток и уничтожить его защитников.

Мы высадились из грузовиков в полутора километрах от города. Продвинувшись вперед примерно на километр, мы начали окапываться. В это время немецкая артиллерия открыла огонь по городу. К этому времени в других частях города уже шел бой. Однако по нам также открыла огонь русская артиллерия. Мы спешно начали окапываться. Один из снарядов взорвался неподалеку от наших позиций. В результате несколько бойцов погибли, в нашу сторону полетели оторванные взрывом руки и ноги. Новички были в шоке. Но наши с Зоммером окрики заставили их продолжить окапываться с удвоенной силой. И вскоре у всех нас уже были готовы небольшие окопы, запрыгнув в которые мы продолжали орудовать лопатами, чтобы углубить их.

Когда достаточно глубокие окопы были готовы практически окончательно, очередной снаряд снова взорвался рядом с нами. Один из молодых снайперов в этот момент излишне высовывал голову, и осколок угодил ему прямо в каску. Он рухнул и заорал от боли.

Когда мы сняли с него каску, оказалось, что у него лишь содран кусок кожи на голове. Мы сразу перебинтовали его и утешили, сказав, что с подобными ранениями еще никто не погибал. Услышав это, он успокоился и практически перестал орать, только постанывал время от времени. Между тем появившиеся на окраине города русские пулеметчики открыли огонь, на который тут же ответили наши пулеметы. Кроме того, стали все чаще раздаваться винтовочные выстрелы.

Теперь мы и наши снайперы тоже должны были не мешкать, а искать цели. Осмотревшись, мы сразу заметили нескольких советских солдат. Они прятались за домами и деревьями. Поскольку в прошлом бою я видел, что многие русские были вооружены устаревшими примитивными винтовками, то здесь я предположил, что у них, возможно, попросту не было достаточного количества пехотных лопаток, чтобы окопаться. Впрочем, как бы то ни было, это играло нам на руку.

По приказу Зоммера наш снайперский взвод разом открыл огонь. Кроме того, к этому моменту бойцы Вермахта начали вовсю осыпать русских минами, выпущенными из 81-миллиметровых минометов. Эффект от разрывов этих мин был потрясающим: от каждой из них осколками поражалось сразу несколько русских, поскольку у них практически не было окопов.

Снайперская работа в подобных условиях также не представляла особой трудности. В результате даже каждому из наших новичков удалось уничтожить по несколько советских солдат. Я сам уничтожил четверых пулеметчиков и одного снайпера. После этого я уже не смог отыскать очередную цель.

Огонь советской артиллерии ослаб. Русские отступали в глубь города. Всего через несколько минут вслед за отступающим врагом устремилось несколько немецких батальонов. Мы, снайперы, прикрывали их продвижение, следя за тем, чтобы нигде неожиданно не возник вражеский пулеметчик или снайпер.

Как только наши войска продвинулись примерно на сотню метров, мы выскочили из окопов и устремились следом. Русские солдаты к этому моменту уже были отчасти обескровлены: значительная часть их пулеметов и другого эффективного оружия была оставлена ими во время отступления прямо на позициях. В то же время значительная часть немецких пехотинцев была вооружена пистолетами-пулеметами MP-38 и MP-40, которые в ближнем бою были значительно эффективнее, чем устаревшие винтовки, которыми была вооружена основная масса русских.

Тем не менее советские войска продолжали сопротивление, мешая Вермахту захватывать город. Наш снайперский взвод разделился на две группы по девять человек, одну из которых возглавил я, а другую Зоммер. Каждая из групп должна была оказать поддержку в ближних боях частям, захватывающим город.

К этому времени артиллерия с обеих сторон практически прекратила огонь, поскольку расстояние между солдатами обеих армий зачастую составляло лишь несколько домов. Разрывы артиллерийских снарядов изредка доносились до нас лишь с северной части города, где, по всей видимости, находилась русская артиллерия. Оттуда раздавался ответный огонь, и русские снаряды летели в сторону южной окраины. Вероятно, русские весьма смутно представляли место нахождения артиллерии Вермахта.

Вместе с моим взводом я занял трехэтажное складское здание. Мы осторожно продвигались, обшаривая этаж за этажом, но так и не наткнулись ни на одного живого русского. Весь склад был забит какими-то деревянными ящиками, но нам было некогда изучать их содержимое. Поднявшись по скрипучей деревянной лестнице, мы оказались на третьем этаже. Третий этаж не имел потолка, а находился прямо под крышей. В крыше я увидел огромную дыру от снаряда. Прямо под ней лежало несколько мертвых русских солдат. Однако все они были уже без оружия и боеприпасов. Видимо, их товарищи забрали все это при отступлении.

Надо сказать, значительная часть крыши здания была полуразрушенной. Все окна из него также вылетели в ходе боя. Но его стены были кирпичными и могли служить для нас хотя и не самой надежной, но весьма неплохой защитой.

Выглянув в пустые окна, мы увидели бой, продолжавшийся всего через несколько домов от нас. Советские солдаты пытались задержать продвижение превосходящих немецких сил. Положение русских было безнадежным. Но тем не менее обе стороны несли потери. Я тут же приказал своим бойцам открыть огонь по русским. Однако нам удалось уничтожить лишь несколько солдат противника, остальные немного отступили и оказались вне поля нашего зрения.

Покинув здание, мы вскоре соединились с остальной частью взвода, возглавляемой Зоммером. Продвинувшись немного вперед, мы увидели, что наши пехотинцы устремились к северной части города вслед за отступающими русскими.

Тут к Зоммеру подбежал немецкий капитан, сопровождаемый несколькими бойцами.

– Что вы здесь делаете со своими солдатами? – спросил он Зоммера. Видимо, капитан решил, что наш взвод старается держаться позади основных наступающих сил, чтобы избежать непосредственного участия в бою.

– Мы снайперы, господин капитан, – ответил Зоммер. – Мы использовали склад позади нас и еще несколько зданий, чтобы вести огонь по противнику. Теперь русские отброшены на север, и мы перемещаемся на новые позиции.

Капитан оценивающе разглядел наградные знаки и нашивки на форме Зоммера. Ему стало понятно, что наш командир взвода участвовал еще в Первой мировой.

– Что ж, фельдфебель, продолжайте выполнять свою задачу. Я уверен, вы знаете свое дело, – капитан посмотрел на Зоммера гораздо дружелюбнее.

– Так точно, господин капитан! – Зоммер салютовал ему в ответ.

Бойцы под командованием капитана также продвигались к северной части города. Таким образом, получилось, что мы двигались бок о бок с ними. Мы вошли в спальный район. В нем практически каждый дом оказался занят русскими солдатами, и они начали вести по нам винтовочный огонь из окон.

Однако русские не подозревали, насколько плохой защитой для них окажутся стены польских домов. Зачастую эти покрытые штукатуркой стены были толщиной всего в один кирпич. Когда на них обрушился огонь немецких пулеметов, стены начали осыпаться под градом пуль.

Мы, снайперы, также знали свое дело и помогли пехотной роте, уничтожая красноармейцев, высовывавшихся с винтовками из окон.

В результате русские продолжили отступление. Они были отброшены к центру города, где находилось много массивных кирпичных зданий.

Наша пехота заняла дома, окаймляющие южную часть центра города. Но русские продолжали вести огонь по нам из соседних зданий. Зоммер подошел к уже знакомому нам капитану:

– Капитан, мои ребята могут очистить от противника обращенную к нам сторону любого из домов. После этого ваши солдаты могли бы подбежать к зданию и поджечь его огнеметами.

Капитану понравилась эта идея. Он согласился с Зоммером. Вдвоем они выбрали первое здание, на котором собрались попробовать такую атаку. После этого мы, снайперы, заняв позиции в доме напротив, открыли огонь по противнику. Как только обращенная к нам сторона здания была чиста от противника, по сигналу Зоммера вперед побежали двое огнеметчиков. Они направляли огненные струи в окна здания, а мы прикрывали их, продолжая вести прицельный огонь по русским.

Вскоре в здании, захваченном противником, начал разгораться серьезный пожар. Некоторые русские, спасаясь, пытались выпрыгивать из окон, но их настигали наши пули.

Подобным образом мы вытеснили советских солдат еще из нескольких домов. Конечно, наша тактика не сработала бы, будь русские вооружены немного лучше, но в той ситуации она оказалась более чем эффективной.

Примерно через пару часов Белосток был взят, русские отступили. На ночь мы остались в городе. Мой взвод ночевал в окопах на окраине. Всю ночь где-то далеко раздавался грохот взрывов снарядов и бомб. Но мы, старые вояки, уже не обращали внимания на это. А вот многие новички, я уверен, ворочались и не могли заснуть. Зато с каким упоением вечером они хвастались друг перед другом своими первыми убитыми. Я сам, когда был на их месте, относился к убийству людей, пусть даже это солдаты противника, несколько иначе. Но новички на четыре года моложе меня, они относились уже к другому немецкому поколению. Впрочем, возможно, это было лишь бравадой перед неожиданно обрушившимся на них ужасом войны.

На рассвете мы позавтракали и снова погрузились в кузова грузовиков. Мы оказались в числе пехоты, сопровождавшей танковый корпус группы Гудериана. Гейнц Гудериан был блестящим военачальником. Его танки громили врагов Германии в Польше, Бельгии, Франции, Югославии и Греции. Теперь настала очередь Советского Союза. Многим бойцам было спокойнее от того, что танковой группой руководит генерал Гудериан. Это вселяло в нас дополнительную уверенность в победе.

Однако, так или иначе, несмотря на отдельные быстрые успехи, в районе Белостока нас ждали еще долгие и тяжелые бои. Тем не менее вскоре мы вместе с другими частями заняли небольшой городок Волковыск. Другие немецкие дивизии держали позиции в районе населенных пунктов Слоним, Зельва, Ружаны. В результате силы русских, находившиеся в районе так называемого Белостокского котла, были окончательно окружены. При этом только нескольким небольшим частям удалось прорваться на восток, до того как окружение было завершено.

Теперь русские были у нас в руках. Они ожесточенно сопротивлялись, но мы продолжали теснить их превосходящими силами. И 3 июля советские части, окруженные под Белостоком, прекратили сопротивление и сдались в плен.

Между тем другая часть группы армий «Центр» окружила советские части в Минском котле. Всего в обоих котлах было уничтожено 11 стрелковых, 6 танковых, 4 моторизованные и 2 кавалерийские дивизии. Согласно данным нашего командования, в результате этих двух блестящих операций было взято в плен более 320 тысяч красноармейцев, в том числе несколько высокопоставленных генералов, а также около 3,5 тысячи танков и около 2 тысяч орудий.

Конечно, это очень сильно подняло наш моральный дух и деморализовало русских. Однако мы к этому моменту также успели убедиться, что сражаться с русскими – не самое легкое дело. Так, однажды мы стали свидетелями того, как наши 37-миллиметровые противотанковые орудия вели огонь по русским танкам. Снаряды наших орудий исправно попадали в лобовую броню танков Т-34. Но при этом в броне не появлялось пробоин. Снаряды с диким визгом и жужжанием рикошетили от танков. Правда, время от времени при этом они попадали в сопровождавших танки красноармейцев. Но от этого было не легче. Мы ведь не раз слышали пропаганду о том, что наши противотанковые орудия способны сокрушить любой танк. Сколько еще подобных неприятных сюрпризов могло ждать нас в России?

Впрочем, наше продвижение было победным, а потому мы редко задумывались о плохом. Уже на третью неделю войны наши войска вышли к Смоленску.

Смоленское сражение длилось гораздо дольше, чем мы ожидали. Русские сопротивлялись крайне отчаянно, хотя были обречены. Видимо, их командование не оставило им выбора. Красные командиры нередко стреляли в своих солдат, если те отказывались выполнять их приказы, пусть даже эти приказы были совершенно безрассудными.

Надо сказать, среди местных жителей, в том числе и в Смоленске, было немало недовольных коммунистическим режимом. Люди были недовольны тем, что у них отняли землю и согнали в колхозы. Впрочем, мы и сами видели, в каких условиях жили русские. Кроме того, им было запрещено даже верить в Бога. Церкви были закрыты и нередко использовались как складские помещения, что не могло не оскорблять чувств верующих. Однако, как только в Смоленск вошли немецкие войска, уже в августе в Смоленском кафедральном соборе возобновились службы.

Все наши солдаты относились к мирным жителям на советской территории довольно неплохо. Так продолжалось до тех пор, пока не вышло специальное распоряжение фюрера о том, что русские относятся к низшей расе и с ними следует обращаться иначе, чем с представителями других народов. Это было бесчеловечным решением Гитлера, тем не менее некоторые восприняли его как приказ, особенно в последующий период войны, когда нам пришлось сталкиваться с партизанами. Тем не менее я сам и мои друзья всегда относились к мирным жителям по-человечески, какой бы национальности они ни были. За это я могу поручиться.

Мы вынужденно оказались захватчиками на русской земле. Нам просто нужно было защитить Германию от готовившегося на нее нападения коммунистов. А наша страна и без того была не в самом легком положении из-за войны с Британией. Поэтому нам пришлось атаковать первыми.

Глава восьмая. Операция «Тайфун»: рывок к Москве

Если в конце июля многие генералы Вермахта были убеждены, что война почти выиграна, то уже во время Смоленского сражения даже в солдатской среде начали поговаривать о том, что война вряд ли получится молниеносной.

Я хорошо помню, как 1 сентября получил официальное письмо из Берлина, в котором сообщалось, что срок моей службы продлен еще на четыре года.

Я выругался и разорвал письмо в клочья. Я так мечтал, что в самое ближайшее время вернусь к своей семье, но теперь этому вряд ли суждено было случиться скоро.

Услышав мои крики, ко мне подошел Зоммер.

– Что стряслось? – спросил он.

Выслушав меня, Зоммер сказал, что в этом нет ничего удивительного. Потом он добавил:

– Не болтай об этом, но запомни мои слова. Черт меня побери, если мы успеем вернуться домой к Рождеству!

Тем не менее 6 сентября 1941 года фюрер в своей директиве № 35 приказал разгромить до наступления зимы все русские войска на московском направлении. И 16 сентября, когда битва за Киев приближалась к успешному завершению, командование группы армий «Центр» издало директиву о подготовке операции по взятию Москвы. Эта операция получила кодовое имя «Тайфун».

Согласно стратегическому замыслу крупные группировки войск Вермахта, сосредоточенные в районе Духовщины, Рославля и Шостки, должны были окружить и уничтожить основные силы русских в районе Вязьмы и Брянска и после этого молниеносно продвинуться к Москве с севера и юга, чтобы незамедлительно захватить русскую столицу.

Наша дивизия находилась в районе Духовщины. Перед началом операции мы получили значительные пополнения. Так, к моему удивлению и радости, в нашу роту попал мой друг Михаэль, вместе с которым я учился в снайперской школе. Зоммеру удалось договориться, чтобы Михаэль был направлен именно в наш взвод.

Оказалось, Михаэль был возвращен на фронт после госпиталя. В самом начале Русской кампании он получил ранение в руку. До этого он участвовал в боевых действиях в Бельгии, Франции, Югославии и Греции.

– А как поживает наш Антон? – спросил я.

И лицо Михаэля сразу изменилось.

– Он подорвался на мине во Франции, – сказал Михаэль, помрачнев. – У него оторвало обе ноги. Я тащил его к пункту первой помощи. Он так кричал… Скорее даже выл, чем кричал… Ему не смогли помочь. Но так, наверное, даже лучше. Куда это годится – жить без обеих ног?

– Да, наверное, лучше, – согласился я.

От веселости, нахлынувшей на меня при виде Михаэля, не осталось и следа.

Тем не менее мы проговорили с ним весь вечер. Через некоторое время к нам присоединился Зоммер. У него была припасена бутылочка шнапса, и мы распили ее в честь моей встречи с Михаэлем.

Через некоторое время разговор зашел о партизанах. Пробыв пару месяцев в госпитале, Михаэль не сталкивался с ними. С удивлением и ужасом он слушал то, что рассказывали мы с Зоммером.

В Советском Союзе было огромное количество партизан, противостоявших немецкой армии. Они сражались без униформы, без знаков различия, и их нельзя было опознать среди населения. Крестьянин, вспахивающий поле, женщина, работающая на кухне немецкой части, кузнец, сельская учительница или даже хозяин дома, в котором мы жили, – любой из них мог принадлежать к партизанам.

Страшная судьба ожидала того, кто попадал в их руки. Чтобы добыть нужные им сведения, они прибегали к жесточайшим средневековым пыткам. С их помощью партизаны старались добыть информацию о последующих немецких атаках, перемещениях войск и вооружении. Пленным выкалывали глаза, отрезали языки и уши. Оказавшись в плену у этих варваров, никто не мог рассчитывать остаться живым. И лишь немногим везло оказаться застреленными в затылок без предшествующих мучений.

Впрочем, и бойцы Красной Армии обращались с пленными ничуть не лучше. Они тоже расстреливали практически всех, кто попадал к ним в плен. Они применяли пытки, правда, реже, чем партизаны.

Вооружение партизан было самым разнообразным. У них были как ножи, так иногда и автоматы. Однако наиболее распространены были винтовки и охотничьи ружья. Кроме того, в ближнем бою с танками они использовали бутылки с зажигательной смесью. Это простое в изготовлении оружие было тем более удобно для них, что у русских не было недостатка в пустых водочных бутылках! Впрочем, несмотря на свою примитивность, это оружие было очень эффективным: зажигательная смесь из фосфора и серы, воспламенившись, раскалялась до 1300 градусов.

Создание партизанского движения было дьявольским ходом Сталина. Организация этого движения началась на двенадцатый день после начала войны. Кроме того, Красная Армия проводила политику выжженной земли, которая означала, что все, что не удается забрать отступая, должно быть уничтожено.

У наших войск попросту не было времени выискивать партизанских вожаков среди жителей деревень. Из-за этого мирные жители постепенно оказывались в руках партизан. Это было тем более обидно, если учесть, что изначально многие русские встречали немецкую армию с хлебом и солью, как освободителей от ярма коммунизма.

Впрочем, партизаны были не единственным бедствием, обрушившимся на наши головы. У нас даже возникала мысль, не было ли это еще одной уловкой Сталина… На этот раз я говорю о вшах. Эти отвратительные мелкие паразиты буквально атаковали каждого солдата на Восточном фронте.

Нас поначалу удивляло, почему головы советских солдат были не просто коротко подстрижены, но и гладко выбриты. Однако теперь мы поняли, из-за чего русские предпочли такие прически. Вспоминая позднее о Восточном фронте, многие немецкие солдаты говорили прежде всего о вшах, которые были гораздо хуже клопов и тараканов. Огромное количество вшей водилось не только в русских избах, но и на открытом воздухе. Атакуя людей, они не смотрели на знаки различия, и их укусов не мог избежать никто, от рядового пехотинца до самого генерала!

Зуд в местах укусов вшей был настолько нестерпим, что мы невольно расчесывали кожу до крови. Спать во время атаки вшей было невозможно, поэтому по ночам мы отчаянно ловили их, когда они ползли у нас по груди, по позвоночнику или по ногам. Каждый боец за ночь убивал бессчетное количество вшей, раздавливая их пальцами. Тем не менее с нас все равно не сходили следы укусов, что свидетельствовало о том, что части этих тварей удавалось полакомиться нашей кровью безнаказанно. Любимыми местами вшей, в которые они кусали нас, были участки кожи с волосяным покровом и части тела, где проходит много кровеносных сосудов.

Нашим единственным спасением от этого бедствия на передовой стали русские бани, которые мы находили в деревнях. Когда в боях наступало затишье, мы ходили туда мыться так часто, как только это было возможно. После всего пережитого и увиденного баня казалась для нас буквально островком цивилизации, который словно появился на этой варварской земле из другого мира. В бане мы ощущали себя словно в раю.

Михаэль, как оказалось, никогда не был в русской бане, и мы с Зоммером пообещали ему, что сводим его туда, как только представится случай.

Наше наступление было назначено на утро 2 октября. Ночь перед этим командир роты решил выслать на разведку группу, составленную из бойцов разных взводов. В результате я оказался командиром группы, в которую вошло еще двенадцать бойцов, в том числе Конрад и Михаэль. Зоммера командир роты по каким-то своим причинам решил не отправлять в разведку. Возможно, дело было в том, что у нас был на счету каждый командир взвода. К тому же, отправив нас двоих, командир роты рисковал лишиться сразу двух своих лучших снайперов.

Выступать на задание мы должны были около полуночи, и у меня оставалось еще несколько часов на сон. Однако мне не спалось. Где-то вдалеке, к востоку от нас, раздавались взрывы. Вероятно, это немецкая авиация бомбардировала противника. Эти звуки не беспокоили меня, я давно уже привык к грохоту взрывов. Но я знал, что, даже если наша разведывательная миссия пройдет гладко, на следующий день меня ждет очередной кровавый бой. Я думал об Ингрид, о сыне и своей стареющей матери. Мое сердце сжималось при мысли, что я могу погибнуть и им пришлют уведомление с соболезнованиями. Я не должен был допустить, чтобы мой сын рос без отца.

Думая обо всем этом, я в конечном итоге все-таки забылся коротким сном, но, наверное, всего на полчаса. Потом меня разбудил Михаэль.

– Иваны сейчас, пожалуй, дрыхнут без задних ног! – улыбался он. – Пора нам посмотреть, где они прячутся.

Нашей задачей было провести разведку в перелеске, лежащем к востоку от наших позиций, чтобы проверить, свободен ли он от врага. Ровно в полночь мы покинули свои позиции. Караульные были предупреждены о нашем задании, и мы могли не бояться, что по возвращении нас встретят огнем свои же товарищи.

Я убедил Михаэля не брать с собой на задание снайперскую винтовку. Во-первых, в случае ближнего боя в ночном лесу от пистолета-пулемета MP-38 могло быть гораздо больше толку. Во-вторых, если бы мы попали в лапы русским, со снайперами они бы расправились с особенной жестокостью. Об этом я знал не понаслышке. Во время Смоленского сражения у нас пропал один из молодых снайперов, а через несколько дней мы наткнулись на его тело. У него были отрезаны уши, нос и кисти рук, а кроме того, выколоты глаза. Несомненно, русские проделали с несчастным парнем все это, пока он был еще жив.

Моя группа осторожно двигалась следом за мной. Желтая луна ярко светила над лесом. Мы не произносили ни слова. Только время от времени раздавался треск сломанных веток, которые мы задевали, пробираясь между деревьями. Но все шло хорошо, если не считать того, что пару раз члены нашего отряда падали в незамеченные ими воронки от снарядов. Таких воронок в лесу было много, поскольку он подвергался интенсивному огню с обеих сторон.

Однако напряжение давало о себе знать, и наше воображение рисовало перед нами бойцов Красной Армии буквально за каждым деревом и каждым кустом. Продвигаясь глубже в лес, мы все сильнее потели – то ли от быстрого движения, то ли от нервов. Каждый раз, когда луна исчезала за облаками, небо на востоке вспыхивало и все вокруг озарялось от осветительных ракет. Мы всякий раз вздрагивали при этом, говоря себе: «Нас заметили!» Но ракеты гасли, и темнота вновь накрывала лес.

Мы уже начинали верить, что в этом перелеске нет русских, когда грохот русского пулемета вдруг разорвал ночную тишину. Мы тут же повалились на землю, но трассирующие пули пролетели над самыми нашими головами. В панике я попытался зарыться руками в землю. Мой живот сводило от мысли, что это конец. Русские пули попали в позвоночник одному из наших солдат. Он заорал от боли, и это привело ко всеобщей панике. Осознав это, я заставил себя собраться: я ведь был командиром и отвечал за своих людей.

– Открыть ответный огонь! – заорал я, и мой крик отрезвил других бойцов.

Через несколько мгновений каждый из наших занял удобную лежачую позицию или привстал на одно колено, скрытый деревьями. И мы открыли ответный огонь. По всей вероятности, нам пришлось противостоять русскому взводу, который был отправлен в перелесок с тем же заданием, что и мы, то есть выяснить, занят ли он врагом.

Я переживал, что со мной нет снайперской винтовки. Она бы здорово пригодилась против пулеметчика. Но тем не менее нам через некоторое время удалось погасить пулемет очередями из своих пистолетов-пулеметов.

Не теряя ни секунды, мы отступили. Кто знает, сколько еще русских было в этом перелеске. Командир роты не был слишком удивлен нашим докладом.

– Русские, вероятно, ждут нашей атаки именно на этом участке, – сказал он. – Тогда мы изберем другой маршрут для наступления и ударим по ним с тыла.

До начала наступления оставалось всего несколько часов, мы пошли спать.

Перед рассветом шел мелкий липкий дождь. Первой в наступление пошла танковая группа с сопровождавшими ее пехотными частями. Вслед за ними двинулась вперед и наша дивизия. Совместно с танковой группой мы должны были нанести удар в стык 30-й и 19-й русских армий Западного фронта.

Мы, снайперы, двигались пешим маршем на расстоянии примерно пятидесяти метров от головы колонны. Неподалеку от нас шла медицинская рота, а также лошади, тащившие артиллерийские орудия.

Через некоторое время загрохотали огромные 150-миллиметровые артиллерийские орудия русских. В ответ ударили немецкие орудия. Это означало, что наша цель уже рядом. Мы зашагали быстрее.

Вскоре нам стали видны огромные вспышки огня, вырывавшиеся из дул русских орудий. Теперь мы были всего в паре сотен метров от советских войск, и по дивизии прошел приказ рассредоточиться.

Еще не рассвело, к тому же небо на востоке было затянуто тучами. Это была не лучшая погода для снайперской стрельбы. Тем не менее наш снайперский взвод продвинулся немного в сторону от наших бойцов, устремившихся в атаку, и, заняв позиции, мы начали выискивать цели.

Я увидел вспышку на конце ствола пулемета, который явно стрелял в моем направлении. Прицелившись, я сделал три быстрых выстрела. Пулемет затих, но вскоре из него снова открыли огонь. Я сделал еще два выстрела и сменил магазин. После этого я увидел вспышки на концах нескольких винтовочных стволов неподалеку от места, где находился пулемет. Я не был уверен, стрелять ли мне по ним, ведь это могли быть и наши бойцы, продвинувшиеся туда. Но через секунду пуля ударилась о край каски одного из снайперов из моего отделения. К счастью, он при этом не был ранен. Но медлить было нельзя, и я начал методично стрелять по каждой вспышке, возникавшей на конце ствола.

Остальные снайперы делали примерно то же самое. Все вместе мы медленно ползли вперед, используя в качестве прикрытий неровности местности и воронки от снарядов.

Вскоре мы подавили пехоту противника, которая защищала свою артиллерию. На нашей стороне был численный перевес, лучшее вооружение. Но, что самое главное, русские орудия не могли эффективно вести огонь по нам с такого близкого расстояния. Когда наш взвод оказался в паре десятков метров от одного из вражеских орудий, русские артиллеристы попросту побежали прочь. Однако многих из них тут же настигли наши пули.

Русские орудия находились в небольших траншеях. К тому моменту, когда мы достигли этих траншей, уже практически рассвело. Нам стали отлично видны советские солдаты, и, устроившись прямо в русских окопах, мы начали вести прицельный огонь по ним.

В некоторых местах между нашими пехотинцами и русскими завязался рукопашный бой. Однако здесь мы ничем не могли помочь своим. Все происходило так быстро, орудуя лопатами и прикладами, наши и враги постоянно перемещались. В результате мы не могли стрелять в советских солдат, не рискуя попасть в своих.

Однако у нас и без этого было достаточно целей. Мы уничтожали русских пулеметчиков, офицеров и простых пехотинцев. Минут через двадцать нашей дивизией была уничтожена целая артиллерийская часть противника. Но примерно в полутора километрах от нас находились другие артиллерийские орудия противника, которые продолжали вести огонь.

Там шел бой между немецкими и русскими танками. С обеих сторон в нем также принимало участие несколько пехотных дивизий. Нас направили вперед, чтобы нейтрализовать артиллерию русских, долбившую по нашим танкам. Мы, снайперы, устремились вперед вместе с остальной пехотой.

Когда до орудий оставалось около пятисот метров, мы с Зоммером приказали нашим бойцам залечь. Все вместе мы начали стрелять по артиллеристам. Первые наши попадания вызвали смятение у русских. Но потом в нашу сторону начали стрелять сразу несколько пулеметов. А у нас ведь не было даже пулеметов. Мы вжимались в землю, прячась за кочками. Тем не менее четверо наших молодых снайперов погибли, прежде чем мы сумели уничтожить пулеметчиков.

Мы продолжили продвижение вперед. Между тем наши танки хотя и несли потери, но явно теснили русских. Нам удалось уничтожить еще нескольких артиллеристов, а потом к их позициям уже подошли немецкие танки и пехота.

Через полчаса бой был выигран нами, и мы начали преследовать отступающие силы русских. В подобных боях и прошел весь день. В итоге только за один этот день наша дивизия продвинулась вперед на двадцать километров.

Несмотря на накопившуюся усталость от боев, мы наступали, не жалея себя. Каждый из нас знал: чем скорее мы возьмем Москву, тем скорее вернемся домой. Это придавало нам силы и помогало быть почти бесстрашными.

Каждый день мы продвигались вперед на несколько десятков километров. Одновременно с нами другая танковая группа двигалась на Вязьму со стороны Рославля. При этом еще в первый день наступления Люфтваффе нанесли два воздушных удара по штабу Западного фронта. В результате у русских нарушилось управление войсками.

Уже 7 октября мы вышли к Вязьме, где нам удалось взять в кольцо около двадцати стрелковых дивизий и четыре танковые бригады русских. Окруженные советские войска отчаянно сопротивлялись. Это замедлило наше продвижение. Но тем не менее к 13 октября они окончательно капитулировали. Из окружения удалось вырваться лишь немногим русским частям. Но, так или иначе, теперь нам было уже рукой подать до Москвы.

Правда, на помощь русским, как всегда, пришла их ужасная погода. В середине октября началась распутица. Дороги, которые и без того были ужасными, превратились в сплошную грязь. И это существенно замедлило продвижение наших войск.

Однако русские все равно готовились к тому, что мы возьмем Москву. 15 октября Государственный Комитет Обороны СССР принял решение об эвакуации, и уже на следующий день началась эвакуация из Москвы за Волгу управлений Генштаба, наркоматов, военных академий и других учреждений. Иностранные посольства также были эвакуированы из российской столицы. В городе были заминированы мосты, заводы и электростанции. Значительная часть населения была убеждена, что немецкие войска вот-вот войдут в Москву. Начались беспорядки. Люди грабили магазины и квартиры, оставленные эвакуировавшимися. Однако НКВД продолжал свою работу, арестовывая недовольных и расстреливая мятежников.

Генералом Гюнтерием Жуковым[3] для защиты Москвы было сформировано народное ополчение, в которое вошло около 100 000 человек из гражданского населения. Более полумиллиона жителей сооружали на улицах баррикады и рыли противотанковые рвы. Военные законы теперь действовали и по отношению к гражданскому населению: «разжигатели паники, трусы и предатели» расстреливались. Город готовился к тому, чтобы Гитлер заплатил за его покорение как можно более дорогую цену.

Однако, как бы то ни было, еще в конце осени мы абсолютно не сомневались, что Москва будет взята.

Глава девятая. Долгая и холодная зима

Вплоть до начала декабря мы продолжали медленно, но верно приближаться к Москве. Однако 5 декабря началось контрнаступление Красной Армии, и мы ничего не могли с этим поделать.

Зимой с 1941-го на 1942 год в северных областях России были зарегистрированы пятидесятиградусные морозы. Столь холодных зим в этой стране не было уже 140 лет. Красная Армия воспользовалась ситуацией и подготовила контрнаступление, чтобы остановить немецкую армию у ворот Москвы. Русские говорили в те дни, что «генерал Мороз» сражается на их стороне.

Земля была промерзшей на метр, а то и больше, поэтому мы не могли даже вырыть окопы. И хотя на нас были шерстяные перчатки, нам приходилось постоянно двигать руками и пальцами, чтобы спастись от сильного обморожения, а также периодически ударять себя по груди, чтобы стимулировать кровообращение. У нас замерзали ноги, потому что наши кожаные ботинки, как оказалось, совершенно не подходили для русских морозов. А наше зимнее обмундирование прибыло к нам только тогда, когда в нем уже практически отпала необходимость.

Обмундированные по-летнему, мы, чтобы не замерзнуть, пользовались любыми покрывалами и меховыми изделиями, которые попадали в наши руки. Каждый надевал под свою летнюю униформу всю одежду, какая у него только была. Но даже при всех эти ухищрениях мы все равно жестоко страдали от холода. Если нам приходилось долго лежать на скованной морозом земле, многие сильно обмораживались. Раненые, которым не получалось быстро оказать помощь, порой замерзали до смерти. Только счастливчикам удавалось раздобыть русские валенки. Мало того, у нас даже не было меховых головных уборов. И под холодными стальными касками мы носили лишь вязаные подшлемники.

В Германии был объявлен сбор меховых изделий и других теплых вещей. Население откликнулось на этот призыв и жертвовало теплую удобную одежду, веря, что она поможет «мальчикам на фронте». Но, к сожалению, до нас доходила лишь небольшая часть этой одежды, в то время как горы теплых вещей оставались на сборных пунктах.

В ходе непрекращающихся боев численность фронтовых полков сократилась до трети от номинальной. Но мороз продолжал косить ряды тех, кто уцелел. От обморожений мы лишились едва ли не большего количества бойцов, чем в результате боев.

Советские войска также несли тяжелые потери, но в их огромной стране были громадные людские резервы. Кроме того, к морозам русские были гораздо привычнее нас. У них и обмундирование было соответствующее, и оружие в морозы работало лучше, чем наше. Им было легче переносить тяжести фронта, потому что их повседневная жизнь, судя по всему, была ненамного легче. В еде они были неприхотливы. В сумках, висевших у них на ремнях, лежал овес, из которого они на воде варили себе кашу. Помимо этого, в качестве сухого пайка русские часто носили с собой сушеную рыбу. Во время еды они часто запивали ее водкой из своих фляжек. Впрочем, водку они могли пить и в любое другое время дня. Курили они махорку, из которой сворачивали самокрутки, используя газеты вместо папиросной бумаги. В боях они дрались, не жалея себя. В их патриотизме было нечто фанатичное.

В результате всего этого и бесчестной партизанской войны, организованной русскими, мы были вынуждены отступать. 16 декабря последовал приказ фюрера, предписывавший «удерживать фронт до последнего солдата». В этом приказе Гитлер утверждал: «Только подобного рода тактикой можно выиграть время, необходимое для переброски подкреплений из Германии и с Западного фронта, о чем я уже отдал приказ. Только когда резервы прибудут на запасные позиции, можно будет подумать об отходе на эти рубежи…»

Трудно сказать, что дал этот приказ немецкой армии. Возможно, без него хаотичное отступление наших войск привело бы к распаду всего фронта, и тогда бы немецкая армия повторила судьбу Великой армии Наполеона. По крайней мере, с такой оценкой происшедшего я сталкивался в книгах военачальников Вермахта.

Однако наша солдатская жизнь после этого приказа окончательно превратилась в ад. Каждый день приносил все новые и новые испытания. При этом мы видели вокруг только бескрайние заснеженные равнины, вид которых действовал на нас удручающе. Русские применяли тактику выжженной земли, и когда мы выходили к какой-то деревне в надежде согреться в сельских хатах, перед нами порою оказывалось только пепелище.

День ото дня на наши слабоукрепленные линии обороны наступали свежие сибирские и монгольские полки. Одетые в толстые ватные куртки с меховой подкладкой и теплые сапоги, они подползали к нашим передовым траншеям по ночам. И нам приходилось отступать с боями от одной деревни к другой. Ни днем ни ночью у нас не было возможности соорудить себе сколь-либо серьезные укрытия. Рыть окопы в каменной от морозов земле с нашим очень плохим оснащением было пыткой, и нам мало что удавалось.

Я хорошо помню, как в один из декабрьских дней 1941-го наш батальон удерживал позиции, которые мы заняли в небольшой русской деревеньке где-то под Москвой.

Заняв деревню, мы обеспечили себе более-менее комфортные условия жизни на время, пока держали в ней оборону. Деревня была пустой и полуразрушенной, но уцелевшие дома, в которых остались хотя бы крыша и четыре стены, теперь служили нам убежищем от страшного холода. Понеся огромные потери во время отступления, мы надеялись, что нам удастся как можно дольше удерживать позиции в этой деревне. Единственное, мы не могли позволить себе такую роскошь, как сон. Противник вовсе не был настроен дать нам хоть небольшую передышку. И вскоре мы снова находились под огнем, который русские вели от края леса, который был в двухстах метрах от деревни.

Мы, снайперы, занимали позиции на чердаках домов. Деревянные чердаки не давали никакой защиты от пуль, но немного спасали от холода и ветра, а кроме того, мы были не так видны противнику. Тем не менее я постоянно выискивал пулеметчиков противника. Если бы хоть одна пулеметная очередь обрушилась на мой чердак, мне был бы конец.

Рядом со мной бы Михаэль и еще двое снайперов, они занимались тем же самым, что и я. Зоммер и остальные снайперы были рассредоточены на других чердаках. Русские умело прятались в лесу. Даже мне было трудно выискивать цели. О наш чердак то и дело ударялись пули, выпущенные врагами из винтовок.

Тут настала и моя очередь получить ранение. Правда, оно оказалось легким, и я даже не почувствовал его сначала. За время боя у меня в крови накопилось много адреналина, который, как известно, приглушает боль, и я совершенно неожиданно для себя вдруг заметил, что моя левая перчатка вдруг покраснела от крови. Очень быстро кровь оказалась и на моей куртке. Пуля сорвала кожу с внешней стороны кисти руки. Открытая рана кровоточила. Я быстро перебинтовал свою кисть. И вплоть до наступления темноты, когда русские перестали вести огонь, мне было больше некогда думать о своей ране.

Когда стемнело, я спустился с чердака, чтобы хоть немного передохнуть в избе и поспать хотя бы пару часов. И тут я почувствовал, что моя левая рука ужасно ноет. Я пошел на пункт первой медицинской помощи. Его я отыскал в одной из соседних хат. Внутри нее лежало около полутора десятка наших раненых. Некоторые из них выли и стонали. А у наших медиков уже не было морфия, чтобы облегчить их страдания.

Санитар быстро осмотрел мою руку и продезинфицировал ее. Он сказал, что у меня нет ничего серьезного, а рука болит, возможно, из-за того, что задет нерв, но с этим он ничего не может поделать. Я поспешил уйти из медпункта, где сама атмосфера была давящей и нагнетала дурные предчувствия.

Вернувшись в избу, я увидел Зоммера и Конрада, разговаривавших с Михаэлем. Оказывается, они пришли узнать, жив ли я. Они были моими настоящими друзьями.

– Пока мы вместе, мы обязательно продержимся, – сказал я им.

– Мы еще войдем в Москву, только ослабнут морозы, – сказал Конрад.

– Конечно, мы победим, – согласился Зоммер, хотя его слова и не прозвучали особенно бодро. – А теперь нужно хоть несколько часов поспать. Утром Иваны не заставят долго ждать себя.

Мы улеглись, подстелив на пол солому, которую нам удалось раздобыть в соседнем сарае. Каждый из нас очень надеялся, что русские не нападут ночью. Впрочем, на этот случай у нас были выставлены часовые, которые из-за мороза постоянно менялись.

Ночь прошла спокойно. Но на следующий день русские, по всей видимости, даже подтянули резервы. Интенсивность огня их пехоты значительно возросла. Очередную передышку мы получили только с наступлением ночи.

Наше положение не было обнадеживающим. Резервов у нас не было, и рассчитывать на чью-то огневую поддержку мы также не могли. Основные силы нашего полка находились слишком далеко от нас, и у них также на счету был каждый боец. Подобный расклад не обещал ничего хорошего. Однако нас радовало хотя бы наличие крыши над головой и стен, защищавших от русской непогоды. Мы собирались держаться до последнего.

Тем не менее мы все почувствовали огромное облегчение, когда через несколько дней получили из полка приказ об отступлении. Основанием для этого приказа стали сведения, полученные в ходе допросов пленных, а также разведданные, говорившие о том, что силы противника выдвигаются на наше направление вместе с резервными войсками, следом за которыми движутся танки. Противостоять такой огромной массе войск не мог не только наш батальон в его тогдашнем состоянии, но и более многочисленное формирование. Русские контратаковали силами, значительно превосходящими наши, и, останься мы в деревне, наша часть была бы неминуемо уничтожена.

На рассвете мы тайно подготовились к отходу и бесшумно покинули деревню. Отступая, мы опасались, что русские будут преследовать нас. Но наши опасения, к счастью, оказались напрасными. Красноармейцы, точно так же как и мы, страдали от свирепого холода. И вполне естественно, что они были рады сменить открытые позиции в лесу на теплые деревенские дома и не спешили снова на мороз.

Чтобы достигнуть очередной деревни, нам пришлось совершить двухчасовой марш-бросок, двигаясь по сугробам метровой высоты. По пути мы постоянно растирали снегом лица друг друга, едва на них появлялись желтые пятна, которые были первым признаком обморожения. Только это и позволило нам избежать более серьезных последствий.

В деревне, которую мы заняли и которая стала нашим очередным рубежом обороны, жилыми были три или четыре дома. К этому времени мы уже умели худо-бедно объясняться с жителями, используя жесты и несколько десятков русских слов, которые мы почерпнули из немецко-русских разговорников, напечатанных специально для солдат Вермахта на Восточном фронте.

Из рассказа тех, кто остался в деревне, мы узнали, что остальные жители ушли от боев к родственникам, которые жили в других местах. Хозяевам избы, которую мы заняли, видимо, просто не к кому было уходить. В этой избе жили женщина лет сорока, ее дочка лет восемнадцати и старуха. Глава семьи и сыновья, если они, конечно, были, по всей вероятности, находились в Красной Армии.

Когда наши хозяева поняли, что мы не собираемся причинять им вреда, немного расслабились. Между тем наша скованная морозом униформа и кожаные ботинки также начали оттаивать. Хозяйка приготовила картошку в мундирах, которую мы ели, не очищая, закусывая полузамерзшими луковицами. В ответ на их дружелюбие мы отдали им плитки шоколада из нашего сухого пайка.

Надо сказать, как ни примитивны были бревенчатые хаты с их земляными полами, но они защищали от непогоды и в них мы могли согреться, сидя у печки. Многие дома состояли всего из одной комнаты, в которой спала вся семья. Правда, к нашему ужасу, нам приходилось делить тепло и уют русской хаты не только с ее семьей, но и с блохами и вшами. Однако чем сильнее становились морозы, тем меньше мы переживали из-за вшей и блох!

Деревенские хаты были для нас спасительным убежищем, и во время боев мы берегли их как зеницу ока. Вернувшиеся из разведывательного выхода или отстоявшие в карауле бойцы даже не обращали внимания, если мимо них по полу пробегала мышь. Главное, что мы были в тепле. Кислый аромат тыквенного супа уже не вызывал у нас отвращения. Горячий суп согревал нашу кровь, и наши руки и ноги наконец отходили от мороза.

Когда наступала ночь, вся семья ложилась спать на печь, устланную старыми покрывалами. Мы же ночевали на соломе, которую клали для нас на пол. Если же в доме был младенец, то его люлька висела под потолком прямо над нашими головами. Несмотря на средневековые условия быта и войну, а может, именно благодаря войне, нам было уютно в этих крестьянских домах.

Нашим хозяевам всегда что-нибудь перепадало от нас, когда мы получали свои сухие пайки. Правда, продуктовое обеспечение доходило до нас далеко не всегда. В погодных условиях, которые были тогда, поставки продовольствия и всего остального очень часто задерживались по многим причинам. Колонны грузовиков преодолевали свой путь по замерзшим дорогам, лишь когда двигались позади гусеничной техники.

Горячую еду нам доставляли с батальонной полевой кухни. Ее либо несли бойцы у себя за спиной в специальных канистрах, либо привозили на санях, запряженных крестьянскими лошадьми. В некоторых случаях это был долгий и опасный путь. Поэтому порой наша еда доставалась русским солдатам, перехватывавшим ее на пути и убивавшим тех, кто должен был ее доставить. Тем не менее номинально наш ежедневный рацион на Восточном фронте был вовсе не так уж плох (и уж в любом случае значительно лучше, чем у красноармейцев). В него входило 650 граммов хлеба, 45 граммов масла или других жиров, 120 граммов сыра, 120 граммов свежего мяса, 200 граммов джема или искусственного меда, 10 граммов цикориевого кофе и две сигары или шесть сигарет «Юно». Правда, сигареты до нас доходили довольно редко, но поскольку я не был курильщиком, это мало расстраивало меня.

Но вернусь к деревне, о которой я говорил. Там мы пробыли три или четыре дня. А потом нам пришлось покинуть ее. На своем участке фронта мы не могли ничего сделать, чтобы остановить продвижение контратакующей Красной Армии. Нам оставалось только отступать и ждать перелома ситуации.

Единственной нашей радостью были письма и посылки из дома. Меня очень радовали письма от Ингрид и моей матери, в которых они рассказывали о своей жизни и моем подрастающем сынишке Курте. Кроме того, один раз они прислали мне посылку с теплыми вещами и несколько раз с продуктами. Все это ужасно радовало.

Однако по вечерам при мыслях о доме и близких, наоборот, становилось тоскливо. Они находились так далеко от нас, а мы воевали в этом далеком варварском краю. Единственное, чем мы утешали себя: мы должны были воевать, было бы гораздо тяжелее, если б русские напали на нас первыми.

К концу декабря мы были измотаны из-за всех обрушившихся на нас лишений. К этому времени изменился и наш внешний вид. Наша униформа была изодрана и выцвела из-за пыли, дождей, грязи и снега. Но нас уже не волновало то, как мы выглядим. Когда в письмах из дома нас спрашивали о нашем настроении, мы не знали, что ответить.

К этому моменту мы уже не боялись военной цензуры, ведь что может быть страшнее фронта? Но я не хотел расстраивать Ингрид и мать, а поэтому писал им о том, что все идет хорошо и я смотрю в будущее с оптимизмом. Точно такие же письма писали и Конрад, и Михаэль, и другие бойцы.

В предрождественские дни мы жили в большом блиндаже, находившемся у самой передовой. Он был рассчитан на двенадцать человек, и в нем мы могли даже стоять в полный рост. Выход из блиндажа вел прямо в траншеи. При этом наш блиндаж был достаточно безопасен, и мы могли бояться только прямого попадания в него. Крыша блиндажа была сделана из положенных в два слоя толстых березовых стволов. В нем у нас стояла железная печка, которая в сочетании с толстым слоем снега вокруг стен поддерживала в блиндаже постоянное уютное тепло. Правда, мы не топили печку в дневное время, поскольку ее дым стал бы хорошим ориентиром для врага. Однако те, кто не был в карауле в светлое время суток, прекрасно согревались в нагревшейся за ночь соломе, укрывшись шинелью вместо покрывала. У некоторых из нас было даже по две шинели: вторые шинели доставались нам от павших товарищей.

Рождественскую ночь мы провели на позициях, отражая очередную атаку русских. Мы даже забыли пожелать друг другу счастливого Рождества.

Зона боевых действий нашего батальона включала несколько деревень. Согласно теории мы должны были удерживать участок линии обороны протяженностью около километра, но в действительности нам приходилось защищать участок в три-четыре раза большей протяженности.

При этом связь между частями осуществлялась через телефонный кабель и специальные вооруженные отряды. Последние, однако, могли перемещаться только после наступления темноты. А телефонный кабель, протянутый через голое пространство, постоянно рвался из-за непогоды и вражеского огня.

Связь нужно было восстанавливать любой ценой. Нас, снайперов, нередко отправляли вместе со связистами. Мы должны были прикрывать их на случай нападения русских. Я отчетливо помню одну из первых своих подобных вылазок.

Мы выходили искать разрывы кабеля, только когда темнело. И когда стояла уже кромешная тьма, тем более что в России зимой темнеет очень рано. Со мной был Конрад и еще несколько бойцов. Мы медленно шли по снегу, который предательски скрипел под нашими сапогами. Была звездная ночь. Вокруг простирались холодные пустые равнины, в одном виде которых было что-то дьявольское. Если мы проходили мимо отдельно стоящих деревьев, то порой проваливались в глубокий снег, доходивший нам по пояс, а то и по грудь. Дело в том, что около деревьев наст был не таким прочным.

Наш маршрут казался безлюдным, но мы уже знали, как умеют маскироваться русские. У меня с собой была снайперская винтовка. Я все-таки стал рисковать брать ее на подобные задания. Конечно, попади я в плен к русским, меня ждала бы мучительная смерть, но зато винтовка могла очень пригодиться, если бы мы наткнулись на засевшего в засаде пулеметчика. Однако пока мы шли, винтовка висела у меня на плече, а в руках я сжимал свой MP-38, из которого я тут же бы открыл огонь в случае внезапной атаки русских. Несмотря на видимую безлюдность окружающего пейзажа, они могли прятаться где угодно, это мы уже знали по опыту.

Наконец мы нашли место разрыва кабеля. Связисты подошли к нему, чтобы соединить разорвавшиеся концы. И вдруг прогремел взрыв. Один из связистов погиб, другой остался без руки. Мы тут же заняли боевую позицию, ожидая, что враги сидят в засаде и атакуют нас, воспользовавшись ситуацией. Но этого не произошло. Засады на этот раз, к счастью, не было.

Впоследствии во время вылазок мы не раз натыкались на мины, оставленные русскими не только в местах разрыва, но и вообще на пути нашего следования. С этим нужно было что-то делать, и нас стали сопровождать саперы с миноискателями. Однако они сами не слишком рассчитывали на успех подобных мер. Дело в том, что миноискатели того типа, которым располагали мы, не находили мины в деревянных корпусах, а именно такие мины зачастую и устанавливали против нас русские.

В конце концов мы сами стали устраивать засады там, где проходил наш кабель. Тем, кто отправлялся в засаду, мы всей частью собирали одежду потеплее, ведь им предстояло провести не меньше часа, оставаясь неподвижными среди снега и мороза. При этом для маскировки мы пользовались специальными белыми плащами.

Пару раз находиться в засаде довелось и мне вместе с другими снайперами. Русские, как правило, приходили устанавливать мины небольшими группами от двух до пяти человек. Нам, снайперам, ничего не стоило уничтожить их, если место засады было выбрано верно. В результате уже через месяц Иваны отказались от этих своих трюков, и восстановление связи стало для нас гораздо более безопасным.

Тем не менее невероятные морозы делали нас почти неспособными вести бои. В январе ситуация нисколько не улучшилась. Поэтому время нахождения в карауле для каждого отдельного бойца было сокращено. Теперь часовые сменялись каждые полчаса. На позициях караульных лежал толстый слой соломы, но это все равно не спасало от обморожений, которые можно было получить не то что за половину часа, но и за более короткий временной промежуток. Обморожения были частым явлением. И, если я правильно помню, один бедный парень даже замерз до смерти. Тем не менее покидать караульный пост было запрещено при любых обстоятельствах.

Это было вынужденной мерой. Русские воевали на своей территории, а потому умели обращать себе на пользу даже непогоду, в том числе и нашего злейшего врага – снег. Под снегом они прорыли целую систему тоннелей, которую использовали, чтобы незаметно подбираться к нашим траншеям. Однажды им даже удалось незаметно выкрасть ночью сразу двоих наших бойцов из окопа на краю деревни. Русские всегда использовали непогоду, чтобы захватить языков.

Стараясь избежать подобной участи, караульные, дежурившие на передовой, периодически выпускали в воздух осветительные ракеты, которые парили на небольших парашютах и освещали окружающую территорию. Также, чтобы показать русским, что мы начеку, мы время от времени выпускали по одной-две пулеметные очереди. Таким образом, мы одновременно отпугивали многочисленных голодных волков, которые с наступлением ночи подбирались к нашим траншеям. Эти животные порою подходили к позициям даже целыми стаями.

Волчий вой нагонял на нас тоску и дурные предчувствия. Но даже он был лучше, чем завывание «орга́на Сталина». Так мы прозвали секретное оружие русских, которое они сами называли «катюшами».

Снаряды, выпускаемые этим оружием, скорее напоминали ракеты. Невероятный грохот взрывов, языки пламени – все это ужасно пугало наших бойцов. Когда нас обстреливали «катюши», у нас горела техника, гибли люди. Однако, к счастью, у русских было мало подобных установок и снарядов к ним. Поэтому урон, наносимый этим оружием, был не слишком ощутим. Его применение давало скорее психологический эффект.

Говоря о психологическом воздействии на нас, нельзя не сказать и о советской пропаганде. Время от времени до нас доносились усиливаемые репродукторами звуки популярных немецких песен, которые пробуждали в нас тоску по домашнему уюту. Вслед за этим звучали пропагандистские призывы на немецком. Они играли на том, что мы измотаны, голодны, а некоторые из нас успели отчаяться. Русские призывали нас: «Сдавайтесь победоносной Красной Армии, тогда вы вернетесь домой сразу после окончания войны», «Сдавайтесь! У нас вас ждут женщины для утех и много еды!»

Как правило, эти призывы вызывали у нас только озлобленность. Но были и те немногие, кто малодушничал и темной ночью переходил на сторону русских. Дальнейшей их судьбы я не знаю, но, судя по тому, что творилось в Германии после нашего поражения, думаю, вряд ли кто из перебежчиков получил обещанные блага.

Кроме призывов через громкоговорители, советская пропаганда также обрушивалась на нас в форме листовок. Мы их использовали по более подходящему назначению, хотя они и были не из самой мягкой бумаги. Поэтому мы несильно огорчались, когда постоянно кружившиеся над нами советские самолеты У-2 сбрасывали на нас листовки, но периодически они также сбрасывали на нас и бомбы.

Это была самая страшная зима в моей жизни. Но хуже всего было, когда нас, пехоту, атаковали советские танки Т-34. Эти машины были хорошо вооружены и без труда продвигались как по снегу, так и по распутице. Их броня, как я уже говорил, была очень тяжело пробиваемой. Когда русские танки заставали нас врасплох, а мы находились в траншеях, то мы вжимались в свои окопы и позволяли им проехать над нами. Сразу после этого у нас завязывался ближний бой с русскими пехотинцами, сопровождавшими танки. Во время этого боя мы также старались уничтожить и танки, бросая в них сзади гранаты. В результате даже если мы побеждали, то несли огромные потери.

Могилы своим товарищам мы рыли зимой в конце деревни или у дороги с помощью ручных гранат. Как я уже говорил, земля была настолько скована морозом, что ее не могли взять лопаты. Мы расчищали снег и, орудуя ломами, делали углубления, в которые клали гранаты. Затем мы наливали в эти углубления немного воды, которая, быстро замерзнув, надежно удерживала гранаты там, куда мы их поместили. Теперь оставалось только выдернуть чеку и со всех ног бежать в укрытие. Взрыв подбрасывал в небо огромные комья промерзшей земли. Так повторялось несколько раз, пока не получалась яма достаточного размера. После этого мы немного расширяли ее с помощью ледоруба и клали в нее тело нашего товарища. Над могилой всегда старались установить крест, сделанный из двух палок. Это все, что мы могли сделать для своих погибших, большинство из которых так и остались в безымянных холмиках на чужой земле.

И тем не менее мы продержались зиму, мы сохранили линию фронта. Все вокруг по-прежнему было белым от снега, но морозы ослабли. В начале февраля к нам наконец поступила давно обещанная зимняя одежда, в том числе и собранная жителями Германии. Она замечательно защищала от холода. И нам было бы намного легче, если б она пришла раньше. Но, так или иначе, советское наступление выдохлось к середине февраля 1942 года. К нам поступили пополнения, вооружение и боеприпасы. Светило солнце, начиналась весна. Мы надеялись, что она принесет нам победу.

Глава десятая. Летнее наступление

Вся Германия ждала от сил Вермахта нового успешного наступления летом 1942 года. Гитлер отверг планы новой атаки на Москву, считая подобные действия слишком предсказуемым шагом. Фюрер приказал сосредоточить основные усилия Вермахта на южном секторе фронта. Он стремился захватить контроль над нефтяными месторождениями Кавказа и рекой Волгой, являвшейся главной транспортной артерией, которая связывала европейскую часть Советского Союза с его остальными громадными территориями.

Осуществление целей Гитлера позволило бы парализовать военную промышленность и экономику Советского Союза, а значит, обеспечивало нам успех в войне.

8 мая 1942 года немецкая армия вновь начала свое наступление в России. Наша дивизия снова продвигалась вперед вместе с группой армий «Центр», атакуя Крымский регион Советского Союза.

Русские делали все, что могли, чтобы остановить нашу армию, но это им в очередной раз не удалось. 4 июня группа армий «Центр» вышла к Севастополю. Противник превратил этот огромный город в неприступную крепость. К нему были стянуты десятки советских дивизий, в том числе пехота, танки и артиллерия. В результате восьмимесячная осада Севастополя частями группы армий «Юг» не принесла результата. Командование надеялось, что появление дополнительных сил из группы армий «Центр» позволит взять город.

Наша деятельность как снайперов сводилась к тому, что мы уничтожали защищавших город артиллеристов, пулеметчиков, наводчиков, офицеров и даже простых солдат. Это было для нас привычным делом. Основную же работу выполняли, конечно, наши артиллеристы.

Поскольку оборона Севастополя с суши опиралась на многочисленные форты, наше командование решило применить крупнокалиберную осадную артиллерию. К городу было стянуто более двухсот немецких батарей. В большинстве из них были обычные полевые орудия крупных калибров, в том числе и сохранившиеся со времен Первой мировой.

Однако при штурме Севастополя были использованы и не имевшие аналогов в мире сверхтяжелые осадные орудия, такие, как 420-миллиметровые гаубицы «Гамма» и 600-миллиметровые мортиры «Карл». Но, что самое интересное, под Севастополем было впервые применено 800-миллиметровое орудие «Дора» (или «Швере Густав», как его называли в честь генерала, сыгравшего решающую роль в разработке этого чуда немецкой техники). «Дора» весила целых полторы тысячи тонн и стреляла снарядами, каждый из которых весил по семь тонн, на расстояние от 25 до 40 километров. И хотя в целом это орудие показало себя не слишком эффективным, но, как вспоминал Манштейн, оно «одним выстрелом уничтожило огромный склад боеприпасов на берегу бухты Северной, укрытый в скалах на глубине 30 метров».

Непосредственно в штурме Севастополя я не участвовал. Город был взят уже 1 июля. Наши части начали успешно продвигаться в сторону Сталинграда, огромного промышленного центра, названного в честь вождя русских. В то лето немецкой армии везде сопутствовал успех. В течение следующего месяца силы Вермахта отбросили Русский фронт назад на триста километров, взяв Воронеж и Ростов. Наша армия в тот период побеждала и за пределами границ России. В Северной Африке фельдмаршал Эрвин Роммель, несмотря на мощнейшее противостояние союзников, взял Тобрук, портовый город в Ливии, имевший огромное стратегическое значение. Немецкие подводные лодки появились возле Лонг-Айленда, и их команды могли наблюдать за автомобильным движением на улицах Нью-Йорка. Кроме того, немецкие подводные лодки начали действовать в территориальных водах Канады.

В боях по пути к Сталинграду каждый из нас, снайперов, каждый день убивал чуть ли не по десятку красноармейцев. Примерно в то время наша часть получила небольшое пополнение, и в наш взвод попал новый восемнадцатилетний снайпер по имени Рольф. Выглядел он даже на пару лет моложе своего возраста.

Зоммер начал расспрашивать новичка:

– Приходилось ли тебе участвовать в боях, рядовой?

– Нет, фельдфебель Зоммер! – Ответ был отчеканен достаточно бодро.

– Насколько хорошо ты умеешь стрелять?

– Во время подготовки я был лучшим в своем взводе.

– Что ж, это хорошо, – ухмыльнулся Зоммер. – Я люблю возиться с «зелеными» снайперами. У них еще не так много дурных привычек, от которых их следует отучать. Запомни, рядовой, ты должен слушаться меня. Это позволит тебе прожить немного дольше, чем если ты будешь делать иначе. Тебе это понятно?

– Так точно, фельдфебель Зоммер. – На этот раз в голосе новичка уже не было бравады. Было видно, что он боится предстоящих боев.

Потом я спросил у Зоммера:

– Дружище, не слишком ли ты запугал этого Рольфа?

– Не слишком, – ухмыльнулся Зоммер. – Из новичков следует выбивать всякую дурь, чтобы они не лезли на рожон. А если он не трус, то ничего с ним не станет плохого от моих запугиваний.

Зоммер начал обучать Рольфа точно так же, как до этого обучал меня. Однажды мне пришла в голову странная мысль. А что, если сложить пару тысяч солдат противника, убитых Зоммером, с тем количеством, которое убили все его ученики? Насколько громадной будет итоговая цифра? Впрочем, об этом было лучше не думать. У меня самого к этому времени было несколько сотен убитых врагов, правда, далеко не все мои попадания были зафиксированы официально. Однако я убивал солдат противника, чтобы не могли выстрелить в моих товарищей. Я спасал сослуживцев, я воевал за Германию. Это оправдывало меня.

В конце августа немецкие бомбардировщики начали массированные бомбардировки Сталинграда. Однако город был защищен громадными естественными преградами – рекой Доном с запада и рекой Волгой с востока. В городе и вокруг него была сосредоточена огромная армия русских, включавшая пехоту, танки и артиллерию.

23 сентября началась битва за Сталинград. Однако нам, парашютистам, было объявлено, что мы возвращаемся в Германию из-за осложнения обстановки на Западном фронте. Когда Зоммер объявил нам, что мы скоро вернемся на Родину, мы сначала не поверили ему. А потом всем взводом даже устроили небольшую пирушку в честь нашего отбытия с Восточного фронта.

Дорога до Берлина заняла у нас три недели. Небольшой отрезок пути мы преодолели в кузовах грузовиков, а дальше ехали в товарных вагонах поезда. Мы проезжали мимо Смоленска и других русских городов, через которые мы прошли с боями. Мы проехали Украину и достигли территории Польши. В Польше на стене одного из привокзальных домов мы увидели огромную полустершуюся надпись: «Передайте Германии привет от нас!» Без сомнения, она была сделана солдатами, двигавшимися на восток. Кто знает, возможно, к тому моменту, когда мы читали эту надпись, они уже давно погибли в России, так и не увидев вновь своей Родины.

Когда мы покинули Россию, почти на всех станциях и во время промежуточных остановок нас встречали медсестры-добровольцы немецкого Красного Креста с большими дымящимися чашками кофе. Мы пили кофе и шутили с ними. В их глазах мы были фронтовиками, героями. Это кружило головы молодым солдатам и заставляло улыбаться нас, бывалых вояк.

По пути мы коротали дни за игрой в карты и разговорами. Воодушевленные возвращением на Родину, мы много разговаривали о семьях и доме. Только Зоммер, как всегда в таких случаях, говорил об охоте и других посторонних вещах. К этому времени я уже знал почему. Его жена умерла от воспаления легких через несколько месяцев после их свадьбы. Детей у них не было, а Зоммер любил ее всю жизнь и поэтому жил один. Возможно, именно этим и объяснялось, что ему нравилось учить молодых снайперов и он относился к ним по-отечески.

Прибыв в Берлин, мы получили отпуска сроком на неделю. Я звал Зоммера поехать со мной, но он отказался. Домой я приехал в самом начале ноября 1942 года. Я не ожидал, что так много зданий в Гамбурге окажутся разрушенными бомбежкой. Ингрид писала мне только о незначительных авианалетах, которые они пересиживали в подвале под нашей булочной, даже не ходя в бомбоубежище. И я охотно верил в то, что эти авианалеты действительно были незначительными, поскольку именно так и оказывалось всегда до Русской кампании. К тому же я не ожидал, что британцы опустятся до того, чтобы так массированно бомбить женщин и детей.

Меня привело в шок, когда я увидел разрушенное здание всего в паре десятков метров от нашей булочной. Впрочем, сама булочная оказалась целой и невредимой. Войдя в нее, я почувствовал давно забытый и такой родной запах свежего хлеба и пирожных. Я увидел мою маму и Ингрид, стоявших за прилавком. Они обе выглядели немного постаревшими. И обе не узнали меня в первые секунды. Русский фронт очень сильно изменил меня, мое лицо вытянулось и похудело. У меня изменились манера держаться, взгляд и даже жесты. Моя униформа выглядела старой и потрепанной. Единственное, я сам, по крайней мере, был более-менее чистым и у меня не было вшей. Еще в Польше мы прошли санобработку, а по прибытии в Берлин были снова осмотрены, и в казармах у нас наконец появилась возможность по-человечески помыться. А то, представляю, как бы удивились мать и Ингрид, если бы я явился к ним в типичном обличье «фронтовой свиньи».

Я ошалело смотрел на мать и Ингрид и не мог произнести ни слова. Потом вдруг из подсобки к прилавку выскочил мальчик лет пяти. Я сразу понял, что это мой сын.

– Курт! – воскликнул я, распахивая объятия.

Но мой сынишка испугался и спрятался за Ингрид.

– Гюнтер, это ты? – разом воскликнули Ингрид и моя мать.

Они обе заплакали и разом устремились ко мне, чтобы обнять меня. А Курт продолжал стоять в стороне и испуганно смотрел на меня.

– Сынок, это твой отец! – сказала ему Ингрид, но он так и не подошел ко мне.

Это было ужасно. Из-за армейской службы, из-за войны я не видел, как взрослел мой сын, а теперь он даже отказывался меня узнавать. Это приводило меня в отчаяние.

Ингрид и моей матери потребовался целый день, чтобы убедить Курта в том, что я его отец. Зато потом он как-то сразу начал разговаривать со мной, рассказывать о своих детских радостях и горестях. К счастью, он еще не понимал, насколько опасны бомбежки, и говорил мне о том, что это похоже на приключение, когда ему с мамой и бабушкой приходится спускаться в подвал.

Один из вопросов Курта поставил меня в совершенный тупик. Он спросил меня:

– Папа, а тебе приходилось убивать врагов?

Мне не хотелось врать ему, но я не мог сказать и всей правды. Поэтому я ответил:

– Приходилось несколько раз, когда они пытались убить меня.

– Папа, хоть бы тебя никто не убил! – Курт неожиданно заплакал.

После этого мать объяснила мне, что двое моих дядей и двоюродный брат Йозеф погибли на войне. Курт слышал о том, что их убили, этим и был вызван его вопрос.

– Мама, а кто-нибудь еще из нашей родни погиб? – спросил я.

– Нет, но еще двое твоих двоюродных братьев, Карл и Ганс, пропали без вести на Русском фронте. Как ты думаешь, что могло с ними случиться?

– Что могло с ними случиться? – Я не знал, что на это ответить матери. – Возможно, они попали в плен, и они станут свободными, когда мы победим…

Что еще я мог сказать? Я не решился рассказать матери о том, что на самом деле бывает с теми, кто «пропадает без вести». Возможно, мои двоюродные братья действительно попали в плен, но русские пытали пленных и редко оставляли их в живых. Возможно, Карла и Ганса разорвала на клочки мина или бомба. Возможно, они даже просто были убиты пулями, но их командиры поленились снять с них солдатские медальоны.

С Йозефом, Карлом и Гансом я играл в детстве в прятки и во множество других игр. Мы вместе обсуждали то, кем станем, когда вырастем. И вот мы все стали солдатами. И я остался один. Я сжимал кулаки в бессильной злобе. Что ж, это давало мне еще одно оправдание в том, что я, вернувшись в строй, буду снова убивать солдат противника.

Надо сказать, на этот раз я ощущал себя дома совершенно чужим. С одной стороны, я радовался тому, что рядом со мной дорогие мне люди, что я могу наесться вдоволь и спать на мягкой кровати. С другой стороны, все это казалось таким неестественным, почти ненастоящим. Даже работа в булочной уже не радовала меня, как прежде.

Тем не менее неделя пролетела очень быстро, и я вернулся на базу в Берлин. Там я узнал, что американцы вторглись в оккупированную нашими войсками Северную Африку. А вскоре после этого наша дивизия оказалась в составе войск, занявших Южную Францию, которая до этого, несмотря на то что мы оккупировали северную часть страны, управлялась самими французами. Вряд ли это было случайной мерой. Видимо, Гитлер готовился к тому, что союзники могут ударить по нашей армии и со стороны Франции. Это удручало.

Очередное Рождество было таким же безрадостным для меня, как и все предыдущие в последние годы. Я не знал, чего ждать от будущего. Хотя тогда я еще не сомневался в нашей победе. Эта уверенность серьезно поколебалась, когда в феврале мы узнали о поражении наших войск под Сталинградом и о том, что фельдмаршал Паулюс сдался в плен. По своему эффекту эта новость была сравнима с разорвавшейся бомбой. Тем не менее мы сами радовались уже тому, что наша собственная служба идет вполне спокойно и мы не участвуем в боевых действиях. Однако в мае 1943-го мы узнали, что Африканский корпус Вермахта капитулировал в Северной Африке под ударами американских и британских войск. Это заставило нас серьезно задуматься о том, какая судьба ждет дальше нашу страну и нас самих.

Глава одиннадцатая. Бои в Италии

10 июля 1943 года британские и американские войска высадились на Сицилии. Итальянцы сдавались им почти без боя. Немецкие войска, находившиеся там, были разгромлены превосходящими силами союзников.

Моя дивизия вместе с еще несколькими пехотными и танковыми дивизиями была мобилизована, чтобы остановить наступление союзников. Думая о предстоящих боях в Италии, я не был в восторге, но я понимал, что это необходимо для спасения Германии. Враги осмелились вторгнуться в союзную нам Италию, а значит, следующей их жертвой должна была стать наша страна.

Надо сказать, наша дивизия к этому моменту была серьезно перевооружена. Вместо 37-миллиметровых противотанковых пушек мы получили 75-миллиметровые противотанковые орудия. Нам было сказано, что они пробивают броню любых типов танков союзников. Кроме того, для борьбы с танками мы получили гранатометы «панцершрек» и «панцерфауст».

Прибыв в Южную Италию, мы ожидали, что нас незамедлительно бросят в бой. Однако нас ждала совсем другая работа. Подготавливая территорию к вторжению противника, командование решило применить тактику выжженной земли, что должно было позволить существенно замедлить продвижение американцев и англичан. Поэтому в течение двух последующих месяцев мы занимались только тем, что ликвидировали телефонные линии, сжигали отели и другие большие здания, где могли бы разместиться войска союзников, устанавливали мины, взрывали мосты. Также мы уничтожали автомобили и любые другие средства передвижения, а кроме того, резали местный скот, чтобы наши противники впоследствии не смогли пополнить за счет него свои запасы провизии.

Помимо этого всего мы также принимали участие в строительстве системы оборонительных сооружений в 40 километрах к северу от Неаполя, известной как линия Барбара. Она должна была стать нашей первой подготовленной заранее линией обороны, на случай если нам придется отступать. Мы вырыли буквально километры траншей, установили многочисленные мины и противотанковые заграждения. Зоммер шутил по этому поводу:

– Из парашютистов нас сделали пехотинцами, из пехотинцев – инженерными войсками!

Однако ситуация была отчаянной. Союзникам хватило 38 дней, чтобы захватить Сицилию. Потери наших войск и итальянцев только убитыми составили 30 тысяч человек. Еще 140 тысяч солдат было захвачено в плен. Правда, это были в основном итальянцы. А Вермахту удалось эвакуировать свои дивизии на Апеннинский полуостров, несмотря на огромный флот союзников, в который входило около 300 судов, в том числе шесть линкоров, два авианосца, восемнадцать крейсеров и более ста эсминцев.

Пока мы работали, возводя оборонительные сооружения, в небе над нами постоянно разгорались воздушные бои между авиацией союзников и Люфтваффе. Впрочем, зенитная артиллерия поддерживала с земли наши самолеты, а союзники не смогли помешать нам продолжать работы.

8 сентября 1943 года Италия объявила о своей капитуляции. Двумя неделями раньше король Италии Виктор Эммануил III арестовал Муссолини и поставил во главе страны маршала Бадольо. Конечно, мы все расценивали это как предательство. Наша дивизия незамедлительно получила приказ принять участие в разоружении итальянской армии.

Это проходило довольно легко. Итальянцы оказались не только ненадежными союзниками, но и плохими воинами. Мы подъезжали к очередной воинской части на грузовиках, мотоциклах и других транспортных средствах. Наши офицеры подходили к воротам и требовали у часовых, чтобы они немедленно их открыли. Если этого не происходило, мы, снайперы, немедленно уничтожали часовых. После этого ворота взламывались.

Прежде чем гарнизон успевал что-либо понять, он оказывался уже занятым нашими войсками. Большинство итальянцев не были вооружены. Словно в мирное время, все их оружие находилось в оружейных комнатах. Меня передергивало, когда я видел трясущихся итальянцев с поднятыми руками. Они напоминали скорее овец, чем солдат. Гитлер сделал очевидную ошибку, что связался с такими союзниками, на помощь которым Вермахту постоянно приходилось бросать свои силы.

Итальянское оружие мы сгружали в свои машины, а их самих отправляли в трудовые лагеря Германии. Возможно, там от них было больше толку, чем на поле боя.

Наша база в этот период находилась около Салерно. На следующий день в середине ночи нас разбудил страшный грохот. До нас доносился разрыв за разрывом. Придя в себя, я понял, что артиллерия противника обстреливает город Салерно. Однако грохот стоял такой, что это не походило на разрывы обычных снарядов.

– Вероятно, это снаряды из крупнокалиберных орудий флота союзников, – предположил Зоммер.

Артобстрел продолжался в течение четырех часов. Еще во время него мы получили приказ занять холмы, окружавшие город, и окопаться среди них. Мы рыли окопы в темноте под грохот разрывов. Причем окопы рыла не вся наша дивизия, а несколько батальонов из разных дивизий. Многие бойцы из других батальонов еще ни разу не видели настоящего боя. Некоторых из них охватила паника. Я сам видел, как несколько бойцов плакали и молились, отложив лопаты. Это произвело на меня удручающее впечатление. В тот момент я не мог посмотреть на все происходящее со стороны и вспомнить, что когда-то и я был таким.

Наш снайперский взвод и взвод, в котором был Конрад, держались вместе. Мы вместе пережили кровопролитные бои в России, мы вместе уничтожали итальянские здания, мосты и транспортные средства, чтобы они не достались врагу. Мы привыкли к войне, среди нас не было места панике, и мы знали, что делать.

Каждый из нас начал быстро рыть окопы. И даже Рольф, самый молодой из наших снайперов, не выглядел испуганным. Все-таки он не был трусом, а опека Зоммера помогла ему стать настоящим бойцом. Когда наши два взвода окопались, разрывы снарядов раздавались не более чем в километре от нас.

Нас несколько успокаивало, что не слишком далеко от наших позиций дислоцировались три танковые дивизии Вермахта. Так, 3-я и 15-я танковые дивизии находились к западу от Неаполя, а 16-я танковая дивизия – на юго-востоке Салерно. В общей сложности эти три дивизии располагали более чем тремя сотнями танков, включая несколько новейших «тигров» и «пантер», которые могли противостоять даже лучшим образцам советской танковой техники.

Сидя в окопе, я через некоторое время заметил, что снаряды массированно обрушиваются на участки окружающей нас территории и методично приближаются к нам. Опыт подсказывал мне, что в подобной ситуации окопы нас не спасут. Я постучал по шлему сидевшего в нескольких метрах от меня Зоммера.

– Ты это видишь? – спросил я его.

– Да, пожалуй, нам пора отходить, – согласился он.

Через миг Зоммер уже орал приказ:

– Взвод, отходим!

Это было сделано как раз вовремя. Едва мы успели отбежать на сто метров, как снаряды начали взрываться совсем рядом с нашими прежними позициями. В воздух взмывали фонтаны грязи, песка и мелких камней. Мы отошли назад еще на несколько сотен метров и только после этого решили остановиться и передохнуть, прежде чем начать подъем на высокий холм.

Флотская артиллерия продолжала вести интенсивный огонь еще примерно двадцать минут. Затем снаряды стали падать реже. Они разрывались преимущественно где-то вдали, к северу от нас. Возможно, союзники обстреливали нашу артиллерию, сосредоточенную в том районе.

Мы взобрались на холм и посмотрели на пляж, находившийся к юго-западу от Салерно. Мы увидели сотни шлюпок и тысячи солдат противника, высаживающихся там. Мне тут же стало понятно, что это десант противника, в который, по всей видимости, входило более одной дивизии. Некоторые из наших пехотных частей к этому моменту уже вели огонь из тяжелых минометов, пулеметов и винтовок по десанту союзников. Однако наши враги были вооружены ничуть не хуже и также вели ответный огонь.

– Мы уничтожим по несколько противников, а потом отойдем, – отдал приказ Зоммер. – Каждый расстреляет по одному магазину, после чего начинаем отход!

Видя вспышки на концах пулеметных стволов союзников, я стрелял преимущественно по пулеметчикам. Остальная часть взвода также вела огонь, целей у нас было более чем в изобилии. Однако всего через несколько секунд пули противника засвистели рядом с нашими головами. Очевидно, вспышки на концах наших стволов также не остались не замеченными врагами. Я и другие бойцы нашего взвода спешно отошли на другую сторону холма, где мы были не видны противнику.

К нам подбежал какой-то лейтенант.

– Мужики, куда вы собрались? Отступаете?! – заорал он.

Зоммер дипломатично ответил ему:

– Мы снайперы, господин лейтенант. Мы отходим на более безопасную позицию для стрельбы с дальней дистанции.

Лейтенант выглядел очень молодо и растерянно. Было видно, что он не привык к действиям в боевых ситуациях. Он посмотрел на Зоммера так, словно хотел спросить, что делать ему самому. Зоммер уловил это и сказал:

– Господин лейтенант, не мне вам советовать, но лучше бы, если б вся наша часть сейчас отошла. На стороне противника значительное численное превосходство. Нам нужно дождаться, пока по нему сначала ударят наши артиллерия и танки. Иначе мы все просто погибнем зазря.

Лейтенант устало кивнул:

– Делайте как знаете, фельфебель. Только смотрите, чтобы ваш отход на безопасную позицию не превратился в паническое бегство. А я пока гляну сам, что там происходит, перед тем как решать, что делать дальше.

Мы прошли около двухсот метров и начали окапываться на соседнем холме. Вскоре к нам подтянулись войска, возглавляемые лейтенантом и несколькими другими молодыми офицерами. Между тем небо начало светлеть. С нового холма нам также были видны часть пляжа и позиции противника. Наш взвод вырыл девять отдельных окопов, разбившись на пары. Мы замаскировали эти окопы, собираясь из них открыть снайперский огонь по врагу.

Заняв позицию, я осмотрелся и заметил окопавшихся на соседнем холме немецких минометчиков. За холмом они были не видны противнику, но с помощью наводчика прекрасно могли вести огонь с закрытых позиций, что они незамедлительно и сделали, как только у них было все готово.

Мины, выпущенные из минометов, одна за другой обрушивались на передовые позиции союзников. Последние открыли ответный минометный огонь, но им не удалось точно определить, откуда ведут огонь наши минометчики.

Тем не менее рано или поздно мины союзников должны были попасть в цель. Этого нельзя было допустить, и я вместе с Михаэлем открыл огонь по минометчикам врага. Мы были уверены, что остальные наши снайперы в это время уничтожают пулеметчиков и снайперов противника. Поэтому мы сосредоточили все свое внимание именно на минометчиках.

Позиции нескольких других немецких пехотных частей находились гораздо ближе к противнику. На них обрушился очень плотный огонь союзников. Ребятам явно было не сладко. Мало того, по ним вскоре заработала вражеская артиллерия и минометчики. Время от времени случались прямые попадания в их окопы, тогда во все стороны летели куски тел наших товарищей, а на месте окопов появлялись громадные воронки. Это было ужасно. Впрочем, во время боя это воспринималось не настолько ярко. Наше сознание адаптировалось к постоянным смертям вокруг. А кроме того, мы ощущали себя как бы наравне с нашими погибшими товарищами, ведь мы в любую секунду могли последовать за ними. Ну и, кроме того, мы выполняли свою боевую работу, не позволяя себе отвлекаться ни на что другое. Это был единственный способ выжить. Это был единственный способ не сойти с ума.

Подобным образом мы, снайперы, сражались в течение четырех дней. Войска союзников, состоявшие из американцев, британцев и канадцев, отчаянно пытались прорваться вперед. Но их четырем дивизиям противодействовали три наши танковые и две пехотные дивизии. А ведь в той же нашей 4-й парашютной дивизии было немало опытных бойцов, чье мужество было выковано в жесточайших боях на Восточном фронте. Таким образом, единственное, что удалось противнику за эти четыре дня, это захватить Салерно и территорию к северу от города.

Однако уже 13 сентября, на пятый день боев, у большинства снайперов в моем взводе практически не осталось патронов. Однако нам наконец начало казаться, что победа будет за нами. Наша артиллерия била по пляжу. А пехота противника выдохлась в борьбе с нашими танками. Базуки и другое противотанковое оружие союзников ничего не могли сделать против наших «тигров». Мы оттесняли врага, и он ничего не мог поделать с нашим натиском.

На следующий день мы получили приказ атаковать противника всеми имеющимися у нас силами, чтобы решительно вытолкнуть союзников в море, уничтожить и захватить в плен. Этой атаке предшествовала массированная артподготовка, которая уничтожила в том числе и значительную часть вражеской артиллерии.

Однако, когда наша атака была в самом разгаре, в небе появились тяжелые бомбардировщики союзников. На нас обрушились десятки, а возможно, сотни тонн бомб. Особенно интенсивно враги бомбили наши танковые части. От разрывов огромных бомб танкистов не спасала даже прочная броня их машин. Это был кромешный ад. Наша атака захлебнулась, мы понесли очень высокие потери.

Нам пришлось отступать. Между тем число войск союзников росло. Благодаря периодическим десантам с моря у них вскоре было уже целых десять дивизий. Мы ничего не могли поделать перед лицом такого огромного численного превосходства врага, но продолжали сражаться, постоянно отходя на новые позиции.

В нескольких километрах к северу от места предыдущих боев находилась наша очередная спешно сооруженная система оборонительных сооружений – «Линия Вольтурно», воздвигнутая на одноименной реке. У нас был строгий приказ не позволить противнику пересечь ее до 15 октября. Союзники должны были заплатить дорогую цену за каждый метр захваченной ими земли. Только так мы могли рассчитывать победить их в конечном итоге.

Помимо всего прочего, мы по-прежнему продолжали проводить тактику выжженной земли. Это коснулось и города Неаполя, находившегося в нескольких километрах от позиций союзников под Салерно. Мы снова сжигали отели, уничтожали здания и транспортные средства, а наши саперы устанавливали мины. Установка мин всегда была делом опасным, поскольку многие из наших саперов были наскоро обученными новичками. Кроме того, я слышал о некотором количестве случаев, когда наши солдаты по глупости сами натыкались на мины, установленные нашими саперами.

23 сентября мы, снайперы, были вовлечены в жестокие бои, в ходе которых мы в составе батальона удерживали холм, возвышавшийся над Сорренто (это было неподалеку от Неаполя).

Отступив на этот холм с предыдущих позиций, мы успели окопаться и даже замаскировать свои окопы. Через несколько часов мы увидели приближающиеся к нам огромные силы противника. Я вряд ли ошибусь, если скажу, что там было несколько тысяч солдат.

Мое сердце учащенно забилось. У нас был приказ удерживать позиции любой ценой и не отступать без приказа. И тем не менее при виде такой огромной массы вражеских войск мне на миг захотелось выпрыгнуть из окопа. Но это было бы самоубийством. У нескольких солдат в соседних траншеях сдали нервы, и они сделали это. Их тут же настигли пули противника.

Конрад был рядом со мной. Зоммер договорился с его командиром взвода, чтобы в этом бою Конрад был моим наводчиком. Он невесело присвистнул:

– Кажется, нам конец.

– Значит, постараемся забрать с собой на тот свет как можно больше британцев и американцев, – ответил я Конраду, заставляя себя собраться.

Бой завязался через считаные минуты. На противников обрушился огонь из всех видов оружия, которые у нас были: из стрелкового оружия, пулеметов, минометов и артиллерийских орудий. Я увидел, как один из снарядов взорвался точно в центре группы наступающих британцев. Во все стороны полетели части их тел. Только от одного этого снаряда у них появилось более десятка убитых и раненых. Но криков раненых было не слышно за грохотом боя.

Британцы открыли ответный огонь. Действуя автоматически, я вдруг увидел через свой прицел британского снайпера и через миг нажал на спусковой крючок. Я продолжал смотреть на него и увидел, как в его каске возникла дыра, он задрожал в конвульсиях. Я почувствовал удовлетворение. Если бы я вовремя не уничтожил этого снайпера, он мог бы убить многих моих товарищей, а возможно, и меня самого.

Бой продолжался. По нам начала вести огонь артиллерия союзников. Один из снарядов взорвался в нескольких метрах от нашего с Конрадом окопа. Осколки пролетели над самыми нашими головами. Высунувшись после этого, я увидел, что снаряд угодил точно в окоп, находившийся неподалеку, и на его месте зияла воронка.

Сначала я не придал этому значения. Но вдруг Конрад закричал:

– Это был окоп Зоммера!

Внутри меня что-то оборвалось. Винтовка едва не выпала у меня из рук. Я схватил свой бинокль и навел его на воронку. Около нее лежала оторванная рука и другие куски плоти. Не было сомнений в том, что Зоммер погиб. Но это не укладывалось в моей голове. Внезапно пуля пролетела совсем рядом со мной, оцарапав мне щеку. Это вывело меня из оцепенения. Я отбросил бинокль и схватил свою снайперскую винтовку. Я был полон ярости, я орал проклятия, я снова и снова целился в солдат противника и нажимал на спусковой крючок, даже не выбирая приоритетные цели. Когда я расстрелял два магазина, я услышал голос Конрада:

– Гюнтер, ты не сможешь перестрелять их всех.

Я сразу осел, но потом заорал в ответ:

– Найди мне стоящую цель! Найди артиллерийского наводчика!

– Сейчас, Гюнтер! Но ты не высовывайся так из окопа, они же тебя убьют!

– Хорошо.

Несколько секунд я просто сидел на дне окопа. В голове у меня крутилась глупая мысль: «Зоммер нарушил правило номер один – не позволять себя убить».

Наконец раздался голос Конрада:

– Я вижу наводчика!

Я тут же нацелил свою винтовку в указанном им направлении. На вершине небольшого холма я увидел британского солдата с биноклем. Винтовка висела у него на плече. Без сомнения, он был наводчиком. Кто знает, может быть, именно он навел артиллерию на окоп Зоммера. Я тщательно прицелился и нажал на спусковой крючок. Расстояние было около четырехсот метров. Пока летела пуля, он успел немного повернуть голову. Я целился ему между глаз, но моя пуля вошла ему в висок. С мрачным удовлетворением я увидел, как тело вражеского наводчика рухнуло, словно мешок с песком.

Бой продолжался долгие часы. Артиллерия союзников обстреливала наш холм, и наши снаряды летели в ответ. Несколько раз враги начинали массированный пехотный штурм. Но всякий раз наш огонь заставлял их отойти. Холм защищала 4-я парашютная и еще одна пехотная дивизия, а кроме того, несколько танков «Тигр». Огонь этих танков, возможно, стал решающим препятствием на пути штурмующего противника. Союзники обстреливали танки из американских базук M1, которые представляли собой динамореактивные противотанковые гранатометы. Но они не могли пробить броню наших танков, которые успешно вели огонь по противнику из своих 88-миллиметровых пушек и 8-миллиметровых пулеметов. Правда, во второй половине дня один из наших танков был подбит пикирующим бомбардировщиком союзников. Но нашему зенитному орудию удалось сбить этот бомбардировщик.

К наступлению темноты с обеих сторон было бессчетное количество убитых и раненых. Но нам удалось удержать холм. Когда окончательно стемнело и наши саперы отправились устанавливать мины на подступах к холму, я вместе с Конрадом подполз к окопу Зоммера. Мы нашли часть останков тел, но трудно было сказать, какие из них принадлежали самому Зоммеру, а какие другому, находившемуся с ним, бойцу. Нам не удалось найти их солдатские медальоны.

Что ж, такова была судьба моего друга Ганса Зоммера. Он жил как солдат и умер как солдат. В его лице я лишился человека, который отчасти заменил мне отца. Если бы я не стал его учеником, то я вряд ли уцелел бы на той войне. Мне было очень горько от того, что Зоммер так погиб. Но тогда была война, и нам нельзя было зацикливаться на подобных вещах, иначе мы бы не выжили. А вот после войны вспоминать смерть Зоммера мне стало еще тягостнее.

Холм, возвышавшийся над Сорренто, нам, так или иначе, пришлось оставить через некоторое время. Однако вскоре мы узнали, что Муссолини был освобожден из плена парашютным десантом, осуществленным под руководством легендарного Отто Скорцени, и доставлен в Берлин. Эта новость распространялась среди войск, чтобы воодушевить нас в нашей борьбе.

Между тем я был назначен командиром взвода вместо Зоммера. Бои продолжались недели, месяцы. Наши войска отступали снова и снова. Однако мы выполняли приказ командования и как могли задерживали наступление союзников.

В тот период наш взвод вместе с саперами, пулеметчиками, минометчиками и стрелками из других частей нередко устраивал засады. Мы выбирали подходящие места на пути войск союзников, сооружали там замаскированные окопы и минировали подходы к ним, а также заранее готовили для себя пути к отступлению.

Как только передовые части противника подрывались на наших первых минах, мы открывали по ним огонь из всего имевшегося у нас оружия. Они наступали и снова подрывались на минах. Мы, снайперы, и другие бойцы за это время стремились уничтожить как можно больше врагов. Когда превосходящие силы противника подбирались к нам достаточно близко, мы отходили. Подобная тактика позволяла при относительно малых потерях с нашей стороны серьезно изматывать противника.

Надо сказать, теперь я уже сражался не только ради того, чтобы выжить самому и спасти Германию. В каждой выпущенной мной пуле были личные счеты. Я помнил руины в Гамбурге и с тревогой думал о том, что союзники вряд ли прекратили бомбардировки города. Я помнил, как погиб Зоммер.

У нас не хватало боеприпасов, и мы охотились за оружием противника. Наибольшей популярностью у нас пользовались американские самозарядные винтовки «Гаранд» M1, заряжавшиеся специальными пачками на восемь патронов. У каждого солдата было по пятнадцать таких пачек, что позволяло сделать ему 120 выстрелов. Это казалось неслыханным нам, немцам, ведь у нас полным боезапасом считалось всего 60 патронов. При стрельбе американские винтовки не уступали нашим карабинам K98k, поэтому захватить такую винтовку для нас было словно разжиться сокровищем. Американцы были превосходно оснащены боеприпасами. Если бы у нас было такое же количество боеприпасов и вооружения, нам, возможно, не пришлось бы отступать в Италии, поскольку солдаты союзников были гораздо менее опытными и отважными, чем мы.

Впрочем, многое вооружение союзников уступало немецким аналогам. Так, их базуки не шли ни в какое сравнение с нашими «панцерфаустами». Единственное, что нам еще нравилось, так это их тяжелые пулеметы «браунинг». Они были очень эффективными против пехоты и даже против некоторой бронетехники. Моему взводу удалось захватить два таких пулемета и несколько ящиков пулеметных лент к ним.

Мы ждали зимы. Мы знали, что зимы в этой части Италии крайне дождливы. А подобная погода, как мы уже убедились в России, далеко не способствует наступлению войск. Природа на этот раз оказалась на нашей стороне, и сезон дождей начался даже раньше, чем обычно.

В конце ноября наша рота охраняла один из важных мостов через реку Вольтурно вместе с двумя ротами панцергренадеров. К этому моменту щетина на моем лице стала столь густой, что скорее напоминала бороду. Мне это не нравилось, и, воспользовавшись затишьем между боями, я решил побриться.

Для осуществления этого у меня была не только бритва, но и небольшое зеркальце в изящной бронзовой оправе в виде обнаженной девушки, которая как бы держала стеклянное зеркало в своих руках. Эту вещицу я прихватил, когда мы сжигали очередной отель, чтобы в нем не могли разместиться бойцы врага.

Глядя в зеркало, я начал бриться. Но в результате я успел очистить от щетины только левую половину лица, а потом вдруг раздались крики:

– Британцы идут!

– Танки!

Я тут же отложил бритву и побежал к наблюдательному пункту рядом с мостом. В бинокль я увидел танки союзников, приближающиеся к нам. Рев их моторов был уже отчетливо слышен. Я тут же скомандовал своему взводу занять позиции. Сам я также вместе с Михаэлем занял замаскированный окоп, находившийся рядом с мостом. Мы могли быть относительно уверены, что нас не начнут издалека обстреливать снарядами, поскольку союзники вряд ли стали бы рисковать повредить мост, который был так важен для их продвижения.

Глядя на меня, Михаэль едва сдерживал смех.

– Видел бы ты себя, Гюнтер, – сказал он.

– Ладно, после боя добреюсь, – ответил я.

И вдруг мне подумалось, что мой труп с наполовину выбритым лицом, наверное, будет выглядеть прескверно. Впрочем, я не собирался позволить врагу меня убить.

Мы ждали. Нервы были на пределе. Грохоча траками, к мосту приближались пять стальных колоссов. За ними следовала пехота. Никто из нас не открывал огонь. Мы ждали, пока танки, шедшие впереди, подорвутся на наших минах. Наши мины были заложены в пятидесяти метрах от моста.

Наконец танки достигли этой роковой черты, и прогремело сразу несколько мощных взрывов. Один из танков задымился, другие начали отходить. Все они тут же открыли огонь из пушек и пулеметов. Панцергренадеры немедля начали обстреливать их из минометов. Мы, снайперы, принялись выискивать цели среди пехоты.

Один из снарядов, выпущенных танками, упал неподалеку от моего окопа. Когда он взорвался, я на миг подумал, что мне конец и я действительно стану трупом с отвратительной наполовину выбритой бородой. Но, к счастью, нас с Михаэлем даже не зацепило ни одним осколком. Все-таки наш окоп был сооружен достаточно хорошо. Я заставил себя собраться и продолжил вести огонь по врагу.

В результате боя мы вместе с панцергренадерами уничтожили множество пехотинцев противника и три танка. Остальные два танка сумели отойти.

Мы оставались настороже, ожидая новых атак. Через некоторое время ко мне прибежал связной от командира роты. Оказалось, всего в паре километров от нас союзники пытаются соорудить понтонный мост через реку. Этого нельзя было допустить, и от моего снайперского взвода требовалось помешать работе полевых инженеров.

Надо сказать, в моем взводе к этому моменту оставалось всего одиннадцать человек и пополнений в ближайшее время не ожидалось. Мы двинулись вперед, предварительно разделившись на две группы, одну из которых возглавил я, а другую Михаэль.

Когда мы достигли холмов, возвышавшихся над участком реки, где инженеры противника сооружали мост, мы сразу натянули на себя маскировочные сетки. Наши две группы заняли позиции с разных сторон моста. Нам было некогда окапываться. К тому же это могло привлечь внимание противника. И мы в качестве укрытий использовали просто неровности местности. Бойцы рассредоточились, и по моему сигналу весь взвод разом открыл огонь.

Мы вели огонь с расстояния менее трехсот метров, поэтому едва ли не каждая наша пуля попадала в цель. За несколько минут мы уничтожили не менее двух десятков полевых инженеров. Но потом по нам открыла огонь пехота противника, а следом за ней ударили и минометы.

Просматривая местность через оптический прицел, я начал искать минометчиков. И вдруг я увидел британского снайпера, который целился в меня. Прежде чем я успел нажать на спусковой крючок, этот снайпер рухнул с дырой во лбу, убитый кем-то из наших снайперов. Однако в тот момент, когда в него попала пуля, он сам, видимо, еще успел выстрелить. Правда, при этом ствол его винтовки все-таки немного сдвинулся. Возможно, всего на пару миллиметров. Но этого хватило, чтобы пуля, которая должна была попасть мне в голову, прошла немного ниже. В результате я лишился среднего и безымянного пальцев на левой руке, а мой карабин пришел в негодность. Я заорал от болевого шока.

Ко мне тут же подскочил один из ефрейторов, служивших в моем взводе.

– Сержант, успокойтесь! Сейчас я вас перебинтую. Мы позаботимся о вас, все будет хорошо.

Как только кисть моей левой руки была перебинтована, я осмотрел свой карабин. Он был вряд ли годен для стрельбы, но прицел остался невредим, и это утешало. Между тем мои снайперы уже отступали под огнем превосходящих сил противника.

Мы вернулись к своим. Нас уцелело только восемь человек. Но мы выполнили задачу и задержали возведение понтонного моста. Можно было предположить, что противнику удастся не так быстро соорудить его, учитывая, что значительная часть их полевых инженеров была уничтожена нами.

В обстоятельствах, сложившихся тогда, у нас был на счету каждый снайпер, а тем более командир взвода. Поэтому, после того как мои раны были обработаны медиками, я остался вместе со своим взводом.

Убедившись, что мой цейссовский прицел ничуть не пострадал, я установил его на другой карабин K98k и вскоре приспособился стрелять ничуть не хуже, чем раньше, несмотря на отсутствие двух пальцев на левой руке. Главное, была целая моя правая кисть. Ее указательный палец все последующее время исправно нажимал на спусковой крючок и позволил мне уничтожить еще много врагов.

Нам приходилось отступать, но тем не менее мы максимально задерживали продвижение противника. К тому моменту, когда союзники начали преодолевать вслед за линией Вольтурно линию Рейнхарда, наша рота уже фактически действовала вместе с 14-й панцергренадерской дивизией, которая, по сути, состояла из остатков других дивизий, практически разбитых за время отступления.

14 января, вконец измотанные, мы отступали с остатками панцергренадерской дивизии к линии Густава, которая была первым из укреплений нашей «Зимней линии». В линию Густава входило множество бетонных бункеров с обычными артиллерийскими и противотанковыми орудиями, средствами противовоздушной обороны и тяжелыми пулеметами. Но меня особенно впечатлило, когда я увидел встроенные в оборонительные сооружения танковые башни, которые могли вести пушечный огонь.

Замечу также, что при возведении линии Густава нашими инженерами были грамотно использованы и естественные преграды. Так, передний край этой линии примыкал к рекам Гарильяно, Лири и Рапидо. Их берега вскоре были основательно заминированы, а долины рек Гарильяно и Рапидо затоплены водой.

На нашем участке гарнизон линии Густава открыл дамбу как раз в тот день, когда мы прибыли туда. Это было 16 января. Я с удовлетворением наблюдал за тем, как прибрежная территория превращается в болото. Мне вспомнились российские дороги, состоявшие осенью из сплошной грязи. По ним было очень тяжело проезжать на машинах и даже на танках. Это позволяло надеяться, что затопление долин рек также замедлит продвижение союзников.

Наша рота была размещена в нескольких бетонных бункерах, входящих в систему обороны линии Густава. Некоторые из парашютистов также заняли пулеметные и минометные гнезда. В бункерах мы были защищены от огня противника стенами 45-сантиметровой толщины, расположенными под острым углом к поверхности земли, благодаря чему они лучше отражали снаряды и пули. Слой бетона над нашими головами также был весьма значительным. Таким образом, в бункере мы могли ощущать себя достаточно защищенными от огня противника. Более того, пространство перед бойницами было расчищено от деревьев, кустов и других естественных укрытий, чтобы враг не мог подобраться к нам незаметно. Также наших противников ждал неприятный сюрприз в виде заминированных подступов к нашим позициям.

Наш бункер находился примерно в ста пятидесяти метрах от реки. Остаток дня мы провели за изучением окружающей территории, чисткой оружия и отдыхом. Мы надеялись, что хоть здесь у нас будет несколько дней передышки.

В ту ночь мы впервые за долгое время смогли позволить себе хоть немного расслабиться и провалились в глубокий сон без снов. Однако в середине ночи нас разбудил грохот артиллерийских орудий, доносившийся откуда-то с юга. Сначала мы не придали этому значения, но потом разрывы снарядов начали приближаться к нашему бункеру, и стало окончательно понятно, что это ведет огонь артиллерия противника.

Я заставил себя подняться с койки и подскочить к бойнице. Я надеялся, что ни один из снарядов не разорвется настолько близко, чтобы меня смогли достать осколки. Через несколько секунд мне показалось, что я увидел что-то при вспышке очередного разрыва. Взяв бинокль, я вскоре заметил солдат противника на противоположном берегу реки. Это были полевые инженеры, сооружавшие понтонный мост. Я тут же приказал своим бойцам занять места возле бойниц, но не высовываться без моего приказа.

В наши бункеры была проведена связь, чтобы мы могли докладывать командованию о наступлении противника. Я подозвал к себе Михаэля и поручил ему доложить о случившемся в штаб, а сам продолжил наблюдение.

Когда в штабе узнали о том, что противник пытается соорудить понтонный мост, в нашем секторе тут же заработала артиллерия, а мне приказали выступить в качестве наводчика. После того как упал первый снаряд, я отдал команду Михаэлю:

– Скажи им, пусть возьмут на пятьдесят метров западнее.

Однако следующий снаряд также не поразил инженеров противника.

– Пусть возьмут на десять метров восточнее, – сказал я.

И третий снаряд угодил точно в то место, где полевые инженеры начали сооружать понтонный мост. От него не осталось и следа. Однако тут же в сторону нашего бункера открыли огонь пулеметчики противника. Огонь был таким плотным, что пули то и дело залетали в бойницы, ударяясь о противоположную стену. Но мы залегли позади бойниц и оставались невредимыми. Мы грамотно разместились, и даже если бы какая-то пуля отрикошетила в нас, это вряд ли привело бы к смертельному исходу или очень серьезному ранению.

Наша артиллерия продолжала вести огонь по противнику. Это продолжалось очень долго, но наконец артиллерийские снаряды перестали взрываться рядом с нашим бункером. Это означало, что артиллерия противника замолкла. Огонь пулеметов также ослаб. Вслед за этим наша артиллерия также перестала вести огонь, чтобы не тратить снаряды без крайней необходимости. Пришла наша очередь уничтожать противника. Посмотрев в бойницу, я увидел, что несколько небольших групп солдат союзников уже находятся на нашем берегу, а еще несколько лодок подплывают к берегу. Я приказал своим бойцам открыть огонь. Одновременно с нами стрелять по противнику начали пулеметчики.

Положение солдат союзников было безнадежным. Они пытались окапываться, но наши пули настигали их раньше, чем они успевали сделать более-менее полноценный окоп. Как наши бойцы зло шутили после этого боя, они успели в лучшем случае вырыть себе могилы. Причем, что самое главное, на наш берег удалось переправиться не более чем сотне солдат противника. Думаю, что на противоположном берегу и при переправе их погибло в несколько раз больше. Все-таки наши артиллеристы знали свое дело.

Огонь из наших бункеров позволил ликвидировать всех врагов, перебравшихся на наш берег. Некоторым из них удалось немного продвинуться вперед, но они тут же подорвались на минах, установленных на подходах к бункерам. Таким образом, наступление противника было остановлено еще до того, как начало светать. Тела врагов так и остались лежать там, где они были. Мы не могли даже подойти к ним, чтобы забрать оружие и боеприпасы, поскольку были отделены от них плотным минным полем.

Утро и день прошли спокойно. Противник больше не пытался устраивать атаки на нашем участке. На следующий день я получил письмо от Ингрид. В нем были очень тяжелые для меня новости. Моя мама погибла во время бомбежки. Одна из бомб, сброшенных союзниками, угодила прямо в нашу булочную как раз в тот момент, когда мама была там. Булочная была пристроена к нашему дому, который тут же загорелся. К счастью, Ингрид и Курт в это время были дома, а не в булочной, и они успели вовремя выбежать наружу. После этого они поселились у Фридриха, дяди Ингрид, на ферме под Гамбургом.

Смерть матери ошеломила меня. Если бы я был моложе и не пережил всего, что пережил к этому моменту, я б разрыдался. Но я просто снова и снова перечитывал письмо в полном оцепенении, нервно постукивая пальцами по прикладу своего карабина.

Заплакал я позже, когда уснул весь мой взвод. Я вспоминал, как мать играла со мной в детстве, как она учила меня выпекать хлеб. А как мама боялась, что меня убьют на войне! По иронии судьбы, я выжил на передовой, а она погибла, оставаясь в глубоком тылу. Я беззвучно плакал и вспоминал, вспоминал…

Когда я окончательно осознал, что больше никогда не увижу свою маму, меня охватила безумная ярость. Мне хотелось убить всех англичан и американцев. Мне хотелось убить даже Гитлера. Тогда я впервые отчетливо понял, что ему следовало остановиться после присоединения Судетов. Впрочем, ничего уже было не изменить. Со смертью матери я понял, что война действительно пришла в Германию и что теперь мы воюем за то, чтобы отстоять свою землю. Это приводило в отчаяние, но одновременно заставляло бороться до конца.

Перед тем как противник начал новую атаку, у нас оказалось четыре дня передышки. 21 января, еще до рассвета, артиллерия союзников начала обстреливать наши позиции. После этого целая дивизия американских пехотинцев попыталась пересечь реку в том же месте, что и их предшественники. Это было не самым разумным решением с их стороны. К этому моменту для обороны нашего участка была стянута дополнительная артиллерия, пулеметы и минометы. На вражеских солдат, пытавшихся переправиться, обрушился огонь из всех видов вооружения, которое было в нашем гарнизоне. Мы, снайперы, уничтожали бойцов противника меткими выстрелами с дальней дистанции. В результате пересечь реку удалось лишь небольшой части американской дивизии. Однако это им ничего не дало. Еще до полудня мы частично уничтожили, а частично захватили в плен всех, кто уцелел при переправе.

На следующий день, 22 января 1944 года, войска союзников с моря высадились на побережье в Анцио, позади линии Густава. Это серьезно осложняло нашу ситуацию, но мы уже были достаточно закалены боями, чтобы это могло сломить наш боевой дух. Нам предстояли новые тяжелые бои.

Глава двенадцатая. Анцио

22 или 23 января нас привели в состояние повышенной боевой готовности в связи с высадкой союзников на побережье в Анцио, то есть в 80 километрах от наших позиций. К этому времени до нас также начали доходить слухи, что советские войска успешно продвигаются к Польше. Мы ощущали себя зажатыми между двух огней и с тревогой думали о будущем.

Вскоре после этого нам, парашютистам, сообщили, что мы должны покинуть линию Густава и вновь соединиться с основными силами нашей 4-й парашютной дивизии, которая в этот момент дислоцировалась в Кассино и как раз получала пополнения и проходила переформирование.

Мы приехали туда на грузовиках. К нашему прибытию город уже осаждали войска союзников. По нему вела огонь артиллерия, и кругом взрывались снаряды. Один из них прямо на моих глазах поразил церковный купол.

4-я парашютная дивизия благополучно пережидала артобстрел в многочисленных траншеях в северной части города. Вскоре мы достигли бункера, в котором располагался дивизионный штаб. Наши бойцы тут же переместились в окопы. А я вместе с командиром роты отправился на доклад к руководству дивизии.

Там я узнал, что основная часть бойцов нашей роты будет распределена по другим частям дивизии, поскольку в них очень много новобранцев, которых крайне необходимо разбавить опытными бойцами. Я попытался отстоять хотя бы свой сильно поредевший взвод, убеждая полковника из штаба, насколько может быть эффективным в боевых действиях целый взвод снайперов, собранных вместе.

Но полковник был непреклонен:

– Сержант, ваши снайперы будут столь же эффективно действовать и в других частях. А их меткие выстрелы воодушевят бойцов, которые еще не нюхали пороха.

– Но, господин полковник…

Он перебил меня. Кажется, мои возражения начали раздражать его:

– Никаких «но». Свободны! – Посмотрев на мою форму с нашивками и наградами за многочисленные кампании, полковник вдруг смягчился и сказал мне вслед: – Сержант, можете составить список из трех людей, которых вы обязательно хотите оставить у себя. Я распоряжусь, чтобы их не забрали от вас.

Я решил оставить Михаэля, Рольфа, ответственность за судьбу которого я ощущал после смерти Зоммера, а еще я попросил, чтобы в мой взвод перевели Конрада. Полковник сдержал свое слово, и таким образом в моем взводе было три бойца, на которых я определенно мог положиться. Тот же Рольф, несмотря на молодость, уже успел многому научиться и привыкнуть к войне, но, что самое главное, он был одаренным снайпером.

Среди новых солдат, влившихся в мой взвод, очень многие оказались ровесниками Рольфа, а то и младше его и даже несовершеннолетними. Большинство из них, как и говорил полковник, действительно не нюхали пороха. Среди них не оказалось снайперов. Но зато они были полны решимости сражаться за Германию. Я очень надеялся, что эта решимость не пропадет после первого же боя. Новобранцы были буквально нашпигованы пропагандой и идеологией. Они были из другого поколения. В отличие от меня они не сомневались ни в едином слове фюрера. Новички не понимали, в сколь сложном положении оказались войска Вермахта, теснимые на всех фронтах, но верили, что Германия неизбежно победит, даже если ей придется в одиночку противостоять всему миру. Однако они были не так уж плохо подготовлены, и я надеялся, что от них будет толк в бою.

Впоследствии мои надежды оправдались. В моем взводе не оказалось ни одного труса, ни одного нытика. А ведь воевать нам приходилось в жутких условиях. Нас изматывали почти непрерывные бои, нас изматывала погода. Дожди шли почти непрерывно, мы постоянно были по уши в грязи, потому что даже в окопах стояла вода. Тем не менее это играло нам на руку. Союзники переносили подобную погоду гораздо тяжелее, чем немецкие солдаты.

Войска союзников в Италии к этому моменту представляли две огромные армии. Одна из них была на юге, атаковала линию Густава и продвигалась на север. Другая находилась у Анцио и пыталась продвигаться к линии Густава с севера. Мы оказались как бы зажатыми между двух гигантских клешней.

Из Кассино нас через три дня перебросили под город Камполеоне, где наши войска перегруппировывались для контратаки захваченного союзниками плацдарма у Анцио. Однако наша атака не началась незамедлительно. Нам было приказано окопаться, и мы оставались в окопах еще около недели. За это время туда прибыли 715-я моторизированная пехотная дивизия, дивизия «Герман Геринг» и половина частей 3-й панцергренадерской дивизии. Прибытие другой половины частей этой дивизии задержалось из-за авиаударов союзников, уничтоживших ряд мостов на их пути.

В середине ночи с 31 января на 1 февраля нас разбудил грохот стрельбы, доносившийся с юга. Это были разрывы артиллерийских снарядов, мин и выстрелы из стрелкового оружия. Мы все поняли: что-то произошло. Вскоре к нам прибежал связной и сообщил, что войска союзников атакуют и мы должны находиться в состоянии полной боевой готовности, чтобы выдвинуться вперед, как только получим приказ.

Этот приказ мы получили только на рассвете, хотя грохот боя не утихал всю ночь. Особенно громким он был с юго-запада, где дислоцировалась 715-я моторизированная пехотная дивизия Вермахта. Впоследствии мы узнали, что частями этой дивизии был практически полностью уничтожен батальон американских рейнджеров.

В течение двух следующих дней наш взвод поддерживал своим огнем немецкие части, находившиеся на передовых позициях. Из боев того периода мне запомнился только случай, когда во время атаки американскому солдату удалось запрыгнуть в окоп к нашему пулеметчику. Пулеметчик в этот момент менял патронные ленты в пулемете, и американец насадил его на штык, после чего развернул пулемет в нашу сторону. Но он успел дать лишь одну короткую очередь, и его прикончила моя пуля.

Артиллерия противника, в том числе и тяжелые орудия флота союзников, вела по нам крайне интенсивный огонь. И мы были вынуждены отступить в город. Войска союзников вышли к Камполеоне 3 февраля.

Наша 4-я парашютная дивизия не собиралась без боя сдавать город врагу. Едва ли не каждое здание мы превратили в опорный пункт. И мы собирались продержаться как можно дольше, ведь Камполеоне уже не доставала тяжелая артиллерия с кораблей союзников.

Мой взвод занял позиции в одном из многоквартирных жилых домов. Это было массивное пятиэтажное здание. Но в нем уже не оставалось ни одного жителя. Почти все они покинули город еще до начала уличных боев.

В доме, который мы заняли, практически все стекла были выбиты взрывными волнами. Лестница была усеяна осколками, которые хрустели под нашими ботинками, когда мы поднимались по ней. Наконец мы достигли пятого этажа. Там мы выбрали несколько квартир, из которых был хороший обзор южной части города, которая теперь превратилась в поле боя.

Надо сказать, в каждой из квартир все вещи были разбросаны в ужасном беспорядке. Либо жители собирались в крайней спешке, либо кто-то из солдат уже успел здесь помародерствовать.

Я распределил своих бойцов по позициям, особое внимание уделив размещению пулеметчиков. Впрочем, от них и от обычных стрелков было не слишком много пользы, пока враг не приблизится к нам. Я очень жалел, что со мной нет моего прежнего снайперского взвода.

Мы, оставшиеся во взводе снайперы, также тщательно выбрали свои позиции и начали наблюдение. Перед домом на расстоянии метров ста от него и дальше было множество воронок от снарядов. Когда артобстрел затих, мы увидели приближающихся рейнджеров. Они перескакивали из воронки в воронку, используя их как укрытие. Когда они были метрах в шестистах от нас, я дал команду, и мы, снайперы, открыли огонь.

Сделав пять выстрелов, я промахнулся всего два раза, что было вполне неплохо, учитывая значительное расстояние и то, что наши противники были в движении. Думаю, что результативность стрельбы Михаэля была примерно такой же или немного хуже, чем у меня. Возможно, и Рольфу удалось уничтожить хотя бы одного врага.

Американцы начали растерянно озираться по сторонам и замедлили свое продвижение. Они не понимали, откуда по ним ведут огонь. Это воодушевило остальную часть моего взвода, но я приказал никому из них не открывать огонь, пока рейнджеры не приблизятся к нам на расстояние хотя бы двухсот-трехсот метров.

По мере приближения противника нам, снайперам, становилось все легче поражать цели. Втроем мы уничтожили не менее двух десятков рейнджеров. Конрад в это время так и изнывал от бездействия. В подобной ситуации никому из нас не требовался наводчик, а Конрад, к его глубокому сожалению, так и не научился метко стрелять из снайперской винтовки.

Наконец рейнджеры приблизились к нашему дому на достаточное расстояние, и мои пулеметчики по моей команде разом открыли огонь. Только тогда американцы наконец поняли, откуда стреляли по ним. Но было поздно, к этому моменту уже весь мой взвод открыл огонь по рейнджерам. Они попытались отстреливаться, но, видимо, уже не были готовы сражаться до конца. Они потеряли слишком многих своих товарищей при продвижении в направлении нашего дома. Случившееся деморализовало рейнджеров, и не прошло и десяти минут, как они начали отступать. В результате в моем взводе был всего один раненый, а все остальные остались целы и невредимы.

– Отличная работа, – сказал я. – Бьюсь об заклад, эти шакалы не рискнут сунуться сюда до наступления темноты!

Возможно, мои слова прозвучали несколько театрально. Но мне было необходимо поднять боевой дух моих молодых бойцов. От этого в дальнейшем могло зависеть очень многое.

Тем не менее через некоторое время нашу часть города начала обстреливать полевая артиллерия противника. Несколько снарядов угодило в нижние этажи нашего здания. Однако нам это не принесло никакого вреда.

Но мы оставались начеку. Передовые окопы противника находились всего в километре от нас. Я знал, что с наступлением ночи передовые силы врага ворвутся в город и нам предстоит жестокий бой.

Однако в город входили и дополнительные войска Вермахта. Перед самым наступлением темноты первый этаж нашего здания занял еще один взвод из нашей дивизии. От этого на душе у нас стало спокойнее. Возможно, мы излишне расслабились. Никто из нас не заметил, как рейнджеры просочились к зданию, и мы услышали, что на первом этаже завязался бой.

Мы тут же устремились туда. Повесив винтовку на плечо, я вооружился своим MP-38, который всегда выручал меня в ближних боях. Однако у большинства моих бойцов, и даже у Михаэля, были только винтовки. Но зато рядом со мной был Конрад, и от этого у меня на душе было гораздо спокойнее, когда мы бегом спускались по ступенькам вниз.

Пробежав несколько лестничных пролетов, мы едва не наткнулись на двух рейнджеров. Прежде чем я и они успели что-либо сообразить, Конрад срезал их очередью из своего пистолета-пулемета. Мы вбежали в коридор.

Американские солдаты в это время были там и вели огонь по нашим товарищам, отступившим в квартиры. Они не ожидали, что кто-то ворвется и нападет на них с тыла. Мы тут же все разом открыли огонь.

Ни рейнджеры, ни другой взвод нашей дивизии сразу не успели сообразить, что произошло. Поэтому мы без труда перестреляли большую часть бойцов противника, но вдруг в нашу сторону полетела граната, которую метнул, скорее всего, кто-то из немецких бойцов, занявших оборону в одной из квартир. Мы тут же отскочили к лестнице. Но один из наших молодых бойцов не был достаточно проворным и, как выяснилось потом, получил очень серьезное ранение. И я не уверен, что врачам удалось спасти его жизнь.

Но, так или иначе, отскочив к лестнице, мы заорали по-немецки:

– Свои!

При этом Конрад как-то умудрился, несмотря на творившуюся вокруг неразбериху, добить короткими очередями еще нескольких уцелевших рейнджеров.

Бой стих. Мы отстояли здание. Двое наших бойцов побежали за находившимися неподалеку медиками. Во взводе, занимавшем первый этаж, оказалось целых семь или восемь раненых.

Прежде чем медики успели появиться, к нам прибежал связной. Он передал нам приказ передвигаться на соседний участок, на котором наступали танки противника.

В спокойной обстановке мысль о сражении с танками противника привела бы меня в ужас, но мы были разгорячены боем и не задумываясь устремились в сектор, указанный связным.

Там мы действительно увидели колонну вражеских танков, подступавшую к городу. Танковые траки оглушительно грохотали. От этого звука у меня сводило живот, мне вспоминались танки Т-34 на Русском фронте.

Позади танков союзников следовала пехота. Танковые пушки и пулеметы, равно как и пехотинцы, вели непрерывный огонь в нашу сторону, и нам приходилось прятаться за неровностями местности и углами зданий. Однако, когда танки приблизились достаточно близко, немецкие парашютисты разом открыли по ним огонь из «панцерфаустов» и «панцершреков». И вот передовые танки задымились. Мой взвод в это время вел огонь по вражеским пехотинцам, сопровождавшим танки. Мы остановили наступление. А вскоре после этого к зоне боев начали продвигаться немецкие танки, сопровождаемые панцергренадерами.

В итоге танки союзников были частично уничтожены, а частично отступили. Более того, пехота противника, уже успевшая занять ряд зданий, оказалась отрезанной от остальных сил союзников. Многие из этих пехотинцев вскоре сдались нам в плен. Но попадались и те, кто упорствовал. В этом случае нам не оставалось ничего другого, кроме как уничтожать здания, в которых они засели, огнем из танковых пушек и минометов.

К рассвету город был полностью очищен от сил противника, а вражеские войска отступили на юг. И уже днем, то есть 4 февраля, наши войска развернули наступление. В ходе его в воздухе развернулись бои между Люфтваффе и авиацией союзников. При этом самолеты союзников также старались атаковать наши наземные войска. Впрочем, и немецкая авиация в долгу не оставалась.

Однако мы продвигались вперед. Конечно, в ходе наступления мы несли значительные потери как в людях, так и в технике. Несколько наших танков было уничтожено бомбардировщиками и сухопутными войсками союзников. И тем не менее мы заставили противника отступать в течение двух дней, пока не достигли города Априлио, где войска союзников попытались прекратить свое отступление, заняв позиции в здании фабрики. Эта фабрика состояла из трех массивных кирпичных зданий. Мы атаковали их артиллерийским огнем, а потом взяли фабрику штурмом.

На следующий день фабрика была контратакована двумя пехотными дивизиями противника. Наши войска к этому моменту находились не только внутри фабрики, но и окопались вокруг нее. Мы были хорошо подготовлены к встрече с противником, однако мы не ожидали того, что он на нас обрушится с такой силой.

Нас постоянно бомбили бомбардировщики союзников, а артиллерия вела по нам столь интенсивный огонь, какого я еще не видел за все годы войны. Вряд ли будет преувеличением сказать, что на один снаряд, выпущенный нашими орудиями, приходилось двадцать снарядов, выпущенных вражеской артиллерией. В результате вокруг фабрики было больше воронок, чем окопов, а многие из окопов получили прямое попадание снаряда.

Я и мои бойцы находились в окопах в двухстах метрах позади фабрики. Во второй половине дня я принял решение отойти еще на пару сотен метров, когда снаряды противника начали падать совсем рядом с нами. Перебравшись ползком на новое место, мы сразу начали рыть новые окопы. Вскоре после того, как они были готовы, артобстрел закончился, и мы увидели, что солдаты противника начали наступление на фабрику.

Мы тут же поспешили вернуться на прежние позиции, чтобы эффективнее вести огонь по атакующим. Бой разгорелся страшнейший. Он не утих даже с наступлением ночи. Но в конце концов нам удалось отбить атаку.

В течение нескольких последующих дней масштабных боевых действий уже не было. И мы, и бойцы противника оставались на своих позициях, и возникали лишь локальные перестрелки.

Естественно, в подобной ситуации мы, немецкие снайперы, не раз выходили на охоту. У союзников также были снайперы. Одному из них удалось уничтожить несколько бойцов из нашего взвода, но мы с Михаэлем в конечном итоге убили его.

Между тем к нам каждый день прибывали пополнения. Среди них было все больше молодых и даже несовершеннолетних бойцов, а также мужчин в возрасте от пятидесяти пяти лет и старше. Боевой дух как у розовощеких гитлерюгендовцев, так и у седовласых фольксштурмистов был еще достаточно высок. Но их боевые качества оставляли желать лучшего. Впрочем, в это время мы радовались уже и таким пополнениям. Однако армия союзников также беспрестанно пополнялась свежими силами, при этом у них это были отборные, хорошо подготовленные бойцы.

16 февраля 1944 года наши войска начали очередное наступление. На этот раз перед нами стояла задача окончательно ликвидировать плацдарм у Анцио. При этом впервые за долгое время у нас даже было некоторое, хотя и незначительное, численное преимущество над противником.

Что интересно, перед началом наступления наши самолеты разбросали листовки, чтобы повлиять на боевой дух союзников. В них они могли прочитать о том, что худшее для них еще впереди и что, пока они здесь воюют с нами, евреи-уклонисты спят с их подружками, а коммунисты готовятся захватить мир. Последнее подтвердилось сразу после войны, когда половина Европы оказалась под ярмом коммунизма. Это произошло только потому, что западные страны вовремя не прислушались к предостережениям Германии.

Наступление немецких войск поначалу проходило не слишком удачно. Возглавлявшие наступление элитный учебный полк и дивизия «Герман Геринг» на первых порах не смогли ощутимо продвинуться. Ситуацию спасла именно наша 4-я парашютная дивизия. Нам удалось продвинуться почти до самой железнодорожной ветки. Дальше нас остановил яростный огонь противника с хорошо укрепленных позиций. Мы спешно начали окапываться, но не отступили.

Надо сказать, что при этом только в моем взводе погибла едва ли не половина бойцов. Все они были новичками. Михаэль грустно пошутил по этому поводу, что нам, повоевавшим в России, пули союзников уже не могут причинить вреда.

Удерживать завоеванные позиции было очень тяжело. Нас постоянно бомбили вражеские бомбардировщики, по нам вела огонь пехота противника. Однако наш успех подстегнул другие немецкие части настойчиво продвигаться вперед.

Помимо обычных танков в тех боях были применены мини-танки «Голиаф», являвшиеся новейшим оружием Вермахта. Строго говоря, официально «Голиаф» именовался спецмашиной и, по сути, являлся наземной гусеничной самоходной миной, но выглядел именно как маленький танк. Его высота была всего 67 сантиметров, а длина – 160 сантиметров. При этом каждый из столь миниатюрных танков мог нести на себе до 75 килограммов взрывчатки и имел дистанционное управление. Но, что самое главное, «Голиафы» были неуязвимы для стрелкового оружия. Их применение внесло значительную панику в ряды противника.

В результате остальные наши войска также продвинулись вперед на пять и более километров. Союзники не ожидали этого, их охватила паника. Как я узнал впоследствии, пораженные успехом нашего наступления, они спешно сжигали важные документы, находившиеся в их штабах, и вооружали даже поваров и писарей, чтобы те воевали с нами.

Интенсивные бои продолжались несколько дней. К сожалению, нам интенсивно противодействовали авиация и артиллерия союзников, а наша армия уже была не такой боеспособной, как прежде. Но тем не менее это наступление вполне можно назвать успешным. Нашим войскам удалось почти ликвидировать плацдарм в Анцио. При этом мы окружили и сковали значительную массу войск союзников, которые не могли теперь продолжить наступление на данном направлении. Наши войска также закрепились на позициях и оставались на одном месте в течение двух недель. За это время между нами и противником периодически возникали локальные бои, но в результате их мало что изменялось.

Наконец 4 марта началось то, что стало нашим последним наступлением в Анцио. Как и две недели тому назад, мы делали все от нас зависящее, чтобы прорваться вперед. Но в итоге мы лишь вышли к хорошо укрепленным позициям противника, где мы были встречены ураганным огнем. У нас уже не было достаточного количества войск и техники, чтобы взять эти позиции. Тысячи немецких пехотинцев погибли. Наступление, стоившее огромной крови нашим войскам, продлилось всего шесть дней.

После этого в боях наступило короткое затишье, и нам было объявлено, что мы снова должны перейти к обороне. И мы опять начали отступать, дерясь за каждый метр земли.

Линия Густава подверглась интенсивным атакам в ходе весеннего наступления союзников. В середине мая противнику удалось захватить Кассино, из-за чего в линии Густава образовалась существенная брешь.

С этого момента 6-й корпус союзников, который был сосредоточен под Анцио, возобновил наступление. 10-я армия Вермахта, в которую входила наша 4-я парашютная дивизия и еще несколько дивизий, начала тактическое отступление на север.

25 мая 2-й и 6-й корпуса союзников соединились. На нас обрушились объединенные силы войск противника, сражавшихся под Анцио и атаковавших линию Густава. Все, что нам оставалось, это отступать, продолжая применять тактику выжженной земли. У нас было очень мало времени на сон. Мы старались перемещаться преимущественно под покровом темноты, а время для сна выбирать днем. Так мы отступали до самого Рима.

4 июня 1944 года Рим был взят войсками союзников. Верховное командование Вермахта приняло решение не вести боев за город. Что ж, это сберегло жизни многим из нас, а возможно, и мне самому. Через два дня союзники открыли второй фронт во Франции. Они атаковали побережья Нормандии с моря, с воздуха и огромной сухопутной армией. Я оставался в Италии еще шесть месяцев, пока мне и моим бойцам не было приказано ехать в Германию. Мы должны были участвовать в крупном немецком контрнаступлении в Арденнах, носившем кодовое наименование «Вахта на Рейне».

Глава тринадцатая. «Вахта на Рейне»

В ноябре в боях на территории Италии наступило затишье. Как Вермахт, так и союзники перемещали оттуда войска для подготовки операций в Западной Европе. Нашим командованием было организовано наступление в Арденнах, целью которого было разгромить силы англичан и американцев в Бельгии и Нидерландах. В случае успешного исхода данной операции нам удалось бы переломить ситуацию на Западном фронте и высвободить войска для боев на Восточном фронте.

В целях конспирации данное наступление получило кодовое наименование «Вахта на Рейне», хотя к Рейну эта операция, безусловно, не имела никакого отношения.

Для осуществления наступления Вермахтом были сосредоточены огромные силы – 6 корпусов, в которые входило 600 000 бойцов. Правда, о бойцах следует сказать отдельно. Среди них значительный процент составляли мальчики 14–16 лет и старики – ветераны Первой мировой. Добавьте к этому еще определенное количество бойцов, наскоро выписанных из госпиталей, раны которых не были долечены до конца. В результате реально боеспособных солдат было на 100–200 тысяч меньше. В наших танковых дивизиях, предназначенных для наступления, были такие танки, как «Тигр» и «Королевский тигр», аналогов которым не было ни у союзников, ни у русских. Однако количество таких танков также, к сожалению, было ограниченным. Таким образом, наши успехи в ходе «Вахты на Рейне» были обусловлены талантом и грамотностью командования Вермахта и мужеством немецких солдат, а вовсе не численным и танковым превосходством, как это пытаются подать некоторые американские историки.

Наша парашютная дивизия вошла в состав 6-й танковой армии. Мы дислоцировались около города Прюм, находившегося всего в нескольких километрах к востоку от Сент-Вита.

Немецкое наступление началось ранним утром 16 декабря 1944 года. Когда мы начали двигаться маршем позади танковой колонны, было еще темно. В окружающей тишине рев моторов наших танков был слышен особенно отчетливо. Мы шагали по земле, покрытой снегом, а вокруг были белые деревья.

Так мы двигались около двух часов. Наконец наша часть достигла американских позиций. Там уже окапывались другие пехотные части, а наша артиллерия вела интенсивный огонь по противнику.

Естественно, мы тоже быстро вырыли окопы на случай внезапной контратаки американцев. Когда наши окопы были готовы, мы, снайперы, начали изучать передовые позиции противника. Благодаря интенсивному артобстрелу американцы не высовывались из своих траншей, так что практически никто из нас не смог сразу найти себе цель.

На американских позициях было немало бункеров, защищенных сверху толстыми бревнами. Вскоре в одном из бункеров я заметил пулеметное гнездо, откуда велся огонь в нашу сторону. Я быстро уничтожил пулеметчика и продолжил наблюдение.

Артобстрел продолжался еще полчаса, а потом в наступление двинулись танки, сопровождаемые пехотой. Я заметил, как один из немецких снайперов из другой части подобрался почти вплотную к американским позициям. Видимо, это был новичок, который не умел вести огонь с дальнего расстояния. Поначалу его выстрелы были очень успешны, но вскоре враги засекли его, и он погиб.

Бой продолжался еще около часа. В течение этого времени мне вскоре пришлось повесить на плечо свою снайперскую винтовку и, вооружившись пистолетом-пулеметом, участвовать в ближнем бою. Когда мы врывались в один из бункеров, в нас полетела граната. Мы с Конрадом едва успели отбежать за угол, а вот двум другим бойцам из нашего взвода повезло гораздо меньше, чем нам: один из них погиб, а другой был серьезно ранен. После этого мы безжалостно изрешетили из пистолетов-пулеметов всех, кто находился в бункере.

Роты парашютистов постоянно прибывали к месту боя, и вскоре остатки американских частей отступили. Мы захватили множество пленных, и вечером, сидя в окопе, я с Конрадом и Михаэлем распил бутылочку за то, чтобы дальнейший ход операции был таким же успешным. У нас появился первый проблеск надежды на то, что нам удастся переломить ход войны и окончательная победа будет за Германией.

Конрад даже шутил:

– Вы видели американских пленных. У них никакой дисциплины! Если бы я когда-то стал, к примеру, гауляйтером Америки, я бы научил их. Они бы еще стали у меня образцовыми военными!

На следующий день мы продолжили продвижение вперед. Чем дальше мы продвигались, тем сопротивление на нашем пути становилось все более упорным. Мы несли потери, но меня радовало, что все из моих старых друзей, дожившие до этих боев, оставались живы.

19 декабря мой батальон достиг Сент-Вита. В городе и вокруг него позиции удерживала американская 7-я бронетанковая дивизия. За время продвижения к Сент-Виту наша 4-я парашютная дивизия многократно подвергалась массированным воздушным атакам, в результате чего темп продвижения разных батальонов оказался неодинаковым. Мой батальон достиг Сент-Вита далеко не первым. К моменту нашего появления на восточных подступах к городу уже чернело множество остовов сгоревших танков – как немецких, так и американских. На снегу то здесь, то там валялись трупы.

На восточных подступах к городу наш путь преграждали многочисленные американские траншеи. Они были вырыты по обеим сторонам дороги, и как раз между их двумя рядами стояло два уничтоженных немецких танка. Снег вокруг окопов был черным от прошедшего боя. Наблюдая за позициями врага с безопасного расстояния (примерно метров с восьмисот), я разглядел, что в окопах находились как обычные стрелки, так и пулеметчики, и бойцы, вооруженные базуками.

Тем не менее, как я узнал впоследствии, американским войскам, занимавшим позиции в Сент-Вите, не удалось остановить продвижение наших передовых частей. Основные силы последних просто обошли город с севера и с юга, когда его не удалось взять с первой попытки. Однако через центр Сент-Вита проходило три дороги, важные для быстрого продвижения остальных наших войск. Поэтому нам было приказано взять город штурмом.

Для осуществления этого задания части 4-й парашютной дивизии должны были ударить по Сент-Виту с востока, в то время как части 18-й дивизии фольксгренадеров обходили город, чтобы ударить по нему с северной стороны.

Подготовка к штурму должна была занять несколько часов, и у нас, снайперов, было время, чтобы подобраться поближе к позициям противника, разведать ситуацию и заодно уничтожить нескольких врагов своими меткими выстрелами.

Используя неровности местности, я вместе с Михаэлем и Рольфом начал осторожно подбираться к передовым окопам американцев. Примерно в трехстах метрах от них мы выбрали подходящую позицию и начали наблюдение. Через некоторое время один из солдат, сидевших в окопе, за которым я наблюдал, зачем-то привстал. Я тут же выстрелил ему в голову. Несколько американских солдат сразу высунули головы, чтобы понять, откуда раздался выстрел. Незамедлительно в них угодили пули Михаэля и Рольфа.

Я переводил свой прицел с окопа на окоп, ожидая, что еще кто-нибудь из американцев, пытаясь понять, откуда ведется огонь, также высунет голову. Но вместо этого в нашем направлении открыли огонь сразу несколько пулеметчиков противника. Мы были вынуждены прижаться к земле и отползти назад.

Примерно через полчаса начался штурм. Он продолжался несколько часов и к наступлению темноты был в самом разгаре. Именно тогда из города вышли несколько американских танков «Шерман». Они должны были отбросить наступавших назад. Однако нам удалось поджечь из гранатометов два танка, шедших впереди. После этого остальные танки спешно отошли в город.

Происшедшее вдохновило нас продолжать штурм с удвоенной силой. Над позициями противника то и дело вспыхивали немецкие осветительные ракеты, озаряя все вокруг. Это давало нам, снайперам, возможность вести прицельный огонь, не просто ориентируясь по вспышкам на концах стволов, но тщательно выбирая приоритетные цели.

Бой продолжался всю ночь. Нашим частям удалось взять Сент-Вит только к утру.

После этого у нас был целый день, чтобы передохнуть. А на рассвете следующего дня мы вышли из города и снова устремились вперед. Погода была ясная, и слегка подмораживало. Авиация союзников воспользовалась летной погодой, и периодически наносила по нам удары по мере нашего продвижения. Когда в небе появлялись самолеты противника, мы открывали по ним огонь из всего стрелкового оружия, которое у нас было. Однако им зачастую безнаказанно удавалось сбрасывать на нас бомбы и обстреливать из пулеметов. Хотя было и некоторое количество случаев, когда нам все-таки удавалось сбить нахальных летчиков. Но, конечно, это замедляло наше продвижение.

Через неделю наше наступление выдохлось под постоянными авиаударами. Однако главная цель была достигнута. Нам удалось существенно замедлить наступление союзников в Нормандии, избежать окружения и полного разгрома немецких войск при отступлении из Нормандии и Южной Франции, а также выиграть время для организации обороны на западной границе Германии.

Тем не менее уже 8 января наши войска, задействованные в операции «Вахта на Рейне», были вынуждены начать отступление. Значительная часть наших танков была либо выведена из строя авиацией союзников, либо попросту не могла двигаться из-за отсутствия бензина. Как это ни прискорбно, но в последнем случае нам приходилось оставлять их в ходе отступления. Это вызывало у нас отчаяние. Я в очередной раз подумал о том, что война, скорее всего, проиграна.

Через два дня мы получили приказ Гитлера удерживать позиции и не отступать ни на единый метр. Это сразу напомнило мне наши боевые действия зимой в России, наши боевые действия в Италии. Все это не предвещало ничего хорошего.

В течение следующих четырех месяцев мы вели упорные бои. Ситуация с каждым днем становилась безнадежнее. До нас постоянно доходили слухи о новых поражениях немецкой армии на всех фронтах. Нам оставалось уповать только на чудо. В этот период я уже твердо ненавидел Гитлера за то, что он втянул нас во все это, но при этом считал, что если кто-то и может нас спасти, то только он.

Однако фюрер не нашел выхода из безнадежной ситуации, в которой оказалась Германия. Красная Армия подошла к Берлину, и Гитлер начал стягивать войска для его обороны. Американцы очень теснили войска Вермахта на участке, где находилась 4-я парашютная дивизия, поэтому для защиты немецкой столицы из дивизии был отправлен только один наш полк.

Глава четырнадцатая. Берлин: последняя битва

Мы выехали в Берлин вечером 16 апреля. Перед тем как погрузиться в грузовики, мы еще успели услышать по радио воззвание Гитлера. Он обещал нации, что Берлин останется в немецких руках, а наступление врагов рейха захлебнется в крови.

– Да, оно захлебнется в крови, но только в нашей, – мрачно пошутил Конрад. Он словно предчувствовал свою судьбу.

Надо сказать, к тому времени уже никто не боялся отпускать подобные шуточки и критиковать действия властей. Гестапо и партия уже практически не контролировали взгляды военных, вся эта система разваливалась буквально на наших глазах.

По дороге мы с Михаэлем и Конрадом разговаривали о том, какой будет наша судьба, если врагам Германии удастся удержать победу. Среди нас ходили тревожные слухи о том, что русские расстреливают большинство офицеров в частях, которые сдаются им в плен, а солдат отправляют в лагеря в Сибирь, где морозы еще страшнее, чем те, которые пережили мы под Москвой.

Примерно через час пути наши грузовики остановились. Мост через небольшую речушку, преграждавшую нам путь, был разрушен. Мы получили приказ продолжать двигаться к Берлину пешим маршем.

Мы шли всю ночь и часть следующего дня, пока не достигли небольшого городка, где столкнулись с колонной беженцев, двигавшихся из Берлина. Люди, проходившие мимо нас, смотрели на нас с озлоблением и укором. Во всех своих несчастьях они винили нас, военных. Это было вдвойне обидно, ведь мы, сражаясь с врагом, каждый день делали все и даже больше, чем было в наших силах.

Пригорода Берлина мы достигли вечером 17 апреля. К этому моменту мы были уже окончательно измотаны и удручены происходящим. В самом Берлине около четверти зданий оказалось в руинах. Правда, надо сказать, в городе было немало и очень крепких зданий, устойчивых к бомбовым ударам. Особенно это относилось к ряду строений XVIII века. Для их разрушения русской артиллерии пришлось обрушить буквально град снарядов на каждое из них.

Мало того, под большинством жилых зданий был глубокий фундамент. В них были многочисленные подвалы. Подобные архитектурные особенности города, само собой, были использованы для его обороны. Многие дома и подземные коммуникации были превращены в крепости. Для этого жителям Берлина было приказано рыть траншеи и оборудовать огневые позиции.

В обороне нам помогали и естественные препятствия, находившиеся в черте города. Так, река Шпрее шла через северо-западную часть Берлина, его центр и выходила на юго-восток. Южные подходы к городу были прикрыты Тельтовым каналом. Все это создавало серьезные препятствия при продвижении войск противника.

Для защиты Берлина в него были стянуты те немногие силы, которые у нас оставались. Так, город защищал LVI – танковый корпус генерала Карла Вейдлинга, однако он был укомплектован лишь отчасти и состоял всего из двух дивизий: 20-й танковой дивизии войск СС и недавно сформированной дивизии «Мунхеберг». Обе эти дивизии были истощены предыдущими боями. Кроме того, Берлин оборонялся артиллерийскими и пехотными частями, в том числе и войсками СС. Однако большинство пехотинцев были мальчишками из гитлерюгенда и стариками из фольксштурма. При этом во время сражения непосредственно за Берлин советские войска обладали едва ли не десятикратным численным преимуществом.

Только беспримерный героизм и отчаяние помогли нам продержаться так много дней. Окончательно осознав безнадежность нашего положения, мы сражались уже ради того, чтобы дождаться, когда к Берлину подойдут войска американцев и англичан. Мы понимали, что если город возьмут армии этих стран, гораздо более цивилизованных, чем Советский Союз, то участь немецкой столицы не окажется столь тяжкой. Но наши надежды были напрасными: американцы и англичане принесли Берлин в жертву Сталину и не спешили продвигаться к городу.

О боях за Берлин я не смогу рассказать подробно. Слишком много лет я старался стереть из своей памяти то, что было связано с ними. В них я потерял многих своих самых близких товарищей, а после этих боев наша Германия оказалась на коленях. Однако некоторые моменты я прекрасно помню и теперь.

Русские танки продвигались в город целыми колоннами. У нас крайне не хватало противотанковых орудий и опытных бойцов, умеющих бороться с танками. Однако у нас были панцерфаусты. Эти гранатометы действительно представляли собой чудо-оружие, обращаться с ними могли как четырнадцатилетние подростки, так и семидесятилетние старики. Но, что самое главное, «панцерфаусты» были просты в изготовлении и наши войска были обеспечены ими в достаточной мере.

Самым главным было подбить передний танк. После этого остальная колонна уже не могла двигаться вперед, и тогда на нее обрушивались новые и новые снаряды, выпущенные из «панцерфаустов». Нам, снайперам, оставалось только добивать выпрыгивавших из подожженных машин танкистов и советскую пехоту. Это приносило очень хорошие результаты на первом этапе советского наступления и даже подняло наш боевой дух. Нам казалось, что у нас есть шансы остановить продвижение Красной Армии.

Однако вскоре русские начали прибегать к абсолютно варварской тактике. Они массированно обстреливали из артиллерийских орудий район будущего продвижения войск. Но этого им было мало. После артобстрела по тому же району начинали вести огонь «катюши». И только после этого начиналось продвижение танков. Конечно, подобная тактика была эффективной. Но в результате ее применения мирные жители гибли гораздо чаще, чем военные. Русские были безжалостны к жителям Берлина. Для ведения огня по центру города они доставили из Померании крепостные орудия, которые стреляли снарядами весом в полтонны. За время сражения русские сделали по городу около двух миллионов орудийных выстрелов. В результате этого на Берлин обрушилось почти 40 тысяч тонн снарядов.

Неудивительно, что весь город был устлан дымом нестихавших пожаров. От бушевавшего вокруг огня даже ночами было настолько светло, что можно было читать газеты. Конечно, если бы они выходили в осажденном Берлине. В центре города буквально бушевал ад. Стены зданий трескались от жары, в прудах и каналах закипала вода. Мы с трудом находили в себе силы, чтобы выдерживать эту жару, мы задыхались от гари и копоти, но мы продолжали сражаться. Бои шли за каждую улицу, за каждый дом, а в домах – за каждый лестничный пролет. Мы старались как можно дороже «продать» свои жизни. Зато полиция и ряд партийных чиновников обратились в бегство. Многие из них пытались прорваться на Запад, чтобы сдаться в плен американцам или англичанам.

30 апреля советская пропаганда донесла до нас через громкоговорители известие о смерти Адольфа Гитлера. Нам не верилось в это, но вскоре эта новость подтвердилась. Как я узнал впоследствии, фюрер умер как настоящий солдат. Он отверг все предложения его подчиненных бежать из осажденного Берлина и покончил с собой, отказавшись видеть крах Германии и подписывать условия ее позорной капитуляции. Возможно, именно Гитлер был виноват в случившейся с нами трагедии, но он ушел достойно, в отличие от многих его сподвижников.

Подтверждение новости о смерти Гитлера, несмотря на мои крайне противоречивые чувства к нему, стало для меня последней каплей. К этому моменту Конрад и Михаэль уже погибли во время ближних боев с советской пехотой. Ни одного, ни другого не спас ни их опыт, ни их смелость. Я в этих боях каким-то чудом оставался невредимым. Возможно, только потому, что Ингрид беспрестанно молилась за меня в те дни.

Однако под конец битвы за Берлин я был измотан, деморализован, и моя бдительность притупилась. В результате в следующем ближнем бою я был ранен в предплечье правой руки. Рольф, ему также каким-то чудом удавалось выжить до этого времени, помог мне дойти до ближайшего пункта медицинской помощи.

Пункт первой медицинской помощи находился в подвале одного из массивных зданий. Рольф попрощался со мной на входе. О его дальнейшей судьбе мне ничего не известно.

Войдя внутрь, я увидел стол, застланный белым полотенцем, на котором лежали скальпель, пинцеты и другие инструменты. Однако меня ждали лишь две инъекции: одна в плечо и одна в ягодицу. Ни слова не говоря, медсестра расстегнула мои штаны и сделала укол. После этого она повесила мне на шею карточку и отправила на осмотр к хирургу. Происходящее напомнило мне конвейер. Раненые двигались непрерывным потоком, проходя осмотр у медиков, которые действовали как роботы. Тех из раненых, кто не мог передвигаться самостоятельно, оставляли на пункте медицинской помощи, остальных отправляли в медицинский центр, расположенный на соседней улице.

Я отправился туда вместе с еще несколькими ранеными, способными ходить. По пути меня вдруг охватил панический страх смерти. Город непрерывно обстреливался, и я боялся, что погибну по дороге и больше никогда не увижу ни Ингрид, ни Курта. Однако мы добрались благополучно.

В огромном подвале, где располагался медицинский центр, находилось более сотни раненых солдат. Но уход за ними осуществлял всего один врач, две медсестры и несколько санитарок. Моя рука к этому моменту уже начала нестерпимо болеть и сильно распухла. Меня переодели и наложили на руку шину. После этого я получил койку в одном из сырых подвальных помещений, где на трехъярусных настилах спали раненые.

Поскольку я не был тяжело ранен, то мне досталось место на самом верхнем ярусе. Потолок в подвале был низким, и поэтому, забираясь на свое место, мне пришлось согнуться. Мой сосед с пропитавшейся кровью повязкой вокруг головы предложил мне сделать глоток из его фляжки, в которой было бренди. Употребление спиртного в медицинском центре противоречило правилам, но я с радостью принял его в свое горло.

В медицинском центре были раненые из самых разных частей, но особенно много было мальчишек из гитлерюгенда. Они очень плохо переносили боль, непрестанно стонали и даже плакали. Подобная обстановка очень сильно давила мне на нервы. Чтобы отвлечься, я пытался думать об Ингрид и Курте. Но от этого мне становилось еще неспокойнее, я ведь даже не знал, живы ли они.

1 мая доктор приказал нам всем сдать оружие. Капитуляция Берлина была очевидна, и он надеялся, что захватчики не причинят нам вреда, если мы будем безоружными. Сдав оружие, с которым я не расставался долгие годы, я почувствовал себя голым и совершенно беззащитным. Впрочем, здравый смысл подсказывал, что в городе, занятом советскими войсками, от моей винтовки и пистолета-пулемета все равно было бы не слишком много толку.

Тем не менее с улицы до нас по-прежнему доносился грохот боя. Он окончательно смолк только во второй половине дня 2 мая. Я высунулся наружу, чтобы осторожно посмотреть, что происходит, и увидел вдалеке несколько советских танков, к которым были прикреплены цветы и красные флаги. Русские праздновали взятие Берлина. Они палили в воздух из всех видов оружия, которое у них было. В небо то и дело взмывали осветительные ракеты. Мне было горько, а к тому же и небезопасно долго смотреть на это, я поспешил вернуться в подвал.

Вечером до нас дошли слухи, что весь день улицы города были заполнены колоннами военнопленных, а русские солдаты разогревают себе еду на кострах, разведенных прямо напротив Рейхстага. При этом немецкие трупы, среди которых было очень много мирных жителей, в том числе женщин и детей, так и валялись неубранными на улицах города.

От подобных новостей меня охватывала жгучая злоба. Кто знает, если б у меня осталось оружие и я не был бы ранен в правую руку, я, возможно, в тот же вечер убил бы несколько русских. Правда, это наверняка стоило бы мне жизни.

На следующее утро нам было приказано выйти наружу. Снаружи нас ждали русские. Они, видимо, опасались сами спускаться в подвал, а потому ждали нас на входе с автоматами наготове.

Убедившись, что в подвале лишь раненые, советские солдаты потеряли к нам интерес. Однако во второй половине дня русские снова пришли за нами и приказали тем из нас, кто мог ходить, выстроиться в колонну и двигаться к окраине города. Пока мы строились, они подходили к солдатам, казавшимся им подозрительными, и начинали кричать на плохом немецком:

– Ты из СС!

Среди нас не было эсэсовцев, и бойцы, привлекшие внимание русских, оправдывались как могли. Тем не менее советские солдаты избили нескольких из них. А одного офицера, державшегося с захватчиками подчеркнуто презрительно, застрелили на месте. Что удивительно, русские даже не искали татуировки под мышкой на левой руке у тех, кто показался им подозрительным. Возможно, они просто не знали, что у каждого эсэсовца на этом месте была татуировка с его группой крови.

Я сам, к счастью, не показался советским солдатам похожим на эсэсовца. Однако они отобрали у каждого из нас те ценные вещи, которые у нас оставались. Так я лишился медальона, подаренного Ингрид, и своих серебряных карманных часов, принадлежавших еще моему отцу, которые исправно мне служили даже в суровые русские морозы.

Вскоре я оказался во временном лагере для военнопленных. Однако благодаря моему ранению я был непригоден для работ в России. При этом мне удалось вовремя уничтожить все свои документы, в которых упоминалось о том, что я был снайпером. Благодаря этому я был освобожден вскоре после окончания войны.

Ингрид и Курта мне удалось найти на ферме ее дяди Фридриха под Гамбургом. К моей огромной радости и удивлению, место, где находилась ферма, практически миновали бои. Мои жена и сын были целы и невредимы. А вот сам дядя Фридрих, несмотря на возраст, был призван в фольксштурм. О том, что с ним сталось, нам так и не удалось узнать даже годы спустя.

Так окончилась моя война. О тяготах жизни в послевоенной Германии и о том, как я мучился, когда мне долгие годы подряд снились кошмары и вспоминались бои, тоже можно было бы написать отдельную книгу. Но эта книга о моей службе в качестве снайпера Вермахта, и на этом ее пора закончить.

Йозеф Оллерберг. Немецкий снайпер на Восточном фронте

Пролог

С сокрушительного поражения гитлеровских войск в Сталинграде началось их двухлетнее отступление, которое вовлекло солдат обеих враждующих сторон в нечеловечески напряженное противоборство. За эти два года Восточный фронт приобрел символичное значение для каждого немецкого солдата и стал сценой бессчетных человеческих трагедий.

Об этой войне написано огромное количество трудов – репортажей, исследований, воспоминаний. Но вряд ли возможно найти подходящие слова, чтобы во всей полноте «описать неописуемое», раскрыть каждодневную борьбу за выживание, весь ужас и страх, пережитый людьми с обеих сторон. Пожалуй, есть только один способ передать это хотя бы отчасти – сконцентрироваться на судьбе конкретного человека. Однако и здесь сложно четко разграничить дистанцированные, объективные размышления военного историка и симпатизирующий взгляд биографа, увлеченного человеческой сущностью своего героя.

В центре этой книги стоит снайпер – представитель той категории солдат, которая вызывает смесь восторга и отвращения. В историографии войны зачастую забывается и замалчивается, что именно выдающиеся подвиги и героизм снайперов спасали жизни многим из их товарищей. В восприятии большинства на первый план выходит то, с каким ужасающим хладнокровием эти бойцы убивали своих жертв. Среди других солдат редко встретишь тех, кто после войны был бы обречен жить с осознанием, что на его совести так много человеческих жизней. Причем жизней не обезличенных, а конкретных людей, на которых они смотрели в оптический прицел, прежде чем нажать на спусковой крючок. Почти все снайперы молча носят это осознание в себе до конца своей жизни. Эти люди не из тех, кто будет распространяться о пережитом.

Только пятьдесят лет спустя один из лучших немецких снайперов решился нарушить молчание и в длинных беседах с биографом рассказать ему свою историю войны. Читая эти исключительные страницы об армейской службе немецкого снайпера, мы можем на некотором отдалении увидеть настоящее лицо войны или, по крайней мере, то, какой она выглядела глазами солдата пехоты, сражавшегося на фронте.

Неизбежно, что по прошествии столь долгих лет многие из воспоминаний потеряли былую отчетливость, и только самые драматические эпизоды сохранились в памяти с былой яркостью. Биографу пришлось собирать по частям эти обрывки информации, чтобы составить из них связный и читаемый рассказ. Естественно, что в ходе такой работы особенно важным было заполнить все белые пятна, для чего биографу пришлось выступить также в качестве исследователя-историка.

Еще одну из проблем, возникших у биографа в ходе работы, можно прекрасно выразить немецкой поговоркой: «Победитель прав всегда, проигравший – никогда». В то время как выдающиеся мастера меткой стрельбы русских и их союзников чествуются как герои, немецкие снайперы даже в их собственной стране оцениваются как грязные убийцы. По этой причине главного героя данного исследования нужно было защитить, изменив его имя. Также и многие другие имена на страницах этой книги вымышлены. Но все события, изложенные здесь, подлинные.

Йозеф Оллерберг до войны был плотником из небольшой деревушки около Зальцбурга. В первые дни июля 1943 года он оказался вовлеченным в нарастающий вихрь событий на Восточном фронте. Соответственно, до окончания войны в мае 1945 года его жизнь стала вертеться вокруг его товарищей из 2-го батальона 144-го горнострелкового полка 3-й горнострелковой дивизии. Солдаты этого подразделения преимущественно были набраны в Альпийском регионе. Подобная этническая общность, без сомнения, стала одной из главных причин их высокого боевого духа, примеры которого можно будет не раз увидеть в ходе дальнейшего повествования.

Суровая зима сжимала солдат Восточного фронта своими ледяными руками. Холод ощущался физически. Десятки тысяч солдат из 6-й немецкой армии в Сталинграде были принесены в жертву без надежды на спасение. Это произошло по причинам, которые и сегодня выглядят сомнительными. Поражение немцев в Сталинграде стало мощным поворотным моментом в судьбе Вермахта, который до этого достигал очень значительных успехов. Наступление, которое привело гитлеровскую армию к такой катастрофе, осуществлялось энергично, но без достаточного планирования. В результате противоборство переросло для немцев в оборонительную войну, которая закончилась в Берлине с красным флагом Советской армии, реющим над крышей Рейхстага. Этот флаг стал предвестником грядущего пятидесятилетнего разделения нации. Германия перенесла свой Судный день среди руин ее городов и культурных достижений.

3-я горнострелковая дивизия, которая находится в центре данной работы, сражалась на юге Сталинграда зимой 1942 / 43 года. С уничтожением 6-й армии она оказалась беспомощной при дальнейшем зимнем наступлении русских. Противостоя численно превосходящему противнику с величайшими усилиями и неся неописуемые потери в людях и технике, эта дивизия смогла вырваться из окружения. Лишь благодаря этому ее бойцы избежали судьбы, постигшей их товарищей в Сталинграде. После свирепых боев в районе Миллерово и прорыва на соединение с новой немецкой линией обороны в Ворошиловске 144-й горнострелковый полк сократился до четверти от своей регулярной боевой численности.

Около Ворошиловска полк закрепился. В последующие шесть месяцев в него поступала новая материальная часть, а численность бойцов была восстановлена за счет новобранцев. Если сравнивать с битвами, через которые 144-й полк прошел зимой, то здесь он имел дело не более чем с мелкими перестрелками и беспокоящим огнем противника. Кроме этого, лишь иногда случались столкновения между боевыми патрулями и позиции полка изредка подвергались артобстрелам. Но зато постоянной была угроза со стороны русских снайперов, чьими жертвами в основном становились только что прибывшие в полк неопытные новобранцы. Из-за недостатка в тяжелых пехотных орудиях немцы оказались в немалой степени беспомощными перед лицом этого феномена. Лишь в крайне редких случаях им удавалось засечь позицию русского снайпера и выстрелить по нему из средних пехотных орудий, таких, как минометы, пулеметы и легкие противотанковые пушки.

Было очевидно, что полку требуются собственные снайперы.

Глава первая. Переступить черту

Солнечное летнее утро на Восточном фронте только начинается. В сыром рассветном воздухе ощущается пряный запах земли и травы. Но снайпер не обращает внимания на природу вокруг, он не может себе позволить сейчас отвлечься на это. Все его чувства напряжены. Он напоминает хищника, выслеживающего жертву. Глядя в бинокль, он снова просматривает подступы к русской линии фронта. Где-то там находится хорошо замаскированная позиция его врага, русского снайпера, который за последние несколько дней убил девять его товарищей. Этот русский должен быть профессионалом, потому что я уже два дня безрезультатно ищу его позицию. Но когда пуля этого снайпера на рассвете поразила девятого стрелка, меня охватила уверенность, что я смог определить примерное направление, откуда был сделан выстрел.

Вот, наконец, и признак, который выдает врага. Внизу у края кустарника пучки травы расположены как-то неестественно. Мой пристальный взгляд сконцентрировался на этой точке. Да, именно здесь он и укрылся. Я почувствовал прилив адреналина, когда распознал неясные черты оптического прицела и винтовочный ствол, на дульном срезе которого вдруг мелькнула вспышка. Оглушенный грохотом выстрела, я смог увидеть пулю, летящую в меня. Я лежал, словно парализованный, и не мог спастись. С глухим ударом пуля вошла мне прямо в середину лба, и моя голова и мысли разорвались во вспышке света.

В этот самый момент я прихожу в себя, вырываясь из глубокого сна. Мое сердце бешено колотится. У меня такое чувство, что я только что вернулся из сурового 1944-го в сегодняшний день. Медленно я заставляю себя собраться, но даже и не думаю о том, чтобы поспать еще хоть немного. Через открытое окно спальни до меня доносятся приглушенные звуки ночи и воздух, такой приятный и свежий, каким он может быть только в начале лета. Я встаю, подхожу к окну и глубоко втягиваю ночной воздух в сжавшуюся грудную клетку.

Сделав несколько вдохов и выдохов, я задерживаюсь взглядом на силуэте зальцбургских Альп, над которыми висит тревожно красивая луна. Такая же ясная, как луна, висевшая над русской степью в конце лета, когда крохотный поезд с пополнением, боеприпасами и провиантом для фронта с грохотом несся через бескрайнее пространство. Я вспомнил, как сидел у открытой двери вагона и был полон напряженного нетерпения перед приближающейся солдатской жизнью. «Мы были несчастными безрассудными желторотыми птенцами», – сказал я себе, и прошлое само ворвалось в мои мысли. Как и много раз до этого за все прошедшие годы, эпизоды из моей военной жизни сами возникали перед глазами. Некоторые из событий, происшедших пятьдесят лет назад, вставали в памяти столь отчетливо, словно они случились вчера.

Родившись в семье плотника в сентябре 1924 года, я вырос в деревне федеральной земли Зальцбург. Я провел беззаботную юность, воспитываясь на консервативных ценностях, таких, как патриотизм, исполнительность, верность долгу и покорность властям. Именно то, что эти убеждения были столь глубоко в меня заложены, позволило мне принять свою дальнейшую судьбу с таким фатализмом. Я собирался во всем пойти по стопам отца и изучал ремесло плотника, чтобы в один прекрасный день самому стать во главе семейного бизнеса. Грядущую военную службу я воспринимал одновременно и как обязанность, и как честь, поскольку солдаты пользовались значительным уважением в обществе. Воинская служба рассматривалась молодыми людьми как увлекательное средство обрести жизненный опыт, дающий им новые основания для самоуважения и чувство достигнутой зрелости. Я был продуктом социальных и политических условий своего времени. Мое детство прошло под влиянием и контролем строгой идеологической политики Третьего рейха, которая культивировала чувство национального самосознания, консервативные идеалы и готовность к военной службе – особенно среди молодых людей, – преследуя свои политические цели. И это было естественным для молодого человека моего возраста пойти добровольцем в войска Вермахта, чтобы поддержать устремления своего правительства силой оружия.

Спустя почти три года войны, когда Вермахт шел маршем от одной победной кампании к следующей, многие молодые люди буквально боялись упустить свой шанс принять участие в боях, поскольку, согласно пропаганде того времени, последняя победа была уже на видимом отдалении. Для деревенских юношей, ничего не знавших о суровых и безжалостных реалиях войны, осенний день 1942 года, когда они заявили о своем порыве пойти на военную службу, был предметом особой гордости. Мэр произнес короткую речь о службе земле отцов и о героической борьбе против большевизма. Оркестр пожарной бригады весело играл им, и несколько красавиц из Союза немецких девушек прикрепили маленькие букеты на лацканы будущих героев. Мысль о возможности оказаться убитым или стать инвалидом не приходила в голову ни одному из них, но шесть из молодых людей, гордо позировавших для группового портрета, погибли за два последующих года. Впрочем, до этого было еще далеко. Через несколько месяцев они прибыли на службу, полные самых радужных надежд.

После окончания учебы, в январе 1943-го, я, восемнадцатилетний, как почти все молодые люди из моего региона, был призван на военную службу в горнострелковые войска, базировавшиеся в округе Куфштайн в Тироле. Получив снаряжение, я и мои товарищи через десять дней были переброшены в Миттенвальд для прохождения базовой пехотной подготовки. Через шесть месяцев изнурительных тренировок я стал пулеметчиком. За все время моей подготовки тема снайперов, как тактический аспект пехотных боев, не упоминалась вовсе. Мне довелось услышать лишь несколько уничижительных замечаний о русских снайперах и женщинах с «дробовиками», которых пулеметчики должны уничтожать решительно и безжалостно.

Подготовка была тяжелой, но проходила без суеты, какая бывает в армии в мирное время или на ранних этапах войны. Наоборот, все было сконцентрировано на подготовке молодых людей – хотя бы физической – к трудностям, с которыми они столкнутся на поле боя, и к обучению их доскональному знанию своего оружия. В частности, инструкторы, имевшие фронтовой опыт, пытались передать умения, приобретенные ими в боях. Они знали о драматически высоких потерях среди посылаемых на фронт в качестве пополнения новобранцев, которых сразу же ошеломляла ужасная реальность войны. Неожиданно открывавшаяся перед новичками безжалостная жестокость боя вызывала у многих из них неконтролируемую панику и желание убежать. Однако хотя такое поведение и могло спасти их в былые времена, но в век сложных орудий войны, убивающих со значительного расстояния, подобное приводило к гибели.

Тщательные тренировки позволяли подготовить каждого к моменту встречи с врагом, но они мало помогали контролировать естественный инстинкт убегать от опасности. В последние минуты перед боем, еще до его начала, каждый должен решить для себя, сможет ли он спокойно взглянуть в лицо войны или нет. Именно тогда становится ясно, кто настоящий воин, для которого сражение – вторая натура, а поле боя – дом, где приходится вечно стоять перед выбором – убить или быть убитым. Только из такой кузницы военной реальности выходят снайперы – солдаты, которые знают, как сохранить мозг ясным, кто способен действовать на передовой в огне сражения и кто знает, как с максимальным эффектом владеть своим оружием – винтовкой с оптическим прицелом. Только такие солдаты удостаиваются имени «снайпер».

Я и мои товарищи получили назначение в 144-й горнострелковый полк, который тогда находился еще в южной части Восточного фронта около Ворошиловска. Мы оказались среди одного из последних пополнений, направляемых в этот полк для восстановления его полной численности. Но перед отправкой на фронт мы получили трехдневные отпуска. Правда, эти три дня прошли так быстро, что мы и глазом не успели моргнуть. Для многих из нас это стало последней возможностью в наших молодых жизнях повидать свои семьи и сказать: «Прощай».

Во время этой короткой встречи с родными будущее казалось неясным. Моя мать гладила меня по голове при каждой возможности и всячески старалась проявить заботу обо мне. Мой отец, солдат Первой мировой войны, прятал свое беспокойство за молчанием и упорной работой. Но вот наступил неизбежный день расставания. Когда я вошел в автобус, который должен был отвезти меня обратно в бараки Миттенвальда, моя мать была вся в слезах. Отец обнял меня, прощаясь, хотя не делал этого никогда раньше, и, с трудом сохраняя хладнокровие, шепнул на ухо: «Позаботься о себе, мальчик. Я больше всего желаю, чтобы ты вернулся невредимым. Но это в руках божьих». Когда автобус тронулся, я лишь один раз махнул родителям рукой и неожиданно отвернулся с застывшим выражением лица. Иначе я потерял бы самообладание, которое и без того сохранял с большим трудом.

Немцы с тревогой наблюдали, что в районе 3-й горнострелковой дивизии Красная Армия, усиленная прибывшими поставками нового американского оружия, приготовилась к крупному наступлению на Донецкий бассейн и Украину. Следовательно, каждого человека, увеличивавшего боевую численность немецких частей, в них встречали радушно. Я и мои спутники провели много дней в дороге по бесконечной русской степи в застеленных соломой вагонах для скота до того, как достигли места назначения – Донецкого бассейна. Наше прибытие в Ворошиловск совпало с началом атаки русских. Не дав нам ни малейшего шанса адаптироваться к фронтовой жизни, на следующий день после прибытия нас бросили в бой за Редькино ущелье, который оказался невероятно тяжелым и принес значительные потери. В сравнении со средним пехотинцем мне выпала по-настоящему тяжкая доля, поскольку 3-й горнострелковой дивизии до самого конца войны приходилось действовать в неестественных для подобного рода войск условиях в южном секторе Восточного фронта, всегда находясь в гуще боев. Потери в ее частях были практически невероятными. Пропорционально они были значительно выше потерь во всей остальной армии.

Донецкий бассейн с его огромными запасами угля представлял собой важный регион добычи сырья, а потому был крайне важен для обеих противоборствующих сторон. Угольные шахты с гигантской системой тоннелей не были полностью очищены от войск противника наступающими немцами. За спиной у войск Вермахта оставались целые русские части, спрятавшиеся в тоннелях, которые потом нападали на ничего не подозревавших немецких пехотинцев. В результате происходили кровопролитные ближние бои, которые могли продолжаться даже в тоннелях.

Советские войска успели энергичной атакой прорваться через немецкие линии обороны до того, как я достиг фронта. Теперь они стремились расширить занятый плацдарм. Командир 3-й горнострелковой дивизии оценивал ситуацию как очень шаткую, а потому нанес контрудар без дальнейшей подготовки и перегруппировки своих сил. Это привело к успеху, но победа была куплена ценой огромных потерь среди пехотинцев.

Я и другие проходившие подготовку вместе со мной стрелки прибыли к месту назначения на рассвете 18 июля 1943 года. К расположению части мы подходили безмолвно. Мы были задумчивы, на наших лицах были написаны тревога и нервозность. У каждого, кто встречался нам на пути, был свой способ совладать со страхом, найденный ранее. Опытные бойцы с мрачным выражением лица жевали корки хлеба, или курили, или просто заставляли себя собраться так, что на их лицах не отражалось ни одной эмоции. Но новобранцам оказалось гораздо труднее побороть свою нервозность. Мы были напряжены и беспокойны. Многих из нас без конца тошнило. Не зная по опыту о том, что должно произойти дальше, я воспринимал странные сцены происходящего, отчетливо ощущая страх. Я не мог даже есть, мой желудок восставал против любой пищи, а тело потрясывалось, как желе. Я не мог сдвинуться с места. Но в этой критической ситуации мне повезло. Командир моего отделения был очень опытным и закаленным в боях человеком, но при этом он со вниманием и сочувствием относился к новичкам, попавшим в его часть. Он увидел, насколько я испуган, и сказал мне, стараясь ободрить:

– Дыши глубже, парень. Думай только о своем пулемете и стреляй, как тебя учили. Будь внимателен ко мне и моим приказам. Я забочусь о своих ребятах, и если тебе придется действительно туго, я буду с тобой. До сих пор я вытаскивал свою часть из любой передряги. Мы не бросим никого из своих.

Сочетание еще сохранявшейся во мне юношеской наивности и доверия, которое сразу вызвал у меня командир нашей группы, позволило мне найти в себе силы, чтобы преодолеть тревогу, собраться. Это и помогло мне выстоять среди событий, сопровождавших мое боевое крещение.

Было почти 5.00, когда горные стрелки начали контратаку. Она началась с огня немецкой артиллерии, размещавшейся позади позиций, занимаемых мной и другими солдатами. Стрелкам было отлично видно, как на местности перед ними с глухим, тяжелым звуком от земли отрывались огромные комья, взмывая фонтанами в чистое утреннее небо. Мне было неприятно слышать эти абсолютно новые для меня звуки, смешивающиеся с бесконечным грохотом выстрелов и воем шрапнели. Я и другие стрелки припали к земле на своих позициях и с замиранием сердца ждали приказа идти в атаку.

Артподготовка продолжалась около двадцати минут. Когда орудия затихли, я неожиданно уловил странный звук. Это по-звериному орали раненые русские. Приказ к атаке раздался, когда ужас все сильнее стал нарастать внутри меня. Все напряжение и нервозность неожиданно трансформировались в одно сплошное движение вокруг. Вихрь боя, начавшегося так кроваво, начал затягивать в свою воронку и немецких пехотинцев. Внезапно на наших позициях стали взрываться русские гранаты. Как только я вскочил, сразу услышал жужжащий звук, за которым последовал разрыв. Справа от меня товарищ, молодой парень-ровесник из Берхтесгардена, изучающе смотрел на свою разорванную форменную куртку, через дыру в которой с каждой секундой все сильнее и сильнее вываливались его кишки. После нескольких секунд шока этот парень начал истошно орать, пытаясь запихнуть свои кишки обратно. Мне хотелось помочь ему. Я опустил свой пулемет, но командир отделения тут же ударил меня по спине и заорал: «Вперед! В атаку! Ему не помочь. Прикрывай огнем своих товарищей!»

Когда я вышел из оцепенения, раненый неожиданно затих, со странным застывшим взглядом опустился на колени и рухнул головой на землю. Но я был уже в двадцати метрах от него и не видел этого. Мысли улетучились у меня из головы, меня направляла примитивная воля выжить. Смерть, ранения и страх потеряли былое значение. Мое сознание сузилось до стрельбы, перезарядки оружия, бросков вперед, поисков укрытия и наведения пулемета на врагов. Я превратился в животное, борющееся за свою жизнь. За время боя не на жизнь, а на смерть наивный молодой человек превратился в воина в исконном понимании этого слова. Смесь страха, крови и смерти подействовала на меня, как наркотик, который, с одной стороны, опьяняет, но с другой – угнетает, поскольку не только обозначает собой переступление черты, за которой конец «человеческой невиновности», но также уносит прочь надежды на будущее. Убийство стало ремеслом, захватившим меня. И судьбе было угодно, чтобы я достиг в нем наивысшего мастерства.

Наша группа осторожно пробиралась по кустарникам, пока не угодила в засаду. Противник прятался на расстоянии около двадцати метров. Один из наших стрелков без слов упал от града внезапных автоматных очередей. В ту же секунду я ответил огнем из своего ручного пулемета, и остальные солдаты из нашей группы смогли залечь в укрытие. Затем они забросали позицию противника ручными гранатами и бросились вперед, прикрывая огнем друг друга, но враг словно испарился. Немного впереди, в густом кустарнике, они нашли четырех мертвых русских, лежавших перед мастерски замаскированным входом в шахту. Убитые выглядели крайне истощенными и бледными. Вероятно, они прятались в тоннеле не один месяц.

В шахту вели свежие следы. Любопытство подтолкнуло нескольких стрелков полезть туда. С карабинами наготове они скрылись под землей. А через несколько минут я услышал глухие звуки выстрелов из глубины шахты. Вскоре после этого немецкие солдаты, шатаясь, вышли наружу. Они были мертвецки бледны и растеряны. Но задавать вопросы не оставалось времени. Сектор атаковала рота русских, и стрелков захватил водоворот боя.

Неослабевающее противоборство продолжалось до сумерек, которые наступили около десяти вечера. Мне казалось чудом, что я в отличие от многих своих товарищей пережил этот день. Теперь моя рота отходила обратно к позициям, откуда началась утренняя атака. Из-за недооценки сопротивления русских атаку нужно было начинать снова на следующий день. Обе стороны получили возможность перегруппироваться. Передышка использовалась на то, чтобы осмотреть и перевязать легкие ранения тех, кто остался способен продолжать воевать, а также чтобы принести на позиции провиант и боеприпасы. Сидя с коркой хлеба, банкой рыбных консервов и сигаретой, немецкие бойцы разговаривали о самых главных событиях, происшедших за день. Это стало первой возможностью для меня спросить у выживших товарищей о том, что же все-таки произошло в тоннеле. В коротких фразах, до сих пор явно пребывая в шоке от того, что они увидели, двое из выживших стрелков рассказали о невероятном случае. Но, возможно, невероятные случаи такого рода происходили на той войне каждый день.

Нащупывая дорогу в полутьме тоннеля, примерно через пятьдесят метров они обнаружили с трудом различимую выемку в стене, откуда невыносимо воняло. Им понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к темноте. И тогда перед ними предстала ужасающая картина. В углу на корточках бок о бок сидели двое русских. А неподалеку от них – тщательно законсервированные останки двух человеческих тел, лежащие на ящиках для патронов. Консервировали их, явно закоптив над огнем. В другом углу за кучей экскрементов лежали их кишки, которые уже начали разлагаться, и обгрызенные кости. Трясясь от отвращения, один из стрелков, немного умевший говорить по-русски, спросил у двоих уцелевших, что произошло.

Они ответили, что их, тридцать пять бойцов, оставили в этом тоннеле, когда русские отступали, со строгими указаниями оставаться в укрытии и удерживать позиции до начала контратаки Красной Армии. Шел месяц за месяцем, но контратака не начиналась, и у них очень скоро закончилось все продовольствие. Офицер, остававшийся с ними, тем не менее настаивал, чтобы они следовали приказу. А когда многие солдаты стали требовать немедленного отступления, он застрелил двух самых молодых (им было всего по шестнадцать лет), чтобы удержать остальных. Он хладнокровно убил их выстрелами в шею, а затем под дулом пистолета приказал остальным выпотрошить их, расчленить тела и коптить их над огнем. Он заставил солдат разделить печень трупов и съесть ее сырой. Следующие несколько недель они ощущали себя людьми, преступившими человеческий закон. И они даже не думали о сопротивлении офицеру, потому что их сержант и два младших сержанта были на его стороне и охраняли все ящики с оружием. Со временем тела были съедены, и офицер безжалостно застрелил еще одного самого молодого солдата. Через несколько дней после этого атака русских отбила тоннель, что обязало группу перейти к действию.

Пока стрелок, знавший русский, переводил остальным этот рассказ, другого немецкого солдата начало тошнить от переполнившего его отвращения. Когда он снова смог дышать, он закричал: «Вы грязные ублюдки!» – и выстрелил из своего пистолета-пулемета[4]. Им не верилось, в их глазах была паника, оба русских пристально смотрели на свои изрешеченные пулями тела, пока кровь с пеной не хлынула из их потрескавшихся, уже безмолвных губ. Их тела вздрогнули в последний раз, и жизни оборвались. «Уходим отсюда, ребята!» – заорал командир отряда, и они ринулись обратно, покидая этот кошмар. Выйдя из тоннеля, они не могли надышаться свежим воздухом. Для опытных немецких пехотинцев это был всего лишь один эпизод войны. Но я был ошеломлен потоком переполнявших меня эмоций. Первый день на фронте оказался не похож ни на что из пережитого мной ранее. А если это не более чем безобидная прелюдия к порокам войны, то что же будет дальше? Но развивать мысль времени не было. Желание спать и голод брали свое. А на отдых оставалось лишь несколько часов.

В итоге на то, чтобы сломать советское сопротивление, у немцев ушло четыре дня. Им пришлось привлечь для этого дополнительную артиллерию и штурмовые орудия. Клочок покоренной русской земли стоил жизней 650 немецких солдат.

По истечении пяти дней я потерял последние остатки своей юношеской наивности. Опыт кровавых боев наложил свой отпечаток на мое лицо, так что выглядел я теперь на десять лет старше. Наша 7-я рота сократилась в численности всего до двадцати человек. Из моей группы в живых остались только я и командир нашей роты. Я потерял чувство времени и не испытывал больше ни страха, ни жалости. Я стал продуктом событий, происходивших вокруг меня, движимый примитивным инстинктом выжить среди изнурительных боев, голода и жажды.

Глава вторая. «Попытай свое счастье, став снайпером»

22 июля борьба Вермахта за восстановление прежней немецкой линии фронта достигла результата. Но русские сражались с отчаянной смелостью. Хорошо замаскированные, они часто демонстрировали необычную практику ведения огня, стреляя только с расстояния менее пятидесяти метров. Таким образом, практически каждый выстрел попадал в цель. Русские снайперы, в частности, порождали уверенность, что немецкие стрелки скоро будут уничтожены.

На меня давило осознание того, что моя боевая специализация была самоубийственной, как никакая другая. Стратегическая важность пулеметов неизбежно приводила к тому, что на них обрушивался яростный огонь тяжелых орудий, таких, как минометы и пехотные орудия, и – особенно в подвижных боях – снайперов. В результате процент потерь среди пулеметчиков был значительно выше, чем среди других бойцов. Мне стало ясно уже в первые дни на фронте, что мои шансы выжить напрямую зависят от того, смогу ли я занять в своей роте другое место.

Когда шел пятый день участия в боях, слева от меня раздался глухой удар, и осколок снаряда вошел в мою левую руку. Я встретил ранение с холодным фатализмом, как неизбежное последствие войны. Что удивительно, рана не болела и слабо кровоточила. Я попробовал согнуть руку и успокоился: она казалась неповрежденной. Я отполз назад со своим пулеметом, извлек пачку бинтов и с помощью товарища перевязал рваную рану на кисти руки у основания большого пальца. Едва я успел закончить перевязку, как мой сослуживец закричал:

– Зеппи, посмотри, они идут. Стреляй, стреляй!

Через час, когда рота отошла от переднего края и появилось немного времени, чтобы отдохнуть, я наконец почувствовал боль. На сборном пункте, который также выполнял функцию базового склада провианта и боеприпасов, доктор с несколькими медбратьями оказывали помощь раненым. Я отправился туда, чтобы мою рану осмотрели.

Импровизированный госпиталь размещался неподалеку от полкового штаба в небольшой хате, крытой соломой. Без единой эмоции я слушал стоны, вой и крики. Запах гниющей плоти теперь не вызывал у меня тошноту. Один из медиков сортировал прибывающих в зависимости от серьезности их ранений. На плащ-палатке принесли очень молодого солдата. Сначала я посмотрел на его лицо. Из горла солдата вырывались монотонные стоны: «Я не могу сдвинуться. Боже, я не могу сдвинуться». Мой взгляд застыл на теле раненого. Оно, подобно марионетке, дергалось в конвульсиях. Сержант медицинской службы поднял принесенного солдата и обследовал его грудную клетку. Спереди на ней не было повреждений. Но между лопаток зияла рваная дыра, в которую пролезло бы две руки. Из нее виднелись осколки ребер и позвоночника. Сержант медслужбы осторожно уложил раненого обратно на плащ-палатку. Он сказал:

– Ребята, нам не помочь этому парню. Смерть для него будет самым милосердным при таком ранении. Отнесите его в сарай к священнику.

Всех безнадежных относили в сарай, где капеллан – явно ошеломленный горем – старался обеспечить смертельно раненным тот скромный комфорт, который был в его силах.

Мое ранение было оценено как несерьезное. Поэтому мне пришлось ждать в очереди, чтобы попасть к сержанту медслужбы, который со знанием дела очищал от грязи и зашивал открытые раны. За мной сидел сержант, правое предплечье которого было перевязано носовым платком, натянутым с помощью палочки, как жгут: его почти оторванная рука качалась на последних оставшихся сухожилиях, как на веревках. Он неподвижно смотрел в пол, пребывая в состоянии шока.

Прошло еще три часа до того, как очередь наконец дошла до меня. Не говоря ни слова, сержант медслужбы снял повязку, обследовал рану на наличие инородных тел, а затем продезинфицировал ее раствором сульфонамида. Обладавший огромной физической силой младший капрал медицинской службы схватил мою руку и повернулся ко мне спиной, загородив мне вид на ранение. Как только он сделал это, сержант без анестезии начал быстро и умело, счищая грязь, подрезать края раны и зашивать ее. Удерживая мою руку стальной хваткой, младший капрал сказал:

– Ори, если захочешь, это отключит твое сознание от боли.

И я почувствовал, что теряю самоконтроль, меня переполнила боль. Мои крики словно выражали все нечеловеческие испытания, пережитые мной за несколько последних дней.

На время, пока заживет рана, мне полагался отдых. Поэтому я был на четырнадцать дней перемещен в полковой транспортный отряд вместе с другими моими сослуживцами, которые также были легко ранены. Нам было приказано выполнять несложную вспомогательную работу. В этот период полк, который понес огромные потери, перебазировался обратно в Ворошиловск на пополнение людьми и матчастью. Я, как вы помните, до войны работал плотником и поэтому был определен ассистентом унтер-офицера по вооружению. Мне было поручено сортировать захваченное оружие и, как только пойду на поправку, чинить приклады поврежденных немецких карабинов.

Именно здесь в относительной безопасности полкового штаба я после размышлений над ситуацией твердо решил попытаться при первой же возможности избежать службы в качестве пулеметчика.

Конечно, это было знаком судьбы, что среди оружия, которое сортировал, я нашел одну-единственную русскую снайперскую винтовку. Только увидев ее, я поспешил спросить у унтер-офицера по вооружению, нельзя ли с ней попрактиковаться. У них было достаточно русских патронов, и унтер-офицер вдруг почувствовал, что перед ним именно тот человек, которому такая работа окажется по плечу. Он сказал:

– Покажи мне, на что ты способен. Возможно, ты рожден, чтобы быть снайпером. Нам нужны такие ребята, чтобы дать иванам хорошую взбучку. Ты знаешь, в какой кошмар их снайперы превратили нашу жизнь.

Я начал практиковаться в тот же вечер. Через несколько дней стало ясно, что я прирожденный снайпер. Унтер-офицер по вооружению был впечатлен моими стрелковыми навыками. Без всяких видимых усилий я поражал со ста метров спичечный коробок, а с трехсот – деревянную коробку из-под патронов размерами тридцать на тридцать сантиметров.

Четырнадцать дней отдыха пролетели быстро, рана заживала, и мне пора было возвращаться в свою роту. Когда я прощался с унтер-офицером по вооружению, тот вручил мне винтовку с оптическим прицелом.

– Зепп, я разговаривал с твоим стариком, – так опытные воины называли своих командиров роты. – Он не против, если ты попытаешь счастья в качестве снайпера. Давай, мой мальчик, покажи иванам!

В первых числах августа 1943-го я возвратился в свою роту со снайперской винтовкой в руках. Когда я доложил сержанту о своем прибытии, тот без церемоний вручил мне черный знак «За ранение»[5] вместе с наградными документами.

– Оллерберг, надеюсь, ты не думаешь, что на этом все закончилось, – сказал мне сержант. – Это было только начало. Держи свой зад поближе к земле, особенно сейчас, когда ты снайпер. А теперь иди и задай иванам хорошую трепку!

Фронт был относительно тих. Бои свелись к незначительным артиллерийским дуэлям и стычкам между отрядами, выходившими на разведку. Но при этом из-за русских снайперов каждый немецкий солдат ощущал невероятное напряжение. Очень опасным было даже просто высунуться из окопа в непосредственной близости от передовой. Вопреки всем предосторожностям, русские находили себе мишени снова и снова.

В своем командире я обрел мудрого наставника, понимавшего выгоды, которые дает войскам наличие снайперов, и сокрушавшегося об их отсутствии в немецкой армии. Однако подобная точка зрения не была широко распространенной. Многие офицеры воспринимали снайперов как бесчестных, коварных убийц и отказывались использовать их. Один из офицеров 3-й горнострелковой дивизии вполне конкретно отразил такое отношение в своих мемуарах: «Каждый из этих головорезов выползает на рассвете или перед сумерками и лежит неподвижно, просматривая вражеские позиции, подобно коту над мышиной норой. И вот из окопа на мгновение вынырнет лишь плечо или голова. Но и мгновения достаточно. Выстрел разрывает тишину. Из сведенной судорогой руки выпадает пустая консервная банка. Такова цена человеческой жизни для снайпера. Такова война!»

Здесь необходимо сделать небольшое пояснение. Находясь в траншеях, солдаты сталкиваются с необходимостью отправлять естественные нужды. По гигиеническим причинам они не могут завалить окопы экскрементами. Поэтому через несколько дней пребывания на фронте каждый немецкий пехотинец приспосабливался использовать в качестве туалета пустые консервные банки. После того как банка наполнялась, запах, исходивший от нее, и ворчание товарищей побуждали солдат избавляться от их содержимого. Для этого нужно было выплеснуть банку за край траншеи. Неопытные солдаты при этом иногда приподнимались слишком высоко, боясь запачкать окоп. Хороший снайпер не мог не использовать такую возможность для точного выстрела и при этом не чувствовал каких-либо угрызений совести.

Впрочем, замечание в конце приведенных выше комментариев офицера вполне справедливо. Война не может быть этичной или героической. Это средство достижения политической цели через максимальное насилие, цена которого смерти, увечья и разрушения. Соответственно, нет абсолютно никакой разницы, погибнешь ли ты от пули снайпера или от осколка мины, выпущенной из миномета. И если смотреть на вещи с такой точки зрения, то говорить о чести неуместно. Тем более что при этом напрашивается вполне логичный вопрос: кто более честен и мужественен в бою – офицер, который, к примеру, посылает целую роту в кровавую мясорубку во имя достижения какой-то стратегической цели, ради личной славы или в результате тактической некомпетентности, либо же, так сказать, «коварный», но высоко эффективный в борьбе с противником снайпер, который постоянно подвергает себя значительному риску?

Так или иначе, я избежал самоубийственного возвращения в строй пулеметчиком. Теперь я подчинялся напрямую командиру роты. К этому моменту боевая обстановка была такова, что рота занималась в основном удержанием собственных позиций. И командир позволил мне выйти на охоту в пределах района, занимаемого нашей ротой. Инстинктивно я чувствовал, с чего начинать действовать, и обошел окопы, чтобы расспросить товарищей о том, что они видели вокруг. Меня встречали с восторгом: «Наконец у нас есть снайпер. Покажи им, на что ты способен, Зепп!» Командир группы пулеметчиков взял меня за рукав и отвел в крытую траншею. Сквозь щель между массивными бревнами, выложенными вдоль краев окопа для защиты от вражеских пуль и осколков снарядов, он показал мне позиции русских и пояснил:

– Где-то там находится снайпер. Он стреляет во все, что ему покажется подозрительным. Посмотри сюда, даже в посуде, которую мы поднимали над траншеей, есть пулевые дыры. Ты сможешь избавиться от него?

Глава третья. Необходимая доля удачи

Напрягая глаза, я сквозь восьмикратный бинокль (его, подстрекая к уничтожению противника, мне выдал сержант, отвечавший за снабжение роты) всматривался в окружающую местность через небольшое отверстие между бревнами, но не мог разглядеть ничего особенного. Тогда я попросил осторожно поднять над краем окопа плащ-палатку с кепкой на ней, надеясь таким образом выследить русского снайпера. Последний оказался довольно неискушенным в своем деле и выстрелил, едва кепка показалась над краем траншеи. Я увидел вспышку на дульном срезе винтовочного ствола противника, мелькнувшую, подобно порыву ветра, из-за кучи поваленных деревьев. Теперь, когда я знал, где прятался русский снайпер, я мог, наконец, достать свой оптический прицел, который прятал до этого, чтобы блики от его линз не привлекли врага раньше времени. Так, уже первый раз выйдя на снайперскую охоту, я интуитивно почувствовал одну из важнейших особенностей своего нового ремесла. В отличие от своего противника я понимал первый закон выживания: не стрелять по цели, которую ты точно не идентифицировал. И стрелять только раз с одной позиции, а потом немедленно ее менять или становиться невидимым в ее пределах.

Мой противник оставался на своей позиции и дожидался новой цели. Это была фатальная ошибка, за которую ему пришлось заплатить своей жизнью. Я аккуратно положил перед бревнами скрученную плащ-палатку, чтобы упереться на нее, и осторожно высунул в щель ствол своей винтовки. Мне не удавалось воспользоваться своим оптическим прицелом, поскольку щель была слишком узкой. Но русский лежал всего в девяноста метрах от меня, и прицелиться можно было обычным образом, используя мушку и прицельную планку.

Неожиданно я занервничал. Мои товарищи ожидали абсолютно безупречного выстрела, и я внезапно осознал, что должен впервые в жизни хладнокровно и расчетливо убить человека. Мою решимость подтачивали сомнения. У меня пересохло в горле, сердце учащенно забилось, и задрожали руки. Я почувствовал себя парализованным и неспособным нажать на спусковой крючок. Мне пришлось опустить винтовку и сделать несколько глубоких вдохов, чтобы прийти в себя. Мои товарищи стояли вокруг и пристально смотрели на меня. Я снова поднял винтовку в огневую позицию и снова почувствовал колебания.

– Хорошо, а что теперь? Задай ему взбучку, – будто издалека донесся до меня голос товарища.

И в этот миг ко мне вернулось самообладание. Будто во сне, с точностью машины мой указательный палец сам лег на спусковой крючок. Я напрягся, сделал глубокий вдох и выдох, задержал дыхание и надавил на спусковой крючок. Раздался выстрел. Из-за поднявшейся передо мной пыли я не видел, попал я или нет. Но мой товарищ, смотревший в другую щель между бревнами, закричал:

– Ты снял его, парень! Превосходный выстрел. Эта свинья мертва.

Словно пожар по кустарнику, по окопам стала распространяться новость: с русским снайпером покончено.

Неожиданно раздались пулеметные очереди и винтовочные выстрелы. Кто-то закричал: «В атаку!» Изумленные столь неожиданным немецким штурмом, русские стали спешно покидать свои передовые траншеи и отходить к своей основной линии обороны. Не встречая сопротивления, немецкие стрелки ворвались на оставленные позиции. Я был среди них. Мне и свидетелям моего первого выстрела хотелось увидеть его результаты. Мы подбежали к куче поваленных деревьев, за которой прятался русский снайпер.

Оказалось, что там у него было вырыто углубление наподобие окопа, в котором теперь лежало его безжизненное тело. Голова и туловище снайпера были залиты кровью. Схватив его за щиколотки, двое стрелков вытащили его, чтобы увидеть, где именно была смертельная рана. Кровавое месиво из мозгов и осколков костей покрывало спину снайпера. В затылке русского зияла дыра величиной с кулак, так что через нее можно было заглянуть внутрь его черепа, который был пуст из-за того, что в нем все разворотило пулей. Опытные бойцы, привыкшие к подобному, перевернули его на спину, чтобы посмотреть на лицо убитого, который оказался мальчишкой, возможно, всего шестнадцати лет от роду. Моя пуля вошла ему в правый глаз.

– Ты четко снял его, парень. И ты сделал это почти со ста метров без оптического прицела. Ты действительно хорошо сработал, Зепп, – сказал один из стрелков.

Я посмотрел вниз на свою жертву со смесью гордости, ужаса и вины. Неожиданно я почувствовал, что комок подступает к горлу, и меня вытошнило. Судорожно рыгая, я извергал наружу смесь хлеба, солодового кофе и сардин.

Хотя мне было стыдно за такое публичное проявление слабости, мои товарищи отнеслись с теплотой и пониманием к тому, что я в этот момент потерял контроль над собой. Сержант с большими рыжеватыми усами и жуликоватым шаловливым блеском в голубых глазах, который был на полторы головы выше меня и лет на десять старше, ободрил меня бодрым голосом с северогерманским акцентом:

– Тебе нечего стыдиться, мой мальчик, такое случалось с каждым из нас. И тебе тоже нужно было пройти через это. Лучше начисто проблеваться, чем наделать в штаны. А у папочки всегда есть немного горячительного для подобных случаев. – При этих словах он извлек из нагрудного кармана блестящую серебристую фляжку. – Сделай большой глоток. Так будет легче выбросить все из головы. Только смотри, чтобы остатки твоей блевоты не попали в мою флягу, иначе я оторву тебе башку.

Я с благодарностью сделал большой глоток. Протянув флягу сержанту обратно, я вдруг подумал: «Этот парень похож на викинга, только рогов на каске недостает», – и не смог сдержать улыбку, представив викинга среди горной пехоты. Но для размышлений и личных чувств не было времени, поскольку, пока мы обыскивали оставленные русскими окопы, надеясь найти полезные трофеи, советские солдаты контратаковали.

Немцы были отброшены назад так же быстро, как до этого они отбросили русских. Через час все вернулось к исходному состоянию, и каждый находился на прежних позициях. Но я сдал свой экзамен на звание снайпера, и мои товарищи всем рассказывали о моем успехе. Похвалы, посыпавшиеся на меня со всех сторон, помогли мне избавиться от сомнений в правильности того, что я сделал.

Я твердо усвоил второй урок: война – это безжалостная вещь, и тебе остается либо убивать, либо быть убитым. В бою сострадание к врагу – верное самоубийство, поскольку каждый противник, которого не убьешь ты, в следующую секунду убьет тебя. Твои шансы выжить возрастают прямо пропорционально твоим воинским навыкам и отсутствию у тебя сострадания к врагу. Этот принцип я соблюдал до конца войны. Если противник оказывался у меня на прицеле, а палец лежал на спусковом крючке, то судьба врага была предрешена – без исключений.

В тот же день я сумел застрелить еще двоих беззаботных русских солдат. Полный юношеской гордости, я сделал перочинным ножом три зарубки на прикладе своей винтовки. Я следовал этому ритуалу все время, пока со мной была моя русская винтовка с оптическим прицелом. Я сохранял эту самоубийственную привычку до тех пор, пока в следующем году трагически не погиб мой товарищ.

Сразу после моих первых успехов сержант сказал мне, что я должен докладывать о своих удачных выстрелах в штаб роты, каждый раз называя свидетелей своих попаданий из числа сержантского состава или офицеров. Но засчитывались только те попадания, которые я производил, стреляя в одиночку, а не во время общей атаки или обороны позиций. Мне пришлось завести маленькую книжечку со своим снайперским счетом, а офицер или сержант должны были подтверждать всякий раз, когда этот счет увеличивался. За каждые десять засчитанных попаданий я награждался серебряной нашивкой размером семь сантиметров в длину и один в ширину, наподобие тех, что были на воротниках у сержантов. Такие нашивки носились на левом предплечье. Но получение подтверждения попаданий было делом изматывающим. Некоторые из моих командиров завидовали моему успеху и отказывались ставить свою подпись. Особенно часто это случалось, если мое попадание наблюдали артнаводчики, которые в большинстве случаев оказывались молодыми офицерами, полными воинского идеализма. Они считали снайперов грязными убийцами и выражали свою антипатию, отказываясь подтверждать их попадания. Другая причина, по которой отношения между снайперами и артиллеристами были натянутыми, состояла в том, что снайперы привыкли приворовывать лучшую, нежели их собственная, униформу артнаводчиков. В частности, куртки, накидки и плащ-палатки. Я стал мастером такого неофициального приобретения офицерской униформы.

В течение последующих четырнадцати дней мои снайперские выстрелы достигали цели двадцать семь раз, и моя новая специализация быстро превратилась в рутину. Как новичку, мне тем не менее исключительно везло, поскольку русские снайперы избегали меня, не зная о том, что на самом деле я не являюсь профессионалом. Часть фронта, где находилась моя рота, оставалась относительно тихой. Это давало мне возможность учиться на собственном опыте и собственных ошибках. Большинство начинающих снайперов такой возможности не имели, и за свои ошибки они нередко платили жизнью.

Однако этот спокойный период вскоре закончился. 18 августа 1943 года, после того как давление русских нарастало в течение нескольких дней, советские войска предприняли масштабную атаку на всей протяженности Донецкого фронта. Благодаря сокрушительному превосходству в численности бойцов русские смогли прорвать немецкие линии обороны, и пехота Вермахта была вынуждена оставить свои позиции.

Теперь, когда немцы перешли к обороне, им стало ясно истинное тактическое значение хорошего снайпера. Хотя я был на фронте всего несколько недель, я уже обладал решительностью и хладнокровием опытного воина. Даже в отчаянных ситуациях я держал свои нервы в узде. В боях я сражался с вдохновением, и мне сопутствовала удача, а это невозможно выработать даже во время самой лучшей подготовки. Только в настоящих боях проявляется настоящий солдат, способный контролировать свой страх и обладающий врожденными рефлексами, необходимыми для выживания.

3-я горнострелковая дивизия начала свое методичное отступление к Днепру. Обладая значительным превосходством (тридцать три полностью укомплектованных дивизии против всего десяти истощенных боевых формирований с немецкой стороны), русские штурмовали позиции Вермахта, где на каждый километр передовой приходилось всего по девяносто немецких солдат. Бреши в обороне закрывались развертыванием вторых линий обороны и привлечением людей из тыловых служб. Соответственно, незадействованных частей и резервов у немцев не оставалось. В результате советский прорыв имел немедленные и крайне опасные последствия.

3-я горнострелковая дивизия оказалась в центре тяжелейших боев под Запорожьем, где два русских клина пытались прорваться и захватить немецкие войска в клещи. Однако стрелки 144-го горнострелкового полка занимали важную стратегическую позицию и, противостоя десятикратно превосходящему врагу, удерживали ее, позволяя остальным частям отступать упорядоченно и создать новую линию обороны.

В начале сентября дороги из-за проливных дождей ранней осени превратились в болото из грязи глубиной по колено. Постоянный недостаток сна, проблемы с обеспечением провиантом и боеприпасами и неослабевающее давление боев истощали последние резервы прочности немецких солдат. Такая ситуация стала типичной в конце войны. Моей роте было приказано прикрывать отступление полка. Ее шестьдесят стрелков были размещены в деревне, располагавшейся рядом со стратегически важными перекрестками, чтобы задержать продвижение передовых механизированных войск русских.

Советская разведка быстро установила численность стрелков, после чего на их уничтожение были направлены русские части. Однако оставшиеся в деревне бойцы 7-й роты были опытными солдатами. Они хорошо окопались и умели вести точный огонь лежа, благодаря чему некоторое время ухитрялись держать русских на значительном расстоянии. При этом немецкие солдаты даже выдержали огонь малых артиллерийских орудий и танков, понеся лишь небольшие потери.

В боях, подобных этому, снайперы доказывают свою доблесть. Выстрел за выстрелом я поражал свои цели с расстояния 300 метров, заставляя противника постоянно искать укрытия от моих неизменно точных попаданий. Умение пошатнуть боевой дух противника в столь отчаянной борьбе приобретало решающее значение. Опытный снайпер необязательно старается убить свою жертву, а скорее стремится попасть в туловище так, чтобы ранение оказалось предельно болезненным и враг не смог продолжать воевать. Это позволяет снайперу не только поразить максимальное количество противников в сумасшедшей неразберихе боя, но и оказать психологическое воздействие на врага.

Я не раз видел, как нечеловеческие крики раненных мной русских бойцов деморализовывали их товарищей, и советская атака резко ослабевала и прекращалась. Именно в этих боях с превосходящими силами противника я развил до совершенства свою личную снайперскую тактику. Я не обращал внимания на первые три-четыре линии атакующих и старался поразить в живот как можно больше бойцов, наступавших позади них. Слыша пронзительные крики раненых у себя за спиной, наступавшие в первых рядах теряли присутствие духа, и атака начинала захлебываться. В этот момент я переключал свое внимание на первые линии врага. Противников, которые находились ближе пятидесяти метров ко мне, я убивал точными выстрелами в голову или в сердце, стараясь таким образом мгновенно вывести из боя всех, кого только мог. Тем из русских, кто находился на расстоянии больше пятидесяти метров от меня, я, наоборот, стрелял в туловище, стремясь ранить как можно больше врагов. Когда русские обращались в бегство, особенно эффективными оказывались выстрелы, в результате которых пули попадали отступающим в область почек. В этих случаях раненые начинали буквально по-звериному кричать и выть. В результате атака нередко резко заканчивалась. Мне в подобных ситуациях порою удавалось поразить более двадцати противников за несколько минут. Правда, такие попадания не увеличивали мой снайперский счет.

В течение двух дней мои действия помогали держаться нашей роте. Но ее численность продолжала неуклонно сокращаться, и нам все-таки пришлось отступить, чтобы избежать неминуемого уничтожения. На вторую ночь 7-я рота просочилась в брешь в войсках русских, которую удалось создать в сумерках. С собою немецкие бойцы унесли тринадцать раненых. И снова именно снайпер удерживал преследовавших их врагов на почтительном отдалении, пока на рассвете группа не достигла новых немецких линий обороны. Возможно, современный читатель еще может задуматься о какой-то этике и солдатской чести в подобных боях. Но там, в кровавой мясорубке, каждый руководствовался исключительно тем, как выжить самому и помочь выжить товарищам.

Даже после того, как 7-я рота достигла своих, ее бойцам оказалось некогда подумать о заслуженном отдыхе. С началом нового дня русские опять предприняли атаку. Она была более осторожной, и ее отражение потребовало от немцев полного напряжения усилий. На этот раз в передовой линии русского наступления вместе с пехотой шло три танка. Я подготовил себе хорошо замаскированную позицию среди своих товарищей и надеялся, что противник долго не сможет определить мое местоположение. Остальные немецкие пехотинцы также замаскировали свои новые окопы так хорошо, как только умели, надеясь застать русских врасплох. Но и русские, не зная, с чем они столкнутся, продвигались осторожно.

Советская пехота укрывалась за своими медленно идущими танками, которые теперь находились на расстоянии около ста пятидесяти метров от немецких позиций. Первый танк, резко дернувшись, остановился, и его башня начала с жужжащим звуком поворачиваться, нацеливая пушку в направлении немецких линий обороны. Впрочем, русские еще не определили точного места нахождения противника. Башня остановилась, и через несколько секунд приоткрылся люк. Я уже держал свою винтовку в огневой позиции, и мой оптический прицел был направлен на крышку люка, приоткрытую всего на ширину двух ладоней. Оттуда осторожно высунулась голова с биноклем. Моя винтовка была нацелена на попадание с расстояния около ста двадцати метров. Я подсчитал, что мне нужно взять на пару сантиметров выше, чтобы пуля вошла танкисту в голову. Прямое попадание в данном случае было моим долгом, поскольку именно мой выстрел должен был стать сигналом к началу битвы. Несколько секунд я колебался, но потом мне пришла мысль, что я целюсь в командира танка, а возможно, и всей атаки. Его смерть могла решить исход всего боя. Глубокий вдох, мгновение на концентрацию, и мой палец тихо и твердо надавил на спусковой крючок. Раздался выстрел. Через оптический прицел я увидел, как кровь брызнула на крышку люка и голова исчезла в глубине танка.

Через несколько секунд разгорелся бой. Но танки не двигались. Они лишь стреляли в направлении немецких позиций, не принося им вреда. Спустя несколько минут их моторы заревели, и три стальных колосса отступили. Мое предположение, вероятно, оказалось правильным. Русская атака явно осталась без руководства, и когда около часа спустя противник попытался снова атаковать немецкие позиции, в его действиях не было необходимого напора и решительности. Один-единственный сделанный после тщательного прицеливания выстрел деморализовал врага, и вполне возможно, что именно он позволил выстоять немецким стрелкам.

20 сентября наступление русских остановилось. Немецкий фронт, протяженность которого к тому времени сократилась, был недостаточно прочен, но благодаря высокому боевому духу 3-й горнострелковой дивизии прорыв советских войск был предотвращен. Однако при этом 144-й горнострелковый полк потерял больше половины своих солдат. Уцелевшие бойцы были измотаны, грязны, страдали от вшей, были ранены и больны. На их лицах появились глубокие следы тех нечеловеческих испытаний, что они пережили. Фашистская пропагандистская машина цинично называла это «героическим обликом воинов Восточного фронта, выкованным в огне боев».

Что удивительно, на мне не было ни царапины. Меня донимали только вши и диарея, появившаяся в результате того, что я, как и многие из моих товарищей, долгие дни питался преимущественно солеными огурцами, которые мы находили в оставленных деревенских домах.

Дивизия использовала временную передышку в боях, чтобы укрепить новую линию обороны, Вотанстеллунг. На новом месте солдат Вермахта охватило особое чувство, словно они оказались дома, поскольку этот район совсем недавно населяли волжские немцы, высланные сюда русскими много лет назад. И здесь – среди аккуратных маленьких деревень и небольших городов с такими именами, как Гейдельберг, Тифенбрюн и Розенберг, где все дома опрятны и убраны, а в шкафах стоит глиняная посуда, и все смотрится так, словно хозяева вернутся в любой момент, – им нужно было сооружать полевые укрепления, зная, что через несколько дней или, возможно, недель на них обрушится ураган войны. Происходящее начало казаться многим дурным предзнаменованием. В душах солдат поселилось странное предчувствие того, что подобная угроза нависнет и над их собственными домами.

Пока Красная Армия готовилась к новому наступлению, 144-й горнострелковый полк получил совершенно не соответствующее обстановке скромное пополнение из бойцов, вернувшихся из отпуска или из госпиталя. Количество оружия и боеприпасов, которое они получили, также не соответствовало ожиданиям. Самыми главными задачами было убедиться, что весь сектор, занимаемый полком, очищен от противника, точно спрогнозировать, откуда начнется новая атака врага, и грамотно распределить свои собственные очень ограниченные силы. Также было важно ввести противника в заблуждение относительно силы немецких войск, высылая значительные по численности патрули.

В ранние часы утра и по вечерам я прокрадывался за пределы немецких позиций, чтобы обескураживать и приводить в смятение беззаботных солдат из русских патрулей, сокращая их численность неожиданными меткими выстрелами и обращая в бегство к их собственным позициям лишившихся присутствия духа уцелевших советских бойцов. Патрули не предполагали столкнуться со снайпером-одиночкой на таком отдалении от линий обороны, и при подобных столкновениях выстрелы снайперов на патрули обеих сторон обрушивались как гром среди ясного неба. Именно поэтому мне часто удавалось убить несколько солдат патруля, прежде чем они успевали найти укрытие или отступить на безопасное расстояние.

С первыми лучами солнца в чудесное утро конца сентября я, хорошо замаскировавшись, лежал на вершине небольшого холма, заросшего деревьями. Я просматривал артиллерийские позиции русских, до которых было около километра, когда прямо передо мной на расстоянии около ста пятидесяти метров появился русский патруль. Возглавляемая очень молодым лейтенантом группа шла в едином строю. Солдаты шагали слишком близко друг к другу, на их лицах была написана беспечность. Сохраняя самообладание, я очень осторожно, чтобы не выдать своего местоположения, переместил свою винтовку на огневую позицию. Я был удивлен, видя столь неопытные действия патруля. Как всегда, я первым делом поймал в оптический прицел офицера, и у меня перехватило дыхание, поскольку по его одежде можно было предположить, что тот как-то относился к русской политической верхушке. Это выглядело крайне необычно, но на русском командире была униформа особого покроя из сукна высшего качества и превосходные ботинки из самой лучшей кожи. Ошеломленно глядя на происходящее и держа палец на спусковом крючке, я увидел, что лейтенант споткнулся о корень дерева. Расслабив палец, я наблюдал, как русский встал и достал из кармана белоснежный платок с окаймлявшей его вышивкой, чтобы вытереть руки и форму. У меня, жившего среди грязи, зловония, вшей и каждодневной жестокой борьбы за выживание, происходящее породило смешанные чувства. Это показалось мне абсурдным и в то же время вызвало тоску по мирному времени. Но война не оставляет места сентиментальности. Пощадив этот патруль, я подвергал себя и своих товарищей непосредственной опасности. Глядя через оптический прицел на то, как лейтенант тщательно отряхивает свой платок, складывает его и опускает обратно в карман, я поймал правый нагрудный карман офицера в перекрестье своего прицела. Происходящее начало напоминать некое мистическое действо. Приближающееся убийство превращалось в ритуал, наполненный поэзией неотвратимой скоротечности существования и словно пришедший из японского кодекса самураев «Бусидо».

С невероятной легкостью я ощутил, что наступил решающий момент, сконцентрировался и, внутренне улыбнувшись, нажал на спусковой крючок.

Звук выстрела нарушил рассветную тишину, и молодой офицер в шоке и еще не веря, что это произошло, уставился на дыру на своей груди, из которой брызнул маленький фонтан крови. Пока его солдаты, громко вопя, разбегались в разные стороны, лейтенант без звука упал на колени и свалился в кусты, уставившись в небо своими уже пустыми глазами. После того как двое из его бойцов поплатились своими жизнями за попытки достать тело командира, остальные не рискнули высовываться из укрытий и отступили, так и не определив мою позицию. Но я знал, что мое собственное укрытие больше не безопасно, и, подобно привидению, стремительно исчез в подлеске.

Во время своих каждодневных дальних разведок и выходов на снайперскую охоту к позициям врага я видел, что численность войск противника неуклонно растет. Мои отчеты и отчеты других снайперов стали важными фрагментами в мозаике немецких разведданных, которые позволили определить главное направление приближающейся атаки.

В 8.00 утром 26 сентября 1943 года сотни вспышек озарили горизонт на востоке раздражающим дрожащим светом. До немецких позиций докатились грохот и рев, который все невыносимее давил на уши по мере приближения. Через мгновение немецким бойцам показалось, что перед ними разверзлось жерло ада. С грохотом одного невероятного по силе взрыва на них обрушились снаряды сотен артиллерийских орудий и многозарядных пусковых установок. С неба с жужжанием посыпались осколки, и стало тяжело дышать из-за наполнивших воздух комьев земли, газа и пыли. После первой волны взрывов со всех сторон стали раздаваться душераздирающие крики раненых и покалеченных. Пехотинцы отчаянно вжались в свои окопы и стрелковые ячейки. Короткие молитвы были произнесены – шепотом или криком, безмолвные клятвы были сделаны. Солдат, которых охватила истерика, товарищи втащили обратно в окопы. И начались минуты, казавшиеся часами.

Земля дрожала от ударов и взрывов снарядов. Воздух превратился в удушливую смесь грязи, газа и металлической пыли, от которой у солдат едва не обрывалось дыхание. Вжимаясь в землю в своей ячейке, я ощущал себя беспомощным, как маленький ребенок. Я заставлял себя снова и снова бормотать «Отче наш», то и дело срываясь на отчаянные мольбы о божьей защите. «Мать твою, почему я? Боже, помоги мне выйти из этого живым! Помоги мне! Помоги! Отче наш, сущий на небесах…» Неожиданно меня оглушил страшный взрыв, и на мгновение я потерял ориентацию в пространстве. Над моим окопом пролетел огромный ком земли и какой-то темный предмет. Инстинктивно я прижал голову к коленям и сильнее вжался в дно своей ячейки. Через миг что-то глухо ударилось, свалившись в грязь рядом со мной. Я резко дернулся назад, охваченный ужасом. Это были изуродованные останки моего товарища, занимавшего соседнюю ячейку: туловище с оторванными конечностями. Осколки превратили в дрожащее кровавое месиво его грудную клетку, шею и лицо. Но его рот, который, как ни удивительно, ничуть не пострадал, вдруг начал издавать гортанные стоны и заговорил, словно из другого мира:

– Что со мной не так? Что случилось? Почему так неожиданно стало темно? Почему я не чувствую своего тела?

Искореженные обрубки его рук и ног, оторванных по самые бедра, беспомощно дергались.

– Помогите, помогите мне, пожалуйста! – Слова его мольбы звучали со странным булькающим звуком.

Меня охватила паника. На грани истерики я вжался в стену окопа, чтобы не касаться изувеченного тела. Парализованный, не в силах сдвинуться с места, я не мог отвести глаз от умирающего, который пронзительно заорал:

– Я ослеп, а-а-а-а-а, ослеп, а-а-а-а-а! Где мои руки? А-а-а-а! – Конвульсивно дергаясь, туловище начало ворочаться в грязи.

Я подумал, что сойду с ума, и вдруг весь задрожал. Я начал мысленно орать: «Боже, дай ему умереть! Проклятие, проклятие, дай ему умереть! Ну почему он не умрет?!» Мой смертельно раненный товарищ кричал все громче, и, наконец, с диким воем «А-а-а-а-а-а!» искореженные обрубки туловища в последний раз конвульсивно дернулись и затихли навсегда.

Я, как загипнотизированный, не мог оторвать взгляда от окровавленного тела все те несколько минут, в течение которых старался успокоиться. Вокруг меня падали снаряды, выпущенные из танков и тяжелых минометов, но я не замечал этого.

Прошло полчаса с начала артподготовки русских – вечность для немецких бойцов, – и она закончилась. В атаку пошла советская пехота. Стал слышен нарастающий грохот траков гусениц приближающихся русских танков, который смешивался с криками наступающей пехоты. Немецким стрелкам потребовались считаные секунды, чтобы прийти в себя. Медики стали оказывать помощь тяжело раненным, а легко раненные и оставшиеся невредимыми солдаты Вермахта подняли оружие над краями окопов и начали отвечать на огонь русских. Я был почти в восторге от такой возможности сбросить напряжение. Рассвирепев и не думая об опасности, я ринулся в бой, чтобы перестать сходить с ума. Я словно освобождался от пережитого кошмара.

Час снайпера снова настал. Выстрел за выстрелом с убийственной точностью мои пули находили свою цель в рядах врага. Накал боя стал просто диким. На переднем крае русские бойцы смешались с немецкими. Ствол моей винтовки настолько нагрелся, что смазка, защищавшая оружие от ржавчины между стволом и прикладом, начала таять и стекать по пальцам. Вокруг меня взрывались снаряды, и шрапнель с воем разрезала воздух. Я инстинктивно менял свою позицию и, перепрыгивая из одного окопа в другой, быстро подхватывал боеприпасы погибших русских. Также мне приходилось следить за тем, чтобы не оказаться отрезанным от своей части.

Связь между этим наступлением русских и их прорывом в нижнем течении Днепра была неясна для простого немецкого солдата. Для меня вся стратегическая ситуация свелась к простой борьбе за выживание. Битва бушевала восемь дней, в течение которых оборона позиций и контратаки постоянно сменяли друг друга. Немецкие роты и полки неуклонно теряли численность, но не получали пополнений. На пунктах первой помощи днем и ночью шли операции, и бесконечные потоки медиков выбрасывали в мусорные ямы позади операционных палаток ведра человеческих тканей и ампутированных конечностей. Сотни солдат стонали и орали, лежа и дожидаясь врачебной помощи. Многие из них так и умирали, поскольку врачи не успевали заниматься теми, кто был безнадежен. Некоторым везло встретить смерть успокоенными морфием, но большинство умирало в одиночестве и агонии. Многих тяжело раненных, у которых не было надежды на выздоровление, прямо на поле боя убивали их товарищи. И это считалось везением, поскольку в противном случае они рисковали быть найденными врагом. Плохое обращение с ранеными – еще одна черта военных буден.

Запах пороха, пота, крови, страха и смерти витал над полем боя и навсегда проникал в умы солдат. Я, девятнадцатилетний паренек, в этой обстановке потерял свой юношеский максимализм и беззаботный взгляд на жизнь, как и многие из моих сверстников. Я принял как данность, что за мою жизнь враг должен заплатить как можно дороже, и на этом поприще развил в себе профессионализм, удивительный для столь молодого человека. Я держал свои нервы в кулаке, когда другие паниковали. Я с чрезвычайной точностью, словно хирургический инструмент, использовал свое оружие. Инстинкт выживания в бою проявился во мне настолько, что жизнь в ритме постоянного чередования обороны, поиска укрытий и атак стала моей второй натурой. Я был известен тем, что не боялся ни ранений, ни смерти. А это называется храбростью. И я обладал необходимой долей удачи. Здесь перед нами одна из загадок войны: некоторые солдаты кажутся заговоренными от смерти или увечья. Я был одним из них. Я сумел выжить вопреки тому, что всегда был в гуще самых кровопролитных событий.

4—5 октября накал боев наконец ослаб, благодаря чему у истощенной роты появилось несколько дней на перегруппировку.

Глава четвертая. Особый дар самоконтроля

9 октября 1943 года войска Красной Армии обрушились на остатки 3-й горнострелковой дивизии двадцатикратно превосходящими силами. В 10.00 началась обязательная артподготовка, для которой было задействовано 400 русских артиллерийских орудий и 220 многозарядных пусковых установок, выпускавших более 15 000 снарядов в час. Происходящее наполняло немецких пехотинцев ужасом, сводившим с ума. Но, когда артподготовка закончилась, они, подобно призракам, поднялись из серного пара и развороченной земли, чтобы с отчаянным мужеством защищать свои позиции. На этом примере отчетливо видно, что настоящий солдат – это самоконтроль, боевой опыт, твердость и решимость бороться до конца.

Советская атака обрушилась на немецкие позиции, словно волна прилива. Людские резервы русских казались почти неистощимыми. В то время как части Вермахта неуклонно сокращались в численности из-за недостатка пополнений, численность войск их противника без конца возрастала. Решение японцев сосредоточить свое внимание на южной части Тихого океана означало, что русские могут вывести свои многочисленные войска из Сибири и также задействовать их на Западном театре боевых действий. Кроме того, в Советскую армию призвали каждого мужчину в возрасте от 14 до 60 лет без каких-либо исключений. Однако многие из русских частей создавались крайне торопливо и, по сути, оказывались пушечным мясом. Под форменными куртками их бойцов оставалась гражданская одежда, а их подготовка сводилась всего к двум дням занятий, в ходе которых новобранцев едва успевали научить пользоваться стрелковым оружием. Их набор и организация были столь поспешными, что даже не каждому из них хватало оружия. Командование, подсчитав ожидаемые потери в ходе предстоящей атаки, вооружало только тех, кому предстояло быть в ее первой волне. Солдаты, следовавшие за ними, оставались без оружия и должны были подбирать его у павших. Поэтому вполне объяснимо, что такие бойцы как огня боялись быть посланными в бой, однако еще большим был страх наказания за неисполнение приказа. Советских бойцов беспощадно заставляли сражаться войска НКВД, шедшие позади них.

В этом бою я впервые увидел, как русские расстреливают своих дезертиров, а точнее, каждого, кто начинал отступать, и как они без малейшей жалости заставляют бойцов лезть напролом на хорошо обороняемые позиции. На немецкие окопы обрушивалась одна волна атакующих за другой, чтобы быть расстрелянной, подобно кроликам. В результате этого вокруг позиций горных стрелков образовались буквально стены из тел убитых и раненых русских бойцов. Новые волны атакующих были вынуждены взбираться по трупам своих павших товарищей, используя их тела как прикрытие, до тех пор, пока горы из тел не стали столь высокими, что атака сама собой начала захлебываться перед этим дьявольским препятствием.

Тогда русские бросили в атаку танки, которые поехали прямо по трупам и еще остававшимся в живых своим раненым товарищам. Гусеницы танков Т-34 с грохотом месили тела, и человеческие кости с хрустом переламывались, словно сухое дерево. Эти звуки смешивались с криками и стонами раненых солдат. Слышать и смотреть на все это было невыносимо. Бой разгорался с новой силой. Немецкие стрелки сражались как сумасшедшие, надеясь в пылу схватки выбросить из головы все увиденное. Когда у них закончились патроны, они бросились на врага со штыками и лопатами. Злоба и решимость солдат Вермахта, защищавших свои позиции, была столь сильной, что с наступлением сумерек русским пришлось прекратить атаку.

Я был прикреплен к командиру роты, и это означало, что мне все время приходилось быть в гуще боев. Расстояние между мной и противником часто сокращалось столь стремительно, что после нескольких прицельных выстрелов мне приходилось откладывать свою снайперскую винтовку и доставать пистолет-пулемет MP40, который во время подобных ситуаций у меня всегда был наготове и висел на спине. Бои такого рода неизменно оказывались очень непростыми для меня, поскольку бойцы на передовых линиях обороны очень быстро смешивались с атаковавшими, начинался ближний бой, а на расстояниях около тридцати метров оптический прицел становился бесполезным и значительно сужал обзор. При этом он крепился к винтовке так, что целиться, не глядя в оптический прицел, также оказывалось практически невозможным. В подобных ситуациях снайпер всегда переживает огромный стресс. С одной стороны, он не может бросить свою винтовку с оптическим прицелом. С другой – если враги замечают его с ней, то снайпер оказывается в крайней опасности, поскольку противник тут же начинает вести по нему особо интенсивный огонь.

Когда к вечеру бой затих, выжившие немецкие стрелки не могли позволить себе расслабиться. Было очевидно, что русские вскоре перегруппируются и начнут новую атаку. У моих товарищей было лишь несколько часов на передышку до того, как возобновился штурм. На этот раз он проходил с меньшим напором, враг старался не приближаться слишком близко. И именно теперь снайперы внесли ощутимый вклад в оборону позиций своими точными выстрелами, которыми они издалека поражали цели.

В ночь с 10 на 11 октября в моем секторе русские неожиданно прекратили вести огонь. И через несколько минут повисла обманчивая тишина. Командир 7-й роты воспользовался возможностью быстро обойти позиции своих бойцов, чтобы разобраться в ситуации. На позиции пулеметчиков, которая выдавалась немного вперед относительно основной линии обороны, ему доложили о подозрительных движениях в кустах перед ней. Командир немедленно выслал патруль из восьми опытных солдат. Я сопровождал их в качестве охраны, осторожно передвигаясь ползком на расстоянии тридцати метров от них. Со мной была моя снайперская винтовка, а пехотинцы патруля были вооружены пистолетами-пулеметами и ручными гранатами. Они ползли по доходившей до колена высокой траве к месту, указанному пулеметчиками, и их нервы были напряжены до предела.

Продвинувшись вперед на триста метров, мы услышали приглушенные голоса. По сигналу командира патруля я занял хорошо маскировавшую меня позицию за несколькими росшими рядом кустарниками, установил винтовку на огневую позицию и стал просматривать местность через оптический прицел. Прямо перед собой на расстоянии восьмидесяти метров я увидел пологий склон глубокого оврага. Патруль подобрался к его краю. Командир патруля осторожно заглянул в овраг и увидел русский отряд численностью около сотни солдат, состоявший из стариков и подростков, которые сидели на земле довольно плотно друг к другу, разговаривали и курили, стремясь побороть страх и не думать о своем опасном положении. Ими руководил явно неопытный офицер. Командир патруля отполз назад и жестами объяснил ситуацию своим бойцам. Один из них подполз ко мне и рассказал, что им, несмотря на численное превосходство врага, захотелось попытаться осуществить внезапную атаку, как только начнет светать. Немецкие бойцы рассчитывали, что застигнутые врасплох русские инстинктивно обратятся в бегство и устремятся к пологому склону оврага, где я смогу перестрелять их.

Через два часа на горизонте забрезжили первые бледные утренние лучи. Многие из русских к этому времени уснули, их часовые боролись с усталостью и выглядели рассеянными. По знаку командира патруля каждый немецкий боец достал по три ручных гранаты и активировал их. Словно появившись из ниоткуда, двадцать четыре гранаты взорвались среди ничего не подозревавших русских. В тот же миг среди них началась абсолютная паника. Они стали разбегаться во все стороны, оголтело стреляя и попадая друг в друга. Раненые начали в ужасе орать. Немецкий патруль, находившийся над оврагом, открыл по растерянной толпе огонь из своих пистолетов-пулеметов. Точно как горные стрелки и ожидали, русские ринулись к пологому склону оврага прямо в зону моего огня. Следуя безжалостным законам войны, я делал то, что должен был делать. Мои действия были почти автоматическими. Я целился в центр туловища и жал на спусковой крючок. Быстро прицеливался и стрелял снова и снова. Пуля за пулей с чрезвычайной точностью находили свою цель. Через несколько мгновений пять русских лежало в траве со смертельными ранениями, остальные опешили. Я перезарядил винтовку, и вскоре было убито еще пятеро. Советские бойцы, расталкивая друг друга, понеслись назад только для того, чтобы быть уничтоженными пулями и гранатами патруля. Это продолжалось еще несколько минут, и бойня закончилась. Везде лежали трупы и раненые, орущие и умирающие русские. Без единого звука я и патруль, подобно привидениям, исчезли в полусумраке рассвета. На нас не было ни единой царапины.

Наша смелая атака подарила нашей поредевшей роте еще несколько часов передышки. Но в полдень на нас обрушилась новая свирепая атака русских. И снова немецкие стрелки сумели продержаться до вечера, сражаясь с мужеством, вызванным отчаянием. С наступлением темноты атака прекратилась. Незадолго до полуночи мы узнали, что в другом месте русские прорвали фронт и перегруппировываются, чтобы прорываться дальше в глубь немецких позиций. Для меня и моих товарищей это означало временную передышку от атак на нашем участке. К этому моменту наши потери были уже столь велики, что мы не выдержали бы еще одного дня такого же натиска советских войск. Для бойцов, изнуренных голодом, ранами и болезнями, эта отсрочка была жизненно важна. Долгие дни мы питались только солеными огурцами и яблоками, которые нашли в русских хатах. Даже обладавшие самыми крепкими желудками страдали от эффекта, производимого этой нездоровой смесью. У каждого была диарея. При этом, поскольку во время боя нет возможности сходить в туалет, а сменного нижнего белья у пехотинцев также не оставалось, каждое выпускание газов становилось рискованным. Таким образом, в штанах у некоторых немецких солдат порою разыгрывались целые драмы. В грязных трусах, неприятно пахнущие, но сплоченные бойцы начали реорганизацию своих позиций.

Наш отдых едва ли продолжался неделю. За время него мы смогли перевести дух, отоспаться, заняться личной гигиеной и восстановить свои силы нормальной пищей. В частности, важность личной гигиены нельзя приуменьшить. У Вермахта были веские основания следить за физическим состоянием своих солдат. Во время подготовки и пребывания в казармах неотъемлемым элементом обследования солдат была проверка гениталий. Капитан медицинской службы вместе с несколькими санитарами наносил неожиданные визиты в роту, и все ее бойцы должны были собраться в одном помещении, раздеться и выстроиться в шеренгу. Доктор осматривал их гениталии, проверяя их на наличие первых признаков венерических заболеваний, воспалений и микозов, которые были результатом недостаточной личной гигиены. За грязный пенис полагалось дисциплинарное взыскание, и поэтому многие бойцы, услышав, что их сзывают на медосмотр, тут же спешили привести в порядок свои члены при помощи носового платка.

Для бойцов, столкнувшихся с невозможностью поддерживать чистоту своего тела во время непрекращающихся боев, было очень важно заниматься личной гигиеной при каждой возможности. Пренебрежение к этому могло стать причиной многих недомоганий и впоследствии привести к серьезным болезням. Микозы, чесотка, вши и фурункулы – все это было частью солдатского существования. Бойцы использовали каждую возможность постирать свою одежду и избавиться от вшей. Это стало почти ритуалом, что немецкие пехотинцы осматривали друг друга и свою одежду, ища вшей и других паразитов. По двое – по трое они собирались вокруг подвешенной на проволоке свечи, установленной в жестяную крышку от коробки из-под крема для обуви. Свеча раскаляла жестяную крышку, и в нее бросали каждого найденного паразита, который погибал с тихим шипением к злорадному восторгу пехотинцев.

Через несколько дней, за которые полк смог только частично восстановить свои защитные сооружения, на немецких стрелков снова обрушился удар в полную силу нового наступления русских. И это опять означало безжалостную борьбу за выживание. Несмотря на редкие немецкие успехи и контратаки, численное превосходство русских вскоре дало знать о себе, и солдатам Вермахта под их напором пришлось оставлять позиции. Тем не менее захват немецких позиций был крайне бессистемным, и линия фронта постоянно колебалась, пока не дошло до того, что вообще не стало какой бы то ни было определенной линии фронта. Связь между немецкими частями была перерезана. Результаты боев стали неясны, и каждая часть, казалось, сражалась за саму себя. С психологической точки зрения это была уникальная ситуация, в которой нестабильность фронта, огромное давление кровопролитных боев и постоянный страх быть отрезанным создавали огромный риск начала паники. Однако беспорядочное бегство привело бы немецкие войска к катастрофе и уничтожению, поскольку тогда враг смог бы продвигаться вперед, не встречая сколь-либо серьезного сопротивления, и целые части Вермахта оказались бы истреблены. Тем самым немецкая армия понесла бы колоссальные потери в бойцах и матчасти.

В то же время паника – это нечто глубоко человеческое. Она заложена в инстинктах и является последней возможностью спасти себя от опасности. Однако при этом паника означает отказ от организованного и сплоченного сопротивления и, по сути, кладет конец существованию военной части как таковой. И если паника охватывает основную массу бойцов, то остановить ее уже невозможно. В этом случае необходима почти сверхчеловеческая воля, чтобы остаться твердым и контролировать свое желание обратиться в бегство. Теперь, после двух дней непрекращающихся боев, которые завершались рукопашными схватками с использованием лопат и винтовочных прикладов, первые признаки паники появились и среди горных стрелков. Отдельные солдаты думали о том, чтобы сбежать с передовой, и некоторые из них, поддавшись отчаянию, действительно так поступали.

Как только панические настроения начали нарастать, офицеры и сержанты принялись усиленно бороться с ними, подавая своими собственными действиями яркие примеры мужества и воли к борьбе. Они могли предотвратить распад своей части, только руководя с передовой и сражаясь плечом к плечу со своими бойцами. В 3-й горнострелковой дивизии подобный стиль руководства был частью ее боевого характера, и это обеспечило ее выживание как сплоченного формирования до самого последнего дня войны.

Но вернемся ко мне. Среди кровавой бойни я, завороженный ужасом происходящего, смотрел, как двое русских запрыгнули в соседний окоп, где в этот момент находилось несколько моих товарищей. Немецкие стрелки казались парализованными страхом. Но один из них все-таки инстинктивно бросился с лопатой в руках на одного из русских и рассек ему лицо. Однако другой русский мастерски владел штыком. С кошачьей плавностью движений он парировал каждую атаку оставшихся шестерых немецких солдат. Я рвался помочь своим товарищам, тщетно ища возможность точно выстрелить в клубок бойцов, схватившихся в рукопашной. Мне оставалось только смотреть, как один за другим мои товарищи были заколоты насмерть. Казалось, сама судьба отдала их на откуп мастерству и безжалостной решимости русского. Вместо того чтобы наброситься на него всем сразу, мои товарищи позволили прикончить себя по одному. Они действовали так, словно потеряли надежду выжить. И это продолжалось, пока русский не сбил с ног самого последнего стрелка и замахнулся, чтобы убить его, но я сумел остановить советского солдата метким выстрелом. Выживший немецкий боец, не до конца веря в реальность происходящего, смотрел вверх, когда прямо перед ним пуля разворотила лицо противника. Осколки костей и обрывки тканей забрызгали моего товарища, его лицо и униформу. В этот момент к нему вернулась воля к жизни, пробужденная неожиданным спасением. Выскочив из траншеи, немецкий стрелок пополз в окоп ко мне.

В этом эпизоде наглядно отразилось одно из внутренних качеств, необходимых снайперу. В значительно большей степени, нежели в способности к меткой стрельбе, он нуждается в особом даре самоконтроля, позволяющем своевременно реагировать и действовать с автоматизмом даже в ситуациях, которые кажутся безнадежными. Каким бы неотъемлемым от мастерства снайпера ни казалось умение находить цель и делать по ней точные выстрелы, но умение столь же грамотно обращаться с оружием во время пехотного боя гораздо важнее. Снайперы, обладавшие им, всегда оказывались лучшими бойцами, чем солдаты, которые были хорошо подготовлены лишь в технических и теоретических аспектах своего ремесла. Молодые снайперы, попадавшие на фронт сразу после прохождения подготовки и не имевшие опыта, всегда успевали сделать лишь около пятнадцати или двадцати выстрелов, прежде чем становились мишенью для интенсивного огня врага. Их наиболее фатальными ошибками были неловкий выбор позиции, который не позволял стремительно и незаметно ее покинуть, нежелание избегать огня противника и слишком долгая стрельба с одной позиции. На снайпера, чье местоположение заметили, всегда обрушивался огонь тяжелых пехотных орудий, таких, как минометы. И если у него не было возможности незаметно скрыться, то ему оставалось лишь бежать по открытому пространству так быстро, как он только мог. Среди немецких снайперов это называлось «заячьими прыжками», поскольку в подобных случаях снайпер должен был неожиданно выскочить из своей ячейки и побежать к выбранной заранее новой позиции, делая отчаянные и непредсказуемые для врага зигзаги. Подобный бег под огнем противника требует огромной силы воли и очень крепких нервов. Неопытные солдаты обычно предпочитали оставаться на своих позициях, нежели идти на подобный риск, и в результате неизбежно погибали.

Как ни храбро сражалась 3-я горнострелковая дивизия, но части Красной Армии столь глубоко проникли в ее линии обороны на юге, что перед ней встала угроза окружения. Русские крепко вбили клин в немецкий фронт и теперь были готовы нанести решающий удар. В последний момент, как раз перед началом их завершающего штурма, 31 октября 1943 года, прибыл приказ отступать за Днепр. Однако при этом немецкая армия должна была сохранить плацдарм вокруг марганцевых шахт под Никополем, чтобы поставка их продукции в Германию продолжалась так долго, как только возможно. Этот плацдарм должны были удерживать 3-я горнострелковая и восемь других дивизий. Все они были измотаны боями и сократились до четверти от своей регулярной численности. У них оставалось лишь три недели на подготовку позиций и организацию обороны.

В дивизии поступило скудное обеспечение, включавшее среди прочего новую зимнюю униформу. Это были двусторонние костюмы из хлопка с толстой байковой подкладкой, состоявшие из двубортной верхней куртки и верхних брюк. Одна сторона костюмов была белой для использования в зимних условиях, а другая камуфляжной – для других сезонов. Однако первые восторги солдат, получивших эту теплую одежду, быстро угасли. Тонкая ткань с внешних сторон костюмов быстро рвалась, и подкладка начинала впитывать влагу, после чего униформа не только становилась тяжелой, но и переставала защищать от холода. В морозы мокрая подкладка даже леденела. То же происходило и с новыми кожано-войлочными сапогами. Вскоре пехотинцы столкнулись с еще одной проблемой: материал, из которого была сделана подкладка, оказался практически идеальной средой обитания для вшей, которые прятались в ней от преследований своих «хозяев». За зиму костюмы настолько наполнились вшами, что в начале весны их стирали вместе с ними. Мало того, вскоре немецкие стрелки обнаружили, что костюмы можно использовать только при «сухом» холоде, да и то, когда им не приходилось слишком много перемещаться. Дело в том, что костюмы надевались поверх полевой униформы, и когда солдаты потели, то пот не мог высохнуть быстро на толстой ткани. В результате резко увеличилось количество больных простудой и гриппом. Неудивительно, что, когда в конце холодного периода дивизия начала отступать, весь ее путь был обозначен сотнями выброшенных зимних костюмов. Такие следы 3-я горнострелковая дивизия оставляла до конца войны. Пехотинцы на горьком опыте убедились, что толстое нижнее белье, накидки и плащ-палатки гораздо надежнее таких зимних костюмов.

Весной 1944-го я сумел убедить полкового портного сшить мне камуфляжную рубашку, которая надежно служила мне в течение долгого времени. Тем же способом я заполучил и легкий белый костюм для маскировки в снегу, который можно было скрутить так, что тот занимал совсем немного места и его становилось удобно носить с собой. Тонкая хлопковая ткань этого костюма не сковывала движений снайпера, даже когда намокала. К тому же, как и камуфляжная рубашка, она очень быстро сохла.

Глава пятая. Не побрившись, нельзя смотреть в глаза смерти

Бои на некоторое время свелись к вылазкам патрулей и снайперов. Я каждый день выходил на охоту, чтобы создать атмосферу беспокойства в русских окопах. Для своих целей я приспособил подбитый танк, стоявший на нейтральной территории между русскими и немецкими позициями. Я залезал под него до наступления рассвета и, находясь под его защитой в течение дня, просматривал русские позиции и стрелял по ним через просвет между траками танка.

Что необычно, я использовал это укрытие в течение четырех дней, за которые увеличил свой снайперский счет на пять попаданий. На своей позиции под стальным колоссом я ощущал себя в полной безопасности, поскольку у русских не было тяжелых орудий, и вполне осознанно нарушал железный закон снайперов: не оставаться слишком долго на одном и том же месте. Но русские вскоре стали невероятно осторожны, и мне стало трудно найти цель. Тогда на пятый день я решил взять с собой наблюдателя. Выбор пал на Балдуина Мозера, тирольца, с которым я подружился несколько недель тому назад. Добираясь до восхода солнца к подбитому танку, мы не подозревали о том кошмаре, который нам предстояло пережить в ближайшие часы. Ни один из нас не чувствовал близость страшной смерти, которую судьба уготовила наблюдателю. Я был уверен в безопасности своей позиции, хотя и стрелял с нее много раз. У советских войск на этом участке фронта еще не было артиллерии, а броня подбитого танка могла защитить от всего остального. Точнее, почти от всего. Я не подозревал, что меня подстерегает гораздо большая опасность – русский снайпер, знавший свое дело так же хорошо, как и я сам.

На востоке показалось огненно-красное утреннее солнце, посылавшее свои первые лучи на бескрайнюю степь, когда я и Балдуин разместились под танком и начали просматривать позиции врага в поисках беззаботной жертвы. Балдуин поднял свой бинокль лишь немного выше, чем следовало, но слабого отблеска от его линз было достаточно, чтобы сказать русскому снайперу о том, что его противник занял свое логово. Находясь на своей хорошо замаскированной позиции, русский установил свою винтовку в огневое положение и стал внимательно ждать еще одного блика. Менее чем минуту спустя он сделал выстрел. Именно в этот момент его заметил и Балдуин, который шепнул:

– Эй, Йозеф, там, два пальца в сторону от холмика, движ…

Второй гулкий удар мгновенно последовал за первым, и позади меня раздался звук, похожий на хлопок в ладоши. Кровь и обрывки тканей забрызгали левую сторону моего лица. Я повернулся к Балдуину и увидел чудовищную гримасу у него на лице. Пуля русского снайпера отрикошетила от бинокля наблюдателя и разворотила его рот, оторвав его губы, зубы, подбородок и половину языка. Полными паники глазами Балдуин уставился на меня, из его разорванного рта со странным бульканьем вырывалась вспенившаяся кровь. Я незамедлительно отполз глубоко под танк, таща за ноги Балдуина за собой. Покинуть позицию до наступления темноты было невозможно, поскольку это означало верную смерть от рук вражеского снайпера. Поэтому мы были обречены ждать. Я ощущал себя беспомощным и не мог никак помочь своему тяжело раненному товарищу. Здесь не могли помочь ни бандаж, ни давящая повязка. Единственной надеждой на спасение для Балдуина была скорая и квалифицированная помощь профессиональных медиков. Но где ее было взять? Мне оставалось только смотреть, как обрывок языка моего друга опухал до размеров детского мячика, постепенно перекрывая его дыхательные пути. Я попытался прижать язык Балдуина к краю рта, но от этого наблюдателя начинало тошнить и ему поступало еще меньше воздуха. Его можно было спасти, только зажав его язык в какой-то цилиндр или отрезав его. И мне не оставалось ничего, кроме как смотреть на тщетную борьбу за жизнь моего товарища.

Балдуину становилось все тяжелее дышать, с каждым новым конвульсивным спазмом в его легкие попадало все больше крови. Он начал медленно задыхаться. Я пытался поддерживать его под грудь. Ощущая свою беспомощность и бесполезность, я говорил другу держаться, что он справится с этим, что скоро придет помощь. Перед самой смертью Балдуин схватил мою руку, его пальцы конвульсивно вцепились в нее, но я даже не почувствовал этого. Балдуин взглянул на меня в последний раз с неизмеримой глубиной и тоскою, и его глаза, казалось, почти исчезли с лица. Он сжал свои руки, словно хотел махнуть ими на прощание, и его тело задрожало. Затем глаза Балдуина остекленели, и тело обмякло, освободившись от мучений. Через несколько минут напряжение внутри меня вылилось в безудержные рыдания от беспомощности, страха и постоянного напряжения в борьбе за выживание.

Не имея возможности действовать, я провел остаток дня над телом мертвого друга, вынужденный также следить и за происходящим вокруг. Голова моя была пуста. В ней не осталось ни мыслей, ни чувств, словно их смыло слезами. Наконец, ко мне вернулось хладнокровие, и я почувствовал себя еще более расчетливым, жестким и безжалостным. В одно из мгновений этого дня, который казался бесконечным, я вдруг заметил, что мы с Балдуином не брились в течение нескольких дней. Развороченное лицо с окровавленной щетиной делало труп до отвращения уродливым. Это кажется абсурдным, но я в тот момент подумал именно об этом и решил, что не могу позволить себе, чтобы мой труп выглядел так же, если меня постигнет такая же судьба. И я дал себя клятву, что с этого дня буду бриться каждый день, если это только будет возможным. Я удерживал эту мысль в себе до конца дня, чтобы не думать больше ни о чем другом и спасти свою психику. И после этого я действительно сдержал свое слово, взяв за правило не смотреть в глаза смерти, не побрившись.

С наступлением сумерек я вытолкнул тело Балдуина из-под танка и под прикрытием темноты оттащил его к немецким позициям. Я доложил о случившемся командиру роты и вручил ему солдатский опознавательный знак Балдуина. Утром я вместе с еще одним товарищем вырыл могилу для погибшего друга. В степи не росло деревьев, чтобы сделать крест, и мы положили на могильный холм лишь его стальную каску. Вместе с Балдуином я похоронил еще одну часть того человеческого, что было во мне самом, и еще полнее принял беспощадные законы войны.

В ту же ночь немецкие военные инженеры заминировали подбитый танк и подвели к нему провода, которые должны были вызвать детонацию. И на следующее утро танк был демонстративно взорван. Это было сделано, чтобы русские сами не открыли по нему артиллерийский огонь, который подверг бы серьезной опасности немецкие позиции, что оказалось правильным решением, поскольку в итоге враг бездействовал еще некоторое короткое время. Однако через несколько дней началось новое русское наступление на позиции немецких стрелков, которое прошло как раз через могилу Балдуина. Гусеницы танков сровняли ее с землей, и Балдуин стал частью бескрайней русской степи и безымянным фрагментом истории, подобно десяткам тысяч других солдат, чьи молодые жизни были отняты у них.

Атаки русских начались 20 ноября. Они осуществлялись с меньшей решимостью, нежели раньше, а потому отражать было гораздо легче. Однако, несмотря на это, бои потребовали полного напряжения от бойцов Вермахта и приносили много жертв, что впоследствии серьезно ослабило силы немцев. Ночью с 24 на 25 ноября советские войска подготовились к гораздо более массированной атаке, которая вовлекла 3-ю горнострелковую дивизию в очередную безжалостную мясорубку, особенно в секторе 144-го полка. Во время подготовки русские собрали 200 танков и несколько пехотных полков. Пятьдесят из этих танков были направлены в сектор, удерживаемый 144-м полком.

В 5.00 грохот артиллерийских орудий пробудил немецких стрелков от тревожного сна. Инстинктивно они вжимались в свои ячейки. Артподготовка длилась около часа, в течение которого каждый из них оставался наедине со своим страхом. Когда над ними свистели осколки, бойцы Вермахта прилипали к земле и бормотали короткие молитвы. С первыми лучами рассвета артиллерийский огонь резко прекратился, сменившись грохотом и скрежетом огромного количества танковых гусениц. Едва ли имея хоть какое-то оружие, пригодное для уничтожения танков, немецкие бойцы собрали все свое мужество, чтобы остаться на своих позициях, на которые устремились две танковые бригады и сопровождавший их гвардейский корпус.

Танки делали первый заход в направлении позиций 144-го полка. Немецкие стрелки сосредоточили свое внимание преимущественно на русской пехоте, бойцы которой ехали на броне танков. Как только они спрыгнули с брони, мгновенно разгорелся жесточайший рукопашный бой, распространившийся вплоть до штабов 2-го батальона и 7-й роты. Во второй волне атаки русские бросили на немцев огнеметные танки. Нечеловеческий вой объятых огнем бойцов, стоны раненых и запах горелой человеческой плоти пошатнули боевой дух уцелевших солдат Вермахта. Организованное немецкое сопротивление рухнуло, но и отрезанные друг от друга группы стрелков продолжали сражаться до последнего патрона, до последнего ножа. Сотни немецких бойцов погибли в этой жесточайшей схватке, где были отброшены последние нормы военной этики. Никто не брал пленных и не щадил раненых.

В то время как восприятие огня артиллерии имело сходство с восприятием непреодолимой и неизбежной силы стихии, противостояние танковой атаке потребовало от немецких бойцов напряжения последних резервов воли и самоконтроля. Каждая клетка их тела сжималась, и внутренний голос звал убежать и спастись, когда среди тишины, наступивший после артудара, начал нарастать грохот танковых траков, к которому вскоре добавились глухие разрывы снарядов. Адреналин ударял в кровь немецким пехотинцам, их мышцы дрожали от предвкушения схватки, когда они методично готовили к бою свое оружие и гранаты.

Русские были всего в ста метрах от них, когда раздался приказ открыть огонь, и стрелки получили возможность сбросить с себя мучительное напряжение ожидания. Танки уже вреза́лись в позиции. Я внимательно разглядывал русских бойцов, толпившихся вокруг боевых машин, стараясь выявить командиров по их обмундированию и оружию. Опытные русские солдаты, сидевшие на танках, немедленно спрыгивали с них и открывали огонь, укрываясь за своими машинами. Это замедлило атаку, но, если бы они оставались на броне, я продолжал бы стрелять по ним до тех пор, пока это оставалось возможным. Я всегда заканчивал выстрелом в запасной бензобак, привешенный к танку сзади. Если выстрел оказывался удачным, то бензин стекал через вентиляционные отверстия в моторное отделение, что порою приводило к самовозгоранию двигателя и останавливало танк. Борясь за свои жизни, я и мои товарищи стреляли по каждому, кто оказывался перед дульным срезом их оружия, но русские шли напролом, не считаясь с потерями. К тому же у стрелков не было оружия против танков, и их легкие минометы оказались бесполезными против штурмовавших. Враг стремительно приближался, и уже можно было различить лица русских солдат.

Плотный огонь оборонявшихся удерживал русскую пехоту на расстоянии около сотни метров от их позиций. Но двадцать танков без остановки ползли на стрелков в моем секторе с нарастающим рокотом моторов. У бойцов было наготове несколько оставшихся у них противотанковых гранат, помимо них у немецких пехотинцев были только связки ручных гранат, которые, попадая под гусеницы танка, порою могли повредить один из его траков и таким образом остановить его. Но оборонная тактика такого рода требовала значительного приближения к машинам врага. Чтобы подобраться к ним столь близко, была необходима невероятная степень самоконтроля. Стрелковые ячейки пехотинцев могли служить укрытием лишь до тех пор, пока машина врага находилась на расстоянии более 10 метров от них. Когда до танка оставались эти последние метры, стрелок должен был действовать незамедлительно, поскольку, стоило танкистам заметить местонахождение ячейки, они старались проехать по ней, чтобы сровнять ее с землей и похоронить заживо всех, кто в ней был. А так как у немецких бойцов было довольно ограниченное количество противотанковых гранат, то они выдавались самым опытным солдатам. Когда танк приближался к окопу на критическое расстояние, боец выпрыгивал из своей ячейки и бросался к танку, чтобы бросить гранату, целясь в башню, в моторный отдел или в ходовую часть. Но это удавалось лишь немногим, поскольку русская пехота делала все возможное, чтобы помешать этому. В результате моим товарищам таким способом удалось вывести из строя и остановить лишь пять танков. Остальные боевые машины ровняли с землей немецкие позиции. Бойцы с тревогой сжимались в своих окопах и ячейках.

Я припал к земле на своей позиции, когда ко мне с грохотом и ревом стал приближаться стальной колосс. Не всем стрелкам удавалось контролировать свой страх. И теперь они выпрыгивали из окопов в надежде спастись оголтелым бегством, но огонь русской пехоты безжалостно сражал их наповал. В тридцати метрах передо мной пехотинец выскочил в надежде спастись подобным образом, но затем, петляя, устремился обратно к траншее своих товарищей. Однако на полпути русский пулемет остановил его бег очередью по ногам. А на раненого уже надвигался, гремя гусеницами, Т-34. Немецкий солдат старался отползти, работая локтями и волоча за собой перебитые ноги. Неожиданно он замер на месте, концентрируя угасающие силы для последней отчаянной попытки спастись от танка. Собрав остатки самоконтроля, он позволил стальному монстру подойти на расстояние всего нескольких метров от него, а затем откатился в сторону со всей силой и скоростью, на какие был способен. Однако по воле случайности или благодаря интуиции водителя – вопрос без ответа, как часто бывает на войне, – танк, подобно магниту, следовал за каждым перемещением раненого, пока тот не рухнул от боли и отчаяния.

Траки Т-34 безжалостно поехали по перебитым ногам стрелка. Тело пехотинца приняло сидячее положение, словно он хотел обнять своего механического мучителя. За секунды его конечности были отдавлены монстром. Пребывая в ужасе от разыгранного врагом спектакля, я лишь через несколько мгновений осознал, что мой товарищ, охваченный болевым шоком, не издает ни звука. Когда гусеницы поехали по его тазу, солдат оскалил зубы, как лошадь, его лицо растянулось в дьявольской нескончаемой ухмылке, побагровело и распухло, как дыня. Затем его тело буквально лопнуло. Униформа, кости и кишки смешались в месиво страшного цвета, когда грудь и голова немецкого пехотинца исчезли под танком. То, что осталось после этого, представляло собой не более чем вдавленную в землю и смешанную с грязью бесформенную и отвратительную на вид массу, которая должна была скоро впитаться в почву матери-России, не оставив о себе памяти.

Через несколько минут, к удивлению немецких бойцов, русские танки продолжили свой путь, не принимая дальнейшего участия в бою. Очевидно, было что-то не в порядке в связи между танками и пехотой, либо же советские командиры недооценили численности немцев. В любом случае с исчезновением танков, которые теперь двигались в сторону немецкого тыла, к стрелкам вернулось их мужество, и они, исполненные желания мстить, ринулись на незащищенную русскую пехоту.

Судьба снайперов, обнаруженных противником, всегда оказывалась незавидной. Их боялись и ненавидели, а потому, заметив их, всегда обрушивали на них самый интенсивный огонь. Снайпера же, который попал в плен, ждала жестокая расправа. По этой причине я принимал меры предосторожности перед каждой атакой, чтобы быть уверенным, что я смогу спрятать свою винтовку, если это будет необходимо. На этот раз я приготовил тайник для нее под несколькими ящиками из-под боеприпасов. Как раз перед тем, как русские атакующие достигли немецких траншей, я положил свое снайперское оружие в заранее вырытую яму, а вместо него взял в руки свой пистолет-пулемет MP40.

Русские с громкими криками ворвались на немецкие позиции, и разгорелся беспощадный ближний бой. Движимые примитивным инстинктом самосохранения, бойцы противоборствующих сторон набрасывались друг на друга. Приклады винтовок глухо ударялись, раскраивая перекошенные лица. Очереди, выпущенные из пистолетов-пулеметов, превращали животы в кровавое месиво. Лопаты вгрызались в плечи и спины. Штыки и ножи пронзали тела. Среди криков, хрипов, стонов, выстрелов, дыма, пара, пота и запаха крови терялось все человеческое, даже если оно хоть в какой-то степени существовало до этого. Или именно здесь открывалось настоящее человеческое лицо? Человек, в конце концов, это всего лишь одно из позвоночных животных, всего лишь одно из звеньев дарвиновской борьбы за выживание, руководствующееся простым законом: убивать или быть убитым. И его интеллект выступает скорее как еще одно оружие, нежели как дар самосовершенствования.

Мертвый русский свалился в траншею, подобно мешку с картошкой, и своим весом придавил меня к земле. В то же мгновение вниз спрыгнул еще один советский боец, но его штык, чей удар предназначался мне, вошел в труп и завяз между ребер. За те несколько секунд, пока русский высвобождал свое оружие, я успел выкатиться из-под тела покойника и навалился на врага. Я со всей силы ударил русского ногой в пах. Глухой хруст, напоминавший звук ломающегося печенья, ясно говорил о том, что стальная подкова моего ботинка переломала лобковую кость противника. Русский повалился на спину, изогнувшись в агонии. Я схватил его за горло и большим пальцем сдавил глотку. Русский с хрипом сделал последний вдох, и его глаза едва не выскочили из орбит. Краем глаза я увидел тень над собою и инстинктивно увернулся, так что удар винтовочного приклада отрикошетил по моей каске. На мгновение ошеломленный, я откатился в сторону и закрыл лицо руками, когда враг вновь замахнулся прикладом. Но удара не последовало. Нападавший получил выпущенную в спину с близкого расстояния очередь из пистолета-пулемета. Кровь и обрывки тканей забрызгали все вокруг меня. Я вскочил как раз вовремя, чтобы увидеть, как товарища, спасшего меня, другой русский проткнул штыком, который вошел прямо в почки, и тот застыл подобно соляному столбу. В овладевшей мной ярости я схватил лежавшую передо мной винтовку убитого русского и с размаху ударил прикладом в лицо солдата, убившего моего товарища, до того, как тот успел высвободить свой штык.

Охваченный яростью, я потерял чувство времени, страха и даже боли. В один из моментов боя, когда рядом со мной взорвалась ручная граната, комок грязи ударился о мое лицо, и я почувствовал резкую боль в области рта и носа. Теперь, когда бой закончился, я ощутил во рту вкус крови и понял, что все мое лицо и шея были залиты ею так, что стали липкими. Атака закончилась столь же быстро, как и началась. Небольшая кучка стрелков стояла посреди сцены кровавой бойни, которая напоминала средневековое поле боя, полное стонов, криков умирающих и мертвых солдат.

– Йозеф, старина, твоей голове здорово досталось. Дай-ка гляну! – товарищ начал осматривать мое лицо.

Правая ноздря оказалась оторванной, а в моей нижней губе было несколько небольших металлических осколков. Но не оставалось времени, чтобы поделать с этим что-нибудь прямо сейчас. К нам с криками уже приближалась новая волна русских. Немецким стрелкам пришлось спешно подхватывать оружие и боеприпасы своих павших товарищей и занимать позицию в двухстах метрах от передовой, где к ним присоединились выжившие бойцы из других рот. Я был вынужден оставить свою русскую снайперскую винтовку в тайнике.

Небольшой группе, состоявшей менее чем из двадцати стрелков, повезло меньше. Они не могли добраться до траншеи, занятой мной и моими товарищами, и отчаянно сражались на своей позиции, пока у них не закончились патроны. Тогда пятеро оставшихся в живых вылезли из окопа с поднятыми руками. Их под конвоем увели прочь, по пути ударяя винтовочными прикладами.

И хотя в целом ситуация выглядела безнадежной, но стрелкам удалось отделить пехоту русских от танков. Последние были уничтожены в дуэли с немецкими штурмовыми орудиями 88-й батареи. Таким образом, прорыв в немецкий тыл на их участке был ликвидирован. Уцелевшие пехотинцы услышали по радиосвязи, что два штурмовых орудия отправлены им на поддержку. С их прибытием полк должен был ринуться в немедленную контратаку, чтобы вернуть свои прежние позиции. А пока нужно было держать оборону. Обе противоборствующие стороны постарались перегруппироваться. Я теперь был вооружен обыкновенным карабином Mauser K98. Однако мой невероятный талант к точной стрельбе оставался со мной даже без оптического прицела, и я сумел, стремительно делая один точный выстрел за другим, остановить атаку патруля, который выполнял разведку боем. При этом я вел стрельбу, находясь в общей массе своих товарищей, также открывших оборонительный огонь, и это позволило мне не быть вычисленным русскими.

Едва ли прошел час, и штурмовые орудия прибыли. Немцы тут же развернули контратаку. У нас оставалось всего около восьмидесяти стрелков, способных принять в ней участие. Но, поддерживаемые двумя прибывшими орудиями, мы пошли вперед. Русские в ходе своей атаки из-за совершенного ими тактического просчета уже понесли значительные потери, и им было некем пополнить свои ряды. Неожиданное немецкое наступление вызвало у них удивление, которое можно было заметить даже со стороны. В результате советская пехота стремительно отступила на свои позиции, без боя сдав немцам захваченные рубежи. Я немедленно ринулся посмотреть, что сталось с моей снайперской винтовкой, и обнаружил ее нетронутой под ящиками из-под боеприпасов.

Немецкая атака развивалась столь молниеносно, что командир решил устремить ее дальше к советским позициям. Вновь оказавшись со своей снайперской винтовкой в руках, я начал уничтожать врагов своими быстрыми меткими выстрелами, особенно стараясь поражать их командный состав, чтобы у русских не получилось эффективной обороны. Без танков и пехотных орудий советские передовые позиции начали постепенно отодвигаться назад под напором немцев. Многие русские бойцы, считавшие, что они находятся на достаточном удалении, чтобы быть в безопасности, погибли от моих метких выстрелов. Что за ирония судьбы, ведь я стрелял из русской винтовки. В боевых ситуациях, подобных этой, маскировка совершенно не имела значения для снайпера. От него требовалось просто найти защищенную позицию с хорошей зоной ведения огня, откуда он мог бы стрелять так долго, насколько это было возможным, а затем переместиться на другую позицию, как только по нему открывали огонь или с перемещением боевых действий на другой участок.

Только после того, как атака русских была отбита, ко мне подошел сержант медицинской службы, чтобы осмотреть мои раны. Он приложил тампон к моему носу и забинтовал его, а осколки из губы извлек с помощью магнита. Раны не были серьезны, и я остался на передовой вместе со своими товарищами.

Русская линия обороны рухнула перед лицом решительной атаки немецких стрелков, и я вместе с одиннадцатью товарищами устремился в глубь позиций врага. Мы больше не встречали сопротивления и находили только мертвых и тяжело раненных русских. Но напряжение не спадало, поскольку в глубине русских позиций оставались хорошо укрепленные блиндажи, в которых нас могли поджидать солдаты противника. Тщательно прикрывая друг друга, мы подобрались к одному из блиндажей. Из него раздавались странные булькающие звуки. Один из горных стрелков закричал на русском:

– Сдавайтесь! Выходите с поднятыми руками!

Однако на это не последовало никакого ответа, и он сделал несколько очередей в глубь блиндажа из своего пистолета-пулемета MP40. При этом он не заметил никакого движения внутри, но странный звук не затих. Стрелок осторожно полез в полутемный блиндаж, в который через дыру в крыше немного проникали солнечные лучи. Едва ступив туда, он сразу громко позвал товарищей. Войдя, я был поражен страшной жестокостью увиденного. В блиндаже находились пятеро наших боевых товарищей, которых русские взяли в плен несколько часов тому назад. С бульканьем и пеной из перерезанного несколькими минутами раньше горла каждого из них лилась кровь. Обратившись в бегство, услышав звуки немецких выстрелов, русские, охранявшие пленных, решили не брать их с собой. Ноги умирающих дергались в агонии, их руки беспомощно царапали землю. Мы не могли им помочь. Казалось, что прошло слишком много времени, прежде чем страдания наших товарищей подошли к концу и тела стали неподвижными.

События, подобные этому, делали меня твердым и безжалостным. Они сеяли во мне семена ненависти, которые оправдывали убийство каждого без исключения врага, оказавшегося на прицеле моей винтовки. Подобные чувства переживали обе противоборствующие стороны. И у каждого бойца, немецкого и русского, были свои мотивы для возмездия врагу, оправдывавшие их действия на поле боя.

Мои сослуживцы также не были милосердны к пленным. Я видел, как захваченный в плен русский сержант оказался в руках немецких пехотинцев, разъяренных страшной смертью в плену своих пятерых товарищей. Они требовали от него информацию о позициях противника, его численности и планах. И их не волновало, что сержант из-за своего низкого ранга попросту не мог знать ничего этого. Они просто пользовались случаем, чтобы отомстить. Сведения, рассказанные русским, были крайне скудными и не устраивали допрашивавшего лейтенанта и помогавших ему бойцов. Они начали бить его, чтобы он рассказал больше. Конечно, он все равно не смог рассказать им о том, что они хотели услышать. Но даже если б и смог, это ничего бы не изменило. Тогда они нашли бы себе другое оправдание.

Избиение становилось все более жестоким, и допрос с пристрастием превратился в типичную пытку. Под конец одному из избивавших пленного пришла в голову идея загонять ему под ногти заточенные спички. Русский начал дико кричать от боли, но это только распаляло его мучителей. Однако вскоре появился опытный немецкий сержант, который положил этому конец.

– Прекратить эту херню! Вы не лучше иванов, – он вытащил из кобуры свой «парабеллум», приставил ствол к шее русского и нажал на спусковой крючок.

Пуля разорвала череп русского, и его мозги разлетелись в разные стороны. Увиденное пробудило совесть внутри допрашивавших. Они опустили головы, и даже лейтенант не стал отчитывать сержанта за нарушение субординации. Казалось, что звук выстрела вывел его из транса.

27 ноября 1943 года русские прекратили наступление. Немцам удалось отстоять плацдарм, но дорогою ценой. Численность 144-го полка сократилась до четверти от номинальной. Около трех недель на плацдарме царила обманчивая мирная обстановка. С наступлением зимы бои свелись к редким вылазкам разведывательных патрулей, эпизодическому ведению беспокоящего огня и незначительным перестрелкам. Но ледяной дождь, грязь и, наконец, мороз и снег лишали мужества измотанных немецких пехотинцев.

У нас практически не было питьевой воды, и пить приходилось из луж и ручьев. В результате среди бойцов начали распространяться дизентерия и желтуха. Теперь мы с крайней бережливостью стали использовать ту чистую воду, которая у нас была. На утренний туалет я и мои товарищи тратили ровно столько воды, сколько могли набрать в рот, сделав один большой глоток из фляжки. Эту воду мы держали во рту и сначала выпускали лишь немного ее, чтобы помыть руки, потом еще немного выливали в сложенные пригоршней ладони, чтобы помыть лицо, а остатками полоскали зубы и потом глотали эту воду.

Бойцы выглядели как привидения. Еще недавно мое мальчишеское лицо теперь скорее походило на лицо сорокалетнего мужчины. Мои глаза впали в глазницы, а их выражение стало злым и жестоким, что было результатом тех бесчеловечных событий, свидетелем которых я становился каждый день. Война сделала мои черты похожими на высеченные из гранита. Мне было всего девятнадцать, но у меня было беспощадное лицо бывалого воина.

Теперь я каждый день выходил на снайперскую охоту. Мои меткие выстрелы порождали страх и тревогу на позициях русских. В то же время я возвращался к своим с важной информацией о вражеских танках, артиллерии, позициях и перемещениях войск.

Пополнения и количество боеприпасов, оружия и провианта, поступивших к немцам, были очень незначительными, в то время как русские имели возможность получать из Центральной России огромные массы бойцов и обеспечения без перебоев и не боясь, что к этому возникнут какие-либо препятствия. В результате советские войска 19 декабря смогли развернуть новое наступление на немецкий плацдарм силами десяти полных дивизий. Не имея в районе плацдарма такого опасного противника, как Люфтваффе и зенитная артиллерия, русские пикирующие бомбардировщики и истребители также внесли в атаку свою лепту. На немецкие позиции двигались бесконечные ряды танков и пехоты, и за двенадцать дней непрекращающихся боев 3-я горнострелковая дивизия была практически полностью уничтожена. В некоторых местах всего двое немецких стрелков были вынуждены защищать сто метров передовой против пятидесятикратно превосходящего количества русских. Добавим к этому, что стойкость даже самых опытных немецких бойцов оказалась подорвана напряжением постоянного и непрекращавшегося страха. 30 и 31 декабря среди немецких солдат было несколько взрывов паники, но в критической ситуации полковой адъютант и офицер по вооружению проявили отчаянную храбрость. Они объехали передовую на мотоцикле и сплотили солдат своим присутствием среди них.

Долгие дни 7-я рота держалась под непрекращающимися атаками советских войск. Постоянно меняя позиции, я старался заставить русских искать укрытие. Быстро делая выстрел за выстрелом, я снижал нагрузку, ложившуюся на моих товарищей. И только благодаря чуду я, в отличие от них, оставался невредимым под градом пуль противника. С ужасом я наблюдал, как стремительно они гибнут. Целые длинные траншеи теперь оборонялись одним или двумя бойцами. В ситуациях, подобных этой, нужно совсем немного, чтобы люди, потеряв голову, обратились в бегство. Снижение обеспечения боеприпасами, неожиданное осознание того, что ты уже несколько часов не видел ни одного дружеского лица, потеря связи со штабом, смерть офицера, отсутствие заботы о раненых, бегство товарищей – всего этого было достаточно, чтобы сломить волю бойцов. Меня также охватывало желание спастись бегством, хотя у меня было неоценимое преимущество перед товарищами: я мог свободно перемещаться в пределах сектора, занимаемого частью. Я видел облегчение на лицах товарищей, когда на короткое время оказывался в их окопе. В их возбужденных вопросах о ситуации угадывались признаки надвигающейся паники.

Однажды мне довелось оказаться в траншее, удерживаемой единственным пулеметчиком, чьи нервы разошлись и который хотел покинуть свою позицию вместе со мной, когда я уйду с нее.

– Йозеф, я пойду с тобой. Я еще не настолько сошел с ума, чтобы оставаться здесь и лишиться своей задницы. Черт, мы ведь даже не выносим раненых, и я уже не говорю о нехватке патронов и еды.

В это мгновение мы услышали бибиканье мотоцикла позади себя. Обернувшись, мы увидели капитана, который, лежа на своем мотоцикле, зигзагами мчался к нам. И в этот самый момент у других пяти последних солдат в этой части фронта сдали нервы. Эти бойцы, потеряв голову, выпрыгнули из своих окопов и помчались в направлении тыла. Офицер мгновенно оценил серьезность ситуации и, выхватив из-за спины свой MP40, дал очередь над головами побежавших солдат. Они резко остановились и в шоке уставились на офицера. Неожиданно один из них поднял свой карабин и выстрелил в офицера, но промазал. Капитан, чей пулемет уже находился в огневой позиции, взял пехотинцев на прицел и приказал:

– Опустить оружие. И бегом на позиции, мудачье!

Услышав это, боец, стрелявший в него, пришел в чувство и опустил свой карабин. Офицер подошел к беглецам. Неожиданный звук падающей мины, выпущенной из русского миномета, заставил их повалиться в грязь. Я видел, как офицер прыгнул в окоп и солдаты последовали за ним. Через десять минут капитан уже подполз ко мне и пулеметчику. Грязный и измотанный, он тем не менее своим присутствием вселил в нас уверенность, даже несмотря на то что раздался залп русских орудий и над нашими головами пролетело несколько снарядов, подняв фонтаны земли позади нас.

– Мужики, не делайте херни и держитесь, – сказал он. – У нас все под контролем. Напор иванов спадает. Мы сумели продержаться поразительно долго. Теперь готовится новая линия обороны для последующего тактического отступления. Связь скоро снова заработает. Ребята, держитесь так долго, как сможете. Я верю в вас.

Он дал нам банку какао, и мы жадно набросились на нее, когда он стал удаляться в поисках следующего окопа, перемещаясь зигзагами от укрытия к укрытию.

Через полчаса я оставил пулеметчика в поисках новой позиции. Было удивительным, какой эффект появление офицера производило на солдат. Стрелки продолжали сражаться. Приводящая к тактической катастрофе и потенциально гибельная паника была остановлена. Бойцы удерживали передовую.

Но не все солдаты справлялись с постоянным напряжением. Одним из способов спастись от ужаса фронта было сделать самострел или добиться появления симптомов тяжелой болезни. Были бойцы, которые специализировались на таких вещах, словно это была наука. Они делились своими знаниями только с избранными товарищами. Например, они узнали, что поедание крема «Нивея» приводит к появлению тех же симптомов, что и желтуха. Также можно было сделать себе самому ранение в руку или в ногу. Эти «специалисты» обнаружили, что если стрелять в себя через кусок армейского хлеба, то это предотвратит появление говорящих за себя следов от порохового ожога по краям раны. Перед главными атаками, во время непрекращающихся боев или в тяжелых условиях потери численности бойцов от самострелов и болезней резко возрастали. Офицерам и сержантам были свойственны такие же злоупотребления, что и их подчиненным. Некоторые поражения были результатом того, что командиры оставляли своих солдат.

Потрясенные непоколебимой стойкостью горных стрелков, русские прекратили атаку на наш участок и перенесли свой напор на северо-восток, чтобы поддержать более многообещающее наступление. Однако немецкие разведгруппы не даром ели свой хлеб, и о перемещении главного направления атаки командованию стало известно заранее. Те немногие из бойцов полка, кто еще мог стоять на ногах и сражаться, были забраны со своих позиций. К своему глубокому удовлетворению, мы узнали, что капитан на мотоцикле сказал нам правду, и новые линии обороны действительно подготовлены.

Изнеможенные пехотинцы, оказавшись на сборном пункте в относительной безопасности, лежали вокруг него, словно мешки с песком, когда появился сержант медслужбы.

– Мужики[6], сейчас вы получите то, что вернет вас в норму!

Он проходил от бойца к бойцу, раздавая небольшие стеклянные пузырьки с пилюлями, на этикетке которых было написано «Первитин». Это был метамфетамин, подавляющий чувство голода, вызывающий прилив сил и разгоняющий сонливость[7].

– Когда начнете думать, что больше не можете держаться, – сказал сержант медслужбы, – проглотите одну из пилюль, и к вам вернутся решимость и силы. Но не принимайте слишком много, иначе свалитесь с ног раньше, чем успеете пикнуть. Одной пилюли вполне достаточно. Итак, удачного боя!

С этими словами он развернулся, направившись осматривать принесенных раненых.

Оставалось лишь несколько часов на отдых и коматозный сон, после чего стрелки снова были на ногах и получили приказ проглотить одну из пилюль. К ней впервые за долгое время они получили чашку горячего кофе. И даже по кругу пошло несколько бутылок спиртного, так что каждый смог сделать по хорошему глотку. Но появление кофе и алкоголя всегда означало, что вскоре последуют плохие новости. Так было и на этот раз. Всего через полчаса они были перемещены на участок, подвергшийся новой атаке русских, где они должны были поддержать обескровленную пехотную дивизию.

Глава шестая. Господин профессор и его карболовая мышь

Началась оттепель, и стрелкам пришлось идти к месту назначения через грязь, доходившую до колена. Их ботинки и штаны настолько пропитались водой и набились грязью, что им было тяжело переставлять ноги. Физически истощенные немецкие пехотинцы тем не менее старались настойчиво идти вперед. Многие из них были настолько измотаны, что их шаги становились все медленнее и, остановившись, они засыпали стоя. Их товарищи хватали их за руку и вели за собой. Через несколько минут они, вздрогнув, просыпались и даже не могли вспомнить, как прошли этот отрезок пути. Марш был столь подавляюще напряженным, что даже пилюли, которые горные стрелки съедали в значительных количествах, оказывали лишь минимальный эффект.

Моя винтовка висела у меня за спиной, ее оптический прицел, чтобы на него не попала грязь, был завернут в куски плащ-палатки. На шее у меня на случай неожиданной перестрелки висел пистолет-пулемет MP40. Усталость и чувство голода я к этому времени уже привык заглушать, жуя галеты, которые всегда, когда была возможность, старался выменивать у товарищей на входившие в мой паек сигареты.

За перемещениями русских стояло нечто большее, чем простое изменение главного направления атаки. Их операция развилась в широкомасштабное наступление, которое нанесло серьезный урон немецким позициям 30 января 1944 года. В районе впадения в Днепр реки Базавлук две немецкие армии неожиданно оказались под угрозой окружения. Как и много раз прежде, на упорные запросы о сокращении протяженности немецкого фронта армейский штаб отвечал отказом столь долго, что когда разрешение наконец поступило, то было уже почти поздно. Их спасла только неуклюжесть русского командования, которое в решающий момент разделило свои войска вместо того, чтобы сохранить их концентрацию, и немецкие командиры получили возможность переместить достаточное количество частей в угрожающий сектор, чтобы расстроить атаку.

Изнеможенные горные стрелки утомленно брели через грязь. Важность цели, ради которой мы подвергались столь суровым испытаниям, не была нам ясна. Теперь мы сражались и маршировали, скорее даже не думая вообще, нежели руководствуясь желанием уцелеть. Мы стали воинами, которых прочно связало чувство товарищества и постоянный страх смерти.

Перерывов больше не было. Стрелки стали походить на зомби. В своих промокших насквозь зимних боевых костюмах, с лицами, в которых ясно читались голод и усталость, мы просто позволяли тащить себя урагану страшных событий, разворачивавшихся вокруг нас.

Я в конце концов заболел. То, что я постоянно рисковал своей головой, в сочетании с питьем воды из воронок от взорвавшихся бомб вызвало у меня несколько приступов гастроэнтерита. Во время них я начинал дрожать всем телом и не знал, что в следующую минуту сделаю в первую очередь – справлю большую нужду или проблююсь. Командир батальона капитан Клосс нашел меня в углу блиндажа, дрожавшим и извивающимся, как раненый зверь.

Капитан Макс Клосс принял командование батальоном после того, как 2-й батальон перебазировался на Никопольский плацдарм. Движимый решимостью служить земле отцов там, где это наиболее необходимо, он оказался в числе добровольцев, перемещенных с Северного фронта на Восточный. Его дух поддерживала твердая вера в идеи национал-социализма. Подчеркивая свои убеждения, он носил на своей униформе значок организации Гитлерюгенд, в которой некогда состоял. При этом он скорее был отважным и исполнительным солдатом, нежели горячим сторонником партии. Когда он увидел меня в моем незавидном положении, то спросил у командира роты, кто это такой. Тот объяснил ему, что это снайпер 7-й роты, который очень хорошо справляется со своей работой.

– Нам необходим каждый специалист, – сказал Клосс. – Этот боец должен снова встать на ноги. Он последний снайпер, который остался у нас в этом бардаке. Мы не можем себе позволить потерять еще и его.

Клосс приказал мне отправляться на командный пункт батальона и там разыскать батальонных связных.

– Скажи ребятам, что они должны позаботиться о тебе.

Затем он повернулся к командиру роты и спросил:

– Я надеюсь, вы не возражаете, лейтенант?

Последний только пожал плечами. Продолжая дрожать, я отправился к командному пункту батальона. До него было всего около километра, но мне приходилось останавливаться по пути, чтобы снова и снова облегчать желудок. Наконец, я оказался в блиндаже связных. Изнеможенный, я подошел к их импровизированному месту для отдыха и простонал:

– Старик сказал, что вы должны позаботиться обо мне. В частности, мне нужно новое нижнее белье.

– Конечно, мисс Оллерберг, – раздался елейный голос из глубины походившей на пещеру комнаты. – Господин профессор и его карболовая мышь обязательно придут, чтобы припудрить вашу страдающую задницу.

Однако связные по-настоящему хорошо заботились обо мне, несмотря на то что встретили с такой иронией. Они давали мне черный чай и нашли высокоэффективное средство от диареи под названием «Долантин», который производила компания «Хехст». Это средство имело не только болеутоляющий эффект, но также оказывало антиспазматическое действие. Оно значительно снижало боли при диарейном расстройстве. Однако «Долантин» нашел свое истинное применение как обезболивающее после того, как в начале 40-х годов ХХ века химики «Хехста» смогли усилить его эффективность в двадцать раз. Усиленный вариант получил название «Поламидон». Только в 1944 году этого препарата было выпущено 650 тонн, что свидетельствовало о громадных нуждах военной машины Германии в обезболивающих средствах.

«Долантин», отдых и соответствующая пища ослабили мои кишечные судороги и диарею. Благодаря феноменальной заботе со стороны связных я восстановился всего за несколько дней. Капитан Клосс захаживал ко мне, чтобы узнать о моем состоянии здоровья, и мы с ним неплохо сошлись.

Мои ноги еще немного дрожали, когда Клосс сказал мне:

– Тебе пора сделать одну работенку. У нас есть четыре новых сержанта, направленных в твою роту. Я думаю, ты можешь позаботиться о них, сопроводить их до позиций роты и показать им, что нужно делать. Мой шофер заберет тебя.

Менее чем через четверть часа я уже сидел вместе с сержантами в джипе «Фольксваген». Но наша поездка окончилась всего через несколько минут оглушительным взрывом, который вывел из строя ходовую часть машины. Джип дернулся влево и начал переворачиваться. Я как бы со стороны услышал, как сам орал: «Че-е-ерт!» – когда я и мои товарищи оказались в грязи сбоку от дороги. Каждый понял, что мы наехали на мину, которая взорвалась под левым передним колесом, поэтому никто не попытался сдвинуться с места. Мы продолжали лежать там же, где и были.

– Эта херня, должно быть, наша! – сказал водитель. – Еще вчера здесь было чисто. А иваны не могли сюда пробраться. Кто-нибудь ранен?

Не считая нескольких ушибов, никто из нас не пострадал. На четвереньках мы отползли к джипу, осторожно ощупывая землю кончиками пальцев. В разгар обсуждения того, что делать дальше, мы увидели группу полевых инженеров, единым строем двигавшихся в нашем направлении.

– Что вы здесь делаете, домохозяечки? – спросил один из них. – Неужели вам никто не говорил, что вы можете испортить наши с такой любовью установленные мины?

Грубый цинизм этой тонкой шутки был встречен в штыки.

– Сейчас мы набьем вам морды, ублюдки! Вы должны говорить нам, где ставите свои чертовы мины!

– Что ж, теперь вы о них знаете, – заявил нам командир группы инженеров. – А если вы не прекратите ворчать, то мы так и оставим вас сидеть здесь. Предлагаю вам след в след пойти за нами.

– Пойдем за ними, – сказал водитель.

Выяснилось, что путь к моей роте теперь был блокирован, и мне с товарищами ничего не оставалось делать, кроме как вернуться на командный пункт батальона и доложить старику о случившемся. В результате Клосс оставил меня в расположении КП вместе с батальонными связными.

Русские делали все, что было в их силах, чтобы отбросить немцев назад. Цивилизованные законы войны перестали соблюдаться на Восточном фронте и сменились нечеловеческой жестокостью. Советские войска установили новые законы боев и стремились отплатить немцам за все их предыдущие успехи на русской земле. В ходе этого они проявляли нечеловеческую беспощадность к своему противнику: не только к солдатам, но и к гражданскому населению.

Немецкие железнодорожники, вопреки тяжелым бомбардировкам, сумели перебросить на плацдарм две батареи 112-го горного артиллерийского полка. Но лишь один локомотив сумел невредимым пройти под бомбежкой, и на обратном пути ему нужно было эвакуировать из мешка тяжело раненных. Я и мои товарищи рано утром проходили мимо железнодорожного депо по пути к своим новым позициям. Вокруг вагонов толпились сотни раненых, совершенно не имевших адекватной заботы о них. Когда раненые увидели небольшую группу стрелков, еще готовую сражаться дальше, в их глазах появилась надежда. Один из раненых громко сказал то, о чем думал каждый из них:

– Удерживайте иванов, пока не отойдет поезд!

Благодаря его словам, почти неуловимо для себя, стрелки получили столь необходимую им мотивацию держаться столь долго, насколько это будет возможным, в ходе грядущей атаки русских.

Советские войска находились лишь в полутора километрах от депо. И стрелки, под обстрелом развернувшись из маршевой линии, приняли бой. Поезд под прямым огнем артиллерии отошел буквально в последние минуты. Но всего через несколько километров беззащитный состав выследили и атаковали русские бомбардировщики, которые сбрасывали на него свой смертоносный груз, не обращая никакого внимания на красные кресты на его вагонах. Вагон, в котором находился медицинский персонал, был поражен первым, бомба убила почти всех докторов. Под градом пуль и бомб пораженный вагон потянул за собой остальной состав, и он сошел с пути. Вагоны ударялись друг о друга, и из них вываливались находившиеся внутри них раненые бойцы. Они оставались беспомощно лежать в грязи.

На следующий день отступление привело нас на это место. Перед нами предстала картина, поражающая даже среди каждодневного ужаса войны. Трупы, странно изогнувшись, свисали из окон пущенного под откос поезда. Везде вокруг лежали оторванные конечности, везде были разбросаны бинты, которые туда-сюда носил ветер. Уцелевшие раненые в панике пытались отползти с гибельного места, но у большинства не хватило сил для этого. Их раны открылись, и они умерли от потери крови. Их тела были разбросаны по земле на триста метров вокруг. Немногие выжившие из медицинского персонала, среди которых было всего два доктора, оказались беспомощными перед лицом подобной катастрофы. Однако с появлением стрелков надежда вернулась к ним. Правда, стрелков было всего полсотни, причем многие из них также были ранены и перевязаны. Их силы в столь сложной ситуации были подобны капле в море. Кроме того, русские преследовали этот небольшой боевой отряд и должны были оказаться здесь в течение часа.

Так быстро, как только могли, стрелки соорудили несколько носилок, чтобы нести раненых. В столь жестокой ситуации у бойцов не было выбора, и они могли взять с собой только тех, кто мог идти сам, и немногих из лежачих, у кого были наибольшие шансы выжить. Все, кто был при смерти и чьи ранения не оставляли много надежды выжить, были оставлены позади. Сутками раньше пехотинцы завидовали раненым, уезжавшим на поезде, поскольку это, казалось, означало для них конец боев и возвращение домой. Но война опять играла ими. И теперь пехотинцы обрели новых товарищей, вместе с которыми им вновь предстояло отчаянно бороться за свои жизни.

Неожиданно выстрел разорвал тишину. Все повернулись в направлении выстрела и увидели стрелка с «парабеллумом» в руке, который окаменело стоял над теперь уже мертвым телом. Я подбежал к нему и спросил:

– Что ты сделал, скажи бога ради?

Пехотинец упал на колени и зарыдал. Ему понадобилось около минуты, чтобы хоть часть самообладания вернулась к нему и он смог говорить. Убитый был его другом и соседом. Ему были ампутированы обе ноги, а после схода поезда под откос раны на месте ампутации снова открылись. Кроме того, его грудь была распорота осколками. Невероятно, что при таких ранениях он так долго оставался жив. Раненому было ясно, что он окажется в числе тех, кто будет оставлен на милость русских. Увидев друга, он попросил его о последнем одолжении: быстро избавить его от страданий. Он умолял так настойчиво, что стрелок не смог ему отказать, хотя и знал, что это будет терзать его память до конца дней.

Теперь остатки роты были готовы к маршу. Мы оставили это место страданий, надеясь, что русские позаботятся о раненых или хотя бы убьют их быстро.

Я достал свою снайперскую винтовку и держался немного позади, чтобы прикрыть тыл группы. Мы двигались уже полчаса, когда я, следовавший в пятистах метрах от своих, вдруг заметил на расстоянии около ста пятидесяти метров от себя русский патруль. Я тут же нырнул в кустарник. Нужно было действовать быстро, чтобы вынудить русских остановиться. Установив винтовку в развилку одной из ветвей, я начал осторожно прицеливаться. Мне попался не лучший участок для ведения огня, перекрытый кустарниками, которые русские грамотно использовали в качестве прикрытия. Только практика, интуиция и чувство верно выбранного момента помогают опытному стрелку в подобных ситуациях. Я бесшумно поймал в перекрестье своего оптического прицела командира патруля, держа на прицеле его грудь, пока тот пробирался по кустарникам. И вот наступил подходящий момент. Русский на несколько секунд остановился на открытом пространстве, и я выстрелил ему точно в грудь, так что тот, пораженный пулей, упал обратно в кустарник. Остальные участники патруля оказались достаточно опытными, чтобы немедленно определить работу снайпера. Они бросились врассыпную, как цыплята, атакованные ястребом, и укрылись столь хорошо, как только могли. Я быстро выстрелил еще, стараясь, чтобы мои пули прошли как можно ближе к двум из них, чье местонахождение я заметил. Моя пуля пробила флягу на ремне у одного из них. Этого было достаточно, чтобы заставить их лежать, прижавшись к земле, еще полчаса.

Я быстро вернулся к своей группе и рассказал, что враг рядом. Ко мне прикрепили еще несколько бойцов для защиты группы с тыла. Но, что удивительно, враг больше не появлялся.

С наступлением темноты мы встретились со стрелками из другого немецкого батальона, которые также отступали под напором противника. Объединившись, мы получили приказ по радио занять позиции и удерживать преследовавших нас русских столь долго, насколько это окажется возможным.

Глава седьмая. Еще одна предварительно запланированная катастрофа

В батальоне, с которым мы соединились, я встретил коллегу, о котором уже был наслышан. Это был снайпер Йозеф Рот, уроженец Нюрнберга и мой ровесник, который также добровольно вступил в горнострелковые войска и, как и я, загорелся идеей стать снайпером после захвата снайперской винтовки. Мы сразу сошлись друг с другом. Командир батальона Рота хорошо знал, насколько ценны грамотно задействованные снайперы при обороне позиций, и предоставил нам полную свободу действий. В то время как остальные рыли траншеи, я и Рот решили совместно проводить разведку перемещений врага и работать вместе в грядущем бою. Нам было ясно, что две пары натренированных глаз увидят гораздо больше, чем одна.

На следующий день около 8.00 среди немецких стрелков, укреплявших свои позиции, неожиданно просвистела пуля, и пораженный ею капрал рухнул на землю, судорожно дергаясь и крича. Со скоростью света остальные устремились в укрытия. Только один из пехотинцев остался с раненым на несколько смертельных секунд дольше, чем следовало. Он даже не услышал глухого удара пули, которая вошла в его затылок как раз напротив левого глаза, а вышла через правый глаз, оставив дыру размером с кулак. Когда он упал, через нее вытекла желтоватая масса из крови и мозгов. Раздался предостерегающий крик:

– Караульные, снайпер!

Беспомощные караульные обрушили град пулеметного огня в направлении, где, как они предполагали, находился враг. Это не принесло результата, что стало ясно через несколько мгновений, когда прицельный выстрел уложил одного из пулеметчиков. Никто не двигался с места. Мы с Йозефом находились в своем блиндаже, когда в него ворвался связной и, задыхаясь, доложил о снайперской атаке. Услышав это, командир батальона просто сказал:

– Стрелки, вы знаете свою работу. Устраните проблему!

Быстро двигаясь, но при этом используя каждое прикрытие, мы вместе со связным поспешили к передовой.

Он провел нас на участок траншеи, возведение которого было уже завершено, где нас радушно встретил сержант. Он тут же доложил нам о событиях последних минут. Окоп, в котором мы находились, с одной из сторон заканчивался хорошо замаскированной наблюдательной позицией в зарослях. Мы смогли незамеченными перебраться туда и начали просматривать местность в поисках укрытия русского снайпера. Однако, как ни напрягали свои глаза, мы не смогли разглядеть ничего подозрительного, даже просматривая с особым вниманием участок, выстрелом с которого был убит первый из наших товарищей. Часы проходили, и не было никакого результата. Мы обсуждали, какую позицию заняли бы сами, если б были русским снайпером. Но даже в местах, казавшихся нам идеальными, мы не наблюдали ни малейшего признака движения.

Около полудня еще один стрелок был поражен, выбрасывая консервную банку со своими испражнениями через край окопа. Но на этот раз жертве снайпера повезло. Пуля отрикошетила от каски бойца и вошла ему в предплечье. К счастью, русский снайпер не использовал разрывные пули, хотя снайперы чаще стреляли именно разрывными, и немецкий пехотинец отделался только сквозным ранением.

Мы в это время смотрели в бинокли в направлении русских позиций, и оба увидели клочок травы, качнувшийся, словно от давления пороховых газов из снайперской винтовки. Мы восхитились изобретательностью своего противника: он прекрасно замаскировал себя в норе, подрытой под земляную насыпь. Но теперь вопрос заключался в том, был ли он достаточно опытным, чтобы оставить свою позицию, или оставался на ней. Последний вариант казался более вероятным, исходя из того, что все его выстрелы были сделаны с одного направления. Поэтому мы решили спровоцировать русского, чтобы он высунулся. Мы остановились на том, что один из товарищей должен обмануть его фальшивой целью. Йозеф должен был занять позицию в пятидесяти метрах от меня, и мы оба должны были выстрелить по предполагаемой позиции врага, как только там от его выстрела вздрогнет трава. Мы набили травой сухарную сумку и надели ее на палку, а сверху нацепили кепку. Йозеф отнес получившееся чучело товарищу и сказал ему осторожно высунуть ее над окопом ровно через десять минут. Оба снайпера подготовились и нацелились на предполагаемую позицию врага. Ровно в назначенное время из траншеи высунулась кепка нашего чучела. Хитрость сработала. Русский выстрелил слишком рано, не рассчитывая, что может попасться в ловушку, и с той же позиции. Он едва успел нажать на спусковой крючок, когда мы почти одновременно выстрелили по нему. Русские снайперские винтовки обоих были заряжены патронами с разрывными пулями, хотя таких патронов было у нас и не слишком много. Тело русского глухо шлепнулось в глубь норы.

Мы внимательно смотрели в оптические прицелы на земляную насыпь. Вдруг мы заметили лихорадочную активность позади нее, как будто что-то уносили прочь оттуда. Высунулся озадаченный советский наблюдатель с биноклем. Он мгновенно поплатился жизнью за свою неосторожность. Пули двух немецких снайперов одновременно вошли в его голову, которая разорвалась, как перезрелая тыква. Лишь его бинокль невредимый остался лежать на краю траншеи. Теперь уже русские не могли покинуть своих укрытий, а немецкие пехотинцы могли без помех закончить рыть свои траншеи.

Я и Йозеф подготовили себе отдельные хорошо замаскированные позиции для приближающейся советской атаки, разделив подходы к нам так, чтобы каждый из нас мог прикрыть огнем другого. Чтобы оставаться на них незамеченными так долго, как это возможно, мы договорились вести перекрестный огонь до тех пор, пока враг не приблизится на сто метров, и лишь затем перейти к прямому огню. Эта стратегия отлично сработала и помогла немецким войскам удерживаться в течение двух дней, что позволило осуществить эвакуацию собственных раненых и тех, которых мы подобрали после крушения поезда. Но мало-помалу плацдарм вокруг Никополя сужался, и немецкие бойцы опять оказались под угрозой окружения. Наши части перегруппировывались, и мы были вынуждены разделиться. Зная об особых трудностях и напряжении, в котором живет снайпер, прощаясь, мы долго сжимали руки друг друга и желали друг другу иметь ту необходимую долю удачи, которой достаточно, чтобы уцелеть в войне. Затем мы разошлись, надеясь однажды встретиться снова.

Из своей встречи мы извлекли важный урок: есть ситуации, в которых сотрудничество с другим бойцом, выступающим в роли наблюдателя, дает большое преимущество. И хотя я поклялся работать исключительно в одиночку после гибели Балдуина Мозера, я был вынужден признать, что работа в команде имеет значительные плюсы. Это заставило меня переговорить с командиром роты о возможности в случае необходимости иметь с собой наблюдателя. Командир пошел мне навстречу, и с этого момента я всегда мог по своему усмотрению брать с собой наблюдателем одного из своих опытных товарищей.

Тяжелые бои продолжались, и 144-й горнострелковый полк был вынужден снова и снова вести отвлекающие атаки, чтобы остальные части имели возможность организованно отступить. Полк был обескровлен в ходе этих операций, но продолжал доказывать, что он способен удержать позиции, несмотря на массированные атаки русских. Порою немецким пехотинцам удавалось даже развертывать небольшие контратаки. Однако истощенный полк нес при этом невероятные потери, столь большие, что даже само его существование оказалось под угрозой. Целые роты 144-го полка были истреблены вплоть до последнего бойца.

После четырех дней кровопролитных боев, 12 февраля 1944 года, немецкие войска получили приказ к общему отступлению с Никопольского плацдарма. Полк был настолько обескровлен и так долго не получал обеспечения материальной частью, что в нем к этому моменту не осталось тяжелых орудий, а у каждого пехотинца оставалось всего около пяти или десяти патронов к личному оружию. В столь суровых обстоятельствах при нападениях врага именно снайперы становились «артиллерией» немецких частей. Только мы, прикрывая части сзади, могли удерживать преследующего нас противника на безопасном расстоянии. Поэтому для сохранения боеспособности своих снайперов каждый немецкий боец собирал русские патроны всегда, когда только появлялась такая возможность.

Только благодаря величайшим усилиям и ценою значительных потерь 3-я горнострелковая дивизия вырвалась из мешка и достигла новой линии немецкого фронта у города Ингулец. Погода переменилась и стала одновременно врагом и союзником. Она была врагом, поскольку обрушила буквально град снега и льда на поредевшие ряды изнеможенных немецких стрелков, которые в ходе отступления не имели сколь-либо серьезной защиты от такого ненастья. При этом погода выступала как союзник, поскольку при таких погодных условиях русские не могли осуществлять организованное преследование.

Пехотинцы в апатии брели через степь. Ледяные кристаллы, подобно иглам, вонзались в их лица. Термометры показывали, что температура упала до минус пятидесяти градусов Цельсия. Каждый, кто переставал идти или падал на землю, получал серьезное обморожение всего за несколько минут, что зачастую приводило к летальному исходу. Железные подковы горных ботинок передавали холод ступням. Они обмораживались в ботинках и пропитанных потом носках. В результате многие стрелки могли передвигаться только ползком. Медики были не в силах оказать бойцам серьезную помощь, поскольку все их жидкие препараты замерзли прямо в ампулах. Только для самых тяжелых случаев у врачей было несколько ампул морфия, которые они носили у себя во рту. Раны немедленно замерзали и покрывались ледяной коркой. Когда в снегу находили труп замерзшего русского, то за его зимнюю одежду завязывались драки. И воистину счастливчиком оказывался тот, кому удавалось заполучить шапку-ушанку или валенки.

Однако стрелки беспрестанно поддерживали движение друг друга. Стоило мне замедлить шаг, как я получал пинок ботинком или удар винтовочным прикладом. Точно так же поступал и я, увидев, что кто-то пытается остановиться. Но, несмотря на эти меры, многие обмораживались или даже погибали – настолько они ослабли. При этом бойцы с громадными усилиями продолжали тащить своих раненых до тех пор, пока у тех была надежда на выздоровление. Когда все вьючные животные были съедены, то безнадежных стали безжалостно оставлять позади.

Покрытое льдом оружие стало бесполезным. Невероятный холод сжимал сталь, и нельзя было даже передернуть затвор. Высокое качество немецкого оружия, где каждая деталь была плотно подогнана к другой, теперь работало против нас. Русское оружие, в противоположность германскому, было сконструировано так, что допускало значительные отклонения в размерах деталей, а потому исправно служило своим владельцам даже в морозы. Замерзшая, как камень, земля также не позволяла сооружать оборонительные позиции. Только животный инстинкт самосохранения заставлял нас двигаться дальше по сжиравшей нас степи под ударами постоянно усиливавшегося бурана. Словно в трансе, едва живой от голода и усталости, я, спотыкаясь, брел по колено в снегу. Капюшон стягивал мое лицо, вымокшая камуфляжная куртка сжалась на мне, а снайперская винтовка у меня на спине буквально вмерзла в ткань, которой была обернута. Холод был практически непереносимым.

Впереди появились неясные силуэты фермы, и сквозь серую дымку непрерывно падающего снега стала видна большая куча соломы. В это мгновение земля неожиданно ушла у меня из-под ног. С криком я провалился в яму, которая была прикрыта снегом, и через миг понял, что смотрю прямо в искаженное зловещей ухмылкой замерзшее лицо мертвого русского солдата. Я как оголтелый, на четвереньках продираясь сквозь снег, выскочил на поверхность.

Стрелки вдруг заметили движение на выгоревшей ферме, до которой теперь оставалось всего около тридцати метров. Словно наэлектризованные, мы начали искать, чем защитить себя, но замерзшие руки не могли держать оружие. Впрочем, в любом случае оно было покрыто льдом и не могло быть применено. Обрывки плащ-палатки, в которые была завернута моя винтовка, крепко примерзли к ней и также делали ее бесполезной. Ветер доносил до нас обрывки русской речи. Все остановились, с тревогой дожидаясь, что русские откроют огонь. Но ничего не случилось. Минуты ожидания медленно тянулись одна за другой, пока не стало ясно, что русские также не готовы к бою. Обе стороны осторожно отступили.

Наступила ночь, и снег пошел еще сильнее. Немецким пехотинцам нужно было во что бы то ни стало укрыться от непогоды. Руководимые инстинктом стрелки направились к большому стогу соломы, который мог стать их единственной защитой от бушующих сил природы. Мы решили воспользоваться им, исчерпав последние силы сопротивляться нарастающему ветру. Теперь нужно было как можно скорее добраться до убежища. Еще несколько шагов, и мы были там. Пехотинцы поспешно зарылись в стог и, подобно молодым поросятам, жались друг к другу. Так мы пережили буран. Два дня и две ночи он безудержно ревел, не успокаиваясь, и даже законы войны не смогли противостоять его воле. Тот же стог соломы стал убежищем и для русских, которые залезли в него с другой стороны. Не имея возможности сражаться, немецкие пехотинцы и их беспощадные противники оставались в стогу, отделенные друг от друга всего несколькими метрами соломы.

Утром 20 февраля буран начал стихать, и мы обнаружили, что наше оружие, защищенное от холода, снова стало работать. Среди пехотинцев распространилась нервозность при мысли о предстоящем бое с русскими, находящимися по другую сторону стога. Никто не знал, как и где начнется этот бой. Трое стрелков выбрались на поверхность, чтобы произвести разведку. Вернувшись через полчаса, они прояснили ситуацию. Ко всеобщему облегчению, оказалось, что русские отступили рано утром.

И снова стрелки тащились по снегу в новый район боев. Прибыв туда, мы были на грани физического истощения. Но полк в последний момент достиг армейского склада и получил боеприпасы, провиант, одежду и одеяла. К нам поступило даже небольшое пополнение. Стрелки разместились на руинах деревни и обосновались там на несколько дней.

С тех пор как я был прикреплен к штабу батальона, я получил доступ к такой роскоши, как крепкий блиндаж и даже печь. Я мечтал в уютном углу, когда капитан Клосс вернулся с полкового совещания. Дрожа от холода, капитан сразу уселся перед печкой и вытянул свои ноги в мокрых ботинках к самому огню. На него напала усталость, и, прислонившись к стене, Клосс уснул. Через некоторое время я посмотрел на него и увидел, что ботинки капитана задымились. В тот же миг офицер с криком вскочил и, прыгая по комнате, заорал:

– Черт, черт, горячо!

Он пытался снять с себя ботинки, но не смог сделать этого, поскольку их намокшая кожа была высушена слишком быстро и от этого сжалась вокруг ступни. Единственным выходом было вылить на них ведро воды, чтобы кожа размягчилась. Солдаты, находившиеся в блиндаже, не смогли удержаться от смеха. К счастью, среди поступившего в полк нового обмундирования были и ботинки, и Клосс смог сменить свою обгоревшую пару ботинок на новую.

25 февраля русские снова атаковали. Но атака была подавлена заградительным огнем действующего теперь на их позициях горноартиллерийского полка. Стрелки использовали последовавшее за этим затишье, чтобы отступить к новым линиям обороны под Ингульцом. Как и слишком часто случалось прежде, при создании этой новой линии фронта было сделано несколько решающих ошибок. В то время как офицеры, находящиеся на передовой, могли развить практическую стратегию и соответствующие тактические концепции, верно оценив ситуацию, свои ресурсы и силы противника, штаб Верховного главнокомандования сухопутных сил Вермахта, ОКХ, снова и снова сводил на нет все принятые ими решения, издавая нелепые приказы удерживать ненужные позиции. Последствием этих не соответствующих обстановке решений были огромные и невосполнимые потери в матчасти и в человеческих жизнях. Истощенный армейский тыл уже не мог компенсировать потери такого масштаба. Военные операции стали рискованными и превратились в несогласованное отступление, которое становилось все более и более хаотичным и заканчивалось тем, что каждый спасал себя, как только мог. Новый фронт под Ингульцом стал еще одной предварительно запланированной катастрофой. Протяженность линии обороны было запрещено сокращать, необходимая реорганизация войск не была осуществлена. В результате русские атаки обрушивались на чрезмерно растянутые и слабо защищаемые линии обороны немцев. У командиров в подобной ситуации оставалась только призрачная надежда на части, обладавшие высоким боевым духом, решимостью и фронтовым опытом. Именно такой была 3-я горнострелковая дивизия. Вследствие этого она снова и снова оказывалась брошенной в самую гущу кровопролитных боев. Именно на ее плечах лежало бремя предотвращения прорывов врага и окружения. Резервные позиции были сооружены наскоро и не являлись сколь-либо реальной оперативной защитой. Недостаток личного состава и материальных ресурсов был огромным.

1 марта советская атака снова обрушилась на позиции стрелков. На этот раз решимость русских казалась исключительной. На участке фронта, удерживаемом 3-й горнострелковой и соседней 16-й танково-гренадерской дивизиями, русские могли постоянно восполнять свои потери свежими силами. Каждый день у них появлялось до тысячи новых солдат, в то время как немцам некем было компенсировать свои потери. На третий день атаки пехота танково-гренадерской дивизии была фактически уничтожена, и горным стрелкам пришлось защищать еще и позиции соседей. К четвертому дню дивизия сократилась до половины от своей боевой численности. Только чудом я оставался невредим (не считая, конечно, царапин и ушибов), несмотря на то что был все время в гуще боевых действий. В который раз происходящее доказывало, что высокий боевой дух и опыт могут долгое время возмещать численное и техническое превосходство противника. Но к концу пятого дня наш батальон сократился всего до шестидесяти бойцов.

Когда мы сражались с врагом, атаковавшим нас с двух сторон, звуки свирепого боя неожиданно раздались со стороны тыла. В тот же самый момент связист получил сообщение по радиосвязи из штаба батальона о том, что русские атаковали их командный пункт и штаб нуждается в помощи. Было ясно, что боевая группа врага сумела прорваться через линию фронта и теперь стремилась нейтрализовать руководство немецкого сопротивления.

Превосходя нас в численности (сто бойцов против тридцати), русские совершенно неожиданно обрушились на совершенно неготовый к подобной атаке отряд, охранявший штаб. Разгорелся свирепый бой, в котором боеприпасы защитников штаба стремительно истощались, и все больше и больше немецких бойцов падали под огнем нападавших. Атака на основном направлении боев к этому моменту свелась к перестрелке со значительного расстояния, а потому командир роты пошел на риск и послал несколько бойцов поддержать защитников командного пункта. Он также связался с соседними ротами, и они тоже послали по несколько солдат. В результате был быстро собран небольшой отряд из двадцати бойцов, в числе которых были я и мой товарищ, закаленный в боевых патрулях, который должен был сопровождать меня в роли наблюдателя за противником.

Было около 7.00, и было решено развернуть контратаку в 8.00. Уже через час стрелки двинулись в направлении командного пункта, до которого оставалось менее полутора километров, так быстро, как только могли, но при этом со всеми возможными предосторожностями. Через пятнадцать минут мы встретились с русской боевой группой.

На участке, усеянном кустарниками и небольшими холмами, командный пункт располагался в овраге в нескольких шагах от крутого холма. Этот холм не могли занять слабые силы немцев, а для русских он имел большое стратегическое значение, поскольку с его вершины они могли контролировать немецкие позиции. Защитникам командного пункта пришлось отступить к последнему укрепленному блиндажу. Они находились на последнем издыхании и теперь отвечали на свирепый огонь атакующих лишь одиночными прицельными выстрелами. Подступы к командному пункту были усеяны трупами солдат обеих сторон.

Горные стрелки, пришедшие на помощь товарищам, остановились, чтобы разобраться в ситуации. Пришло время проявить себя снайперу и его наблюдателю. Мы быстро выбрали скопление кустарников, которое обеспечивало нам хорошую маскировку, но при этом позволяло ясно видеть поле боя. План состоял в том, чтобы стрелки развернули атаку, а я с товарищем во время нее уничтожил как можно больше противников. У наблюдателя был очень широкий обзор в сравнении со мной, вынужденным смотреть на все через свой оптический прицел. Соответственно, обладавший лучшим обзором наблюдатель мог повысить эффективность снайпера, наводя его на цели. Я установил свою винтовку на огневую позицию, когда увидел, как немецкий пехотинец, который, казалось, был мертв от кровоточащей раны в голову, закрыл свое лицо руками только для того, чтобы тут же быть изрешеченным огнем пулемета. Под градом пуль лицо и шея немца превратились в кровавое месиво. Мой наблюдатель мгновенно определил место нахождения пулеметчика:

– Небольшое земляное сооружение в десяти метрах справа.

Я тут же повернул свою винтовку и поймал русского в оптический прицел, перекрестье которого остановилось на частично открытой грудной клетке противника. Пуля со смертельной точностью поразила цель на расстоянии 150 метров.

Мой выстрел стал сигналом к началу атаки для остальных. Стрелки открыли огонь. Пули поражали каждого врага, которого мог найти мой наблюдатель. Бой был коротким, но кровопролитным. Внезапно русские под неожиданным для них перекрестным огнем и с ростом потерь отказались от продвижения к командному пункту и, отчаянно стреляя во все стороны, через несколько минут отступили. Около двадцати из них исчезло в перелеске. Они оставили восемьдесят убитых и раненых. У стрелков не было времени, чтобы сделать что-либо еще. Коротко обсудив ситуацию с оставшимися в живых защитниками командного пункта, мы двинулись назад. Через двадцать минут мы вернулись к своим товарищам, оборонявшим позиции на основном направлении атаки.

Шесть дней почти без перерывов свирепствовала битва. Немецкие пехотинцы были настолько измотаны, что проваливались в глубокий, подобный коме, сон, как только хотя бы на несколько минут наступала передышка. В ситуациях, подобных этой, медики обычно раздавали стимулирующие пилюли «Первитина», чтобы мобилизовать последние физические резервы стрелков.

3-я горнострелковая дивизия сумела удерживать свои позиции до 7 марта. Но уже 6 марта советские войска сумели войти в Ингулец, прорвавшись через немецкую линию фронта на соседних участках. Теперь стрелки дивизии были подобны занозе в русской линии фронта. Занозе, которую требовалось срочно извлечь. На нас обрушился штурм огромного количества свежих сил советской пехоты. Уцелевшие стрелки 144-го полка были отброшены назад, и завязался свирепый ближний бой, который распространился вплоть до полкового командного пункта. Согласованное руководство бойцами стало невозможным. Каждая группа немецких бойцов сражалась за свое собственное выживание. Среди этой бойни пришел приказ немедленно отступать через Ингулец.

К тому времени русские сумели почти полностью перерезать 3-й горнострелковой дивизии пути к отступлению. Были уничтожены дивизионные склады и захвачен основной пункт первой медицинской помощи. В результате у горных стрелков оставался единственный обороняемый коридор шириной около полукилометра, по которому они могли отступить. Немногие уцелевшие бойцы 144-го полка достаточно крепко держались на ногах, чтобы начать это отступление с боями. Когда мы начали движение, разрозненные бойцы из других частей присоединились к нам.

Среди нас была группа из четырех врачей, которые спаслись во время атаки русских на дивизионный пункт первой медицинской помощи. Эти люди, что было явно видно по ним, были полностью сломлены в результате пережитого. Сержант, который хотел узнать у них, откуда они прибыли и что там произошло, получил лишь сбивчивые ответы и, как только смог, перепоручил их опеке другого медицинского персонала.

– Врачи, позаботьтесь о своих товарищах. По тому, как ошалело они говорят, у меня создается впечатление, что они видели самого Святого Духа. Их нужно напоить и дать им по шее, но сделайте это с материнской добротой. Тогда они, возможно, расскажут вам о том, что произошло.

Действительно, еда и алкоголь привели тех четырех медиков в чувства. Но рассказанное ими о событиях, свидетелями которых они стали, только напугало слушателей и усилило страхи перед возможностью оказаться в плену у русских.

Мне навсегда запомнился их рассказ, который был таким:

«Вдали от боев раненые получили место в последнем поезде, который пытался уйти из Никопольского мешка. Те из них, кто был безнадежен, остались на пункте медицинской помощи с доктором и семью санитарами. Чтобы показать свою беззащитность, медикам пришлось вывесить белый флаг и флаг Красного Креста, а также сложить перед палаткой в видимую издалека кучу свое оружие. Однако участок заняла монгольская[8] часть. Осторожно перебегая от прикрытия к прикрытию, ее бойцы окружили пункт медицинской помощи и приказали немецким пехотинцам выходить с поднятыми руками:

– Выходите с поднятыми руками, фашистские свиньи!

Двое санитаров вышли и остановились перед операционной палаткой. Из книги по русскому языку, выпущенной для солдат Восточного фронта, они знали несколько слов и закричали советским бойцам:

– Мы не вооружены! Здесь только раненые. Мы сдаемся советской армии!

Крича немцам что-то непонятное, монголы подступили к ним с оружием наготове. Держа руки над головой, санитары дождались их. Колени медиков дрожали. Первый монгол, который подошел к ним, заорал приказ, который они не смогли понять. Через несколько секунд монгол без предупреждения заехал прикладом в лицо одного из них. Тот со стоном упал и прижал руки к лицу. Сквозь его пальцы сочилась кровь из сломанного носа и разбитых губ. Советские солдаты с криками продолжили бить медика, валявшегося на земле. Вероятно, его реакция была не такой, которой от него ждали, потому что монгол вдруг отошел назад, нацелил на него свой автомат и выстрелил немцу в грудь. Санитар дернулся, из его горла хлынула кровь, и он умер.

В этот момент доктор в окровавленном фартуке и другой санитар вышли из палатки, чтобы посмотреть, что происходит. Это отвлекло стрелявшего, но в это время подошло еще четверо монголов, которые, крича непонятные приказы и приставив стволы своего оружия к спинам медиков, загнали немцев обратно в палатку.

Там на операционном столе лежал раненый с серьезными ранениями в голову, операцию которому делал еще один медик. Последнего один из монголов тут же оттолкнул и достал из своего сапога нож, который вонзил в грудь раненому со словами:

– Эта фашистская свинья больше нам не помеха.

Он вонзил свой нож в сердце немца два или три раза, прежде чем оставить его.

Медики смотрели на него в шоке, полные дурных предчувствий того, что будет дальше. Их вытолкали в соседнюю палатку, в которой лежали раненые. Сержант монголов оттолкнул доктора, когда тот попытался убедить его пощадить раненых, и заорал:

– Сейчас мы вам покажем, как поступают с людьми, которые нападают на матушку-Россию и убивают женщин и детей! Махнув рукой своим солдатам и указав на раненых, он скомандовал:

– Перережьте им глотки, как овцам.

Немецкие пехотинцы задрожали, увидев дьявольский блеск в глазах двух подошедших монголов. Они, вероятно, были опытными пастухами и мясниками, поскольку вытащили из своих сапог ножи, которые явно взяли из дома. И они знали, как ими пользоваться. Эти ножи были идеальным инструментом для грядущей расправы. Без малейшего признака эмоций монголы обходили раненых и со знанием дела запрокидывали головы своих беззащитных жертв и перерезали им горло. Остро отточенные ножи входили в плоть столь легко, что из некоторых ран сквозь хлынувшую кровь были видны позвоночные кости.

Монголы работали быстро и методично. Всего через несколько минут вся палатка была превращена в скотобойню. Умирающие немецкие солдаты корчились от боли на своих кроватях. Доктор, который прежде каждый день сталкивался с ужасом войны, позеленел и не мог держаться на ногах.

– Смотри! – закричал сержант и ударил доктора прикладом своего автомата.

Нос доктора сломался, словно спичка, и по его лицу полилась кровь прямо на ботинки сержанта.

– Смотри на мои ботинки, слабоумок! Ты, старая свинья! – С этим криком монгол схватил свой автомат за ствол и обрушил приклад на голову доктора.

Его череп проломился с хрустом, с каким раскалывается перезрелая дыня. За этим последовало еще два или три точных удара стальным прикладом, и доктор был мертв. Скованные ужасом, санитары стояли в углу. Одного из них сержант вытолкнул вперед, чтобы тот стер своей униформой кровь с его автомата.

После этого монголы начали разграблять пункт медицинской помощи. Шесть оставшихся в живых санитаров были выстроены с руками за головой перед операционной палаткой. Еще один монгол, которому было поручено охранять их, был явно недоволен, что не мог принять участие в мародерстве.

– Вот дерьмо! – ругался он. – Зачем мне здесь присматривать за этими глупыми свиньями. Их все равно в расход пустят. Может, лучше я их сейчас сразу пришью?

– Закрой рот и делай, что я тебе говорю! – заорал на него сержант. – Старый хочет еще поодиночке с ними что-то сообразить. Может, прощебечут птички нам еще свои песенки и расскажут, куда их приятели смылись.

Один из санитаров немного понимал по-русски и понял, что впереди их не ждет ничего хорошего.

– Они хотят заколоть нас, как и раненых, – прошептал он сквозь зубы. – Этим закончится в любом случае, но мы должны попытаться вырваться при первой возможности и найти своих. Наши бойцы не должны были уйти далеко.

– Ты прав, – ответил его сосед. – Я вырублю ивана, потом мы пробежим через палатку, перепрыгнем через мусорную яму и скроемся в кустах. Будем бежать, пока не окажемся в безопасности. Каждый сам за себя, но потом постараемся собраться вместе.

Монголы громко хвастались друг перед другом своими трофеями, особенно когда они добрались до продовольствия. Охранник, который не участвовал в разделе найденного, все больше злился. Все его внимание было приковано к добыче его товарищей. И тут наступил удобный момент для побега. Когда монголы начали рыться в немецких ящиках, охранник с жадностью смотрел на них и больше ни на что не обращал внимания.

Один из медиков молниеносно выхватил кинжал из своего ботинка и, подобно тигру, подпрыгнул к спине охранника и повалил его на угол палатки. В следующее мгновение он воткнул нож в почки монгола и быстро крутанул лезвие в ране два или три раза. Тот окаменел от боли, из его горла начали вырываться глухие стоны, но немец зажал ему рот. Товарищи отважного санитара уже побежали через палатку, и он последовал за ними. Но они даже не успели добежать до ее противоположного конца, когда дикие крики раненого монгола подняли тревогу среди остальных. Раздались автоматные очереди, и пули, пройдя через брезент палатки, пригвоздили к земле замыкающего бегство медика, в руке которого все еще был нож. Остальные на бегу перепрыгивали яму для отходов, полную ампутированных человеческих конечностей, которые торчали оттуда, словно хотели затащить к себе убегавших. Один из медиков, бежавший позади, зацепился за веревку, удерживавшую палатку в натянутом положении, и головой вперед рухнул в эту яму. Но его товарищ, перепрыгнувший через яму перед ним, вернулся назад и подал ему руку. Крепко схватив его, он вытащил его оттуда только для того, чтобы в следующую секунду увидеть, как его друга срежет автоматная очередь в спину. Пули прожужжали в опасной близости от него самого, но ни одна из них не настигла новой цели. Этот медик тут же прыгнул в кусты и пополз через подлесок. Прорываясь через листья и ветки, пули монголов свистели у него над головой. Справа от себя он увидел своих убегающих товарищей. Перекатившись в длинную лощину, санитар побежал за ними.

Будучи опытными пехотинцами, медики очень быстро нашли в своих карманах небольшой компас, который всегда носили с собой на случай, если окажутся отрезанными от своих товарищей. Я, к примеру, всегда носил компас в своем кармане. И теперь у одного из медиков также оказался компас, который спас жизни беглецов. Скрываясь от врага, они в течение двух дней спешно двигались за немецкими войсками, пока, наконец, не соединились с ними. Затем, доложив командиру имена своих павших товарищей, они тихо присоединились к колонне стрелков, оставаясь наедине со своими мыслями.

Выжившие бойцы 144-го горнострелкового полка сумели соединиться с частями на новой линии обороны, но это принесло им мало облегчения. Солдаты полка находились уже на пределе своей прочности. Долгие дни они не получали никакого обеспечения. Каждый был покрыт грязью и измучен вшами. Патроны к стрелковому оружию были на исходе, и их приходилось использовать с крайней бережливостью. Лишь безнадежность их положения заставляла бойцов сражаться дальше. Они знали, что только следование приказу, дисциплина и безропотное перенесение страданий могут дать им хоть какой-то шанс выжить в этих суровых испытаниях, где единственной альтернативой была неминуемая смерть в руках врага.

И хотя это было невидимо для солдат, сражавшихся на передовой, командование 6-й армии в последнюю минуту предприняло попытку предотвратить окружение. К этому моменту русские уже глубоко проникли в немецкие линии обороны, и окружение не было завершено только благодаря недостатку согласованности среди советских командиров. Пятнадцать немецких дивизий собрались вместе, чтобы единым фронтом прорваться по единственному оставшемуся у них пути к спасению – пересечь реку Ингулец и выйти к Бугу, чтобы установить новую линию фронта на его западном берегу. 3-я горнострелковая дивизия во время этой операции двигалась в авангарде немецких частей и первой достигла Ингульца. Она сумела найти подходящее место, где под руководством передового батальона была сооружена необходимая переправа. Продолжавшиеся атаки русских были несогласованными, и их удалось отбросить назад.

Дивизии 138-го и 144-го полков заняли позиции, чтобы защитить плацдарм от ожидаемой атаки врага и гарантировать проход немецким дивизиям, следующим за ними. 15 марта 1944 года за проливными дождями последовали заморозки и начался гололед. Среди хронически истощенных немецких солдат, не имевших сколь-либо серьезной защиты от непогоды, стремительно начали распространяться простудные заболевания. Без малейшей возможности как-то облегчить свои страдания немецкие пехотинцы оставались в своих окопах, мучимые ознобом и лихорадкой.

Глава восьмая. Почерк снайпера

Дивизии собирались на переправе через реку. Я и мои товарищи брели рядом с колонной боевой техники. Апатично переставляя ноги, мы ощущали себя защищенными от вражеских атак среди такой массы войск.

Оптический прицел на моей винтовке был завернут в кусок брезента для защиты от сыпавшегося с неба града. Я двигался походным порядком вместе с командирами 138-го и 144-го полков, которые тем временем обсуждали, как будут своими силами осуществлять оборону переправы. В тридцати метрах от меня неожиданно раздался крик:

– Смотрите! Иваны! Та-а-анки!

В тот же миг загрохотал пулемет, установленный на Т-34. Этот звук казался порожденным градом, летевшим с неба. Каждый ринулся искать укрытие, в то время как немецкое самоходное штурмовое орудие разворачивалось, чтобы занять огневую позицию. Раздалось пронзительное ржание лошади, вызванное болью и испугом. В задней части туловища животного зияла огромная рана. Лошадь принадлежала командиру 138-го горнострелкового полка полковнику графу фон дер Гольцу, который вместо того, чтобы побежать, ища укрытие, повернул назад, чтобы помочь ей. В этот момент с резкой вспышкой из ствола пушки русского танка вырвался снаряд, боевая техника, находившаяся около группы командиров, превратилась в горящие, дымящиеся обломки. Металлические осколки зажужжали и начали со свистом пронзать воздух. Полковник фон дер Гольц упал на землю, словно сраженный невидимым кулаком. Везде были разбросаны внутренности лошади. Перед тем как умереть, она отрывисто заржала еще один раз. Наконец, немецкое штурмовое орудие сделало ответный выстрел и поразило Т-34 в край его башни. Раздался глухой взрыв, и объятый пламенем танк отошел назад.

Неожиданная атака закончилась за несколько минут. Я увидел, как полковник фон дер Гольц снова встал. У него больше не было правой руки. Из его плеча, подобно палке, торчали остатки кости предплечья. Обрывки тканей, вены и сухожилия свисали из страшной раны, как оборванные провода. Безмолвно, с паникой в глазах, полковник уставился на правую часть своего тела. Через несколько секунд его переполнил ужас, и он рухнул на землю, потеряв сознание. Его товарищи были уже рядом, чтобы помочь ему.

Для меня это был просто еще один эпизод из числа тех, что я переживал каждый день. Но с полковником фон дер Гольцем дивизия потеряла одного из своих способнейших командиров, который выделялся не только своим незаурядным талантом в разработке операций, но и личной храбростью. Он был очень необыкновенным и чуждым шаблону офицером, из-за чего у него даже не раз возникали проблемы с начальством. Возглавив полк горных стрелков, он нашел наконец армейскую часть и стиль руководства, которые подходили ему и позволяли реализовать свои способности с наилучшим эффектом. Он был единственным командиром 3-й горнострелковой дивизии, заслужившим дубовые листья к своему Рыцарскому кресту[9]. Позднее я узнал, что фон дер Гольц умер от гангрены в госпитале в Одессе.

16 марта русские усилили свои атаки, и на плацдарме, удерживаемом 138-м и 144-м полками, вспыхнули кровопролитные бои. Но стрелки сумели успешно защитить свои позиции. 3-я горнострелковая дивизия одной из последних отступала через Ингулец, и, за исключением незначительных арьергардных боев, она практически не встречала противодействия со стороны противника на всем пути к Бугу, на западном берегу которого дивизия остановилась.

Во время подобных отступлений становились ясны тактические преимущества использования снайперов. Последние удерживали на безопасном расстоянии преследовавшие немцев патрули и пехотные части и одновременно приносили ценные разведданные.

Части несколько поредели в ходе отступления, и, чтобы подобные маневры оказались успешными, необходимо было держать врага в неведенье до тех пор, пока это было возможным. Поэтому арьергард всегда оставался на месте до того, как остальные войска переместятся на новую позицию. В идеале отряд должен был задержать преследующего противника, а затем с боями отступить. Это требовало огромного самоконтроля и отваги, какими обладали только опытные солдаты. Чтобы эффективно противостоять преследованию врага, крайне важно было обрушивать на него арьергардный огонь. И здесь незаменимыми оказывались пулеметчики и снайперы. Без сомнения, снайпер является наиболее удобной формой пехотного арьергарда. Находясь на хорошо замаскированной позиции, он поджидает врага, просматривает его ряды так долго, насколько это возможно, чтобы собрать информацию о его численности и оснащении, и, наконец, заставляет его прижаться к земле двумя или тремя быстрыми точными выстрелами, в которых явно виден почерк снайпера. После этого пехота противника, преследующая отступающие войска, зачастую в течение нескольких часов не решается оставить свои позиции.

Таким образом, я обычно оставался позади своих товарищей после каждого длившегося всю ночь отступления, чтобы задержать русских, устремлявшихся за нами на рассвете. Я тщательно готовил для этого свои позиции, в результате чего они обеспечивали мне не только маскировку, но и определенную защиту от пуль. При этом укрытия всегда должны были позволять мне быстро покинуть их, оставаясь незамеченным. Если это оказывалось возможным, я устраивал себе укрытие перед оставленными позициями своей части на нейтральной территории на достаточном удалении от них. Я рыл траншеи и норы, которые должны были обеспечить мое собственное отступление. А если ситуация позволяла, я также прикрывал подступы к своему укрытию, расставляя ручные гранаты на растяжках. Их взрывы наносили урон и отвлекали внимание противника, что также помогало мне отступить незамеченным либо сделать еще несколько быстрых выстрелов.

Эта игра в сопротивление и отступление продолжалась уже четыре дня, и я видел, что русские с каждым днем становятся все осмотрительнее. Теперь я успевал сделать всего один или два выстрела до того, как враг, слившись с землей, пропадал из зоны моего прицельного огня. На шестой день русские достигли крайней осторожности. Они использовали каждое прикрытие и тщательно следили за тем, чтобы не подставить себя под пули. Первые преследователи были всего в ста метрах, когда у меня появилась первая возможность сделать меткий выстрел. Передо мной, должно быть, оказался разведчик. Русский занял позицию за кустарником и залег там, скрытый листвой, лишь слегка задев ветви кустарника. Необычное движение листьев тут же привлекло меня, и, вглядевшись пристальнее, я смог вычленить за кустарником контуры человеческого тела. Я просто прицелился в его середину и увидел, как листва резко задрожала после моего попадания.

С тревожной надеждой я ждал новых действий русских. Но ничего не происходило. Казалось, что они исчезли. Через час меня начали грызть подозрения. Что-то было не так. Предельно сконцентрировавшись, я осматривал подходы к своей позиции, но ничего не находил. К этому времени мои мышцы заныли от столь долгого пребывания в одной позе. Я немного сдвинулся и поменял положение ног. Я только положил свою правую ступню на левую пятку и вдруг почувствовал сильный удар в свою правую пятку одновременно с резко раздавшимся звуком выстрела со стороны русских. Инстинктивно я скользнул в глубину своей позиции, чтобы посмотреть на раненую ступню. Подошва моего ботинка оказалась целиком срезанной пулей, а через кожу ступни под ней тянулась кровоточащая глубокая царапина. Я мгновенно опознал почерк снайпера. И этот снайпер, судя по его выстрелу, который был мастерским, действительно знал свое дело.

Теперь я думал только о том, как выжить. После того как враг определил мою позицию, я не мог себе позволить показать ни единого квадратного сантиметра своей шкуры. Я оставался в глубине своего укрытия, словно приклеенный к нему. Было очевидно, что русские не были вполне уверены в месте нахождения предполагаемой позиции немецкого снайпера, они также не видели попадания в него, и ситуация зашла в тупик. Ни один из советских бойцов не хотел высунуться из-за укрытия и рисковать угодить под пулю, и я, несмотря на интенсивное наблюдение, не мог разглядеть никаких признаков перемещений моих противников. Я надеялся, что русские так ничего и не предпримут до наступления темноты, а тогда я смогу незаметно ускользнуть со своей позиции.

Поскольку до встречи с русским снайпером я предполагал, что покину свою нынешнюю позицию довольно быстро, я не соорудил в ней каких-либо санитарных приспособлений. Однако через несколько часов нервное напряжение вызвало такое давление в моем мочевом пузыре, что я с трудом мог думать о чем-либо другом. Но я не хотел мочиться в свои штаны и руками вырыл в земле ямку чуть ниже уровня, на котором находилась моя ширинка, при этом не делая движений, более размашистых, чем было необходимо. В эту ямку я и облегчился. В столь страшных ситуациях и мочеиспускание может оказаться почти столь же приятным, как оргазм.

День медленно тянулся. Но, наконец, последние лучи солнца на краю вечернего неба обозначали конец моего плачевного положения. С наступлением темноты я, как привидение, исчез, воспользовавшись заранее подготовленным отходным путем с позиции. На следующий день я переместился на участок соседней роты и был особенно внимателен. К счастью, на этот раз там не было и следа советского снайпера. А на следующий день наша часть достигла своего места назначения.

Мы обнаружили грамотно возведенные позиции вдоль Буга, которые были сооружены во время немецкого наступления двумя годами ранее. Проведя небольшие дополнительные работы, мы смогли добавить к защитным сооружениям комфортабельные блиндажи (конечно, комфортабельными их можно было назвать только с учетом условий, в которых обычно жили бойцы на Восточном фронте). Русским потребовалось удивительно много времени, чтобы настигнуть нас. Эта не предвещавшая ничего хорошего в дальнейшем передышка подарила немецким пехотинцам неделю отдыха, за которую они получили новое вооружение, боеприпасы и даже небольшие пополнения. Для стрелков эта неделя была подобна каникулам. Они наконец смогли как следует отоспаться, поесть в человеческих условиях и немного заняться личной гигиеной. Однако эта идиллия длилась всего несколько дней.

В ночь с 25 на 26 марта русские штурмовые группы пересекли Буг под прикрытием темноты. Входившие в них сильные и опытные солдаты с первыми лучами рассвета, подобно голодным хищникам, ворвались на позиции моего батальона. С ножами и заточенными лопатами в руках они без единого выстрела уничтожили сторожевое охранение. Они не брали пленных. Внимательный часовой, дежуривший возле пулемета, просматривавший через бинокль береговую линию, увидел в двухстах метрах от нее русских, плывших на плоту. После этого он почти случайно глянул на передовые немецкие позиции. И вдруг увидел две русские каски, на долю секунды мелькнувшие над краем траншеи.

За этим последовали выстрелы и автоматные очереди. Стали слышны крики. И стрелки, наконец, заметили начало атаки русских. В траншеях разгорелся жестокий ближний бой. За несколько секунд все немецкие пехотинцы были подняты по тревоге и с оружием в руках заняли свои позиции. Развивая атаку, русские переправлялись через реку. В лодках и на плотах, стремительно двигаясь к занятому немцами противоположному берегу, они, казалось, совершенно не жалели себя под градом огня оборонявших свои позиции солдат Вермахта. Однако русские атаковали без поддержки артиллерии, и все преимущества были на стороне немецких стрелков, засевших в своих грамотно сооруженных окопах. Но пока сопротивление войскам, переправлявшимся через реку, не требовало значительных усилий, в траншеях, атакованных русскими штурмовыми группами, переправившимися ночью, развивалась угрожающая ситуация. В руки русских переходил один участок за другим. Поэтому немцы быстро сформировали специальные группы для нанесения контрудара. Их действия не позволили врагу захватить новые позиции. Однако при этом русские упорно защищали позиции, захваченные ими прежде.

В то время как я одну за другой всаживал пули в русских, переправлявшихся через реку, мой сержант осматривал в бинокль удерживаемые русскими позиции. Я вдруг заметил солдата в белой меховой шапке, который явно был командиром, поскольку его всегда можно было заметить в гуще боев вдохновлявшим своих людей к жестокому сопротивлению. Сержант тронул меня за плечо:

– Я думаю, что человек в меховой шапке их командир. Если ты прикончишь его, то наши товарищи расправятся с иванами.

Я к этому времени уже не понаслышке знал о том, какой эффект на бойцов оказывает присутствие офицеров, сражающихся бок о бок с ними на передовой, и как падает боевой дух солдат с гибелью таких командиров. Я сделал два шага в сторону и занял хорошую позицию, откуда отлично просматривалась занятая русскими траншея. Чтобы наверняка покончить с врагом, я зарядил свою винтовку одним из немногих оставшихся у меня патронов с разрывной пулей, какие нечасто находились среди захваченных русских боеприпасов.

Держа винтовку в огневой позиции, я ждал, пока появится возможность сделать смертоносный выстрел. Сержант теперь выполнял функцию моего наводчика. Он мог через свой бинокль просматривать всю занятую врагом траншею, в то время как у меня был очень ограниченный обзор через оптический прицел. Неожиданно меховая шапка снова возникла над краем окопа.

– Йозеф, там! – окликнул меня сержант. Ствол винтовки повернулся в нужном направлении, но цель снова скрылась из виду. Однако наводчик уже сделал часть своего дела, определив направление движения русского.

– Йозеф, он бежит вправо. Следи за ним. Ты видишь край его шапки над краем окопа?

Теперь я поймал ритм движения противника. Оставалось дождаться, пока тот окажется в перекрестье моего прицела, чтобы в то же мгновение точно выстрелить в него. Я повернул свою винтовку, взяв на прицел новый небольшой участок траншеи. Я ждал решающего момента. И вдруг неожиданно увидел в оптический прицел меховую шапку. В ту же секунду раздался выстрел моей винтовки, и пуля вошла в цель. Мы увидели, как меховая шапка вдруг резко надулась, подобно шарику, и через миг разорвалась от кровавых брызг, словно перезревшая дыня.

Потеряв командира, русские пришли в замешательство и перестали действовать с прежней согласованностью. Воспользовавшись этим, стрелки начали штурмовать занятую русскими траншею и в кровопролитном ближнем бою сумели расправиться со всеми находившимися там советскими бойцами.

Выстрелив в русского командира, я незамедлительно снова переключился на русских, перебиравшихся через реку. Мой наводчик также опять поднял свой карабин. Сила снайпера теперь заключалась в его быстром и очень точном огне. Бойцы, плывущие на плотах, оказывались очень легкой целью. Понимая это, они спрыгивали в воду задолго до того, как достигали берега. Для снайпера, стрелявшего по торчащим из воды головам, происходящее было чем-то вроде практики в прицельной стрельбе по плавно движущейся мишени. Но русские продолжали свою атаку, не считаясь с потерями, и вода в реке постепенно приобретала кровавый оттенок. Через некоторое время она стала напоминать сливную трубу скотобойни. По кроваво-серой воде у дна в направлении Черного моря плыли трупы, оторванные конечности и куски человеческих тел.

Мой полк сумел успешно отбить все обрушившиеся на него атаки и удержать свои позиции. Но на соседних участках русские прорвались через немецкую линию обороны. Тем не менее 144-й полк, несмотря на то что его фланг был открыт, оставался недвижим до 27 марта.

В ночь с 27 на 28 марта полк в конце концов начал свое отступление к Днестру. Бойцам предстояло преодолеть пешком триста километров. Чтобы снизить давление со стороны преследующих русских войск, наша дивизия попыталась вырваться вперед на значительное расстояние, совершив 48-часовой марш-бросок. Однако один из основных законов войны гласит, что отступающий враг не должен получать времени на отдых. Русские твердо усвоили это за предыдущие годы войны. И вопреки надеждам выкладывавшихся из последних сил немецких стрелков, давление русских на отступающие войска не ослабевало.

В довершение всего пути поставок к 3-й горнострелковой дивизии были парализованы. Она не получала ни боеприпасов, ни провианта, ни противотанковых орудий. Последний грузовик, который должен был привезти провизию, доставил две тонны шоколадных плиток и пятьсот Железных крестов второго класса. Случившееся породило одну из тех странных ситуаций, когда немецкие пехотинцы спрашивали себя, что за гении сидят в службе снабжения. В результате происшедшего их ежедневный рацион долгое время состоял из половины плитки шоколада и галет. Это сочетание не было самым полезным для желудка и приводило к тяжелым запорам, что оказалось той еще заменой постоянно мучившей бойцов диареи.

Двухдневный марш-бросок не принес немецким войскам ожидаемого облегчения. Передовые отряды русских все равно шли за ними по пятам, а следом за авангардом двигались и основные советские силы. Отступление дивизии превратилось в бой на ходу без какой-либо четкой линии фронта. Советские отряды снова нападали на них на каждом шагу. Немецкие части были отрезаны друг от друга, и им приходилось противостоять русским в одиночку, несмотря на все свои отчаянные попытки стать единым более боеспособным соединением.

Русская пехота начала применять новую тактику. Советские войска теперь использовали полугусеничные бронетранспортеры, которые доставляли их прямиком на участок боев. Броня этих машин была столь крепка, что пробить ее можно было только из противотанковых орудий. Однако у немецких стрелков не было даже простейших из них, да и ручных гранат оставалось не слишком много. Русская пехота под защитой бронированных вездеходов обрушила на бойцов Вермахта свою полную мощь.

С ревом моторов и грохотом гусеничных траков дюжина бронетранспортеров надвигалась на позиции немецких пехотинцев. Мои товарищи лихорадочно искали способ противостоять этой новой опасности. При этом то, что русская пехота в случае необходимости в любой момент могла незамедлительно высадиться из этих машин, сводило на нет обычную тактику борьбы с танками, при которой стрелки использовали ручные гранаты. Я рассматривал в бинокль приближающиеся вездеходы в поисках слабого места. Сквозь смотровую щель в передней броне кабины я увидел движение. «Водитель!» – понял я. Щель была размером 10 на 30 сантиметров. До нее было около восьмидесяти метров. Шансы поразить водителя через смотровую щель были невелики, но это было единственной возможностью остановить бронетранспортер пулей из простой винтовки.

Я внимательно следил за приближающимся вездеходом, который снизил скорость, преодолевая неожиданные неровности поверхности. Я зарядил свою винтовку патроном с разрывной пулей и скрутил плащ-палатку, чтобы она могла служить упором для винтовки. Установив винтовку на огневую позицию, я прицелился. Несмотря на невероятное напряжение, я дышал спокойно и ровно. Для меня это уже давно стало привычным делом. Перекрестье прицела сосредоточилось на цели, и мой правый палец лег на спусковой крючок. Все чувства были предельно обострены. Бронетранспортер находился на расстоянии около шестидесяти метров от меня, и на краткий миг я смог увидеть через смотровую щель глаза водителя. Через секунду раздался выстрел, и пуля нашла свою цель. Вездеход дернулся в сторону и въехал в воронку от снаряда, в которой остановился. Его гусеницы продолжали двигаться. В панике русские солдаты начали выпрыгивать из бронетранспортера. На них тут же обрушился огонь немецкой пехоты, которая не могла позволить им прорваться вперед. В кабине вездехода, очевидно, находился только один водитель. Она была отделена от боевого отделения, и в результате после смерти водителя никто не смог управлять бронетранспортером вместо него. Ахиллесова пята была найдена, и у нас появилась надежда, что мы сможем уменьшить нависшую над нами угрозу.

Использовав свои последние двадцать патронов с разрывными пулями, я сумел остановить семь из двенадцати атаковавших нашу часть бронетранспортеров, убив или ранив водителей. Остальные пять прорвались через позиции стрелков, из них выгрузилась русская пехота. Но немцам удалось уничтожить врагов в жестоком ближнем бою.

Несмотря на то что на моем участке атака русских была успешно остановлена, позиции соседних дивизий опять оказались прорванными во многих местах. Для создания новой линии обороны требовалось очередное отступление.

Поразительно, но армейское руководство в ОКХ сумело перебросить румынские бомбардировщики и отряд противотанковых орудий, чтобы ослабить давление на отступающие войска. Уничтожив двадцать четыре русских танка, эти переброшенные силы обеспечили отступающим частям передышку, необходимую для установления новой линии фронта. Для сражавшихся несколько месяцев без поддержки с воздуха немецких пехотинцев появление в воздухе своих самолетов казалось чем-то нереальным. Но, несмотря на это, основное направление наступления русских оставалось неизменным. И хотя 3-й горнострелковой дивизии в который раз удалось отразить атаку врага в своем секторе, заплатить за это дивизии пришлось третью своего личного состава. Потерпев поражение на этом участке фронта, русские изменили направление атаки и ударили по более слабым местам немецкой линии обороны. И пока всего в нескольких километрах от моих товарищей свежая немецкая часть перемалывалась в жерновах атаки русских и сотни молодых солдат с криками и стонами умирали, стрелки 144-го полка наконец-то получили возможность хоть немного поспать среди внезапного спокойствия, установившегося в их секторе.

Глава девятая. Крайности человеческой жестокости

Возглавляемый огромными танковыми силами русский прорыв в конце концов удался 2 апреля 1944 года. В результате даже 3-й горнострелковой дивизии пришлось незамедлительно спасаться из клещей советских войск. Эта операция была невероятно рискованной, поскольку части дивизии были оснащены только стрелковым оружием и ручными гранатами. Однако неожиданно начавшаяся непогода на этот раз выступила их долгожданным союзником. Вечером того же дня началась свирепая метель. Предельная видимость сократилась менее чем до пятидесяти метров. Уцелевшие бойцы дивизии оставили свои позиции и зашагали прочь от них в длинных колоннах, растворявшихся в беспредельности валивших с неба снежных хлопьев.

Как всегда во время подобных отступлений, которые приносили только мучения, раненые страдали больше всех. Каждый из них, кто был более-менее способен идти, двигался вперед, держась за товарищей. Страх оказаться в плену у русских заставлял их мобилизовывать последние резервы своих организмов. Тех же, кто был неспособен передвигаться самостоятельно, пришлось оставить на позициях. Им оставалось только мечтать о скорой смерти. Многие просили, чтобы им дали оружие и они смогли покончить с собой.

С немой болью расставания боевые товарищи в последний раз печально смотрели в глаза друг другу, обещая известить семьи или передать, когда они вернутся домой, дорогим для умиравших людям последние подарки от них. Разумеется, многие из фотокарточек, амулетов и других подобных безыскусных, но значимых для близких сувениров не достигли своих адресатов, оказавшись вскоре уничтоженными взрывами или затертыми до неузнаваемости от грязи и крови.

Последнее рукопожатие, которым обменивались бойцы, было наполнено взаимным пониманием. Немецкие части продолжали отступление, через несколько шагов уже переставая видеть за метелью своих оставленных товарищей.

Через несколько минут после того, как стрелки покинули свои позиции, они услышали сквозь темноту раздавшиеся позади них глухие отголоски выстрелов. Так некоторые раненые избавили себя от мучений. Многие стрелки начинали путь с почти равнодушными лицами, но боль, похороненная глубоко внутри под толстой оболочкой внешнего безразличия, теперь напомнила им о себе.

Моя снайперская винтовка, как обычно, была у меня за спиной, обернутая в плащ-палатку. На груди у меня висел готовый к бою пистолет-пулемет MP40. Я вместе с несколькими товарищами охранял фланг своей маршевой группы. Мы двигались уже около часа, когда я услышал обрывки разговора и звук шагов марширующих бойцов. Я почувствовал облегчение: с моего фланга между мной и противником движется еще одна немецкая часть. Однако всего через несколько минут меня словно ударило электрическим током. Теперь были четко слышны русские слова, и менее чем в десяти метрах от меня сквозь метель стали видны силуэты советских бойцов. Значит, мы маршировали параллельно с русским конвоем!

«Не теряй голову», – сказал я себе, понимая, что если разгорится бой, то моим товарищам и мне самому придет конец. Я стал хлопать по плечу своих товарищей и одними глазами показывал им, что произошло. Этого было достаточно. Безмолвное предостережение распространилось по немецкой колонне, и каждый сразу понял, в чем дело. Не произнося ни слова, мы стали медленно удаляться от русского отряда.

В первые часы утра, когда еще было темно, мы вышли к удерживаемой русскими дороге, пересекавшей направление нашего марша, по которой тянулся бесконечный поток русских войск и машин с их обеспечением. После часа надрывающих нервы сомнений мы решились с боем пересечь дорогу. Дождавшись, когда напротив нас окажутся грузовики, перевозившие обеспечение русских войск, мы выпрыгнули из придорожных кустов. Завязался короткий, но жестокий бой.

Я вместе с четырьмя товарищами пошел в первой группе, прорывавшейся через дорогу. Воспользовавшись тем, что между двумя идущими друг за другом машинами оказалось расстояние около сорока метров, мы выпрыгнули из кустарника в нескольких метрах перед грузовиком. Пока трое стрелков опустошали магазины своих пистолетов-пулеметов, стреляя по кабине водителя, я и еще один мой товарищ бросили по ручной гранате в кузов машины. Передние колеса грузовика повернулись, одновременно раздался грохот от взрыва ручных гранат, и передняя часть машины въехала в придорожную канаву. Дверь кабины распахнулась, и в бледных отблесках огня, охватывавшего грузовик, на секунду мелькнуло окровавленное и искаженное лицо водителя. Из его горла с хрипом вышел большой сгусток крови, и русский, подобно сваленному дереву, рухнул на покрытую снегом землю. Теперь, пока пятеро немецких стрелков вели огонь по другому грузовику, остатки полка спешно пересекали дорогу. Через несколько минут дело было сделано, и стрелки, словно привидения, растворились в темноте.

Остатки дивизии сумели переформироваться. Но тут выяснилось, что наше отступление слишком запоздало. Мы находились около города Бакалово в 25 километрах от устья реки Кучурган[10], которая являлась естественной преградой. Русским танковым частям к этому моменту уже удалось, нанеся быстрый и смелый удар, взять город[11] и, таким образом, окружить пять немецких дивизий, в том числе и 3-ю горнострелковую дивизию. Все эти части были в плачевном состоянии. Наши батальоны сократились до половины своей боевой численности и обладали только легкими пехотными орудиями и ручными гранатами. Немецкие пехотинцы страдали от голода и находились на пределе своих физических сил. Однако страх оказаться в плену у русских не позволял нам даже помыслить о капитуляции. Командование частями, оказавшимися в окружении, принял офицер высочайшего ранга, командир 3-й горнострелковой дивизии генерал Виттманн. Он принял решение прорываться через смертоносное окружение и попытаться соединиться с немецкими войсками, занимающими позиции на западном берегу Кучургана.

Операцию по спасению из окружения следовало предпринимать энергично и незамедлительно. Однако в дополнение к крайне скудной материально-технической базе немецких войск их радиосеть также была разрушена, а потому осуществление связи между частями оказалось возможным только через связных. Это привело к значительным потерям столь драгоценного в данной ситуации времени. Подготовка к прорыву была завершена только к вечеру 5 апреля.

В 17.00 3-я горнострелковая дивизия выстроилась в авангарде немецких войск. Русские были явно удивлены решительным напором обескровленных немецких частей и не оказали стойкого сопротивления. Благодаря этому к 21.00 Бакалово было взято. 144-й полк занял небольшую деревеньку в двух километрах от города.

В дополнение к пяти дивизиям под командованием генерала Виттманна в окружении также оказался 24-й армейский корпус, занимавший соседнюю долину. Стремясь обрушить на русских удар максимально возможной мощи, оба командира договорились начать прорыв одновременно. Но попытка согласовать атаки провалилась из-за трудностей связи между ними. В конце концов силы Виттманна и 24-й корпус совершенно потеряли связь друг с другом. Генерал Виттманн справедливо опасался, что корпус будет слишком медленно продвигаться, вырываясь из окружения. Через некоторое время он, казалось, вообще застрял на месте. Восстановление связи между дивизиями Виттманна и армейским корпусом было жизненно важно для их общего спасения. Поэтому Виттманн прервал боевые операции собственных войск и приказал своим частям ждать в районе Бакалово. Стремясь снизить давление врага на соседнюю долину, он подставил собственные войска под нарастающие и все более согласованные атаки русских.

На 144-й полк обрушивались особенно сильные удары. Удерживая позиции среди горящих домов занятой ими деревни, его бойцы всю ночь отбивали атаки казачьих кавалерийских частей. Я и десять моих товарищей размещались на руинах фермы. Я, к этому времени обладавший уже немалым практическим опытом в своем деле, подготовил себе четыре позиции с хорошим прикрытием и широкой зоной ведения огня, уделив особое внимание обеспечению возможности быстро и незаметно сменить позицию.

Появление первой роты казаков в 21.30 производило демоническое впечатление. Ее бойцы галопом мчались на лошадях в направлении немецких позиций, озаренные красными отблесками пожара. Седоки искусно управляли своими лошадьми и всего через несколько мгновений ворвались на немецкие позиции. В мерцающем свете было практически невозможно попасть в наездников, и нам пришлось вместо этого стрелять в их лошадей.

Благодаря тому что прежде мне иногда приходилось стрелять по транспортным лошадям русских, я знал, в какую часть тела животного следует целиться. Если пуля попадала в грудину, лошадь тут же валилась с ног, переворачиваясь и зачастую придавливая седока. Если пуля входила в кишечник в районе почек, животное начинало вставать на дыбы, становилось неконтролируемым и в конце концов валилось на землю и медленно умирало, ожесточенно дергая ногами в конвульсиях. Учитывая расстояние между казаками и нашими позициями, я стрелял большинству лошадей в грудину, а также в мягкие части тех животных, которые находились на большем удалении от меня. Мои товарищи открывали огонь по свалившимся на землю наездникам. Таким образом мы сумели отразить несколько атак. Через час подступы к немецким позициям были усеяны телами умирающих лошадей, невинных жертв крайностей человеческой жестокости. Внутри меня нарастало отвращение к тому, что я был вынужден стрелять в этих несчастных животных.

Бой становился все ожесточеннее. Казаки неожиданно возникли в пятидесяти метрах перед моей позицией. Я развернул свою винтовку и выстрелил в грудь лошади. Но в тот миг, когда я нажал на спусковой крючок, лошадь прыгнула через труп, и пуля угодила ей в брюшную стенку и разорвала ей половину живота. Внутренности животного вывалились наружу. Лошадь наступила на них, и они еще сильнее вывалились из нее. В широко открытых дрожащих глазах животного, которые были размером с куриные яйца, застыл немой страх смерти. Наездник на спине лошади превратился в камень. Мне казалось, что животное долгие минуты пристально смотрело на меня, пока не отвернуло взгляд, наполнившийся невыразимой глубиною и тоской, от чего еще сильнее чувствовалась абсурдность гибели лошади. В действительности все это длилось всего несколько секунд, пока я не очнулся из оцепенения и не положил конец ее страданиям точным выстрелом в голову. Очередь, выпущенная из пистолета-пулемета кем-то из моих товарищей, изрешетила грудь казака, который еще не успел слезть с седла умирающей лошади.

Следующей волне атакующих всадников удалось ворваться в деревню, и завязался ожесточенный ближний бой. Я снова спрятал свою снайперскую винтовку и, вооружившись своим MP40, сражался бок о бок вместе с еще семью бойцами, укрывавшимися на руинах фермы. Наше положение с каждой минутой казалось все более безнадежным. Неожиданно раздался рев многозарядных пусковых установок, и у немецких пехотинцев осталось лишь несколько секунд на то, чтобы рухнуть на землю и укрыться от их огня в относительной безопасности руин. Огонь русских пусковых установок обрушился точно между казаками и стрелками, но, по иронии судьбы, именно казаки сильнее пострадали от него. Куски тел лошадей и наездников перемешивались с комьями земли и градом падающих осколков. Взрывы и стоны умирающих раздавались везде вокруг. К этому грому апокалипсиса вскоре присоединились залпы немецкой артиллерии.

Обе стороны пытались поддержать своих бойцов, не располагая точными сведениями о боевой ситуации и позициях своих солдат. Огонь пусковых установок и артиллерии продолжался всего несколько минут, но он уничтожил целый казачий батальон и несколько стрелков. После этого бой вдруг затих, и наступила сверхъестественная мрачная тишина. Но за ней стремительно последовала новая волна русской атаки.

Временный характер позиций полка и недостаток вооружения и боеприпасов привели к большим потерям. За несколько часов этого оборонительного боя только один 144-й горнострелковый полк лишился почти 300 бойцов, 168 из которых были ранены, а остальные убиты. Какая-либо связь с дивизией была потеряна. Патрули полка не смогли прорваться к ней, поскольку линии русских позиций уже твердо установились к этому моменту. Теперь само существование 144-го полка оказалось под вопросом. В этой невероятно сложной ситуации командир полка полковник Лорх принял единственное решение, которое давало нам шансы на спасение. Только немедленный прорыв мог позволить полку соединиться с дивизией.

То, что описывается как незначительные локальные боевые действия в армейских сводках и дивизионной истории, непреложно означает огромные страдания для раненых, которых приходится оставлять позади. Транспортные возможности медицинской службы всегда оказываются скованными при подобных обстоятельствах. Сообщение между передовой и главным пунктом медицинской помощи нарушается из-за потери в боях медицинских машин, нехватки бензина и медперсонала гораздо чаще, чем оказывается перекрытой дорога из глубокого тыла к фронту. Особенно в тех случаях, когда боевая ситуация настолько неопределенна, как во время отступления.

План полковника Лорха был доведен до командиров рот через связных. Раненые были отсортированы несколькими остававшимися в полку докторами и санитарами. Те из раненых, которых приходилось оставлять на позициях, просили, чтобы им дали оружие. Все приготовления производились стремительно и не оставляли места сентиментальности. Неумолимый характер войны заставлял каждого следовать ее безжалостным законам, в которых было абсолютно естественным нести смерть другим и самому встречать ее.

Решающую атаку немцы начали на рассвете. Осознавая серьезность ситуации, стрелки мобилизовали последние резервы своих сил и ринулись в бой, стараясь вырваться из смертоносного окружения.

В последующих официальных сводках говорилось о героической и тщательно спланированной операции. Но в реальности это было беспорядочной попыткой прорыва, которая удалась только благодаря благосклонности удачи. Многие немецкие солдаты потеряли самообладание. Бой для них превратился в бегство из окружения, что потом переросло в панику.

Перед самым началом этой решающей атаки я вместе с несколькими товарищами стоял возле одной из последних оставшихся у нас полевых кухонь. Я наполнял свою флягу горячим чаем, когда сквозь утренний туман до нас донеслись отдаленный рев моторов и грохот гусеничных траков. Это словно пришпорило бойцов. Наши чувства напряглись, и мы начали всматриваться туда, откуда нарастал шум. Ничего не было видно, но неожиданно раздался крик:

– Иваны прорываются! Танки!

Мы побежали. Повар запрыгнул на свою повозку полевой кухни и, безжалостно подстегивая лошадей, начал удаляться, при этом чай выплескивался из оставшихся открытыми баков на его повозке. Более опытные стрелки попытались предотвратить бегство, приведя в чувство нескольких пехотинцев ударами и пощечинами. Но почти половина из них исчезла в том же направлении, что и полевая кухня. Оставшиеся дрожа ожидали русских танков. Через несколько минут из тумана показались контуры боевой техники. И тут оказалось, что это вовсе не танки противника, а немецкие самоходные штурмовые орудия, присланные, чтобы поддержать нас! Потребовалось полчаса, чтобы снова собрать вместе запаниковавших солдат. Удары кулаком в ухо и ногой под задницу здесь оказались гораздо более эффективными, чем какие-либо дисциплинарные меры. При этом было место и циничному юмору. Среди решительных бойцов, оставшихся на своих позициях, я узнал старшего сержанта в униформе со множеством наград. Это был тот самый Викинг с густыми рыжими усами, который ободрил меня после первого снайперского выстрела и предложил мне флягу со спиртным. Викинг прошел через всю операцию со стоическим спокойствием и неуклонно удерживал в том же состоянии своих бойцов. Пока остальные снова собирались на позициях, он со своим особым акцентом заметил, покашливая:

– Пацаны, а вы знаете, что вам больше не будут давать довольствия?

Вокруг Викинга все замолкли и непонимающе уставились на него. Он пояснил:

– В будущем вам будут давать только под хвост! – и разразился смехом.

Викинг был тем парнем, о котором я потом вспоминал снова и снова.

Около полудня полевой запасной батальон полка столкнулся на северо-западе Бакалова с противодействием особого рода. Из леса кто-то открыл по нам невероятно точный винтовочный огонь. За несколько минут одиннадцать пехотинцев из головной роты оказались поражены пулями в голову или в грудь. Раздался крик:

– Снайперы!

И каждый из уцелевших немецких бойцов как только мог вжался в свое укрытие. Двое командиров рот, высунувшие свои головы из укрытий, чтобы рассмотреть в бинокли окружающую местность, заплатили за это своими жизнями. Русские разрывные пули разворотили их черепа. Судя по огромному количеству точных выстрелов русских, можно было сделать практически однозначный вывод: батальон, по всей вероятности, столкнулся с целой ротой снайперов. Немецкие стрелки только слышали о подобных вещах, им до этих пор приходилось сталкиваться лишь со снайперами-одиночками. Без артиллерии и тяжелых минометов мы оказались беспомощными. Огонь врага обрушивался на нас из непроглядной зелени хвойных деревьев. Пулеметные очереди в направлении предполагаемых позиций врага не произвели видимого эффекта, но в ответ на них последовали точные выстрелы, ставшие роковыми для тех пулеметчиков, которые позволили себе хоть немного высунуться из укрытия. Осторожно, насколько это было возможным, стрелки отступили на защищенные позиции в разрушенных зданиях колхоза, стены которых служили надежным укрытием. Сразу после этого в штаб полка был отправлен связной. Батальон надеялся, что тяжелые орудия смогут обстрелять лес. Но боевая ситуация и недостаток артиллерии сделали это стандартное разрешение ситуации невозможным.

Я к тому времени был известен в полку как умный и успешный снайпер. Обо мне знал и командир полка. Соответственно полковник Лорх, несмотря на то что он, казалось, оценил такое противодействие русских как чисто символическое, отдал связному письменный приказ, который тот должен был доставить в командирский блиндаж 2-го батальона. Приказ предписывал снайперу Оллербергу бороться с целой ротой русских снайперов. Три часа спустя я уже оценивал ситуацию, находясь внутри разрушенных колхозных зданий.

Лес находился в трехстах метрах от нас. Чтобы выследить хоть кого-то из русских в густом ельнике, я должен был подобраться ближе и спровоцировать снайпера врага произвести выстрел. Для этого я должен был дать им ложную цель. Соответственно я набил травой пять гранатных сумок, установил на них шлемы и обуглившейся деревяшкой нарисовал глаза, носы и рты. Кроме того, в последнее время я всегда носил с собой каркас зонта, с которого была снята защищавшая от дождя ткань. Теперь к этому каркасу были прикреплены ветки и пучки травы так, что между ними оставалась всего одна небольшая щель для наблюдения. В ста метрах от колхозных зданий была небольшая лощина, по краям которой росли кустарники. Эта была идеальная позиция для наблюдения, до которой можно было добраться ползком, оставаясь не замеченным противником. Я заранее условился о сигнале, по которому остальные стрелки поймут, когда им нужно будет осторожно высунуть головы чучел на различных участках занимаемых ими руин.

Через двадцать минут я уже был в лощине и с осторожностью установил свой маскировочный зонт в подходящем месте. Благодаря этому я мог рассчитывать, что мои движения не привлекут внимание врага. Затем я начал внимательно просматривать русские позиции, чтобы определить возможные места нахождения снайперов. Анализируя их предыдущие выстрелы, я пришел к выводу, что русские обладали хорошим обзором немецких войск, следовательно, их позиции должны были находиться на возвышении. Логика подсказывала, что такое возвышение им могло обеспечить только расположение среди верхушек деревьев. Но я с трудом мог представить себе, чтобы опытные снайперы допустили такую кардинальную ошибку, стреляя с вершины дерева без единой возможности незаметно отступить или укрыться от огня противника. Я подал условленный сигнал, и мои товарищи высунули из укрытий головы чучел. Неожиданно с русской стороны раздалось несколько выстрелов, и я увидел, как ветви на вершинах деревьев закачались от пороховых газов, вырвавшихся из винтовочных стволов.

Я незамедлительно отполз к колхозным зданиям. Там я обсудил свой план с сержантом, принявшим на себя командование ротой после гибели двух бывших в ней офицеров. Я установил пять пулеметов на хорошо скрытых позициях с широкой зоной огня в направлении леса и поменял местоположение солдат, отвечавших за чучела. Немного в стороне от них я выбрал хорошо замаскированную позицию для себя. Затем подал знак стрелкам, чтобы они высунули из укрытий головы чучел, а сам в это время тщательно просматривал русские позиции. Когда одна из набитых травой голов была прострелена, я смог засечь местоположение нескольких снайперов. Затем, пока пулеметы вели огонь по вершинам деревьев, я делал прицельные выстрелы в вычисленных мною противников. Пулеметные очереди прекрасно маскировали мой огонь. Действуя подобным образом, можно было сколь угодно долго скрывать от русских присутствие немецкого снайпера. Тот факт, что советские снайперы пять раз попадали точно в головы противника, но сидели на деревьях, однозначно говорил о том, что они были хорошими стрелками, но не обладали тактическим опытом. Это ослабило мой страх перед предстоящей дуэлью с численно превосходящим противником.

Мой план работал с почти пугающей эффективностью. Стоило только появиться набитой травой голове, тут же раздавались один или два, а иногда и три одновременных выстрела. Я определял место, где качались ветви деревьев, прицеливался и ждал пулеметной очереди, после чего стрелял и поражал одну цель за другой. Сраженные моими пулями русские падали с деревьев, словно мешки. Происходила быстрая смена позиций, и игра начиналась снова. Всего за час я застрелил подобным образом восемнадцать вражеских снайперов. После этого огонь по чучелам неожиданно прекратился. Было около пяти вечера. Мы выжидали еще час, но со стороны леса новых выстрелов больше не последовало. Тогда сержант решил продвигаться к деревьям. Я и пулеметчики обеспечивали прикрытие. Рота достигла леса, не попав под огонь. И стало очевидно, что враг отступил. Сержант махнул рукой мне и остальным. Осторожно, не доверяя обманчивой тишине, я вошел в лес и увидел молодых женщин, лежавших мертвыми на траве передо мной.

Этот массовый набор снайперов был особой русской тактикой, которая, как ни удивительно, имела свои истоки в немецком влиянии.

В 1920-х годах два прежних врага стали союзниками. Это был своего рода брак по расчету. После хаоса революции Россия оказалась на коленях в технологическом и экономическом смысле, в то время как Германии развивать военную технику не позволяли условия Версальского договора. И хотя страны были политическими оппонентами, их правительства уступили силе необходимости. Немцы передали России свои технологии производства и промышленное оборудование, получив взамен возможность развивать и тестировать свою новую военную технику в России. В частности, тесная кооперация наблюдалась в развитии боевых машин и авиации. Незначительной, как казалось на тот момент, частью сделки было то, что Германия также предоставляла русским технологические и тактические сведения для создания эффективного оптического прицела и совершенствования русского искусства меткой стрельбы. До этих пор русские не использовали оптических прицелов.

Впоследствии Вермахт сделал ставку на высокомобильную армию и пренебрег должным развитием пехотного вооружения и тактики, в то время как молодая советская армия из-за своих ограниченных средств сосредоточилась на последнем. В качестве примеров ее прогрессивных достижений можно назвать самозарядное оружие, противотанковые ружья и многоствольные минометы. И пока немецкая армия до 1940 года продолжала использовать старые довоенные оптические прицелы, Красная Армия развивала современное снайперское оружие и готовила огромное количество снайперов. Русские снайперы действовали в одиночку, командами из снайпера и наблюдателя, снайперскими парами или даже целыми отрядами, в которых было до шестидесяти снайперов.

С самого начала Русской кампании советские войска несли значительные потери от наступающих войск Вермахта, особенно среди офицеров и руководства. Но им много раз удавалось задержать немецкое продвижение на несколько дней, несмотря на отсутствие тяжелых орудий. Однако немцы в эйфории от побед первых месяцев кампании сбрасывали со счетов русских снайперов и игнорировали скрытую угрозу, которую они представляют. Но в 1942 году, когда война приобрела более статичный характер и немцам все чаще приходилось переходить к оборонительным действиям, проблема стала более явной и потребовала неотложного решения. Нехватка оптических прицелов в немецкой армии была к тому времени критической. Введение оптических прицелов с 1,5-кратным увеличением было явно недостаточной мерой, поскольку они мало подходили для точной стрельбы с удаленных расстояний.

До того как Германия смогла начать производство более мощных оптических прицелов, армии приходилось искать другие выходы из сложившегося положения. Немецкие бойцы, как и я, пользовались захваченными у русских снайперскими винтовками. Также в Германии шел сбор охотничьего оружия с оптическими прицелами, и оно посылалось на фронт. Немногие снайперские винтовки, имевшиеся в казармах и у полиции, также были собраны и стали первым оружием снайперов Вермахта. Руководящие указания насчет оружия с оптическим прицелом и применения снайперов начали появляться в конце 1942 года, но первых официальных инструкций не было издано до мая 1943-го.

Но вернемся ко мне. Мои товарищи собирали оружие и боеприпасы женщин, застреленных на вершинах деревьев, и вдруг раздались выстрелы.

Одна из молодых женщин, которой на вид еще не было двадцати, лежала лицом вниз на своей винтовке. Один из стрелков склонился над ней и перевернул казавшееся безжизненным тело, чтобы взять оружие. Правая рука девушки лежала внутри ее залитой кровью форменной куртки, в которой была видна дыра от пули, вошедшей ей прямо между грудей. На губах русской была кровавая пена. Но когда немец отвернулся от нее, чтобы поднять винтовку, девушка неожиданно выхватила из-под куртки пистолет ТТ и, захрипев: «Смерть фашистам!» – нажала на спусковой крючок.

Вовремя заметив ее движение, стрелок прыгнул в сторону, так что пуля только оцарапала его сзади, оставив кровавую полосу на его штанах. Развернувшись, пехотинец выхватил свой MP40 и надавил на спусковой крючок. С глухими шлепками пули вошли прямо в грудь умирающей русской снайперше. Словно наэлектризованная, она начала корчиться, но через несколько мгновений ее черты сковала смерть.

Для моих товарищей этот случай был первым, когда им пришлось сражаться с женщинами. Стоя над безжизненными телами и глядя на разбитые молодые лица, все они переживали странное чувство. Стрелки больше не испытывали ненависти к русским снайпершам, и их охватывал стыд. Но даже если бы они знали обо всем заранее, у них не было пути обойти закон войны: убить или быть убитым. Возможно, знай они, что воюют с девушками, немецкие пехотинцы сражались бы с меньшим неистовством и в итоге стали бы жертвами своих собственных нравственных норм.

На рассвете следующего дня линии обороны русских были прорваны, и дивизия прошла через них. Однако отдельным частям и разбросанным группам потребовались часы, чтобы соединиться с основными ее силами. Наш батальон, численность которого сократилась к этому моменту до шестидесяти бойцов, был одной из таких частей. Даже во время отступлений мы старались не оставлять врагу ничего, кроме выжженной земли и разрушенной инфраструктуры. Поэтому немецкие полевые инженеры подготовили взрыв железнодорожного тоннеля, по которому пролегал важный маршрут отступления немецких солдат с передовой. Когда 2-й батальон преодолел тоннель, капитан Клосс сказал командиру инженеров, что за ними в качестве арьергарда движется другой инженерный отряд, а потому уничтожение тоннеля следует отложить до того, как они пройдут через тоннель. Но у офицера инженерных войск разошлись нервы, и он детонировал заряды менее чем десять минут спустя. Еще через десять минут из тоннеля показались лишь двое грязных и разочарованных инженеров из арьергарда, угодивших в устроенную их же товарищами ловушку вместе с остатками батальона. Они доложили, что тоннель был взорван в тот самый момент, когда они проходили по нему. Эти двое бойцов выжили только потому, что были в авангарде отряда. Ярость распространялась среди бойцов. Многие думали о бесполезности и нарастающем безумии этой войны. Но что мог здесь поделать простой солдат? Ему оставалось заботиться только о собственном выживании.

Мы продолжили движение и через час достигли заранее условленного места сбора войск. Караульный неожиданно окликнул нас:

– Стой! Назвать пароль!

– Что за пароль, сукин сын? – отозвался стрелок, шедший в авангарде. – Где мы могли его взять? Засунь свой пароль себе в задницу!

С этими словами он продолжил шагать вперед. Пехотинцы позади него застыли, не веря своим глазам, когда град пулеметного огня вдруг разорвал грудную клетку пехотинца, забрызгав кровью все вокруг. За несколько секунд они все попрятались за укрытиями. Капитан Клосс пополз вперед и заорал:

– Прекратить огонь, недоносок! Это 2-й батальон. Зови своего командира!

Через несколько минут появился лейтенант и стал задавать вопросы, на которые Клосс отвечал раздражительно. В конце концов ему сказали идти вперед одному. Он осторожно встал и пошел к караульному посту, держа на вытянутых руках свое оружие. Клосс был полон ярости из-за смерти солдата и гибели инженеров. Лейтенант приподнялся. У его ног за пулеметом лежал караульный и пристально следил за обстановкой. Это был парень, дрожавший от страха. Задыхаясь от ярости, Клосс заорал на него:

– Трахнутый идиот, ты застрелил товарища! Я прикончу тебя, свинья! Я всажу пулю тебе в голову!

Клосс распалял себя все больше и больше и под конец потерял над собой контроль. С долгим криком он неожиданно разрядил весь магазин своего пистолета в беззащитного солдата, уставившегося снизу вверх на него широко открытыми глазами. Тут несколько пехотинцев бросились на своего командира и повалили его на землю, хлеща его по лицу, чтобы он успокоился. За исключением собственных бойцов Клосса и лейтенанта, выражавшего понимание к нервному срыву капитана, свидетелей инцидента больше не было. Поэтому все прошло без последствий, предвещая в дальнейшем нарастание отклонений в военной дисциплине. И стандартное сообщение «Погиб за Великую Германию», которое должно было быть отправлено семьям двоих убитых солдат, приобретало более чем двойственный смысл.

Полк наконец обрел радиосвязь с остатками боевой группы Виттманна. Появление радиосвязи позволяло скоординировать атаку пяти дивизий в следующей фазе прорыва. С началом нового дня мы сумели прорваться через последнее кольцо смертоносного русского окружения. Однако к этому моменту состояние всего немецкого фронта вызывало тревогу. Войска под командованием Виттманна оказались отрезанными от остальной армии. Патрули, посылаемые по всем направлениям, натыкались только на вражеские части. При этом снайперы из своих разведывательных вылазок всегда приносили значимую информацию.

Снайперы находились в прямом подчинении своих командиров рот и были освобождены от обычных обязанностей. От командиров они получали приказы сражаться или отправляться в разведку. Поскольку их выживание находилось в прямой зависимости от умения оставаться не замеченным врагом, опытные снайперы развили в себе способность передвигаться предельно осмотрительно. Экзотический камуфляж такого рода, как тот, что отстаивался в руководствах по подготовке и показывался в пропагандистских фильмах и на фотографиях, едва ли играл какую-то роль. Полная маскировка требовала очень много времени и делала бойца неподвижным. К тому же при постоянно меняющейся, неустойчивой ситуации на Восточном фронте для применения такой маскировки практически не было возможности. Каждый снайпер, сумевший остаться живым за свои первые несколько недель в этом качестве, создавал свои собственные импровизированные средства камуфляжа, которые могли быть быстро задействованы, были легки в транспортировке и сковывали его подвижность столь мало, насколько это было возможно. Поэтому, как уже упоминалось, я держал при себе старый зонт, который укоротил и снял с него защищавшую от дождя ткань, благодаря чему я мог прикреплять к его проволочному каркасу ветки и пучки травы. Когда я не нуждался в нем, мой маленький маскировочный зонт легко складывался, и я мог без труда переносить его среди своего остального боевого снаряжения.

Вечером 6 апреля 1944 года радиосвязь с соседними частями боевой группы Виттманна была окончательно восстановлена. Полученные известия рисовали мрачную картину разобщенности немецких частей. Каждая из них была вовлечена в отдельные бои. Отступление и реконсолидация линии фронта были предельно жизненно важны. Нацистская пропагандистская машина замечательно называла это «гибким ведением войны».

Около 22.00 командный пункт генерала Виттманна начал получать повторяющиеся сообщения 97-й егерской дивизии. Все ее части в данном районе запрашивали разрешение на отступление к новой линии фронта за Кучурганом. 97-я дивизия уже подготовила переправы и должна была сохранять их невредимыми при поддержке 257-й пехотной дивизии. Для отступления было самое время, поскольку русские энергично преследовали немецкие части и обрушивали на их головы все больше и больше снарядов. Тем не менее боевой группе удалось сосредоточить свои последние тяжелые орудия и встретить заградительным огнем советские войска, пытавшиеся перекрыть ей путь к отступлению. Пока русские приходили в себя от неожиданного заградительного огня противника, немецким пехотным частям удалось сняться с позиций. Однако русские быстро отреагировали на это, перебросив часть имевшихся у них в распоряжении войск в сектор прорыва и обрушив на немецких пехотинцев уничтожающий огонь. Тем не менее опытные солдаты и сержанты подстегнули горных стрелков к яростной контратаке. Немецкие бойцы бросились в битву, как тигры, смело переползая от позиции к позиции и стреляя с бедра при штурме вражеских позиций. Снайперы держались немного позади и стреляли, находясь среди своих товарищей, сосредоточивая свой огонь на позициях русских пулеметчиков и минометчиков. Бой свирепствовал в течение часа, пока русским не изменила их отвага. Тогда боевая группа Виттманна так быстро, как только могла, устремилась на прорыв через образовавшуюся брешь в позициях врага.

Безлунная ночь помогла немцам и избавила их от дальнейших крупных атак советских бойцов. А перестрелки с вражескими патрулями были для отступающих войск вполне посильным бременем. 7 апреля в 9.00 группа достигла Кучургана и незамедлительно приступила к переправе через него. Пять дивизий группы к этому моменту состояли из около 4500 солдат. 3-я горнострелковая дивизия была столь обескровлена, что в ней оставалось менее тысячи бойцов. Без остановки немецкие части двинулись к Днестру, который пересекли тремя днями позже.

Эта переправа была судьбоносной. Бойцы Вермахта покидали русскую территорию и входили в область Бессарабии, принадлежавшую Румынии. После трех лет свирепых боев и поражающих потерь Русская кампания окончательно провалилась. Стрелкам было ясно, что теперь война приближается к их родине. Речь больше не шла о завоевании новых земель. Теперь над Германией нависла безжалостная месть врага. И перед стрелками маячил лишь призрак надежды отвратить ее.

Глава десятая. Хуже голодных лис

Немецкие войска перегруппировались, включив в свои ряды румынские части. Но боевые силы румынских союзников были невелики, поскольку им не хватало опыта и боевого оснащения. В результате солдаты Вермахта не могли рассчитывать на сколь-либо серьезное облегчение своего положения.

Состояние 3-й горнострелковой дивизии снова было удручающим как в плане личного состава, так и в плане материальной части. Она смогла лишь в некоторой степени восстановиться от нанесенного ей урона, вобрав в себя разрозненные части и уцелевшую боевую технику уничтоженных немецких дивизий. Однако десять дней спустя, 17 апреля, более трети 3-й дивизии было переброшено на поддержку войск на оказавшемся под серьезной угрозой участке фронта, где части 3-й горнострелковой дивизии перешли под командование дивизий, уже сражавшихся там. Мне повезло остаться вместе с остальной частью своей дивизии, которая вошла в «боевую группу Роде», называвшуюся так по имени командира 138-го полка, из бойцов которого состоял костяк данной группы. Впрочем, и группа Роде впоследствии понесла ужасные потери более чем в 800 человек.

Однако несколько недель судьба была добра к уцелевшим бойцам 3-й горнострелковой дивизии. Майская погода проявляла себя с наилучшей стороны, а на участке фронта 144-го полка на берегу Днестра война, казалось, взяла передышку. Наши противники окопались на расстоянии, достаточном для ведения огня, но не спешили переходить к активным боевым действиям. Противоборствующие стороны обменивались эпизодическим минометным и пулеметным огнем и, словно чтобы развеяться от скуки, высылали время от времени небольшие патрули. Ширина реки между русскими и немецкими позициями была от 300 до 400 метров, и снайперы не имели возможности подползти к позициям врага и выбрать там себе хорошее укрытие для стрельбы. Поэтому я каждый день обходил позиции своей части, но при этом был вынужден ограничиваться стрельбой по особым целям, которые мне указывали товарищи. Когда мне удавалось попасть в голову с расстояния, доходившего до четырехсот метров, это было скорее удачей, чем результатом мастерства. Но вполне логично было предположить, что и на тех, у кого пули пролетели возле самой головы, мои выстрелы оказывали деморализующее воздействие, когда они думали о них, оказавшись на безопасном расстоянии.

Каждодневная рутина войны притупляла в бойцах чувство опасности. Я, как правило, уже не воспринимал огонь врага, как прямую угрозу мне самому. Только когда я попадал на прицел одного конкретного огневого средства противника или оказывался вовлеченным в бой, где мне противостоял конкретный вражеский боец, ко мне снова возвращалось чувство опасности, и я понимал: «Эти ребята пришли сюда по мою душу». Однако избирательный огонь невидимого снайпера пугал даже самых опытных солдат. Снайпер представлял индивидуализированную угрозу жизни каждого из них. Это объясняет поразительное влияние снайперов на ситуацию на поле боя, когда порою один-единственный снайпер оказывается способен заставить целую роту в течение нескольких часов не поднимать головы из укрытия. При этом воля бойцов оказывается парализованной, поскольку каждый из них ощущает угрозу, нависшую лично над ним, и боится решиться хоть на малейшее движение, которое могло бы сделать его следующей жертвой снайпера.

В основном солдату приходится жить с постоянным пониманием своей уязвимости и возможности оказаться убитым. Многим не удается переносить такого психологического давления, и в бою их охватывает паника. Это проявляется в оголтелой беспорядочной стрельбе и в скрытой готовности обратиться в бегство, которая становится неконтролируемой, как только противник подбирается ближе или солдат остается один перед надвигающимся врагом. Соответственно, умение противостоять стрессу является гораздо более ценным качеством солдата, чем стрелковые навыки или специализированные знания. Следовательно, хороших снайперов трудно выявить в мирное время. Подбор и подготовка будущих снайперов основываются преимущественно на их навыках стрельбы, и здесь совершается серьезная ошибка.

Прежде всего снайпер должен обладать высокой степенью самоконтроля и крепкими нервами. Меткой стрельбе можно научиться, тем более что во время боевых действий меткость снайпера необязательно должна быть особенно выдающейся. Реалии той войны показали, что максимальное расстояние ведения огня из стрелкового оружия составляло зачастую 400 метров, а в большинстве случаев – 200 метров, и если снайпер целился, к примеру, в середину головы противника, его выстрел почти всегда оказывался точным. Непоколебимость, методичность и уверенные выстрелы – вот что делало снайперов, а не искусные выстрелы с расстояния в несколько сотен метров. Эти выстрелы с дальней дистанции, если они оказывались успешны, воспринимались самими снайперами скорее как нечто исключительное, нежели как часть их ежедневной рутинной боевой работы.

Но вернемся ко мне. Я в который раз делал свой обычный обход позиций роты. В течение нескольких дней завязывались лишь незначительные перестрелки с русскими, которые не оставляли своих позиций, зная, что поблизости есть искусный немецкий снайпер.

Я провел все утро, беседуя с бойцами, дежурившими у пулеметов, и просматривая позиции врага, но так и не находя цели. Во второй половине дня я решил посетить северные позиции батальона, где я появлялся редко, поскольку они находились у изгиба реки, которая в этом месте была необычайно широка, и до русских позиций было более километра. Там не шло никаких боев, если не считать эпизодического и неприцельного пулеметного огня. Для винтовочных же выстрелов расстояние было слишком огромным.

Среди моих товарищей, находившихся там, царило беспечное настроение. Они ощущали себя оказавшимися на каникулах и наслаждались теплой погодой, без рубашек растянувшись на солнце и давя вшей. Некоторые из них мылись, поливая себя водой из котелков. Эстеты даже пытались смыть пятна от диареи со своего нижнего белья, которое прежде не мылось в течение недель, и избавиться от тяжелого острого запаха испортившегося сыра, исходившего от их носков, которые были вывешены на воздухе в довершение всей картины. Расположение бойцов было столь расслабленным, что они даже пригласили меня присоединиться к их импровизированной легкой трапезе, состоявшей из засохшего печенья с искусственным джемом и эрзацного кофе. Вся эта роскошь, нечасто доступная немецким солдатам в те дни, была украдена одним из пронырливых бойцов роты из джипа двух артиллерийских офицеров, выполнявших непродолжительную разведку на их участке.

Пока мы болтали между собой, к нам присоединился пулеметчик, только что освободившийся от караула. Он рассказал нам о странных звуках, доносящихся со стороны русских позиций. Пулеметчик описал их напоминающими шум, какой можно услышать, находясь около плавательного бассейна. Это озадачило меня, и я решил разобраться в происходящем.

Между нашими позициями и позициями соседней роты был клочок не занятой войсками территории, откуда я и надеялся рассмотреть русские позиции. После того как я прошагал около пятисот метров, я нашел заросший кустарниками холм, который давал прекрасный обзор и мог служить достаточным укрытием.

Осторожно я подполз по высокой траве к просвету между двумя кустарниками, и передо мной предстала поразительная картина. Невидимый с немецких позиций небольшой залив у речного берега был полон русских бойцов, которые как только могли плескались и плавали в воде. Они явно ощущали себя в полной безопасности. Их никто не прикрывал и никто не стоял в карауле. Я прикинул расстояние до них. Оно составляло около 600 метров. Но погода была безветренной, и воздух был сухим. Меня охватила завистливая ярость при виде их беззаботности, смешивавшаяся с личными амбициями поразить врага с такого расстояния и осознанием того, насколько важно при каждой возможности демонстрировать противнику свою решимость. В результате я пришел к решению сделать выстрел с такого огромного расстояния. Я выбрал крупную, почти неподвижную цель. На противоположном берегу невдалеке от воды несколько русских лежали рядом друг с другом и загорали. Поскольку моя позиция находилась на возвышении по отношению к русским солдатам, которых я избрал в качестве цели, то целился я почти под прямым углом к земле. С помощью своего штыка я быстро вырезал из дерна несколько плиток и сложил из них жесткую и надежную подставку для винтовочного ствола. Затем я прицелился чуть выше головы своей жертвы. Сделав несколько медленных и ровных вдохов и выдохов, я сделал последний глубокий вдох и коснулся спускового крючка. Задержав дыхание, я надавил на спусковой крючок.

Грохот выстрела разорвал тишину. Мгновенно вернув винтовку на огневую позицию после того, как она немного дернулась от отдачи, я за долю секунды снова поймал свою цель в оптический прицел и увидел пулевую дыру над пупком только что ни о чем не подозревавшего русского. Тот скрючился, как складной нож. До меня долетел его крик, вызванный непереносимой болью, и полные паники голоса товарищей умирающего. Смертельно раненный боец перевернулся, и из его спины на песок потоком хлынула кровь. Остальные русские разбегались во всех направлениях, словно цыплята, напуганные ястребом, и ни один из них не позаботился о том, чтобы помочь своему умирающему товарищу. Через несколько минут можно было заключить, что его страдания закончились, поскольку он неподвижно застыл. Между тем я заметил всплеск активности среди одетых в униформу русских на позициях, возвышавшихся над берегом. А через несколько секунд я услышал грохот выпускаемых из минометов мин, которые взорвались на немецком берегу ниже моего укрытия. Наступило самое время убраться прочь до того, как ход вещей примет серьезный оборот. Я, подобно ласке, сполз с холма и устремился обратно к траншеям стрелков, защищенным холмом, пока мины, выпущенные из минометов, уничтожали огневую позицию позади меня.

Боец, угощавший меня кофе с печеньем, встретил меня с определенной злобой в голосе. Он слышал одиночный винтовочный выстрел, разорвавший тишину, и сразу понял, что произошло.

– Черт, разве это было так необходимо? – негодовал он. – Наш уют кончился. Ребята, одевайтесь, теперь иваны устроят нам ад. Господин Искусный Стрелок, оказавшись здесь, не мог дождаться, чтобы разрушить нашу идиллию.

Он едва успел договорить, как первые пулеметные очереди обрушились на наши позиции. За ними последовал короткий минометный удар, однако мины падали позади траншей и не причиняли стрелкам никакого вреда. Я воспользовался начавшейся суматохой, чтобы красиво удалиться и не подставлять себя под дальнейший огонь врага.

На следующий день одиночные и опасно аккуратные выстрелы начали поражать позиции 2-го батальона. Это ясно свидетельствовало о том, что снайпер с русской стороны занялся проблемой Йозефа Оллерберга. Однако я оставался вполне спокоен, поскольку снайперская дуэль через реку была невозможна. Но, конечно, я удвоил свое внимание.

Было удивительно, как быстро мы обжили свои позиции и сделали их уютными. За несколько недель своего пребывания на новом месте мы создали армейские лагеря наподобие замкнутых деревень. Словно беря из ниоткуда, мы создавали себе все возможные удобства. Мы сооружали прачечные, парикмахерские и душевые кабины. Готовили пищу, жарили мясо и организовывали свое питание. Вокруг немецких позиций даже бегали куры, о которых бойцы очень заботились, поскольку те представляли собой источник жареного мяса и яиц. Но солдаты были хуже голодных лис, а потому счастливые обладатели кур особенно почитались среди товарищей.

У меня и батальонных связных, с которыми я работал, не было подобных возможностей благоустроить свою жизнь в полевом лагере. Нам оставалось рассчитывать только на то, что мы сумеем что-нибудь ловко своровать и тем самым сумеем улучшить и разнообразить свой питательный рацион. Понимая это, товарищи внимательно следили за нами. Но это был лишь вопрос нескольких дней, пока я и связные нашли способы добывать себе еду.

Поскольку я мог свободно перемещаться в пределах батальона, именно я и должен был выискивать потенциальные жертвы. Сержант из соседней роты обладал курицей что надо. Он ее даже нежно называл Жозефиной и так хорошо о ней заботился, что она каждый день несла ему по яйцу. Яйца он съедал сам или обменивал на другие вкусности. Одиночная птица была идеальной целью, поскольку в случае искусных действий я не подвергался опасности быть выданным криками других птиц. Будучи специалистом и снайпером, я был единодушно избран связными в качестве того, кто расправится с курицей:

– Йозеф, это явно работа для снайпера! Твои охотничьи инстинкты и твоя кошачья проворность однозначно говорят в пользу нашего выбора.

Было новолуние, и небо застилали облака – идеальные условия для командной операции столь деликатного рода. Пока мои товарищи разводили огонь и подготавливали все к быстрому и спокойному приготовлению курицы, я в первый и последний раз надел на себя полную маскировку. Я измазал углем свои руки и лицо и закрепил ветки на своей кепке и униформе. Моя одежда чуть слышно зашуршала на ветру, и я исчез в темноте. При этом я не забыл заранее спросить у товарища, который прежде был фермером, о самом быстром способе прикончить курицу голыми руками.

Словно пантера, я осторожно и тихо подполз к блиндажу соседней роты. Курица, ничего не подозревая, дремала в своем обычном укрытии, которое ей с любовью смастерил хозяин из плетеных корзин, предназначавшихся для переноски артиллерийских снарядов. Караульный находился на расстоянии около двадцати метров и смолил одну на двоих сигарету с товарищем. Они курили ее, пряча под каской, чтобы не выдать своего присутствия огоньком на конце сигареты. Нервы мои натянулись. Я знал, что мне достанется, если меня поймают. Теперь я был уже возле плетеной корзины. Я едва дышал, и мое бешено колотящееся сердце почти разрывалось, пока я миллиметр за миллиметром поднимал крышку корзины. В корзине, держа голову под крылом, в глубоком сне лежала курица. Теперь я не имел права на ошибку. Я уперся лбом в открытую крышку корзины, чтобы освободить обе руки. Мои руки коснулись курицы. Еще несколько сантиметров, и я сдавил ее шею левой рукой. В то же мгновение я сумел схватить поднявшуюся голову курицы своей правой рукой. И до того, как птица успела понять, что происходит, короткий энергичный поворот моих рук с едва слышным хрустом оборвал жизнь Жозефины. Я на мгновение застыл неподвижно, чтобы посмотреть на караульного. Но тот продолжал что-то шептать своему товарищу и явно ничего не заметил. Я быстро вытащил курицу и запихнул под свою маскировочную куртку. После этого я исчез столь же тихо, как и появился.

Через четверть часа курица была общипана и выпотрошена и все свидетельства расправы над ней были надежно зарыты. Еще через час она была потушена и разделена по четырем обеденным консервным банкам. Мне и моим товарищам предстоял настоящий пир. Чтобы отметить событие, мы обмыли его бутылкой шнапса. Сытые и пьяные, мы погрузились в заслуженный и спокойный сон, из которого нас на следующее утро выдернули крики обворованного сержанта:

– Что за грязная свинья сперла мою курицу?! Это мог быть только кто-то из вашей компании. Следы вора ведут в вашем направлении. Ни один из моих бойцов не покусился бы на Жозефину. Они знают, что я пристрелил бы нахала лично.

У нас с трудом получалось выглядеть удивленными и шокированными. Но нам это явно удалось, поскольку мы избежали разборки, хотя сержант и показывал всем своим видом, что подозревает нас. У него не было доказательств, но он пообещал, что постарается их раздобыть. Он угрожал, что если ему это удастся, то он устроит над нами трибунал и расстреляет воров.

Между 25 и 28 мая спокойствию батальона пришел конец, но только на короткое время. Возвратились уцелевшие бойцы 138-го горнострелкового полка, и 3-я горнострелковая дивизия была перемещена на перевал Аурель в Карпатских горах. Наши позиции выходили на Молдавию, которая теперь отделяла нас от русского фронта. Водная преграда перед лесом у подножия пологих склонов гор создавала отличное укрытие для стрелков. Местность, лежавшая перед нами по другую сторону реки, была абсолютно открытой, ровной и отлично просматривающейся. Судьба была благосклонна к дивизии, и основное направление атаки русских переместилось севернее наших позиций, а на нашу долю остались лишь незначительные перестрелки с врагом.

В сочетании с превосходной погодой этот неожиданный отдых и передышка в войне подарили изможденным стрелкам возможность восстановить силы. Наша лагерная жизнь быстро возвратилась на круги своя. Бойцы соорудили уютные блиндажи и организовали все, чтобы сделать свою жизнь настолько приятной, насколько это возможно.

Бойцов наэлектризовали слухи о том, что в течение двух недель к нам для поднятия боевого духа и психологической разгрузки перебросят бордель Вермахта[12].

Война сузила солдатскую жизнь до лишь самых неотъемлемых вещей: выживания, шуток, жадного глотанья пищи и выпивки, а также, если это оказывалось возможным, секса. Последнее было осуществимо только в двух случаях: если войска некоторое время практически не вели боевых действий и вступали в близкий контакт с местным населением (при этом порою случались и изнасилования, но такое было по вкусу не каждому солдату и часто наказывалось), либо если по соседству оказывался бордель.

Когда часть получала возможность расслабиться, напряжение постоянных боев зачастую выливалось в бьющее через край сексуальное желание. Его удовлетворение имело крайне важное значение хотя бы с точки зрения поддержания дисциплины. В то время как офицеры и сержанты располагали своими жрицами любви, которых пехотинцы называли «офицерскими матрасами», низшие армейские чины не имели доступа к этим женщинам. Им оставалось только насиловать или идти в бордель.

Когда появлялась возможность, жаждущие сексуальной разрядки солдаты буквально штурмовали последнее заведение. Однако не все было так просто. Сначала бойцов обследовал медицинский персонал, а потом они подвергались дезинфицированию для предотвращения распространения венерических заболеваний. Немалое количество солдат заражалось такими заболеваниями и умышленно, чтобы покинуть фронт. Для лечения их были развернуты специальные госпитали, которые пехотинцы прозвали «рыцарскими замками». Там их лечили от сифилиса порою очень грубыми средствами. Однократного пребывания в «рыцарском замке» обычно было достаточно для того, чтобы в дальнейшем боец придерживался сексуальной дисциплины. Специалисты в данной области до сих пор без восторга вспоминают, что для вскрытия очагов поражения сифилисом в уретру перед тем, как произвести ее дезинфицирование, засовывали специальную тонкую палочку. Эта очень болезненная процедура, конечно, делалась без анестезии. Более того, после того как в первые годы войны заражение венерическими заболеваниями все чаще приобретало умышленный характер со стороны желавших покинуть передовую бойцов, на повторно заражавшихся солдат начали налагаться дисциплинарные взыскания.

Строгое дезинфицирование уретр посетителей борделей теоретически предотвращало возникновение подобных проблем. Опытные бойцы здорово веселились, рассказывая новичкам детали этой неприятной процедуры. Но по наивности своих юных лет я не предвидел ничего такого.

За этот период отдыха от боев я снова встретился со своим товарищем-снайпером Йозефом Ротом. Мы обменивались своими соображениями, пили и разговаривали о сексе. Будучи столь молодыми, оба мы не имели особого опыта общения с противоположным полом. Но теперь перед нами замаячил соблазн посещения борделя. Мы обсуждали плюсы и минусы похода туда и что мы упустим, если не пойдем. Прежде всего это могло быть нашей последней возможностью познать близость с женщиной. В итоге мы решили: сейчас или никогда, а то потом будет поздно. Йозеф говорил о неопределенности судьбы человека на войне:

– Подумай об этом, ведь это твоя последняя возможность попробовать такое. Может быть, завтра ты поймаешь пулю и умрешь, ни разу в жизни не потрахавшись. Разве это не ужасно?

Во время нашего разговора мой взгляд упал на старшего сержанта из отряда, только что доставившего боеприпасы. Этот сержант сидел за рулем «Опеля Блица» и ждал груз, который он должен был отвезти обратно. Это был Викинг с рыжими усами! Он явно слышал наш разговор и, поймав мой взгляд, воскликнул:

– Эй, возбужденные ублюдки, у вас все встало при мысли о крепких ягодицах наших девочек. Ха-ха! – Увидев удивление на наших лицах, он вернулся к спокойному тону и добавил: – Честно говорю вам, ребята, послушайте старого сержанта. Пять минут радости не возместят ту боль, которую почувствуете потом.

За этим последовало многозначительное молчание, которое перебил Рот. Он был уже немного пьян и сказал:

– Возможно, ты умный хрен. Ну, так скажи нам свой великий секрет!

– Хорошо, – продолжил Викинг. – Как будущий ученый, я позволю вам попользоваться моим опытом. А если вы умные и послушаете дядюшку, то сможете избежать многих проблем.

– Только не делай из этого такую мелодраму, говори напрямик, – заворчал Рот.

– Хорошо, придется добавить немного цинизма, – уступил сержант. – Но сначала дайте мне глотнуть вашей выпивки.

Сделав большой глоток, он начал свой рассказ:

– Это было уже изрядное время назад. Когда мне однажды пришлось поехать на склад корпуса, вторым водителем со мной оказался сержант, который, скажу я вам, был хитрым старым дьяволом. Всю дорогу он трепался только о сексе и о еде. Он беспрестанно хвастался тем, что ему довелось щупать и куда засовывать. А когда мы подъехали к складу, он, конечно, знал, где это все можно получить. Что я могу сказать? Он потащил меня в бордель, который находился неподалеку. Я старался не показать охватившего меня испуга. Мы выпили сначала, а потом вошли в бордель. Он находился в бывшем здании школы. Едва мы успели открыть дверь, как сержант медслужбы ухватил нас за шиворот. Говорю вам, этот сержант был огромной грубой скотиной. Тут же он заорал на нас: «Где ваши презервативы?» Я удивленно посмотрел на него. Зло оскалившись, он полез к себе в карман: «Вот презервативы, домохозяечки! Здесь никто не сражается с голым оружием», – добавил он. А я ведь даже не подумал об этом. Но за незначительную сумму, тридцать пфеннигов, я мог получить презерватив Вермахта. Сержант медслужбы ухмыльнулся: «Кроме резинок, вам больше ничего не потребуется. Гоните по «хейерману»[13] и можете выбирать себе девочек». Уловив мой недоуменный взгляд, он добавил: «Это пять рейхсмарок, идиоты!» Я пробыл там всего минуту, но уже потерял свои иллюзии. Но настоящий горный стрелок не отступает перед лицом трудностей. Поэтому я заплатил медику и получил от него презерватив в коричневой бумажной упаковке.

Затем он сказал: «Курочки там, в классе». – С этими словами он втолкнул нас в следующую комнату. Перед нами оказалось пять легко одетых румынок, сидевших развалясь на изношенном диване. Мой товарищ быстро схватил одну из женщин и исчез с нею за занавеской. Вероятно, он уже занимался своим делом, пока я продолжал стоять как истукан. Прямо передо мной были женщины, с одной из которых я мог осуществить свои эротические желания, но я не мог сдвинуться с места. Дело принимало серьезный оборот. Я был словно парализован, и мое лицо покраснело. Тем временем женщины разговаривали между собой, решая, кто из них позаботится о таком юноше. Наконец, одна из них поднялась, взяла меня за руку и, ничего не говоря, повела меня за другую занавеску. Крайне взволнованный, я не замечал невзрачности такого любовного гнездышка. Румынка расстегнула мои штаны, и они упали мне на щиколотки.

Меня словно пробило током, когда она сняла с меня их настойчивым и одновременно нежным движением. Но я должен рассказать и о том, что было дальше, чтобы помучить вас, девственнички!

Со своими театральными жестами Викинг теперь походил на заговорщика. Мы ловили каждое слово его последующего рассказа.

– Внимание, дети, – продолжил он. – Девочка, которая занялась мной, была по-настоящему красива, и она знала свое дело. «Тс-с, верь мне», – сказала она воркующим голосом, обхватив мою поясницу, и ритмично начала гладить меня обеими руками. Я задрожал от страсти и, притянув ее лицо к себе, покрыл его поцелуями. Она позволила мне сделать это, видя мою юность и неопытность.

Я жадно вдыхал запах ее тела, ее волос. Мои руки путались в ее волосах, которые, словно шелк, спадали ей на плечи. Мои руки ненасытно скользили по ее телу. Страх, напряжение и желание, накопившиеся во мне за последние месяцы, – все выплеснулось в одно мгновение. Ее дыхание щекотало мои уши почти невыносимо. Ее язык нежно скользил по моей шее, нерешительно ласкал мочку уха, легко коснулся моей гортани, а потом щек. Чувствуя, как меня переполняет желание, ее руки двигались все быстрее. Дрожа от удовольствия, я рухнул на матрас, лежавший на полу, и весь растворился в происходящем.

Нежные объятия дают тебе обманчивое чувство защищенности в холоде этих трудных времен. Они позволяют забыться, но это забытье потом резко оборвется. Ее язык щекотал мой живот, кружа вокруг моего пупка, лишил меня стыдливости и коснулся моего члена. Это заставило меня затрястись от восторга и жара. Жестокость войны на несколько минут стерлась из моего сознания.

Мое тело пронзили невыразимые ощущения. Мои жадные руки и ее настойчивые, но нежные пальцы нашли друг друга, чтобы сцепиться вместе на короткое мгновение. Вся нежность, которая была во мне, сосредоточилась на ее лице, когда наступил самый главный момент. И тут я понял, что смотрю в глаза, полные печали, которую мне не дано разгадать. Это заставило меня почувствовать себя одиноким. Я задумался о том, что вело меня по жизни – судьба или рок? Счастье и боль стальными клиньями вбиты в нашу судьбу. Я жадно вгрызался в ускользающие мгновения счастья, пока боль снова не вторглась в реальность.

Мы, разинув рты, безмолвно слушали последние почти лирические размышления. И тут Йозеф заворчал:

– Мужик, ты что поэта из себя изображаешь? Можешь просто рассказать нам, что произошло?

– Ох, джентльмены хотят, чтобы я выражался немного проще, ради их неотесанности, – сказал Викинг, разозлившись. – Скажу так, чтоб вы могли записать. Девочка устроила мне такую встряску, что мои яйца едва не разорвались. Теперь понятно?

– Все в порядке, старик, – успокоил его я.

– Я наслаждаюсь твоим рассказом. Продолжай, мы заткнемся. – При этих словах я толкнул Рота локтем.

– Лады, – сказал Викинг и начал снова: – С остекленевшими глазами, с чувством невероятного облегчения и с новым осознанием себя как мужчины я вышел из-за занавески. Я легко и бодро зашагал к выходу только для того, чтобы меня вернул к реальности резкий голос сержанта медслужбы: «Не так быстро. Сперва иди сюда и спусти штаны». Сначала я опять не смог понять, что от меня требуется, из-за северного сленга медика (он был из Мюнстера в Вестфалии)[14]. «Просто помыть твой член будет недостаточно, – сказал он уже мягче. – Его нужно обработать химическим препаратом. Поэтому не робей, покажи свою головку». С этими словами он подтащил меня к себе и с равнодушием мясника схватил мой член. В то же мгновение он сунул в мою уретру шприц без иглы и впрыснул туда около ста миллилитров зеленой жидкости. Дезинфицирующий раствор прочищал мой мочевой пузырь, и обжигающая боль дошла мне до брюха. Стиснув зубы и сжав кулаки так сильно, что у меня побелели костяшки пальцев, я терпел страшнейшую пытку, не в силах предотвратить ее, поскольку медик держал меня стальной хваткой. «Это болезненно, да?» – спросил он, злорадствуя. Удовольствие, которое я пережил за последние полчаса, напрочь ушло. «Убирай свое достоинство, – завопил медик. – Через пять минут ты можешь помочиться, но ни секундой раньше!»

Мой сержант, старый ублюдок, воспринял такую же процедуру совершенно равнодушно, словно ничего не произошло. Я даже заметил на его лице широкую злорадствующую улыбку, когда он смотрел, как я сжался от боли. После обследования, проведенного суровым младшим капралом медслужбы, я тут же рванул к школьному туалету и вытащил свой безжизненно обмякший член. Мне казалось, что младший капрал, видя мою боль, специально растягивал время, прежде чем сказал мне, что я могу отлить. С экстатическим восторгом я выпустил наружу впрыснутый в меня раствор сульфонамида. Чувство, которое я при этом испытал, было близко к оргазму и едва ли не превосходило то, что я испытал с румынкой. Глядя на меня, мой сержант не мог сдержать смеха.

После последнего осмотра моих гениталий мне наконец было позволено покинуть заведение. Вырвавшись на свободу, я поклялся себе больше не иметь секса при таких обстоятельствах.

Даже слушая такое описание, мы почувствовали неприятное жжение у себя в штанах.

– Я обычно предпочитаю учиться на собственном опыте, – высказался Рот. – Но на этот раз я лучше послушаю хорошего дядюшку. Йозеф, наша вылазка в бордель откладывается.

Я был вполне доволен таким исходом дела, поскольку не испытывал особого энтузиазма насчет мероприятия и до рассказа Викинга. Я оставил все попытки подобного рода до возвращения на родину.

Между тем оказалось, что чудеса все еще происходят. Дивизия неожиданно получила пополнения в людях и материальной части, достаточные для ее полного укомплектования. Офицеры знали, что это происходит в последний раз. Они понимали, что война уже проиграна. Продолжать сражаться их заставляла только одна мысль: не дать русским прийти с возмездием на их родину. А русские собрали свои силы для нового удара по немецким и румынским частям у них на пути. Затишье перед грядущим штурмом должно было стать последней возможностью для немногих оставшихся в дивизии старых бойцов, прошедших более-менее невредимыми сквозь самые кровопролитные бои, в последний раз увидеться со своими семьями. При первой же возможности мы были отправлены в короткие отпуска. Я, пробывший в дивизии около года, также мог рассчитывать на это. Но поскольку мне было всего девятнадцать с половиной лет, я был вынужден пропустить вперед бойцов, годившихся мне в отцы, и солдат, служивших гораздо дольше меня. К тому же дивизии были необходимы опытные снайперы. В результате мои шансы побывать дома казались нулевыми. Однако мой командир батальона капитан Клосс, относившийся ко мне с особой симпатией, знал небольшой трюк, который позволил мне побывать дома.

Глава одиннадцатая. «Снайпер ошибается только раз»

В последней четверти 1943 года Вермахт начал организовывать снайперские школы в своих крупнейших учебно-тренировочных лагерях. Там, на курсах, длившихся всего четыре недели, специально отобранных солдат старались подготовить к непростой работе снайпером. Солдаты, попадавшие на эти курсы, представляли собой смесь из только что призванных новобранцев и бывалых бойцов с обширным фронтовым опытом, охарактеризованных их офицерами как потенциальные снайперы. Все, оказавшиеся на курсах, помимо снайперской винтовки получали необходимую специальную подготовку. Снайперы, которых готовили для горнострелковых частей, проходили подготовку в военном лагере, называвшемся «Зееталералпе», в Австрии около города Юденбург. От него было недалеко до моей родной деревни. Поэтому капитан Клосс хитро «понизил» меня до ранга бойца, занимавшегося снайперской работой от случая к случаю и нуждавшегося в прохождении специальных курсов в «Зееталералпе». Оказавшись там, я мог получить десятидневный отпуск домой.

Таким образом, 30 мая я и еще десять других бойцов расстались со своими товарищами и в кузове «Опеля Блица» укатили по дороге, по которой в дивизию поступало снабжение. Перед отъездом я сдал свою русскую снайперскую винтовку заведующему оружейным складом полка, который в моем присутствии отдал ее другому снайперу со словами:

– Ты видишь зарубки на прикладе? Каждая из них наносилась, обозначая, что одним русским стало меньше. Получить такое оружие – большая честь, и это накладывает на тебя обязательства. Делай все от тебя зависящее, чтобы ты смог показать Йозефу, когда он вернется, что ты достойно исполнял его роль.

Молодой пехотинец выглядел изумленным и смущенным этой патетической речью. Но я положил руку ему на плечо и сказал:

– Не позволяй им сводить тебя с ума. Просто будь осторожен и береги свою задницу. – С этими словами я полез к себе в карман и извлек оттуда пригоршню русских патронов с разрывными пулями, завернутых в носовой платок, которые я хранил для использования при особых обстоятельствах, и вручил их новому снайперу: – Мне они теперь не нужны. Если ты захочешь по-настоящему бахнуть из винтовки и увидеть после этого нечто эффектное через свой оптический прицел, используй одну из них. Это патроны с разрывными пулями. Но используй их экономно, они попадаются очень редко. Но прежде всего останься цел, если ты хочешь рассказать мне о том, что здесь происходило, когда я вернусь через шесть недель.

Мотор грузовика заревел, и я, снова пожав руку товарищу, получившему мою винтовку, запрыгнул в кузов. Необъяснимое предчувствие смерти новоиспеченного снайпера вдруг пронзило меня: «Бедный щенок, с ним быстро расправятся».

– Девушки, вы кончили прощаться? Сцена была такой душераздирающей, что я чуть не заплакал, – засмеялся водитель грузовика.

Затем он надавил на газ, и мои измотанные товарищи исчезли в облаке пыли. Я не знал, всех ли из них я увижу снова. Меня охватило странное чувство, в котором слились облегчение, вызванное возможностью получить короткую передышку от войны, и чувство вины за то, что я оставляю своих товарищей. Всего за год службы я начал воспринимать свою прежнюю жизнь как нечто неизмеримо далекое, и ежедневная борьба за выживание стала единственным реальным наполнением моего существования. Казалось, я привык к жестокой прелести жизни на волоске, когда остается единственный выбор: убить или быть убитым. Однако все подобные мысли в моей голове заглушались однообразным ревом мотора грузовика. Мне становилось все уютнее, и я заснул.

Прошло два дня, прежде чем я осознал, что перестал воевать. Спокойный, не тронутый войной пейзаж, мимо которого я ехал в поезде, казался почти нереальным. И хотя год назад мой путь на фронт занял десять дней, теперь я прибыл в Юденбург всего за пять суток. Мне повезло, поскольку младший капрал, который только что доставил на станцию пакет своему командиру роты, отвез меня в учебно-тренировочный лагерь на своем джипе. Я думал о предстоящей подготовке со смешанными чувствами, поскольку ясно помнил свою базовую подготовку, в ходе которой инструкторы всегда орали и готовили солдат преимущественно тупой муштрой. Я согласился быть направленным на курсы только потому, что не хотел упустить возможность несколько недель хорошо питаться, полноценно спать и провести несколько дней дома.

Я был удивлен, что меня встретили почти по-дружески, когда я доложил о своем прибытии сержанту. Мне не пришлось стоять по стойке «смирно». Мне сразу показали казарму и рассказали о предстоящем курсе обучения. Стало ясно, что здесь проводится квалифицированная подготовка специалистов, совсем не похожая на грубую муштру во время базовой подготовки.

Барачный комплекс снайперов находился в пределах обширного участка тренировок. Меня поместили в комнату к четырем восемнадцатилетним солдатам из Миттенвальда, которых направили прямо в снайперскую школу после трехмесячной базовой подготовки. Они еще там зарекомендовали себя исключительно меткими выстрелами, умением оставаться неподвижными на своих позициях и отличной наблюдательностью. Когда я вошел в комнату, мой взгляд уставился на помещенный в рамку текст на стене. Он был написан готическими буквами:

«Снайпер – это охотник среди солдат! Его служба тяжела и целиком поглощает его тело и сознание. Только полностью уверенный в себе и непоколебимый боец может стать снайпером. Существует единственная возможность победить врага – научиться ненавидеть и преследовать его, вкладывая в это все силы своей души! Быть снайпером – награда для солдата! Он сражается, оставаясь невидимым. Его сила в том, что он, словно индеец, использует местность в сочетании с превосходной маскировкой, кошачьей быстротой и мастерским владением своим оружием. Владение этими навыками обеспечивает ему безопасность, превосходство и гарантирует его победу».

Меня зацепили эти патетические слова, и я почувствовал некоторую гордость. Но ее тут же приглушило мое знание реалий войны и ее безжалостности. При этом что-то внутри меня оборвалось, и я подумал: «Если ты знаешь, что такое настоящая война, если ты едва не погибал, то высказывания вроде этого для тебя абсолютно бесполезны».

Моя подготовка началась в тот же день, который был понедельником, с урока по снайперскому оружию, посвященному теме винтовок с оптическим прицелом. Инструктором был сержант с протезом вместо ноги. Становилось ясно, что почти все тренеры были опытными солдатами, которых забрали с передовой после серьезных ранений. Многие из них даже оказались бывшими снайперами, которые, подобно мне, напряженно совершенствовали свои знания в боях до тех пор, пока не перестали годиться для службы на фронте. Одновременно со мной курсы проходило шестьдесят солдат, разбитых на пятерки. Каждая группа имела своего собственного учителя по каждой теме.

На столе лежало четыре винтовки с оптическими прицелами. Это были три карабина K98k и винтовка, которую ни один из нас не видел раньше. На фронте до меня доходили слухи о новой самозарядной винтовке, но я не видел ни одной такой в своей части. Передо мной был «Вальтер 43» с оптическим прицелом ZF4. А рядом с ним лежала винтовка K98k с оптическим прицелом очень небольшого размера, длина которого была около 15 сантиметров. Эта модификация оптического прицела называлась ZF41. Еще одна винтовка K98, лежавшая перед нами, имела шестикратный оптический прицел «Диалитан», созданный компанией «Хенсольдт», установленный на массивном кронштейне. Этот прицел считался самым лучшим и самым тяжелым оптическим прицелом для винтовок K98k.

После нескольких замечаний об эффективности каждого оптического прицела и надежности его крепления инструктор подробно остановился на карабине с оптическим прицелом, укрепленным на кронштейне, поскольку именно такие снайперские винтовки предстояло получить всем выпускникам курсов. Во второй половине дня мы пошли на стрельбища, чтобы попробовать в деле каждую из четырех винтовок. Я был поражен качествами прицелов фирм «Цейсс» и «Хенсольдт», которые явно превосходили оптический прицел моей русской снайперской винтовки. Однако очень похожим на русский оказался прицел самозарядной винтовки. Стрелять из «Вальтера 43» было очень легко, поскольку часть отдачи поглощалась механизмом автоматической перезарядки, но точность стрельбы была гораздо ниже, чем у карабинов K98. Винтовка с маленьким прицелом ZF41 удивила всех. Она стреляла вполне нормально, но сквозь крохотный прицел было почти ничего не видно. Комментарии тренера были следующими:

– Подобное дерьмо могли создать только идиоты из руководства. Эти пердуны, сидящие в креслах, знают о снайперах столько же, сколько корова знает о пении песен.

После этого мы выполняли различные упражнения, стреляя из обыкновенного карабина K98k без оптического прицела из положения стоя, с колена и лежа. При этом наши цели находились на расстоянии от 50 до 300 метров. Выполняя задания, мы не имели недостатка в патронах и не страдали от муштры, которая обычно присутствовала при базовой огневой подготовке. Учителя снайперской школы явно отдавали предпочтение объяснению материала и тренировкам.

На следующий день участники курсов выходили на тренировочный участок, чтобы оценить тактическую перспективность различных видов укрытий. Вторая половина дня снова прошла на стрельбищах. На той же неделе к программе занятий добавились такие предметы, как маскировка и оборудование снайперской позиции. Я узнал на этих занятиях не слишком много нового. Некоторые виды маскировки и позиций требовали громадных временных затрат и не были применимы в реальных боевых условиях, поскольку каждодневная рутина войны не оставляет времени для сооружения сложных конструкций. Во время боев снайперу не придет даже в голову с этим возиться. К примеру, нас учили делать маскировку, обшивая одежду древесной корой. Но я уже твердо знал по опыту, что маскировка должна быть быстро выполнимой, эффективной и легкой в создании, а также как можно меньше сковывать свободу движений. Костюм, обшитый древесной корой, никак не подходил под эти критерии. Преподаватель знал о том, что я служил снайпером, но при этом не подозревал о моем огромном опыте и способностях. Тем не менее с началом курса маскировки он очень быстро понял, сколь профессиональный снайпер перед ним.

В расписании последнего дня нашей первой учебной недели значилось, что нас ожидают тренировки в полевых условиях. Я и мои товарищи не имели и понятия о том, что мы будем из себя представлять. К своему великому удивлению, оказавшись на полигоне, мы увидели перед собой воссозданный в миниатюре пейзаж места ведения боев. В пятидесяти метрах от стрельбищного вала перед нами расстилалась модель идеальной долины с деревней и дорогами – все в уменьшенном виде. Это заставило участников курсов почувствовать себя Гулливерами в стране лилипутов. Для этой тренировки нам выдали специальное оружие – мелкокалиберные спортивные винтовки марок «Густлофф» и «Вальтер», оснащенные оптическими прицелами. На винтовках фирмы «Густлофф» с левой стороны был установлен оптический прицел ZF41, а на винтовках «Вальтер» – четырехкратный оптический прицел берлинской фирмы «Оигее».

Нашей задачей было вести наблюдение за миниатюрным пейзажем и стрелять по маленьким фигуркам людей, как только они где-то появятся: в окнах, за домами или среди деревьев. Кроме того, на модели были даже машины и повозки, которые двигались вдоль дорог. По ним также нужно было стрелять.

Мой тактический опыт во время такой подготовки проявился особенно отчетливо. Наметанный глаз различал малейшее движение, и я поражал новую цель практически каждые тридцать секунд. Правда, так было только, когда я пользовался «Вальтером» с четырехкратным оптическим прицелом. А вот прицел ZF41 имел столь малый диаметр и ограниченный обзор, что почти все участники курсов сошлись на его непригодности для снайпера.

Таланты исключительного мастера меткой стрельбы, каким был я, ярко проявились во время этой практики, что редко встречалось среди обычных участников данных курсов. И даже инструктор был вынужден признать, что он мало что сможет сделать для повышения моих навыков.

Регулярная практика в полевых условиях была частью тренировочной программы курсов. Нам приходилось стрелять не только по макету деревни, но и по постоянно изменявшимся и перестраивавшимся пейзажам, среди которых были спрятаны неизвестные цели, которые нужно было обнаружить и поразить.

Непрекращающееся соревнование между учащимися началось с нашего первого появления на полигоне, поскольку результаты ежедневной практики заносились в специальный раздел курсового журнала. Это позволяло в итоге точно определить лучших снайперов из нашего набора, которые должны были быть награждены большим пакетом деликатесов, среди которых было спиртное, сигареты, шоколад и тушенка.

Также все участники курсов должны были иметь небольшую записную книжку и носить ее с собой. В нее мы заносили такие данные, как результаты наблюдения за местностью, и свои стрелковые достижения. Это делалось, чтобы приучить нас вести подобную записную книжку по возвращении на фронт, куда мы должны были заносить данные о местности, смене огневых позиций и успешных выстрелах. Я предупредил своих товарищей, что им следует делать в зашифрованном виде каждую запись, которая может выдать в них снайперов, и не вписывать своих имен. Я также сказал, что будет гораздо лучше, если они не будут вносить в свою записную книжку никаких сведений о своих попаданиях, а станут отмечать их на отдельном листке, где не будет значиться их имя и который будет храниться у их сержанта. Эти меры предосторожности, возможно, спасут их жизнь, если они окажутся захваченными в плен, если враг не будет знать заранее об их боевой специализации. Пленных снайперов на Восточном фронте всегда пытали и убивали. Слушая предостережения, юноши бледнели при мысли о том, что им предстоит на фронте.

Понедельник второй недели обучения стал значимым днем для участников курсов, поскольку к нам прибыл грузовик, полный больших ящиков с нанесенным на них кодом компании «Маузер»: «byf». Все устремились помогать разгрузке, и наше любопытство было вознаграждено, когда была открыта одна из коробок. В ней лежали новенькие карабины марки K98k с четырехкратным оптическим прицелом на кронштейне. В течение нескольких последующих часов каждый участник курсов получил по такой винтовке. Мы занесли номера своего оружия в свои записные книжки с ремаркой «винтовка с оптическим прицелом». Это подразумевало, что каждая винтовка предназначена для использования лишь одним бойцом, который ее получил. Однако нам было сказано, что это оружие не принадлежит нам в полной мере до тех пор, пока мы успешно не окончим курсов. Это подстегнуло рвение к учебе участников курсов, особенно тех из них, что были молодыми солдатами без боевого опыта.

Я получил карабин с оптическим прицелом фирмы «Хенсольдт» под кодовым номером «bmg». Этот карабин был значительно короче русской снайперской винтовки, которую мне пришлось оставить в части, и его оптический прицел был гораздо лучше русского, в чем я смог убедиться в предыдущую неделю за время демонстрации различных винтовок. Гордясь своим новым оружием, участники курсов не могли дождаться, когда снова окажутся на огневой позиции, чтобы попробовать их в деле. После самого первого выстрела я понял, что у меня в руках превосходная винтовка.

Тогда же мы впервые получили специальные снайперские боеприпасы. Инструктор объяснил, что нам выдали патроны, произведенные с особой точностью, какие обычно используются при производстве оружия и при его починке для обеспечения точности стрельбы. Он рекомендовал нам, как только мы окажемся на фронте, уговорить заведующего оружейным складом батальона, чтобы он снабжал нас подобными патронами столь часто, насколько это будет возможно. После этого мы с энтузиазмом принялись за пристрелку своих винтовок. Базовая пристрелка была сделана с расстояния около ста метров. Для этого мы снимали казенную часть оружия и затем, установив винтовки на мешки с песком, направляли дульный срез ствола на центр цели, глядя прямо через него. По отклонениям между взглядом через оптический прицел и через ствол положение перекрестья оптического прицела выравнивалось по отношению к стволу. Отклонения по сторонам затем корректировались переменным ослаблением и зажимом двух винтов на задней стенке кронштейна с помощью специальных ключей, прилагавшихся к каждой винтовке. После этой базовой установки прицела последние доводки производились во время стрелковой практики.

День закончился словами инструктора, призывавшего нас никогда не выпускать свое оружие из рук. Участники курсов носили свои винтовки с собой весь день даже во время отдыха. В каждой комнате была оружейная стойка, куда винтовки можно было помещать только на ночь. Таким образом мы учились заботиться о своих карабинах и защищать их от повреждений, особенно оптику. Каждое падение или сильный удар по оптическому прицелу могли свести на нет его пристрелку и сильно повлиять на точность стрельбы. Я, конечно же, уже знал об этом по прежнему печальному опыту первых дней с русской снайперской винтовкой, и теперь аккуратное обращение со своим оружием уже было моей второй натурой. Однако другие участники курсов немало намучились со своими винтовками в первые дни. Но их научила бережному обращению с оружием не только необходимость новой пристрелки винтовки после каждого ее падения или удара по оптическому прицелу, но и то, что после таких инцидентов в наказание приходилось делать по двадцать отжиманий и тридцать приседаний с винтовкой на вытянутых руках.

Наше появление на полигоне на следующий день было посвящено теме «Выбор и обустройство позиций». Но перед практикой нам в классной комнате показали фильм, посвященный подготовке снайперов. К нашему удивлению, фильм был русским с немецкими субтитрами. Он был снят в 1935 году и демонстрировал высокий уровень русской подготовки. Перед просмотром тренер сказал:

– Смотрите внимательно. Иваны вовсе не плохи в этом деле. Их снайперы создали нам немало проблем уже во время нашего наступления 1941–1942 годов, и мы ничего не могли с этим поделать. Мы даже не знали тогда, как пишется слово «снайпер». Потери среди наших офицеров были катастрофическими. Когда у нас не оказывалось тяжелых орудий, русские снайперы останавливали нас на несколько дней. Мы пытались что-то поделать с этим со снайперскими винтовками, захваченными у иванов. Но эти свиньи знали свое дело, и нам пришлось учиться на своих ошибках. В итоге мне тоже нашелся достойный противник. Вы видите, куда он поразил меня. Мне чертовски повезло, что я выжил. – С этими словами инструктор нагнул голову, чтобы все смогли разглядеть огромный шрам, заканчивающийся у его левой глазницы, в которой теперь был стеклянный глаз. – Это было жестом судьбы и большой рекламой фирме «Цейсс», что пуля ивана отскочила от моего бинокля и я потерял всего лишь глаз, а не жизнь.

Как уже говорилось, почти все тренеры в школе были бывшими снайперами, которые больше не могли участвовать в боях из-за серьезных ранений, но им по силам было выполнять важную работу передачи их опыта и знаний новичкам.

– Имейте в виду, что у врага тоже есть профессионалы, – продолжал инструктор. – И я дам вам один важный совет. Сматывайтесь, как только заметите, что за вами охотится вражеский снайпер. В этом случае вам остается только одно: менять свою позицию после каждого выстрела.

Под монотонный рокот проектора на экране шла кинолента. Мои товарищи смотрели ее с должным вниманием, но я не видел ничего нового для себя и был вынужден бороться со сном всего через несколько минут пребывания в темной комнате. Подобно кролику, я дремал с открытыми глазами в полукоматозном состоянии, в котором только опытные солдаты могут контролировать себя, пока одна из сцен фильма вдруг не привлекла мое внимание. Она показывала русских снайперов, готовивших себе позиции среди верхушек деревьев на краю леса. Субтитры гласили: «Покрытые листьями вершины деревьев – отличная позиция. Стрелок остается невидимым, но отлично просматривает окружающую местность и имеет широкое поле ведения огня!»

«Что за дерьмо?» – подумал я и немедленно поднял руку. Занятия проходили в режиме диалога, и всегда можно было задать вопрос, высказаться по поводу и услышать мнение инструктора. Моя рука тут же была замечена, и фильм был остановлен.

Я сказал, что могу рассказать им больше о сцене, только что показанной в фильме, поскольку у меня есть собственный опыт в этом вопросе. И я подробно описал свой бой с женщинами-снайперами, засевшими на верхушках деревьев. Неловкая тишина, которая повисла после моего рассказа, была нарушена тренером, заявившим:

– Прислушайтесь к этому, ребята! Этот стрелок знает, о чем говорит, поскольку ему удалось уцелеть, будучи больше года снайпером на фронте. И вы должны вбить себе в головы, что снайпер ошибается только раз. Совершив ошибку, он в девяноста процентах случаев погибает. Поэтому жадно ловите каждый полезный совет, который услышите. Возможно, это однажды спасет ваши задницы.

Так проходили дни учебы. Я наслаждался хорошим питанием и регулярным сном. При этом, с одной стороны, я был счастлив, что могу некоторое время передохнуть от каждодневного страха за свою жизнь. Но с другой стороны, часто думал о своих товарищах и что с ними теперь. Я пытался выяснить, чем занимается 3-я горнострелковая дивизия, но в газетах, подвергавшихся жестокой цензуре, не было ничего стоящего. Несколько раз у инструкторов оказывалась возможность передать мне то, что рассказывали солдаты, находившиеся в отпусках. Основываясь на этих сведениях, я мог заключить, что на участке 3-й горнострелковой дивизии ситуация была относительно спокойной.

Занятия продолжались. Теория и практические занятия дополняли друг друга. В течение нескольких следующих дней мы ставились в гипотетические боевые ситуации, в которых нам приходилось действовать независимо, и требования по отношению к нам постоянно повышались, логическим итогом чего стал крайне реалистичный сценарий.

За день до этого каждый из нас должен был подготовить себе позицию в заданных условиях, и нам приказали занять ее на следующее утро. Незадолго до того, как мы оказались на позициях, нам сообщили учебную боевую ситуацию. Участникам курсов нужно было действовать в условиях, когда за ними охотятся два вражеских снайпера. При этом два инструктора должны были наблюдать за ними и записывать каждый момент, когда их ученики давали возможность вражескому снайперу поразить себя: каждое видимое перемещение их подопечных означало, что они мертвы. Я увидел выражение ужаса на лицах своих товарищей. Я понимал его причину. Когда ты оказываешься привязанным к одному месту, это порождает массу естественных проблем с едой, питьем, отправлением больших и малых нужд. Где, как и когда эти проблемы можно разрешить в таких условиях? Я, будучи бывалым бойцом, выбрал и подготовил свою позицию, учтя все эти факторы, и мне не грозили особые трудности. А вот моим неопытным товарищам предстояло суровое испытание. Выслушав задание, мы закрепили на свои каски легкую маскировку из травы и листьев и заняли свои позиции.

Начинался угнетающе жаркий день. Утренние лучи солнца косо ложились на полигон, расстилавшийся перед участниками курсов. Уже около полудня с нас градом лился пот, конечности отекли и начали болеть, разнообразные физические нужды поглощали внимание.

Я в течение первых нескольких часов просто наблюдал за окружающей обстановкой и записывал все значимое, что видел. За это время я сумел засечь позиции инструкторов. На этом все важные задачи на день, которые меня заботили, были сделаны. Свою позицию я, как обычно, подготовил так, чтобы она позволяла мне незаметно покинуть ее. Это не только обеспечивало мне большую безопасность от вражеских гранат, но также позволяло переносить долгое ожидание в относительном комфорте. К тому же я уже вырыл углубление, в которое мог мочиться, немного повернувшись на одну сторону. А что касается больших нужд, я всегда справлял их в самом начале своего дня. Более того, будучи опытным снайпером, я всегда носил с собой воду и еду, пусть даже это было несколько зачерствевших галет. Таким образом, я просто отполз в защищенное углубление своей позиции и провел весь день в дремоте, то окончательно засыпая, а то жуя принесенную с собой еду.

На рассвете следующего дня мы получили приказ отступить и построиться для марша обратно в лагерь. Многие мои неопытные товарищи выглядели крайне истощенными. У всех них на штанах были крупные пятна от мочи, и многие из них шагали, широко расставляя ноги с лицами, искаженными от отвращения: они наложили себе в штаны. Один из их инструкторов не смог удержаться от самодовольной ухмылки, увидев это.

– Ребята, дам вам хороший совет: всегда облегчайтесь по утрам, – сказал он. – Тому, кто ушел из дома, не сделав этого, потом остается только проклинать себя.

– Наши задницы справили свои нужды независимо от нас, – прошипел мой сосед.

На следующий день позиции каждого кандидата в снайперы были осмотрены и оценены относительно их соответствия работе снайпера. Меня попросили объяснить плюсы и минусы моей собственной позиции, и я охотно поделился с товарищами своим фронтовым опытом, объяснив, что выбор хорошей позиции в основном зависит от ответа на три главных вопроса: как пробраться на позицию незамеченным, как покинуть позицию незамеченным и как быстро и незаметно перебраться на следующую позицию.

Остальная часть моего курса, казалось, выпала в осадок. Многих моих товарищей охватила скованность при мысли о приближающейся службе на фронте. Это давило на них в течение всего дня, посвященного разнообразным боеприпасам.

Снайперы часто передвигаются по нейтральной территории за пределами позиций своих войск. Если противник засекает их, то на них зачастую обрушивается огонь тяжелых пехотных орудий. И здесь крайне важно узнать эти орудия по звуку, чтобы предпринять правильные оборонительные действия. Если снайпера обстреливают из минометов, то это только вопрос времени, пока враг не изловчится точно направить мину в него или не вспашет взрывами весь участок, на котором залег снайпер. Оба варианта означают верную смерть. Поэтому в такой ситуации снайперу крайне важно оставить свою позицию так быстро, как это только возможно. При таком отступлении он лишается укрытия, и все, что ему остается, это отважно выпрыгнуть из окопа и зигзагами побежать к позициям своих. Как уже объяснялось, среди снайперов это называлось «заячьими прыжками». Такое требовало огромной силы воли, но было единственным способом выжить в подобной ситуации. Поэтому «заячьи прыжки» последовательно отрабатывались в ходе курсов. Но, несмотря на это, многие снайперы, прошедшие их, позднее погибли, поскольку в момент решительных действий они остались в своих укрытиях, парализованные паникой и страхом.

В то время как работа минометов могла быть продемонстрирована нам вживую, грохот едва ли не самого страшного русского оружия был доступен только на граммофонной записи. Немецкие солдаты на передовой называли его «сталинским орга́ном»[15]. Это была установленная на грузовике многозарядная пусковая установка, которая всего одним залпом могла превратить участок размером с футбольное поле в ад, где в воздухе с жужжанием разлетались осколки и комья земли взмывали в небо.

Граммофонная запись пробудила во мне болезненные воспоминания, которые были столь яркими, что я вновь ощутил во рту вкус серы, дыма и крови. На вопрос товарищей о том, как можно защититься от этого оружия, у меня был один короткий ответ. Лицо мое помрачнело, и я стал выглядеть на десять лет старше.

– Вам поможет только глубокий окоп, – сказал я. – Не высовывайтесь из него, сожмите ягодицы и молитесь.

Занятие включало в себя также рассказ о так называемой целеуказательной пуле «B Patrone» (от немецкого слова Beobachtung – наблюдение). Эта разрывно-зажигательная пуля изначально была разработана для пулеметов самолетов-истребителей. При попадании в цель такая пуля взрывалась, что позволяло отследить точность огня и скоординировать его направление. Производство подобных патронов было очень дорогостоящим, и поэтому долгое время они использовались исключительно в авиации. Однако русские, у которых подобные боеприпасы существовали еще до начала войны с немцами, уже начали использовать такие пули против пехоты противника. Вполне понятно, что немецкие стрелки боялись беспощадной эффективности этих пуль, в частности, еще и потому, что их любили использовать русские снайперы.

Я, естественно, уже знал о таких патронах, и мне даже доводилось использовать их, когда они оказывались среди захваченных у русских боеприпасов. И я был убежден в необходимости доступности таких патронов для немецких стрелков. Согласно Женевской конвенции использование разрывных пуль в ручном стрелковом оружии было незаконным. Однако ситуация на Восточном фронте зашла столь далеко, что использование любых средств казалось оправданным. Во время демонстрации стрельбы такой пулей она без труда срезала молодое деревце, диаметр ствола которого был около пяти сантиметров.

На четвертой неделе курсов подготовка стала еще более соответствующей реальным боевым условиям. Кроме ежедневной базовой стрелковой практики на полигоне, будущие снайперы получали практические уроки, посвященные смене позиций. Эти уроки включали незаметное перемещение между частями, выполнявшими военные упражнения на тренировочном участке, и охоту друг за другом в полевых условиях. В итоге стрелковая практика участников курсов на полигоне была соединена с такими уроками, и нам нужно было не только находить скрытые цели, но и стрелять по ним боевыми патронами. Это включало определение места нахождения чучел и стрельбу по ним в назначенное время. Если нам это не удавалось, мы получали у инструкторов плохие отметки и суровое предупреждение, что, столь плохо выполняя свою работу, мы неминуемо погибнем в реальных фронтовых условиях. При обучении такого рода мои неопытные товарищи лучше осознавали опасность, с которой им предстояло столкнуться на поле боя. С началом этих практических занятий участники курсов «гибли», как мухи. Даже я допускал ошибки, поскольку подготовка опиралась на официальную политику Вермахта, гласившую, что роль снайпера на поле боя должна быть исключительно наступательной, тогда как я действовал во многих ситуациях с крайней осторожностью. Хороший снайпер должен знать, когда ему исчезнуть, но программа снайперских курсов не разрешала самостоятельно принимать стрелкам такие решения.

Наконец, курсы были пройдены. Их окончание было отпраздновано в последний субботний вечер. Сержанту удалось раздобыть бочонок пива, несколько бутылок спиртного покрепче и несколько больших кусков свинины. Воспользовавшись наступлением долгожданной летней погоды, мы организовали нечто вроде барбекю. Столы и стулья принесли из своих казарм, а решетку для жарки мяса соорудили из начисто отмытой калитки, сваренной из стальных прутьев, которую закрепили проволокой на подставку, сколоченную из нескольких срубленных деревьев. Разгоравшийся огонь наполнял воздух приятным ароматом. Но перед тем как мы смогли усесться и наслаждаться вечером, сержант приказал нам построиться.

На столе перед нами лежало пятьдесят шесть снайперских винтовок и стопка служебных книжек. Участники курсов вызывались по одному. Первыми были вызваны четверо солдат, не прошедших курса: им предстояло вернуться в свои части рядовыми солдатами. Затем стали в обратном порядке вызывать выпустившихся снайперов, начиная с тех, кто имел низшие оценки. Пожимая руку каждому из них, сержант возвращал ему винтовку, которой он пользовался на курсах, служебную книжку и приятного вида бумагу из канцелярии с десятью заповедями снайпера.

Как все и ожидали, я оказался в тройке лучших учеников, которых сержант вызвал последними. Горячие поздравления сержанта мало тронули меня, а доставшийся мне в награду ящик из-под патронов, наполненный продуктами, вызвал у меня восторг. Ведь это означало, что мне не придется ехать домой с пустыми руками.

Стоящие с винтовками участники курсов были официально признаны снайперами. Но в то время как более неопытные солдаты были счастливы оттого, что обрели новый статус элитных бойцов, подобные мне бывалые солдаты, много повидавшие на передовой, смотрели в будущее с тревогой и дурными предчувствиями. Впрочем, они недолго пребывали в тяжелом состоянии духа. Жизнь снайпера подчинена моменту, а прямо перед нами была превосходная еда и пиво, а что еще нужно, чтобы наслаждаться жизнью? Я полностью отдался празднику и взял от него все, что мог, поскольку знал, что каждый день может стать для меня последним.

Большинство новоиспеченных снайперов на следующий день уже сидели в поездах, следовавших на восток. А меня в это воскресенье во второй половине дня на грузовике подбросили до Миттенвальда, и оттуда я зашагал в родную деревню. Я заранее известил в письме семью о своем приезде. Родители и сестры дожидались меня, когда я постучал в дверь. И не нужны были слова. Родители взволнованно обнимали меня, а сестры в нерешительности стояли рядом. Я повернулся к ним, улыбнувшись:

– Девочки, смотрите, что у меня для вас есть!

Я снял свою винтовку с плеча и прислонил к стене, снял рюкзак и, развязав его, достал несколько плиток шоколада в красной фольге, которые были частью завоеванного мною приза.

Глава двенадцатая. «С румынами что-то происходит»

Как только семья услышала от меня, что события последних месяцев моей жизни представляли собой нечто вроде увлекательного приключения, все заверения вездесущей пропагандистской машины тут же были приняты ими на веру.

– Скажи нам, как идет война? – спрашивали они.

– Мальчик, ты плохо выглядишь! – сокрушалась мать. – Неужели они в армии не дают вам достаточно еды?

– Дайте ему хоть присесть! – не выдержал отец и усадил меня на скамейку за кухонный стол. – Сначала выпей, а потом мы тебе сообразим что-нибудь перекусить.

Моя семья явно не страдала от голода. Она была хорошо обеспечена продуктами, которые отец получал у местных фермеров за свои плотничные работы. Вся неловкость, которую каждый ощущал в первые минуты воссоединения семьи, вскоре прошла, но я по-прежнему замечал пытливые взгляды родителей. Однако что я мог им рассказать? У меня просто не было слов, чтобы описать то, что я перенес. Живя здесь, они бы попросту не поняли, каково мне там. К тому же у меня совершенно не было желания приносить ужас войны в этот спокойный, наивный мирок. Начав рассказывать несколько анекдотов о каждодневной рутине солдатской жизни, я по едва заметному кивку головы отца понял, что могу продолжать. Охваченные восторгом, мать и сестры жадно слушали, как я описывал войну, подобной приключению, захватывающему, суровому и немного опасному – как раз такому, о каком мечтают молодые женщины.

Позднее, когда впервые за долгое время я снова оказался в своей удобной кровати, противоречия между вымыслом и правдой, миром и войной начали терзать меня. Неуверенность в будущем давила на нервы. Так продолжалось несколько часов, пока я, наконец, не погрузился в беспокойный и слишком короткий сон. На следующее утро я встал разбитый, с головой, полной спутанных мыслей. Чтобы хоть как-то отвлечься, я стал помогать отцу в мастерской и в итоге нашел умиротворение, сконцентрировавшись на семейном деле.

Отец не спрашивал меня, почему я так молчалив, поскольку понимал, что теперь творится в голове у его сына. Старику Оллербергу казалось, будто он сам еще вчера переживал то же самое, на несколько дней возвратившись домой с передовой. Правда, было это четверть века назад. Оллерберг-старший уходил на ту войну, полный ликования, а вернулся подавленным и ставшим мудрее после столкновения с суровой реальностью войны. Теперь он вспоминал, что чувствовал тогда, сравнивая мирную жизнь дома с пережитым им ужасом боев на Итальянском фронте, и как его семья не понимала, через что он прошел, а он не мог найти слов, чтобы рассказать им.

Отец и сын безмолвно работали в мастерской. Наши движения были точными и почти превосходно слаженными. Между нами установилось взаимопонимание, которое не требовало слов. Мы оба знали, что́ за плечами у меня и почему я не могу думать о том, что будет дальше. Невозможность избежать приговора судьбы тяжело давила на каждого, но особенно на солдата, воевавшего на передовой, чья жизнь находилась в жестких рамках слов «здесь» и «сейчас», знавшего, что каждая оплошность может стать его последней. Это знание определяло ритм моей жизни.

Безмолвие нарушилось, когда отец посмотрел мне в глаза со странной грустью и сказал:

– Позаботься о себе, мой мальчик, и вернись назад живым и здоровым. Ты нужен здесь.

Дни сменяли друг друга. Каждый из них я проводил с семьей. Деревня стала для меня непривычной и чужой. Все мои друзья и одноклассники ушли на фронт, многие из них уже погибли. Теперь каждый смотрел в будущее с неуверенностью и тревогой. Подвергавшиеся жесточайшей цензуре газеты неустанно выражали свою веру в окончательную победу Третьего рейха, однако теперь все научились читать между строк. Если в газетах говорилось о «гибком ведении войны по всем фронтам», каждому было ясно, что это означает отступление. Именно в это время западные союзники высадились во Франции и открыли второй фронт, который потребовал столь огромного количества сил Вермахта, что немецкая армия на Восточном фронте перестала получать пополнения. Одновременно американцы и британцы усилили свое давление на Южном фронте в Италии, в то время как русские начали наступление против группы армий «Центр». Было очевидно, что при таком нажиме по всем фронтам Вермахт не сможет сопротивляться долго. Полное и неизбежное поражение неумолимо приближалось. Попытка нескольких высших офицеров Вермахта убить Гитлера и договориться о сепаратном мире провалилась. Судьба Германии была решена.

Мой недолгий отпуск подошел к концу. Когда отец, прощаясь, сжимал мою руку, черты лица старика казались высеченными из камня, но во время коротких объятий я почувствовал, что тот дрожит от волнения. Мать и сестры плакали навзрыд и не находили слов, чтобы ободрить меня. Прощаясь с ними, я понимал, что они все остаются в руках судьбы.

Когда в начале августа мой поезд понесся обратно к линии фронта в Румынии, внутри меня разлилось чувство необъяснимого облегчения оттого, что я могу вернуться к жизни, где все действия подчинены древним законам войны. Пока я был в отпуске, мой мозг буквально разрывался от противоречий. Мир вокруг казался мне нереальным. Жизнь дома была наполнена неуверенностью и страхом неизвестности. На фронте все было совершенно наоборот. Я знал, что делать, как жить, и знал свое солдатское ремесло. С приближением к передовой, которая теперь была моим настоящим домом, ко мне возвращалась уверенность в том, что я сумею до конца пройти свой путь, каким бы горьким ни был конец. Главное, что рядом со мной будут мои товарищи, которые в последние месяцы стали моей настоящей семьей.

Обратный путь в Румынию прошел без каких-либо инцидентов. Но я замечал, что все солдаты, которых я встречал в пути, выглядели встревоженными и нервными. Это были первые угрожающие признаки деморализации.

От последней станции меня и еще семерых бойцов, ехавших со мной, подбросили до места назначения на «Опеле Блице», который был направлен из моего батальона для получения груза с поезда. Водитель оказался мне знакомым. Это был младший капрал по имени Алоис, давно служивший в 144-м полку.

Чем ближе мы подъезжали к фронту, тем острее я ощущал неспокойность обстановки вокруг. Но по пути в поезде, кроме диких слухов, я не слышал ничего конкретного, что позволило бы мне разобраться в происходящем. Однако Алоис обрисовал передо мной фронтовую ситуацию:

– Йозеф, я скажу тебе: что-то назревает. Когда я забирал нашего старика из полка, я слышал, как офицеры разговаривали о донесениях разведки. Они думают, что приближается большое наступление иванов. А еще шел разговор, что наши дорогие румынские союзники нарушают договор, если верить тому, что доложили венгерские секретные службы. Для группы армий «Центр» заваруха уже началась, но наша 6-я армия тоже попала в беду. Она вот-вот окажется в окружении. Говорю тебе, что-то должно случиться в последующие несколько дней. Русские порвут нам задницы, здесь не будет камня на камне. Чтобы принять эту жизнь, нужно залить в себя хоть немного спиртного.

С этими словами водитель достал из-под сиденья бутылку фруктового шнапса.

– Восхитительная вещь! – сказал он, щелкая языком. – Я украл ее у полкового казначея. Эта кабинетная вошь получила посылку от жены. К несчастью, груз получил небольшие «повреждения при транспортировке». Но казначей переживет это: там было две бутылки.

Я охотно сделал большой глоток, ощущая, как вкусный крепленый домашний напиток, проходя через горло, разливался теплотой внутри меня. Я болтал с Алоисом до конца пути. Наш разговор время от времени перемежался глотками из бутылки. Алоис рассказал мне, что последние несколько недель были спокойными и они наслаждались хорошей летней погодой. Также немецкие бойцы близко сошлись с солдатами из соседней румынской части. А еще они получили пополнение в личном составе и в материальной части, благодаря чему рота почти восстановила свою полную боевую численность.

Когда грузовик наконец доехал до 2-го батальона, Алоис спросил меня, не желаю ли я сходить вечером к румынам, у которых нет проблем со спиртным, поскольку они получают его в достаточном количестве у местных фермеров.

– Иногда там бывают даже симпатичные женщины, – Алоис старался распалить меня. – Имея немного таланта, обаяния и кусок хлеба, ты сможешь трахнуть одну из них.

– Сначала я должен повидаться со своими ребятами и узнать, как они, – ответил я. – Я приду, как только смогу.

Попрощавшись, я, согласно уставу, доложил о своем прибытии в штаб батальона. Капитан Клосс встретил меня с неподдельной радостью:

– Ты вернулся как раз вовремя. У нас теперь на счету каждый хороший боец.

Затем, подмигнув, он добавил:

– Кроме того, ты, вероятно, сделался хорошим снайпером, побывав на этих изнурительных курсах. Приближается серьезный удар врага. Иваны попытаются порвать наши задницы в течение нескольких последующих дней.

«Этот пронырливый старый черт оказался прав», – подумал я, вспоминая рассказ Алоиса.

– Также с румынами что-то происходит, – продолжил Клосс. – Я думаю, они уже собрались признать себя побежденными. Офицеры штаба полка получили сообщение от «Иностранных армий Востока»[16] о том, что, согласно венгерским разведданным, в Румынии появилась оппозиционная группа, которая хочет договориться с русскими. Верховное командование не обращает особого внимания на эти сведения, но лично я думаю, что это может иметь последствия. Поэтому окажи мне услугу: держись подальше от румын. И кое-что еще…

Клосс поднял лежавший наверху кипы бумаг документ и коричневую картонную коробку:

– Здесь еще немного мишуры на твою грудь. Поздравляю тебя с награждением Пехотным штурмовым знаком.

Он вручил мне награду и документы на нее, пожал мою руку и похлопал по спине, прежде чем снова повернуться к своему столу.

– Теперь иди осмотрись, и мы поговорим завтра.

Я оставил свой рюкзак в блиндаже связных, с которыми жил, и отправился обходить траншеи, ища взглядом знакомые лица. Они почти не встречались мне. Я вспомнил строчку из песни:

Скажи мне, где теперь бойцы?

В пустых окопах воет ветер…

Несколько старых вояк выглядели посторонними среди только что прибывших новых бойцов, на юных лицах которых, как казалось мне, уже была видна тень их приближающейся гибели. Я ясно понимал, что после следующей атаки половины этих лиц я также не увижу больше. Когда я встречался со старым боевым товарищем, то оба радовались, испытывая чувство облегчения и уверенности друг в друге. Мы знали, что можем положиться друг на друга, и это бесценное ощущение во время боя. А вот новичкам еще предстояло доказать, чего они сто́ят.

В конце своего обхода я посетил заведующего оружейным складом полка. Первый мой вопрос был о судьбе молодого снайпера, которому я передал свою русскую винтовку.

– Этот парень очень плохо закончил, – ответил мне сержант и помрачнел. – Обстановка здесь в последние недели была вполне мирной. Но несколько русских патрулей все-таки шныряло вокруг. Ты знаешь, как это бывает: выполняют разведку, захватывают «языков», иногда устраивают небольшие перестрелки, чтобы нам жизнь медом не казалась. А парень слишком быстро стал очень самонадеянным. Через несколько дней он в одиночку вышел на снайперскую охоту и на разведку. Мы точно не знаем, что произошло. Но, так или иначе, он ушел вечером и не вернулся. Через четыре дня один из наших патрулей нашел его тело, раздувшееся из-за жары, как воздушный шар. Должно быть, парень попал в руки русского патруля, и этого придурка угораздило забыть избавиться от своей винтовки. Ты можешь представить, что русские сделают с немецким снайпером, особенно с таким, у которого трофейная русская винтовка и столько зарубок на ее прикладе. Они страшно пытали его. Парня яростно били и резали ножами. В конце концов они отрезали его яйца и запихнули их ему в рот. Однако самым худшим было, что они насадили парня на его винтовку, засунув ее ствол ему в задницу по самое некуда. Наверняка он умирал в страшной агонии. Товарищи, которые нашли его тело на нейтральной территории, похоронили его там. Вернувшись, они все только и думали, что о возмездии. Но, Йозеф, я тебе скажу, все это дерьмо нам дорого обходится. Я даже не хочу думать о том, что случится, когда иваны войдут на немецкую территорию. Ясно, что мы проиграли эту войну. Все, что мы можем сделать теперь, это только сражаться за наше выживание.

Сержант положил руку мне на плечо и, глядя в глаза, добавил:

– Но мы будем сражаться, как и положено горным стрелкам, до самого последнего патрона, а потом бросимся на русских с лопатами и голыми руками.

Смерть была для меня столь будничным явлением, что услышанный эпизод не вызвал во мне особого содрогания, за исключением описания жестоких издевательств над взятым в плен снайпером. Это заставило меня задуматься. И я поклялся больше не наносить зарубок на приклад своей винтовки и делать все возможное, чтобы избежать своей идентификации как снайпера, если возникнет малейший риск оказаться захваченным в плен.

Давление на Карпатский фронт усиливалось. Командование 3-й горнострелковой дивизии старалось, как только могло, обезопасить свой участок фронта и включило соседние румынские части в свою систему обороны. Русские начали штурм через несколько дней после моего возвращения и методично наращивали его интенсивность. 19 августа 1944 года огонь русской артиллерии создал буквально стену огня. За артподготовкой последовало спланированное наступление. Войска русских обошли румынские части в секторе атаки, не встречая практически никакого сопротивления с их стороны, и 138-й горнострелковый полк был окружен, хотя его частям и удалось не оказаться отрезанными друг от друга. Немногочисленные резервы дивизии были быстро брошены на помощь полку, несмотря на то что это вело к определенному стратегическому риску. После четырех дней кровопролитных боев окружение 138-го полка было прорвано и линия фронта стабилизировалась. Наша часть практически не принимала участия в этих боях, если не считать перестрелок с русскими патрулями.

Я выходил на разведку за немецкую передовую почти каждую ночь. Я часто наблюдал небольшие скопления вражеских войск, исчезавших среди позиций, удерживаемых соседними румынскими частями. Как ни странно, я при этом не слышал никаких звуков, свидетельствующих о боях. Подозрения мои возрастали при виде того, с какой конспирацией двигались русские. Я доложил о своих наблюдениях капитану Клоссу.

– Вот дерьмо, – сказал Клосс. – Значит, слухи не были такими уж беспочвенными. Теперь это началось. Ты увидишь, румыны еще нанесут удар нам в спину.

Тем не менее, несмотря на доклады командиров с фронта, ОКХ с яростным, беспочвенным оптимизмом отрицало угрозу того, что румынские союзники могут изменить Германии. За лето подозрительность немцев к своим союзникам периодически возрастала с тем, как все больше мелких улик указывало на переход румын на другую сторону. Их командиры, дружелюбные к немцам, были заменены другими, немцев не любившими. Поток румынских разведданных к Вермахту также сократился, и все чаще поступавшие сведения оказывались противоречивыми. В довершение всего рядовые румынские солдаты выглядели истощенными и уставшими от боев даже сильнее, чем немецкие бойцы. Это было вызвано постоянными крайне высокими потерями среди румын, сражавшихся на Восточном фронте с совершенно неадекватным вооружением. Приближающаяся атака русских на их родную страну ожидалась румынами с уверенностью в бессилии их собственных войск.

Русское наступление на группу армий «Южная Украина» имело конечной целью окружение 6-й немецкой армии. Две румынские армии, которые должны были защищать южный фланг 6-й армии, были разбиты за сутки и начали беспорядочное отступление. Румыния еще после сокрушительного поражения немцев под Сталинградом начала секретные переговоры с Советским Союзом о сепаратном мире. Но изначально эти переговоры зашли в тупик из-за жестких условий мира, предъявленных русскими. В июне 1944 года различные оппозиционные румынские фракции оказались подчинены влиянию Румынской коммунистической партии, ими был разработан план свержения румынского фашистского диктатора Иона Антонеску и последующего разрыва с Германией. Здраво оценивая безнадежность ситуации, король Румынии Михай согласился заключить сепаратный мир с СССР и его союзниками и 23 августа перешел на их сторону. В тот же вечер румынская армия получила приказ прекратить военные действия против русских и развернуть свои орудия в сторону немцев.

Приказ был приведен в действие незамедлительно. Согласно условиям нового румыно-русского договора немецкому послу и Верховному командованию Вермахта в Румынии было изначально предложено без боев вывести свои войска из страны вместе с их вооружением и обеспечением. Гитлер, однако, отклонил эти предложенные ему условия и провозгласил войну с Румынией. Это было еще одной фатальной ошибкой, которая поставила под угрозу ненадежные позиции 6-й немецкой армии. Соответственно за несколько часов Вермахт был вовлечен в войну на двух фронтах, что привело к огромным потерям в людях и материальной части, которые было нечем восполнить, и полному разрыву немецкого фронта. К 30 августа группа армий «Южная Украина» была практически уничтожена. Верховное командование в Берлине могло следить за событиями, просто перемещая и убирая флажки с карты, а пехотинцам пришлось ощутить последствия «героического решения фюрера» на собственной шкуре.

Для бойцов 3-й горнострелковой дивизии боевая ситуация оказалась особенно сложной. У них было теперь не только два противника, но румыны сами также разделились на тех, кто поддерживал новый альянс их правительства с русскими, и тех солдат и мирных жителей, кто остался предан национал-социализму и поддерживал немцев. Эта неразбериха приводила к многочисленным несчастным случаям и трагическим инцидентам.

Вернемся в 23 августа 1944-го. Это был солнечный летний день, и на участке 144-го полка не наблюдалось интенсивных боевых действий. Несмотря на это, нервы немцев в столь давящей ситуации были на пределе. В середине дня я снова встретил водителя Алоиса, который выполнял в полку функцию связного.

– Как дела, охотник? – спросил Алоис. – Хочешь выпить сегодня ночью? Наши румыны получили свежее спиртное и приглашают нас попробовать его вместе с ними. Не робей, приходи!

Меня охватило любопытство, к тому же глоток алкоголя при моем нервном напряжении явно не был лишним, и я согласился. Алоис описал место встречи, путь к румынской части и, уже прощаясь, прокричал через окно кабины:

– Сегодня вечером около восьми. Не дай пристрелить себя до этого часа!

Около девяти часов вечера этого судьбоносного дня я с винтовкой на плече двигался через лес к месту встречи. Хотя линия фронта была в двух километрах от меня, я, как всегда, был внимателен к тому, что меня окружало, и это уже не раз спасало мне жизнь. На подходе к румынским позициям, которые начинались за следующим поворотом тропинки, меня насторожил странный шум. Вечернюю тишину нарушало неразборчивое, возбужденное разноголосое бормотание. Мгновенно насторожившись, я сошел с тропинки и исчез в подлеске, чтобы отползти к небольшой возвышенности, с которой я надеялся разглядеть румынские позиции. Мои чувства обострились, я полз, как пантера, в направлении гвалта голосов, осторожно прокладывая через густые кустарники свой путь к вершине возвышенности. Оттуда я мог разглядеть долину размером с футбольное поле, в которой располагался лагерь румынских войск. В ста метрах от себя на пересечении лесной тропинки, которую только что оставил, я увидел в бинокль Алоиса и четырех других пехотинцев, окруженных румынами и двумя русскими.

Немецкие бойцы были связаны. Можно было понять, что их допрашивали. Русские что-то говорили румынам, после чего один из румын задавал вопросы пленникам. Было видно, что ответы не удовлетворяли их пленителей, поскольку один из русских отстранил румын и начал избивать немецких стрелков палкой. Большая группа румын смотрела на это, и по их поведению я мог сказать, что они были не в восторге от того, что делал русский. Затем появился офицер и стал отчитывать зрителей происходящего. Но его слова не производили эффекта, пока он наконец не достал пистолет. После этого румыны побрели к своим позициям, подстегиваемые окриками сержантов. Затем офицер заговорил с теми, кто проводил допрос, и они вместе с пленными направились в другое место, очевидно, чтобы продолжить допрос без лишних свидетелей.

Внизу склона, прямо под моей позицией, находился туалет. Пленные и их мучители расположились за его задней стеной, благодаря чему они были не видны из лагеря. Я теперь мог еще лучше разглядеть их. Расстояние до моей позиции было всего около восьмидесяти метров. С пятью пленными сейчас было двое русских и три румына. Один из румын выполнял функцию переводчика, а двое других стояли в качестве караульных. Русские снова начали бить немецких стрелков. Среди шума этого избиения до меня долетали нечеткие слова и фразы на немецком, такие, как «грязная свинья», «изменник». Я узнал голос Алоиса. После этого русские сконцентрировали свое внимание на нем и стали еще злее бить его палками. Потом один русский и один румын стали молотить его кулаками в лицо и в живот так, что Алоис упал на землю, скорчившись от боли. Затем они развязали его и прижали к стене туалета, а его правую руку вдавили в перекладину. Главный русский достал пистолет и, как молотком, стал бить им по пальцам Алоиса. Алоис орал от ярости и боли, когда его пальцы один за одним разбивались в кровавое месиво.

Меня переполнила ярость, которая побуждала к действию. Но опыт уже научил меня контролировать подобные импульсы и дожидаться верного момента. Мои необдуманные действия могли подвергнуть опасности как мою собственную жизнь, так и жизни товарищей, в то время как еще оставалась надежда, что пленных освободят, когда все это закончится. Я заставил себя успокоиться и продолжал смотреть, лихорадочно соображая, как и когда я смогу помочь товарищам. Рвануть назад к немецким позициям с тем, чтобы сформировать патрульный отряд, который обрушится на румын, было делом бессмысленным. Во-первых, потому что было маловероятно, чтобы пленных в этом случае оставили в живых. Во-вторых, потому что это будет стоить еще большего количества немецких жизней. И в-третьих, потому что предательство румынской армии уже давно предвиделось немцами. Таким образом, я осознавал, что действовать в этой ситуации мне придется в одиночку.

Чтобы заглушить крики Алоиса, ему заткнули рот кляпом. Его мучители явно полагали, что зрелище его страданий заставит других пленных выдать им необходимую информацию. Однако продолжение допроса не принесло русским ожидаемых результатов, даже когда пальцы на левой руке Алоиса также были разбиты. Он со стонами катался по грязи, пока допрос его товарищей продолжался. Я тем временем соорудил упор для своего карабина и занял огневую позицию. Я был готов стрелять, но все еще надеялся, что русские прекратят пытать своих жертв и отпустят их из плена. Однако, как выяснилось, мои надежды были напрасны.

Я был неожиданно поражен, заметив, что русский с пистолетом вдруг разорвал куртку и рванул брюки Алоиса так, что в сумерках стал ярко заметен его белый, бледный живот. Русский выхватил складной нож у себя из-под куртки, разложил его и с угрозой провел лезвием перед лицами остальных немецких пехотинцев, стоявших на земле на коленях. Он заорал на них, и румынский переводчик, дико жестикулируя, что-то быстро заговорил ему, но в конце концов покорно пожал плечами. Тогда русский повернулся к Алоису и резким движением разрезал его живот ниже пупка, погрузил руку в рану и вырвал наружу около метра его кишок. Алоис в агонии застонал так, что это было отчетливо слышно, несмотря на кляп у него во рту.

Я привык видеть ужасные вещи на этой войне, но подобное было выше моих сил. Мое сердце забилось столь бешено, что мне казалось: оно разорвется. Бессильная ярость переполняла меня. Пора было действовать. Жестокость русского поразила даже румынского переводчика, который неожиданно достал свой пистолет и прекратил страдания Алоиса двумя стремительными выстрелами в голову. Ситуация была предельно накалена. Оба русских теперь держали оружие наготове. Они и румыны орали и угрожали друг другу. Русский палач навел свой пистолет на переводчика, а потом вдруг перевел его на стоявших на коленях пленных и выстрелил в лицо первому из них. Брызги крови и тканей вырвались из затылка пехотинца. На несколько секунд он застыл, подобно статуе, а потом рухнул к ногам своих товарищей.

Ко мне тут же вернулось хладнокровие. Ярость пробудила мои охотничьи инстинкты. Русский уже был в перекрестье моего прицела. Короткий вздох, концентрация, и мой палец лег на спусковой крючок и надавил на него. Пуля пронзила грудь палача, и он, будто под ударом стального кулака, рухнул на землю. Я снова был наготове, как только первый враг оказался на земле. Второй русский стал жертвой следующей пули. Румынский переводчик мгновенно осознал, что произошло, и одним прыжком подскочил к стене туалета: он тут же сиганул в дыру, наполненную дерьмом, так что во все стороны полетели брызги. Двое оставшихся румын начали беспорядочно палить во все стороны, но ни одна из их пуль не пролетела даже рядом со мной. Мой третий выстрел положил одного из них у стены туалета. К этому времени весь румынский лагерь возбужденно загудел. Измазанный дерьмом с головы до ног переводчик выскочил из туалета. Первые пулеметы открыли огонь по лесу. Град пуль, выпущенных ими, прошел в опасной близости от меня. Я не мог помочь уцелевшим немецким стрелкам. Мне нужно было уходить как можно быстрее, чтобы предупредить своих товарищей. Словно привидение, я исчез в лесу.

Когда я достиг позиций горных стрелков, там уже разгоралась лихорадочная деятельность. Я незамедлительно направился к капитану Клоссу и в коротких фразах доложил об увиденном. Хотя я опустил детали, Клосс смог представить, что произошло.

– Проклятие! – вырвалось у него, и он начал пытаться выйти на радиосвязь с полковым командованием и соседними частями. Выяснилось, что румыны уже атаковали в нескольких местах и захватили два отряда из нашего батальона. Мой доклад просто оказался последним подтверждением того, что румыны теперь стали врагами немцев.

Полковой штаб не мог предложить каких-либо рекомендаций и ожидал указаний из штаба дивизии. Затем Клосс связался с 3-м батальоном 112-го горноартиллерийского полка, но сразу после этого радиосеть перестала функционировать. Каждая часть осталась сама по себе, как было уже слишком часто за последние месяцы. Но наш батальон был счастлив, что все не сложилось еще хуже. Мы немедленно отреагировали на изменение обстановки, поскольку были предупреждены вовремя, и каждая рота была готова к обороне румынского вторжения.

Однако многие другие части серьезно пострадали. Румыны приближались к ничего не подозревавшим немцам, воспринимавшим их как дружеские силы, и наносили жестокий удар. Румынские боевые группы соединились в своего рода партизанские группы, которыми руководили просочившиеся в немецкий тыл русские агенты. Действуя с невероятной жестокостью, они сеяли панику среди немецких частей, которые не могли определить, друг или враг перед ними.

В то время как другие части несли ужасные потери, бойцы 2-го батальона 144-го горнострелкового полка оборонялись с непреклонной решимостью. Когда группы румын подходили к их позициям с обычной внешней дружественностью, но с оружием в руках, заранее предупрежденные стрелки открывали огонь при их первых подозрительных движениях. Правда, ситуацию осложняло то, что все происходило ночью. Но, к счастью, у румын не было тяжелых орудий, а огневое превосходство немецких стрелков давало последним значительное преимущество, когда дело доходило до перестрелок. В результате 144-й полк стал центром сопротивления 3-й горнострелковой дивизии и ее точкой сбора во время тактической и стратегической перегруппировки. Уцелевшие разрозненные части дивизии пробивались к 144-му полку и таким образом обеспечивали ему необходимое пополнение для нанесения контрударов, позволявших спасти другие окруженные части.

К следующему утру штурмовые группы уже были собраны вместе и наступали на румын. Полные ярости и возмущения их предательством, жаждущие реванша за то, что румыны столь жестоко действовали против своих бывших союзников, немецкие стрелки обрушились на них, подобно берсеркерам. Немецкие контратаки были безжалостны. Бойцы Вермахта не брали пленных с тех пор, как необходимая им тыловая поддержка была уничтожена. Во время этих беспорядочных боев, где не было толка от снайперской винтовки, я служил в роли рядового стрелка. Я сражался с обычной самозарядной винтовкой «Вальтер 43», которую получил по возвращении из отпуска. Мне приходилось, как ястребу, следить за ней, чтобы ее никто не украл. Заряженная разрывными пулями, она обладала значительной огневой мощью на расстояниях до ста метров.

За несколько дней дивизия сумела выбить румын из своего сектора и стабилизировать свои позиции. Но она осталась совсем одна. За этот же период 6-я армия была почти полностью уничтожена. Одновременно русские штурмовали Бухарест и южные нефтяные месторождения в районе города Плоешти. В результате позиции 3-й горнострелковой дивизии маячили подобно занозе в русском фронте. И поэтому русские атаковали их следующими, развивая успех после разгрома 6-й армии на севере. 27 августа интенсивность советских атак возросла. Вместо обычных перестрелок началось генеральное наступление по всему периметру удерживаемых дивизией Карпатских перевалов.

Действия 2-го батальона в этих боях имели особую важность, поскольку он использовался как своего рода «пожарная бригада», которую бросали на те участки, где возникала наибольшая необходимость в дополнительных силах. Бойцам батальона удавалось отбрасывать врага снова и снова, поскольку они сражались на местности, которую уже успели хорошо изучить, а к тому же, будучи в своей основе горными войсками, они обладали явными тактическими преимуществами над русскими. Однако, хотя горные стрелки и сражались из последних сил, вихрь событий вокруг них раскручивался все быстрее и быстрее и постепенно затягивал их.

Те, кто писал историю полка, вероятно, пользовались лишенными эмоций сугубо фактографическими материалами о ходе этих боев, подготовленными в тонах помпезного оптимизма. Генерал Клатт, к примеру, писал: «В девственных Карпатах стрелки были сильны и свободны. Они пребывали в гармонии с горами. И если ад действительно восстал против них, почему судьба не сделала так, чтобы они погибли именно там?» Но реальность была гораздо менее лицеприятной. Бойцы горных войск вовсе не умирали внезапно от прицельных выстрелов среди живописных закатов под звуки музыки, разносившейся в терпком горном воздухе. Нет, смерть всегда приходила к ним среди грязи и вони. Их тела разрывались на конвульсивно дергавшиеся, брызжущие кровью куски плоти. Каждый день мог стать последним для солдата, и на каждого давил страх смерти или увечья. Каждого мучила неуверенность при мысли о том, что с ним станется, если он окажется в плену у русских. И тем не менее немецкие стрелки научились преодолевать охватывавшее их безумие. Иначе они попросту погибли бы за несколько дней. Вопреки всему, они продолжали надеяться.

На Восточном фронте к этому моменту гибло до сорока немецких пехотинцев в день. Такого уровня потерь Германия больше не могла выдерживать. Службы тылового обеспечения армии доказали свою несостоятельность еще зимой 1941 / 42 г. К осени 1944-го снабжение немецких частей осуществлялось с постоянными перебоями. Снова и снова стрелки были вынуждены сдавать захваченную территорию просто потому, что не получали необходимых им поступлений из тыла. Даже снабжение медикаментами все чаще и чаще прерывалось из-за постоянных колебаний линии фронта. Организованная эвакуация раненых становилась зачастую невозможной. Серьезные ранения на фронте фактически оказывались смертным приговором.

Глава тринадцатая. Обезличенная статистика

Многие из частей 3-й горнострелковой дивизии были окружены румынами и русскими в последние дни августа, но продолжали стойкое сопротивление. 144-й полк делал все возможное, чтобы помочь смельчакам, сражавшимся в окружении. Его бойцы предпринимали отважные атаки, которые часто оканчивались прорывом и позволяли их товарищам вырваться из окружения.

Мне однажды довелось сопровождать патруль, высланный на помощь небольшому отряду, который в течение трех дней защищал перевал, не давая продвигаться русским, и оказался отрезанным румынскими войсками от пути к отступлению. Группа румын состояла из десяти бойцов, вооруженных автоматами и карабинами. Несмотря на численное превосходство немцев, защищавших перевал, румынам удалось перекрыть им пути отхода в силу того, что они заняли господствующую высоту и умно выбрали свои позиции.

В то же время сами румыны при этом явно ощущали себя в безопасности и не ожидали, что их могут атаковать. По счастью, продвижение немецкого патруля маскировал густой подлесок, и бойцы осторожно ползли вперед так, что их не могли видеть румыны, чье точное местонахождение немцам было также неизвестно. Когда я и сержант патруля, наконец, разглядели врага в бинокли, то мы с облегчением убедились, что наше приближение осталось незамеченным. Это придавало атаке решающий фактор внезапности. Бросая гранаты и сопровождая их очередями из пистолетов-пулеметов, а также прицельными выстрелами из карабинов, мы смогли уничтожить румын буквально за несколько секунд. Никому из врагов не удалось спастись. Но такой успех еще не разрешал проблему, поскольку между патрулем и отрезанным отрядом лежало открытое пространство, которое отлично просматривалось русскими и было достижимым для их огня.

Привлеченные звуками выстрелов позади себя, семь оставшихся в живых стрелков, защищавших перевал, поняли, что нежданная помощь теперь находится от них, что называется, на расстоянии вытянутой руки. Я видел в бинокль, как они, восторженно жестикулируя, разговаривали друг с другом. Но как же им теперь перебраться к своим? Пока немецкий отряд и патруль, оставаясь порознь, обсуждали возможные варианты, неожиданно раздался разорвавший тишину свист снарядов, выпущенных из русских тяжелых минометов. Советские войска, в конце концов, подвели тяжелые орудия, чтобы расчистить перевал. Бойцы патруля тут же распластались на земле и вжались в нее. Однако орудийные залпы были нацелены скорее на бойцов, защищавших перевал, чем на нас. С глухими ударами разрывные снаряды обрушивались на землю. Стена огня неуклонно приближалась к немецким позициям. Я видел в бинокль панический ужас на лицах товарищей, оказавшихся в западне. Патруль, который надеялся помочь им, был бессилен что-либо сделать в этой ситуации. У стрелков был только один крохотный шанс на спасение от неминуемой смерти – побежать по открытому пространству. А патрулю оставалось только беспомощно смотреть на это.

Незадолго до того, как первые минометные снаряды поразили их позиции, все семь немецких бойцов выпрыгнули из них и побежали. Только для того, чтобы быть убитыми прицельными выстрелами в спину, которые последовали один за другим. Вместо того чтобы бежать петляя, они все неслись к лесу по прямой, но пули остановили их. Я сразу узнал почерк русского снайпера, вооруженного самозарядной винтовкой Токарева СВТ-40. Я уже видел подобные винтовки и даже стрелял из трофейного экземпляра. Она не обладала столь высокой огневой точностью, как отчасти повторившие ее конструкцию винтовки, разработанные позднее (например, «Вальтер-43»). Но СВТ-40 была надежным оружием и значительно усиливала темп огня опытного снайпера. Я знал от заведующего оружейным складом своего батальона, что существует снайперский вариант этой винтовки с оптическим прицелом, сходным с тем, что был на моей первой русской снайперской винтовке.

Следующий минометный залп буквально вспахал немецкие позиции и обрушил на павших стрелков ливень из камней и комьев земли. После этого вдруг наступила тишина, нарушаемая стонами немногих раненых, которые еще оставались живы. Двое участников патруля добровольно вызвались, чтобы попытаться их спасти. Используя те ненадежные прикрытия, которые попадались им по пути, они подбирались к своим товарищам. Когда они достигли одного из них, один из добровольцев приподнялся немного выше, чем следовало, и в тот же миг был поражен пулей в грудь. Я видел в бинокль фонтан крови, брызгавший из него несколько секунд. Очевидно, разрывная пуля русского снайпера перебила артерию около сердца. Тело стрелка дрожало и корчилось в смертельной агонии.

Я отчаянно просматривал русские позиции, но они оставались скрытыми и недоступными для стрелкового оружия. Присутствие русского снайпера означало, что другая попытка спасти товарищей была безнадежной. Только благодаря своей удаче второй стрелок смог вернуться обратно невредимым. Тем временем крики и стоны раненых затихли, и смерть забрала их. Всех, кроме одного, которому, как пехотинцы уже знали по опыту, пуля попала в почки. Его стоны и агония затихали лишь на короткие промежутки, когда он впадал в беспамятство. Но он отчаянно цеплялся за жизнь и за надежду на спасение. И какие бы чувства ни испытывали бойцы патруля, глядя на него, его нельзя было спасти, не рискуя новыми жизнями. Через некоторое время стоны затихли, и мы услышали слабый голос раненого, просящий о помощи. Он поднял руку, моля нас об этом. Через несколько секунд его руку оторвало выстрелом из русской снайперской винтовки. Окровавленный обрубок, словно сломанная ветка, продолжал раскачиваться в воздухе. Русский снайпер явно стремился преподать немецким пехотинцам урок ужаса.

И снова раздались стоны. Сержант подозвал меня к себе, положил руку мне на плечо и серьезно посмотрел на меня:

– Я не могу приказывать тебе, а могу только умолять. И я знаю, что то, о чем я прошу, очень непростая вещь, но я умоляю тебя: избавь нашего товарища от мучений точным выстрелом. Ты единственный, кто может сделать это с такого расстояния.

Я всегда боялся, что окажусь в такой ситуации. Я часто видел, как русские убивали своих раненых товарищей, лежавших на нейтральной территории. Но подобные действия с немецкой стороны были крайне редки, поскольку подобные систематические убийства серьезно деморализовали бы их бойцов. Это было неписаным законом Вермахта: всегда спасать раненых, если это возможно. Единственным исключением было убийство из милосердия по просьбе самого раненого в безнадежной ситуации. Я содрогался, когда видел такое в течение нескольких последних месяцев, когда тяжело раненные солдаты, которых невозможно было нести за собой, умоляли своих товарищей, чтобы они убили их и положили конец их страданиям. При этом можно было не сомневаться, что оставленных позади бойцов будут пытать и убьют советские солдаты, поскольку было смешно рассчитывать, что штурмовые войска врага окажут им какую-либо помощь.

Я все еще колебался, но остальные бойцы давили на меня, чтобы я сделал то, о чем попросил сержант.

– Давай, мужик, сделай что-нибудь. Ты не можешь оставить его так. Черт, ну помоги же бедняге.

Неохотно и ощущая угрызения совести, я установил свой карабин на скрученную плащ-палатку. Расстояние составляло около восьмидесяти метров, но голова раненого была скрыта травой, а его тело частично было закрыто неровностями земли и несколькими большими камнями. Я постарался тщательно прицелиться, но дрожал от мысли о том, что́ вот-вот совершу, и меня все сильнее охватывало волнение.

Я вдруг осознал чудовищность и абсурдность войны, неизменную бесцельность убийств. Борьбе внутри меня пришел конец. Но теперь обезличенность цели не могла исцелить мою совесть, я впервые испытал настоящую внутреннюю боль от своего ремесла. Я ощутил неизмеримое сострадание к тому немецкому бойцу, которого должен убить, но иного выхода не было. Война подчинила мои принципы себе. Как и многие другие мои товарищи, я был полон искреннего патриотизма и выполнял свой долг. Ради него я отказывался от своего будущего спокойствия и впускал в себя то, что никогда не смыть из памяти. Но я не мог ослушаться голоса своего долга.

Эти мысли прокрутились в моем сознании за считаные секунды, которые, однако, показались бесконечностью мне самому. После этого я принял единственное возможное решение: положить конец страданиям товарища. Я заставил себя успокоиться, зарядил свой карабин патроном с разрывно-зажигательной пулей, прицелился в дергающуюся голову и начал ждать, когда представится шанс для точного выстрела. Тело раненого вдруг одеревенело, и его крик перешел в хрип. Голова раненого была неподвижной. Перекрестье прицела остановилось на ухе умирающего, и с легкой дрожью пальца я нажал на спусковой крючок. Голова моего товарища разорвалась с фонтаном крови, и повисла напряженная тишина.

Русские бездействовали. Очевидно, они не ожидали такого развития событий и решили, что им безопаснее оставаться на своих местах. Мы воспользовались этой передышкой, чтобы отойти без потерь. Никто не произносил ни слова, и никто не смотрел друг на друга. Безмолвные и подавленные, пехотинцы отползали, но каждый из них испытывал облегчение оттого, что ему не пришлось сделать то, что сделал я. Именно снайпер в таких случаях делает то, что так необходимо, а потом расплачивается за это конфликтом внутри себя и тем, что его товарищи перестают смотреть ему в глаза.

Несколько последующих дней группа продолжала искать окруженных бойцов, которые нуждались в их помощи. Однако наше поражение на перевале, которое, по сути, было всего лишь одним из жестоких эпизодов войны, осталось со мной, чтобы преследовать меня до конца моих дней.

Вскоре после возвращения мне было приказано сопровождать другой патруль, разыскивающий отрезанный отряд. К этому времени положение линии фронта стало еще более неопределенным, и нам приходилось пересекать по дороге минные поля. Днем раньше группа, двигавшаяся первой по этому маршруту, расчистила узкий путь через мины и отметила его небольшими палочками. Но, несмотря на это, мы ощущали себя скованными и ползли по нему, едва касаясь земли и задерживая дыхание.

Примерно через полтора часа группа пересекла минное поле и начала осторожно двигаться по подлеску. Бывалые бойцы, которые были среди нас, успели научиться чувствовать землю, оказывавшуюся под ними, и умели предвидеть надвигающуюся опасность. Поэтому передовой караул патруля уже был настороже, когда мы неожиданно достигли еще одного минного поля, через которое на этот раз проходила низко натянутая проволока. Стоило бойцам задеть ее, и это незамедлительно привело бы к взрыву. Подобная организация минного поля всегда означала, что по соседству позиции русских. Осторожно используя каждое возможное прикрытие, патруль постарался обойти минное поле, но это оказалось гораздо более сложным и потребовало больше времени, чем мы ожидали. Вскоре наступили сумерки, и нам пришлось отступить, поскольку передвижение в темноте вблизи минного поля было крайне опасным. Но перед этим командир патруля захотел осмотреть обстановку с соседней вершины холма. Он махнул мне, чтобы я пошел с ним.

Оказавшись на холме, мы получили отличный обзор хорошо оборудованных русских позиций. Пока мы просматривали их через бинокли, я вдруг заметил движение в кустарнике в двадцати метрах от позиций и разглядел в сумраке бледное пятно. Всмотревшись в него, я увидел, что это сидящий на корточках русский со спущенными штанами, который решил облегчиться.

– Йозеф, ты тоже видишь это? – прошептал мне сержант. – Иван присел на корточки и справляет большую нужду. Если ты сможешь подстрелить его, других охватит должный страх. Они думают, что мы совершенно в другом районе. Я вернусь к остальным. Оттяни свой выстрел настолько, насколько это возможно, а затем следуй за нами.

Сержант исчез, и я поймал русского в перекрестье прицела. «Дай ему просраться, он это заслужил», – сказал я себе. Неожиданно мне в голову пришла циничная и одновременно комичная рифма: «Пока ты посрешь, от пули умрешь!» Таково остроумие на войне.

Расстояние до цели было около 150 метров. Нужно было целиться немного выше. Чтобы быть уверенным, что пуля попадет в грудь, я прицелился в голову врагу. После этого я глубоко вздохнул, сконцентрировался и выстрелил. В то же мгновение русский приподнялся, и поэтому пуля поразила низ его живота, разорвав его кишечник и выйдя через большую дыру в спине. Он заорал, словно раненый зверь. Услышав выстрел, его товарищи выскочили из блиндажа и открыли яростный беспорядочный огонь. Я отполз назад и поспешил за своими товарищами.

Как только забрезжил рассвет следующего дня, я и команда патруля снова двинулись искать отрезанных от нас товарищей. Также перед нами стояла задача, если это будет возможным, захватить русского и привести его с собой для допроса. Тем же путем, который уже хорошо знали, мы подползли к врагу. Русские к этому времени, видимо, решили получше разведать положение врага. Однако они вышли на разведку позже, чем мы, и двое патрулей столкнулись прямо у самых советских позиций. Поскольку немецкие пехотинцы двигались более осторожно, мы заметили русских первыми, и преимущество внезапной атаки было на нашей стороне. Более того, в нашем оснащении было новое оружие, которое стало доступным в небольших количествах только за последние несколько недель, – штурмовая винтовка Stg-44, которая вобрала в себя качества пистолета-пулемета и карабина. Она была оборудована переводчиком, который переключал ее между полуавтоматическим и полностью автоматическим режимами ведения огня. Винтовка заряжалась специальными промежуточными по мощности между пистолетным и винтовочным патронами 7,92Ч33 мм. Ее магазин был рассчитан на тридцать патронов. Таких боеприпасов было достаточно для стрельбы до 300 метров. Также штурмовая винтовка Stg-44 была более удобна для стрельбы, чем карабин K98k, поскольку патроны были меньшей мощности и часть энергии пороховых газов использовалась для автоматической перезарядки, в то время как отдача от K98k приводила к болезненным ушибам после сорока-пятидесяти выстрелов, которые появлялись даже у бойцов, привыкших к этому оружию. Стоит сказать, что одной из причин того, что за время боя из винтовки K98k поражалось не слишком много противников, было то, что бойцы больше концентрировались на том, чтобы не пострадать от отдачи, чем на прицельных выстрелах.

В последовавшем коротком и жестоком бою с русским патрулем штурмовые винтовки Stg-44 доказали свои достоинства. Всего за несколько минут все враги были убиты или серьезно ранены при отсутствии каких-либо потерь с нашей стороны. Победа была столь полной, что среди русских не оказалось ни одного достаточно твердо стоящего на ногах, чтобы его можно было увести с собой для допроса. У нас не оставалось сомнений, что нам делать с ранеными советскими бойцами. Один из разгоряченных пехотинцев, не чувствительный к подобным вещам, застрелил нескольких еще живых русских из своего пистолета, пока остальной патруль обыскивал мертвых в поисках полезной информации в виде расчетных книжек, пропусков и личных документов, имевших тактическое значение. Но противник прервал наши поиски огнем тяжелых минометов с соседних позиций, совершенно не считаясь с тем, что снаряды могли обрушиться на их товарищей. Нам пришлось отойти быстро, насколько это было возможно.

Мы стремительно отползли вдоль края минного поля к участку, заросшему кустарниками. По нему мы продвинулись еще на несколько сотен метров и вдруг увидели позиции своих товарищей, которых искали. Однако тут же стало видно, что все они мертвы. Расстреляв все пули до последней, окруженные стрелки, вероятно, погибли в рукопашном бою. Нам оставалось только разглядывать их позиции из кустов. Более полное и близкое их обследование было невозможно, поскольку между ними и русскими позициями было практически полностью открытое пространство. Более того, до патруля доносились раздававшиеся рядом голоса, что заставляло нас предположить, что враг находится в непосредственной близости.

Просматривая окружающую местность в бинокль, я вдруг задержал свой взгляд на предмете, который привлек мое внимание. Это была новенькая, с иголочки, горнострелковая кепка. Нашитая на нее кокарда с эдельвейсом ярко блестела на солнце. Я критически осмотрел свою изношенную кепку и тут же решил произвести обмен. Я осторожно пополз к привлекшей меня цели. До кепки оставалось всего несколько метров, когда я вдруг увидел тело немецкого бойца, которому она принадлежала. Его пустые глаза таращились в небо, а его грудь была настолько разорвана осколками, что обломки костей выпирали наружу. Цепочка идентификационной жестяной бирки на шее погибшего съехала ему на уши. Оказавшись возле него, я опустил свою кепку на лицо убитому и вместо нее подхватил новенькую. Я не без удовольствия обнаружил, что кепка убитого сидит на мне, как родная. В этот момент я услышал звук приближающейся машины и понял, что наступило самое время, чтобы уйти. Мысль о том, чтобы взять личный опознавательный знак погибшего товарища, пришла ко мне только тогда, когда уже было слишком поздно. Когда я подумал об этом, прячась в кустарниках, русская машина находилась уже в опасной близости, и снова подползти к убитому было нельзя. Так погибший солдат стал частью обезличенной статистики в списке бойцов, пропавших без вести во время боевых действий. Требовалось лишь одно мгновение, чтобы подхватить его личный опознавательный знак. Тогда родные погибшего могли бы узнать о его судьбе и не страдать от напрасных надежд. Но я думал лишь о том, как заполучить новую кепку. Чувство вины за это преследовало меня до конца жизни.

Румынию охватили ожесточенные бои, и теперь только 3-я горнострелковая дивизия, непоколебимо защищавшая свои позиции, стояла на пути Красной Армии. Несмотря на численное превосходство врага в людях и материальной части, дивизия держалась до последнего, чтобы выиграть время, необходимое для стабилизации немецкой линии фронта. Численный перевес советских войск был подавляющим. И чтобы предотвратить прорыв, немецкие бойцы были вынуждены обратиться к засадной тактике, великолепно работавшей в данных условиях, когда русские пытались прорваться через узкие горные перевалы. При этом создались идеальные условия для работы немецких снайперов. У противника не было особого выбора маршрута наступления. Соответственно снайперы заранее подготавливали хорошо замаскированные позиции с отличным обзором и могли вести из них огонь по врагу, заранее рассчитав дальность. В результате, даже несмотря на превосходящие силы противника, немецкая оборона была успешной. Среди узких долин русские не могли обрушить на немцев всю мощь своего численного превосходства, а вместо этого были вынуждены преодолевать с боями каждый метр и нести огромные потери. В подобных боях мне удавалось уничтожать до двадцати врагов в день, правда, лишь немногие из них были добавлены к моему официальному снайперскому счету.

В начале сентября Клосс показал мне циркуляр из ОКХ касательно снайперов Вермахта и войск СС. Согласно распоряжению фюрера, 20 августа 1944 года был учрежден специальный нарукавный знак снайпера (черная голова орла с желтым клювом, зелеными дубовыми листьями и желудем на овале из серой ткани), имевший три степени. Третьей степенью этого знака (без окантовки) награждались снайперы за двадцать подтвержденных уничтоженных противников. Второй степенью (с серебристым кантом) – за сорок. И первой степенью (с золотистым кантом) – за шестьдесят. Новый знак должен был носиться в нижней части правого рукава выше манжета, при наличии иных квалификационных знаков знак снайпера носился чуть выше. Но было ясно, что ни один здравомыслящий снайпер не станет надевать униформу с подобным знаком во время боев. Значение знака должно было вскоре стать известно врагу, а потому его ношение было бы равносильно самоубийству.

Враги, уничтоженные в прямом бою, как и раньше, не заносились на снайперский счет и не влияли на получение этого знака. Более того, Генрих Гиммлер провозгласил, что прежние достижения снайперов теперь не учитываются и отходят в дар фюреру. Отсчет опять начинался с нуля. Однако в награду за свою предшествующую хорошую работу каждый снайпер получил Железный крест второго класса. А те, кто уже был награжден таковым, даже первого класса. Я получил свой Железный крест второго класса несколько дней спустя.

Так или иначе, циркуляр официально выделял снайперов среди других бойцов. Это особое внимание к их деятельности, прежде не пользовавшейся особым уважением в Вермахте, было вызвано периодическим снижением объемов производства немецкой оружейной индустрии. В результате немецкое командование решило поддержать дух снайперов, воинов-одиночек, чье вооружение состояло всего лишь из винтовки с оптическим прицелом. Вермахт надеялся, что вызванное данными мерами увеличение количества снайперов сможет компенсировать постоянно нарастающую в армии нехватку оружия и войскового оснащения.

Советские войска между тем, наращивая свое давление на оказавшиеся неприступными позиции стрелков, сумели в то же время прорваться в Венгрию на другом участке фронта. В результате над 3-й горнострелковой дивизией в который раз нависла угроза окружения. У ее бойцов не оставалось выбора, кроме как отступить на 200 километров назад к реке Марос. Стрелки отходили с предельной поспешностью. Им приходилось выполнять марши ночами, а в дневное время отражать атаки русских, которые неустанно преследовали их, пытаясь задержать. Пока батальон двигался маршем, Клосс был вынужден нестись впереди него, чтобы выбрать место, где его бойцы смогут занять позиции на следующий день. Во время подобных разведывательных вылазок мне приходилось сопровождать комбата, который считал меня опытным и отважным солдатом, на которого он мог положиться. Таким образом, я, по сути, выполнял функцию телохранителя Клосса.

Будучи регулярным офицером, Клосс обучался верховой езде еще во время своей подготовки. Поэтому во время своих ежедневных дальних разведок он передвигался по пересеченной местности верхом на лошади, тем более что это позволяло ему не привлекать к себе внимание ревом мотора. Соответственно мне также пришлось сесть на одну из крепких тягловых степных лошадей, которых Вермахт активно использовал для транспортировки обеспечения частей, начиная с 1943 года. В отличие от своего командира, я не имел опыта верховой езды, если, конечно, не считать игрушечной лошадки, которая была у меня в детстве. И неудивительно, что я испытывал смешанные чувства, садясь на лошадь, которая к тому же была без седла. Однако дальнейшее развитие событий превзошло даже худшие мои ожидания.

Чтобы удержаться на коне, мне пришлось, как обезьяне, вытянуться вдоль спины животного, отчаянно сжимая ноги. Но, несмотря на это, когда лошадь поскакала, я начал ежеминутно подпрыгивать на ней, словно резиновый мячик. Боковым зрением я заметил ехидный, насмешливый огонек в глазах Клосса, дожидавшегося, когда я свалюсь. Но я был не из слабаков и не собирался демонстрировать свое поражение. Я продолжал отчаянно цепляться за лошадь и продержался на ней, пока не окончилась скачка, длившаяся около часа.

Однако после разведки новых позиций я взмолился, чтобы командир оставил меня охранять тыл. Я не мог снова сесть на лошадь. Грубая ткань униформы за время скачки стерла в кровь мой зад. Едва остатки части прибыли на новое место, я поспешил к батальонному врачу и попросил его, чтобы тот помог мне в этом деликатном случае, не распространяясь среди других о моем недомогании. Врач дал мне жестяную банку с кремом «Пенатен», который облегчил мои страдания. Но несколько последующих дней я все равно не мог сесть на лошадь. Клосс ухмылялся, но все-таки попытался изобразить сочувствие на своем лице. Заботясь обо мне, он даже стал выезжать на последующие разведывательные вылазки не на лошади, а на мотоцикле марки «БМВ» с коляской. Клосс занимал коляску, а мне приходилось сидеть на заднем сиденье позади водителя. При этом я был вынужден во время таких поездок оставлять свою снайперскую винтовку у товарищей, поскольку еще при скачке на лошади карабин беспрестанно ударялся о мою спину, оставляя множество синяков. Вместо него я брал с собой пистолет-пулемет MP40.

Во время одной из вылазок, с грохотом мчась вдоль дороги, мы встретили пехотную боевую группу, которая также отступала и следовала вместе с двумя штурмовыми орудиями, которые были еще пригодны для боев. Переговорив с офицерами, Клосс узнал, что немецкий патруль столкнулся по пути с русским танком, стоявшим у дороги. Это означало, что нам следует двигаться дальше с особой осторожностью.

Окончив разговаривать с офицерами через несколько минут, Клосс снова уселся в коляску, и мы понеслись вперед. Однако, едва мы успели проехать мимо шедшего впереди штурмового орудия, оно неожиданно остановилось и выстрелило. Мотоцикл в этот момент находился едва ли в двух метрах от его ствола. Мне показалось, что у меня в голове взорвалась бомба. Ослепленный вспышкой, вырвавшейся из дула, я свалился с мотоцикла и упал в придорожные кусты. На несколько мгновений я потерял сознание. Когда я пришел в себя, то понял, что лежу на траве. Казалось, каждая кость моего тела болела, в голове звенело, а в ушах свистело. Прямо передо мной водитель мотоцикла покатывался со смеху, словно контуженый, а Клосс сидел в коляске и с глупым видом смотрел на нас. Мы по-прежнему пребывали в шоке и не могли сдвинуться с места, когда вокруг нас разгорелся короткий бой с русскими передовыми частями. Враг вскоре был отброшен назад, к стрелкам всего через несколько минут пришла подмога. Однако прошло не меньше получаса, прежде чем Клосс, я и водитель снова оказались в состоянии продолжить свой путь. А свист в моих ушах не проходил в течение еще нескольких последующих дней.

Однако снова сесть на лошадь меня вынудил вовсе не этот эпизод, а общая ситуация на фронте. К 1944 году обеспечение немецкой армии во многом зависело от сотен тысяч лошадей, которых Вермахт начал использовать в том числе и для поддержания хоть какой-то мобильности войск, когда другие транспортные средства оказались недееспособными. Нехватка бензина, значительные потери и недостаточная стандартизация запасных частей привели к тому, что количество транспортных средств, остававшихся на ходу, неуклонно сокращалось. В частности, пехотные части в большинстве случаев оставались совершенно без единой автомашины. И, таким образом, тягловые лошади стали единственным транспортным средством, позволявшим осуществлять обеспечение немецкой армии.

Оказавшись вынужденным снова сесть на коня, я обратился за советами к своему товарищу, который до попадания на фронт был фермером и хорошо разбирался в лошадях. Попрактиковавшись около недели, я стал держаться на коне настолько хорошо, что дальнейшие «кавалерийские» вылазки уже проходили без каких-либо неприятных последствий.

Вскоре после этого в батальон прибыл грузовик с небольшим пополнением и некоторым количеством столь необходимых боеприпасов. Я получил записку от сержанта, заведующего вооружением и оснащением батальона, о том, что у него есть важная новость для меня, узнать о которой я должен, явившись к сержанту. Придя к нему, я увидел десять новеньких самозарядных винтовок «Вальтер-43» и три небольших коробки, окрашенных зеленой краской, с оптическими прицелами ZF41. Сержант получил письменные распоряжения от заведующего оружейным складом батальона установить оптические прицелы на три наиболее точно бьющих новых винтовки и нанести на крепление каждого прицела их серийные номера. Зная о том, что я сталкивался с такими винтовками и оптическими прицелами на своих снайперских курсах, сержант попросил меня о помощи в проверке винтовок и выборе из них трех лучших. Это заняло у меня не слишком много времени. Но когда мне была предложена одна из трех новых винтовок, я отказался, поскольку прицел ZF41 уступал тому, что был установлен на моем карабине K98k, в яркости, оптической ясности и дальности обзора. Тем не менее я попросил сержанта, чтобы он придержал для меня одну из винтовок, поскольку я знал ее тактические преимущества в ряде боевых ситуаций. Двое аттестованных снайперов получили две оставшиеся винтовки. Правда, маркировка креплений прицелов серийными номерами винтовок оказалась довольно сложной, поскольку сталь, из которой они были изготовлены, была столь прочной, что нанесенные на них номера едва читались.

После тяжелого ночного марша стрелки рано утром заняли новые позиции и начали рыть окопы. Русские преследовали нас по пятам, и мы ожидали появления русских патрулей в любой момент. Я сопровождал капитана Клосса при последнем неформальном осмотре оборонительных сооружений. Неожиданно одиночный выстрел разорвал рассветную тишину и поразил одного из пулеметчиков, чья позиция находилась в пяти метрах перед нами. Пригнув головы, я и Клосс поспешили к окопу пулеметчиков. В нем мы увидели стрелка, который сидел, держа в руке свою кепку, с которой была сорвана пулей кокарда с изображением эдельвейса. Зепп мгновенно понял: это было работой русского снайпера. Пехотинец, находившийся на фронте всего несколько дней, увидев командира, тут же захотел доложить, откуда на него обрушился выстрел. Прежде чем я успел остановить его, он снова приподнялся над краем окопа. Однако я повалился на него, прежде чем новобранец успел произнести первое слово. В тот же миг русский выстрелил снова и поразил верхнюю часть головы поваленного на землю стрелка. Пуля отколола кусок его черепа с левой стороны, и окоп забрызгала кровь. Но, несмотря на серьезность ранения, стрелок не потерял сознания. Я и второй пулеметчик вытащили медпакет из кармана раненого и перебинтовали его. Затем Клосс забрал его с собой на батальонный пункт медицинской помощи. По пути боец, заикаясь, спрашивал:

– Что случилось? Кто выстрелил в меня? Я ранен? – Он вдруг посмотрел на Клосса широко открытыми глазами и спросил: – Папа, ты теперь заберешь меня домой? Мама, должно быть, ждет нас!

Клосса при этих словах пронзила дрожь, но он ответил:

– Не беспокойся, парень. Ты просто упал. Мы сейчас отправимся домой, и все будет хорошо.

Я оставался на позиции пулеметчиков. Известие о том, что поблизости находится русский снайпер, словно лесной пожар, распространялось по позициям стрелков. Все они были начеку. И каждый смотрел на меня, как на человека, который решит проблему. Снайперы всегда подвергались давлению подобного рода. В частности, офицеры всегда ожидали от них бесстрашного и успешного выполнения любой задачи, которую они перед ними ставили, даже если она была невыполнимой. Когда снайпер справлялся с заданием, это воспринималось просто как выполнение им своей работы. Но если же ему не удавалось достичь результата, это зачастую оценивалось как малодушие или непрофессионализм. Однако снайпер не может постоянно совершать чудеса, особенно сталкиваясь с вражеским снайпером. Но я все-таки был везунчиком. Хотя я и сталкивался с подобным давлением со стороны товарищей, но мои командиры всегда проявляли понимание ко мне, что было необычайно редким явлением на фронте.

Всегда, если это оказывалось возможным, я сооружал себе хорошо замаскированные наблюдательные позиции, когда моя часть перемещалась на новый рубеж. И как только на замену раненому прибыл еще один пулеметчик, я тут же переместился на одну из таких заранее подготовленных мной позиций. Находясь на ней, я надеялся выследить советского снайпера. Но мой противник был хитрым чертом, поскольку он вдруг просто исчез. Весь день прошел в напряженном ожидании, но больше ничего не случилось. Вечером стрелки в который раз оставили свои позиции, как только пули, выпущенные из русских пулеметов, полетели через нейтральную территорию.

Через несколько дней горные стрелки добрались до заросшей лесом долины реки Марос. Каждодневные разведывательные вылазки Клосса, посвященные поиску следующих оборонительных позиций, закончились. Я шагал вперед в окружении товарищей. Все они страдали от хронической усталости и шли, словно в трансе. Только караульные отряды оставались начеку. Авангард из пяти бойцов двигался в пятидесяти метрах от меня и моих товарищей. Вдруг глухой звук взрыва вывел стрелков из их сомнамбулического состояния. Каждый из них тут же пришел в себя и пополз к укрытию. Я сразу понял, что мы не попали в засаду, а просто один из стрелков наткнулся на мину. Мое предупреждение быстро распространилось среди уцелевших бойцов, и каждый из них начал ползти вперед со всей возможной осторожностью. Поскольку я находился рядом с авангардом части, я устремился к раненому бойцу вместе с санитаром. В свете фонарика лицо умирающего бойца казалось белым как мел. С его губ не слетало ни единого звука, а его глаза уже затуманенно смотрели в бескрайнее небо. Первая мина оторвала нижнюю часть его левой ноги, а когда этот боец рухнул спиной на землю, сдетонировала вторая мина, разорвавшая его спину и бедра. Окровавленные части его тела дрожали, словно желе. Из его разорванных артерий били небольшие фонтаны крови. Из ран торчали осколки костей. Когда я и санитар оказались рядом с ним, смертельно раненный стрелок вздохнул, в последний раз дернулся в конвульсиях и умер.

На этой войне больше не было места ритуалам. Погибший солдат был всего лишь трупом, и мы оставили его там, где он умер. Санитар лишь снял с мертвеца его опознавательный знак. Остатки части тем временем выстроились в единую колонну позади двух бойцов, которые осторожно позли на четвереньках и рассматривали поверхность в поисках новых мин. Позднее выяснилось, что немецкие стрелки зашли на минное поле, сооруженное отступающими венгерскими частями, чтобы прикрыть их собственное отступление. Нашему батальону потребовалось более пяти часов, чтобы преодолеть несколько сотен метров через это минное поле, при этом каждый боец старался идти след в след за прошедшими впереди него. В результате нам удалось избежать новых потерь.

По счастью, подобные попадания на минные поля были крайне редки. С началом непрекращающегося немецкого отступления в основном именно бойцы Вермахта создавали позади себя минные поля, чтобы задержать преследовавших их русских, в то время как у стремительно продвигавшихся советских войск редко возникала необходимость обезопасить свои позиции подобным образом.

Однако происшедший инцидент вывел стрелков из апатии. После этого они внимательно следили за тем, чтобы снова не наткнуться на мины. Достигнув своих новых позиций, мы заметили, что на одном из участков, заросших кустарниками, виднелись земляные насыпи, свидетельствовавшие о том, что под ними что-то зарыто. Мы знали, что в этом районе размещался венгерский полк, и, предположив худшее, стрелки обтянули лентой подозрительный участок, чтобы туда не сунулись остальные бойцы батальона, следовавшие за нами. Но поскольку данный участок не мог быть исключен из оборонительных позиций, было решено частично расчистить его. Под руководством бойцов из авангарда были собраны команды из солдат, которые должны были разминировать участок. Они подползли на четвереньках и начали ощупывать насыпи пальцами и остриями штыков. Неожиданно несколько стрелков взвыли от отвращения. Предполагаемые мины оказались кусками дерьма. Они обтянули лентой не минное поле, а отхожее место!

Дивизия едва успела достигнуть своих новых передовых позиций у населенного пункта Деда в Венгрии, когда враг начал мощное, неослабевающее и согласованное наступление на позиции стрелков, продолжавшееся с 24 сентября по 8 октября. Эти ожесточенные бои приводили к огромным потерям, но горным стрелкам удавалось долгое время отбивать атаки и удерживать свои позиции. Однако советские войска в конце концов сумели прорваться на южном участке 3-й горнострелковой дивизии. Цельность немецкой передовой снова оказалась под угрозой, и дивизии пришлось оставить свои позиции, на оборону которых было положено так много жизней. Стрелки отходили к новой линии обороны вдоль реки Тиса.

Ситуацию усложнял тот факт, что венгры больше не были надежными союзниками. Их политические фракции оказались парализованными, а ряд армейских частей перешли на сторону русских, хотя остальные части оставались преданными немцам. Решительная слабость немецкого фронта при этих обстоятельствах была очевидна. С этих пор я и мои товарищи стали встречать на своем пути колонны беженцев из числа гражданского населения, отступавших вместе с частями Вермахта. Среди беженцев были не только люди немецкого происхождения, но также много венгров, находившихся в оппозиции к коммунизму.

Теперь война стала еще более тяжелой для психики бойцов. Гражданское население из этих колонн очень часто оказывалось в эпицентре боев. Немецкие пехотинцы никак не могли им помочь и были вынуждены бессильно смотреть на их страдания и гибель. Видя это, солдаты Вермахта переставали верить в свой долг. Бои свелись для них к простой борьбе за выживание.

На широких венгерских равнинах численно превосходящие немцев русские бронетанковые части развили свое наступление. Для сохранения связи основным силам отступающей немецкой армии, боевой группе Вохлера, к которой принадлежала и 3-я горнострелковая дивизия, пришлось пробиваться через позиции русских к городу Ньиредьхаза. Разгорались кровопролитные бои, в ходе которых безжалостно уничтожались колонны беженцев. Поскольку переход Венгрии на сторону антигитлеровской коалиции осуществлялся медленно и вынужденно, вторгшиеся в страну русские бойцы не воспринимали венгров как союзников и действовали как завоеватели. Это порождало у местного населения и отступающих немцев горькие предчувствия того, каким будет их предстоящее поражение. Было много случаев невероятной жестокости русских солдат по отношению к гражданскому населению. А трупы жестоко замученных немецких солдат стали обычным зрелищем.

Глава четырнадцатая. Час снайпера

Мы вышли к небольшой деревеньке около Ньиредьхазы. Русские танки, занимавшие ее, уже ушли вперед. Теперь в деревне занимала позиции лишь одна пехотная рота. При приближении горных стрелков завязался жестокий, но короткий бой, который отчаянно сражавшиеся немецкие пехотинцы быстро выиграли. Понеся тяжелые потери, остатки русской роты отступили. Осторожно занимая деревню, стрелки обнаружили, что ее жители спрятались в подвалах своих домов. Когда эти люди поняли, что советские войска выбиты из деревни, они стали выбираться наружу и, громко стеная, подходили к немцам. Обыскивая дома, немцы начали понимать причины такого поведения венгров. Они находили изнасилованных женщин и девушек, а также застреленных или заколотых штыками их родственников, пытавшихся остановить насильников.

Я и двое моих товарищей наткнулись на обезумевшего от горя старика, который указывал нам на вход в погреб. Мы предположили, что там, должно быть, спрятались солдаты врага, и тут же ползком устремились туда. Заняв позиции у входа, мы закричали предполагаемым врагам, чтобы они сдавались. Призыв повторялся несколько раз, но никакой реакции на него не последовало. Тогда один из нас снял с пояса ручную гранату и уже собирался бросить ее через открытую дверь. Но тут старик подбежал и остановил его. Что-то пронзительно крича на венгерском и отчаянно жестикулируя, он подталкивал пехотинца войти в погреб. Едва оказавшись там, немецкий солдат тут же выскочил назад. Его лицо позеленело. Прислонившись к стене, он начал блевать. Я и второй мой товарищ, видя такое, вошли в погреб и сразу начали осматриваться, не продвигаясь вглубь. От увиденного у нас перехватило дыхание. В погребе лежала женщина, находившаяся на последних месяцах беременности. Ее живот был разрезан, пока она была еще живой, а младенец вырван из него. Женщина умерла от потери крови. А младенец, который выглядел почти полностью развившимся, был приколот штыком к стропилу. Я вместе с товарищем снял убитого ребенка, завернул в плащ-палатку вместе с его матерью и закопал их в саду.

Через два дня полк продвинулся к городку Ньиредьхаза, так что тот оказался в зоне досягаемости нашего огня. Пока 2-й батальон дожидался приказа к началу атаки, я решил использовать это время для изучения окружающей территории. Поспав несколько часов, я растворился в скрывавшей меня от глаз врага предрассветной тьме. Вскоре я был уже возле первых пригородных домов. Я осторожно полз через сады и руины разрушенных зданий. Пригород выглядел необитаемым, хотя стрелкам было сказано, что он занят русскими. Между тем уже вставало солнце, и мне нужно было подыскать себе хорошо замаскированный наблюдательный пункт. Перескакивая от одного прикрытия к другому, я вдруг услышал, что в моем направлении движутся машины. Было около половины восьмого утра. Мне пора было уже находиться в пути к позициям батальона. Но я не мог заставить себя перестать думать о том, что я вынужден вернуться из разведки ни с чем. Все еще надеясь обнаружить что-нибудь важное, я забрался на кучу обломков и спрятался под коньком крыши разрушенного дома. Бесшумно я расчистил пространство, чтобы иметь широкий обзор перед собой.

Внизу передо мной лежала улица из разграбленных домов и ресторан. Небольшой грузовик и три американских джипа марки «Виллис» с советскими звездами на капотах выехали из-за угла и остановились перед рестораном. Солдаты выпрыгнули из своих машины, раздались громкие приказы, после чего русские бойцы разделились на небольшие группы и устремились в дома.

Я чувствовал, как внутри меня нарастает страх, но русские не проявили никакого интереса к моей куче обломков, а сосредоточили свое внимание на тех из оставленных зданий, которые были более-менее неповрежденными. Русские начали мародерствовать, и вскоре вокруг их машин собралось множество разнообразных вещей, которые могли облегчить солдатскую жизнь: банки с фруктами, овощами и мясом, граммофон вместе с пластинками, подсвечники, пестрые картинки, бутылки с алкоголем. Поскольку еда, алкоголь и ценные вещи попадались солдатам вовсе не в том количестве, в каком они хотели, их настроение становилось все более агрессивным, и они начали крушить все не нужное им, что попадалось в домах. Из окон вылетали обломки мебели, а за ними книги и одежда. Между тем офицер, руководивший остальными, в конце концов решил заняться наиболее лакомой целью – рестораном. Я услышал громкие голоса, раздавшиеся внутри здания. За ними последовал звон стекла и треск ломающейся мебели. После этого вдруг раздалась автоматная очередь. Через открытую дверь ресторана до меня донеслись громкие приказы и тревожные крики. Русские нашли владельца ресторана и его жену, прятавшихся там. Несчастных пинками вытолкнули на улицу.

Я определил, что владельцу ресторана на вид было уже под шестьдесят, а его жена выглядела на двадцать лет моложе. Удивление и испуг отчетливее проступили на их лицах, когда они увидели других русских, которые, постреливая, возвращались к машинам. Я насчитал их двадцать три. Они громко спорили о чем-то. Речь, очевидно, шла о женщине. Владелец ресторана вдруг понял, что должно случиться, и бросился на ближайшего к нему солдата. Но венгр был тут же сбит с ног ударом винтовочного приклада в спину. Двое солдат подтащили его к фонарному столбу и привязали к нему его шею и руки. Остальные русские бойцы тем временем уложили кричащую женщину на капот первого джипа. Один держал ее руки, а другие развели ее ноги. Их командир, который был старшим лейтенантом, воспользовался своим правом первенства. Он вытащил нож из голенища своего сапога и, отпустив несколько пошлых шуточек, которые вызвали среди остальных солдат ужасный хохот, разрезал и сорвал трусы с венгерки. После этого он спустил штаны и под гогот своих товарищей стал насиловать ее, неистово двигая своей задницей.

Из своего укрытия, которое находилось всего в тридцати метрах от русских, я смотрел на происходящее со странной смесью волнения и отвращения. Но эти чувства вскоре сменились ненавистью и бессильной яростью при виде того, что случилось дальше. Русские один за другим по порядку, согласному их ранжиру, продолжали насиловать беспомощную женщину, которая неподвижно лежала на капоте. Их молочно-мутная сперма стекала по ее ногам и капала на землю, сползая с капота. А ее связанный муж был обречен бессильно смотреть на это, оставаясь безмолвным. Но в его глазах играли зловещие, животные огоньки. Ушло около часа, прежде чем все двадцать три русских получили свое. Я не мог ничего сделать. Я находился слишком близко и не имел возможности сменить позицию или отойти так, чтобы не быть замеченным. Взглянув на свои часы, я вдруг понял: «Дивизия должна была начать атаку в 9.00. А уже десять минут десятого». Это означало, что мои товарищи уже движутся в район наступления. Мне нужно было только дождаться, когда они подберутся ближе. Тогда я смогу соединиться с ними, когда они будут проходить здесь, и, таким образом, избегу риска оказаться подстреленным бойцами из моей собственной части.

Артиллерийский огонь, к счастью, обрушился на другую часть города. Что удивительно, этот удаленный огонь не особенно встревожил русских. Почти спокойно они грузили награбленное в свои машины. А поруганная женщина все еще лежала без сознания на капоте джипа. Но кровь моя буквально вскипела от того, что произошло дальше. Несколько русских снова столпились вокруг женщины. Они опять о чем-то спорили. Потом двое из них подхватили ноги женщины и развели их, в то время как третий вытащил из кобуры сигнальный пистолет, зарядил его и засунул ствол женщине между ног. Со стоном она пришла в себя за мгновение до того, как он нажал на спусковой крючок. Красная сигнальная ракета со свистом вошла в ее тело и запылала. Я никогда прежде в своей жизни не слышал такого воя, какой вырвался из горла женщины, когда жидкая красная огненная лава полилась из ее влагалища. Обезумев от боли, она скатилась с капота и начала корчиться на земле, воя и дрожа. Я был парализован ужасом, но русским солдатам, казалось, нравилось такое зрелище.

В это мгновение я увидел первого из своих товарищей, ползущего через руины примерно в двухстах метрах от меня. «Если я сейчас открою огонь по русским, – подумал я, – я, скорее всего, смогу продержаться, пока не подойдет остальной батальон». Через несколько секунд первая из моих пуль нашла себе жертву среди кровожадных советских бойцов. Но они оказались опытными солдатами. Едва я успел поразить из своей винтовки двоих из них, как все остальные уже попрятались в укрытия и открыли оттуда ответный огонь с разрушительной точностью. Мне пришлось вжаться в обломки, чтобы избежать поражения градом их пуль. Тем не менее я достиг своей цели. Мои товарищи стремительно продвигались к месту, откуда доносились выстрелы. И через несколько минут вокруг меня разгорелась жестокая перестрелка.

Каким-то чудом венгр, привязанный к фонарному столбу, пережил град пуль, оставшись даже не раненым. Когда стрелки освободили его, он уставился на свою мертвую жену и на погибших русских с маниакальным блеском в глазах. Казалось, он не воспринимал окружающее и стоял, пристально глядя в одну точку. Его руки безвольно свисали. Но в конце концов взгляд венгра остановился на одном из русских, который был лишь ранен. Венгр нечеловечески вскрикнул и очнулся от сковавшего его паралича. Он бросился в ресторан, а через несколько секунд появился с большим тесаком для разделки мяса в руках и обрушился на дрожавшее и корчившееся тело насильника в порыве неутихающей ярости. Кровь забрызгала венгра с головы до ног, но он не останавливался, пока не разрезал тело русского на кусочки. После этого владелец ресторана отбросил свой тесак и устремился к трупу жены. Упав на колени, он прижимал ее тело к своей груди. Не произнося ни слова и содрогаясь от рыданий, он конвульсивно раскачивался взад и вперед. Ни один из стрелков не решился подойти к нему. Они исчезли так тихо, как только могли, и оставили владельца ресторана наедине с его горем.

3 ноября 1944 года дивизия наконец пересекла Тису и заняла позиции на новой линии фронта. Вскоре после этого начались сильные дожди. Тиса была переполнена, и русские теперь не могли преследовать нас, двигаясь за стрелками по пятам, как это было раньше. На этот раз плохая погода играла на руку немцам. Однако ресурсы Вермахта были уже настолько истощены, что эффективное продолжительное сопротивление было невозможным. Как результат, к середине ноября дивизия отступила к индустриальному городу Мискольк.

После того как бои бушевали на венгерской земле несколько недель, нестабильность политического и военного положения страны стала постоянно нарастать. Капитуляция и переход на сторону русских целых венгерских полков привели к огромным разрывам в линии фронта, которые нельзя было заткнуть доступными немецкими частями. Сложилась крайне опасная ситуация. Сражаясь у города Мискольк, немцы не могли предвидеть, что такое огромное количество венгерских частей дезертирует. Стратегическая ситуация изменялась поминутно, ставя под угрозу каждый предложенный план обороны. Командирам приходилось руководить своими частями, находясь на передовой. Только это позволяло им незамедлительно реагировать на возникновение непредвиденных ситуаций.

Погодные условия также были убийственными. Температура колебалась от минус десяти до нуля градусов Цельсия. Дождь и снег сменяли друг друга, не прекращаясь. Немецкие стрелки ощущали себя промокшими насквозь и промерзшими. Меня и моих товарищей не спасало даже то, что наши позиции были окружены болотами, полными воды. Семь русских дивизий и механизированный корпус давили на 3-ю горнострелковую дивизию, которая не могла противостоять нашему наступлению при таких обстоятельствах. Дивизии пришлось отступить в город и окопаться среди домов. Занимая эти относительно защищенные позиции, стрелки некоторое время успешно отбивали русские атаки. Но советским войскам удалось прорваться в город со сторон левой и правой его окраин. Вопреки урокам катастрофы, происшедшей в Сталинграде, ОКХ все еще придерживалось инструкций Гитлера о том, что так называемые «города-крепости» должны удерживаться любой ценой. Однако с тех пор, как Вермахт оказался неспособен осуществлять снабжение подобных «крепостей», приказ удерживать такие позиции стал неизменно означать уничтожение той части, на плечи которой легла данная миссия. Страх получения такого приказа висел над командирами частей как дамоклов меч.

Немецкие стрелки обороняли Мискольк в течение нескольких дней. Основной моей обязанностью в этот период была оборона штаба батальона, который теперь размещался на передовой. Русские минометы и артиллерия вели огонь с поразительной точностью. Снова и снова мины со свистом падали на землю, и каждому приходилось тут же прыгать в укрытие. В конечном счете я нырнул в траншею на долю секунды позже, чем это следовало сделать, и мина, выпущенная из миномета, взорвалась рядом со мной с разрывающим уши грохотом. Раскаленные металлические осколки зажужжали около меня. Ныряя в укрытие, я был уверен, что ощутил на своем лице дыхание смерти. Сделанный мной в это мгновение легкий поворот головы спас мою жизнь. Осколок шрапнели разорвал кожу на моей голове справа ото лба, хотя должен был пробить мой череп. Но я все равно ощутил при этом, будто меня с размаху ударили дубиной, и головою вперед рухнул в траншею. Я лежал в ней ошеломленный в течение нескольких минут. Немного придя в себя, я выполз из окопа, залитый кровью, не зная, насколько серьезна моя рана.

Я позвал санитара голосом, надломленным от испуга. Мне повезло гораздо больше, чем тысячам раненых бойцов: помощь подоспела ко мне быстро. Медик опытным взглядом обследовал мою рану и успокоил меня. Это было лишь неглубокое ранение тканей, а череп был цел и лишь оцарапан. Однако ноги не слушались меня после перенесенного шока, и мне пришлось опираться на санитара, когда мы двигались к пункту медицинской помощи. На этот раз была моя очередь получить помощь раньше других. Помощник врача очистил рану, а затем, сдвинув края тканей вместе и не тратя время на анестезию, сшил их с помощью иголки, после чего обработал рану и перевязал ее. Мне было сказано явиться для продолжения исполнения своих обязанностей после отдыха продолжительностью в один час. Таким образом, я получил уже свое третье ранение. 27 октября я получил серебряный знак «За ранение», награду, вручение которой зачастую оставляло горький привкус в душе. В моем случае все три ранения не были серьезными, но десятки тысяч других бойцов заплатили за этот кусок белого металла увечьями и болями, преследовавшими их до конца жизни.

В ходе этих боев потери офицеров и сержантского состава достигли угрожающих пропорций. А поскольку пополнений не поступало, то командирами рот назначались сержанты, в то время как батальонами руководили капитаны. Клосс, на днях произведенный в майоры, должен был принять на себя командование целым полком.

10 ноября Клосс вызвал своих командиров батальонов на совещание на свой командный пункт, размещавшийся в изящном особняке венгерского промышленника. Организация телефонной связи в хаосе постоянно менявшихся передовых и подвижности командных пунктов была невозможна. Связь со штабом дивизии осуществлялась по радио. Однако и это было проблематичным, поскольку русские пользовались каждой возможностью определить место нахождения немецких радиостанций и уничтожить их артиллерийскими ударами. После совещания Клосс намеревался осмотреть передовые позиции, поэтому он также послал за мной. Я ощущал себя вполне комфортно, сидя в углу огромного зала и разглядывая офицеров, склонившихся над картами. Снаружи русские снаряды падали на очевидно безопасном расстоянии. Хотя, когда один из снарядов взорвался немного ближе, один из офицеров тут же нагнул голову. Но, конечно, каждодневная рутина войны несколько притупила в каждом из них страх перед грохотом взрывов. Между тем стоявший перед особняком полковой радиофургон пытался получить информацию из дивизионного штаба.

То ли благодаря удаче наводчика, то ли благодаря уверенной руке талантливого артиллериста следующий русский снаряд совершил прямое попадание в радиофургон. От взрыва разлетелись последние окна особняка, с потолка посыпалась штукатурка, по залу зажужжали осколки. Каждый тут же бросился на пол. Клосс же в момент взрыва стоял спиной к окну. Он рухнул на колени, его каска стала съезжать ему на лоб, его глаза едва не выскочили из орбит. Я тут же понял, что Клосс поражен осколком. В воздухе еще стояла пыль, а я уже подпрыгнул к своему командиру. Клосс лежал лицом вниз, и за его правым ухом в черепе зияла дыра размером с монету в пять марок. Из раны, пузырясь, через покрытую пылью шею Клосса стекала тонкая струйка крови, уходившая ему под воротник. Перевернув командира на спину, я понял, что смотрю в его опустевшие, расширившиеся от ужаса глаза. Я осторожно закрыл глаза Клоссу. С его смертью я потерял не только своего благодетеля и ангела-хранителя, но также бесценного товарища. Но не было смысла зацикливаться на бессмысленности его смерти. Мы тут же похоронили его в саду без каких-либо надгробных речей. Все что осталось от Клосса – это установленный на могиле наспех сооруженный из двух колов деревянный крест, на котором тяжело висела его каска, подведшая своего хозяина именно в тот момент, когда она была больше всего нужна.

Со смертью Клосса я должен был вернуться в свою роту. Теперь я терял доступ к более комфортным условиям, доступным для тех, кто относился к штабу батальона. Командир роты, конечно, был рад заполучить столь хорошего снайпера и передавал меня батальону только для выполнения специальных заданий. Но если подобное случалось, я радовался. Дело в том, что перед отправкой в штаб батальона я получал паек в своей роте, а по прибытии к месту назначения я утверждал, что не получил паек, и, таким образом, получал еще одну норму продуктов. В довершение всего туда и обратно я обычно добирался на фургоне с войсковым обеспечением, двигавшимся от части к части в ночное время, и если мне удавалось сойтись на короткую ногу с водителем, тот всегда давал мне еще какие-нибудь деликатесы.

1 декабря 3-я горнострелковая дивизия в конечном итоге оставила Мискольк и отступила к Словацким горам. Весь Восточный фронт к тому времени пребывал в состоянии стремительного обвала. Вермахт сражался фактически без фронтов. Помимо мощной волны наступления Красной Армии, которое уже нельзя было остановить, на немецких бойцов всюду обрушивались партизаны и национальные восстания. Стратегическое планирование стало невозможным. Каждая часть сражалась, просто чтобы спасти свою шкуру, не угодить в руки русских и пробиться на территорию рейха. Партизаны, атаковавшие немцев со стороны тыла, создавали в войсках особенное напряжение. Сила партизанского движения к этому времени значительно увеличилась благодаря объединению разрозненных партизанских групп в организованные военные формирования, которыми руководили русские офицеры. Они к тому же были хорошо вооружены захваченным у немцев и тайно переправленным русским оружием. Действия партизан были стратегически согласованы, каждая их группа действовала в строго установленном регионе. Таким образом, они поддерживали советское наступление и одновременно сами пользовались выгодами ситуации, складывающейся при его продвижении. Некоторые партизанские части по своей мощи доходили до батальонов.

К концу января 144-й полк уже отступил к Великой долине между Словацкими горами и Низкими Татрами, где немногочисленные остатки 6-й армии пытались остановить русское наступление последней стратегической перегруппировкой. Мой полк переместился в долину реки Ваг между горным массивом Ве́лька Фатра и Низкими Татрами неподалеку от города Ружомберок, где, к крайнему удивлению бойцов, он получил небольшие пополнения. Среди новичков оказалось и двое снайперов, молодых парней, которые были направлены на фронт сразу после прохождения базовой подготовки и снайперских курсов. За время подготовки этим ребятам настолько промыли мозги нацистской идеологией, что они буквально жаждали ринуться в бой, чтобы остановить «большевицкий штурм» и пожать «кровавый урожай» огнем из своих снайперских винтовок. Один из них был определен в мой батальон.

Частота и ожесточенность партизанских атак нарастали постоянно, вовлекая полк в беспорядочные бои, где разница между бойцами и гражданским населением становилась предельно размытой. Это способствовало дальнейшему росту жестокости на этой войне. Немецкие солдаты, попадавшие в руки партизан, зачастую подвергались плохому обращению и замучивались до смерти. Стрелки мстили, не беря пленных во время боев с партизанами. Но особенно деморализовывали немцев нападения на их машины с войсковым обеспечением, что приводило к потере отчаянно необходимого бойцам провианта, оружия и боеприпасов, которые либо уничтожались, либо попадали в руки партизан, еще больше увеличивая боевой потенциал последних. Было ясно, что машины с войсковым обеспечением нуждаются в особой охране.

Одной из первых задач, поставленных перед новым снайпером, поступившим в нашу часть, было сопровождение пяти машин с амуницией и боеприпасами для батальона. Около оставленной жителями деревни мы оказались атакованными небольшой группой партизан. Завязалась жестокая перестрелка, в ходе которой атакующие были отброшены обратно к деревне, где они заняли оборонительные позиции в домах. Придя в себя от первого шока, молодой снайпер проявил себя решительным и умелым бойцом. Он поразил нескольких партизан прямо на их позициях. Немецкие пехотинцы в итоге уничтожили врага, но несколько партизан сумели спастись бегством. Осматривая дома, мы обнаружили, что среди тех, в кого попали наши пули, были женщины. При этом не было ясно, относились ли они к гражданскому населению, поскольку партизаны не носили униформы или каких-либо других опознавательных знаков, а их оружие могли забрать те, кому удалось спастись бегством.

Через два дня новому снайперу пришлось отражать новую партизанскую атаку из засады около небольшой лесопилки. В ходе последующей перестрелки он был отрезан от своих и был зажат врагом на позиции, с которой он не мог спастись бегством. Партизанская группа была столь сильна, что стрелки были вынуждены отступить. Глядя назад, они увидели, как снайпер поднял свою винтовку над головой, показывая противнику, что он сдается. Партизаны обступили его и стали бить кулаками и ногами. Стрелки вернулись в расположение своей части так быстро, как только могли. Едва они доложили командиру роты о случившемся, тут же был отдан приказ нанести незамедлительный контрудар, чтобы попытаться спасти попавшего в плен снайпера.

Всего час спустя я в числе отряда из двадцати пехотинцев достиг лесопилки. Мы поняли, что партизаны все еще там. Незамеченные стрелки заняли позиции в пятидесяти метрах от противника, и я открыл огонь, уничтожая караульных. Партизаны тут же открыли свирепый огонь и ожесточенно оборонялись, прежде чем поняли, что столкнулись с опытным и превосходящим противником. Тогда они отступили в соседний лес. Большая часть стрелков стала преследовать их. А я вместе с тремя товарищами устремился на лесопилку.

Мы осторожно пробирались по полутемному строению, слыша непрекращающийся жужжащий шум. Зайдя в конце концов в помещение, где стояла пилорама, один из стрелков выскочил оттуда через минуту или две с побелевшим лицом. Он не мог говорить и лишь, заикаясь, повторял: «Там, там, там», указывая на проход, из которого он только что вылетел. С оружием наготове я и двое моих товарищей устремились в полумрак и поняли, что источником жужжащего звука была включенная пила пилорамы. Как только наши глаза медленно привыкли к темноте, перед нами предстала ужасающая картина, от которой по спине побежали бы мурашки даже у самых бывалых солдат.

На столе пилорамы лежало безжизненное тело молодого снайпера. Диск пилы все еще продолжал вращаться в его животе, дойдя уже ему до пупка. Возле стола лежали отпиленные руки и ноги парня, изрезанные на кусочки. Чтобы пленный не умер слишком быстро от потери крови, партизаны перетягивали жгутами его конечности перед тем, как отпилить их. Вся лесопилка была забрызгана кровью и кусками тканей. Дико оглядев эту сцену вопиющей жестокости, мы вырвались из здания и устремились на помощь своим товарищам. Но тут же убедились, что бой уже выигран. Только один из партизан уцелел и бежал на расстоянии 350 метров от нас к еще одному участку леса, чтобы скрыться в нем. Я опустился на колени и, выставив вперед правую ногу, стал целиться с колена. Я сделал два, а затем еще три глубоких вдоха и выдоха, сконцентрировался и нажал на спусковой крючок. Прошла доля секунды, и убегающий партизан судорожно взмахнул руками и рухнул на землю. Пока один из отважных стрелков отправился на лесопилку, чтобы забрать личный опознавательный знак молодого снайпера, я устремился вперед, чтобы убедиться, что пораженный мной враг был действительно мертв. С удовлетворением я обнаружил, что моя пуля вошла партизану прямо между лопаток.

У нас не оставалось времени, чтобы похоронить товарища, замученного врагом. Откровенно говоря, никому из нас и не хватило бы мужества собирать вместе обрубки его тела. Каждый из моих товарищей стремился как можно скорее убраться восвояси. Когда наш капитан взялся составлять обязательное письмо к родным погибшего, он написал, что тот скончался в бою мгновенно, от пули в грудь. Настоящее лицо войны неописуемо.

Дивизия продолжала свое отступление и пересекла границу Польши, заняв позиции позади города Бельско-Бяла, неподалеку от Освенцима. Давление советских войск к этому моменту временно ослабло, поскольку основное направление их наступления проходило южнее. И тем не менее стрелки продолжали гибнуть от каждодневных беспокоящих атак. Основная линия обороны, удерживаемая моей ротой, проходила по краю окрестной деревни. Местная школа и учительский дом вместе с относившимся к нему хлевом оказались прямо на передовой. Русские позиции располагались в пятистах метрах от нас, что представляло отличное поле огня для снайпера. Мне нужно было только найти хорошую позицию. Чердак учительского дома показался мне вполне идеальным местом, и я снял с крыши черепицу в нескольких местах, чтобы сделать отверстия, через которые я мог бы вести огонь, не давая врагу слишком легко вычислить мое место нахождения.

Пока я готовил позицию, мне сначала показалось, а потом я пришел к полной уверенности, что слышу голос ребенка. Звуки исходили откуда-то снизу. Я положил свою винтовку и осторожно спустился с чердака с «парабеллумом» в руке. Осмотрев первый этаж, я ничего не нашел, но в нерешительности остановился на кухне. Там приглушенные звуки доносились из-под пола особенно отчетливо. Найдя в полу люк, едва заметный среди дощатого настила, я бесшумно покинул кухню и подозвал двоих товарищей. Как только они заняли огневые позиции на кухне, я топнул ногой по люку и закричал:

– Выходите с поднятыми руками!

Я услышал ответ на ломаном немецком:

– Не стреляйте! Здесь только женщины и ребенок.

Люк открылся, и из него вылезла женщина лет сорока и еще одна женщина с ребенком на руках. Выяснилось, что это были учительница, ее мать и ребенок. Даже несмотря на то, что стрелки объяснили им, сколь опасно для женщин пребывание в доме на передовой, они отказались его оставить до тех пор, пока немецкие солдаты будут здесь. Причиной этого было то, что в хлеву находилась их корова, которая была нужна им, чтобы кормить молоком ребенка. Когда мы пошли посмотреть, что сталось с животным, оно оказалось раненным в брюшную стенку осколком гранаты. Ее кишки, вышедшие наружу, надулись как огромный мяч из-за попавшей в рану инфекции. Несчастное животное стояло в своем загоне, не проявляя ни к чему интереса. Когда корову охватывали приступы боли, она начинала мычать так, словно надрывно просила о помощи. Лучшим выходом было убить животное и избавить его от страданий. Однако нужно было как можно дольше поддерживать его жизнь, чтобы продолжать получать молоко. Пехотинцы и женщины предприняли все возможное в этой ситуации. Солдаты заботились о корове, а женщины за это готовили и обстирывали их. Хлев и дом были соединены траншеей, и стрелки проделали дыру в стене подвала, чтобы можно было пробираться в траншею незаметно для врага.

Весь день я провел на чердаке, стреляя по вражеским позициям, заткнув свои уши воском, чтобы защитить их от грохота своей винтовки, который становился оглушительным в выбранном мной укрытии. Но, как я и предполагал, советским бойцам не потребовалось слишком много времени, чтобы определить возможную позицию снайпера противника. Поскольку их собственный снайпер не взялся поразить мою позицию со столь значительного расстояния, русские решили разобраться с проблемой с применением более мощных средств.

Утром третьего дня к амбару, находившемуся среди передовых позиций русских, подъехал грузовик, из которого было выкачено противотанковое орудие. Пока трое солдат устанавливали орудие на позиции, остальные выгружали из грузовика боеприпасы и складывали их за амбаром. День был безветренным и сухим, что создавало идеальные условия для выстрелов на дальнее расстояние. Я соорудил отличную опору для своей винтовки и неподвижно застыл за ней. Я поймал первого советского артиллериста в перекрестье своего прицела и, учитывая огромное расстояние, прицелился чуть выше его головы. Пуля попала в живот врагу, и русский сложился, как перочинный ножик. Прежде чем он успел рухнуть на землю, я поймал в прицел второго артиллериста. Второе тело рухнуло на землю, сраженное пулей. Эти артиллеристы, должно быть, были неопытными солдатами, поскольку так долго не понимали, в какой опасности они оказались. Вместо того чтобы занять укрытие, третий артиллерист взгромоздил себе на плечи одного из своих раненых товарищей, чтобы попытаться отойти за амбар. Но его судьба была решена, едва он подхватил раненого. Большая часть остальных русских бойцов теперь достаточно поумнела, чтобы оставаться в укрытии позади строения.

Я решил попробовать положиться на удачу, хотя и не ожидал, что моя следующая пуля наверняка попадет в двадцатисантиметровую смотровую щель противотанкового орудия и уничтожит его прицельную оптику. Я не был уверен, что попал, хотя и не увидел вмятины на лобовой броне орудия. В этот момент русские, остававшиеся перед амбаром, все вдруг исчезли за ним. Тут же мотор грузовика снова заревел, и машина понеслась обратно по той же дороге, по которой прибыла. Противотанковое орудие оставалось покинутым в окружении трех трупов. До конца дня сохранялось впечатление, что русские оставили свои позиции. Вечером товарищ сообщил мне, что, согласно перехваченному радиосообщению, операция с противотанковым оружием приостановлена, поскольку оно повреждено. Услышав это, я, вполне понятно, почувствовал еще большую гордость своими стрелковыми навыками.

Но русские отплатили нам той же монетой, когда на следующий день советский снайпер стал стрелять по каждой появлявшейся подвижной цели со стороны противника. Его первой жертвой стала старшая из двух женщин. Когда она выскочила из траншеи перед самым хлевом, пуля поразила ее в грудь. Ее колени подогнулись, и она рухнула головой вперед, уже мертвая. Разрывная пуля сделала в ее груди дыру размером с кулак и вырвала ее сердце. Было самоубийством пытаться достать ее тело в дневное время. Но ее дочь пришлось буквально физически удерживать от таких попыток. Только отчаянные напоминания немецких бойцов о том, что она должна остаться живой и заботиться о ребенке, в конце концов привели учительницу в чувство. С наступлением темноты стрелки достали тело погибшей женщины и сразу похоронили ее.

В течение нескольких последующих дней каждый из бойцов противоборствующих сторон делал все, чтобы не высовываться из позиций, и все шло тихо. Даже я не сделал ни одного выстрела. Корова, жизнь которой была так важна для ребенка, в итоге все-таки свалилась и больше не могла встать на ноги. Повар избавил ее от страданий выстрелом из своего «парабеллума», и ее тушу отнесли на полевую кухню.

Через четыре дня разведчики доложили, что русская 4-я Украинская армия готовится к решающему бою. 3-я горнострелковая дивизия была приведена в состояние полной боевой готовности, поскольку русские уже высылали патрули численностью до роты, которые внезапно атаковали позиции стрелков, чтобы выискать слабые места в их обороне. Мы перегруппировались, и стрелкам было приказано перемещаться на новые позиции. Учительница с ребенком отправилась с нами к новой деревне, к которой мы двигались маршем.

2 марта 1945 года я был вызван в штаб батальона. Само по себе это не было чем-то экстраординарным, поскольку я всегда получал таким образом особые задания. Но на этот раз меня дожидался лейтенант из штаба полка, который поприветствовал меня с теплой улыбкой и горячо пожал мою руку.

– Поздравляю, мой дорогой Оллерберг. Это большая честь для меня наградить тебя снайперским знаком фюрера. Ты был столь успешен, что одновременно получаешь все три степени. Дай мне, пожалуйста, твое правое предплечье.

Осторожно проткнув мою форму, лейтенант временно прикрепил овальный знак к моему рукаву и вручил мне наградной сертификат, отпечатанный на простом листке бумаги, где в соответствующем месте значилось мое имя. Я и лейтенант обменялись общепринятыми теплыми пожеланиями, после чего офицер снова подошел к командиру батальона, а я был отпущен. Несмотря на то что я гордился получением этой награды, я осознавал, что хранение сертификата или снайперского знака крайне опасно. Поэтому я незамедлительно отправился в комнату почтовых отправлений и послал их домой своим родителям.

Снайперский знак Вермахта был одной из наиболее экзотических наград Второй мировой войны. Хотя он и был введен официальным указом в конце 1944 года, но вручался крайне редко, поскольку очень немногим снайперам удавалось оставаться в живых до тех пор, пока на их счету оказывалось количество подтвержденных уничтоженных противников, достаточное для получения награды. Низкая востребованность знака и сложность его производства привели к тому, что очень малое количество знаков и сертификатов к ним было произведено. Уничтожение ряда из них награжденными также является одной из причин, почему крайне мало из них сохранилось до наших дней. Однако зачастую эти знаки не были доступны войскам для награждения бойцов, заслуживших их. Многие снайперские знаки вручались с составленными на месте сертификатами, как было и в моем случае, а порою и сам знак не вручался. Как обещалось, он должен был быть выслан позднее. Но поскольку военная ситуация ухудшалась с каждым днем, этого не случилось.

Тем временем фашистская пропагандистская машина неутомимо обещала армии, что она вскоре получит чудесное оружие всех возможных типов. Вермахт действительно стремился к этому, но на практике осуществить это ему практически не удалось. Если новое вооружение и появлялось, оно выпускалось в крайне ограниченном количестве. В этой ситуации было крайне важно выделить солдат, отличавшихся особым мастерством. И в этом контексте достижения снайперов стали крайне важным элементом агитации пропагандистов. Победы снайперов помпезно воспевались в газетах, их снайперские счета озвучивались на всю Германию. Слово «снайпер» перестало ассоциироваться с определением «коварный». Теперь термин «снайпер» стал синонимом преданного своему долгу и самоотверженного солдата. Снайперов в газетах называли «охотниками» и «неустрашимыми бойцами-одиночками». Конечно, пропагандистская машина нуждалась и в портретах своих новых героев. А поскольку случайных фотографий, сделанных военными корреспондентами, было недостаточно, были организованы специальные фотосессии.

Поскольку снайперы 3-й горнострелковой дивизии снова и снова добивались выходящих из ряда вон результатов, а двое из них были награждены золотым снайперским знаком, в начале марта к нам была выслана команда корреспондентов, которые должны были написать репортаж о нас и сделать несколько наших снимков.

Съемки проходили солнечным утром. Фотограф проинструктировал нас, чтобы мы принимали воинственные позы и изображали себя целящимися в противника из своих винтовок.

– Враг должен отражаться в глазу охотника! – объясняли нам.

За время съемок произошел забавный случай. Один из снайперов по имени Фриц Кениг должен был позировать, изображая, как он, прислонив винтовку к дереву, пьет воду из чистого горного ручья. Едва только фотография была сделана и Кениг поднял свою голову из воды, капли которой еще стекали по его подбородку, как пехотинец, шедший позади, сказал с нарочитым отвращением:

– Ох! Ты пил эту воду. А ведь тридцати метрами выше гниет тело мертвого ивана. Ох, меня тошнит даже при мысли об этом.

Сначала мы подумали, что наш товарищ просто неудачно пошутил. Но сказанное не выходило у нас из головы, и мы отправились вдоль ручья, чтобы проверить правдивость услышанного. Как оказалось, действительно, стоило нам пройти тридцать метров, мы увидели лежавшее в ручье разлагавшееся тело русского. Кенига тут же затошнило.

Когда мы вернулись к фотографу, то увидели, что военный художник Вермахта зарисовывает снайпера с винтовкой K98k, на которой был установлен крохотный прицел ZF41. Увидев это, Йозеф Рот воскликнул:

– Какой смысл рисовать это? Через такой прицел все равно ни хрена не видно!

Посещение команды корреспондентов также дало возможность стрелкам сделать несколько снимков себе на память. К примеру, новый снайпер, только что прибывший в дивизию после курсов, попросил, чтобы его сфотографировали вместе с его кумиром – со мной. Мы получили снимки, о которых попросили, на следующий день, поскольку у фотографов в их грузовике размещалась небольшая фотолаборатория. Я в тот же день отправил письмо родителям, в которое вложил свои фотографии.

Через несколько дней немецкий патруль доставил русского пленного, который рассказал нам о том, что советская рота готовится занять участок свободной территории шириной около пятисот метров в секторе 2-го батальона неподалеку от медицинского пункта полка. Группа из восемнадцати опытных стрелков тут же была направлена для определения места нахождения русских и обороны участка до тех пор, пока полк не сможет заткнуть брешь и не переместит свой пункт медицинской помощи в безопасное место. Мне было поручено прикрывать эту группу.

Шансы солдата выжить напрямую зависят от его шестого чувства насчет того, что должно произойти. Я понимал, что данное задание может окончиться крайне плохо, поэтому пошел к сержанту, отвечавшему за вооружение и оснащение батальона, и поменял свой карабин K98k на самозарядный «Вальтер-43», который был специально придержан для меня. Я также взял четыре дополнительных магазина с целенаводящими патронами и, помимо этого, набил патронами свои карманы.

Ночью «Опель Блиц» отвез стрелков в сектор, которому угрожало нападение русских. Они сидели в фургоне безмолвно и ни о чем не думая, поскольку каждый из них знал, что может произойти и что им придется делать. Когда грузовик остановился и дверь фургона открылась, они выпрыгнули из него на землю и, получив приказы, исчезли в темноте, направляясь на восток.

Я двигался позади группы с винтовкой наготове. Через час, когда первые рассветные лучи показались на горизонте, мы начали преодолевать небольшую возвышенность. Неожиданно небо озарили белые вспышки и осветили весь наш участок. На стрелков обрушился свирепый пулеметный огонь, и семь из них были поражены пулями, в том числе сержант. Стоная и корчась, они крутились в агонии. Стрелки тут же открыли ответный огонь и заняли укрытия позади холма, забрав с собой пятерых раненых. Русские незамедлительно выпрыгнули со своих позиций и атаковали. Я тем временем нашел себе укрытие неподалеку от двух оставшихся раненых бойцов и сумел остаться не замеченным врагом. Это обеспечивало мне решающий фактор внезапности. Я дождался, пока две первые волны атакующих выскочат из окопов, а затем вдруг приподнялся и открыл огонь с расстояния около 50–80 метров, действуя по своему опробованному, хорошо зарекомендовавшему себя методу: всегда стрелять по последним рядам наступления противника. Чтобы быть уверенным в попадании и для максимального эффекта, я стрелял в туловища, и разрывные пули входили в живот русским, разрывая брюшную стенку и кишечник. Советские бойцы не ожидали огня с фланга. Их явно охватила нерешительность. К моим товарищам в этот миг возвратилось их хладнокровие, и они также открыли прицельный огонь по противнику. После десяти выстрелов магазин моей самозарядной винтовки был пуст. За несколько секунд я заменил его новым и продолжил вести огонь. Каждый мой выстрел поражал врага. Но ни одна вражеская пуля не пролетела рядом со мной, пока двадцать красноармейцев с истошными криками не рухнули на землю. Я вставил третий магазин. К этому моменту крики и стоны раненых деморализовали русских, и они прекратили атаку и отступили к своим позициям. Я выпрыгнул из своего укрытия и, петляя, побежал к двум раненым стрелкам и нырнул в новое укрытие рядом с ними. Чудом я остался невредим, но мой опасный бег под градом русских пуль был напрасен. Один из них уже был мертв. А у сержанта, чья грудь была изрешечена пулями, вместо слов из горла шла пена. Он так и не смог ничего сказать, прежде чем умер несколько минут спустя.

Снова оказавшись в своих окопах, русские обрушили на участок огонь своих стрелковых орудий. Я был вынужден прижиматься к земле, не двигаясь с места. У меня оставалось мало шансов выбраться. Чтобы защитить себя от вражеских пуль, я подтащил оба трупа к краю своего укрытия и установил свою винтовку на бедро одного из них. Наступил час снайпера. Пока товарищи поддерживали меня огнем с тыла, я ловил советских бойцов в прицел с расстояния около ста метров. Первыми двумя выстрелами я снес головы бойцам пулеметного расчета, в то время как пули врага входили в тела моих мертвых товарищей, отчего те зловеще вздрагивали.

После уничтожения пулеметчиков происходящее стало походить для меня на огневую практику. В каждую голову русского, появлявшуюся над краем окопа, тут же входила пуля. Менее чем за десять минут я уничтожил еще двадцать одного советского бойца. Вдруг из окопа высунулся ручной пулемет и открыл огонь, а двое других русских солдат в это время попытались спастись бегством. Один из них поддерживал другого, который явно был раненым. Но пулеметчик через несколько мгновений рухнул в окоп, пораженный моим выстрелом, потащив за собой свое оружие за бруствер окопа, так что из его ствола еще несколько секунд пули вылетали в небо, пока не опустел магазин. Между тем я поймал в прицел двух убегавших бойцов. Когда моя пуля пробила сумку за спиной у солдата, которого другой волочил на спине, раздался оглушительный взрыв, от которого они оба рухнули на землю. Очевидно, у раненого русского в сумке находилась взрывчатка.

Взрыв обозначил конец боя, и вдруг повисла замогильная тишина. Даже крики и стоны раненых русских затихли. Прошло несколько минут, после чего немецкие пехотинцы поднялись со своих позиций и стали осторожно продвигаться в направлении русских окопов. Со стороны противника не последовало ни малейшего движения. Целая советская рота была мертва. Более пятидесяти тел было разбросано на поле боя, а еще двадцать один боец лежал в окопах с разрывными пулями в голове. Края траншеи были усеяны окровавленными комками мозгов и осколками костей. Разорвавшиеся головы с обнажившимися черепами напоминали изображения на средневековых полотнах, показывавших ад.

Потеря роты, очевидно, убедила русских, что на этом участке сопротивление немцев по-прежнему значительно, и советские войска пересмотрели свои планы атаки и перегруппировали свои силы. Эта передышка подарила горным стрелкам время, необходимое для эвакуации их пункта медицинской помощи, который находился под угрозой со стороны атаки противника. Однако отражение русской атаки не привело к смене фокуса внимания советских войск, как можно было надеяться. Напротив, русские восприняли происшедшее как знак того, что им следует резко увеличить наступательные силы. Следующая русская атака, начавшаяся через три дня, поддерживалась огромным количеством снайперов, которые брали кровавый реванш за предыдущие события.

Моя группа к тому времени была усилена. Но русские снайперы уничтожали немецких офицеров и сержантский состав с невероятной точностью. Я и мои неадекватно ситуации вооруженные товарищи не имели малейшего шанса остановить новый штурм. Мне удалось лишь уничтожить нескольких врагов точными выстрелами со своих тщательно подготовленных позиций. Но это было чудом, что я и еще несколько немецких пехотинцев выжили в ходе этой атаки русских, сумев отступить в последнюю секунду.

Те немногие из нас, что уцелели, отстреливаясь, перемещались от укрытия к укрытию. Точный и стремительный огонь самозарядной винтовки «Вальтер-43» обеспечивал нам огневое прикрытие в ходе движения. Прямо перед тем, как двигаться дальше, мы потеряли своего последнего сержанта – командира взвода по имени Вилли Хох. Он только приподнялся, чтобы дать сигнал к движению, как пуля русского снайпера поразила его в затылок. Его глаза вылезли из орбит, как два мячика. Из его черепа брызнули кровь и осколки костей. Он рухнул на землю, словно сраженный вспышкой, но через несколько секунд приподнялся, крича:

– Мои глаза, а-а-а-а-а, я не могу видеть!

Стрелок, находившийся рядом, тут же усадил его на землю, чтобы спасти его от русской пули. Этот боец вдруг с ужасом понял, что смотрит в окровавленный череп с пустыми глазницами. Трудно сказать, повезло ли сержанту, что русский не использовал разрывные пули, поскольку в этом случае Вилли Хох был бы мертв. Однако при сложившемся раскладе оставалась надежда, что он выживет. Сержант не переставал орать и дергаться, обезумев. Пока я расстреливал патроны, оставшиеся в винтовке, остальные стрелки подхватили раненого и потащили его с собой. И Вилли Хох выжил, чтобы стать одним из многих немецких искалеченных ветеранов войны.

Глава пятнадцатая. Герой дня

В начале войны награды что-то значили и вручались в торжественной обстановке. Но теперь, когда немецкие пехотинцы оказались вовлечены в бесконечную борьбу за выживание, вручение наград расценивалось Верховным командованием просто как способ поддержания боевого духа. Последовавшее в результате резкое увеличение количества награждений значительно снизило их престиж. Вскоре это даже стало рассматриваться бойцами как часть их повседневной жизни на фронте.

Через несколько дней после событий, описанных выше, лейтенант из штаба полка снова послал связного за мной.

Когда я явился на командный пункт, лейтенант заявил мне нарочито официально:

– Господин младший капрал, вы исключительный боец. Сегодня мне выпала честь вручать вам Железный крест первого класса за отвагу, проявленную вами во время тактической перегруппировки полка и эвакуации пункта медицинской помощи. – В тоне лейтенанта вдруг появились заговорщические нотки. – Я также скажу по секрету, что твои действия привлекли внимание руководства дивизии. И кое-что грядет, будь готов к сюрпризу!

На этот раз я получил декорированный наградной сертификат и Железный крест в специальном футляре. Я тут же приколол крест к своему левому нагрудному карману, а потом выбросил футляр в канаву и отправил почтой наградные документы к своим родителям.

Своими действиями в недавних боях я не только проявил исключительную личную храбрость, но также выиграл временное стратегическое преимущество над врагом. При обычных условиях я должен был быть награжден за это не более чем Германским крестом в золоте, высочайшей наградой за мужество для бойцов моего ранга, находившейся по статусу гораздо выше Железного креста первой степени, но ниже Рыцарского креста. Однако командующий группой армий «Центр» генерал Шернер (1 марта 1945 года он был произведен в фельдмаршалы) пытался поднять боевой дух своих войск тем, что при вручении наград отступал от общепринятой схемы. В результате я за свои действия был представлен к Рыцарскому кресту, которым награждались только офицеры и в редких случаях старший сержантский состав за личное мужество и исключительные достижения стратегической важности. Рыцарский крест был одной из высочайших наград Вермахта и обычно вручался в ходе особой церемонии, после которой награжденный получал специальный отпуск, в который отбывал сразу после вручения. Но с коллапсом немецкой военной инфраструктуры важность и значение наград умирающего рейха снизились, в частности, потому, что критерии награждения ими стали крайне размытыми. В этот период, как осторожно шутили пехотинцы, представился удобный случай, чтобы «выстроиться за наградами и взять с собою для них свой котелок». Поэтому награждение Рыцарским крестом, который я вскоре получил одновременно со своим товарищем Йозефом Ротом, было вполне обычным делом.

20 апреля нас обоих вызвали в штаб корпуса, размещавшийся в небольшом населенном пункте около города Моравска-Острава. Туда их доставили на автомобиле-амфибии марки «Фольксваген»[17]. Штаб размещался в сооружении, которое в былое время было чем-то вроде фермы. К нашему появлению там все гудело, словно улей. Туда-сюда сновали машины и связные, раздавались громкие крики приказов, везде толпились штабные офицеры. Было видно, что штаб готовится к смене места дислокации. Я и Йозеф в своей изношенной униформе, со своими огрубевшими лицами среди чистеньких штабных ощущали себя, как свиньи, забравшиеся на диван.

– Им стоило бы полежать задницами в грязи, – заворчал Рот. – Я мог бы показать им подходящие места.

Мы стояли, не зная, что нам делать, пока, наконец, не появился солдат, который принес нам по консервной банке с селедкой в томатном соусе, кусок хлеба и котелок с кофейным эрзацем. Таким образом, мы могли скоротать ожидание, наполнив свои желудки, что пехотинцам в эти дни удавалось не так уж часто.

Когда через несколько часов мы оба сидели у двери скотного двора, мы вдруг услышали голос, раздавшийся из здания:

– Где бойцы, пришедшие за Рыцарскими крестами?

К нам вышел сержант, который позвал нас, едва скрывая сарказм:

– Это вы стрелки, которых пожалуют в рыцари? Полковник и его меч готовы к торжественному ритуалу.

Мы медленно поднялись.

– Давайте побыстрее, ребята, – сказал сержант. – Нам предстоит большое событие.

Через несколько минут мы стояли в комнате, игравшей роль вестибюля, и полковник с красными полосками Генерального штаба на брюках подошел к нам с папкой в руке, сопровождаемый солдатом с фотоаппаратом. Мы невольно вытянулись по стойке «смирно» с карабинами за спиной.

– Вольно, господа, – весело обратился к нам полковник. – Пожалуйста, простите, что торжественная церемония в вашу честь проходит в этой импровизированной обстановке. Я надеюсь, что вы извините нас, учитывая сложившиеся обстоятельства. Фельдмаршал в самом деле хотел поздравить вас лично, но, к сожалению, ему сейчас не до этого. Позвольте мне поблагодарить вас от его имени.

С этими словами полковник открыл папку и начал зачитывать послание фельдмаршала:

«Группа армий «Центр», 20 апреля 1945 г.

Ефрейтору Йозефу Оллербергу!

Это большая честь для меня наградить вас Рыцарским крестом Железного креста и вручить пакет с деликатесами со стороны фюрера 20 апреля 1945 года. Мне стало известно из докладов ваших командиров, что вы продемонстрировали выдающееся солдатское мастерство и невероятную смелость. Желаю вам всяческой удачи и благополучного возвращения домой.

Хайль Гитлер!

Генерал-фельдмаршал Шернер».

Затем тот же текст был зачитан снова, но на этот раз с именем Йозефа Рота вместо меня. После чего полковник махнул рукой солдату, и тот достал два Рыцарских креста, которые на самом деле были переделанными Железными крестами второго класса. Офицер взял один из крестов, подошел ко мне и спросил:

– Вы мыли свою шею, господин младший капрал?

Увидев мое удивление, он добавил:

– Я просто шучу.

Надев на нас кресты, полковник заговорил отеческим тоном:

– Я по-настоящему горжусь, что в нашем корпусе есть такие солдаты, как вы. Примите мои поздравления и мою личную благодарность. Я надеюсь, вы выживете во время надвигающегося сурового испытания и вернетесь целыми и невредимыми к своим семьям и мирной жизни.

Сказав это, он стал пожимать нам руки. Мелькала вспышка фотоаппарата.

– Вы получите настоящие Рыцарские кресты позднее, когда ситуация стабилизируется. Тогда пройдет и должная церемония, на которой вам вручат документы на награды за подписью фюрера. Но еще сейчас позвольте мне отдать вам письма от фельдмаршала. В знак его личной благодарности вам каждое из них включает его личную фотографию с его подписью, а также фотографии с подписью вашего командира дивизии генерала Клатта.

Мы оба осознали горький подтекст слов полковника. Каждому из нас было ясно, что война проиграна и полное поражение было не за горами.

– По понятным причинам вы хотите прямо сейчас получить коробки с подарками фюрера, – улыбнулся полковник.

При этих его словах двое солдат внесли ящики из-под артиллерийских снарядов, которые были около метра в длину, пятьдесят сантиметров в высоту и тридцать сантиментов в ширину. Ящики были полны деликатесов.

– Всего вам лучшего, господа! – С этим словами полковник развернулся и исчез в дверном проеме. Тем временем вернулся фотограф. Он спросил:

– Могу я сделать еще один снимок для международной прессы?

Он помог нам занять нужное положение, и его вспышка сверкнула еще два раза. Прежде чем фотограф ушел, я попросил его, если это возможно, выслать фотографии домой моим родителям. Фотограф пообещал сделать это и сдержал свое слово.

На этом церемония окончилась.

– Куда нам поставить ящики с подарками для наших героев? – приставал к нам один из солдат.

В этот момент вошел водитель джипа.

– Я доставлю вас назад к вашим товарищам, – сказал он. – Грузите ящики в мою машину.

Пока солдаты выносили их, я спросил у водителя, где находится почтовая комната, чтобы я мог отправить письмо домой. При сложившихся обстоятельствах я хотел как можно быстрее выслать домой наградные документы на свой Рыцарский крест. Я надеялся, что письмо, отправленное из штаба корпуса, скорее дойдет до родителей. При этом из предосторожности я воспользовался двумя конвертами, в один из которых вложил фотографии с автографами фельдмаршала Шернера и генерала Клатта, а в другой наградные документы. Как выяснилось впоследствии, фотографии дошли до моих родителей невредимыми, а конверт с документами потерялся в пути.

Со своими временными Рыцарскими крестами на шеях мы отправились обратно в свои части, где нашего возвращения с нетерпением дожидались. Мне не составило труда извлечь свой ящик с подарками из джипа, поскольку товарищи буквально навязали мне свою помощь. Как только мы оказались в блиндаже, крышка ящика была снята. Под ней оказались мясные и рыбные консервы, бутылка коньяка, сигары, сигареты, шоколад и печенье. За время спонтанно организованного застолья в честь случившегося события содержимое ящика было оприходовано, хотя мне и досталась при этом большая часть мяса и печенья. Также, на правах героя дня, я придержал у себя бутылку коньяка и сигары.

Немецкая пресса находилась в руках пропагандистской машины и незамедлительно пользовалась случаями, подобными этому. Соответственно, мои достижения были вынесены на первую полосу местной газеты моего родного города «Миттенвальдер Нахрихтен» («Миттенвальдские новости»). В выпуске от 25 апреля 1945 года был помещен следующий материал:

«Наши горные стрелки в качестве снайперов.

Снайперы горнострелкового полка, ведя оборонительные бои на территории Чехии, достигли чрезвычайно высоких результатов стрельбы. Снайпер 2-й роты горных стрелков из-под Берхтесгардена 1 апреля поразил своими пулями восемьдесят три большевика. Младший капрал Йозеф Оллерберг из Миттенвальда, который служит в другой роте, уничтожил 2 апреля двадцать одного советского бойца, в результате чего на его снайперском счету сегодня сто истребленных противников. Младший капрал Хетценауэр из Бриксена под Китцбюэлем в Тироле доложил о двухсотом уничтоженном им вражеском бойце 3 апреля. Он самый успешный снайпер дивизии».

Глава шестнадцатая. Гибель гитлеровской Германии

3-я горнострелковая дивизия стояла спиной к границе Германии. Круг вот-вот должен был замкнуться. Тысячелетний рейх, державшийся на высокомерии и амбициях его руководителей, рухнул, как карточный домик, после всего двенадцати лет своего существования. Германия истекала кровью. Она принесла войну многим странам мира, и теперь враги напирали на нее со всех сторон. Сентенция Гитлера «Германия победит или погибнет!» приводила к новым и новым тщетным приказам удерживать позиции, к новым и новым жертвам, начиная с поражения Вермахта в Сталинграде. Чем отчаянней становилась ситуация, тем сильнее власть развязывала руки сторонникам Гитлера в полиции, войсках СС и Вермахте. Репрессиями и мобилизацией последних людских ресурсов страны они пытались остановить свое неминуемое поражение и гибель. Но вояки из свиты Гитлера с головами пустыми, как барабан, мальчишки из Гитлерюгенда, старики и собранные наспех неподготовленные части не могли отвратить катастрофу. Генерал Шернер, убежденный национал-социалист, был произведен в ранг фельдмаршала, а под конец стал командующим группировкой войск, прикрывавшей Берлин. Такое доверие к нему со стороны Гитлера было оказано благодаря непоколебимой решимости Шернера к мобилизации всех возможных сил и установлению среди них строжайшей дисциплины.

В действительности у Германии уже не оставалось сил, чтобы остановить надвигавшийся на нее ураган хаоса. Гитлеровская Германия шла к своей гибели, и этот процесс было уже невозможно остановить. Тыловая инфраструктура, линии связи и командование Вермахта пребывали в коллапсе. Население оккупированных территорий восстало против немцев. Обе противоборствующие стороны все больше ожесточались, и кровавый финал неумолимо приближался.

Из полицейских, военной полиции и войск СС формировались патрули в отчаянной попытке восстановить дисциплину в армии и заставить бойцов выполнять приказы среди господствующего хаоса. Результатом этого стала беспорядочная жестокость. На полевых трибуналах, которые длились считаные минуты, солдаты, не имевшие своих документов, приговаривались к смерти. Приговоры осуществлялись незамедлительно через расстрел или повешенье, несмотря на то что в суматохе последних месяцев войны уже не работала бюрократическая машина Германии и выдать документы бойцам, потерявшим их в ходе боев, было попросту некому. Таким образом, немецкие солдаты нередко встречали свой несправедливый и жестокий конец, оказавшись в руках собственных товарищей. Гражданское население подвергалось еще более огульной расправе, даже если это были люди, сопровождавшие отдельные части на протяжении войны в качестве помощников и слуг. Беспочвенные обвинения в предательстве или сотрудничестве с партизанами становились причиной бессчетных убийств, осуществлявшихся руками пустоголовых гитлеровских лизоблюдов.

Хотя смерть была моим неотступным спутником, один из подобных инцидентов произвел на меня глубочайшее впечатление. Почти одновременно с тем, как я прибыл в Россию в конце лета 1943 года, молодая украинка стала следовать за 144-м горнострелковым полком во время всех его перемещений. Двадцатидвухлетняя Ольга была любовницей одного из штабных офицеров. Помимо согревания его постели, она также выполняла полезную для полкового штаба работу, в том числе исполняя обязанности переводчика. Она была простой веселой женщиной, стремившейся просто выжить в эти гибельные времена. Ольга никак не могла быть связана с партизанами. Она просто была счастлива оттого, что ей удалось вырваться из ограниченности и однообразия жизни в ее деревне. Она надеялась найти себе лучшую жизнь где-нибудь на Западе, когда война закончится. Все завидовали офицеру, ставшему ее любовником, что у него такая красивая подружка. Даже я заглядывался на нее при случае.

Однако то ли в результате доноса части завистливых солдат, то ли по произволу эсэсовского патруля ее забрали с позиций полка. Я стал невольным свидетелем того, как она была схвачена, и ее казни, состоявшейся через десять минут по обвинению в том, что она помогала партизанам. Попытки нескольких стрелков отстаивать ее невиновность были тщетными. Их заставили удалиться угрозами, что над ними также последует расправа. Меня переполняла бессильная ярость, когда я увидел штабного офицера, любовника Ольги, который не предпринял малейшей попытки спасти ее, несмотря на ее разрывающие сердце мольбы. Казалось, что он был почти счастлив избавиться от нее. Все знали, что офицер был женат и, по-видимому, боялся, что о его связи на стороне станет известно за пределами войск, если он попытается предпринять какие-то меры. Ольгу подвезли к дереву в кузове грузовика вместе с еще несколькими мужчинами в гражданской одежде. Затем их шеи обвязали петлями из тросов, концы которых прикрепили к толстой ветке над ними. Ошеломленная несчастная украинская девушка беззвучно плакала, ища взглядом своего любовника, все еще надеясь на спасение. Но образцовый господин офицер уже успел элегантно удалиться, и его нигде не было видно. Когда все тросы были закреплены, эсэсовец, сидевший в кузове, постучал ладонью по крыше водительской кабины, и грузовик тронулся. Крики приговоренных срывались в хрип, и они задыхались, один за другим вываливаясь из кузова. Словно черви на рыболовном крючке, их тела корчились в отчаянной борьбе за жизнь. Но тросы все сильнее сжимали их шеи, из их ртов вываливались языки, и казалось, что их глаза лопнут. Смертельная агония Ольги длилась несколько минут. Эсэсовцы с видимым наслаждением смотрели на происходящее, а стрелки, с отвращением отвернувшись, расходились, бормоча горькие обвинения в адрес мучителей. Я с трудом заставлял себя сохранять хладнокровие. Через несколько дней происшедшее стало для меня всего лишь еще одним эпизодом, не отличавшимся от многих других, которые я пережил на этой бесцельной войне.

Полк к этому времени отступил в окрестности города Моравска-Острава. Советский фронт между тем продвигался к Брюнну. В то же время русские начали с боями продвигаться по улицам Берлина. Теперь уже не было возможным говорить о сопротивлении под контролем согласованного и эффективного командования. Силы Вермахта, державшиеся на своей организации, боевом оснащении, опыте и командирах, разбились на отдельные более-менее серьезные очаги сопротивления. 3-я горнострелковая дивизия оказалась в числе частей, чьи бойцы держались вместе и продолжали сражаться. Но конец близился. Огромное количество беженцев оказалось вытолкнутым на запад, блокируя дороги и тропы.

Стрелки сражались, используя все, что оставалось в их распоряжении. По горькой иронии судьбы, в эти последние недели войны пехотинцы вдруг получили оружие, о котором прежде могли только мечтать. Рота снайперов войск СС была послана для поддержки одной из последних атак, для которых стрелки мобилизовали свои силы. Я не мог поверить своим глазам, когда увидел их снаряжение. Поверх униформы снайперов СС были специальные маскировочные халаты с капюшонами, на их касках были камуфляжные чехлы с зелеными маскировочными сетками, скрывавшими лицо. В дополнение к этому у снайперов были штыки, которые можно было приставить к их винтовкам. Последние представляли собой самозарядные «Вальтеры-43» с четырехкратными оптическими прицелами. А двое снайперов даже обладали новыми штурмовыми винтовками Stg-44, оснащенными такими же оптическими прицелами, как и самозарядные «Вальтеры». Однако вся снайперская рота состояла из шестнадцатилетних мальчишек, призванных несколькими неделями ранее. После двух недель подготовки они были определены в «боевую элиту Вермахта», которая теперь была брошена на врага, полная отчаянной решимости и веры в собственную непобедимость. Ротой командовал лейтенант двадцати с небольшим лет. Глянув на офицера, я прочитал на его лице несомненную бессердечность, которая не оставляла сомнений: жизни его бойцов очень мало значат для него. Когда рота прошла мимо и исчезла в вихре этих страшных дней, я подумал, глядя им вслед: «Бедные недоумки!»

Дивизия с боями отступала к Оломоуцу[18]. К этому времени фабрика слухов уже работала в полную мощь. «Берлин оккупирован, – распространялось от бойца к бойцу. – Фюрер мертв. Германия вот-вот капитулирует». Несмотря на это, дивизия продолжала отважное сопротивление.

8 мая русские неожиданно отступили на свои позиции и прекратили огонь. Вражеская авиация начала сбрасывать огромное количество отпечатанных листовок, сообщавших о безоговорочной капитуляции Германии и призывавших бойцов Вермахта сложить оружие и сдаться. Последний командир 3-й горнострелковой дивизии генерал Клатт не хотел сдавать своих людей русским, справедливо опасаясь, что они будут подвергнуты плохому обращению и встретят не лучшую судьбу. Вечером 9 мая дивизия услышала по радио последний приказ Верховного главнокомандования Вермахта:

«Составу всех частей на Юго-Восточном и Восточном фронтах приказано прекратить огонь. Чешское восстание в Бехмене и Махрене может помешать выполнению условий капитуляции и нашей связи в этом районе. Верховное главнокомандование не получило докладов от боевых групп Лехра, Рендулика и Шернера…»

Оружие было сложено около полуночи на всех фронтах. По приказу адмирала [Деница][19] «Вермахт прекратил безнадежные бои. Героическая борьба, длившаяся почти шесть лет, окончена. Она принесла нам великие победы, но также и тяжелые поражения. В итоге Вермахт потерпел поражение перед подавляющим численным превосходством врага. Немецкий солдат, следуя долгу, совершал невероятное ради своего народа и оставался предан присяге. Родина держалась на его плечах до самого конца… Даже враг не может не уважать достижения и самопожертвование немецких бойцов на суше, на море и в воздухе. Поэтому каждый солдат может сложить свое оружие с достоинством и гордостью. В этот час Вермахт думает о павших товарищах. Они обязывают нас к безоговорочной преданности и покорности голосу Родины, которая истекает кровью от бессчетных ран».

Офицеры зачитывали этот приказ печальным бойцам, оставшимся в их батальонах и ротах, вглядываясь в изнуренные и огрубевшие лица. Никто из них не мог быть уверенным в своем будущем, которое у многих оказалось крайне ужасным.

Генерал Клатт решил освободить всех солдат дивизии от их клятвы, произнесенной при присяге, и дать им возможность самостоятельно попытаться вернуться домой. Но это было легче сказать, чем сделать. В немецком фронте были бессчетные дыры, через которые потоками проходили советские части. Также дополнительные трудности создавало бушевавшее в тылу дивизии чешское восстание. Несмотря на то что дороги были блокированы колоннами беженцев, большинство стрелков решило попытаться достичь американских позиций вдоль реки Молдау, используя любые транспортные средства, которые попадали им в руки. Но я полагал, что подобным образом не избегу русского плена, и решил пробиваться в Австрию вместе со своим товарищем по имени Петер Голлуп, который находился в части всего несколько недель.

Нам предстояло пересечь 250 километров территории, удерживаемой врагом. Но я обладал достаточным опытом пользования компасом и перемещений, незаметных для противника. Чтобы снизить до минимума риск попадания в плен, мы должны были сделать все возможное, чтобы избежать столкновений с врагом. Это делало лишним элементом снаряжения оружие, позволявшее стрелять на дальнее расстояние, как, например, карабин с оптическим прицелом. Более того, мне было ясно, что я подвергну себя серьезной опасности, если окажусь захваченным со снайперской винтовкой в руках. Судьба пленных снайперов мне была уже хорошо известна. С неохотой я уступил доводам разума, говорившим, что мне следует уничтожить свою снайперскую винтовку и вооружиться вместо нее пистолетом и MP40.

Я подошел к самоходному штурмовому орудию, которое стояло поблизости. На его броне сидело много пехотинцев, готовых к попытке прорыва на запад.

– Подожди секунду, – сказал я водителю. – Я хочу положить мой карабин под твои траки, чтобы уничтожить его наверняка.

Я уложил свою снайперскую винтовку прикладом под левый трак, поднялся и махнул рукой водителю:

– Все сделано, можешь начинать!

Самоходка, качнувшись, двинулась вперед. Ее траки крепко сжали приклад, дерево затрещало, и металл заскрежетал о металл. С глухим звоном разлетелись линзы оптического прицела, и карабин полностью исчез под гусеницами. Через несколько секунд его разбросанные по сторонам искореженные обломки показались позади самоходки. Несмотря на то что винтовка была лишь оружием, для меня это был тяжелый миг.

За редким исключением, все немецкие снайперы также уничтожали свои винтовки перед концом войны или перед тем, как угодить в плен. По этой причине настоящие снайперские винтовки той поры являются чрезвычайной редкостью сегодня.

Я с сожалением отрешенно глядел на то, что осталось от моего карабина. Но вдруг из этого состояния меня вывел громкий голос, раздавшийся над самым моим ухом:

– Внимание, внимание! Это голос пангерманского радиовещания!

Обернувшись, я увидел, что позади меня стоит Викинг с густыми усами. Тот продолжал:

– Благодаря решительной стратегии фюрер достиг своей цели, сумев объединить свои силы на востоке с войсками, сражавшимися на западе, и создал мощное военное формирование. После свирепых боев эти войска сумели провести большевиков к столице. Здесь фюрер сделал им решающий выстрел в колено при поддержке главного идиота рейха Гиммлера и пропагандистской морды Геббельса. Зиг хайль, мы добились этого!

Даже в этой мрачной ситуации похожий на викинга старший сержант не потерял своего убийственного чувства юмора. Похлопывая меня по плечу и кивая в сторону разломанной винтовки, он добавил:

– Не бери это в голову, старик! Теперь твои шансы вернуться домой значительно возросли. Разве, убегая, не нужно следовать за остальными? Насладись мирной жизнью, если сможешь добраться до нее. – С этими словами он развернулся и исчез в подлеске.

Я и Петер подготовились к своему длительному маршу так тщательно, насколько могли. Но, несмотря на все усилия, мы не смогли раздобыть еды. Однако слева и справа от дороги везде валялись разбросанные пожитки беженцев, которые они оставляли позади или выбрасывали по пути. Мы поднимали все, что можно было легко унести и что можно было впоследствии обменять на еду: разные котелки, кофемолку и две пары элегантных женских туфель. В итоге мы решили взять с собою только туфли, надеясь, что, благодаря любви женщин к обновкам, всегда сможем их пристроить.

Лишь несколько немецких частей сдались, как того требовали русские, а большая часть попыталась спастись, прорвавшись на запад. Соответственно советские войска завершили свое наступление 10 мая, предприняв массированную танковую и воздушную атаку на смешанные колонны из беженцев и немецких частей, заполнявшие дороги. Даже самые мелкие группы были уничтожены русской истребительной авиацией. Наблюдая за этим, мы решили двигаться ночью и прятаться в дневное время. На вторую ночь, все еще находясь в населенной немцами Судетской области, мы вышли к одиноко стоящей ферме.

Тусклым светом горело одно завешенное окно. К этому моменту мы были очень голодны и надеялись, что, наконец, сможем раздобыть у фермера немного еды. Мы осторожно подползли к дому и постучали в окно. Занавеска отодвинулась, и перед нами появился пятидесятилетний мужчина со свечой в руке. Глядя на нас, он открыл окно и спросил на ломаном немецком, чего мы хотим. Я сразу определил, что он был чехом, и инстинктивно отступил в темноту. Но голод был столь силен, что мой неопытный товарищ забыл об осторожности и предложил обменять пару туфель на еду. Чех согласился на обмен и взял туфли, сказав:

– Русский солдат на верхнем этаже, тсс! Подождите, я вернусь через несколько минут. – С этими словами он исчез.

Хотя я тогда еще не знал о жестоком изгнании судетских немцев чешским населением, меня вдруг охватили подозрения. Через окно я смог разглядеть немецкую надпись в рамке и висевший под ней календарь с немецкими названиями месяцев за 1944 год. Что делал чех в доме немца? Почему русский солдат мирно спал на верхнем этаже? Я толкнул локтем Петера и прошептал:

– Друг, это не пахнет добром! Забудь о туфлях, нам пора убираться. – С этими словами я потащил товарища от окна.

Но Петер возразил:

– Нет, я не верю в эту чушь, – и высвободился от моей хватки.

Я оставил его и побежал к лесу, крича другу:

– Дуй за мной, дурак, пока они не сцапали тебя!

Мое решительное бегство сломило волю Петера, который, в последний раз взглянув на окно, все-таки последовал за мной. Я находился уже в тридцати метрах от дома и был надежно укрыт темнотой, но мой товарищ едва отбежал и на десять метров, когда в окне снова возник чех с пистолетом-пулеметом MP40 в руках и открыл огонь. Едва увидев оружие, Петер со всех ног рванул к лесу. Я развернулся при первых звуках выстрелов и стал наводить на цель свой собственный пистолет-пулемет, пока товарищ бежал ко мне. Но вдруг Петер упал, словно сраженный вспышкой, и я открыл огонь. Стекло разбилось, начали разлетаться осколки деревянной оконной рамы, но пули не попали в чеха: он отскочил от окна и не решался открыть огонь снова. Пригибаясь, я подбежал к своему товарищу и оттащил его в безопасное место на краю леса, все время напряженно ожидая, что из дома выскочат вооруженные бойцы. Но по-прежнему царила замогильная тишина. Я опустил Петера на землю, как только мы достигли первых кустов, и перевернул его на живот. Петер застонал. Я ощупал ткань его униформы, она была вся пропитана кровью. Очередь, выпущенная чехом, смертельно ранила Петера. Когда я перевернул его снова на спину, мой друг уже потерял сознание. Через несколько минут он умер.

При этом я был вынужден все время краем глаза следить за домом. Но там не наблюдалось никаких признаков движения. Я исчез из опасного места, как только Петер умер, и продолжил двигаться, ориентируясь на Полярную звезду и свой маленький карманный компас. Оставшись сам по себе, я был вынужден действовать особенно осторожно. Тем более что я прежде слышал, что чешские партизаны стали надевать немецкую униформу, чтобы выманивать своих врагов из укрытий. Следовательно, я прятался от небольших групп бойцов в немецкой униформе, маршировавших позади меня, особенно если они появлялись в дневное время.

Когда я искал себе укрытие на второй день своего бегства, то неожиданно услышал рядом с собой немецкие голоса. Пробравшись ползком туда, откуда доносился звук, я увидел небольшую группу бойцов из артиллерийского полка моей собственной дивизии. Осторожно я позвал их и затем поднялся из укрытия. Прежде чем я успел представиться, один из артиллеристов узнал меня:

– Это Йозеф Оллерберг, снайпер с множеством убийств на его счету. Он обладатель золотого «Знака снайпера» и Рыцарского креста.

Группа состояла из двенадцати бойцов. Ее возглавлял полковой повар, штабной сержант Вермайер. Услышав мое имя, солдаты заспорили, брать им меня с собой или нет. Деятельность нацистской пропагандистской машины теперь работала против меня. Очень многие газеты печатали статьи о немецких снайперах, красочно описывая их достижения. При этом во многих из них печатались и фотографии снайперов. А я довольно часто становился героем подобных публикаций. Было вполне вероятно, что русские и чехи знают мое имя, как я выгляжу, и будут высматривать меня среди бойцов, которые попадут им в руки. Поэтому большинство пехотинцев боялось жестокой кары, если они окажутся пойманными вместе со столь известным снайпером. У меня на душе стало скверно, и я уже собрался продолжить движение своим путем, но тут штабной сержант, наконец, топнул ногой и прекратил спор, сказав, что я могу пойти с ними. Однако мне всегда приходилось находиться в хвосте отряда, чтобы прикрывать его тыл. Я полз в одиночестве позади артиллеристов в течение четырех дней, стараясь как можно меньше напоминать им о своем существовании.

Ощущая себя в безопасности в такой большой группе, пехотинцы двигались преимущественно в дневное, нежели в ночное, время. На четвертый день мы нашли мертвого чеха. Кровь на его груди еще не успела высохнуть. Следовательно, он умер незадолго до нашего появления. Стоя над ним, озадаченные и нерешительные бойцы обсуждали, что могло случиться. Вдруг чех открыл глаза. Его грудь приподнялась, из его рта с хрипом вышло несколько сгустков крови. В тот же миг чех принял сидячее положение, схватил MP40, лежавший рядом с ним, и нажал на спусковой крючок. Немецкие стрелки разбежались кто куда и прыгнули в траву. Пули просвистели высоко над их головами и не причинили вреда никому из них. Через считаные секунды чех снова рухнул на траву, на этот раз окончательно мертвый, разряжая в небо остатки магазина своего пистолета-пулемета. Теперь стрелки были настороже, поскольку было маловероятно, чтобы этот партизан был сам по себе.

Тут вдруг нас окликнули голоса еще троих немецких пехотинцев, находившихся в пятидесяти метрах от нас:

– Не стреляйте, друзья! Мы стрелки из 144-го полка 3-й горнострелковой дивизии.

Я опознал в них солдат из штаба полка. Один из них был полковым фотографом, другой официальным военным художником, а третий – писарем по фамилии Шмидт, которого все называли «Шмидти» из-за его маленького роста. Но особенно хорошо я знал фотографа, который вел фотохронику многих моих заданий. Все трое из них не боялись находиться вместе со мной, в чьей компании они ощущали уверенность в своей безопасности. Я же был счастлив расстаться с неблаговолившими ко мне артиллеристами. И четверо товарищей решили продолжить путь отдельно от основного отряда. Поскольку у фотографа и Шмидти у обоих были компасы, я обменял свой на половину банки тушенки артиллеристу по фамилии Тирмайер. После инцидента с умирающим чехом все они спешили как можно скорее покинуть это место. На прощание фотограф сделал общую фотографию, и, пожелав друг другу удачи, две группы разошлись. Артиллеристы продолжили двигаться при свете дня, в то время как я подыскал безопасное место, где я и трое моих новых компаньонов могли бы спрятаться до наступления ночи.

Не прошло и пятнадцати минут, как мы услышали звуки ожесточенной перестрелки, разгоревшейся где-то поблизости. Я решил разведать ситуацию и осторожно пополз по подлеску в направлении звуков стрельбы. Преодолев около километра пути, я увидел артиллеристов, вовлеченных в жестокую перестрелку с чешскими партизанами. Семеро из немецких солдат лежали на земле и, очевидно, были мертвы. Положение остальных выглядело безнадежным. Я не видел ни единой возможности, как бы я и трое товарищей могли помочь в сложившейся ситуации. Ввязавшись в бой, мы бы только стали напрасно рисковать своими жизнями. Поэтому я вернулся в укрытие к товарищам. Обсудив увиденное мною, мы решили подыскать себе другое укрытие и поползли прочь.

В течение четырех последующих дней мы шли ночами и прятались в дневное время, неизменно двигаясь на северо-запад. Мы обходили дома и деревни, а также старались избегать открытых дорог и троп. Но у нас была одна проблема: художник был ранен в правую руку в перестрелке с чешскими партизанами, случившейся еще до появления с ними меня. А поскольку мы не имели возможности должным образом обработать рану, она воспалилась. Бойца охватывала слабая лихорадка, через несколько дней его рана начала гнить и ужасно вонять. Когда группе по пути попадалась вода, мы пытались промыть рану и выстирать повязку перед тем, как наложить ее снова. Также у нас совершенно не осталось еды, но мы продолжали двигаться, жуя березовые листья, щавель и листья одуванчиков, а также пили воду, подслащенную таблетками сахарина, небольшой запас которых остался у Шмидти.

На рассвете пятнадцатого дня нашего движения домой мы стали искать укрытие на берегу небольшой чистой речки. Едва успев промыть рану своего товарища, мы услышали рев моторов нескольких машин. Я оставил друзей, чтобы разобраться, что это за машины. Преодолев около пятисот метров, я вышел к дороге как раз вовремя, чтобы увидеть четыре грузовика фирмы «Мерседес» со знаками СС на бортах. В их кузовах сидели безоружные немецкие пехотинцы. Инстинктивно я рванулся назад, в скрывавшие меня заросли. Я предположил, что мы, должно быть, оказались на территории, по-прежнему удерживаемой фанатичными эсэсовцами, не считавшими, что война окончена, и по-прежнему хватавшими спасавшихся бегством пехотинцев, чтобы подвергнуть их своему бескомпромиссному суду за дезертирство.

С наступлением сумерек мы покинули укрытие и осторожно продолжили свой путь. По нашим подсчетам, мы уже должны были находиться рядом с территорией рейха. Когда мы выступали, я подсчитал, что нужно пройти около 250 километров. Учитывая изнуренное состояние, когда за время ночных маршей нам удавалось в лучшем случае пройти 15 километров, согласно моим подсчетам, границы мы могли достичь суток за двадцать.

Через час мы вышли к мирной ферме. Во дворе ее находилась женщина, которая приводила в порядок свои сельскохозяйственные инструменты. Пока остальные прятались в траве, фотограф вышел вперед и заговорил с фермершей. Через несколько секунд он возбужденно замахал руками, подзывая своих товарищей:

– Мы сделали это, ребята, мы почти дома! Мы уже продвинулись на двадцать километров в глубь Австрии! Страну уже заняли янки, но иваны достаточно далеко, чтобы поцеловать наши задницы!

Женщина радушно встретила нас и пригласила в дом. Там она поставила нам на стол еду и позаботилась о раненой руке фотографа. Кроме картофеля и первых весенних овощей, выросших у нее на огороде, она наливала нам свежий йогурт и свежий яблочный сок. После прежних лишений эти напитки казались божественным нектаром. Ощущая себя в безопасности, мы ели, пока нам не начало казаться, что наши животы лопнут.

Как сотни тысяч матерей, эта фермерша заплатила за кровавую бойню, развязанную гитлеровской идеологией, жизнями двоих своих сыновей. Когда она доставала одежду своих детей, чтобы я и мои товарищи могли переодеться в нее, по щекам женщины беззвучно текли слезы. Мы взяли одежду с крайней благодарностью. Затем вымылись и легли спать в настоящие кровати, впервые за многие месяцы, бывшие на нашей памяти.

После завтрака, к которому фермерша снова поставила на стол йогурт и яблочный сок, она показала нужную нам дорогу к следующей деревне. И мы ушли, тепло поблагодарив ее при прощании. Она махала нам вслед, с трудом сдерживая нахлынувшие на нее эмоции. Вероятно, она снова и снова задавала себе вопрос, почему ее сыновья не могут оказаться в числе солдат, которые возвращаются домой.

Отдохнувшие и хорошо накормленные, мы были полны энтузиазма. Воодушевленные, мы маршировали при свете дня по открытой дороге. Мы закопали свое оружие на краю поля, надеясь, что если американцы захватят нас безоружными, то не станут обращаться с нами жестоко. Мы обменивались шутками и болтали о том, что будем делать, вернувшись к мирной жизни. Шмидти вдруг сказал:

– Ребята, подождите секунду. Сейчас раздадутся фанфары в честь нашего возвращения домой. Моя задница разорвется, если я не выпущу газы!

Тут его лицо стало выглядеть сосредоточенным, но вместе с газами Шмидти невольно выпустил и часть содержимого своего кишечника. Его лицо скривилось от отвращения, и из его штанов завоняло. Его пищеварительная система явно не приняла такие нововведения, как йогурт и яблочный сок. Мы едва удерживались на ногах от смеха, глядя, как он запрыгал в своих грязных штанах. Однако случившийся с ним конфуз стал хорошим уроком для остальных, которые теперь сдерживали свои позывы к выпусканию газов. После этого наш марш то и дело прерывался в течение дня, когда один за другим мы были вынуждены бежать в кусты. Однако пронырливость Шмидти спасла его от путешествия в грязных трусах, поскольку за время предыдущей части нашего пути он ухитрился раздобыть несколько пар шелковых панталон, которые собирался, вернувшись домой, подарить своей невесте. Выстирав в ручье собственные трусы и выкрутив их, он решил как раз надеть одни из панталон. Фотограф сказал:

– Не садись рядом со мной, когда захочешь посрать, пока на тебе это надето. Если я увижу твою задницу рядом с этим сексуальным бельем, я могу потерять над собой контроль!

Все четверо разразились хохотом.

Ко второй половине дня мы достигли небольшой деревеньки, которую описала нам фермерша. Идя по главной дороге и весело болтая, мы вдруг застыли как вкопанные, увидев картину перед собой. Менее чем в пятидесяти метрах перед нами американские солдаты стояли вокруг огромной толпы захваченных ими немецких пехотинцев. Короткого мгновения, на которое я и мои товарищи застыли, решая, спасаться ли бегством или сдаться, хватило, чтобы один из американских солдат заметил нас. Выхватив оружие, которое выглядело как самозарядная снайперская винтовка, он нацелил ее на нас и заорал:

– Руки вверх, ребята! Не двигаться. Война кончилась, немцы. Ваш ублюдок Гитлер сдох. Ваш рейхсфюрер вам больше не поможет. Идите сюда. Держите руки поднятыми и двигайтесь медленно.

Хотя мы сразу разобрали только отдельные фразы, такие, как «руки вверх», «Гитлер» и «рейхсфюрер», по тому, как дернулась нижняя губа американца, я гораздо лучше понял значение его слов. Американский солдат мог перестрелять нас за несколько секунд. «Вот как закончилась война для меня», – подумал я. Осторожно подняв руки, мы подошли к американцам. Пока нас обыскивали, ища оружие, я окинул опытным взглядом американскую снайперскую винтовку. Она выглядела сделанной по последнему слову техники достаточно прочной, но я был удивлен, что ее оптический прицел крепился справа.

Другой американский солдат подтолкнул нас к остальным пленным:

– Сидите там и ждите лучших времен, – сказал он, цинично улыбнувшись. – Я думаю, вам предстоят долгие каникулы в России.

Значение его слов вдруг поразило нас. Военный художник шепнул:

– Проклятие, они собираются сдать нас иванам. Нам нужно смываться, иначе так и будет.

В это мгновение на дороге появился американский джип и два эсэсовских грузовика марки «Мерседес», за рулем которых сидели солдаты СС. Машины остановились перед пленными. Нас, оказавшихся ближе других к грузовикам, тут же загнали в их кузова. Машины двинулись в обратный путь.

– Счастливого пути, прославленные арийские герои! – закричал нам вслед один из американских солдат.

Я вдруг вспомнил эсэсовские грузовики, которые видел двумя днями ранее. Теперь стало ясно: они везли пленных к русским.

Я огляделся по сторонам. Американцы, караулившие нас, были достаточно беспечны и не слишком внимательно следили за пленными, поскольку большинство последних были крайне изнурены и покорно ждали своей участи. Они явно не знали, что будут переданы русским. Позади меня и моих компаньонов была доходившая нам по пояс стена, за которой шел заросший кустами откос. Под ним была узкая долина, за которой начинался густой лес, который мог стать идеальным укрытием для беглецов. Осторожно перешептываясь, мы решили, что должны сбежать прежде, чем прибудут следующие транспортные грузовики. Однако в то время как я, художник и фотограф были решительно настроены осуществить это рискованное предприятие, Шмидти колебался. Ему не верилось, что нас действительно передадут русским. Но все-таки мы сошлись на том, что должны бежать: раненый художник первым, за ним фотограф, за ним Шмидти, а последним я.

Адреналин ударил нам в кровь, и сердца забились быстрее. В который раз мы должны были рисковать своими жизнями, чтобы спастись. Когда показались три новых грузовика, мы воспользовались этим отвлекающим моментом, чтобы осуществить задуманное. Художник и фотограф исчезли за стеной незамеченными. Но когда я позвал Шмидти перепрыгнуть через нее, тот отказался:

– Черт, я подожду. Я не хочу больше рисковать своей задницей. Янки не могут сдать нас иванам.

Все мои попытки урезонить его потерпели неудачу. Грузовики приближались, пора было бежать. Для этого оставались считаные секунды.

– Ну и оставайся здесь, домохозяйка! – зашипел я на писаря. – Мы будем ждать тебя полчаса на краю леса.

Я перепрыгнул через стену как раз тогда, когда завизжали тормоза грузовиков. Через несколько минут я соединился с двумя другими своими товарищами, добравшимися до леса. Втроем мы прождали полчаса, но Шмидти так и не появился. Ему предстояло вернуться на родину только шесть лет спустя, после работ в свинцовых шахтах Караганды. Шмидти вернулся оттуда больным и сломленным человеком.

Я и мои компаньоны направились на запад. Мы по-прежнему двигались в дневное время, но при этом делали все, чтобы не наткнуться на американские патрули. Как-то раз нам довелось идти в обход небольшой деревеньки. Сделав большой крюк, мы вдруг были атакованы людьми, худыми, как скелеты, на которых были лишь обрывки одежды. Между ними и нами завязалась жестокая драка. Но, к счастью, нападавшие были столь слабы, что мы смогли отбиться от них, не получив серьезных ран, стоя спиной к спине и нанося удары кулаками по истощенным телам и лицам. Правда, в этом «рукопашном бою» мы потеряли большую часть своей поклажи, которую атаковавшим все-таки удалось сорвать с нас. Странное нападение закончилось так же внезапно, как и началось. Словно злые духи, люди, похожие на скелеты, исчезли в кустарниках. С трудом переводя дух, мы стояли озадаченные, ища разгадку этого странного происшествия. В итоге мы сошлись на том, что это, должно быть, были вырвавшиеся на свободу обитатели психиатрической лечебницы. Только через несколько месяцев я узнал, что мы столкнулись с бывшими узниками немецкого концентрационного лагеря, которые сбежали от охранников и занимались грабежом в окрестностях. Случайно услышав об этом, я ощутил странную смесь вины и убежденности, что я и мои товарищи все равно должны были защищать себя.

На следующий день после нападения мы достигли города Линц, который был буквально наводнен беженцами. Там мы сумели пристроиться в кузов переполненного грузовика «Опель Блиц», но после того, как мы отъехали от города на несколько километров, наше путешествие вдруг закончилось на американском дорожном контрольно-пропускном пункте.

Все, кто находился в грузовике, были выстроены вдоль дороги и подверглись обыску, на этот раз крайне тщательному. Американцы забрали все, что приглянулось им в качестве сувениров. По приказу раздраженного сержанта все мужчины оголили свою грудь, чтобы американские солдаты могли проверить, нет ли у них татуировки под мышкой, которая наносилась эсэсовцам[20].

После этого мы должны были ждать, сидя на краю дороги. До конца дня все мужчины призывного возраста, двигавшиеся по этой дороге, останавливались и обыскивались. После чего им приказывали присоединиться к остальным дожидавшимся своей участи. Вечером всем задержанным, которых теперь было уже более сотни, приказали залезать в грузовики, которые повезли нас обратно на железнодорожную станцию в Линце. Там нас затолкали в вагоны для перевозки скота. В ту же ночь мы были доставлены в фильтрационный лагерь под Мауэркирхеном. Десятки тысяч бывших солдат Вермахта были собраны там под открытым небом. Но американцы вскоре осознали, что не смогут обеспечивать питанием такую огромную массу людей. Поэтому всего два дня спустя они начали отпускать раненых, которые могли идти. В этой неразберихе я и фотограф, утверждавший, что мы все трое из одной деревни, были отпущены вместе с раненым художником, чтобы мы могли оказывать ему помощь в пути.

Из Мауэркирхена нас на грузовике довезли до Гармиш-Партенкирхена и высадили на железнодорожной станции. Мы были свободны! Мы снова могли сами распоряжаться собственными жизнями, даже если еще не до конца это осознавали. Нашей первой задачей было поместить художника в госпиталь. Сделав это, мы собрались отправляться домой. Мы увидели, как от станции отходил переполненный поезд: люди сидели даже на крышах вагонов и стояли на подножках. Я вглядывался в состав, не веря своим глазам. На крыше последнего вагона сидел Викинг! Он тоже потерял дар речи. Мы узнали друг друга абсолютно одновременно. Викинг помахал мне и, приложив правую руку к своей кепке (на которой, что удивительно, по-прежнему красовалась кокарда с эдельвейсом), в последний раз по-военному поприветствовал меня. Инстинктивно я сделал то же самое и продолжал смотреть на поезд, пока тот не исчез из поля зрения. Мне больше никогда не было суждено встретиться с Викингом, но я не позабыл его.

Через несколько часов я стоял около родительского дома в небольшой деревеньке под Миттенвальдом. Все дома вокруг выглядели настолько тихими и спокойными, что, казалось, они проспали всю войну. Было 5 июня 1945 года. Йозеф Оллерберг прошел через ад и уцелел, оставшись практически невредимым. Невредимым в физическом плане. Но мое сердце стало израненным и огрубевшим. Пережитая мной война навсегда осталась со мной.

Эпилог

За горами забрезжили первые лучи рассвета. Я пришел в себя от тяжелых воспоминаний и вдруг осознал, что сжимаю указательный палец своей правой руки. Тот самый палец, который принес смерть такому огромному количеству врагов. Я стал задавать себе вопросы, которые задавал много раз прежде. Было ли правильным делать то, что сделал я? Был ли у меня какой-то другой выбор в тех обстоятельствах? Была ли какая-нибудь разница между моей собственной борьбой за выживание и такой же борьбой со стороны убитых мною врагов, которые оказались в такой же ситуации и подчинялись тем же беспощадным законам войны? Это были вопросы, на которые младшему капралу никогда не суждено найти ответов. У рядовых пехотинцев не было выбора. Им оставалось только либо сражаться, либо погибнуть.

Я вдруг почувствовал прохладу утреннего воздуха. Я вернулся в свою постель и решил попробовать хоть ненадолго заснуть. Я лежал, а в моей голове крутились стихи, написанные кем-то из моих безызвестных товарищей на обратной стороне листка с донесением:

«У этих бойцов на форме

Черный орел с желтым клювом,

У этих бойцов на лицах

Морщины лет в двадцать неполных.

Но эти бойцы не из тех,

Кто распускает слюни.

Пожимая друг другу руки,

Они остаются безмолвны.

Вернувшись с войны, другие

За чаркой хмельною станут

Рассказывать, привирая,

Как бились с противником злым.

Но тот, кто с винтовкой снайперской

Свой долг выполнял неустанно,

Не скажет и лучшему другу

О том, что навеки с ним.

У этих бойцов на форме

Черный орел с клювом желтым.

Их не страшит Судный день.

Судный день свой они пережили.

Они видели ад на Земле,

Дыханьем войны обожженной.

Они просто служили Родине —

Как могли, как их научили».

Бруно Сюткус. Железный крест для снайпера

Предисловие автора

Я был снайпером Вермахта, и эта книга написана на основании моего личного опыта. Моя задача состояла в том, чтобы уничтожать вражеских снайперов и выполнять прочие задания подобного рода. Кроме того, я поступал в распоряжение командиров разных рот, которые использовали меня в разных целях. Быть снайпером и постоянно находиться на передовых участках линии фронта и на ничейной земле – очень опасное дело. От снайпера всегда ждали многого. Я выполнял приказы тех, кто был старше меня по воинскому званию. От моей меткости часто зависела жизнь моих боевых товарищей.

В общем, снайпер не сам ищет свою жертву, а отправляется согласно приказу на тот участок фронта, где требуется устранить одну или несколько конкретных целей. Снайпера обычно сопровождал наблюдатель, который помогал ему и был свидетелем выполнения боевого задания или заявки. Такие заявки записывались в снайперскую книжку и в моем случае заверялись адъютантом командира батальона.

Таким образом, я помогал моим товарищам отбивать многочисленные атаки советских войск. На фронте отсутствуют правила цивилизованного общества, там действуют лишь правила войны. Я прошел через все ужасы войны, многое повидал и испытал и многое не смогу забыть никогда. Хотя с той поры прошло не одно десятилетие, я нередко просыпаюсь в холодном поту, когда мне снится, что я снова оказался на передовой. Война оставила ужасный след в сердцах людей, и современное поколение не понимает, что пришлось выдержать тем, кто воевал.

От издателя (из немецкого издания)

В основу этой книги лег дневник, который Бруно Сюткус вел в дни войны. Она содержит отрывки из его снайперской книжки, в которую он заносил выполненные им боевые задания. Эти отрывки подлинны и являются частью истории Второй мировой войны. На счету у автора 209 убитых вражеских солдат, это подлинная цифра, не вызывающая никаких сомнений. Сюткус провел лишь полгода на Восточном фронте. Ввиду такого короткого срока его можно считать одним из самых успешных снайперов Вермахта.

Список его реальных успехов мог быть еще внушительнее. Его ранние жертвы не были официально подтверждены, а первые записи в его снайперской книжке появились лишь 2 июля 1944 года. В записях 12–13 июля 1944 года пять заявок были выполнены, но не подтверждены. Помимо Железных крестов 1-го и 2-го класса, Сюткус был награжден редким знаком «Снайпер», причем высшей степени. Хотя он был простым солдатом, его имя упоминалось в сводке Вермахта.

Целью этой книги не является описание боев, в которых участвовал 196-й гренадерский полк. В ней рассказывается об индивидуальном военном опыте, о событиях, увиденных глазами снайпера. После бегства в Литву автор подвергался преследованиям советских властей, был пойман, подвергнут пыткам и сослан на долгие годы в Сибирь. Там он выжил, несмотря на тяжелый труд. Он не раз счастливо избегал смерти от рук пособников безжалостного советского режима, выдержал угрозы расправиться с ним, после того как отказался стать шпионом в Западной Германии и работать в пользу советской разведки. Против собственной воли он несколько десятилетий прожил в Советском Союзе. Лишь после падения коммунистической системы ему удалось вернуться в Германию. Эта книга – уникальная и трагическая история немецкого пехотинца, воевавшего в годы Второй мировой войны.

Часть 1

Детство в Восточной Пруссии

Я родился 14 мая 1924 года в Танневальде в округе Шлоссберг в Восточной Пруссии. В 1928 году мои родители, скромные батраки поместья Арно Бремера, переехали из Танневальде в Фихтенхоэ. Эта деревня находилась прямо на границе с Литвой. Граница проходила по реке Шешуппе. Одна ее сторона относилась к Германии, другая к Литве.

Я появился на свет на территории Восточной Пруссии, и мои родители-литовцы не стали регистрировать меня в Литве, что позволило бы мне обрести литовское гражданство. Мое рождение зарегистрировали в Германии, в Шилльфельде / Шлоссберге, однако согласно германскому семейному праву меня нельзя было записать немцем, потому что мой отец не был немцем. Так что, несмотря на то что я родился в Восточной Пруссии, немецкого гражданства я автоматически получить не мог. Таким образом, я вырос человеком без гражданства, жившим на земле Третьего рейха. Мой отец был незаконным сыном прусского помещика, что впоследствии сильно осложнило мои жизненные обстоятельства.

Моим родным домом был Фихтенхоэ, и я очень привязался к этому месту. Родители с раннего детства приучили меня к труду, и я трудился в меру моих скромных сил. Мне было поручено заботиться о четырех десятках кроликов. Кроме того, мне нужно было собирать сено и траву и кормить их. Поскольку мать днем работала в поле, в мои обязанности входила помощь по дому – заготовка травы для гусей и уток, уход за свиньями. Меня, как и других детей, привлекали также к сбору урожая зерновых. Мы следили за тем, чтобы потери колосьев на поле были минимальными.

Жатва осуществлялась в хорошую погоду. Мальчишкам поручали работу в овинах. Сельскохозяйственный инспектор заранее просил директора сельской школы освободить часть учеников от занятий, чтобы помочь взрослым при сборе урожая. Мы охотно участвовали в полевых работах. Это было лучше, чем сидеть на занятиях, где наш учитель Визариус, отставной офицер, сурово заставлял нас грызть гранит науки и за малейшие провинности наказывал розгами. Нет необходимости утверждать, что в классе всегда стояла гробовая тишина. Визариус воспитывал нас в духе национальной гордости. Я часто не успевал сделать домашнее задание, и меня оставляли в классе после уроков, в то время как мои одноклассники отправлялись по домам. Только после того, как я справлялся с заданием, учитель отпускал меня. Одноклассники часто дразнили меня и обижали из-за моего малого роста. Я нередко приходил домой в слезах, и мать ласково утешала меня. Позднее, когда стал старше, я научился давать отпор обидчикам.

Мне нравилось помогать взрослым при сборе урожая. За работу на ферме я получал 80 пфеннигов в день. Мне удавалось в совокупности заработать около десяти рейхсмарок. Эти деньги я отдавал матери, которая открыла на мое имя счет в банке. Летом я отправлялся вместе с отцом в лес собирать ягоды и грибы. Но больше всего я любил ловить рыбу в Шешуппе. Я был удачливым рыболовом. Поздно вечером я закидывал донки, а по утрам собирал богатый улов – многочисленных щук и угрей. Мы продавали рыбу герру Гланерту, хозяину гостиницы в Моосбахе. Я также неплохо зарабатывал, продавая ягоды и грибы.

Осенью мы также продавали гусей или свиней. Мать понемногу откладывала деньги на мой счет. В 1943 году, когда меня призвали на воинскую службу, я был обладателем суммы в 1238 рейхсмарок. Я сохранил на память эту сберегательную книжку. В десятилетнем возрасте я, как и остальные дети, вступил в юнгфольк. Из накопленных на моем счету денег мать купила мне форму, которой я тогда очень гордился. В детстве я каждую осень работал у фермера в Фихтенхоэ, помогал выкапывать картофель, за что получал одну рейхсмарку в день. Кроме того, хозяин кормил меня пять раз в день. По вечерам мы собирали яблоки и груши в его саду, часть которых он разрешал забирать с собой. Позднее, когда началась война и многих молодых мужчин забрали в армию, фермерские жены часто просили меня помочь в сезон сбора урожая. Проработав весь день на поле, вечером я допоздна, порой до трех утра, помогал на жатве зерновых. Девушки перевязывали снопы и ставили их вертикально для просушки. За эту работу платили пять рейхсмарок. Помимо этого, жены фермеров выставляли угощение и как-то раз нам даже подали шнапс. Мы пели за столом песни, после чего я отправлялся часа в четыре утра домой и как убитый валился спать.

После восьми лет обучения, в марте 1938 года, в возрасте четырнадцати лет, я закончил государственную школу. В этом возрасте мы переходили из юнгфолька в ряды гитлерюгенда. Теперь у нас с матерью время от времени вспыхивали ссоры. Каждое воскресенье мне приходилось ходить в город Ширвиндт на заседания местной организации гитлерюгенда. Мать настаивала на том, чтобы я посещал католическую мессу в церкви Шилльфельде, но у меня никогда не было для этого времени из-за моей общественной работы. Меня вскоре избрали шарфюрером, командиром отряда.

В 1940 году я стал работать на ферме Арно Бремера. Сельскохозяйственных работников не хватало, потому что мужчин в массовом порядке призывали в армию. Вскоре я научился разным видам сельскохозяйственных работ. Примерно в то же самое время заболел отец, и герр Бремер попросил меня выполнять его работу. Мне поручили уход за четырьмя лошадьми. Их нужно было чистить и кормить. Приходилось очень рано вставать. Я сильно недосыпал, и по утрам мать с великим трудом будила меня. Я очень уставал, работая порой по одиннадцать часов в сутки. Приходилось пахать, бороновать и жать. В детстве я не был маменькиным сынком и быстро привык к тяжелой крестьянской работе, что позднее сильно пригодилось мне, в том числе и на фронте. Тяготы службы не мучили меня так сильно, как остальных.

В 1940 году я получил удостоверение личности иностранца, проживающего в Третьем рейхе. Этот документ давал мне право жить в Шлоссберге как лицу без гражданства. В 1941-м было удовлетворено мое ходатайство о предоставлении мне национального статуса. Я стал натурализовавшимся немцем и получил свидетельство, в котором моим местом жительства значился Фихтенхоэ / Шлоссберг. Впервые в жизни я стал обладателем документа, официально удостоверившего дату моего рождения. Я передал копию этого документа в призывной пункт Вермахта в Гумбиннене и через пару лет был призван на военную службу. Я оставил себе на память удостоверение личности иностранца, поскольку был не обязан сдавать его.

22 июня 1941 года разразилась война между Третьим рейхом и Советским Союзом. Поскольку мы жили на самой границе, то видели, как части Вермахта перешли на другой берег реки, на землю Литвы. Красная Армия начала отступление, однако границу между Германией и Литвой продолжали охранять. Там стояло много пограничных столбов. Я прекрасно знал местность и поэтому пересекал границу, когда хотел, соблюдая, однако, осторожность. Для перехода границы нужно было находить безопасное место и уметь сливаться с природой, маскироваться. Я любил природу и мог легко прятаться в лесу. Это помогало мне вовремя замечать пограничный пост. Литовцам, жившим на другом берегу реки, не хватало таких вещей, как зажигалки и кремни для них, пемза и тому подобного. На это был большой спрос. Я покупал такие вещицы в Ширвиндте или Шилльфельде и контрабандой приносил их в Литву, где менял на ветчину, колбасу, масло и гусей. Продуктов в Германии не хватало – там ввели жесткое рационирование. Я обычно переходил реку после полуночи, стараясь не привлечь внимания пограничников и таможенников. Волновался я так сильно, что слышал собственное сердцебиение. Я рано научился подавлять в себе страх и развил умение точно запоминать окружающую местность. Это также сослужило мне хорошую службу в будущем, когда я стал снайпером, которому нужно иметь блестящую память и прекрасно ориентироваться на местности. Малейшая невнимательность может стоить ему жизни.

Восемнадцатилетних юношей – мне исполнилось восемнадцать 14 мая 1942 года – переводили на торжественной церемонии из гитлерюгенда в ряды СА (штурмовых отрядов). Поскольку шла война, членам СА было положено проходить военную подготовку. Я подлежал призыву в 1942 году, но одним жарким летним днем я напился очень холодной, почти ледяной воды и в конечном итоге заработал себе двустороннюю пневмонию. Мой хозяин-работодатель попросил для меня отсрочку от призыва в ряды Вермахта на год, и его просьбу удовлетворили. Моя военная подготовка продолжилась в СА. На соревнованиях по стрельбе я показал высокие результаты, чем вызвал к себе расположение штурмфюрера Зоммера и удостоился его похвал как хороший стрелок. Мне выдали мелкокалиберную винтовку с большим запасом зарядов. Я получил разрешение взять ее с собой, чтобы дома попрактиковаться в стрельбе. В свободное время я стрелял по воробьям, которых в округе было великое множество. Они настолько напугались выстрелов, что потом поспешно улетали при одном моем появлении. Мне приходилось приближаться к ним тайком, чтобы выбрать удобное место для стрельбы. За воронами охотиться было труднее, однако практические навыки быстро позволили мне достичь значительных успехов в охоте за ними.

Я становлюсь солдатом

В июле 1943 года почтальон принес мне призывную повестку прямо на поле, где я трудился. Я сразу же бросил работу и отправился прямиком на ферму. Это был мой последний рабочий день в Фихтенхоэ. На следующее утро родители проводили меня до небольшой железнодорожной станции в Дористале, где я попрощался с ними. Мать сказала мне:

– Бруно, прошу тебя, не забывай Бога, и тогда он будет милостив к тебе. Я буду каждый день и ночь молиться за тебя, за твою жизнь, которая теперь у него в руках. Я знаю, что ты должен стать солдатом, тут уж ничего не изменить. Выполняй только свой долг и не забывай, что у вражеского солдата тоже есть мать и жена и, может быть, дети, которые ждут его возвращения так, как я жду тебя.

Я сел в поезд, поцеловал мою дорогую мать, не зная, увидимся ли мы еще когда-нибудь. Ей было трудно расставаться со мной, потому что я был ее единственным сыном. Поезд увозил меня в туманное будущее.

22 июля 1943 года я попал в 22-й резервный мотопехотный батальон в Гумбиннене в Восточной Пруссии. Началась моя солдатская жизнь. Признаюсь честно, мне не нравилась строевая подготовка.

В Гумбиннене я принял присягу на верность фюреру, Адольфу Гитлеру. Во вторую неделю службы мы стали учиться стрелять боевыми патронами. Каждому выдали по пять штук. Нужно было стрелять в круглую мишень из двенадцати концентрических кругов. Тогда мы в первый раз стреляли из винтовок. С первого выстрела я попал в десятый круг. Чуть приподняв винтовку, я второй пулей попал в одиннадцатый номер. Последние три попали в двенадцатый. Проходивший мимо меня командир батальона отметил мои результаты. Мне выдали еще пять патронов, чтобы повторить стрельбы. На этот раз все пять пуль попали в двенадцатый. Командир спросил меня, где я учился стрелять. Я ответил, что на занятиях военной подготовки в СА я выполнял все зачетные требования и был награжден значком отличника стрелковой подготовки. Две недели спустя мне предоставили недельный отпуск за успехи в стрельбе, что стало предметом зависти моих товарищей. Меня довезли до дома на армейской машине, потому что Фихтенхоэ находился недалеко от Гумбиннена.

В конце июля 1943 года мы сели в товарный состав, затянутый камуфляжем, и ночью направились на учебную подготовку в полевой батальон, дислоцировавшийся в России. Днем мы занимались боевой подготовкой, а по ночам охраняли железнодорожную ветку Минск – Орша, излюбленную цель местных партизан. Однажды я заснул на посту. Когда я проснулся, то не обнаружил своей винтовки. Ее забрал дежурный фельдфебель, отправивший меня к командиру охраны. Тот, в свою очередь, отправил меня на гауптвахту. Меня заперли в погребе. Я испытал стыд за мой проступок. Днем фельдфебель и два рядовых отвели меня в штаб роты. Обер-лейтенант Браун объяснил мне серьезность моего проступка и ту опасность, которой я подвергал себя и моих товарищей. Он решил ограничиться устным выговором и отпустил меня. Однако в наказание мне пришлось вымыть пол в штабном коридоре.

В учебной роте первое занятие по стрелковой подготовке с боевыми патронами я провел в присутствии обер-лейтенанта Брауна и батальонного фельдфебеля. Со ста метров я четыре раза попал в двенадцатый круг и один раз в одиннадцатый. Затем мне пришлось выпустить пять пуль в замаскированную мишень: три раза я попал в двенадцатый круг и два раза в одиннадцатый. В учебной роте я задержался ненадолго. Через месяц меня перевели в снайперскую школу в литовский город Вильнюс. Школа располагалась в казармах неподалеку от собора Св. Петра и Павла. Здесь же размещалось военное училище, в котором готовили офицеров. Наши учебные курсы продолжались с 1 августа по конец декабря 1943 года.

Нам показали трофейный русский фильм, из которого мы уяснили, что нужно для того, чтобы овладеть профессией снайпера: учиться прицеливаться, определять правильное расстояние до цели, правильно окапываться, умело маскироваться и тому подобное. За пять месяцев мы усвоили в малейших подробностях то, что постоянно должен помнить снайпер, чтобы засечь врага, прячущегося в естественном природном окружении, и не дать ему обнаружить себя. Инструкторы у нас были опытные. В сельской местности они учили нас распознавать цель, передавать информацию, оценивать расстояние и стрелять по движущейся цели. Я особенно преуспел в последнем. За те пять месяцев я отлично усвоил, что нужно делать, чтобы выжить на поле боя. В конце курсов всем тем, кто получил квалификационные удостоверения, выдали снайперские винтовки с телескопическим прицелом, бинокль и камуфляжную куртку. Я тоже получил удостоверение об окончании снайперской школы. Меня предупредили, чтобы я никогда никому не отдавал свою винтовку.

В начале января 1944 года я вернулся в полевой батальон в Коломею, что недалеко от железнодорожной ветки Минск – Орша. Там царило оживление, потому что наш батальон загружался в поезд. Ему предстояло влиться в состав 196-го гренадерского полка 68-й пехотной дивизии «Берлин – Бранденбург». В настоящее время он находился на переформировании в Дебице близ Кракова. Мы должны были проехать через всю Польшу. Нам приходилось часто делать остановки – ждали, пока отремонтируют железнодорожное полотно, взорванное партизанами.

В Дебице после переформирования я попал снайпером во 2-й батальон 196-го гренадерского полка. Я получил еще один трехнедельный отпуск и отправился домой. Когда отпуск закончился, я вернулся в свою часть. Произошло новое переформирование, и в Тарнополе я попал в 68-ю дивизию. Там шли тяжелые бои. Поезд остановился на окраине Тарнополя, потому что русские танки прорвали линию фронта и окружили город. Из штаба дивизии поступил приказ – наш батальон должен вернуться в Мезериц, в учебный лагерь под Франкфуртом-на-Одере, до новых распоряжений. В 68-ю пехотную дивизию «Берлин – Бранденбург» входили 169, 188 и 196-й гренадерские полки, 168-й артиллерийский полк, 168-я разведывательная часть, 168-я противотанковая часть и части снабжения, которые должны согласно уставу входить в состав пехотной дивизии.

В 1941 году, когда началась война с Россией, дивизия дислоцировалась на востоке и участвовала в боях под Черкассами, Полтавой и Харьковом. В первом полугодии 1942 года она воевала под Изюмом, а с осени того же года и по начало 1943 года – под Воронежем. Весной 1943 года дивизия находилась в окружении под Обоянью и Сумами. Она также участвовала в летнем наступлении под Курском.

Зимой 1943 года дивизия воевала бок о бок с 1-й танковой дивизией СС «Адольф Гитлер» под Киевом, Житомиром и Радомышлем. В феврале и марте 1944 года дивизия прошла переформирование в учебном центре в Дембе. Оттуда боевую группу бросили в бои под Ковелем. Пока мы находились в Мезерице, на Одере, большая часть 68-й дивизии участвовала в боях под Тарнополем, где попала в окружение и понесла огромные потери. Тем не менее нашим солдатам удалось вырваться из котла. В результате произошло новое переформирование. Я получил приказ явиться во 2-й батальон 196-го полка.

Нас отправили на фронт, где мы должны были сменить сильно потрепанную в боях на Западной Украине венгерскую часть. Днем мы добрались до сборного пункта и замаскировались, чтобы остаться не замеченными вражеской авиационной разведкой. Мы находились в окрестностях Лемберга (Львова), где 68-я пехотная дивизия вошла в состав венгерской 1-й армии. Наконец дело дошло до серьезных боев, и я часто вздрагивал от грохота тяжелых артиллерийских орудий и нескончаемых пулеметных очередей. Когда стемнело, мы двинулись вперед, пройдя мимо сожженного русского танка, от которого густо тянуло горелой человеческой плотью. Он прорвался на наши позиции и был подбит из панцерфауста. Земля была усеяна мертвыми телами немцев, русских, венгров. Трупы какое-то время пролежали под солнцем и успели разложиться. Мы заняли позиции венгерской части, которые ушли, не стали хоронить своих убитых.

Враг заметил передвижения на нашем участке передовой и обрушил артиллерийский огонь на наши позиции. Неподалеку от нас находилось крестьянское подворье, где мы установили миномет. Неожиданно возле минометного расчета разорвался вражеский снаряд. Одному солдату оторвало голову, другому осколком распороло туловище от груди до паха. Мы занимали наш участок всего два часа и потеряли уже двух человек. Я подумал было, что стоит прикрыть тела погибших соломой, но испугался, не желая угодить под обстрел, и по возможности быстро, но так, чтобы это не показалось трусостью, покинул место трагедии.

В десять часов обстрел прекратился, и русские атаковали нас силами пехоты и танков. Это была разведка боем, призванная нащупать слабые места в нашей линии обороны. Многие наши солдаты открыли огонь по врагу с расстояния 500–600 метров, главным образом от испуга. Однако следовало подпустить противника ближе, на расстояние около 200 метров, чтобы более эффективно отразить атаку. Мне еще раньше приходилось подавлять в себе страх. Конечно, я думал об убитых солдатах и вспоминал слова, которые мать сказала мне на прощание, ее просьбу воздержаться от убийства, но ведь у меня был долг солдата. Мы были солдатами, и у нас не оставалось никакого выбора, нужно стрелять, чтобы самому не быть убитым.

Среди русских пехотинцев я заметил какого-то офицера азиатской наружности, который пистолетом подгонял своих подчиненных вперед, к нашим окопам. Я выстрелил в него. Потом продолжил стрельбу и каждый раз точно попадал в цель. Вражеская пехота была вынуждена прекратить наступление и стала искать безопасное место. Каждый, кто продолжал стоять или двигался вперед, сразу замертво падал под нашими пулями. Комиссары остались сзади своих солдат и гнали их вперед под наш прицельный огонь. Я брал комиссаров на мушку и убивал одного за другим. Когда русские командиры заметили, что политруков больше не осталось, они повернули войска назад и вернулись на свои позиции. Наступление противника на нашем участке было успешно отбито.

Затем вражеские танки и пехота атаковали нашу соседнюю роту. Мы усилили огонь по русской пехоте, чтобы отсечь ее от танков. Перед атакой мне было выдано 120 патронов. Теперь мне уже требовалось пополнить запас. Мои расходы боеприпасов во время наступления противника не были документально зафиксированы. Между тем я заметил, что многие мои товарищи как сначала установили прицел на расстояние 600 метров, так и забыли сменить его до дистанции в 100 метров.

Немецкий снайпер с винтовкой Mauser ZFK98k

Сначала мое присутствие в рядах снайперов оставалось без внимания остальных солдат. Только после того, как я начал понимать, каких успехов может достичь снайпер и как много от него зависит, и проявил первые успехи, отношение ко мне моих товарищей изменилось. Враг, конечно же, заметил, что на участке передовой прямо перед ним действует снайпер, и стал передвигаться более осторожно. Я уничтожил уже довольно много вражеских солдат, но сильно беспокоился из-за того, что русские засекут мое местоположение. Прежде всего я осматривал окружающую местность и определял расстояние до позиций противника. Ширина ничейной земли составляла примерно 500 метров. Где-то впереди затаился и удачно замаскировался русский снайпер. Он хорошо просматривал наши позиции и убил немало наших солдат. Окопы иванов находились на расстоянии примерно 10–15 метров друг от друга. На нашем участке каждого пехотинца отделяло от его товарища расстояние в 70 метров. Наши потери личного состава не возобновлялись, и поэтому у нас скоро стало много пустых окопов. Тем не менее линию фронта нужно было удерживать любой ценой.

Мои первые 52 победы в качестве снайпера

Мы окопались под Слободкой-Лесной. На рассвете 8 мая 1944 года я рассматривал в телескопический прицел винтовки окружающую местность. В трехстах метрах впереди, там, где я заметил тайное укрытие русского снайпера, мне, похоже, удалось разглядеть следы сапог в траве. Он оставил их в том месте, где отдыхал, и снова занял свое лежбище. На нем были камуфляжная куртка и маска. Справа от него находился невысокий холм с развалинами разрушенного дома. Это место как магнитом притягивало меня, и относительно него я постоянно определял местоположение солнца. Примерно в полдень я заметил там какое-то движение и засек блеск какого-то предмета. В развалинах, в погребе, оказался пост русского артиллерийского наблюдателя. При помощи стереотрубы они хорошо просматривали наши траншеи и могли точно наводить на них огонь своих орудий. При последующем наблюдении я обнаружил замаскированное снайперское гнездо, в котором отметил легкое движение. В одном месте ход сообщения был выкопан слишком мелко и плохо замаскирован. Его можно было обнаружить без особых усилий. Я заметил, как русские солдаты спускались в погреб. На расстоянии 500 метров от меня два человека, судя по форме, старшие офицеры, прошли по упомянутому мной ходу сообщения. Я подстрелил одного из них. Второй был, видимо, потрясен случившимся и остался на месте. Я быстро перезарядил винтовку и застрелил и его.

Немецкий снайпер в бою

Обнаруженный мной русский снайпер установил мое местонахождение по этим двум выстрелам. Он немного повернулся, чтобы выстрелить в меня, но я оказался проворнее и попал в него в то самое мгновение, когда его пуля просвистела над моей головой. Я начал свою снайперскую книжку 2 июля 1944 года и 8 июля выполнил одну заявку (1-ю).

Заявка №: 1

Дата: 8.5.1944

Место: Слободка-Лесная, 6-й участок 196-го гренадерского полка

Результат: Сюткусу было приказано выявить вражеских снайперов и вывести из строя одного из них. Дальность – 600 метров.

Свидетели: лейтенант Вальтер, адъютант командира батальона.

9 мая 1944 года в Слободке-Лесной 7-й участок 196-го полка был обстрелян точным минометным огнем противника. Мне было очень трудно разглядеть русские траншеи. Я забрался на дерево и увидел на расстоянии 300 метров хорошо подготовленные и укрепленные позиции советских войск, где находилось большое количество живой силы. Мне также удалось заметить танки и противотанковые орудия. Я терпеливо дождался того момента, когда покажется вражеский офицер. Долгое ожидание оправдало себя – по траншее двинулся офицер в щеголеватой форме, которого я тут же подстрелил. (2-й) Затем я попал в еще одного. (3-й)

Заявка №: 2

Дата: 9.5.1944

Место: Слободка-Лесная, 7-й участок 196-го гренадерского полка

Результат: Сюткусу было приказано выявить вражеский минометный расчет и вывести из строя одного из русских. Дальность – 300 метров.

Свидетели: лейтенант Вальтер, адъютант командира батальона.

Русские открыли огонь по дереву, на котором я сидел, и мне на какое-то время пришлось оставаться на прежнем месте – спуститься сразу я не мог. Мой наблюдающий, адъютант командира батальона лейтенант Вальтер, подтвердил истинность обеих заявок, и я смог сообщить в 7-ю роту и во 2-й батальон о направлении ожидаемого наступления противника. Позднее меня ранило осколком выпущенного из миномета снаряда, и я на какое-то время был выведен из строя. На передовую я вернулся лишь 2 июля 1944 года.

С моей позиции на левом фланге 7-й роты 196-го полка на дороге Слободка-Лесная – Хлобысчин-Лесной в полдевятого вечера с расстояния 250 метров я подстрелил русского солдата, копавшего себе стрелковую ячейку. (4-й) Свидетелем был унтер-офицер Хоффман.

3 июля 1944 года на том же отрезке дороги я получил приказ прибыть в расположение 5-й роты 196-го полка, с позиций которой, как считалось, у меня будет лучший обзор вражеских траншей. Противник занимал подлесок, из которого совершал многочисленные вылазки на наши позиции, чтобы заставить нас отступить. Я никак не мог найти подходящее место обзора вражеских окопов и снова был вынужден забраться на дерево. Я терпеливо ждал, и в 19 часов появились русские офицеры в новой форме, очевидно прибывшие для инспекции. Они некоторое время стояли рядом и, пользуясь картой, давали какие-то указания. С расстояния 600 метров я попал одному из них в грудь. (5-й) Второй замешкался и тоже получил пулю в грудь. (6-й) Я торопливо соскользнул с дерева и еле успел избежать ураганного огня русских, обрушившегося на мой насест. Стреляли из минометов и стрелкового оружия.

Заявка №: 5 и 6

Дата: 3.7.1944

Место: между Слободкой-Лесной и Хлобысчином-Лесным, 5-й участок 196-го гренадерского полка

Результат: Сюткус отправлен на правый фланг 5-й роты для огневого контакта с противником в лесах Похаржа. Сюткус выстрелами в грудь уничтожил двух русских военнослужащих с большого расстояния на опушке Похаржа. (5-й) Время 19.00. Дальность – 600 метров. (6-й) Время: 19.00. Дальность – 500 метров.

Свидетели: ефрейтор Кюллер.

На следующий день русские через громкоговорители обрушили на нас поток пропагандистских призывов примерно такого типа: «Немецкие солдаты! Бросайте оружие! Война вами проиграна. Гарантируем жизнь и впоследствии возвращение домой из плена». Ко мне лично они были не так вежливы, назвав меня «кровожадным фашистом, который может не рассчитывать на пощаду». Очевидно, мои меткие выстрелы так действовали им на нервы, что они приказали своим снайперам, одному за другим, уничтожить меня. Однако я всегда интуитивно чувствовал и неизменно угадывал, где они прятались. Я физически чувствовал те мгновения, когда оказывался у них на прицеле. Нисколько не сомневаюсь, что лишь какие-то незначительные помехи при нацеливании мешали им пристрелить меня. Они не раз пытались обманом заставить меня показать мое местонахождение, но я не поддавался на эти уловки. Время от времени они поднимали над бруствером «куклу», манекен в офицерской форме. У него было безжизненное лицо, и я не поддался на провокацию. Иногда я сам пытался применить против русских такой же прием и стрелял в них, если они выдавали себя, реагируя на мой обман. Если я старался убивать вражеских офицеров, то русские проявляли торопливость и стреляли в нас, не разбирая званий. В наших передовых траншеях от снайперских пуль солдат погибло больше, чем от огня русских орудий и минометов. В отдельных местах расстояние от наших позиций до траншей советских войск составляло не более 200 метров. Конечно, если на стороне противника кто-то осмеливался поднять голову и попадал в мою линию огня, то непременно получал пулю.

Русские снайперы поступали точно так же. Для успешных попаданий нужен был лишь достаточно мелкий окоп, дававший им возможность видеть перемещения противника. По причине успешной работы русских снайперов на рассвете 3 июля 1944 года погибло много немецких солдат.

Следующие пять побед я одержал 4 июля 1944 года на дороге Слободка – Хлобысчин. На левом фланге 7-й роты главная магистраль подвоза, проходившая по насыпи, упиралась в ничейную землю. Чтобы обезопасить действия своих патрулей, русские начали рыть глубокий и узкий ход сообщения, который вел от их позиций в лесу до укрытия за насыпью. Мне приказали помешать ведению земляных работ. Это потребовало колоссального терпения и стальных нервов. Я устроился на стратегической высоте № 376. В девять часов какой-то русский поднял голову над окопом. Хотя он был виден всего пару секунд, этого оказалось мне достаточно. Я поймал его в перекрестье прицела и выстрелил с расстояния 200 метров. Он упал. (7-й)

10 октября 1944 года в газете Верховного командования Вермахта (ОКХ) «Наша армия» появилась статья «Всем держать равнение на Сюткуса!». В ней подробно рассказывалось о моих нескольких «подвигах». Сначала шло повествование о моем седьмом по счету убитом враге.

Левее участка 7-й роты пехотного полка большевики копали на ничейной земле ход сообщения, ведущий к магистрали снабжения. Они намеревались тем самым создать защищенное место отхода для своих патрулей. Мы не могли помешать им, потому что они работали за насыпью, да и наши собственные минные поля не позволяли нам тайно подобраться к ним и воспользоваться эффектом внезапности. Так наш снайпер получил новое задание. В немецких окопах воцарилось воодушевление. Удастся ли снайперу выполнить его? Справится ли он? Потребуется недюжинная сноровка, чтобы в доли секунды правильно взять прицел и молниеносно нажать на спусковой крючок.

Наконец мы заметили над окопом руки, сжимавшие лопату. Дорогой Иван, наш снайпер увидел тебя, и теперь за свою беспечность ты заплатишь высокую цену!

Наш снайпер бесстрастно ждет подходящего момента. У него решительные черты лица, крепкие нервы и мускулы. Уроженец Восточной Пруссии с известной его товарищам бесстрастностью гарантирует, что не промахнется, когда настанет подходящий момент. Время ползет медленно. В воздух летят комья земли, отбрасываемые лопатой, однако вражеский солдат считает, что его не видно. Раздается выстрел! Пуля снайпера попадает ему в голову. Командир взвода, наблюдавший из окопа, благодарит снайпера и пожимает ему руку.

Через полчаса с левого фланга 7-й роты я произвел второй выстрел с расстояния 150 метров. (8-й) Вечером я лежал и наблюдал за русскими, копавшими траншею в 200 метрах от меня. Они установили защитный экран, который серьезно затруднял мне обзор. Однако большевики излишне уверовали в безопасность, которую им давал этот экран, и поплатились за это. Я застрелил еще трех русских солдат. (9-й), (10-й), (11-й)

Заявка №: 9,10,11

Дата: 4.7.1944

Место: дорога на Слободку-Лесную. 7-й участок 196-го гренадерского полка

Результат: Сюткус получил указание предпринять действия против русских, копавших траншею на восточной стороне дороги напротив позиций 7-й роты. Хотя его обзор был серьезно затруднен экраном, который противник установил для того, чтобы скрыть свои действия, Сюткус застрелил трех русских попаданием в голову и грудь. Дальность – 200 метров. Время 20.30–22.00.

Свидетели: ефрейтор Геплан.

Я хорошо помню эти оборонительные бои, в которых противник атаковал нас и был отброшен назад. Русские имели привычку бросать своих убитых и раненых на ничейной земле там, где они упали. Мы ожидали, что ночью красноармейцы придут, чтобы забрать их, но они так и не пришли. Раненый русский солдат лежал в 150 метрах от меня и в 120 метрах от позиций советских войск.

Естественно, я не стал стрелять в него. Мы рассчитывали, что противник пришлет спасательную партию, чтобы после наступления темноты вынести его в тыл. На следующее утро раненый оставался на прежнем месте. Он шевелился, все еще подавая признаки жизни. Мы испытывали негодование от того, что русские проявили такое бессердечие и обрекли своего товарища на смерть.

Свои следующие пять жертв я убил, к своему удивлению, 5 июля 1944 года на дороге Слободка – Хлобысчин. Я занял позицию на ничейной земле в пятидесяти метрах от нашего минного поля на участке 7-й роты. Когда в четыре утра начало светать, я засек на противоположной стороне вражеского снайпера. Он сидел на дереве. Я снял его с двух выстрелов. Убитый полетел вниз и повис на ветках. (12-й) Немного раньше русские сумели продвинуться вперед и установили пулеметное гнездо, которое было мне хорошо видно. Затем я заметил еще одного неприятельского снайпера, и мы одновременно выстрелили друг в друга. Я видел, как он уткнулся в землю в тот самый момент, когда его пуля просвистела рядом со мной. (13-й) Я также сумел уничтожить пулеметный расчет, застрелив трех человек с расстояния в 200 метров. (14-й), (15-й), (16-й)

Заявка №: 12–16

Дата: 5.7.1944

Место: дорога Слободка-Лесная – Хлобысчин-Лесной, 7-й участок 196-го гренадерского полка

Результат: предпринимая действия против русских солдат, копавших траншею, Сюткус вступил в дуэль с сидевшим на дереве русским снайпером, который прикрывал их действия. Сюткус снял его с двух выстрелов. Далее Сюткус уничтожил четырех русских на передовых позициях, заняв место в 50 метрах перед нашими траншеями, где попал под вражеский огонь. Дальность – 200 метров.

Свидетели: лейтенант Кауль.

Отдельные записи из снайперской книжки Бруно Сюткуса

Снайпер обязан держать в голове очень многое. Его оружие должно быть идеально откалибровано. Я иногда устанавливал на расстоянии ста метров небольшой ярлык с красной точкой размером меньше моего большого пальца. Затем я пытался попасть в эту точку с пяти выстрелов. Снайпер должен уметь точно определять расстояние и рассчитывать направление и скорость ветра. Важна каждая, даже на первый взгляд незначительная, мелочь. Снайпер полагается на свои способности. Ему не следует считать, что он знает все. В годы Второй мировой войны расстояние приходилось определять и на марше, и в окопе, потому что приборов для оценки расстояния тогда не было и все приходилось делать на глазок. Поиск цели предполагал доскональное изучение местности со всех сторон. Я постоянно спрашивал себя: что я вижу – естественную складку местности или маскировку? Могут ли листья пожелтеть, а трава быть помята таким, а не иным образом? Русские были великими мастерами маскировки. Снайперов они часто набирали из числа опытных таежных охотников из далекой Сибири, которые выросли на лоне природы.

Чтобы хорошо стрелять, нужно без конца практиковаться. Телескопический прицел увеличивал цель в четыре-шесть раз. Цель, находившаяся на расстоянии в 400 метров, смотрелась так, будто до нее всего 100 метров. При прицеливании снайпер слышит собственное сердцебиение. Как только цель оказывается в перекрестье прицела, нажимается спусковой крючок. Давление на него должно быть легким, чтобы не сместить линию полета пули. Требуется огромное самообладание и колоссальная уверенность в себе, чтобы точно поразить цель. Вполне возможно попасть точно в нее на расстоянии в 800 метров, однако успех более вероятен на расстоянии в 100–400 метров. Бессмысленно стрелять просто ради процесса стрельбы. Нужно убить врага, чтобы он не убил тебя.

От пуль вражеских снайперов погибло немало солдат одной из рот нашего батальона, и мне было поручено заняться этой проблемой. Моей первой задачей на этом участке передовой стало тщательное изучение местности. Мне нужно было понять, где может прятаться советский снайпер. Обычно снайпер стреляет не прямо, а под углом примерно в сорок градусов, чтобы не быть моментально обнаруженным. Также он должен иметь удобное, хорошо замаскированное укрытие, из которого можно обозревать траншеи противника. Расстояние до цели должно оцениваться как можно точнее для гарантии того, чтобы пуля не полетела слишком высоко или слишком низко. Некоторые снайперы пользовались трассирующими пулями. Это было настоящим безумием, потому что выдавало врагу их местонахождение.

Снайпер должен как можно дольше скрывать свое местоположение, например большое дерево. Маскировку следует подбирать такую, чтобы она максимально гармонировала с окружающей средой. Нужно также всегда помнить о том, что вражеский снайпер нисколько не глупее тебя, а равен тебе или даже превосходит тебя. Следует неизменно быть предельно острожным, а также сохранять самообладание. Твоя одежда не должна иметь ни одной выразительной особенности, которая дала бы повод твоему сопернику взять тебя на мушку. Самая пустяковая ошибка или небрежность может привести к фатальным последствиям. Обнаружив жертву, необходимо убедиться, что именно она является твоей целью. Затем нужно молниеносно навести на нее прицел и стрелять быстрее противника, чтобы самому остаться в живых.

У меня было пятьдесят две снайперские дуэли, и в большинстве случаев я одерживал победу, потому что вражеский снайпер ошибочно определял расстояние и выпускал пулю или слишком низко, или не делал поправку на ветер. Я уверен в том, что обладал шестым чувством, которое позволяло мне очень быстро засечь врага. Назову оружие, которым я пользовался, – винтовка ZFK98k (Цильфернрор Карабинер 98 курц – Zielfernrorh Karabiner 98 kurz) с цейссовским телескопическим прицелом ZeissAjack 4х. Огромную важность имели боеприпасы. Лучшими были югославские трофейные патроны или патроны, произведенные на немецких заводах еще до войны. Снайпер также всегда должен учитывать положение солнца и не допускать бликов, отбрасываемых стеклами полевого бинокля. У меня была особая камуфляжная куртка, такие выпускались специально для снайперов. Она была землисто-бурого цвета с более светлыми разводами. При необходимости ее можно было носить, вывернув изнанкой наружу. У куртки имелся капюшон; в ней было удобно лежать, заняв боевую позицию.

За винтовкой надлежало тщательно ухаживать. Она должна всегда быть чистой и хорошо смазанной ружейным маслом. От нее зависит твоя жизнь. Винтовку нужно подвешивать и хранить таким образом, чтобы она не упала и не получила механических повреждений. Она должна неизменно находиться в исправном состоянии, чтобы на нее можно было положиться в любое время, зная, что она не подведет.

Моим непосредственным начальником был командир батальона. Он отправлял меня в ту или иную роту, и после выполнения заданий я должен был каждый раз докладывать ему о них.

Я убил четырех следующих вражеских солдат 6 июля 1944 года в Луна-Шнайзе, на опушке леса севернее Мадьярен-Шлюхта. Я отправился туда вместе с двумя солдатами из 5-й роты. Мы пошли на разведку в этот лес, чтобы выяснить, нет ли там русских. Нужно было также выяснить, не роет ли там противник траншеи. При выполнении этого задания мы были замечены русским часовым. Мне пришлось застрелить его. (17-й) Вскоре я убил еще одного вражеского солдата, собравшегося перейти опушку леса. (18-й)

Заявка №: 17,18

Дата: 6.7.1944

Место: Луна-Шнайзе близ Мадьярен-Шлюхта. 5-й участок 196-го гренадерского полка

Результат: в 05.0 °Cюткус вместе с двумя свидетелями отправился в лес перед нашими позициями и выстрелом в голову уничтожил вражеского часового возле Луна-Шнайзе. Сюткус также подстрелил второго русского, привлеченного выстрелом и собиравшегося перейти опушку. Дальность – 300 метров.

Свидетели: унтер-офицер Герцель, ефрейтор Мюллер.

В статье газеты «Наша армия» это описывалось так:

«Каждый вечер, с наступлением сумерек, русские направляются к главной магистрали снабжения. Сегодня они появляются снова. Сначала невозможно точно определить численность отряда, намеревающегося занять этот участок. Они устанавливают наблюдательный пост и возобновляют работу. Время от времени в подлеске появляются и тут же исчезают похожие на призраков фигуры. Нужна превосходная оптика, чтобы навести на них резкий фокус. Лишь сочетание спокойствия и опытной руки позволит точно выстрелить в эти бесформенные тени. Таким образом, у нашего снайпера появляется очередное задание.

Он внимательно наблюдает за движениями противника. В его памяти всплывает картина местности, в которой находится цель, потому что после того, как он отложит в сторону бинокль, ему придется заново отыскать нужное место на фоне леса. Он прижимает к плечу винтовку и приникает глазом к телескопическому прицелу. Он засекает цель, но она тут же исчезает среди теней. Очень важно поймать человеческую фигуру в оптический треугольник. Как часто прижимает он палец к спусковому крючку, но не нажимает на него, потому что вместо цели он снова видит лишь лабиринт веток и листьев.

Так испытывается человеческое терпение. Кто не слышал об ангельском терпении? Терпение снайпера выработано долгими днями самодисциплины. Жертву приходится подолгу подкарауливать, прячась в засаде.

Палец снова ложится на спусковой крючок. Выстрел! Впереди видна упавшая на свежевскопанную землю бурая фигура. Товарищ убитого или серьезно раненного вражеского солдата собирается прийти ему на помощь и осторожно приближается к упавшему. Неужели и он взят на мушку нашим снайпером? До русского слишком поздно доходит, что нужно спрятаться за насыпью. Он уже попал в треугольник снайперской оптики. Звучит хлопок выстрела – и второй русский солдат падает на землю».

Мы попадаем в поле зрения вражеской разведывательной группы из семи человек, которая стремительно маневрирует, пытаясь с тыла отсечь нас от своих. Я мгновенно реагирую и стреляю в солдата с пулеметом (19-й) и отхожу на позиции 5-й роты. C этого нового места я убиваю еще одного русского в офицерской форме. (20-й) Мы возвращаемся в расположение без потерь.

Заявка №: 19, 20

Дата: 6.7.1944

Место: Луна-Шнайзе

Результат: через четверть часа после выстрела в 18-ю жертву Сюткус замечает на расстоянии 150 метров вражеский разведывательный патруль из семи человек, приближающийся к нему слева. Сюткус убивает пулеметчика (первый номер расчета) и возвращается к позициям 5-й роты. С этого места он убивает еще одного русского, предположительно офицера из того же разведывательного патруля. Дальность – 150 метров.

Свидетели: унтер-офицер Герцель, ефрейтор Вальтер.

Об этом эпизоде в «Нашей армии» было написано следующее:

«Вода капает с веток деревьев в том месте, где ефрейтор Сюткус устроился в засаде, покинув позиции 5-й роты. Сегодня он ведет свою собственную, индивидуальную войну. Окопная дисциплина и ожидание той минуты, когда покажется враг, сегодня его не слишком беспокоят. Он будет искать врага из своего тайного убежища. Осторожно осмотревшись по сторонам, он выбирается из окопа. Его сопровождает командир этого небольшого отряда отважных парней. Их цель – опушка леса на той стороне главной магистрали снабжения. Метр за метром преодолевают они опасный участок, а затем проходят через минное поле, не обращая внимания на вязкую грязь.

Наступает та часть боевого задания, которая требует наибольшей отваги, – прыжок в лес, в самое логово дикого зверя. Стоит шагнуть не туда, куда следует, и они попадут прямо в объятия русского часового. Для выполнения такого задания требуется немного везения. Они добираются до опушки. Ефрейтор Сюткус медленно проходит мимо стены леса и замечает проход между деревьями. Там находится большевистский часовой, спрятавшийся среди деревьев. Но наши солдаты двигались с такой осторожностью, что он не заметил их. Снайпер наводит прицел и жмет на спусковой крючок. Выстрел! Часовой беззвучно падает на землю между двумя деревьями. Три наших наблюдателя замирают на месте. Кто знает, сколько вражеских глаз могут быть в эту минуту устремлены туда, где они находятся. Появляется второй большевик, чтобы посмотреть, что случилось с его упавшим товарищем. Он пересекает опушку и попадает в поле огня нашего снайпера. Русский делает последний в своей жизни шаг и тоже летит на землю. Внимательно оглядываясь по сторонам, трое наших солдат медленно идут вдоль края опушки. Неожиданно откуда-то слева до них доносятся обрывки разговора. С расстояния 150 метров нашим удается первыми увидеть вражеский патруль, состоящий из семи человек. Это чистое везение, враг сам выдал себя. Теперь эти болтуны не представляют опасности для наших мужественных парней. Сюткус наводит винтовку на вражеского пулеметчика и, выстрелив в него, попадает в голову. Пользуясь возникшим замешательством противника, наши солдаты возвращаются на немецкие позиции. Вражеский патруль достаточно самоуверенно выдвигается и из-за штабеля бревен наблюдает за ничейной землей. Для опытного снайпера такое укрытие не преграда. Он хладнокровно выбирает среди воинов вражеского патруля командира. Еще один выстрел, и еще одно попадание в голову.

Таким образом, наш снайпер оказал неоценимую помощь своим товарищам в передовых траншеях. Долгое ожидание вознаграждается успехом, каждый точный выстрел спасает не одну жизнь наших солдат».

6 июля 1944 года мне вручили Железный крест 2-го класса. В газете «Наша армия» написали, что на награждение я явился прямо с передовой, «в грязной камуфляжной куртке». После моей двадцатой победы я получил от командира дивизии благодарственное письмо от 7 июля 1944 года: «Выражаю Вам особую признательность за ваши беспримерные достижения в качестве снайпера. Генерал-майор Шойерпфлюг».

Утром 7 июля 1944 года я находился на дороге Слободка – Хлобысчин вместе с 6-й ротой. В полчетвертого утра в «зеленом аду» на перекрестке дорог вместе с солдатами 5-й роты я подстрелил русского часового, попав ему в голову с расстояния в 200 метров. (21-й) Через пятнадцать минут я застрелил вражеского пехотинца, стрелявшего по нашим позициям из автомата. (22-й) По приказу командира 5-й роты я отправился к Луна-Шнайзе, месту, располагавшемуся севернее Мадьярен-Шлюхта. Здесь я забрался на дерево, чтобы внимательнее рассмотреть позиции русских. Я заметил движение, которое истолковал как прелюдию к атаке. Заметив человека в офицерской форме, я застрелил его с расстояния в 600 метров. Это было ровно в семь часов. (23-й) Нам удалось отбить атаку противника, и после этого он на какое-то время оставил нас в покое, даже прекратил артиллерийский обстрел. Я забрался на другое дерево и примерно в восемь вечера увидел русского солдата, пересекавшего опушку леса. Его я убил с расстояния в 600 метров. (24-й)

Заявка №: 24

Дата: 7.7.1944

Место: Луна-Шнайзе

Результат: вечером Сюткусу приказали снова пробраться на участок в Луна-Шнайзе и не допустить передвижения противника по опушке. С расстояния в 600 метров он подстрелил русского солдата. Время: 20.00.

Свидетели: обер-гренадер Беренд.

После этого выстрела начался настоящий ад, и меня начали обстреливать сразу девять русских солдат, открывших огонь из пулемета и автоматов. Я остался на дереве и в четверть девятого вечера застрелил вражеского пулеметчика. (25-й) Несмотря на сильный огонь противника, я сумел найти заграждение, из-за которого с 200 метров убил русского офицера, пытавшего перебежать в укрытие. (26-й)

Заявка №: 25, 26

Дата: 7.7.1944

Место: Луна-Шнайзе

Результат: девять русских солдат, обнаруживших местоположение Сюткуса, после того как тот застрелил свою 24-ю жертву, открыли по нему огонь из пулемета и автоматов. Несмотря на это, он остался на дереве и застрелил пулеметчика, попав ему в голову. Второго пулеметчика он убил, спрятавшись за заграждением. Дальность: 200 метров.

Свидетели: обер-гренадер Беренд. Время: 20.00.

9 июля 1944 года на моем счету появилось еще два вражеских солдата. (27-й) и (28-й) Я убил их в Луна-Шнайзе. Мы хорошо замаскировались на ничейной земле и остались там на ночь. Противник прочесывал местность перед нашими позициями, пытаясь отыскать нас – он обнаружил наши передвижения. На рассвете 10 июля я застрелил русского пехотинца, обстрелявшего нас из автомата. (29-й) Вторым был автоматчик, находившийся от него в двадцати метрах. Он выглянул из укрытия и выстрелил в меня. Я убил его, попав в голову с расстояния в 180 метров. Это было в двадцать минут четвертого.

Снайпер Бруно Сюткус. На мундире ленточка Железного креста 2-го класса

11 июля 1944 года вместе с 5-й ротой я попытался установить местонахождение вражеского артиллерийского наблюдателя, у которого было хорошее место обзора наших позиций. Работа была не из легких, потому что враг находился в лесу в 800 метрах от нас. Утренний туман предоставлял и русскому наблюдателю, и мне прикрытие, позволявшее продвинуться вперед. Мы окопались примерно в 280 метрах от вражеских позиций, стараясь замаскироваться как можно лучше. Мы находились на небольшой высоте, с которой открывался хороший вид на окружающую местность. Когда туман рассеялся и показалось солнце, я заметил русского артиллерийского наблюдателя. Он забрался на дерево и устроился на небольшой платформе среди ветвей. Отсюда он вел наблюдение за нашими позициями при помощи стереотрубы. Я застрелил его с одного выстрела, а затем разбил блеснувшую на солнце стереотрубу. (31-й)

Вечером я отправился в расположение 2-й роты 188-го полка в Слободку-Лесную. Русские обстреливали это место из артиллерийских орудий и минометов. Я убил двух артиллеристов с расстояния в 300 метров. (32-й), (33-й) На мои поиски русские отправили на ничейную землю штурмовую группу численностью двадцать человек. Гренадеры из своих окопов открыли по ним огонь, чтобы мой наблюдатель мог отползти обратно на наши позиции. Наш батальон понес немалые потери.

11 июля 1944 года в Слободке-Лесной я пополнил свой счет еще одним убитым, третьим за день. (34-й) На следующий день я оставался в расположении 2-й роты 188-го полка. В этом месте ширина ничейной земли составляла 800–1000 метров. Меня это не устраивало. Я пробрался вперед и, сократив расстояние до 750 метров, нашел для себя удобное место. С возвышения я мог хорошо видеть вражеские траншеи. Понаблюдав за перемещением противника, я установил место, в котором мог находиться командный пункт русских. В два часа дня из блиндажа вышел советский офицер. Я понял это по фуражке, потому что рядовые носили исключительно каски. Я убил его и еще одного русского, который выскочил из блиндажа, чтобы помочь ему. (35-й), (36-й) Расстояние составляло примерно 250 метров.

Примерно в том же месте 13 июля 1944 года я застрелил русского солдата с расстояния в 250 метров. (37-й) При этом я сидел на дереве. После этого меня отозвали в Мадьярен-Шлюхт, где я получил приказ найти и обезвредить вражеского артиллерийского наблюдателя, который наводил огонь своих орудий на наши позиции, где мы несли большие потери. Я отправился вперед и попал под огонь русского солдата, сидевшего на дереве. Забравшись на высотку, я смог засечь его местонахождение и застрелил его. (38-й) Поиск артиллерийского наблюдателя потребовал от меня огромного терпения. В 18.00 я, наконец, разглядел хорошо замаскированный пост на ветвях дерева и снял его точным выстрелом с расстояния в 300 метров. (39-й)

12–13 июля я убил пятерых вражеских солдат, однако эти заявки не были подтверждены. На рассвете 14 июля на дороге на Слободку-Лесную я заметил русского солдата, пытавшегося открыть огонь из-за большой кучи валежника. Я застрелил и его, и второго русского, рывшего окоп. (40-й), (41-й)

17 июля 1944 года в Мадьярен-Шлюхте меня разместили в 250 метрах перед нашими позициями на небольшой возвышенности, с которой открывался неплохой вид на вражеские траншеи. В 300 метрах от меня я заметил среди деревьев двух русских. Я застрелил обоих. (42-й), (43-й)

Заявка №: 42,43

Дата: 17.7.1944

Место: Мадьярен-Шлюхт, 5-й участок 196-го гренадерского полка

Результат: Сюткус пробрался вперед на 250 метров от немецких траншей и с возвышенности наблюдал за окружающей местностью. Из своего окопа он застрелил двух русских солдат, находившихся в лесу на расстоянии 300 метров от него.

Свидетели: обер-гренадер Бауманн.

В полдень 26 июля 1944 года я находился на дороге Словиска – Гисловье близ высоты № 234, выступая в роли связного между 2-м батальоном и штабом 196-го полка. Я случайно наткнулся на русский штурмовой взвод, руководимый двумя офицерами. Противник открыл по мне огонь с расстояния в 100 метров. Я открыл ответный огонь и убил обоих офицеров. (44-й), (45-й) Воспользовавшись возникшим в рядах врага переполохом, я быстро изменил позицию и с 200 метров подстрелил двух русских пулеметчиков. (46-й), (47-й) Остальные поспешно отступили.

Заявка №: 44–47

Дата: 26.7.1944

Место: высота № 234

Результат: выступая в роли вестового командира батальона, Сюткус попал под огонь вражеского штурмового взвода, который велся с расстояния в 100 метров. Сюткус застрелил двух офицеров, одного за другим. Воспользовавшись возникшей суматохой, он изменил позицию и убил двух русских пулеметчиков. Дальность: 200 метров.

Свидетели: лейтенант (неразборчиво).

Каждый раз, когда вражеский снайпер меня обнаруживал и был готов выстрелить в меня, я инстинктивно чувствовал это. Инстинкт меня никогда не подводил. Наша часть отступала из-под Лемберга (Львова), расположенного в Карпатах. За сутки мы прошли 120 километров. На второй день мы преодолели 100 километров, а на третий – 80 километров. Мы оказались в лесах, где была сильно заболоченная почва. Воды там было так много, что мы не смогли окопаться. Была ранняя осень, дожди шли постоянно. Шинелей у нас не было, и мы были вынуждены вешать на ветви хвойных деревьев накидки химзащиты, чтобы получить хотя бы какое-то укрытие от дождя. Я находился при штабе батальона, имевшем несколько танков. Танкисты, разумеется, не соблюдали радиомолчания, и поэтому противник вскоре обрушил на нас настоящий ураган артиллерийского огня. К счастью, мы уже успели привыкнуть к артобстрелам и научились по свисту летящего снаряда определять, где он упадет. Нужно было понять, куда следует бежать и где остановиться в тот момент, когда возникала пауза между двумя выстрелами.

Настала моя очередь отправиться в караул. Я начал вставать, но спящие не позволяли мне подняться. Я смертельно устал и так и не смог выбраться наружу.

– Вставай и ступай сменять часового! – приказал мне чей-то строгий голос. Я заставил себя встать, но мне снова не позволили сделать это. Наконец я высвободился и отправился на пост. Неожиданно что-то толкнуло меня в грудь, и я полетел на землю. В гуще моих спящих товарищей разорвался снаряд. Взрывной волной меня отбросило в сторону от эпицентра взрыва, и я угодил в воронку с водой. Вокруг меня валялись останки моих погибших товарищей. Со всех сторон в воздухе со свистом пролетали снарядные осколки. Я спасся самым чудодейственным образом.

Я принимал участие в боях вместе с солдатами 5, 6 и 7-й рот и успел неплохо изучить окружающую местность. Однажды в полночь меня вызвали к командиру батальона гауптману Хоффману. Он приказал мне вместе с другим солдатом передать во все три роты приказание занять свежие позиции, не замеченные противником. Наземные профили передовых траншей были разрушены в результате артобстрелов, и поэтому нам нужно было установить место всех этих позиций, следуя по порванным проводам связи. Не успели мы сделать и нескольких шагов, как мой товарищ-связист был убит осколком снаряда. Мне пришлось идти одному, чтобы выполнить задание, от которого зависела жизнь многих людей. Враг начал новое наступление на всех трех участках. Ожесточенные бои продолжались целую неделю. Раз за разом русские врывались на наши позиции, но нам неизменно удавалось снова отбить нашу территорию. Повсюду земля была усеяна мертвыми телами немецких и русских солдат.

Днем окружающая местность выглядела совсем не так, как ночью. Сейчас же было темно, и деревья, которые я при свете дня выбирал себе в качестве ориентиров, были повалены снарядами. Я понял, что сбился с курса и нахожусь на неизвестном мне участке ничейной земли. Я наткнулся на чье-то мертвое тело. Заглянув в вещмешок, я по снаряжению и продуктовому пайку понял, что это русский. На рассвете я с испугом обнаружил, что убитый находился в опасной близости от нашего командного пункта. Он, видимо, намеревался пробраться в него, когда его сразила шальная пуля или осколок снаряда. И тут я услышал русские голоса. Я понял, что враг захватил наш блиндаж. «Сейчас из него кто-то выйдет», – мелькнула в моей голове отчаянная мысль. Однако уже было поздно пытаться отступать, стараясь сделать это незаметно. Я застыл в неподвижности, притворившись мертвым. Мимо меня прошагали ноги, обутые в сапоги. Вот валяется еще один убитый фриц, наверняка подумали они. Неожиданно я вскочил и со всех ног бросился в расположение 6-й роты. Прежде чем русские успели опомниться и открыть по мне огонь, я успел крикнуть пароль и ворвался в наши окопы. Отсюда я отправился в расположение 5-й роты. Передав приказ командира об отступлении, я тем самым помог спасти жизни восьмидесяти человек.

12 августа 1944 года на высоте № 467, в двух километрах восточнее Оджеховы, с расстояния в 400 метров я убил русского солдата, отгонявшего лошадей. (48-й)

Заявка №: 48

Дата: 12.8.1944, время: 17.00

Место: высота № 467

Результат: выполняя приказ отогнать лошадей, брошенных советскими войсками при отступлении, Сюткус убил русского солдата с расстояния в 400 метров попаданием в грудь.

Свидетели: обер-ефрейтор Будер.

Ранним вечером того же дня, выполняя разведывательное задание в тылу врага вместе с двумя солдатами на дороге в двух километрах восточнее Оджехо, я увидел вражескую машину. В ней находился советский майор и несколько солдат. Я убил одного из солдат, когда тот наставил винтовку на моего товарища, ефрейтора Лашича. (49-й)

Заявка №: 49

Дата: 12.8.1944, время: 18.15

Место: то же, где 48-й

Результат: выполняя разведывательное задание, Сюткус убил русского солдата выстрелом в грудь, в то время как тот целился в его товарища. Расстояние – 10 метров. Взяты в плен русский майор и четверо солдат.

Свидетели: ефрейтор Лашич.

Мы взяли в плен русского майора и четырех солдат. Я передал в штаб отобранную у майора полевую сумку с документами. В моем дневнике были отмечены как подтвержденный боевой день атаки, имевшие место 12 августа 1944 года на стратегических высотах № 467 и № 474 к северо-западу от Надолян. (Это было важно для получения штурмового пехотного значка (Infanterie Sturmabzeichen) разных степеней.) 13 августа я принял участие в наступлении на лес в трех километрах северо-восточнее Оджеховы и далее на высоту № 387.

В августе 1944 года наша 68-я пехотная дивизия вела арьергардные бои при отступлении в районе Лемберга (Львова). Наша дивизия последней покинула этот город и направилась в сторону Бескидских гор.

4 сентября 1944 года в полутора километрах к северу от Вроблика я оказался в ста метрах от нашего передового поста. Увидев нескольких русских наблюдателей, которые возвращались на свои позиции, я застрелил одного из них выстрелом с 300 метров. (50-й) Затем я убил еще одного вражеского солдата, который отполз от пулемета, чтобы получше разглядеть то место, где я прячусь. (51-й) Свидетелем был унтер-офицер Вундерлих. На следующий день я вернулся на свое прежнее место. Когда я добрался до него, то спустя некоторое время разглядел огонек папиросы какого-то русского солдата. Я застрелил его с расстояния в 300 метров. (52-й) И снова моим свидетелем был унтер-офицер Вундерлих. Отмечу явную глупость моей последней жертвы. Этот безвестный русский солдат полагал, что на вражеской стороне никто не увидит огня его папироски. Однако снайпер хорошо замечает подобные вещи.

Известия о моих успехах и о моей пятьдесят первой победе достигли штаба 60-й дивизии, штаба корпуса, а затем штаба армии. 5 сентября 1944 года я получил от командующего армейской группой «Хейнрици» генерал-полковника Хейнрици телеграмму следующего содержания: «Выражаю полную признательность гренадеру Сюткусу за его пятьдесят одну боевую победу. Разрешаю Сюткусу двухнедельный отпуск. Подписано: Командующий армейской группой «Хейнрици».

5 сентября 1944 года после моей пятьдесят второй боевой победы я получил еще одно благодарственное письмо, на этот раз от командующего 49-м горнострелковым корпусом генерала Карла фон Ле Зюра: «Выражаю благодарность за выдающиеся достижения в качестве снайпера ефрейтору Бруно Сюткусу из 196-го пехотного полка. Поздравляю его с пятьдесят второй победой».

5 декабря 1944 года фронтовая газета 4-й танковой армии, «Гусеница и колеса», опубликовала статью обо мне. Она состояла из двух частей и была написана обер-лейтенантом Шёппентау. Привожу отрывок из ее первой части. Она называлась так: «С нашего театра военных действий – это Сюткус!».

«…У нас есть интересное сообщение о ефрейторе Сюткусе, воюющем в пехотном полку, приданном нашей танковой армии. Он сражается бок о бок с нами вот уже полгода. Сначала мы ничего о нем не знали. Конечно, он отличный парень. Хороший товарищ, как многие другие воины, но он до сих пор ничем не привлекал к себе внимания. Через несколько дней после того, как он прибыл вместе с последним отрядом пополнения, адъютант нашего батальонного командира обменялся с ним парой приветственных слов и в ответ на мой вопрос сказал мне, что этот парень такой же крутой, как и наши бравые танкисты. В этом нет ничего особенного, многие уроженцы Восточной Пруссии отчаянные ребята.

Вскоре после того, как его отправляли на самые опасные участки передовой, занимаемые нашим батальоном, Сюткус заявил о себе десятью, двадцатью, тридцатью, а затем и сорока боевыми победами, мы обратили на него внимание. Мы не ожидали такого от ничем не примечательного скромного парня, трудившегося у себя в Восточной Пруссии лесником. Естественно, признание не заставило себя долго ждать. Его генерал, поздравивший Сюткуса с тридцатой жертвой, подарил ему внушительную порцию шоколада и с тех пор стал внимательно следить за его последующими победами. Пятидесятая победа была отмечена Железным крестом 2-го класса».

Две недели отпуска я провел на родине, вместе с родителями. Я нашел их в городке Блюментале, куда они недавно эвакуировались. Линия фронта проходила уже совсем близко от немецкой границы. Неужели русские скоро оккупируют территорию Германии? Я часто думал о родителях и сестре. Куда они отправятся, когда на землю Восточной Пруссии ступит Красная Армия? Этот вопрос неизменно заставлял меня активнее воевать. Немецкий народ понес уже немало жертв, неужели все они были напрасны? 7 сентября я был награжден значком за ранение.

Мрачный взгляд на будущее: мой счет увеличился до 130 побед

Отчаянное оборонительное сражение за Карпаты началось 8 сентября 1944 года. Генерал-полковник Хейнрици принял командование над 1-й танковой армией и 1-й венгерской армией, вошедшими в состав группы армий «Хейнрици». Наша 68-я пехотная дивизия принимала участие в боях к югу от Санок– Кросно. Наши мужественные пехотинцы уничтожили здесь немало русских танков. 68-я дивизия даже удостоилась упоминания в сводке Вермахта от 16 сентября 1944 года.

Русские намеревались прорвать позиции армии Хейнрици на северном фланге в Бескидских горах и взять курс на юг, чтобы атаковать группу армий «Юг», располагавшуюся на равнинах Венгрии. Красная армия развернула мощное наступление по всему Восточному фронту.

16 октября 1944 года наши позиции лесным пожаром облетел ужасный слух – русские вошли в Восточную Пруссию! Оказывается, они ступили на немецкую землю южнее Гумбиннена. Нам это казалось абсурдным, просто невероятным. Все имеющиеся военные силы были брошены для отпора большевикам. На земле Восточной Пруссии Красная армия вела бои с особой, варварской жестокостью. Никто не мог чувствовать себя в безопасности в этом краю – ни военный, ни гражданский. Русские офицеры всячески науськивали рядовых против немцев. Генерал Иван Черняховский приказал своим подчиненным: «Никакой жалости к врагу, превратим фашистскую землю в пустыню!»

Деревня Неммерсдорф в Восточной Пруссии была отбита у противника и снова занята нашими войсками. В ней были обнаружены мертвые тела немецких мужчин, женщин и детей. Все они пали жертвами русских солдат. Женщин распинали на дверях амбаров и подвергали групповым изнасилованиям. Мужчин, женщин и даже грудных детей забивали до смерти, расстреливали и топили. Не пощадили даже французских батраков, отправленных в Германию на принудительные работы. Жители восточной части Германии пережили настоящий ад, они были совершенно беззащитны перед ордами озверелых русских солдат. Это не были зверства отдельных садистов или небольших групп как таковых. Подобное творили в массовом порядке все красноармейцы, имевшие ясные указания от своих командиров и комиссаров. Штабы частей Красной армии получили еще до вступления на немецкую землю распоряжения, которые можно было истолковать как разрешение безнаказанно грабить и убивать. 5 января 1945 года маршал Жуков отдал приказ частям 1-го Белорусского фронта: «Пришло время посчитаться с немецкими фашистами. Мы испытываем к ним жгучую ненависть… на этот раз мы навсегда уничтожим фашистскую гадину».

Писатель Илья Эренбург, долгие годы проповедовавший ненависть к врагу, побуждал советских солдат считать немцев дикими животными и призывал безжалостно уничтожать их. Война вступила в свою последнюю фазу. Теперь каждый из нас знал, на какие зверства способна Красная армия, и прекрасно понимал, за что воюет. Наш долг теперь состоял в защите наших семей и наших восточных областей от советских войск.

После отпуска я вернулся во 2-й батальон 196-го пехотного полка. Многих знакомых солдат я уже не увидел. Наши роты участвовали в боях под Кружловой. Русские прорвали нашу главную линию фронта и окружили нас. После этого они начали сжимать кольцо. Мы заняли новую двухкилометровую линию обороны к северо-северо-востоку от Кружловой. 25 октября 1944 года я застрелил двух русских офицеров с расстояния в 150 метров. (54-й), (55-й) Во время наступления на командный пункт нашего батальона обер-фельдфебель Кестлер из 8-й роты указал мне на вражескую огневую точку. Из нее русские били по нашим солдатам из тяжелого пулемета. Я убил двух солдат этого пулеметного расчета. (56-й), (57-й) Русский офицер приказал двум другим солдатам занять места их погибших товарищей. Я застрелил обоих с расстояния в 80 метров. (58-й), (59-й) Кроме них, я убил и офицера, который пытался спрятаться в укрытии. (60-й) Во время контратаки я заметил русского офицера, который бросил своих подчиненных и бежал. Я застрелил его. (61-й) Мои товарищи отбили наш командный пункт. Русские решили отступить. При этом я застрелил еще двух вражеских солдат. (62-й), (63-й) Наши раненые солдаты, которых нам пришлось оставить, когда противник ворвался в наши траншеи, были мертвы. Их добили русские выстрелами из стрелкового оружия.

27 октября 1944 года, находясь в двух километрах к северо-северо-востоку от Кружловой, перед позициями на участке 5-й роты 196-го полка под сильным огнем вражеской пехоты и артиллерии, я увидел несколько русских солдат, бросившихся в наши окопы. Их подгонял офицер с пистолетом в руках. Сначала я убил офицера, а затем, с сорока метров, солдата, бежавшего в мою сторону от пулеметного гнезда. (64-й), (65-й)

К нам наконец прибыло пополнение. В нашем батальоне появился второй снайпер. Наступила осень, пришли холода. Часто шел дождь и снег, и мы нередко промокали до нитки. Мы сильно мерзли, потому что до сих пор не получили зимнего обмундирования. Целую неделю мы шли походным маршем без какой-либо еды и ночевали на голой земле, в окопах. Мы получали подкрепление, контратаковали противника, отбрасывали его назад. При этом мы несли немалые потери, однако продолжали успешно держать линию обороны.

Новый снайпер получил приказ начать охоту за вражескими снайперами. Он занял позицию. Его первая пуля пролетела мимо цели, став последней – его убил русский снайпер выстрелом в голову. Смерть моего коллеги послужила и мне хорошим уроком: от моей точности зависит не только моя жизнь, но и жизни моих товарищей из нашей роты. Снайперы помогали остальным пехотинцам на передовых участках линии фронта, защищая своих солдат от вражеских снайперов. По этой причине враг их сильно боялся и ненавидел. Второй снайпер, прибывший на смену убитому, вскоре получил ранение и был отправлен в тыл. Я снова остался единственным снайпером в нашем батальоне.

29 октября 1944 года, в том же месте, где я подстрелил две мои предыдущие жертвы, после непродолжительного наблюдения за местностью я застрелил русского пулеметчика. Он держал под сильным прицельным огнем пулеметное гнездо 5-й роты нашего 196-го полка. (66-й) Прячась за деревом во время артиллерийского обстрела, я вывел из строя трех русских солдат с расстояния в 40 метров. Они выскочили из укрытия, чтобы открыть огонь из стрелкового оружия по нашим позициям. (67-й), (68-й), (69-й) Фельдфебель Дурава из 6-й роты указал мне на хорошо замаскировавшихся русских солдат, которые обстреливали наши позиции. Я вскоре заметил их местонахождение и убил двух человек. (70-й), (71-й) После этого фельдфебель Дурава проводил меня до расположения 6-й роты и показал те места, откуда противник часто вел огонь по нашим солдатам, вызывая у нас большие потери. Здесь я обнаружил трех отлично замаскировавшихся большевиков – снайпера, офицера и артиллерийского наблюдателя. Было похоже на то, что они направляли огонь своих артиллерийских орудий и минометов. Первым я убил снайпера. (72-й) Офицер попытался подбежать к нему, но получил пулю. (73-й) Следующей моей жертвой стал наблюдатель, застреленный мной с расстояния в 40 метров. (74-й) Свидетелями были фельдфебель Дурава, обер-ефрейтор Вагнер, ефрейторы Битта, Лаш и Кнепперт. 29 октября 1944 года мой батальонный командир, майор Герберт Хоффман, наградил меня Германским крестом с Золотым венком.

30 октября 1944 года в двух километрах к северо-северо-востоку от Кружловой русские войска сомкнулись возле передовой, намереваясь начать наступление. Перед нашими позициями разместили группу быстрого реагирования, в состав которой вошел и я. Мы попали под прицельный огонь противника. Мне удалось проползти на 50 метров вперед, а затем подстрелить двух русских передовых наблюдателей с расстояния в 20 метров. (75-й), (76-й)

Было сыро и холодно. Казалось, будто дождь льет, не переставая, вот уже целую вечность. Нам приходилось пригоршнями вычерпывать воду из окопов. В сапогах постоянно хлюпала вода. У нас не было возможности снять мокрую одежду и высушить ее. Многие из моих товарищей были больны. В отдельных местах на наших позициях на дистанции в сто метров располагался только один человек. Ночью было трудно понять, жив или нет твой сосед справа или слева.

Я вычерпывал воду из своего окопа, чтобы она опустилась ниже уровня доски, на которой я стоял. Я заметил, что мой товарищ Хорст немного приподнялся над бруствером. Враг тут же заметил его и скосил автоматной очередью. Когда тот упал, я успел подхватить его, не дав свалиться в воду на дне окопа. Вся спина у него была залита кровью. Я попытался наложить повязку на рану, однако Хорст жестом дал понять, что это бесполезно. Я спросил, больно ли ему. Он ответил, что ощущение такое, будто его пронзает тысяча раскаленных иголок. Затем он слабеющим с каждой секундой голосом попросил меня написать письмо его матери и сообщить о том, что он погиб на фронте, чтобы мать и жена не ждали его. Глаза Хорста остекленели, он позвал мать и тут же умер.

На участке 6-й роты, в двух километрах к северо-востоку от Кружловой, на рассвете 31 октября 1944 года вместе с наблюдателем, ефрейтором Штеффесом, я отправился на ничейную землю. Там с небольшого возвышения я мог хорошо видеть русские позиции, располагавшиеся перед деревней Писана, и соседнее военное шоссе. По этой дороге двигался регулируемый поток транспорта. Мы окопались и замаскировались. Когда туман рассеялся, открылся прекрасный вид на деревню. У обочины стояло несколько русских танков, готовых в любую минуту начать наступление. По шоссе проехала большая вражеская автоколонна. Я заметил двух офицеров и подстрелил их с расстояния в 500 метров. (77-й), (78-й) В следующую минуту русские открыли по нам ожесточенный огонь из стрелкового оружия, пушек и минометов. Поскольку мы прятались за небольшим бугром, то находились в относительной безопасности. Однако настало время покинуть это место, потому что спасительный туман окончательно рассеялся, и мы лишились его прикрытия. По пути обратно на наши позиции нас обнаружили вражеские солдаты, устроившие пулеметное гнездо в Писане. Они открыли по нам огонь. С 500 метров я убил одного из пулеметчиков. (79-й)

2 ноября 1944 года на участке 5-й роты русские подползли близко к нашим траншеям. Фельдфебель Мирр сообщил мне об этом и приблизительно показал место, с которого враг обстреливал нас. После продолжительного наблюдения я разглядел хорошо замаскированное пулеметное гнездо противника и выстрелом в голову убил советского пулеметчика. (80-й) После этого я отправился на участок 6-й роты, где унтер-офицер Бальдауф указал мне место, где предположительно замаскировался советский автоматчик, ведущий по нам прицельный огонь. Спустя какое-то время русский решил вернуться на свои позиции, и я подстрелил его с 50 метров. (81-й) Затем я обнаружил еще одно пулеметное гнездо противника и с того же расстояния убил двух русских солдат. (82-й), (83-й)

3 ноября 1944 года на участке 5-й роты я отполз на 15 метров вперед от наших окопов. Русский солдат заметил меня, но, видимо, принял за своего из-за цвета моей камуфляжной куртки. Я убил его с расстояния в 20 метров. (84-й) В тот же самый момент в меня выстрелил русский снайпер. Его пуля рикошетом отскочила от моей каски, и я получил рану над левым глазом, которая потом сильно кровоточила. Русский наблюдатель изменил позу, и я застрелил его. (85-й) Вскоре меня заметили солдаты вражеского пулеметного расчета и открыли по мне огонь с расстояния в 50 метров. Я сумел подстрелить их обоих. (86-й), (87-й)

К этому времени бой существенно ослаб, и нас лишь время от времени обстреливали из артиллерийских орудий. Появился вестовой, который принес боеприпасы и сообщил о том, что в тыл, в разрушенную деревушку, доставили продовольствие. Фельдфебель отправил двух солдат за едой. Они вернулись, неся в каждой руке по четыре котелка и восемь фляжек с водой, связанных гирляндой и наброшенных на шею. Кроме того, они принесли в рюкзаках хлеб, масло, колбасу и патроны. Враг находился всего в 300 метрах от нас и быстро заметил наши перемещения и услышал звяканье котелков. Он тут же принялся поливать нас огнем из пулеметов и обстреливать из пушек. Когда наши посыльные не вернулись в положенный срок, меня отправили узнать, что с ними. Оба солдата лежали на земле в 50 метрах от наших позиций, убитые в грудь пулеметной очередью. Они до последней минуты думали о нас, потому что успели поставить котелки, чтобы не расплескать их драгоценное содержимое. Со слезами на глазах я переправил принесенную ими еду в наши окопы.

Мы перебрались в Ястжебец. На рассвете 15 ноября 1944 года на участке 7-й роты я заметил русского снайпера, обстреливавшего наши позиции. С 400 метров я попал ему в грудь. (88-й) Там находился командный пункт. В 7.30 я застрелил русского офицера с 500 метров. Он вышел из блиндажа вместе с несколькими другими офицерами. (89-й) Затем я застрелил еще трех офицеров с того же расстояния. (90-й), (91-й), (92-й) Объявился русский снайпер, который начал активно действовать на участке 7-й роты, которая понесла большие потери. Он обнаружил мое местонахождение и начал охоту за мной. Мне удалось спровоцировать его на выстрел и закончить его карьеру выстрелом в грудь с расстояния в 500 метров. (93-й)

Со своего прежнего места я заметил русских солдат, высаживавших елки вдоль дороги. Это делалось для того, чтобы заблокировать нам обзор. После выстрелов из наших пушек эти деревца удалось свалить, и мне снова открылся вид на вражеские позиции. Вскоре на дороге появилась телега, на которой сидело несколько человек. Я подстрелил лошадь, а затем принялся за седоков. Сначала я убил одного, а затем другого. (94-й), (95-й) Возница успел спрыгнуть раньше других. Когда он снова приблизился к телеге, я застрелил его с расстояния в 500 метров. (96-й)

Вечером вернулась наша разведка и привела «языка», который заявил на допросе, что немецкий снайпер подстрелил генерала, комиссара, командира полка и командира батальона, вышедших из блиндажа. Это были мои победы, упоминавшиеся выше. (89-й) – (92-й) Когда позднее я оказался в советском плену, в Иркутске меня допрашивал генерал-полковник Мирошниченко, выяснявший обстоятельства этих дел. Старшие командиры входили в состав группы, прибывшей на передовую для выяснения результатов налета советской авиации на немецкие позиции, который состоялся за несколько дней до этого. У русских неподалеку находилась тайная командная база, и они решили осветить осветительными снарядами немецкие позиции, чтобы бомбардировщики могли видеть, куда сбросить свой смертоносный груз. Однако бомбардировщик сбросил бомбы по ошибке на свою же базу, благодаря чему мы смогли определить ее местонахождение и без особых хлопот смогли захватить ее. Инспекторская группа прибыла для того, чтобы выяснить имена тех офицеров, кто допустил это. Участников этой группы предупредили, что на этом участке фронта находится опасный немецкий снайпер. Они пренебрегли этим предостережением, потому что не хотели унижаться и прятаться от какого-то вражеского солдата со снайперской винтовкой. Неспособность русских войск, находившихся на этом участке, ликвидировать его свидетельствовала об их некомпетентности.

Бруно Сюткус, осень 1944 года. Четырехкратный оптический прицел Zeiss Ajack обеспечивал прицельную стрельбу на дальности до 1200 метров

Мы знали о приезде проверки. Одна из наших разведгрупп ночью привела «языка», который рассказал все, что знал. Проверяющие должны были прибыть следующим утром. Я получил приказ заняться ими. Проверяющие должны были проехать по известной нам дороге, участок которой был мне хорошо виден. Это был единственный путь через сильно заболоченную местность. Генерал-полковник Мирошниченко в то время был комиссаром части, дислоцировавшейся на этом участке фронта. Позднее, при нашей встрече в Сибири, он сообщил мне, что мое имя им было хорошо известно. Я в этом нисколько не усомнился, потому что, агитируя немецких солдат через громкоговорители, установленные на передовой, русские часто упоминали мое имя, называя «кровожадным фашистом», и угрожали безжалостно расправиться со мной. Все их попытки выманить меня из моего убежища, спровоцировать на выстрел, чтобы обнаружить мое местонахождение, провалились. В конечном итоге они стали отчаянно бояться меня, потому что я продолжал неумолимо убивать их солдат одного за другим. Они уже больше не чувствовали себя в безопасности ни в бою, ни в минуты затишья. Малейшее неверное движение в траншеях – и очередной враг получал пулю в голову. Таким образом мне удалось очистить наш участок передовой от вражеских снайперов и спасти жизни многих наших пехотинцев.

В тот же день в той же местности я заметил русского солдата, бегущего к крестьянскому дому напротив участка 7-й роты. Я попал ему в грудь с расстояния в 500 метров. (97-й) Находясь вместе с лейтенантом Йенсеном, я заметил еще одного русского, который вычерпывал воду из окопа. Когда он приподнялся над бруствером, я убил его. (98-й) Позднее, когда я направлялся с командного пункта 7-й роты в расположение 2-го батальона вместе с лейтенантом Йенсеном, унтер-офицером Шефером, обер-ефрейтором Адлером и ефрейтором Коллером, нас заметил русский снайпер, выстреливший в лейтенанта Йенсена и меня. Мне потребовалось некоторое время, чтобы увидеть, где он прячется, но, когда он перебирался на новое место, я убил его с расстояния в 450 метров. (99-й)

На рассвете 16 ноября в Ястжебце я увидел взвод русских солдат, двигавшихся со стороны наших траншей к ферме. Я разглядел среди них офицера и застрелил его с 400 метров. (100-й) Затем подстрелил двух солдат, тащивших пулемет. (101-й), (102-й)

Обстоятельства, при которых я убил свою сотую жертву, нашли отражение в статье обер-лейтенанта Шёппентау в газете 4-й танковой армии «Гусеница и колесо» от 5 декабря 1944 года.

История 100–102-й побед Сюткуса заслуживает отдельного упоминания. Все произошло следующим образом. Сюткус застрелил своего 99-го ивана, советского снайпера, устроившего на него охоту. Сюткус убил его, когда тот переменил позицию. По ошибке эту победу в батальоне и полку зарегистрировали под номером «100». В полку, естественно, этот факт подчеркнули следующим образом: «Вы видите, какой у нас снайпер!»

Вскоре личное дело Сюткуса затребовали для награждения его Железным крестом 1-го класса. Вот тут-то и всплыла ошибка – это был не сотый номер, а девяносто девятый. В батальоне утверждали, что снайпер застрелил утром еще одного ивана, сотого. Когда он успел сделать это, в полку не знали. Мы отправились спать со смешанными чувствами. Утром раздался телефонный звонок. «Может, Сюткус уже?..» Короткая пауза на том конце телефонного провода. Напряженное ожидание. Затем командир батальона нарочито небрежным тоном сообщил: «Видите ли, мой дорогой, мы отправили Сюткуса на задание, и он застрелил 102-го русского. Это официально засвидетельствовано».

16 ноября 1944 года на участке 7-й роты я увидел двух русских солдат, занимавших позицию в развалинах дома. Чтобы не дать им подобраться близко к нашему командному пункту, я застрелил одного. Второй застыл на месте от страха и стал легкой жертвой. (103-й), (104-й) Расстояние составляло 400 метров. На том же участке 7-й роты я увидел русских солдат, вычерпывавших из блиндажа воду. С 400 метров я убил троих. (105-й), (106-й), (107-й) После этого я заметил вражеского солдата, который какими-то заячьими прыжками направлялся к блиндажу. На нем была шапка. Я понял, что это офицер, потому что русские рядовые в окопах носили каски. Я застрелил его с расстояния в 300 метров. (108-й)

Внимательно изучая местность впереди меня, я заметил на позициях русских внушительное скопление живой силы. Мы никогда еще не сталкивались даже с третью отряда такой численности. С расстояния в 600 метров я заметил вражеского солдата, несшего снаряды для миномета, и убил его. (109-й) Моими свидетелями были обер-гренадер Ярош, гренадеры Редер и Петер Хаас, а также ефрейторы Леннек и Хюльземанн.

19 ноября 1944 года, выполняя задание на участке 5-й роты близ Пшибора, я был замечен солдатами вражеского пулеметного расчета. Я успел заметить вспышку пламени пулеметной очереди и бросился на землю. Русские пулеметчики находились на расстоянии примерно 500 метров от меня. Осколок камня, в который попала вражеская пуля, ударил меня в лицо чуть выше правого глаза. Когда пулеметчик попытался оставить свою позицию, я застрелил его с расстояния в 500 метров. (110-й) Вражеский снайпер, сумевший подобраться ближе к нашим позициям, заметил, как я убил свою сто десятую жертву, и выстрелил в меня. Пуля пролетела под углом, срикошетировала и вырвала клок маскировочной ткани, обтягивавшей мою каску. Мне в очередной раз повезло. Русский снайпер, по всей видимости, получил приказ уничтожить меня. Это был тот же самый участок передовой, на котором я застрелил русских офицеров, прибывших 15 ноября с проверкой, о которой я рассказывал выше. Как только русский снайпер осторожно сдвинулся в сторону, я на мгновение опередил его, поймал в перекрестье прицела и попал ему в голову с расстояния в 300 метров. (111-й) Свидетелем был обер-гренадер Бальц. Санитары обработали мою рану на лбу, заклеив ее пластырем, и я снова вернулся в строй.

На поле боя выживает только сильный и везучий. Я видел, как спавших рядом со мной товарищей разорвало на куски вражеским снарядом. Других застрелили в окопе. Один молодой солдат не выдержал напряжения и бежал в тыл. Его поймали и передали в руки полевой жандармерии. Военный трибунал приговорил его к расстрелу. Мы все стали свидетелями казни.

Русские не соблюдали ничего такого, что даже отдаленно напоминало бы военное право. В июле 1942 года, когда Красная армия стремительно отступала под нашим натиском и в ее рядах царила паника, тех, кто бежал, не желая стоять до конца, по приказу Сталина расстреливали на месте. Когда русские войска наступали на нас, им нужны были командиры, комиссары и прочие «специалисты», чтобы гнать их вперед на наши пули и штыки. Тем, кто не хотел наступать, стреляли в спину. Цифры потерь совершенно не интересовали советское военное руководство.

Однажды мы не смогли удержать позиции и были вынуждены отступить. На помощь пришло подкрепление, и нам удалось отбить оставленные траншеи. Одиннадцать наших раненых товарищей, которых мы были не в состоянии забрать с собой, оказались убиты: либо заколоты штыками, либо застрелены.

Советские снайперы не испытывали угрызений совести по поводу наших солдат, которых они убивали, когда представлялась такая возможность. Такова война. Я тоже получал приказы выслеживать вражеских снайперов и убивать их. Согласно русским понятиям, это было военное преступление. Находясь на передовых позициях, я выполнял роль помощника и защитника, спасая жизнь наших гренадеров. Ради них я не раз рисковал своей жизнью. Враг был в равной степени жесток и беспощаден, но мне везло больше, чем им, хотя они часто ловили меня в прицел.

В снайперской дуэли выживает тот, кто обладает лучшей техникой стрельбы. Это требует ежедневной практики, умения прицельно стрелять и днем, и ночью. Я был уверен в своей меткости, а также в хорошем знании местности. Я научился этому еще в детстве, когда проводил долгие часы на берегу реки Шешуппе, отделявшей германский рейх от Литвы. Когда я подрос, то начал заниматься мелкой контрабандой, часто переходя границу тайком от пограничников и таможенников. При этом я научился подавлять в себе панику, стараясь проявлять хладнокровие в самых опасных ситуациях. В конечном итоге я научился прекрасно ориентироваться на местности, хорошо запоминая каждую ее складку. Научился я и маскироваться. В детстве я нередко воровал яблоки из фермерского сада и всегда старался вести себя осторожно, чтобы не попасться хозяину сада, потому что если бы меня поймали, то мне грозила бы хорошая отцовская трепка.

Мой отец часто болел, и с шестнадцатилетнего возраста я нередко подменял его во время полевых работ в поместье Фихтенхоэ. Мне приходилось пахать, ходя за плугом, запряженным четверкой лошадей. При сборе урожая зерновых я перетаскивал по триста мешков зерна на второй этаж амбара. Это была трудная и тяжелая работа. Тем не менее она сослужила мне хорошую службу на фронте, физически закалив и помогая преодолевать многие невзгоды. Таким образом, я был в лучшем положении, чем иные изнеженные «маменькины сынки», которым нелегко приходилось на передовой. Таким образом, мое детство и отрочество, проведенные на германо-литовской границе, стали для меня своего рода предварительной военной подготовкой.

Я вырос на природе и неплохо знал ее сезонные особенности. Когда русские снайперы провоцировали меня, я никогда не поддавался на их уловки. Мне были понятны их намерения, уловки и их местонахождение. Снайпер должен знать малейшие особенности природы и поэтому сразу видит, что в ней естественно, а что носит искусственный характер. Способность распознать такие мельчайшие, но очень важные детали часто позволяет снайперу спасти свою жизнь. Снайпер должен быть уверен в своем умении стрелять хладнокровно, точно и метко. Это приходит за счет опыта и нескончаемых тренировок. Необходимо также и умение держать себя в руках, быть свободным от физического и нервного напряжения. Нервозность стрелка передается винтовке и оптическому прицелу. Кроме того, я никогда не курил, даже на фронте.

21 ноября 1944 года меня наградили знаком «Снайпер» 3-й степени. К этому времени я уже давно превысил квалификационную норму в 60 убитых. Мне выдали предварительное свидетельство за снайперские достижения, но сам матерчатый знак, пришивавшийся к мундиру, я так никогда и не получил.

Знак «Снайпер» с золотой окантовкой

Распоряжение Гитлера об учреждении знака «Снайпер» (Schargschьtzenabzeichen) было опубликовано в газете «Альгемайне Хеерсмиттайлюнген» 7 сентября и 7 октября 1944 года.

Приказ Адольфа Гитлера об учреждении знака «Снайпер» трех степеней

Приказ фюрера № 34.

Приказ фюрера об учреждении знака «Снайпер»

Фюрер, Ставка фюрера 20.08.1944 г.

1. Учитывая важность роли снайпера на линии фронта и признавая его заслуги перед отчеством, я учреждаю знак «Снайпер» для частей Вермахта и войск СС.

2. Исполнение данных положений возлагается на генералов пехотных войск и начальника Генерального штаба армии.

Адольф Гитлер

Во исполнение данных положений, изложенных в приказе фюрера от 20 августа 1944 года, касающихся учреждения знака «Снайпер»

Знак «Снайпер» был учрежден фюрером для частей Вермахта и войск СС. Его целью является придание особой важности действиям пехотинца-снайпера, прославление его успехов – прицельных попаданий во врага и стимулирование его новых успехов.

Знак «Снайпер» вручается следующим образом:

1. Знак «Снайпер» вручается награждаемому старшим офицером на передовой, занимающим должность не ниже командира полка, на основании письменного ходатайства командира подразделения тем солдатам, которые получили соответствующую снайперскую подготовку и которые выполняют обязанности снайпера. Лицо, получающее такую награду, извещается специальным свидетельством, и в его личное дело вносится запись о таковом награждении.

2. Знак «Снайпер» имеет три степени и носится на нижней части правого рукава выше манжеты. Если военнослужащий носит другой знак отличия подобного рода любой степени или если таковой вручается вместе со знаком «Снайпер», то он носится на рукаве ниже последнего.

3. Знак имеет следующие степени: 1-я степень – за 20 убитых вражеских солдат начиная с 1.09.1944 года (знак без специальной окантовки), 2-я степень – за 40 убитых вражеских солдат начиная с 1.09.1944 года (знак с серебристым кантом), 3-я степень – за 60 убитых вражеских солдат начиная с 1.09.1944 года (знак с золотистым кантом). Подтвержденные победы в близком бою не учитываются. Враг должен быть убит в том случае, если способен к передвижению, но не в тех случаях, когда он направляется к нашим позициям с намерением сдаться в плен.

4. О каждой подтвержденной победе сообщается в часть. Для подтверждения необходим по меньшей мере один свидетель. В частях составляются списки побед снайперов. При переводе снайпера в другую часть вместе с прочими документами передается выписка из вышеназванного списка. Во избежание ненужной переписки исключается передача прежних подтвержденных побед. При награждении Железным крестом учитываются предыдущие победы снайпера.

Верховное командование Вермахта,

20.08.1944 года

Ястжебец, мое последнее поле боя: 99 новых побед

Осенью в Ястжебце часто шел дождь со снегом. Траншеи были залиты водой. Летом можно было хотя бы раздеться, высушить одежду и избавиться от вшей. Теперь мы дрожали от холода, кутались в палатки химзащиты и, ложась спать, тесно прижимались друг к другу в попытке согреться. О том, чтобы разжечь костер, нельзя было и мечтать, потому что, увидев огонь в наших окопах, враг немедленно начинал обстреливать нас.

22 ноября 1944 года я находился на участке 7-й роты и заметил двух русских солдат, вычерпывавших воду из окопа примерно в 450 метрах от меня. Сначала я застрелил одного из них, а затем второго, который бросился ему на помощь. (112-й), (113-й) На рассвете я разглядел вражеское пулеметное гнездо, располагавшееся в 250 метрах от наших позиций, оно было хорошо замаскировано. Я застрелил пулеметчика, попав ему в голову. (114-й) После этого мне удалось заметить блеск стекла оптического прицела, и я понял, что за мной кто-то наблюдает. Неожиданно мимо моей шеи со свистом пролетела пуля. Это был последний выстрел русского снайпера, потому что я скоро поймал его в перекрестье прицела и нажал на спусковой крючок. (115-й) В то же самое мгновение в меня выстрелил второй русский снайпер. К счастью для меня, он взял прицел слишком высоко, и пуля отскочила от моей каски. Оба вражеских снайпера прятались за стеной. Второму я попал в грудь с расстояния в 200 метров. (116-й) Таким образом, за утро я уничтожил двух неприятельских снайперов. Это была большая редкость. Свидетелем был обер-гренадер Беррес.

На следующий день я снова находился на участке 7-й роты. Я заметил двух русских солдат, по всей видимости, вестовых, и застрелил одного из них с 400 метров. (117-й) Второй солдат успел спрятаться, но спустя какое-то время решил переползти на новое место и в итоге поплатился за это собственной жизнью. (118-й) Затем в поле моего зрения попал вражеский часовой. Я долго наблюдал за ним и застрелил его после смены караула. (119-й) Расстояние составляло 300 метров, свидетелями были ефрейтор Лихтенбергер и гренадер Бюттнер.

На рассвете 21 ноября 1944 года я занял позицию с удобным обзором и заметил, что русские солдаты стали вести себя более осторожно. Тем не менее я остановил свое внимание на часовом, который сменился с караула и направился к блиндажу. Я убил его с расстояния в 400 метров. (120-й) Мне ответил огнем советский автоматчик, и я убил его с того же расстояния. (121-й) Моим свидетелем был ефрейтор Лихтенбергер. 22 ноября 1944 года я заметил советских солдат, строивших блиндаж. Я подстрелил двух человек с расстояния в 400 метров. (122-й), (123-й) Затем в поле моего зрения попали вражеские солдаты, перебиравшиеся из передового ночного окопа в дневной. Я подстрелил еще двоих с расстояния в 300 метров. (124-й), (125-й) На этот раз моими свидетелями были ефрейторы Броднак и Мадус.

На следующий день, 23 ноября 1944 года, я получил благодарственное письмо от командующего 4-й танковой армией генерала Фрица Губерта Грезера, благодарившего меня за мою 75-ю победу. Это было признание моего давнего успеха, потому что на день вручения письма на моем счету было уже 125 убитых вражеских солдат.

В знак признания моей сто одиннадцатой победы 20 ноября 1944 года я получил благодарственное письмо от командующего 48-м танковым корпусом генерал-лейтенанта Максимилиана Рейхсфрайхерра фон Эдельсхайма. Он также прислал мне посылку с ценными вещами. 25 ноября 1944 года в сводке Вермахта сообщалась: «Снайпер ефрейтор Сюткус из 196-го гренадерского полка за пять месяцев одержал 125 индивидуальных побед».

28 ноября 1944 года на участке 7-й роты близ Ястжебца я заметил оживленное движение по магистрали снабжения. Русские чувствовали себя в безопасности, находясь под покровом легкого тумана. Я находился в 300 метрах перед нашими позициями и имел прекрасный обзор. Выстрелом в грудь я убил русского, предположительно офицера, с расстояния в 400 метров. (126-й) Затем еще одного, когда тот внезапно остановился. (127-й) Свидетелем был гренадер Эльмер. В тот же день в том же месте, при наблюдении за окружающей местностью, я попал в прицел вражеского снайпера. Под камуфляжной курткой на мне был плотный защитный жилет. Он позволял защититься от выстрела с расстояния в 400 метров. Я решил рискнуть и получить пулю в грудь. Я притворился мертвым и продолжил наблюдение за русским снайпером. Когда он покинул свой тайник, я выстрелил ему в спину. (128-й) Эту победу засвидетельствовал гренадер Эльмер. В конце того же дня наши минометы ударили по тылам вражеских войск.

Когда обстрел закончился, я увидел множество бегущих красноармейцев. Двое из них пытались навести порядок при отступлении. Я застрелил обоих с расстояния в 350 метров. (129-й), (130-й) Моим свидетелем был ефрейтор Лихтенбергер.

Командиром нашего полка в те дни был майор Шульце. 24 ноября 1944 года за участие в боевых действиях на передовой на излучине Вислы и за мои индивидуальные победы я получил отпуск и провел неделю в солдатском доме отдыха, в бывшем санатории в Буско, недалеко от линии фронта. Когда я прибыл туда, медсестра Красного Креста Эрика Ленц усадила меня за стол рядом с собой. Она с любопытством наблюдала за тем, как я тщательно вычистил винтовку, а затем сапоги. Эрика молча взяла у меня камуфляжную куртку и начала латать дыры, оставленные в ней русскими пулями. Затем велела мне отправляться в кино. Когда сеанс закончился и я вернулся к ней, моя куртка была аккуратно заштопана. Затем в столовой она отдала мне свою порцию пудинга, полагавшегося в качестве десерта. Эрика была симпатичной девушкой и очень понравилась мне. Скоро я стал постоянно думать о ней, и днем, и ночью. Я поймал себя на том, что часто напеваю мелодию популярной в то время и любимой солдатами песни «Эрика».

Среди пустоши цветет

маленький цветок.

И зовется он – Эрика.

Этот славный цветок в женском обличье прочно поселился в моем сердце. Судя по всему, я ей тоже нравился, потому что она нередко оказывала мне особые знаки внимания. И все-таки я знал, что эта девушка не для меня. Я был простым солдатом, который мог погибнуть в любой день от пули русского снайпера. Мне раньше никогда не приходило в голову, что волей судьбы мне придется постоянно быть на переднем крае войны и посчастливится дожить до ее конца.

Ходатайство 196-го гренадерского полка от 21 ноября 1944 годао награждении Бруно Сюткуса знаком «Снайпер»

Мой отдых продолжался до 8 декабря 1944 года. Затем я вернулся в свой батальон, находившийся под Ястжебцом. На рассвете 9 декабря я оказался в расположении 5-й роты. Моей следующей жертвой стал русский часовой, сменившийся из караула. Я застрелил его с расстояния в 300 метров. (131-й)

Вскоре я заметил еще одного русского, который расхаживал туда-сюда, пытаясь согреться. Он неосторожно вышел из укрытия, и с расстоянии в 300 метров я убил его. (132-й) Затем я убил второго вражеского солдата. (133-й) С расстояния в 400 метров я застрелил русского солдата, направлявшегося из окопа к ферме. (134-й) Следующая моя жертва появилась из блиндажа и принялась вычерпывать из него воду. Я попал врагу в грудь. (135-й) Еще один солдат решил посмотреть, что стало с его товарищем. Я попал ему в грудь с расстояния в 300 метров. (136-й) Меня, по всей видимости, заметили советские пулеметчики, потому что открыли по моей позиции мощный огонь. Их пули свистели прямо над моей головой. Я смог благополучно отползти на другую позицию. Русские не заметили моих передвижений и продолжали обстреливать прежнее место. Теперь я получил хороший обзор и продолжил наблюдение за двумя пулеметчиками с расстояния в 300 метров. Выждав некоторое время, я застрелил их. (137-й), (138-й)

Ближе к концу дня я наблюдал за сменой караула, происходившей в 300 метрах от меня. Я убил часового выстрелом в грудь и видел, как он упал. (139-й) К нему подбежали два солдата, которых я застрелил с расстояния 300 и 320 метров. (140-й), (141-й) Свидетелями были обер-ефрейтор Эрих Шмидт, гренадер Рихард Новак, ефрейторы Макс Бартель, Мачик и Антон Дюбайль, все из 5-й роты 196-го полка.

Бруно Сюткус с медсестрой Красного Креста Эрикой Ленц, декабрь 1944 года. Снайпер снял оптический прицел со своей винтовки Mauser ZFK98k

68-я пехотная дивизия ничего не могла изменить на русском плацдарме площадью в 25 квадратных километров. Русские численно превышали немцев в одиннадцать раз. Соотношение в танках было двадцать пять к одному. И все же они не смогли быстро захватить этот участок фронта. Враг сосредоточил предельное количество войск на Барановском плацдарме. Все это свидетельствовало о предстоящем крупном наступлении, предположительно запланированном на январь 1945 года. Когда болота и реки замерзнут, передовые части Красной армии беспрепятственно двинутся на запад.

9 декабря 1944 года в 23.00 началось наступление русских войск. По всей линии фронта ударила артиллерия. Мы могли бы отбить наступление противника численностью до полка, но были не готовы к атаке такого масштаба. 196-й полк получил приказ отступить. Наш батальонный командир, майор Хоффман, приказал мне довести это до сведения наших передовых частей, потому что телефонная связь была нарушена, а путь я знал хорошо. Я выполнял подобные задания несколько месяцев назад. В помощь мне дали солдата-связиста, которому надлежало заняться исправлением обрывов в телефонном кабеле. Передовым ротам приказывали отступить в 03.00. Сделать это нужно было по возможности скрытно. Это были даже не роты, а их остатки – они понесли за последние две недели большие потери и насчитывали примерно половину положенного личного состава.

Я прибыл на передовую буквально через несколько минут после того, как моего сопровождающего убило осколком снаряда. Мне пришлось дальше одному отправиться с донесением. Найти наши роты было непросто, потому что ночью местность выглядела по-другому. Залпы русской артиллерии заставляли меня часто бросаться на землю и искать укрытие. Наконец мне удалось довести приказ Хоффмана об отступлении до всех командиров рот. Отступая, мы взяли с собой наших раненых. Наш ротный командир, обер-фельдфебель Роллер, был серьезно ранен в легкое осколком снаряда. Я помогал нести носилки, на которых он лежал. Мы донесли его до перевязочного пункта, но он умер час спустя от сильного внутреннего кровотечения. Наступая на наши позиции, русские несли большие потери.

Сражения на Восточном фронте в 1944 году привели к огромным потерям обеих противоборствующих сторон

10 декабря 1944 года, когда я находился вместе с 8-й ротой возле Ястжебца, мне показали хорошо замаскированное пулеметное гнездо противника. После нескольких часов наблюдения за окружающей местностью я увидел, откуда именно по нашим позициям ведется пулеметный огонь. Я убил русского солдата выстрелом в грудь с 350 метров. (142-й) Свидетелем был ефрейтор Трепка.

11 декабря 1944 года, находясь на участке 7-й роты вместе с наблюдателем, унтер-офицером Кюном, я застрелил русского часового с расстояния в 450 метров. (143-й) С той же самой позиции я увидел советского солдата, вышедшего из дома и двинувшегося в восточном направлении. Я застрелил его с расстояния в 500 метров. (144-й) Позднее я увидел нескольких русских, входивших в блиндаж и выходивших из него. Мне удалось убить выстрелом в грудь советского офицера с расстояния в 400 метров. (145-й) Свидетелями были унтер-офицер Кюн и ефрейтор Оденталь из 7-й роты 196-го полка.

16 декабря в Карникельберге близ Каргова я заметил русский караульный пост и застрелил часового с расстояния в 250 метров. (146-й) Затем я убил второго солдата, бросившегося на помощь своему товарищу. (147-й) На следующий день произошло то же самое на том же месте и с того же расстояния. Я убил часового и еще одного солдата, шедшего со стороны Карникельберга в лес. (148-й), (149-й) Позднее я заметил вражеского снайпера, направлявшегося в укрытие вместе с наблюдателем. Сначала я убил наблюдателя выстрелом в голову с расстояния в 250 метров. (150-й)

Его заметил ефрейтор Дюбайль. Жертва вела себя беспечно и не старалась оставаться незамеченной. После этого состоялась дуэль со снайпером. Мы выстрелили одновременно. Я попал ему в голову, его пуля пролетела мимо. (151-й) Свидетелем был тот же ефрейтор Дюбайль.

Заявка №: 150 / 151

Дата: 17.12.1944 года

Место: Каргов

Результат: застрелив 148–149-ю жертвы, Сюткус заметил русского снайпера и наблюдателя, направлявшихся в укрытие. Сначала Сюткус убил наблюдателя выстрелом в голову с расстояния в 250 метров. В последующей дуэли со снайпером Сюткусу удалось уничтожить его выстрелом в голову.

Свидетели: ефрейтор Дюбайль, 5-я рота.

Отправившись из командного пункта 7-й роты на передовые позиции в Ястжебце, я увидел русского вестового, беспечно шедшего по открытой местности. Я убил его выстрелом в грудь с расстояния в 400 метров. (152-й) Эту победу засвидетельствовал обер-ефрейтор Хаубензак.

Заявка №: 152

Дата: 17.12.1944 года

Место: Ястжебец

Результат: по пути из командного пункта 7-й роты Сюткус в 400 метрах от себя увидел русского вестового, направлявшегося с русского командного пункта в траншеи и не пытавшегося передвигаться скрытно. Сюткус убил его выстрелом в грудь.

Свидетели: обер-ефрейтор Хаубензак, 7-я рота.

Я заметил двух русских солдат, занятых разговором в неглубоком окопе перед занятой противником фермой, которая находилась перед нашими позициями. Один из них показался над бруствером, и я выстрелил ему в грудь. (153-й) Свидетелями были обер-ефрейтор Хаубензак и ефрейторы Мачик, Дюбайль и Бальмерс.

В знак признания моей 150-й победы я получил небольшую посылку от командующего 4-й танковой армией генерала Грезера, который написал мне следующее: «Ефрейтору Сюткусу через штаб 68-й пехотной дивизии. Я с удовольствием узнал о вашей 150-й снайперской победе и хочу выразить мою особую признательность. Посылаю вам небольшой сувенир. Желаю дальнейших успехов и солдатской удачи. Подпись: генерал танковых войск Грезер». В посылке были золотые часы – особая форма благодарности успешным снайперам.

Ночью 17 декабря 1944 года русские солдаты, находившиеся на ферме в Ястжебце, начали сажать кусты, чтобы закрыть брешь в стене здания, через которую мы могли видеть их позиции. Работа была сделана неряшливо, и через брешь я все-таки разглядел вражеского солдата, активно двигавшегося, чтобы согреться. Я застрелил его выстрелом в грудь с расстояния в 400 метров. (154-й) Затем я заметил русского артиллерийского корректировщика огня и с того же расстояния убил его выстрелом в грудь. (155-й) В полдень русский вестовой направился с позиций на командный пункт. Ему я попал в грудь с 400 метров. (156-й) А в 15.30 на глаза мне попались несколько русских солдат, пробиравшихся за кустами вдоль стены фермы. В течение получаса я застрелил двоих. (157-й), (158-й) Расстояние составляло 400 метров, свидетелями были унтер-офицеры Крейсль и Штефан, обер-ефрейтор Хаубензак и гренадер Хорст Бюттнер из 7-й роты.

За 150-ю победу Сюткус получил от генерала Грезера подарок – часы

В признание моих успехов я удостоился личной встречи с генералом танковых войск Грезером. Командующий 4-й танковой армией с интересом выслушал рассказ о стрелковой подготовке и моем пути к успеху. Я рассказал ему о моих боевых заданиях. С командного пункта я ушел с подарком – корзиной с продуктами. Здесь же я во второй раз в жизни встретился с Эрикой Ленц. Вернувшись на передовую, я провел с ней целый час. Она любезно приготовила для меня еду.

В сочельник 1944 года Эрика и старшая медсестра побывали на передовой, привезя нам приветы из родного дома. Дальше командного пункта батальона девушек не пустили, не желая рисковать их жизнями. В то время враг уже стоял на Висле и готовился к расширению плацдарма. Мы часто вели ожесточенные бои, которые сопровождались мощными артиллерийскими обстрелами. Эрика поинтересовалась, где можно найти снайпера Сюткуса. Когда ей ответили, она заявила: «Я обязательно должна побывать там, где находится мой снайпер Бруно!» Таким образом, начальство было вынуждено пустить ее на передовую. Я зашел в блиндаж к вестовым, чтобы поесть. Неожиданно распахнулась дверь, и на пороге возникла Эрика. Она показалась мне призрачным видением. Она воплощала для меня все: родину, жизнь, любовь, все то, для чего стоит жить и умереть. Она обняла меня и поцеловала. Это был лучший рождественский подарок из всех, что я когда-либо получал. Пока я жив, я всегда буду в сочельник вспоминать Эрику и тот день. Я никогда не смогу забыть ее.

Днем 27 декабря 1944 года неподалеку от Ястжебца, на участке 5-й роты, я заметил постоянные перемещения вражеских солдат за защитным экраном из кустарника возле фермы. С расстояния в 400 метров я попал в грудь русскому офицеру. (159-й) В саду той же фермы я увидел двух вражеских солдат, несших доски и бревна. Я убил их обоих. Расстояние составляло 400 метров. (160-й), (161-й) Когда наступили сумерки, из окопов появился вестовой. Я убил его с расстояния в 400 метров, попав ему в грудь. (162-й) Свидетелем был ефрейтор фон Фрайлинг.

На рассвете 28 декабря 1944 года на участке 5-й роты я заметил русских, что-то строивших в саду фермы. Одного я убил сразу. Второго – примерно через полчаса, затем еще одного, третьего, с расстояния в 350 метров. (163-й), (164-й), (165-й)

В здании справа от фермы располагался вражеский командный пункт, в который стекалось большое количество вестовых с разных сторон. В 10.00 с расстояния в 350 метров я застрелил русского солдата, неосторожно направившегося из сада на командный пункт. (166-й) В полдень вестовых стало значительно больше, и я убил еще одного с расстояния в 350 метров. (167-й) Какой-то русский пехотинец заметил меня, и я попал под его автоматный огонь. Когда он оказался в 350 метрах от меня, я застрелил его. (168-й) В 15.00 я увидел русского, вышедшего из здания командного пункта в сад. Он погиб от моей пули, выпущенной с расстояния в 350 метров. (169-й)

Ближе к 16.00 в поле моего зрения попал русский солдат, пришедший на командный пункт со стороны сада и вскоре направившийся обратно. Я взял его в прицел и застрелил с расстояния в 350 метров. (170-й) Свидетелями были унтер-офицер Кострема, обер-гренадеры Хорст Арнольд и Хаффнер, ефрейторы Макс Бартель и Антон Дюбайль из 5-й роты.

Ближе к вечеру 29 декабря 1944 года близ Каргова я увидел передвигавшихся часовых в Карникельберге. Когда один из них показался из укрытия, я выстрелил ему в грудь с расстояния в 300 метров. (171-й)

Медсестра Красного Креста Эрика Ленц познакомилась с Бруно Сюткусом на Вислинском плацдарме в 1944 году

30 декабря 1944 года примерно в 08.00 я заметил вражеского артиллерийского наблюдателя в левом окне третьего здания справа от фермы. Из окна ему хорошо были видны наши позиции. Когда он неосторожно высунулся из укрытия, я убил его. Очередное попадание в грудь с 400 метров. (172-й)

Заявка №: 172

Дата: 30.12.1944 года

Место: Ястжебец

Результат: примерно в 08.0 °Cюткус обнаружил в левом окне третьего дома справа от фермы русского наблюдателя, который предположительно корректировал огонь своей артиллерии. Сюткус попал ему в грудь с расстояния в 400 метров.

Свидетели: обер-ефрейтор Арнольд, 5-я рота.

Утром я заметил русского солдата, который направился с командного пункта в блиндаж. Когда он вышел на открытое место в саду, я убил его с 300 метров. (173-й)

Заявка №: 173

Дата: 30.12.1944 года

Место: Ястжебец

Результат: до наступления полудня Сюткус засек русского солдата, двигавшегося со стороны командного пункта в блиндаж. Когда он вышел на открытое место в саду, Сюткус убил его с 300 метров выстрелом в грудь.

Свидетели: обер-ефрейтор Хеффнер, 5-я рота.

После этого русские попытались обнаружить меня и уничтожить. За мной устроили охоту трое русских солдат: снайпер, пулеметчик и автоматчик. Из траншей 5-й роты я заметил, как вражеский снайпер выпустил в мою сторону разрывную пулю, вонзившуюся в стенку окопа. Я, не раздумывая, выстрелил в него и попал точно в цель с расстояния в 300 метров. (174-й) По всей видимости, он стрелял в меня во второй раз и одновременно со мной, но промахнулся. Это был его последний выстрел.

Заявка №: 174

Дата: 30.12.1944 года

Место: Ястжебец

Результат: после того как ефрейтор Сюткус убил свою 173-ю жертву, враг решил уничтожить его, отправив на охоту за ним снайпера, пулеметчика и автоматчика. Русский снайпер выпустил в него разрывную пулю, попавшую в стенку окопа. В следующую секунду Сюткус поднялся и выстрелил в него с расстояния в 300 метров. Новая пуля русского пролетела мимо.

Свидетели: обер-ефрейтор Хеффнер, 5-я рота.

После этой дуэли два других русских солдата открыли по мне сильный огонь. Мне удалось затаиться, и внимание советских солдат отвлек наш пулемет, находившийся в 50 метрах от меня, который стал поливать их очередями. Я дождался той минуты, когда русский пулеметчик изменит позицию, и застрелил его с 350 метров. (175-й)

Заявка №: 175

Дата: 30.12.1944 года

Место: Ястжебец

Результат: после дуэли с русским снайпером ефрейтора Сюткуса начали обстреливать вражеские автоматчик и пулеметчик. Когда по ним открыл огонь немецкий пулемет, находившийся в 50 метрах слева от Сюткуса, русские отвлеклись, и Сюткус убил русского пулеметчика выстрелом в грудь. Расстояние – 350 метров.

Свидетели: обер-ефрейтор Хеффнер, 5-я рота.

Произошедшее совершенно разъярило русских. Они попытались уничтожить меня при помощи противотанкового ружья. Я увидел вспышку, сопровождавшую выстрел, и вжался в землю. Снаряд взорвался в стороне от меня. Наблюдатель ефрейтор Антон Дюбайль отполз от меня влево на 50 метров и взмахнул фуражкой над бруствером. Русские заметили это. Когда один из них приподнялся, чтобы выстрелить по тому месту, где был Дюбайль, я застрелил его с расстояния в 350 метров.

Заявка №: 176

Дата: 30.12.1944 года

Место: Ястжебец

Результат: русские попытались уничтожить Сюткуса из противотанкового ружья. Сюткус заметил вспышку и успел укрыться. Снаряд пролетел над ним. Ефрейтор Дюбайль, наблюдатель, отполз в сторону на 50 метров и приподнял фуражку над бруствером, чтобы засечь местонахождение русских. Сюткус воспользовался представившейся возможностью и убил вражеского солдата в грудь с расстояния в 305 метров.

Свидетели: ефрейтор Дюбайль, 5-я рота.

Когда я вернулся на командный пункт 5-й роты, унтерофицер Эйхлер позвал меня, чтобы показать русского часового, находившегося в саду. Я застрелил его с расстояния в 600 метров. (177-й) Эйхлер, Хеффнер, Хорст Арнольд и Дюбайль были моими свидетелями.

Заявка №: 177

Дата: 30.12.1944 года

Место: Ястжебец

Результат: по прибытии на командный пункт 5-й роты Сюткуса позвал унтер-офицер Эйхлер и обратил его внимание на русского часового, находившегося в саду. Сюткус выстрелил в него. Тот схватился за левое плечо и упал. После второго выстрела он затих окончательно. Расстояние – 600 метров.

Свидетели: унтер-офицер Эйхлер, 5-я рота.

Новый год я встретил на Барановском плацдарме. Этот советский плацдарм на Висле имел протяженность в 100 километров, ширина составляла 50 километров. Натиску русских войск противостояло всего два немецких корпуса. Превосходство русских в живой силе и технике было огромным. 3 января 1945 года в 9.00, находясь неподалеку от Ястжебца, я увидел русского солдата, покинувшего блиндаж и входившего в дом. Когда он снова появился, я застрелил его в дверном проеме с расстояния в 600 метров. (178-й)

Заявка №: 178

Дата: 3.01.1945 года

Место: Ястжебец

Результат: примерно в 9.00 Cюткус заметил русского, вышедшего из блиндажа в дом. Когда спустя какое-то время он вышел из дома и возник в дверном проеме, Сюткус выстрелил ему в грудь. Расстояние – 600 метров.

Свидетели: ефрейтор Бользингер, 7-я рота.

Примерно в 15.30 русские заняли позиции в саду фермы. Я разглядел одного из них, приподнявшегося над своим пулеметом, и с 600 метров убил его. (179-й)

Заявка №: 179

Дата: 3.01.1945 года

Место: Ястжебец

Результат: в 15.30 русские начали занимать траншеи в саду. Когда один из вражеских солдат приподнялся над своим пулеметом, Сюткус выстрелил ему в грудь. Расстояние – 600 метров.

Свидетели: ефрейтор Бройер, 7-я рота.

Когда около 16.00 начало смеркаться, я заметил вестового, выбежавшего из командного пункта и направившегося к блиндажу. Я выстрелил ему в грудь с расстояния в 550 метров, и он упал. (180-й) Свидетелями были гренадер Бользингенад и ефрейтор Бройер из 7-й роты.

На рассвете 4 января близ Пшиборо моей очередной жертвой стал русский солдат, шедший от блиндажа к загону с лошадьми. Я застрелил его с расстояния в 600 метров. (181-й) В 07.30 мне попался на глаза вражеский караульный пост, на котором с регулярными интервалами появлялся красноармеец. Я убил его с расстояния в 500 метров выстрелом в грудь. В полдень я получил приказ занять позицию близ Ястжебца. В 15.30 я увидел, как русский солдат выходит из блиндажа и движется по ходу сообщения к ночным траншеям. Я одним выстрелом снял его с 350 метров. (183-й) Через пятнадцать минут над мертвым телом склонился другой солдат, ставший моей следующей жертвой. Расстояние было такое же, 350 метров. (184-й)

5 января 1944 года наши артиллерийские орудия начали обстреливать позиции противника возле фермы. Во время короткой передышки несколько русских солдат выбежали из траншей к блиндажам. Одного из них я подстрелил с 400 метров. (185-й) После 15.30 враг заметил меня и открыл по мне огонь из нескольких минометов. В кустах я увидел двух русских солдат, которые, по всей видимости, корректировали огонь. Одного из них я убил с 400 метров. (186-й) Еще один русский бежал по траншее, чтобы пронаблюдать за линией минометного огня. Взяв в прицел, я уложил его. (187-й) Свидетелями были Хаубензак и ефрейтор Мартин из 7-й роты.

6 января 1945 года около 07.30 я заметил признаки активности на ферме. Не было никаких сомнений в том, что русские радуются тому, что туман служит хорошим прикрытием для их действий. В эти минуты они вели себя не так осторожно, как раньше. Когда туман немного рассеялся, я разглядел очертания фермы и выстрелом в грудь убил русского офицера с расстояния в 300 метров. (188-й) Погода оставалась без изменений до 08.30. Примерно в это время я застрелил еще одного русского офицера с такого же расстояния. Он шел по траншее и на мгновение оказался в том месте, где она была недостаточно глубокой. (189-й) В 15.30 я заметил двух русских солдат, бегущих по саду в направлении командного пункта. Одного из них я сразил в тот момент, когда он перебегал дорогу. (190-й) Второй поспешил броситься на землю, но, пролежав совсем недолго, снова бросился бежать. Пока он бежал к командному пункту, я застрелил его с расстояния в 350 метров. (191-й) Примерно в 16.30 русские заняли ночные траншеи. Я обнаружил двух врагов, спрятавшихся за деревом и наблюдавших за нашими позициями. Одного я снял с 300 метров, второго – спустя полчаса, когда он заскакивал в траншею. (192-й), (193-й)

В 18.00 я увидел русского солдата, бежавшего со стороны блиндажа к саду. Я выстрелил в него, но промахнулся. Он, видимо, не заметил, что в него стреляют, и продолжал двигаться дальше как ни в чем не бывало. Его жизнь оборвал мой второй выстрел, произведенный с 350 метров. Моими свидетелями были обер-ефрейтор Блюме и ефрейторы Фёлькель, Вайнцек и Магус из 7-й роты.

7 января 1945 года, незадолго до семи утра, я заметил несколько русских солдат, которые перебирались из ночных траншей в землянки. Я дважды выстрелил с расстояния в 400 метров и убил двоих. (195-й), (196-й) После продолжительного наблюдения около 08.00 я увидел хорошо замаскировавшегося русского солдата, по всей видимости, артиллерийского наблюдателя. С 400 метров я попал ему в грудь, когда он привстал, чтобы лучше разглядеть наши позиции. (197-й) Затем группа из шести русских солдат вышла из сада и по ходу сообщения направилась к блиндажу. Я застрелил того, что шел впереди. (198-й) Остальные попытались унести его тело, что позволило мне застрелить еще одного с 350 метров. (199-й) Эти два удачных выстрела обнаружили мое местонахождение для вражеского снайпера. Я вовремя заметил венчик огня, вырвавшийся из дула, и успел пригнуться. Пуля попала в бруствер. Я послал одного из наших солдат с манекеном занять позицию справа от меня. Когда тот приподнял «куклу» над бруствером, русский снайпер немедленно выстрелил. Чтобы получить лучшую линию огня, он занял новую позицию. Он стал моей 200-й жертвой – я застрелил его с расстояния в 300 метров.

Заявка №: 200

Дата: 7.01.1945 года

Место: Ястжебец

Результат: после двух удачных выстрелов Сюткуса заметил русский снайпер и выстрелил в него. Сюткус велел солдату сдвинуться вправо и поднять над бруствером «куклу». Когда русский снайпер изменил позицию, Сюткус застрелил его. Расстояние – 300 метров.

Свидетели: обер-ефрейтор Фёлькель, 7-я рота.

В 11.00 ведомый офицером отряд русских солдат из девяти человек вышел из сада и направился к траншеям. Когда они наткнулись на тела моих жертв – 198-й и 199-й, – застреленных мною два часа назад, они выбрались из окопа, видимо, не желая наступать на убитых. Для меня представилась хорошая возможность уничтожить всех шестерых одного за другим. (201-й) – (206-й)

На участке 7-й роты примерно в 15.00 я заметил русского, двигавшегося со стороны окопов к блиндажу. Ему я попал в грудь с расстояния в 400 метров. (207-й) Моими свидетелями были обер-ефрейторы Фёлькель и Дитце и ефрейтор Крахт.

Заявка №: 207

Дата: 7.01.1945 года

Место: Ястжебец

Результат: примерно в 15.0 °Cюткус заметил русского, двигавшегося от траншей к блиндажу, и убил его с расстояния в 400 метров.

Свидетели: ефрейтор Крахт, 7-я рота.

Отдельные записи из снайперской книжки Бруно Сюткуса

Немецкий солдат прижимается к земле в окопе во время боя

9 января 1945 года в поле моего зрения попали русские артиллерийские наблюдатели, возвращавшиеся на свои позиции. Мне удалось подстрелить одного из них с расстояния в 500 метров. (208-й) Примерно в 15.30 я увидел нескольких русских, вышедших из блиндажа и направившихся через сад к передовым позициям. Выстрелом в грудь с 300 метров я убил одного из них. (209-й) Мою победу засвидетельствовали обер-ефрейтор Клебер и ефрейтор Мартин из 7-й роты.

После продолжительной позиционной войны стало ясно, что русские готовят крупное наступление. В их траншеях находилось солдат вдвое больше прежнего.

Я простудился, и у меня поднялась температура. Меня отправили на осмотр к врачу в полевой госпиталь, который располагался в соседней деревне. Напряжение чувствовалось даже там – назревало что-то очень серьезное. Было принято следующее решение: 12 марта 1945 года по приказу командующего 4-й танковой армией генерала Грезера в солдатском доме отдыха в мою честь должны были устроить небольшую вечеринку. В тот день мы с Эрикой Ленц решили объявить о нашей помолвке. В 5-й роте мне приказали явиться в штаб к командиру батальона майору Хоффману. Адъютант командира полка, гауптман Шёппхаген, написавший в октябре минувшего года статью в армейской газете, поздравил меня с новым званием обер-ефрейтора. Мои дни на передовой закончились, потому что меня перевели в снайперскую школу в качестве инструктора. Майор Хоффман высказал сожаление, что батальон лишился лучшего снайпера. Я мирно спал, когда 12 января в три часа утра противник подверг наши позиции мощному артиллерийскому обстрелу. Земля содрогнулась от взрывов. Русские сильно укрепили Вислинский плацдарм, из которого они начали выдавливать две наши армии. За восемь часов на один квадратный километр упало 800 тысяч снарядов. Артобстрел был просто жутким. В восемь утра все стихло, и на русской стороне через громкоговорители начали транслировать музыку. Это сопровождалось сообщением о получасовом перемирии, в течение которого немецким солдатам предлагалось сложить оружие и сдаться в плен. Командование Красной армии гарантировало таким немцам возвращение домой по окончании войны. Если желающих сдаться в плен не окажется, то артиллерийский обстрел продолжится и все «фашистские псы» будут беспощадно уничтожены. Во 2-м батальоне 196-го полка предателей не нашлось, солдаты все до единого остались в окопах.

Ровно в восемь тридцать артиллерийский обстрел возобновился. На нас обрушился ураган снарядов, выпущенных из орудий всех калибров. От дыма и пыли над полем боя стало темно, как ночью. На наши позиции двинулись армады вражеских танков. Мы получили приказ отступить и отойти в резервные траншеи для минимизации потерь. Разорвавшийся рядом со мной снаряд ранил меня в левую руку. Это было очень болезненно. Рука сильно распухла, но ранение оказалось излечимым.

В 10.30 русские ударили из пушек по нашим тылам. Затем они начали наступать – семь рядов пехотинцев, шедших плечом к плечу. На наши окопы двинулись двести советских танков. Немецкая пехота, выведенная из равновесия жутким артобстрелом, не могла противостоять мощи численно превосходящего противника. Самолеты Люфтваффе, которые должны были в зародыше подавить приготовления русских к наступлению, в небе так и не появились. Причиной была острая нехватка авиационного бензина, не позволившая немецким истребителям подняться в небо в те роковые часы.

Нам не оставалось ничего другого, как отступить. Когда проходили мимо наших артиллерийских позиций, командир одной из батарей, угрожая пистолетом, заставил нас оборонять его траншеи, чтобы прикрыть отступление орудий. Всюду царил хаос, каждый воевал только за себя.

19 января 1945 года я забрался в разрушенный дом. Моя раненая рука выглядела ужасно. Рядом со мной разорвался снаряд, заваливший меня кирпичами и чуть не похоронивший заживо. Меня откопали товарищи и в бессознательном состоянии отнесли на перевязочный пункт, где моей рукой занялся хирург. Отсюда меня перевезли в полевой госпиталь в город Гляйвице, в Силезии. 22 января я сдал снайперскую винтовку в арсенал и получил соответствующую расписку.

Когда русские подошли к литовско-немецкой границе, местное немецкое население успело эвакуироваться. Мои родители оказались в Штёблиц-Рохлице близ Лейпцига. Узнав номер моей полевой почты, они написали мне в Гляйвице, в госпиталь. Когда русские войска приблизились к Гляйвице, раненых вывезли по железной дороге в тыл. Когда мы доехали до Рохлица, я сошел с поезда и отправился в резервный госпиталь в Бургштедт. К этому времени моя рука выглядела настолько кошмарно, что врачи хотели ампутировать ее, но я отказался, не дал согласия. Кроме того, я испытывал боли в левой стороне груди, а после того как попал под завал в разрушенном снарядом доме, у меня началось кровохарканье. Мне требовалось дополнительное лечение. В госпитале Бургштедта я получил посылку и письмо. 11 января 1945 года генерал Грезер, командующий 4-й танковой армией, написал мне, поздравив с 207-й победой.

Письмо генерала танковых войск Фрица Губерта Грезера, командующего 4-й танковой армией, Бруно Сюткусу от 11 января 1945 года с поздравлением с 207-й подтвержденной победой

Ефрейтору Бруно Сюткусу, штаб 196-го гренадерского полка.

С большим удовольствием узнал о вашей 207-й победе. Знаю, какое мужество, выносливость и преданность солдатскому долгу вкупе с мастерством превосходного стрелка помогло вам добиться этого выдающегося достижения. Вы наносите существенный урон врагу и даете вашим товарищам блестящий образец целеустремленности и повседневной готовности сражаться за нашу родину. Выражаю вам мою особую признательность и отправляю посылку с вещами для вашего личного пользования.

Хайль Гитлер!

Генерал танковых войск Грезер.

В госпитале в Бургштедте раненым приходилось во время воздушной тревоги спускаться в бомбоубежище. Это было утомительно, но намного лучше, чем находиться в окопах на передовой в любую погоду под прямым обстрелом вражеской артиллерии.

1 марта 1945 года главный хирург госпиталя наградил меня серебряным значком за ранение, третьей моей наградой за фронтовые ранения.

* * *

От издателя (из немецкого издания)

Бруно Сюткус получил следующие награды:

6.7.1944 года – Железный крест 2-го класса,

7.9.1944 года – черный значок за ранение,

16.11.1944 года – Железный крест 1-го класса,

21.11.1944 года – знак «Снайпер» 3-й степени,

25.11.1944 года – упоминание в сводке Вермахта,

29.11.1944 года – пехотный штурмовой знак в серебре,

1.3.1945 года – знак «За ранение» в серебре.

Наградные документы Бруно Сюткуса

Свидетельство о награждении Железным крестом 2-го класса, датированное 6 июля 1944 года и подписанное генерал-майором Паулем Шойерпфлюгом, командиром дивизии, в которой служил Сюткус

Свидетельство о награждении Сюткуса черным значком за ранение от 7 сентября 1944 года. Подписано командиром 2-го батальона 196-го гренадерского полка гауптманом Гербертом Хоффманом

Наградная книжка снайпера Сюткуса, датированная 19 сентября 1944 года, подписанная генералом Карлом фон Ле Зюром, командиром 49-го горно-стрелкового корпуса. В ней содержится запись по случаю 52-й победы Сюткуса

Свидетельство о награждении Бруно Сюткуса Железным крестом 1-го класса от 16 ноября 1944 года. Подписано командиром 68-й пехотной дивизии Паулем Шойерпфлюгом

Если сравнивать боевые победы Бруно Сюткуса с успехами снайперов других дивизий, то его, вне всякого сомнения, можно отнести к лучшим снайперам Вермахта. Для подтверждения этого сравнения следует изучить оригинальные документы, содержащие заявки снайперов других дивизий.

1. Панцергренадерский полк войск СС «Теодор Эйке» 3-й танковой дивизии «Мертвая голова»: Герд Клопп – 17 побед, Эрих Маттерн – 25 побед осенью 1944 года. Они считались лучшими снайперами. (См. дивизионную газету «Тотнекопф Мельдер», ноябрь 1944 года.)

2. В феврале 1945 года унтершарфюрер СС Кюн из 17-й панцергренадерской дивизии «Гётц фон Берлихинген» был назван самым успешным снайпером Западного фронта, имевшим 20 подтвержденных побед. (См. дивизионную газету «Ди Айзерне Фауст», февраль 1945 года.)

3. В числе самых успешных снайперов 23-й добровольческой панцергренадерской дивизии «Недерланд» был унтершарфюрер СС Штайнке, воевавший в Курляндии, на счету у которого на 12 января 1945 года было 26 подтвержденных побед. (Военный дневник панцергренадерской бригады / Недерланд.)

4. В марте 1945 года у роттенфюрера СС Шеффеля и штурманна СС Бойкельса из снайперского взвода ягдфербанда СС было 60 подтвержденных побед. (Ежедневная сводка, Одеркорпс, 21 марта 1945 года.) Все вышеназванные снайперы могли иметь большее число побед в последние недели войны, но никто не смог перегнать Сюткуса с его 209 победами.

5. Ефрейтор Маттиас Хетценауэр, удостоенный Рыцарского креста, считался самым успешным снайпером немецкого Вермахта – 345 подтвержденных побед.

Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер постоянно следил за успехами снайперов и всячески поощрял их. После того как в 1944 году Гиммлер стал главнокомандующим армией резерва, он начал формирование народно-гренадерских дивизий, и по его приказу в ежедневных сводках стали сообщать об успехах снайперов войск СС и Вермахта. Гиммлер признавал, что успешных снайперов нередко обходят при составлении списков награжденных. Он решил изменить такое положение вещей и потребовал более скорого признания побед снайперов, чтобы стимулировать их дальнейшие успехи на передовой.

Соответствующим образом рейхсфюрер СС добился награждения снайпера за сто подтвержденных побед золотым Военным орденом Германского Креста. В официальном приказе говорилось следующее:

«Гренадеры – главные фигуры на поле боя. Среди них самую главную роль играет снайпер. Их достижения должны признаваться следующим образом.

За 5 подтвержденных побед, одержанных солдатами, не имеющими снайперской подготовки, – упоминание в ежедневной дивизионной сводке и пять дней отпуска, а также перевод на учебу в снайперскую школу.

За 10 подтвержденных побед – семидневный отпуск, Железный крест 2-го класса, упоминание в ежедневной дивизионной сводке.

За 20 подтвержденных побед – знак «Снайпер» 1-й степени.

За 30 подтвержденных побед – двухнедельный отпуск, упоминание в ежедневной сводке корпуса.

За 40 подтвержденных побед – знак «Снайпер» 2-й степени.

За 50 подтвержденных побед – двадцатидневный отпуск, Железный крест 1-го класса, упоминание в ежедневной сводке армии.

За 60 подтвержденных побед – знак «Снайпер» 3-й степени.

За 100 подтвержденных побед – рекомендация на награждение золотым Военным орденом Германского Креста.

Предоставление отпуска решает в каждом отдельном случае командир дивизии. Снайперу со 150 подтвержденными победами предоставляется личная встреча с рейхсфюрером СС. Его имя публикуется в ежедневной сводке рейхсфюрера СС по всем дивизиям войск СС и Вермахта»[21].

Их вышеизложенного следует, что Гиммлер намеревался связать награды за храбрость с подтвержденными победами снайперов. На основании этого после ста подтвержденных жертв командир полка рекомендовал снайпера к награждению золотым Военным орденом Германского Креста.

Если бы Бруно Сюткус воевал в составе народногренадерской дивизии Вермахта или в войсках СС, после двухсотой жертвы его рекомендовали бы к награждению золотым Военным орденом Германского Креста, эквивалента заколки Ehrenblatt, или даже Рыцарским крестом. В случае с Сюткусом можно высказывать разные предположения.

Несомненно, остается странным то, что Сюткус не нашел заслуженной награды, хотя о его успехах постоянно сообщалось в штабы дивизии, корпуса и армии, о чем имелись соответствующие записи в его снайперской книжке. Рекомендовать его к награде прежде других должен был командир батальона. Если это не было сделано, то виной тому, скорее всего, постоянные бои, в которых участвовала дивизия. Вполне возможно, что документы могли быть подготовлены, но их в суматохе боев просто потеряли. Установить это сегодня не представляется возможным.

Наивысшая полученная Сюткусом награда – упоминание его имени в сводке немецкого Вермахта от 25 ноября 1944 года. Только благодаря этому упоминание о нем сохранилось в немецкой военной истории.

Часть 2

Конец войны: бегство от расстрельного взвода

Вторая мировая война закончилась 8 мая 1945 года. Победители оккупировали Германию. Я пробыл в госпитале Бургштедта до 25 мая 1945 года, когда американцы разрешили мне вернуться к родителям. Я знал, где живет медсестра Красного Креста Эрика Ленц, и отправился в Нештеттен, расположенный недалеко от Висбадена. Там я пробыл до июля 1945 года. Мы больше не обсуждали вопрос брака. Эрика сказала, что если бы Германия выиграла войну, то все было бы по-другому, но поскольку мы проиграли, то в моей помощи больше нуждается не она, а моя мать. Она посоветовала мне поговорить с одним американским полковником, у которого есть для меня какое-то предложение. Оказалось, что можно поехать в Конго и устроиться на работу в военизированную охрану на шахте по добыче золота и на алмазных копях. Предлагался контракт сроком на несколько лет. Однако проблема заключалась в том, что полковник ожидал от меня, что до Африки я поработаю на Дальнем Востоке снайпером-наемником. Я ответил ему, что не продаюсь. Когда он возразил мне, заявив, что мы, немцы, хотели «покорить весь мир», я ответил, что Соединенные Штаты помогли русским уничтожить нас, немцев, пытавшихся спасти Европу от красной угрозы. Американцы предали нас, и мы поплатились за это миллионами жизней. От войны больше всех выиграли США – они оказывали красным военно-материальную помощь, да и теперь готовы продолжать сотрудничество. Полковник посоветовал мне следующее: если я не подпишу контракт, то мне лучше поискать себе работу в Висбадене, потому что если я вернусь к матери в Лейпциг, то русские наверняка арестуют меня. Когда я ответил, что на фронте был простым солдатом, американец посоветовал мне не быть таким наивным – русские меня либо расстреляют, либо, если мне повезет, на долгие годы отправят на принудительные работы в Сибирь.

Я отправился к родителям в предместье Лейпцига. Они не могли вернуться в Восточную Пруссию, занятую русскими войсками. В это время моя мать воспитывала трех маленьких сирот, детей подруги детства. Я надеялся, что смогу вывезти их из советской оккупационной зоны, но на вторую же ночь был арестован русскими. Местные немецкие коммунисты выдали меня советским военным властям как бывшего снайпера Вермахта. Русские очень не любили снайперов вражеской армии и согласно советским указам их не рассматривали как пленных, а считали военными преступниками, которых следовало расстреливать сразу при поимке. Моя мать знала какого-то русского, с которым училась в школе в Лекечае, и через него попыталась договориться с подполковником СМЕРШа, советской военной контрразведки, о том, чтобы меня выпустили, поскольку я был ее единственным сыном. Русского устроила взятка в виде бутылки французского коньяка, подаренного мне генералом Грезером, и золотого кольца-печатки, которое когда-то принадлежало моему деду, а затем отцу. Больше всего мне было жалко кольца, потому что на нем был изображен герб деда-аристократа, графа, чьим незаконным сыном был мой отец. Никаких документов, подтверждающих происхождение отца, у меня не было.

Мы вспомнили, что в 1940 году, когда мне исполнилось шестнадцать лет, я получил удостоверение иностранца, которое позволило мне поселиться в Шлоссберге как лицу без гражданства. Хотя я впоследствии был признан натурализовавшимся немцем, удостоверение у меня сохранилось, и, как выяснилось, я сохранил его не зря, оно пригодилось мне. Подкупленный нами смершевец приказал оккупационной полиции поставить печать на удостоверение, продлив его действие. Таким образом, я снова стал лицом без гражданства. Кроме того, мне выдали фальшивую справку о том, что в годы войны я работал на ферме. Тот же самый русский подполковник также посоветовал матери, чтобы я как можно скорее скрылся из этих мест.

Мои родители и я вскоре оказались в одном из пересыльных лагерей, созданных советскими властями на территории Восточной Пруссии. После него мы попали еще в несколько других лагерей, где нас каждый раз допрашивали сотрудники НКВД, советской тайной полиции. Каждый раз меня спасало удостоверение лица без гражданства и справка о том, что я работал на ферме в годы войны. В августе 1945 года в саксонском городе Альтенбурге нас погрузили в теплушки железнодорожного состава и отправили в Брест-Литовск. При пересечении советской границы всех мужчин, которые ранее не служили в Красной армии, задержали для отбытия воинской службы в Советском Союзе. Слезы и мольбы моей матери не смогли растопить холодные сердца представителей советских военных властей. Меня забрали на службу в Красную армию!

В вагоне поезда, набитом призывниками и медленно направлявшемся в сторону России, я стоял возле входа, который охранял вооруженный часовой. Когда мы отъехали от вокзала, в Брест-Литовск въехал другой поезд, двигавшийся на запад. Я выпрыгнул из вагона прямо перед вторым локомотивом и бросился бежать, устремившись к хвосту состава.

Я вернулся в Лейпциг. Моя мать все также воспитывала трех сирот из семьи Штеппат. Сама она была больна, и за ней ухаживала медсестра. Русский патруль обшаривал округу, разыскивая меня. Я натянул на себя пальто медсестры и, обмотав голову бинтом, сел вместе с детьми, изобразив из себя сиделку. Русские не заметили, точнее, не узнали меня. Каждую ночь через Лейпциг проходил товарный поезд, направлявшийся в столицу Литвы Вильнюс. Мы дали взятку машинисту локомотива, чтобы он тайно перевез нас за границу, потому что перейти ее официально мы не могли. Когда мы оказались в Литве, нас приютила моя тетка, жившая в Шетии. Я обязан жизнью ее мужу, местному государственному чиновнику. Он сделал мне фальшивое свидетельство о рождении, в котором местом моего появления на свет значилось местечко Паташяй и указывалось, что мой отец – литовец.

В Литве в те дни была напряженная обстановка. Мы перебрались в Пашеждряй, родной город моей матери, где нам помогли устроиться наши родственники. Жили мы очень скудно, и матери нередко приходилось просить милостыню на улицах, чтобы прокормить трех детей-сирот. Того, что я зарабатывал, не хватало, чтобы обеспечить всю семью. Зимой 1945 года в Литву перебралось немало немецких женщин и детей из Восточной Пруссии. Они были на грани голодной смерти и были вынуждены просить подаяние. Литовцы помогали им, чем могли. Это были обломки войны, те немногие из выживших после зверского истребления немцев на земле Восточной Пруссии. Вскоре я нашел работу на ферме Повелайтисов, которой управляла женщина. Ее муж участвовал в движении литовского сопротивления, боровшегося с советскими оккупационными властями, и был арестован за это.

В декабре 1945 года я отправился в Восточную Пруссию. Там повсюду царило ужасное запустение. Я перебрался через реку Шешуппе, которая еще не успела замерзнуть. Граница сильно охранялась, на ней нередко находили гибель бывшие немецкие солдаты, бежавшие из советского плена. Поскольку советские власти вели на территории Литвы военные действия с борцами сопротивления вплоть до 1953 года, беглых немцев арестовывали и расстреливали на месте. В Фихтенхоэ, в моей родной деревне, я пришел туда, где раньше находилась ферма Арно Бремера. Все строения – помещения для домашнего скота, сараи и силосная башня – сохранились, но внутри них была ужасающая пустота и разорение. Остальная часть деревни была заброшена и превращена в руины.

Я осторожно пробрался в соседнюю деревню Хербстфельде, где увидел такую же картину жуткого запустения. Там никого не было, лишь злые одичавшие собаки залаяли на меня. Тогда я двинулся в сторону Виллюэна, надеясь найти там признаки жизни. Оказавшись у болота возле края леса, я увидел, что дорога заминирована. Я осторожно приблизился к нескольким домам и заглянул в них. Там все было разрушено. Оконные рамы отсутствовали, мебель разбита на куски. Несмотря на мины, я прошел через лес. Небольшие ямки в земле свидетельствовали о том, что в них зарыты мины. Наступи я хотя бы на одну из них – наверняка бы погиб или стал инвалидом.

Начало смеркаться. Вдалеке я заметил дым, поднимавшийся из трубы фермы. Я приблизился к дому лишь после того, как увидел, что из него вышла женщина с ведром, направившаяся за водой к ручью. Когда я подошел к ней, она от испуга уронила ведро. Женщина узнала меня, потому что видела, как я когда-то приезжал в деревню к моей сестре Иде. Она рассказала мне, что русские ушли совсем недавно. Они занимаются поисками оружия и ловят немецких солдат, возвращающихся домой.

Вместе с ней я вошел в дом. Там находилась еще одна женщина, муж которой лежал на кровати. В боях на Восточном фронте он лишился ступней обеих ног. Возле него лежала его умирающая двенадцатилетняя дочь. Ее зверски изнасиловали русские солдаты, которые избили родителей и заставили их наблюдать за этим жутким действием. Мать предлагала им себя вместо своего ребенка, но те посмеялись над ней и ввосьмером подвергли ее дочь насилию.

Семья Пэгер жила в восьми километрах от Виллюэна возле озера. Они рассказали о многочисленных подобных случаях и плакали, вспоминая зверства, которые учиняли русские в их краю. По стране прокатилась большевистская красная сыпь, от которой, казалось, никогда не удастся вылечиться. От Пэгеров я узнал, что в марте 1945 года группу немецких военнопленных расстреляли на берегу озера. Теперь русские взорвали на нем лед, чтобы уничтожить следы этого злодеяния. Ночь я провел у Пэгеров. Они не хотели, чтобы я отправился в Виллюэн.

На следующий день на дороге Шлоссберг – Нойштадт, ведущей в сторону Литвы, я заметил масштабные передвижения советских войск. Мне следовало добраться до Виллюэна, чтобы спрятаться прежде, чем попытаться вернуться в Фихтенхоэ. Там, где в Шлоссберге раньше стояла церковь, русские установили памятник своим погибшим солдатам. От немецкого военного кладбища ничего не осталось. Оно все заросло сорняками, надгробия исчезли. При взгляде на это место я окончательно отказался от мысли начать новую жизнь вместе с моей семьей в районе Шлоссберга. Место это обезлюдело, от былой немецкой жизни не осталось и следа. От Эйдкюнена до Тильзита все было подвергнуто бессмысленному разрушению. Шлоссберг находился в самом сердце этой мертвой зоны. Шешуппе еще не замерзла, и мне пришлось переплывать на другой берег в ледяной воде. Я вернулся к родителям в Пашеждряй. Мы отказались от мечты начать жизнь на нашей бывшей родине, Восточной Пруссии, – это было просто невозможно.

15 декабря 1945 года к нам пришло НКВД. Русские забирали молодых мужчин для отправки в советский военкомат в Гришкабудес. Я попал в облаву. Врачи признали меня годным к военной службе. Меня задержали и на ночь заперли в кузове грузовика. Затем под охраной отвезли в советскую артиллерийскую часть, находившуюся в Восточной Пруссии, в Гумбиннене. Нам приказали одеться в старую, вонючую красноармейскую форму. Охрану так и не убрали. Я опасался, что ночью, во сне, могу заговорить по-немецки и тем самым выдам себя. Задумав бежать, я стал внимательно присматриваться к окружающей местности. Перед принятием присяги нам выдали другую форму. На следующий день нашу часть должны были отправить на Дальний Восток, на окраину Советского Союза. Наступило время решительных действий.

Ночью я тайком выбрался из армейской палатки. На углу стоял замерзший часовой. Я побежал что было сил. Он заметил меня и выстрелил в меня. Я почувствовал, что пуля попала мне в спину недалеко от позвоночника. Я бросился наутек, спасая свою жизнь. Тут же была поднята тревога. Я продолжал бежать, чувствуя, как кровь струится из раны. Бинта у меня не было. Моей самой главной задачей было перейти бывшую линию фронта с нерасчищенными минными полями. Это заставило меня дождаться наступления утра. За это время я потерял много крови и очень ослаб. Днем мне пришлось прятаться, чтобы не попасться на глаза русским солдатам. Я нашел полуразрушенный дом без оконных рам, в котором царило полное запустение. Чтобы отдохнуть, я забился в дальний угол погреба. В противоположном углу лежал труп женщины. Она была убита выстрелом в голову, ее ноги были раздвинуты, одежда порвана. Женщину, по всей видимости, изнасиловали русские солдаты, а потом убили. Мучения несчастной оборвала пуля, выпущенная в голову. Когда наступила ночь, я торопливо покинул это жуткое место.

На третий день я оказался на берегу Шешуппе. По поверхности реки проплывали хрупкие льдинки. Я разделся и вошел в отчаянно холодную воду. Мне нужно было добраться до деревни Сенлакай, располагавшуюся в восьми километрах от Фихтенхоэ, где жила моя тетка и где меня знали. Добравшись до фермы, я потерял сознание. Юстинус Баукус вытащил пулю из моей спины и запечатал рану, прижав к ней раскаленный добела утюг. Через три недели я почувствовал себя достаточно здоровым, чтобы вернуться к родителям в Пашеждряй. Меня предупредили, что я рискую угодить под арест как дезертир. Мне не оставалось ничего другого, как присоединиться к литовскому сопротивлению, боровшемуся с большевиками. Меня приняли в отряд, спрятали и подлечили.

Помощь литовскому сопротивлению

Литва получила независимость после окончания Первой мировой войны. В июне 1940 года Советский Союз оккупировал и аннексировал Литву в соответствии с положениями пакта Молотова – Риббентропа. После того как ее землю в 1941 году под натиском немецких войск покинула Красная армия, группы литовцев начали службу в оборонительных частях Вермахта. Эти части воевали с советскими и польскими партизанами. Советский Союз возобновил контроль над Литвой в конце 1944 года. С того времени и по 1952 год примерно сто тысяч литовцев участвовали в партизанской войне против советских оккупантов. Более 20 тысяч литовских борцов за свободу были убиты, многие депортированы в Сибирь. Советские власти самым жестоким образом пытались подавить движение сопротивления. Литовские историки считают этот период войной с Советским Союзом за независимость. За время оккупации 1940–1944 годов советские власти уничтожили до 300 тысяч жителей Литвы, в то время как нацисты истребили 91 процент довоенного еврейского населения этой страны.

Все мои документы были конфискованы русскими. Когда я проходил через Лекечай, меня арестовали сотрудники НКВД. Я показался им подозрительным, и у меня потребовали документы. Поскольку я не смог предъявить их, меня арестовали как «бандита» и «литовского националиста-террориста». У меня пытались выяснить местонахождение моего бункера. Не получив ответа на вопросы, меня жестоко избили. Затем связали руки за спиной проволокой, а в тюрьме в Гришкабудесе меня подвергли пыткам. По настоянию работников НКВД судья требовал, чтобы я признался в том, что был немецким солдатом. Мне также сказали, что я должен назвать места, где находятся тайники с оружием и где прячутся литовские «лесные братья». Из меня также выбивали имена моих мифических пособников. В тюрьме я провел три недели. В камере каждому заключенному выделялось лишь крошечное пространство, сесть или лечь было невозможно. Приходилось все время стоять. Даже спать мы были вынуждены стоя. Находясь в тюрьме, я часто проклинал судьбу, жалел, что не погиб за Германию на фронте. Мне помогли родственники. Капитану НКГБ Шелебинасу они дали взятку – копченое сало, колбасу и водку.

Тот поручился за меня перед судом. Прокурор требовал для меня смертной казни через расстрел за дезертирство. Однако имевшееся у него мое удостоверение иностранца без гражданства доказывало, что я не являюсь литовцем, потому что родился в Германии, и не считаюсь гражданином СССР. Данный документ свидетельствовал о том, что я – человек без гражданства и поэтому меня нельзя признать виновным в измене Родине, так как я не подпадаю под 58-ю статью Уголовного кодекса СССР. Меня выпустили, выдав справку, дававшую мне право на проживание в Шакае. Так я в очередной раз спасся, счастливо избежав смерти.

Мой кузен Пиюс нашел для меня работу на бывшей ферме семьи Повелайтисов. Мужа арестовали за сотрудничество с движением сопротивления. Его жена Антонина (Тони) была учительницей в школе в Лекечае. Семья была лишена советскими властями всего имущества в 1944 году, когда русские вернулись в Литву. С 25 марта 1946 года я целый год проработал четвертым по счету управляющим фермой. Это продолжалось до тех пор, пока это крестьянское хозяйство не было преобразовано в кооператив. Все мои предшественники были убиты участниками литовского сопротивления.

На Рождество 1946 года приехала моя кузина Антоне. Ее муж и брат тоже были участниками сопротивления. Она относила им хлеб, стирала одежду и просила меня выдать им запас крупы. Но больше всего партизанам нужны были медикаменты, особенно пенициллин. Позднее я узнал, что Тони часто ездит в Каунас, где у нее были хорошие отношения с профессором медицины, работавшим в тамошнем госпитале. Он давал ей пенициллин и перевязочные материалы, которые она передавала мне или другим участникам сопротивления. Осенью, во время сбора урожая, несмотря на бдительный контроль со стороны местных советских властей, мне удалось припрятать три мешка зерна и спустя какое-то время передать их Тони.

16 февраля 1947 года кто-то выдал властям местонахождение нескольких партизанских бункеров в районе Куракаймаса. Советские войска окружили эти тайные укрепления и предложили «лесным братьям» сдаться. Не желая подвергаться пыткам и издевательствам, те предпочли застрелиться. Их тела были зверски осквернены русскими и выставлены на публичное обозрение во дворе местной милиции. Среди них были и изуродованные тела молодой школьной учительницы Гражины Матулайте и ее жениха. Русские правили Литвой, осуществляя тактику террора и насилия. Человеческая жизнь в те годы ничего не значила. Встретившиеся в Ялте в 1943 году Рузвельт, Черчилль и Сталин определили судьбу послевоенной Европы и решили передать прибалтийские государства Литву, Латвию и Эстонию Советскому Союзу. Народы, оказавшиеся под большевистским ярмом, отчаянно проклинали Сталина, однако правительства США и Великобритании заигрывали с СССР и оказывали русским всестороннюю помощь.

В феврале 1946 года в Литве прошли всенародные выборы. Все кандидаты на руководящие посты были коммунистами. Народ бойкотировал выборы, и сотрудники НКГБ сами заполняли избирательные бюллетени. По их словам, они «голосовали за народ». Таковы были «демократические» методы проведения «свободных» выборов. 1 мая 1947-го все были вынуждены пойти на демонстрацию для выражения верности Сталину, советскому правительству и коммунистической партии. Демонстрация сопровождалась продолжительным парадом. Мне пришлось нести транспарант с лозунгами «Сталин – наш великий учитель» и «Родная коммунистическая партия». Я держал один шест, Юргелис – второй. Юргелис был мельником и в тот день еще с утра сильно напился. Перед нами шла группа работников лесничества, которые горделиво несли портрет Сталина. С трибуны демонстрантов приветствовали местные партийные и советские функционеры, офицеры НКГБ. Перед трибуной была большая лужа. Проходя мимо нее, Юргелис поскользнулся и упал в нее. Наш транспарант и портрет Сталина полетели в лужу. Нас с Юргелисом тут же арестовали, но поскольку деревня Лекечай не могла долго существовать без мельника, то через несколько дней нас отпустили.

После демонстрации Тони Повелайтис (моя будущая жена) по приказу школьного начальства устроила концерт силами учеников-отличников. В программу следовало включить стихотворения и песни, прославляющие советский строй. Директор школы ознакомился с программой концерта и утвердил ее, однако она, к несчастью, не включала в себя произведения, в которых упоминались бы Сталин и коммунистическая партия. Кроме того, в стихотворениях говорилось об узниках в тюрьмах и неустанной борьбе за свободу. Партийным функционерам не понравилась программа, и Тони арестовали. Благодаря вмешательству директора школы политических обвинений удалось избежать, но в конечном итоге 25 марта 1949 года Тони вместе с семьей выслали в Сибирь. До высылки она продолжала работать в школе, правда, на технической должности с копеечной зарплатой.

Тони рассказала мне историю своей жизни. Она была школьной учительницей, а ее муж старшим лесничим. У них была своя ферма с красивым жилым домом. Жили они в достатке. В конце июля 1944 года шли жестокие бои за Вильнюс. Немцы, оборонявшие этот город, были взяты в кольцо, и лишь немногим из них посчастливилось вырваться из окружения. Большое количество раненых немецких солдат находилось в соборе Св. Петра и Павла. Русские вырыли огромную братскую могилу и выбросили в нее из окон храма 668 раненых немцев, которых погребли заживо. До сих пор живы свидетели, помнящие подробности этих зверств, которые творили сотрудники НКВД. Убитые немецкие солдаты были похоронены в парке Вингис, и сегодня там, где покоятся их останки, расположена площадка для детских игр.

В конце августа 1944 года неподалеку от фермы Повелайтисов разместился призывной пункт Красной армии, который возглавлял капитан Матестович, известный пьяница и мздоимец. Чтобы Матестович мог набрать нужное количество призывников, русские устраивали облавы. Обычно они проводились по ночам, и мужчин и юношей под дулом автомата насильно уводили из дома. Те жены и матери, которые могли позволить себе это, несли взятки, которые через Повелайтисов передавали Матестовичу. За водку, копченое сало, колбасу и другие продукты у капитана можно было получить справку, подтверждавшую непригодность к службе в Красной армии, что означало освобождение из призывного пункта.

Осенью 1944 года границы Восточной Пруссии стали линией фронта. После трехдневной военной подготовки молодых мужчин со всей Литвы отправляли на фронт воевать с немцами. Это обрекало их на верную гибель. До такого мог додуматься лишь извращенный ум большевиков. На передовой эти отряды литовцев, одетых в красноармейскую форму, гнали в бой специальные отряды НКВД, чтобы те не разбежались по домам. Тем из них, кто отказывался наступать на немецкие позиции, они стреляли в спину. Молодые литовцы, не являвшиеся гражданами Советского Союза, были не готовы к тому, чтобы их в роли пушечного мяса использовали в интересах чужого государства. Поэтому они при первой же возможности убегали в лес, где пополняли ряды борцов с советской оккупацией.

В эпоху независимости Литвы с 1941 по 1944 год муж Антонины, Антанас Повелайтис, работал вместе с соседом-лесником, коммунистом Матулёнисом. Они постоянно спорили, когда разговор касался политики. Когда в 1944 году русские снова взяли власть в Литве, Матулёниса назначили министром лесного хозяйства. По его доносу Антанаса арестовали, а все его имущество конфисковали. По приговору суда он получил десять лет исправительно-трудовых работ и был сослан в Сибирь. Антонине разрешила остаться на ферме, но ее вынудили жить не в доме, а в курятнике. Коллаборационист Гликас, возглавлявший сеть НКВД в Шакае, сообщил ей, что она лишается всего имущества «вплоть до столовых ложек».

Сотрудники НКВД сумели сделать своим осведомителем брошенного в камеру пыток тюрьмы НКВД партизана Анимашукаса из Геншая. В конце февраля 1947 года он донес на меня, и я был арестован. Меня обвинили в том, что я немецкий военный преступник, который украл три мешка зерна и передал их «литовским буржуазным националистам». Обвинение также дополнялось тем, что я хранил у себя автомат и пистолет «вальтер». Моя кузина Антоне и ее муж были арестованы и подвергнуты пыткам, однако никого не выдали. Советские власти очень хотели узнать судьбу трех мешков зерна, а также то, откуда я получал пенициллин, который передал «лесным братьям». Кроме того, они хотели отыскать спрятанное оружие.

Мне связали руки, и русский лейтенант Киселев, отличавшийся садистскими наклонностями, начал допрос. То, что я не кричал, а лишь стонал от боли, сильно его разозлило. Меня бросили в одиночную камеру и приказали хорошенько подумать о собственной судьбе. На следующий день ко мне посадили пойманного немецкого солдата. Поскольку на территории Литвы все еще сохранялось военное положение, то всех немцев, у которых не было советских документов, свидетельствовавших об их освобождении из плена, расстреливали. Судьба этого немца решилась следующим утром. Чуть позже мне показали его бездыханное тело. Меня в последний раз спросили – собираюсь ли говорить? Если я не стану отвечать на их вопросы, то меня расстреляют. Я отказался, заявив, что они могут делать со мной все, что хотят. Они хотели завязать мне глаза, но я снова отказался, крикнув: «Кончайте!» Садист Киселев поставил мне на голову коробок спичек и выстрелил в него. Выстрелив, он положил пистолет обратно в кобуру, заявив, что на меня даже жалко тратить пулю – фашистский пес вроде меня должен и без того сдохнуть в Сибири и превратиться в смердящий труп.

Антонина согласилась с предложением моей матери дать взятку капитану НКГБ Шулебину и попытаться освободить меня. В дело пошло все то же копченое сало, водка, хрустальные рюмки и что-то из одежды. Все это предложили ему через переводчика. На следующее утро меня отпустили за недостаточностью улик в отношении моих связей с литовскими партизанами. Мать с трудом узнала меня. Мое лицо было покрыто черно-лиловыми синяками и опухло от побоев. Ногти на пальцах были вырваны, спина покрыта рубцами, сочащимися кровью.

Пастор сообщил мне, что власти активно ищут мне замену – нового управляющего бывшей фермой Повелайтисов. Весной 1948 года советский осведомитель Мацкявичус, знавший, что я был снайпером Вермахта, донес на меня. Я отрицал это в присутствии сотрудников НКГБ, но не смог развеять их подозрений. Они принялись издеваться надо мной. Так кто же я – немец или литовец? Может быть, я хочу вернуться на родину? В таком случае они отпустят меня. Они знали, на какую родину отправят меня. Множество могил убитых немецких военнопленных можно было найти повсюду в литовских лесах.

В январе 1948 года умерла моя мать. После похорон я сидел за столом и плакал. На меня смотрели трое сирот, дети Марии Штеппат. Их усыновили мои родственники.

Я отобедал и выпил с моим новым пытливым судьей Кондрашовым. Позднее он пришел ко мне с ордером на арест. Меня обвиняли в том, что я немецкий офицер, засланный в Литву со шпионским заданием. Кондрашов швырнул документы в огонь. Судьба в очередной раз проявила ко мне благосклонность. Мы с Тони еще раз пригласили Кондрашова и нового начальника НКГБ капитана Круглова пообедать с нами. Под влиянием выпитого алкоголя Круглов посоветовал мне как можно скорее покинуть Лекечай и отправиться в Мемель (Клайпеду), где меня никто не знает.

Теперь нам было известно, что меня собираются арестовать и отправить в Сибирь. Избежать этой опасности было невозможно. Я никогда не забывал, что советские власти от меня не отвяжутся. Командир литовского отряда сопротивления Рунас предложил мне бросить все и уходить к ним в лес. Я отказался, зная, что в отряде в последнее время сильно упал моральный дух, партизаны от отчаяния слишком много пьют, понимая, что рано или поздно все они погибнут. Я узнал, что советские власти в Лекечае готовятся выслать меня в Восточную Сибирь.

Сосланный в Сибирь

25 марта 1949 года в пять часов утра меня разбудил лесничий. Зимой я обычно спал в сарае. В него и заглянул Петрус, который сообщил мне, что Тони объявили о ее предстоящей высылке в Сибирь вместе с детьми. Я не мог остаться равнодушным к этому. После долгих мучительных раздумий я решил, что не могу бросить эту женщину на произвол судьбы. Ей было сорок четыре года, она была на девятнадцать лет старше меня. Как Тони будет жить одна, без мужской помощи в холодной Сибири? Год назад я пообещал ей разделить с ней все трудности, которые выпадут на ее долю. Она не поверила мне: «Когда они придут за мной, тебе самому придется бежать, как это сделали большинство мужчин. Они бросали своих жен и детей, чтобы спастись самим и избежать ссылки».

Я боялся ссылки, боялся неуверенности в будущем, сомневался, что вернусь из нее живым. В ссылке многие умирали, а те, кому удалось выжить, были вынуждены тяжело трудиться в суровых климатических условиях Сибири. Люди умирали от голода и холода и находили последнее успокоение на просторах этого далекого края, протянувшегося от Северного Ледовитого океана до степей Монголии. Отец пытался отговорить меня, но я не стал слушать его.

Я отправился в дом Антонины. Рядовой сотрудник НКВД сначала не пускал меня внутрь, но капитан разрешил мне войти. Тони сидела на кровати и плакала. На коленях у нее сидел ее самый младший ребенок 1943 года рождения. Я сказал, что поеду с ней. Она стала умолять меня: «Бруно, ты же знаешь, куда меня отправляют – в Сибирь! Прошу тебя, одумайся, чтобы потом не жалеть о своем выборе!» Капитан НКВД напомнил мне, что я еще молодой человек и смогу найти себе жену моего возраста вместо женщины средних лет с тремя детьми. Я спросил его, добровольно ли советские люди живут в Сибири. Он ответил, что это огромная и не до конца освоенная часть Советского Союза. Отлично, сказал я ему, если другие живут там, то и я смогу. Конечно, у меня был скрытый мотив – НКВД все равно рано или поздно арестует меня за мои связи с литовским сопротивлением. При этом на поверхность всплывут многие факты, включая мое участие в войне в качестве снайпера Вермахта. Если русские это докажут, мне не миновать расстрела. Таким образом, следовало как можно скорее покинуть Литву, как мне раньше неоднократно советовали мои доброжелатели.

Советский офицер имел возражения против моего отъезда, потому что моего имени не было в списке лиц, подлежащих депортации. Кроме того, официально я не был мужем Антонины. Однако офицер заявил, что разрешит мне уехать с ней, если я напишу заявление, в котором соглашусь на добровольный переезд в Сибирь. Тони написала требуемую бумагу, а я поставил подпись. На основании такого решения для нас сделали исключение – разрешили взять с собой все наше имущество. Всем другим лицам, высылаемым в Сибирь, разрешали взять минимум – вещи четырех семей, которые помещались кроме людей в грузовике. Для нас выделили отдельный грузовик, в который мы сложили все, что смогли сохранить после многочисленных реквизиций.

В Лекачае, на сборном пункте для депортируемых, нас ждали грузовики. Женщины плакали, не желая забираться в них и уезжать из родных мест. Многие падали на колени, умоляя солдат пристрелить их. Они не хотели умирать в далекой холодной Сибири. Несмотря на протесты, их всех затолкали в машины. На железнодорожной станции стоял состав. Мы погрузились в вагоны, в которых раньше перевозили скот. Вещи были уложены под пол, люди устроились внутри вагонов. Окна были забраны колючей проволокой, чтобы выселяемые не могли выпрыгнуть во время движения поезда. Двери вагонов запирались снаружи. В крошечной каморке возле входа стояло большое ведро для отправления естественных нужд. Нравилось это кому или нет, но приходилось пользоваться этими «удобствами». В центре вагона стояла железная печка, которая отапливалась углем, наваленным кучей возле нее.

На следующее утро состав остановился в Вильнюсе. Тони горько заплакала. Ее старший сын Ромас учился в местном университете. Он ничего не знал о высылке матери, брата и сестры в Сибирь. Вагонные двери открылись, и внутрь посадили новых людей, мужчин и женщин. После тюремного заключения их высылали из Литвы за связи с движением сопротивления. У них не было никаких вещей, кроме узелков с самым необходимым.

Набирая скорость, эшелон двинулся в сторону России. На одной из остановок значительно восточнее Москвы двери вагонов снова открыли. На третий день путешествия нам разрешили растопить печь и набрать воды. Нам также позволили прогуляться внутри огромного кольца, оцепленного охраной. Солдаты были вооружены винтовками с примкнутыми штыками. После этого поезд проехал немного и остановился на какой-то большой станции, где нам принесли хлеб и ведра с горячим супом. Мы также получили уголь для печки. Детям выдали молоко. В каждый вагон зашла женщина-врач и спросила, есть ли больные. За время нашего путешествия одна женщина родила. На следующей станции наш состав уже ждала машина «Скорой помощи», на которой роженицу увезли в родильный дом. Поезд тронулся, и двое маленьких детей этой женщины остались в вагоне. Можно представить себе отчаяние, охватившее несчастных малышей.

Когда мы миновали Уральские горы и въехали на территорию Азии, число охранников уменьшилось. Была зима, и повсюду лежало много снега. Нам теперь разрешали выходить по нужде на всех остановках следования эшелона. Приходилось пользоваться убогими общественными уборными с многочисленными дырками, где мужчинам и женщинам приходилось усаживаться спиной друг к другу. Рядом стояли охранники. Однажды произошел беспрецедентный случай. Было выбрано место для выливания ведра с нечистотами. В одном вагоне какая-то девушка вылила ведро на солдата НКВД, охранявшего дверь. Все с восторгом наблюдали за этим зрелищем. Солдат не имел права оставлять свой пост и был вынужден стоять на прежнем месте. Он стоял неподвижно, с его шинели стекали экскременты. Он лишь вытер платком лицо. На смену караула явился капитан, который потребовал, чтобы толпа расступилась и виновница вышла из вагона. Никто не шелохнулся, и девушку не выдали. После этого нас подвергли наказанию. Дверь вагона закрыли на три дня. Находившиеся в нем люди не получили ни теплого супа, ни хлеба, ни воды. Позднее вагон отцепили от состава и прицепили к другому эшелону, направлявшемуся на Крайний Север.

Наше путешествие в неизвестность продолжалось. Мы проехали Челябинск, Омск, Красноярск, Тайшет и, наконец, Иркутск. Здесь мы выгрузились со всеми нашими пожитками. Врач снова проверил, нет ли среди нас больных.

Нас опять ждали грузовики. Путешествие из Литвы до Иркутска продолжалось четыре недели. Большую часть этого времени мы стояли на полустанках, чем ехали. От стариков, сидевших возле нас, я подцепил вшей и отчаянно чесался. (Помню, что на фронте летом, сидя в окопах в редкие минуты затишья, мы раздевались и устраивали охоту на этих паразитов, сотнями давя их ногтем большого пальца.) Грузовики куда-то повезли нас по заснеженным полям. Был конец апреля, и озеро Байкал сверкало в свете городских огней. Я со школьных дней помнил, что это самое глубокое озеро в мире. В Иркутске немецкие военнопленные работали на строительстве гидроэлектростанции, многие из них умерли там, так и не вернувшись на родину.

Ехать дальше мы не смогли. Земля раскисла от солнечного тепла, и колеса машины вязли в жидкой грязи. Зимы здесь были холодные, а весна начиналась неожиданно и вместе с оттепелью наступала распутица. Нам предстояло проехать 450 километров до районного центра Жигалово. Асфальтированного шоссе не было. Грузовики постоянно вязли в грязи грунтовой дороги. Нам пришлось ждать наступления ночи, чтобы подморозило и земля снова отвердела.

Наконец мы поехали дальше. Со всех сторон нас окружало зеленое море тайги. Мы проезжали мимо разрушенных и заброшенных деревень. Здесь во время коллективизации 1932–1934 годов власти оставили и обрекли на голодную смерть людей, которые не пожелали объединяться в сельскохозяйственные коммуны. Я боялся, что нас поселят именно в такой, не пригодной для жизни деревне. Вокруг простирались дикие бескрайние поля, окруженные бесконечной тайгой. Там были такие места, на которые явно никогда не ступала нога человека, туда лишь случайно мог забрести одинокий охотник. Хозяевами тайги, где расстояние между деревнями иногда составляет 200 километров, были медведи и волки. Из такого края сбежать будет нелегко, решил я.

Мы прибыли в полуразрушенную деревеньку с несколькими обитателями. Называлась она Федерошенье. Здесь нас высадили с грузовика. Требовалось найти жилье для пятнадцати семей. Местному населению сообщили, что к ним привезли фашистов, бандитов и спекулянтов из Литвы, которым государство предоставило возможность честным, добросовестным трудом искупить свою вину. В конце деревни нашелся дом, хозяйка которого согласилась сдать нам комнату. В доме, который давно оставила надежда на лучшую жизнь, мы увидели ужасающую нищету. Двенадцатилетний сын хозяйки вышел на огород, чтобы выкопать картошки, и вернулся с парой клубней. Помыв, он положил их печься на печку. Печь стояла посредине кухни и использовалась для приготовления пищи и круглосуточного обогрева помещения, чтобы обитатели дома не умерли от холода. Одеял и постельного белья не было, лишь какое-то жалкое тряпье. Мы с Тони обменялись понимающими взглядами. Неужели нас ждет такое же беспросветное будущее?

Мы внесли в комнату наши вещи. Узел с бельем, видимо, украл водитель грузовика. Деревенские жители пришли посмотреть на новых людей, которые оказались такими богатыми, с таким большим количеством личных вещей. У Тони было сто рублей, у меня денег не было совсем. В начале апреля нам должны были выплатить 400 рублей так называемых подъемных, но этих денег мы так и не увидели. Хозяйка нагрела горячей воды для бани, чтобы мы могли вымыться и избавиться от вшей. После этого мы легли спать. Когда в комнате потушили керосиновую лампу, в темноте на нас обрушились целые полчища клопов. Мы ворочались всю ночь и отчаянно чесались. Заснуть, по сути дела, мы так и не смогли. Даже поездка в вагонах-теплушках показалась нам раем, потому что там не было этих кровососущих паразитов. Утром мы поднялись совершенно разбитыми. Нас вызвали в сельсовет, где мы сдали все наши документы. Прибывшим из Литвы назвали сроки их высылки. Тони получила бессрочную ссылку. Любая попытка бегства из места поселения каралась восемью годами исправительно-трудовых лагерей. Отныне мы находимся в полной власти коменданта и обязаны подчиняться всем его приказам. Мы не можем никуда поехать без его разрешения, мы также должны подчиняться бригадиру и председателю сельсовета и выполнять любую работу, которую от нас потребуют. После того как мы подписали бумагу, в которой говорилось, что мы ознакомлены с новым распорядком жизни, нас отпустили. Многие наши товарищи по несчастью вышли из сельсовета в слезах. Мы были обречены на то, чтобы прожить здесь до конца жизни. Сначала за нами надзирал комендант, которому помогали два милиционера, через месяц его сменил помощник коменданта, «очаровательный» джентльмен по фамилии Полеко.

Труд во искупление вины

Скоро пришла весна. Мы начали день и ночь работать в поле, бороновать и сеять. Земля оттаивала лишь на пятьдесят сантиметров в глубину, дальше начинался слой вечной мерзлоты. Даже летом земля оставалась холодной. Вместе с природой в этих краях весной пробуждаются к жизни миллионы кровососущих летающих насекомых – мошкары. От их укусов опухают веки и губы. Даже в жару приходится застегиваться на все пуговицы и надевать на голову накомарник. Осень в тайге – прекрасное время года, когда расцветают цветы удивительной красоты, но вместе с тем весь день в воздухе кружатся полчища мошкары и оводов.

В соседней реке было очень много рыбы. Она являлась главным источником белка для местного населения, однако коровье молоко было для него предпочтительнее. Если в крестьянской семье околевала корова, то ее смерть оплакивали все, поскольку лишались главной кормилицы. Питались все очень скудно, и когда наша квартирная хозяйка готовила еду, то облезлая домашняя собака с жадностью ждала возможности вылизать миску. Рабочий день оплачивался 500 граммами муки и двадцатью копейками. Трудовая неделя была семидневной. Мы весь день гнули спину в поле, пожираемые бесчисленной мошкарой и оводами. В жаркую погоду вспотевшему человеку от них не было никакого спасения. Однако в пасмурную или дождливую погоду дело обстояло еще хуже. Оказаться на открытом месте без накомарника было подобно пытке. По ночам нас одолевали окаянные клопы. Мы прокипятили постельное белье и ошпарили кипятком деревянную раму кровати. Это заставило паразитов перебраться на потолок, откуда они регулярно сваливались на нас, когда мы спали. Постепенно мы привыкли к этому, но это далось нелегко. Если в жаркую погоду мы спали на открытом воздухе, то на ночь накрывались хвойными ветками и сорванной с деревьев корой и зажигали неподалеку костер, чтобы отпугнуть вездесущих насекомых.

Колхоз выдавал нам еду. Если местному охотнику удавалось подстрелить медведя, то мясо варили и подавали с картофелем. Суп был всегда. Все это стоило денег, и порция обходилась в два с половиной рубля. Поскольку в день я зарабатывал всего двадцать копеек, то одну порцию еды мне приходилось отрабатывать целую неделю. Мы трудились как рабы и получали за свой труд ровно столько, чтобы этого хватало лишь на еду. Однажды во время жатвы я испытал истинное потрясение. У меня не было кружки, и я наклонился над ручьем, чтобы напиться. Я услышал, как кто-то приблизился к воде. Но когда я оглянулся, то, к своему ужасу, увидел, что это не человек, а медведь. Он, видимо, испугался больше моего и с ревом бросился обратно в тайгу.

В четыре часа утра нас будили, и мы отправлялись на поле жать рожь и увязывать ее в снопы. В десять часов мы завтракали и полчаса отдыхали, после чего возобновляли работу. Кроме того, мы укладывали большие стога сена. Вскоре я приобрел навык и довольно ловко управлялся с такой работой.

Мы не стали мириться с некоторыми стандартными указаниями властей. Я заявил, что девушки из Литвы должны вставать на работы не в четыре утра, а в восемь. К нам явился комендант Полеко и пару раз ударил меня палкой. Я отобрал ее у него и выбросил. Тогда он выхватил пистолет и выстрелил в меня, сорвав пулей шапку с моей головы. Свидетелем этой безобразной картины был начальник метеорологической станции. Меня арестовали и, заведя руки за спину, сковали их наручниками. Кроме того, с меня сорвали накомарник. Затем меня отвезли в колхоз Федорошенье, находившийся в 18 километрах. Там решили наказать меня по полной программе. По приказу коменданта Филиппенко меня заставили пешком отправиться в Жигалово. Сопровождать меня верхом на коне должен был Полеко. Это был первый случай ареста среди «высланных». Тони заплакала и расцеловала меня на прощание. Все решили, что меня непременно расстреляют.

Поздно вечером мы прибыли в Знаменку, где Полеко запер меня в местной тюрьме. Меня, смертельно уставшего от долгой дороги, приковали наручником одной руки к оконной решетке. Лечь я таким образом не мог и был вынужден провести всю ночь стоя. Мне удалось немного поспать, прислонившись спиной к стене, – этому я научился на фронте во время войны. Мы, например, спали по очереди во время долгих пеших переходов, поддерживаемые справа и слева товарищами, а затем менялись.

На следующее утро с меня сняли наручники и дали немного супа и хлеба. Мне пришлось пройти еще шесть километров до Жигалова. Свободными руками я теперь хотя бы мог отгонять насекомых от лица. Мы достигли места назначения следующим вечером, и меня снова посадили в тюрьму. На следующее утро я предстал перед судьей. Увидев мое искусанное насекомыми лицо, он проявил ко мне снисхождение. Я получил лишь пять дней содержания под стражей. У меня отобрали одежду, и я остался в одной рубашке и трусах в кишащей клопами одиночной камере. Здесь стоял лишь стул. Клопы вскоре набросились на меня, и я продолжал расправляться с ними до тех пор, пока у меня не начали кровоточить кончики пальцев. Я ужасно устал и находился в полном отчаянии, фактически был на грани самоубийства. Мне хотелось свести счеты с жизнью, накинув петлю на шею, но, к счастью, забранное решеткой окно находилось слишком высоко. Наконец, мне удалось заснуть. Проснувшись на следующее утро, я понял, что клопы всласть пировали целую ночь. Мне дали полкружки воды и 200 граммов хлеба. Вода показалась мне настоящей амброзией. Тюремщики, к моей радости, попались незлобивые и тайком принесли мне супа и полный стакан воды.

На пятый день меня выпустили. Я был мертвенно-бледен и едва мог стоять на ногах. Я отправился на местный рынок, надеясь продать свой плащ и купить на вырученные деньги немного хлеба. Ко мне подошел какой-то человек и поинтересовался, не немец ли я. Когда я ответил утвердительно, он пригласил меня в свою хату, в которой жил вместе с женщиной и ребенком. Мой новый знакомый назвал свою фамилию – Кербер. Он был поволжским немцем, отбывшим срок в исправительно-трудовом лагере. Его в свое время разлучили с женой и детьми и сослали в Сибирь. Он поделился со мной едой и кое-какой одеждой, хотя у него самого практически ничего не было.

Я отправился в двухдневное путешествие обратно, к Антонине. Она посоветовала мне на будущее держать язык за зубами. «Ты тут ничего не изменишь и ничем не пробьешь их властность и высокомерие», – сказала она мне.

Наступило время сбора урожая. Меня отправили жать и связывать в снопы зерновые и отвозить их на молотилку. Молотьба продолжалась до трех утра, после чего нам давали пятичасовой отдых.

Пришла осень, время посадки картошки. На эту работу отрядили даже женщин и детей. Надо было засадить 200 мешками 15 гектаров земли. Почва была богатая, плодородная, но неухоженная и, таким образом, малоурожайная. Семенную картошку сажали глубоко, но не окучивали, и поэтому урожаи были крайне скудными. 5 сентября ударили первые ночные заморозки. Нам приказали побыстрее заканчивать посадку, и мы лопатами вскапывали по три гектара за ночь. Позднее мы с Антониной поменяли кое-какую одежду на картошку, чтобы не умереть с голоду.

Большие участки земли оставались необработанными, но за использование ее в личных целях брали штраф. У нас не было денег даже на покупку керосина или соли. Откуда было взять деньги? Мы и так уже продали наши куртки, чтобы не умереть с голоду. Многие из наших товарищей по несчастью настолько ослабли от недоедания, что едва могли ходить, и за ними присылали грузовик, который отвозил их на поле. Государственный план требовал сдать с каждой коровы восемь килограммов масла, от каждой курицы – шестьдесят яиц. Крестьян, неспособных выполнить план, власти называли врагами государства и нередко отправляли в исправительно-трудовые лагеря, где те умирали от непосильного труда и голода. К весне у домашних животных был жуткий вид, потому что они проводили зиму на открытом воздухе, даже по ночам, когда температура опускалась до минус пятидесяти градусов. Как корова может давать молоко после суровой зимы, если она, по сути дела, превратилась в мешок с костями? Да и какое это было молоко? Те, кто пил его, не прокипятив, нередко серьезно заболевали. Несколько молодых людей даже умерли, не получив медицинского обслуживания и не имея никаких лекарств.

Летом 1949 года, после жатвы, семьи Хоферов и Монтвиласов решили тайком вернуться в Литву. Им удалось бежать, но после месяца скитаний по тайге их поймали, вернули обратно, осудили и отправили в лагерь. Детей у них отобрали и отправили в детский приют в Типте.

В Облуши, расположенной восточнее Иркутска, снег в этом году выпал рано. Не успели мы закончить сбор урожая, как на землю лег снег. В те дни умерло много пожилых людей, которым было нечего есть. Мне пришлось вырыть не одну могилу на кладбище, буквально вгрызаясь в слой вечной мерзлоты. Земля была настолько твердой, что приходилось отогревать ее кострами.

Сначала местные жители встретили нас с опаской и относились к нам недоверчиво. Им сказали, что все мы враги государства, спекулянты и фашисты, паразиты и кровопийцы народа, эксплуатирующие чужой труд. Однако их мнение быстро изменилось, когда они увидели, что литовцы – трудолюбивые, работящие люди в отличие от большинства русских, чьи мужчины лодырничали и все дни пьянствовали. Особенно это касалось тех русских мужчин, которым посчастливилось выжить в войне.

Из Жигаловского района в нашу деревню прибыла комиссия. Глава района и партийный секретарь решили проверить количество собранного урожая пшеницы. Чтобы покрыть издержки других колхозов, они пожелали значительно увеличить планы сдачи государству сельскохозяйственной продукции за наш счет. Дело заключалось в том, что они заранее отрапортовали в Москву о выполнении поставленных планов, но фактически это было неправдой. У самих крестьян не было хлеба, чтобы прокормить себя, но комиссию это нисколько не интересовало. Ее интересовало лишь выполнение плана, и ради этого начальство при необходимости было готово изъять у нас даже то малое, что предназначалось для нашего собственного пропитания. Фактически мы были на положении рабов и не имели никаких прав.

Почвы в Восточной Сибири плодородные, и если бы такая земля принадлежала литовским крестьянам, то они превратили бы эти места в настоящий рай. Однако коммунистам, которые нисколько не заботились жизнью простого народа, подобные варианты просто не приходили в голову по причине их ограниченного ума. До большевистской революции народ России был трудолюбивым и зажиточным. Русские крестьяне собирали такие богатые урожаи, что их амбары буквально ломились от насыпанного в них зерна. Однако при нынешнем общественном строе и коллективной форме ведения сельского хозяйства коммунистический гектар земли давал лишь 500 килограммов пшеницы вместо дореволюционных восьми тонн, когда использовались правильные агротехнические методы. Государственный план поставок был настоящим пугалом для крестьян. Во-первых, нужно было обязательно сдать требуемое количество сельскохозяйственной продукции. Затем им предстояло платить за семена, которые государство выдавало им для посева. Следовало также заплатить тракторной бригаде за использование техники при вспашке земли. Все мясо и масло нужно было сдать государству. Каждый крестьянин получал лишь 600 граммов зерна для личного пользования. Оплата за труд подвергалась налогообложению и всевозможным вычетам, вроде «добровольного государственного займа». Оставались лишь жалкие гроши, которых редко хватало на покупку еды.

Расчетный день обычно проводился в феврале. На него должны были являться все колхозники. Играл местный духовой оркестр, деревню увешивали красными знаменами и транспарантами с лозунгами, прославлявшими коммунистическую партию и «любимых» вождей – Ленина, Сталина и Маркса. На этом мероприятии обязательно присутствовали председатель сельсовета и партийный секретарь. Последний, как правило, выступал с речью, в которой благодарил крестьян за трудовые успехи. Тем трудовым коллективам, которые добивались высоких показателей, вручалось переходящее красное знамя социалистического соревнования, что являлось признанием их заслуг перед государством. Передовикам выдавалась премия в одну тысячу рублей, из которой на руки колхозные активисты получали всего 60 процентов. При вручении наград и премий все аплодировали и славили коммунистическую партию. На деле все это означало еще один год тяжкого изнурительного труда, дальнейшего упадка и полуголодного существования. Мы также получали 60 килограммов зерна пшеницы, которого, по мнению властей, нам должно было хватить до лета и осени, и это при том, что мы трудились семь дней в неделю по 12 часов в день. Я задолжал колхозу 200 рублей за еду, которая мне была нужна для того, чтобы оставаться в работоспособном состоянии.

У колхозников в те годы не было паспортов. Было строго запрещено выдавать им какие-либо документы. Государство опасалось, что в таком случае крестьяне разбегутся и разбредутся по всей стране, не желая до конца жизни заниматься рабским трудом. Нас регистрировал председатель сельского совета. Везло лишь молодым мужчинам, которые после службы в Советской армии оседали в самых разных уголках Советского Союза, предпочитая не возвращаться в родные деревни. Еще одним путем к свободе было получение среднего образования. По этой причине количество молодежи в сибирской глубинке стремительно уменьшалось. Очень часто семьи не заявляли об умерших родственниках, чтобы по-прежнему получать пайку хлеба. Тело умершего до последнего хранили дома, под полом.

Я отправился в погреб и пересчитал картофелины. Хватит ли этого на сегодня и на завтра? Я решил, что сегодня съем три штуки. Затем поставил на огонь кастрюлю, опустил в нее три картофелины, добавил мороженого молока и горсть муки. Это будет мой обед и ужин. Я также поставил на плиту кастрюлю, в которую наложил снега, вскипятил и заварил чай. Это была моя дневная норма еды. Мне дали в кредит эквивалент моего труда за два с половиной дня. Я заработал полтора килограмма муки и 60 копеек. Поев, я лег на телегу, укрылся пальто и заснул. Мне снился родной дом.

Сочельник 1949 года. Еды у нас практически не осталось. Мне пришлось идти пешком в Федерошенье, к Тони. Шел снег, сопровождавшийся сильным ветром. Я решил пройти 15 километров, чтобы не ждать до утра приезда саней. Я вышел в полдень, прикинув, что дойду к наступлению ночи. Ветер сделался сильнее прежнего, но в тайге это не так ощущается, как на открытом пространстве. Когда я вышел из леса и зашагал по пересеченной местности, пройдя еще пару километров в направлении Федерошенье, мороз опустился до минус 45 градусов. Ветер обжигал лицо. Я старался идти прямо. Вскоре я почувствовал усталость и упал. До деревни оставалось не больше километра, но идти дальше я не мог. Я уже больше не ощущал холода, перестал чувствовать собственное тело. Меня начало заметать снегом.

К счастью, на меня наткнулись два охотника с собаками. Животные почуяли меня, залаяли и стали лапами разгребать снег. Таким образом, меня нашли и спасли. Я был в бессознательном состоянии и окоченел от холода. Меня отнесли в какое-то жилище, оттерли снегом и вернули к жизни. Совместными усилиями незнакомых людей я был спасен. Влив в меня глоток водки для бодрости, меня отвели к Тони, которая упала в обморок, увидев меня. Из Знаменки срочно вызвали доктора. У меня сильно повысилась температура. Доктор поставил диагноз – двусторонняя пневмония. У меня были обморожены ноги и лицо, однако, к счастью, обморожение обошлось без роковых последствий. Правда, на ногах появились язвы, которые долго не заживали. Меня отправили в больницу в Жигалово. Там меня осмотрел хирург Лапков. Когда другие врачи решили ампутировать мне обе ноги, он возразил им: «Если он против ампутации, то давайте подождем, может, все образуется и так». Я не чувствовал больших пальцев ног, но к ступням постепенно возвращалась чувствительность. Проведя в больнице месяц, я снова вернулся к Тони в Федерошенье. В очередной раз смерть прошла мимо меня.

Перевод в Рудовку, апрель 1950 года

В марте 1950 года к нам приехал комендант Филиппенко. Каждый месяц мы должны были являться к нему, чтобы подтвердить, что никуда не сбежали. Поскольку колхоз в Федерошенье не мог прокормить всех высланных, было решено перевести в другое место пять литовских семей. Нас с Тони отправляли в колхоз имени Молотова в Рудовку. В апреле за нами приехали грузовики. Рудовка находилась в десяти километрах от районного центра Жигалово на берегу Лены. Нам выделили дом, который раньше занимали работники геологической экспедиции. Под полом мы обнаружили не меньше 250 килограммов мерзлой картошки, которая была почти не пригодна для еды. Это оказалось своеобразным подарком, так же как и железная печь, стоявшая посередине комнаты. Ее следовало топить день и ночь, чтобы сохранять сносную температуру в доме.

На новом месте мы оказались во власти у коменданта Демченко. Мы принадлежали ему как рабы и не смели без его разрешения покидать деревню и не могли отправиться даже в Жигалово, где было подобие цивилизации – там имелись больница и магазины. В Федерошенье не было ничего подобного. Местные жители приходили посмотреть на нас. По округе разнеслась молва, что к ним поселили спекулянтов, у которых много вещей. На нас пришел поглазеть даже председатель сельсовета, правда, его больше заинтересовала Гражина, дочь Антонины, которая уже превратилась в красивую девушку.

Нам дали пилу и рубанок, и я смастерил стол и пару лавок. Мы также сделали кровати. С наступлением ночи в новом жилище на нас устроили нашествие вездесущие клопы. Спать мы не смогли и проснулись утром с головной болью. Весь следующий день мы ошпаривали кипятком каждую щель в доме. Затем я отправился в Жигалово и принес оттуда порошок, который по совету аптекаря смешал с негашеной известью. Этой смесью я выкрасил дом изнутри. Благодаря этим мерам мы смогли избавиться от клопов. Меня постоянно удивляло, почему все дома в России кишат этими кровососущими паразитами.

Жизнь на новом месте оказалась не такой хорошей, как в Федерошенье. Среди прочих лиц, переселенных в Рудовку, был Йеншай. Его отец одно время жил в Соединенных Штатах и сумел скопить кое-какие деньги. Он купил 25 гектаров земли, построил дом и таким образом стал собственником. Затем он вернулся в Литву. Его обвинили в спекуляции и выслали в Сибирь. Когда он умер, я сколотил ему гроб и помог похоронить. Его сыну Йонасу я как-то раз задал вопрос: «За что вас выслали? Ты ведь воевал на стороне Красной армии». Действительно, в армию его призвали в 1944 году. Вот что он мне рассказал.

Мы взяли в плен штаб полка одной из частей Вермахта. Я до сих пор не понимаю, как немцы решили сразу, без сопротивления, сдаться врагу. Они сложили оружие, и их отвели на допрос. Советским командирам понравились одежда и личные вещи вражеских офицеров: сапоги, кожаные плащи, часы и прочее. Они решили завладеть этими вещами и приказали солдатам пристрелить немцев. Мы вывели их из блиндажа и заставили снять с себя одежду. Майор Вермахта с отвращением посмотрел на нас и начал раздеваться, его примеру последовали остальные офицеры. Когда они остались в одном исподнем, их расстреляли. Немцев было восемь человек.

Йонас далее рассказал мне, что не смог забыть случившееся, потому что в убийстве немцев не было военной необходимости. Никакого боя не было, пленных просто ограбили и убили. Его постоянно преследовали воспоминания о тех презрительных взглядах, с какими на них смотрели перед смертью немецкие офицеры. Йонас не раз открыто заявлял о своем неприятии содеянного, и это в конечном итоге привело его в Сибирь.

Весной колхозные коровы выглядели просто жутко, им снова пришлось перезимовать на открытом воздухе. В коровники переводили только тех коров, у которых были телята. Остальным животным каждую долгую зимнюю ночь приходилось дрожать на улице от холода. Утром их пригоняли пить к источнику, который не замерзал даже зимой. Никакого корма коровам, разумеется, не давали. Неспособных давать молоко животных отбраковывали и забивали, их мясо шло в пищу. Мы жили недалеко от фермы и иногда получали легкие и печень за то, что помогали разделывать туши.

Нам сообщили, что мы можем вести индивидуальное хозяйство. Желающим давали гектар земли возле дома. Те, кто отказывался от такого предложения, получали лишь четверть гектара для посадки картофеля для домашних нужд. Согласились с первым предложением лишь я да литовец Гога. Другие переселенцы не поняли нашего решения, полагая, что мы тем самым до конца жизни привязываем себя к этой земле.

В Литве домашний скот обычно пасся возле домов, и поэтому почва была хорошо унавожена. Земля на берегах Лены была неплохой. Если в нее добавлять глину и песок с перегноем и хорошо обрабатывать, то можно было получать до шестнадцати тонн картофеля с гектара. Я вспахал на двух лошадях с плугом сорок соток земли. Соседи с любопытством наблюдали за тем, как я сажал картошку, закапывая ее на глубину пять сантиметров. Они посмеивались надо мной, считая, что я поступаю неправильно и сажать картофель нужно глубже, потому что жарким летом клубни просто выгорят под лучами солнца. Однако я еще в детстве получил хорошие уроки сельскохозяйственного труда в Фихтенхоэ от Арно Бремера и от других фермеров. Когда мой отец заболел, я фактически сделался сельскохозяйственным рабочим и до призыва в ряды Вермахта в 1943 году выполнял самую разную работу в саду и на полях. Так что в посадке картофеля я разбирался неплохо и в советах не нуждался.

В этих местах русские сажали картошку глубоко, близко к слою вечной мерзлоты. Из-за холодной почвы она плохо вызревала. Я заметил это, еще когда жил в Федерошенье. Не до конца созревшие клубни часто пожирались червями. Вряд ли можно было назвать урожаем менее тонны картофеля с гектара. В Литве собирали 3–4 тонны с гектара, а иногда и больше. В соответствии с государственным планом под картофель отводилось 50 гектаров земли. Начальство диктовало колхозникам свои законы и не желало никаких нововведений.

Мое картофельное поле вскоре показало удивительные результаты – появились ростки. Утром и вечером я добросовестно окучивал борозды. Ботва очень быстро выросла и окрепла. Сорок соток, вспаханных и засеянных мною, дали урожай в 117 мешков картофеля. Днем я работал на колхозных полях, а по ночам, при свете луны, собирал урожай картофеля. Я занимался его сбором до 7–10 сентября, когда ударили заморозки и ночью температура нередко опускалась до минус восьми градусов. На нашем огороде Тони и Гражина выращивали огурцы, лук, капусту и свеклу. Мы были единственными в деревне, кто собирал урожай помидоров. Люди со всей округи приходили посмотреть на наше подсобное хозяйство. Теперь у нас был хороший запас картофеля, который гарантировал возможность пережить очередную зиму и не умереть с голоду. Мы даже сумели продать излишки и на вырученные деньги купили все необходимое, включая керосин для лампы и даже сахар. Смогли мы также и приодеться, купив себе стеганые телогрейки.

Мы занимались сбором урожая ржи, пшеницы и ячменя. Земля сильно размокла от дождей, и машины не могли проехать по полю. Жали при помощи серпов и кос. Каждый день мы работали по двадцать часов без всяких выходных. Выполнить план мы не успевали. В воскресенье из Жигалова привезли уборочные машины. По ночам шли сильные дожди, и поля были сильно залиты водой. Глава Жигаловского района, комендант и партийный секретарь прибыли для того, чтобы убедить нас, высланных, в том, что нужно ускорить уборку урожая.

Снопы пшеницы отвозили на молотилку. Мне было поручено относить эти тяжелые от влаги снопы к машине. Было очень пыльно, и уши и ноздри были постоянно забиты трухой от соломы. Я остановил машину и отнес главе района наполовину смолоченный сноп и сказал, что молотить невозможно, потому что зерно не отделяется от влажной соломы. Тот разозлился и приказал мне продолжать работу. Я потерял терпение и сказал ему, что в таком случае колхозники снова останутся без хлеба. Нам было приказано выполнить невозможное, чтобы любыми способами выполнить план, за что районное начальство получило бы награды. При этом им было наплевать на то, что колхозники снова окажутся на грани голодной смерти. Комендант приказал арестовать меня. Я снова отправился в Жигалово – в наручниках, как обычный преступник.

В тюрьме меня избили резиновыми дубинками. Вскоре кожа на моей спине была покрыта черно-лиловыми кровоподтеками, из бесчисленных ран струилась кровь. Наручники на ночь так и не сняли, и на меня снова обрушились полчища клопов. От побоев я потерял сознание и упал на бетонный пол.

Я совершил серьезное правонарушение. В Советском Союзе, если ты критикуешь начальство в присутствии трех членов коммунистической партии, которые готовы письменно подтвердить это, тебя сразу же отводят в суд по обвинению в антисоветской, антигосударственной деятельности. Сталин издал указ, согласно которому такое преступление наказывалось смертной казнью без права обжалования приговора суда. Ни на каких адвокатов, смягчение приговора или кассационные жалобы рассчитывать не приходилось, избежать казни было практически невозможно. НКВД приводил такие приговоры в исполнение в течение суток.

Придя в себя, и по-прежнему со скованными наручниками руками, я из последних остатков сил поднялся на ноги. Мне хотелось умереть. Мое тело болело, лицо было искусано клопами и распухло. Во рту было сухо от жажды, язык прилип к нёбу. Очень хотелось пить, но ко мне в камеру так никто и не заглянул. Скорее всего, мои тюремщики полагали, что в понедельник я предстану перед судом и меня тут же расстреляют как врага народа и государства. Поэтому, видимо, меня и не хотели беспокоить. Мне же теперь все было безразлично. Я мог надеяться лишь на то, что моя смерть будет быстрой и избавит меня от мучений.

В полдень дверь моей камеры отворилась. Передо мной возникли глава района и комендант. Они сказали, что виноваты передо мной, что я хороший работник, но мне следует научиться держать язык за зубами. Комендант позвал охрану и приказал снять с меня наручники. Меня отправили домой, наказав продолжать начатую работу.

Мне вернули одежду, и я со смешанными чувствами покинул тюрьму. Выпив стакан воды, я на нетвердых ногах зашагал обратно в Рудовку, до которой было десять километров. Еще не зажившие раны на моей спине снова начали кровоточить. Я чувствовал, что рубашке намокла и прилипла к коже. Когда Тони увидела, в каком состоянии я вернулся, то сказала мне: «Ты настоящий дурак. Когда ты научишься сдерживаться? Ты уже второй раз за год попадаешь в тюрьму. Третий раз станет для тебя последним. Все советуют тебе держать язык за зубами. Как ты не можешь понять, что мы ничего не можем сделать против них, что мы бесправные рабы?» В тот же день, спустя какое-то время, она призналась, что беременна от меня. Теперь у меня появился смысл жизни, причина, чтобы жить дальше. Я был готов пожертвовать собой ради моего будущего ребенка. Несмотря на трудности и нищету, Тони с радостью смотрела в будущее и радовалась, что в очередной раз станет матерью. Я обнял ее. Кроме нее, у меня больше не было никого в этой жизни. Она была мне одновременно и женой, и матерью. Тони стала моей спутницей жизни, которая не жалела усилий, чтобы немного просветить меня, сделать из меня, простого деревенского парня, личность.

Вскоре настало время сбора картофеля. В нем участвовали все колхозники, от мала до велика. Была назначена норма – убрать урожай с пяти соток земли. Картофельные клубни оказались мягкими, водянистыми. На моем огороде, который перед посевом был тщательно вспахан и регулярно пропалывался, я выкопал картофельный куст, на котором насчитал 18 огромных клубней, на три пригоршни. Поздними вечерами, при лунном свете, я накопал 317 мешков картофеля с четырех десятых гектара. Пятнадцать гектаров колхозной земли дали всего 280 мешков. Этого количества не хватило даже для того, чтобы рассчитаться за семенную картошку, которую государство дало колхозникам в долг для посева. Это был поистине мартышкин труд.

Весной мне пришлось отправиться в тайгу, где все еще оставалось много снега, чтобы заготовить дров для отопления районной школы, больницы и других государственных учреждений. Норма была такая – пять кубометров дров на двоих за полтора дня. Работая двумя пилами, я выполнил норму, а также срубил топором одно большое дерево. В другом месте я напилил еще дров на зиму и часть их продал. Мне никто не помогал. Я хотел работать и был вынужден много трудиться, чтобы обеспечить семью. По ночам я отправлялся косить сено на неудобьях, там, где колхоз не захотел косить и не пожелал выжигать траву. Я высушил сено, перетаскал его домой и зимой продал в Жигалове.

Сбор урожая продолжался до самой зимы. На полях все еще стояла пшеница, которую предстояло сжать. Молотилки работали круглосуточно. Грузовики день и ночь отвозили в Жигалово подсушенное зерно. План сдачи зерна был увеличен. Чтобы приободрить работающих, грузовики украшались красными флагами, воздух оглашали звуки гармошек, звучали веселые песни. В колхозном правлении вывешивались графики сдачи зерна и транспаранты с лозунгами, в которых сообщалось, что сдаваемый нами хлеб уже находится на пути к нашим славным учителям – родной коммунистической партии и нашему мудрому отцу народов товарищу Сталину. Они с радостью и благодарностью вели нас в светлое будущее и указывали путь к коммунизму. После того как бухгалтерия подвела итоги жатвы, колхозники получили скудную оплату зерном, которого едва хватало для того, чтобы не умереть с голоду.

Мы с Тони сделали перьевую перину, которую продали в Жигалове. На вырученные деньги мы купили козу и назвали ее Муней. Она родила нам двух козлят, одного из них мы закололи на мясо. Коза давала нам молоко, которое мы могли добавлять в чай или в мучную болтушку, заменявшую суп. Мы считались зажиточными крестьянами, потому что на завтрак у нас был хлеб, а вечером – картошка. Ели мы всего два раза в день.

Когда приехал финансовый инспектор, то возникла серьезная проблема. Мы пользовались гектаром колхозной земли, из которой полторы сотки отвели под грядки огорода и сорок соток под картофельные борозды. Как выяснилось, за это нужно было заплатить налог в размере 1200 рублей. Откуда нам было взять такую огромную сумму? Мы не смогли заплатить налог, и тогда у нас конфисковали козу. Тони безудержно плакала. Она сильно недоедала, и козье молоко имело огромную важность для нашей семьи. На наше счастье, соседка давала нам немного молока. По воскресеньям мы отправлялись на рынок и понемногу продавали наши вещи. Мне пришлось расстаться с моим единственным костюмом, чтобы погасить задолженность по налогам и выкупить козу.

Наступил сочельник 1950 года. Мы поставили на праздничный рождественский стол все, что смогли: вареную свеклу и картошку, а также квашеную капусту. Тони приберегла для этого случая пол-литра козьего молока. Мы почувствовали себя по-королевски богатыми. У других крестьян не было даже этого. Мы погадали – зажгли бумажку и по отбрасываемой ею тени пытались определить, каким будет наше будущее. Мы с Тони заговорили о доме. Тони плакала, вспоминая Ромаса, который учился в университете и 25 марта 1949 года избежал ссылки в Сибирь. Нам стало известно, что его выгнали из университета и он остался совсем без средств к существованию. Слава богу, Ромаса подкармливали родственники, присылавшие ему из деревни еду.

Однажды я решил отправиться в тайгу, чтобы забрать сани, которые там смастерил. По пути в лес я наткнулся на стаю волков. Лошадь испуганно всхрапнула, и я еле удержал ее. Моим единственным оружием был топор. Ко мне приблизилась молодая сильная волчица, которая остановилась метрах в трех от меня. Остальная стая, около двадцати волков, находилась чуть в стороне. Было странно, что я не боялся их. Внезапно я понял причину – серые хищники просто присматривались ко мне, но вовсе не собирались нападать. Мы с волчицей обменялись взглядами, как будто понимая друг друга. Неожиданно волки сорвались с места и убежали в лес. Я вытер пот со лба.

За мою работу мне выдали два мешка пшеницы. Я отправился на водяную мельницу в Нижней Илабадге, которая располагалась в 28 километрах от Рудовки. Мельник оказался сосланным в Сибирь литовцем. Колхоз велел забрать мне три мешка муки. Дорога проходила по тайге и вела к развилке Жигалово – Балагинск – Иркутск. От этой развилки до мельницы нужно было преодолеть еще три километра пути. Мне пришлось почти целый день ждать моей очереди. Когда я кормил лошадей, мельник посоветовал мне: «Возьми этот горшок и вот этими двумя тряпками обмотай палку. Получится факел, он послужит тебе вместо ружья. (Ссыльным не полагалось хранить огнестрельное оружие.) Если на тебя нападут волки, зажги факел и отбивайся им. Звери боятся огня». Он смочил керосином тряпицу и показал, как сделать факел. У меня был с собой топор, и я сомневался, что совет мельника мне пригодится.

Я получил свою муку и выехал с мельницы в полдень. На дороге, ведущей в Жигалово, начался буран, сопровождавшийся сильным ветром. Все быстро замело снегом, и через считаные минуты дорога скрылась под его толстым слоем. Я доверился лошади, которую мне выдали в колхозе для перевозки муки, надеясь, что она инстинктивно отыщет правильный путь. Она завела меня в тайгу. Снегопад не останавливался, а ветер все не утихал. Мне пришлось яростно тереть щеки и нос, чтобы не обморозиться. Я слез с саней и пошел сзади, чтобы лошади было легче идти. Было очень холодно, и я не раз пожалел о том, что у меня не было нормальной зимней одежды. Стремительно начало смеркаться. Где-то вдали я увидел в темноте огоньки волчьих глаз. Меня поджидала стая волков, и на этот раз я почувствовал, что они обязательно нападут на меня. Я понял, что на топор не стоит рассчитывать и меня спасет лишь факел. На сильном ветру я дрожащими пальцами пытался зажечь его. Это удалось мне не сразу, но я все-таки справился с задачей. Я принялся размахивать зажженным факелом. Волки отступили, и лошадь, осмелев, собрав остатки сил, рванула вперед. Я прибыл в Рудовку в полночь. С меня крупными каплями стекал холодный пот. Лошадь подошла к самому дому. Увидев меня, Тони заплакала. Еще когда я уезжал из дома, она сердцем почувствовала поджидающую меня опасность. Я почувствовал ее любовь и заботу и понял, что не одинок на этом свете.

Снова наступила зима. Мы убрали последние снопы пшеницы с заснеженных полей. В начале ноября все полевые работы были закончены.

В Жигалове я встретил несколько немцев, бывших солдат войск СС. Они рассказали мне о железнодорожной ветке Тайшет – Ускат неподалеку от Лены, которую строили немецкие военнопленные, находившиеся в исправительно-трудовых лагерях, а также русские узники ГУЛАГа, главным образом те, кто в свое время побывал в немецком плену. В таких лагерях хуже всего обращались с бывшими солдатами армии Власова, отличавшимися особой жестокостью. От непосильного труда умирали тысячи заключенных. Их хоронили под насыпями железнодорожных путей, которые строили заключенные. Грузовые поезда, движущиеся по трассам Севера, и сейчас проезжают по костям тех, кто эти трассы строил.

Поволжских немцев и немцев из Крыма и из-под Одессы в 1940 году отправили в Вартегау, что на востоке Германии, в соответствии с советско-германским договором и согласно распоряжениям Комиссии по репатриации[22]. Когда эти земли вновь отошли к Польше, немецких переселенцев выслали, разрешив взять с собой всего сорок килограммов личных вещей. Все закончилось их отправкой в Сибирь. Я много беседовал с этими немцами. В Воркуте и Норильске они строили железную дорогу и тысячами умирали от недоедания и тяжелого труда. Здесь работали и также умирали немецкие военнопленные. Советский Союз был государством, где торжествовали жестокость и насилие. Его официальным лозунгом была следующая фраза – «Пролетарии всех стран, объединяйтесь!». Населявшие его народы жили в вечном страхе репрессий, ведь попасть в лагеря мог каждый.

К счастью, нам по-прежнему хватало еды. У нас был хлеб, козье молоко, а также сало и колбаса, которую присылала нам из Литвы сестра Тони. Но, конечно, основу рациона составляла картошка. На Рождество 1950 года Антона была беременна. Мне хотелось, чтобы у нас родился сын, и мы с Тони часто говорили об этом. Я каждый день уходил в тайгу, где пилил дрова для школы, и несколько поленьев приносил домой. Наша горница имела большие размеры, и ее приходилось протапливать круглые сутки.

В начале февраля 1951 года в деревне проводили расчетный день. Трудовые успехи минувшего года вознаграждались деньгами и натуральными продуктами. В деревню приехал оркестр, которому пришлось выплачивать вознаграждение из нашего кармана. Присутствовали, как всегда, глава Жигаловского района и секретарь райкома партии. Председатель колхоза произнес речь, в которой похвалил наш самоотверженный труд во славу «мудрого отца и учителя товарища Сталина». Все встали и захлопали в ладоши. Казалось, что похвалам Сталина и коммунистической партии не будет конца. Мы выполнили план поставок государству по пшенице, мясу, маслу и шерсти. Начальство высоко оценило наши заслуги и достижения, и в числе передовиков было даже упомянуто мое имя. Однако, по правде говоря, мы могли бы сделать намного больше, если бы не затяжные дожди, погубившие значительную часть урожая. Наш труд оценили следующим образом: 800 граммов пшеницы и 4 копейки за трудовой день. Наша семья, в том числе и Гражина, заработала 160 килограммов пшеницы. В то же время мы задолжали колхозу 112 рублей и поэтому были вынуждены снова потуже затянуть ремни. Пришлось опять запасать картошку.

1 июня 1951 года в больнице райцентра Жигалово появился на свет мой сын Витаутас. У Тони было мало грудного молока, но, к счастью, нашего малыша вскормила ее соседка по палате.

Зимой 1952 года мне выдали двух хороших лошадей. План заготовок для государства на 1953 год требовал от меня присмотра за картофельным полем в 15 гектаров. Я был доволен, потому что это освобождало меня от других трудовых повинностей. Осенью 1954 года руководство колхоза выдвинуло меня на должность управляющего свинофермой.

В колхозе было 148 свиноматок, из них несколько рекордисток, которые были в приличном состоянии. Работа на свиноферме стала новым делом для меня, потому что приходилось руководить работой других людей. У нас с Тони часто возникали споры по поводу того, что я слишком много времени отдаю работе в колхозе, растрачивая на это почти все мои силы. У меня действительно оставалось меньше времени, чем раньше, на наш личный огород. Тони приходилось одной выполнять все больше и больше работы по хозяйству. Ей это не нравилось, и она просила меня уделять больше внимания домашним делам. Она была права, но работы на ферме всегда было очень много, и поэтому я приходил домой поздно, часто ближе к полуночи. Никто в колхозе не работал так много, как я. В то время нам платили по 1,5 килограмма пшеницы за трудодень, и на моем счету было 1300 таких дней. Я пару раз продавал пшеницу на рынке и сумел купить несколько свиней, а также радиоприемник, работавший на батарейках (электричества в нашей деревне не было). Мы стали первой семьей в Рудовке, у которой в доме появилось радио.

За четыре последних года наше благосостояние существенно выросло. Теперь мы жили лучше, чем большинство колхозников. Все это было достигнуто за счет наших собственных усилий, терпеливого долгого труда. Я работал день и ночь, чтобы моя семья жила в нормальных условиях и по возможности ни в чем не нуждалась.

Рождество 1954 года стало для нас самым радостным праздником. Мы слушали по радиоприемнику передачу «Голоса Америки». Здесь, в тайге, эта радиостанция ловилась чисто, без помех. Мы слушали американского проповедника «епископа Б.», чьи слова согревали сердца и утешали тех, кто отчаялся в жизни. Мы плакали, вспоминая родной дом и тех, кто, в свою очередь, помнил нас в Германии, в Литве, на Западе. Моему сыну уже исполнилось три года. Когда его спрашивали «Кто ты?», он обычно отвечал – «фриц», и все смеялись.

Однако дела были далеко не радостными и веселыми, когда сараи стояли пустыми и даже крысы прекратили искать в них съестное. Они прорыли ходы в наш дом и пожирали хранившийся в погребе картофель. В темноте они смело бегали по горнице. Однажды ночью Тони проснулась в тревоге. Витаутас лежал в колыбели, и крысы подобрались к нему и начали покусывать его, не давая спать. Тони испуганно закричала, заметив, каких размеров эти грызуны. Когда мы спали, они бегали по нашим головам, кусали Тони за уши, хватали меня за волосы. Как-то ночью я схватил одну, но она укусила меня, и я был вынужден ее отпустить.

Одна русская женщина из нашей деревни дала мне молодую кошку. Она также рассказала, что никто из местных не хотел жить в нашем доме. Когда в здешних амбарах пусто, крысы всегда устремляются в него. По ночам они вылезали из нор. Кошка схватила огромную крысу за шею и не отпускала ее. Крыса пищала, кошка отчаянно мяукала. Я бросился на помощь. Позднее грызуны, видимо, решили, что у нас слишком жарко в доме, и перестали появляться в нем. Кошечка оказалась ласковая, она очень любила меня, ей нравилось сидеть у меня на коленях. Она всегда ждала моего прихода домой.

Зимой у нас было двенадцать кур, которых мы держали под кухонным столом. Весной мы закололи на мясо наших свиней.

По ночам я часто слушал радио. В три часа утра можно было поймать передачи Би-би-си. Англичане два часа вещали на немецком языке. На средних волнах можно было поймать радиостанцию «Немецкая волна». На Рождество 1955 года и в Новый год я услышал по радио звон колоколов Кёльнского собора.

Советский свинарник: во мне узнают немецкого снайпера

Мы с Антониной стали все чаще ссориться. Она стала подозревать меня в супружеской измене, считала, что я слишком часто захожу в колхозную бухгалтерию, где кокетничаю с бухгалтером Рианой. На самом деле я просто не мог нигде подолгу задерживаться, потому что у меня было слишком много дел на ферме.

В 1954 году, когда я принял на себя руководство свинофермой, свинарки часто кормили свиней на улице, чтобы было легче воровать корм. Я стал внимательно наблюдать за ними и разделил все поголовье свиней так, что за каждой работницей закреплялось сорок голов свиноматок, поросят и хряков-производителей, которых она должна была кормить. Неподалеку был построен большой погреб для хранения картошки, в нем могли уместиться сотни тонн припасов.

На производственном собрании, которое я провел на ферме, я сказал, что все работницы должны безоговорочно выполнять все мои распоряжения и соблюдать трудовую дисциплину. Спустя какое-то время на свиноферме возник конфликт, который дошел до сведения колхозного начальства. Случилось вот что. Свинарка Новицкая кинула в меня ведром и крикнула: «Мой сын погиб на войне. Это вы, фашисты, убили его. Вы там, у себя в Литве, сосали кровь из трудового народа. Вас поэтому сюда и выслали. Да вас не высылать надо было, а расстреливать! Мы больше не позволим вам пить народную кровушку!»

Я пошел к председателю колхоза Новопашендеву и заявил, что отказываюсь руководить свинофермой. Секретарь партийной ячейки отправился вместе со мной для разговора со свинарками. «Если вы не хотите работать на ферме, то мы вас заменим другими. Вы обязаны подчиняться всем приказаниям Сюткуса. Мы знаем, что он был немецким солдатом. Наши органы знают все. Вам до этого не должно быть никакого дела. Работайте!»

Так я остался на своем посту.

На ферме имелась серьезная техническая проблема – все поголовье свиней было разведено от родственных особей. О ее решении никто не думал, хотя улучшение породы способствовало бы разведению более здоровых, более плодовитых животных. Я объяснил колхозному начальству, что придется на ферме начать племенную работу с самого начала, и сделал ряд предложений по ее улучшению. Меня внимательно выслушали, и с моими словами согласился даже председатель колхоза. Так я вместе с ним стал ездить из одного хозяйства в другое и привозил новых хряков-производителей и свиноматок. В дальнейшем это привело к серьезной неприятности. В колхозе пошли слухи, что Сюткус разбазаривает поголовье свиней и потихоньку распродает его. На меня быстро донесли начальству. Из прокуратуры приехал следователь, который допросил меня, но никаких нарушений закона с моей стороны не обнаружил.

Дела на свиноферме улучшились, и свиноматки вскоре стали приносить многочисленный помет, по 11–12 поросят, которые имели больший привес, чем раньше. Кроме того, по сравнению с прежними временами уменьшилась и их смертность. Я также старался вовремя производить выбраковку и лечить заболевших животных. От убытков ферма постепенно перешла к неплохой прибыли и стала самым преуспевающим подразделением колхоза. Прекратилось и воровство кормов, и новорожденных поросят. Я аккуратно вел учет работы моих подопечных, и как-то раз за месяц одна из свинарок заработала 114 трудодней.

Выросла и похорошела дочь Антонины Гражина. Ей разрешили посещать девятый и десятый класс в средней школе в Жигалово. Там же учились девушки из литовского города Кругая. Я делал все возможное, чтобы Гражина получила образование.

Меня откомандировали в колхоз в деревне Ворёба. Летом там обрабатывали поля, а зимой колхозники отправлялись в тайгу валить лес, который затем сплавляли по Лене. Весной бревна переправляли по реке в Жигалово, где их использовали для постройки домов или отправляли на север, в тундру.

Лишь немногим людям удавалось выжить за полярным кругом. Многие там заболевали цингой, у людей выпадали зубы, они страдали от дизентерии и авитаминоза. Выживали лишь самые сильные и закаленные. Многие поволжские немцы нашли свою погибель в заполярном городе Норильске. Пропаганда хвастливо утверждала, что он был построен руками обычных советских граждан, но на самом деле его возвели сотни тысяч заключенных концлагерей, умерших от тяжелого труда, голода и холода.

Ворёба находилась в 35 километрах от Рудовки. В тайге мне приходилось грузить поваленные деревья на сани и отвозить их к берегу Лены. За мой труд я получал лишь половину заработанных денег, вторую половину забирал себе колхоз. За каждый проработанный день мне начислялось два трудодня.

Меня определили на постой в дом к одной пожилой русской женщине. На ее дворе я держал и моих лошадей. Я вставал в четыре часа утра, чтобы покормить и запрячь их, и в шесть часов отправлялся на лесную делянку, что была в 15 километрах от дома. Работать приходилось даже при температуре минус 50 градусов, когда мороз был настолько сильным, что лопалось стекло. У моей квартирной хозяйки была трудная судьба. Ее мужа арестовали в 1937 году за критику начальства. Больше она его так никогда и не увидела. Все ее семеро сыновей погибли на войне с Германией. Она показывала мне их фотографии и часто плакала. Самый молодой, которому только исполнилось восемнадцать лет, погиб при штурме Берлина. Она не верила в его смерть и каждую ночь расстилала его постель, а утром снова застилала. Хотя эта женщина знала, что я бывший немецкий солдат, она относилась ко мне, как к сыну, потому что заботиться ей было больше не о ком. Анны Федоровны уже давно нет в живых, но она по-прежнему живет в моем сердце.

Я перевез весь лес к реке и вернулся с лошадьми в Рудовку. Мне было очень трудно расставаться с русской женщиной, которую я воспринимал как приемную мать. Она благословила меня в путь и пожелала возвращения в Германию. Анна Федоровна просила не забывать ее, даже когда я окажусь в тысячах километров от сибирской реки Лены.

Между тем меня уже ждали дома. Запас дров, принесенный мною из тайги, закончился, и нужно было пополнить его. Я нагрузил сани соломой и отправился в Жигалово, чтобы продать ее тем, кто держал домашний скот. Я продал ее одной немецкой семье, вместе с которой попил чаю. Они очень удивились, когда я признался им, что воевал в рядах Вермахта. Сами они когда-то жили под Одессой. В 1940 году по решению германо-советской комиссии по репатриации их переселили в Вартегау, в город Торенц. Когда эти земли были заняты советскими войсками, поляки вынудили всех немцев уехать. К счастью, русский военный комендант защитил их от преследований поляков. Позднее, после долгих скитаний по пересылочным лагерям, им удалось перебраться в Узбекистан. Дети в этой семье были моложе четырнадцати лет. Престарелые родители моих новых знакомых были вынуждены работать на рисовых и хлопковых полях. Они умерли в Средней Азии так же, как поумирали и малолетние дети, страдавшие от малярии, дифтерии и тифа. Смертность там была очень высокой. Жена узнала, что ее муж служил в войсках СС, но сумел остаться в живых. Русские отправили его на строительство железнодорожной ветки Кослокабис – Воркута, откуда он вернулся инвалидом. Для его жены это стало трагедией – она потеряла родителей и детей, а муж лишился здоровья.

Вернувшись, я поехал дальше, через деревню Галановку, где жили мои знакомые, семья литовцев по фамилии Шакотис. Мы пообщались, и я признался им, что я немец, бывший солдат, снайпер Вермахта. К несчастью, сын хозяина оказался осведомителем советской тайной полиции. Он был не единственный доносчик из числа моих знакомых. Был, например, некий Пятрас Кунишка, выдававший себя за бойца литовского сопротивления, который собирал сведения о неблагонадежных, по мнению властей, ссыльных. Антонина не раз предупреждала меня: «Меньше болтай! Ни с кем не откровенничай, люди попадаются самые разные! Кто знает, что у них на уме?»

Я заметил, что ко мне стали проявлять интерес люди из КГБ. К тому времени мы с Тони вот уже несколько лет как слушали передачи «Голоса Америки». В КГБ об этом знали. Однажды председатель сельсовета в мое отсутствие навестил Антонину и попытался выяснить, кто я такой на самом деле. Она решительно пресекла подобные разговоры и выставила его из дома.

В феврале 1956 года меня вызвали к коменданту Хаушикову в Жигалово. На встрече присутствовал и офицер КГБ по фамилии Швецов из Иркутского управления этой зловещей организации. Он был очень любезен и положил на стол передо мной три фотографии, на которых я был изображен в обществе генерала танковых войск Вермахта Фрица Губерта Грезера, командующего 4-й танковой армией. У них оказались и другие документы из захваченных советскими войсками архивов Вермахта. Под давлением этих улик я не стал отпираться и признался, что я бывший немецкий снайпер, обер-ефрейтор Бруно Сюткус.

Швецов сообщил: «Нам давно известно, кто вы такой. На вас уже заведено уголовное дело!» Позднее я узнал, что меня хотели судить судом военного трибунала, вменяя мне военные преступления, но после того, как в Москве состоялась встреча первого канцлера ФРГ Конрада Аденауэра с Хрущевым, следствие отложили и предоставили мне амнистию. Далее Швецов заявил, что мне чрезвычайно повезло, и я очень легко отделался, так что должен благодарить за это судьбу. «Если бы мы взяли вас раньше, то вы давно уже были бы мертвы. Вы счастливчик. Вас спасла ссылка в Сибирь».

Как выяснилось позднее, советская амнистия отличается от любой другой амнистии. Комендант сказал мне, что в результате амнистии меня исключат из колхоза. Но для такого исключения требовалось решение колхозного правления, принимаемого в присутствии всех членов трудового коллектива. Только после него я получу соответствующий документ. В Рудовке я показал Тони свидетельство об амнистии, которое давало мне право получить документы, удостоверяющие мою личность. Присутствовавший на собрании председатель сельсовета сказал, что Антонина может обратиться за документами, разрешающими ей возвращение в Литву. Если она его получит, то срок ее ссылки будет признан полностью отбытым. После этого меня исключат из колхоза. Мы с Тони ушли с собрания, и наше поведение власти сочти демонстративно пренебрежительным.

Антонина сняла полдома с шестью сотками земли у Марины, жительницы Жигалова, и заплатила ей 800 рублей авансом за полгода проживания. Так мы переехали на новое место. Мне было жалко покидать Рудовку. Я привык к этой деревне и купил там дом. Это была моя первая собственность. Мы продали дом в Рудовке и ранним утром переехали в Жигалово без разрешения колхоза. Однако в райцентре получить работу я не смог, поскольку не имел разрешительного документа из Рудовки. Поэтому мне пришлось вернуться для встречи с председателем сельского совета. Тот сердито отчитал меня. Кем я себя возомнил? Зачем демонстративно ушел с собрания? По его мнению, моя вина была больше всех прочих мыслимых прегрешений. Председатель сравнивал меня с убийцей, которого нужно даже не расстрелять, а повесить. Он ничего не знал о моем помиловании. Таким образом, мне пришлось вернуться на работу в колхоз в Рудовке. Председатель не собирался выдавать мне никаких документов, позволявших получить паспорт. Я сказал, что в таком случае не вернусь в колхоз, и тогда он выставил меня из конторы.

Я был в полной растерянности. Зная, что денег у нас мало, я отправился на мельницу и спросил, нужны ли дрова. Лишь немногие отважные люди осмелились бы отправиться летом в зеленый ад тайги пилить дрова. Там буквально не было прохода от вездесущих оводов и мошкары. Тем не менее иным образом заработать денег я не мог. Лучше работать в тайге, чем возвращаться в Рудовку.

На следующее утро я уже работал в тайге вместе с двумя другими работниками. Наша задача состояла в распиливании бревен на брусья длиной 140 сантиметров. Нам платили по семь рублей за один квадратный кубометр леса. Я напилил своей ручной пилой восемь кубометров за 14 часов работы. Было очень трудно работать полностью застегнутым в теплый летний день с накомарником на голове. Над нами подобно рою пчел постоянно кружили сотни оводов. Самым неприятным было то, что в таких условиях невозможно вытирать с лица пот. Однако я скоро привык, приобрел сноровку и за первый месяц получил 120 рублей. После семи месяцев рабского труда в колхозе это были первые заработанные мною приличные деньги. Я купил для Тони материал, отрез шелка на платье, которое сшила для нее портниха родом из Литвы. Это был мой первый подарок, который я сделал для жены. Мой сын Витаутас получил новый костюмчик, а я новую рубашку.

У нас была избушка-времянка. Каждую ночь мы спали всего по четыре часа. Затем на рассвете, когда было еще темно, мы отправлялись пилить лес и работали допоздна. Когда я возвращался в избушку, то растапливал печь, варил еду и ел. Мой рацион составляли мясо, картошка и хлеб. После этого я в изнеможении валился на пол и засыпал. Так было каждый день.

Через три недели я вернулся из тайги домой. Тони и Витаутас находились в районной больнице. Врачи обнаружили у моего сына почечный конкремент. Он сильно плакал, когда у него были приступы. Его срочно переправили в Иркутск. Состоялась операция, и врач заметил у Витаутаса признаки костного туберкулеза на пятом и шестом позвонках. Сына перевели в детский туберкулезный диспансер в Иркутске. Там он провел больше года и постоянно находился в гипсовом корсете.

Советская бюрократия в действии

Милиция приказала мне как можно скорее оформлять документы, потому что у меня не было прописки в Жигалове и я не мог жить в райцентре без документов. От меня требовали устроиться на нормальную работу и больше не рыскать по тайге.

Сжимая шапку в руке, я снова отправился на встречу с главой района. На этот раз он любезно принял меня и велел секретарше подготовить мои документы. Справка с его подписью давала основание для получения удостоверения личности.

В паспортном столе офицер с майорскими погонами потребовал у меня старое удостоверения личности и какое-нибудь свидетельство того, что я немец, родившийся в Восточной Пруссии. Если бы я смог предоставить свидетельство о рождении и паспорт, выданный властями Третьего рейха, подтверждавший мое немецкое гражданство, то мне выдали бы паспорт лица без гражданства. Дело было в том, что у меня имелся литовский документ (фальшивый, разумеется, но об этом никто не знал), из которого следовало, что я литовец без гражданства. В паспортном столе долго думали и, наконец, решили, что будет целесообразнее всего выдать мне паспорт гражданина СССР, литовца по национальности. Когда я не согласился с этим, мне ответили, что дело решенное и других вариантов нет. Таким образом, я был вынужден принять советское гражданство, не сумев представить доказательств, что на самом деле родился в Восточной Пруссии в Танненвальде / Шлоссберге и являюсь натурализовавшимся немцем. Для меня это стало страшной трагедией. Я был вынужден официально стать одним из них.

Я очутился в хитроумно придуманной ловушке, из которой было очень сложно выбраться. Как же мне получить копию моего настоящего свидетельства о рождении из Шлоссберга? Скорее всего, местное бюро записей актов гражданского состояния со всеми своими архивами было уничтожено в конце войны. В 1945 году, когда я в последний раз был в Восточной Пруссии, то застал деревню Фихтенхоэ лежащей в развалинах. (Тогда я еще не знал, что Рихард Шиллер, бургомистр Фихтенхоэ, спас все документы, которые в настоящее время хранятся у его сына Георга в Бремене.)

Со мной встретился офицер КГБ Шевцов. Меня собирались допросить в Иркутске, в комендатуре генерал-полковника Мирошниченко. Они хотели узнать обстоятельства событий в Ястжебце 15 ноября 1944 года. Их особенно интересовали мои жертвы под номерами 89–92. Когда Шевцов отвел меня к Мирошниченко, там начался переполох. Все захотели посмотреть на пресловутого нацистского снайпера, который безнаказанно и незаметно несколько лет прожил под носом у советских военных властей и был осужден судом военного трибунала за военные преступления. Меня могли много раз убить на фронте, но я оказывался удачливее, быстрее и точнее своих противников. Что касается того случая, который интересовал Мирошниченко, то меня не стали вызывать в качестве свидетеля. В отношении меня у генерал-полковника были другие планы, потому что теперь я был гражданином СССР. Он хотел, чтобы я стал шпионить для русских. Вернувшись в Западную Германию, я мог бы получить офицерское звание и начать службу в рядах бундесвера. Ценой шпионских заданий мне давали возможность «искупить мою вину».

Я решительно отказался, заявив, что никогда не предам своих боевых товарищей, отдавших жизнь за Германию. Мой собеседник заявил, что в таком случае я могу навсегда отказаться от надежды увидеть мою родную страну еще раз. У меня не было права на настоящую жизнь: мне разрешали лишь искупить вину рабским трудом на благо чужой для меня страны. Меня ждала вечная ссылка в Сибири под неустанным надзором КГБ. Я буду вынужден до конца жизни подчиняться всем их распоряжениям. Мне было сказано: «Жаль. Вы еще пожалеете, что остались в живых. Мы многим даем разрешение на выезд из Советского Союза, но вы никогда не получите такого разрешения!» Я ответил, что мне хорошо и здесь и я доволен тем, что зарабатываю своим честным трудом. Я видел папки с документами, которые они нашли в трофейных немецких архивах. Сотрудники КГБ проделали большую работу. Мне пришлось подписать документ, в котором я соглашался не разглашать подробностей своей биографии и обязался не принимать участия в антисоветской деятельности. После этого меня отпустили. Я ушел со смешанными чувствами. Мне было страшно и неприятно думать о том, что эти свиньи до конца моих дней будут следить за мной, и негодовал из-за того, что лишился права вернуться в родную страну. Тем не менее я был горд тем, что у меня хватило мужества отказаться от предложения КГБ и не стать предателем Германии и советским шпионом.

Я вернулся в Жигалово, повидавшись в Иркутске с Тони и Витаутасом, который все еще находился в областной больнице. Был октябрь 1956 года. Вскоре вернулась Тони, оставив сына в больнице. Теперь он был под присмотром своей сестры Гражины, которая работала там медсестрой-практиканткой. 1 ноября я снова начал заготавливать дрова в тайге. За одну неделю, утопая по пояс в снегу, я заготовил шесть кубометров лесоматериалов.

Еще живя в Рудовке, я несколько раз писал письма в Восточную Германию, где, как я полагал, в Нидердорфе близ Хемница жила моя сестра Ида. После того как ее муж вернулся домой из русского плена, она переехала в Дортмунд и так и не получила моих писем. Моя племянница – ее дочь Ирмгард – случайно оказалась в Нидердорфе, где ей передали мои письма. Это было первое известие, которое они получили обо мне за последние десять лет. Я получил ответ и сообщение о том, что мать умерла в 1949 году.

Я написал также Эрике Ленц и получил от нее письмо. Еще одно письмо я отправил по старому адресу в Чикаго, где жила моя бабушка по отцовской линии. В последний раз она приезжала в Германию в 1929 году, чтобы повидаться с сыном. Она происходила из простой семьи, и мой отец появился на свет в результате ее любовной связи с аристократом. В ту последнюю встречу она передала моему отцу кое-какие документы, золотые часы с выгравированным на крышке геральдическими щитом и перстень– печатку с таким же гербом. Отец бросил их со злости в огонь. Бабушка заплакала, а он закричал: «Лучше бы умертвили меня при рождении, чем позволили прожить такую жизнь. Я не получил никакого образования и на всю жизнь остался неграмотным. Вместо подписи я умею лишь поставить три креста!» Сегодня я хорошо понимаю его боль. Он вырос в крайне неблагоприятных жизненных условиях и всю жизнь страдал. Мое письмо его матери, моей бабушке, вернулось обратно с пометкой «адресат скончался».

Под землей: Шеренков, 1957–1977 годы

Через четыре месяца мы получили разрешение поселиться в доме на окраине Иркутска. Поскольку Тони все еще считалась ссыльной и стояла на учете у коменданта, в конце марта 1957 года мы поселились в Шеренкове, в 125 километрах от Иркутска[23]. 1 апреля 1957 года я начал работать на угольной шахте. Угольный район, в котором она находилась, назывался Шерембасс. Здесь было более тридцати заброшенных шахт. Вся Восточная Сибирь снабжалась добываемым в этих местах углем. Город был скверным, малопригодным для нормальной жизни местом. Здания в нем отапливались углем. Когда зимой температура опускалась до минус сорока градусов, над Шеренковом повисал плотный туман и становилось трудно дышать. Здесь обитало множество уголовников самых разных национальностей, большая их часть отбыла наказание в лагерях, но по-прежнему находились в Сибири в ссылке, например татары. Поволжским немцам было также запрещено возвращаться домой, поскольку у них больше не было дома. Многие шахтеры в прошлом служили в Красной армии, но попали в плен к немцам и были позднее «освобождены» советскими войсками. Они сменили немецкие лагеря для военнопленных на кое-что похуже – царство красного террора, в котором их считали изменниками родины за то, что они сложили оружие. Лишенные всех гражданских прав, они лишились возможности вернуться к своим семьям и навсегда остались в ссылке вдали от родных мест.

Я стал шахтером на угольной шахте и был принят на должность подсобного рабочего. До этого я знал лишь тайгу и никогда не был на шахте. Работать шахтером в России – опасное ремесло. Каждый раз отправляясь на смену, я прощался с Антониной так, будто вижусь с ней в последний раз, потому что не было никакой гарантии вернуться обратно живым и здоровым. Обрушение забоя могло произойти в любой день, и шахтер в любую минуту серьезно рисковал жизнью. Обвал мог раздавить его, но даже если бы он остался жив, то никогда не смог бы выбраться на поверхность. За мои четырнадцать лет работы под землей мне неоднократно удавалось избегать подобной опасности, и каждый раз я вспоминал Шевцова, назвавшего меня счастливчиком. Действительно, судьба часто была ко мне благосклонна.

Шахты были крайне опасным местом, потому что в пустых туннелях было огромное давление верхних пород. Над каждым квадратным метром подземной поверхности нависала огромная масса в две тысячи тонн. Подпорки не всегда выдерживали этот огромный вес, в таких случаях своды обрушивались, погребая заживо оказавшихся в забое шахтеров. Мы постоянно следили за поведением крыс. Если они бросались в бегство, то было лучше как можно скорее следовать за ними. Меня всегда удивляло то, что шахта сильно напоминала подземный город. Туннели нередко достигали в длину десяти километров и имели множество ответвлений, то есть в шахте были своего рода подземные улицы и переулки. Все галереи шахты сходились к центру, где вагонетки поднимались и их содержимое высыпалось на ленту транспортера. Эта работа продолжалась день и ночь. Прежде чем приступить к работе, мы прошли десятидневную подготовку. Пласт состоял из 30-сантиметрового слоя угля, 5-сантиметрового слоя твердой породы, затем 50-сантиметрового слоя угля и слоя белого песка шириной 5–15 сантиметров. Наш индивидуальный забой имел два с половиной метра в длину и мог содержать пласт в 40–80 сантиметров. Работать было крайне неудобно, потому что приходилось все время находиться в согнутом состоянии и стоять на коленях. Сверху постоянно капала вода. После восьмичасовой смены ты промокал насквозь, несмотря на спецодежду и рукавицы.

Пласты, в которых я начинал работать, достигали 700 метров в длину. В них привозили крепежный материал, и когда пласт истощался, галерею подпирали подпорками, чтобы можно было начать новый цикл.

В Шерембассе уголь был лучшего качества по сравнению с антрацитом украинского Донбасса. Поскольку я был абсолютным новичком в шахтерском деле, то мне все приходилось познавать в первый раз. Работать было трудно, и сначала, вернувшись домой со смены, я порой засыпал за обеденным столом с ложкой в руках. Однако я был молод и силен и постепенно привык к горняцкому труду. Я не забыл слов генерал-полковника Мирошниченко, пообещавшего, что в случае моего отказа сотрудничать с КГБ я горько пожалею об этом. Но я предпочитал тяжелую работу в самом опасном и трудном месте судьбе изменника, предавшего тех, кто погиб за мою родную Германию.

Преступные элементы, о которых я упоминал выше, держали город и его обитателей в состоянии неизбывного страха. Кражи, убийства, ограбления стали привычным явлением. Милиция была бессильна противостоять разгулу преступности и сохраняла лишь видимость порядка. С наступлением темноты практически никто не осмеливался выходить на улицу. Все были смертельно запуганы. Дом можно было надолго покинуть только в том случае, если окна были забраны решетками. Если на кого-то нападали на улице, то звать на помощь было бессмысленно, потому что на зов несчастного все равно никто не откликнулся бы. Если кто-то становился свидетелем разбойного нападения, то старался не попасться на глаза грабителям, опасаясь мести преступников. Были нередки случаи, когда хорошо одетых людей, возвращавшихся из кино, подкарауливали в каком-нибудь темном месте и избивали до потери сознания, а затем раздевали догола. Очнувшись, бедолаги замечали, что остались в одних носках, и были вынуждены в таком виде бежать домой иногда при температуре минус сорок градусов.

Основную массу преступников составляли бывшие красноармейцы, осужденные за грабежи и мародерство в оккупационных зонах советской армии в странах Восточной Европы. Их нисколько не интересовала работа, они предпочитали вести преступный образ жизни. Их называли «паразитами», потому что в исправительно-трудовых лагерях они существовали за счет других людей, более слабых. Лагерная администрация не особенно препятствовала им и фактически попустительствовала уголовным порядкам. Отбираемыми у более слабых заключенных вещами уголовники частично делились с лагерными охранниками. Главным в жизни лагерей было безжалостное попирание всех человеческих норм и прав. При передвижении колонн заключенным следовало помнить о приказе: «Шаг влево, шаг вправо из строя приравнивается к побегу. Охрана стреляет без предупреждения». Охранники иногда заранее объявляли, что кто-то из заключенных сегодня будет расстрелян. Так они проводили своеобразную выбраковку. Все делалось для того, чтобы запугать людей, лишить их воли к сопротивлению. Кроме охраны, заключенных нещадно терроризировали уголовники, которые особенно жестоко обходились с «политическими», осужденными за антисоветскую деятельность.

После освобождения из лагерей уголовники объединялись в банды и занимались грабежами и убийствами. Они нередко смыкались с профессиональными преступными группировками вроде банды «Черная кошка». Иногда, при дележе территории, между ними происходили разногласия, приводившие к драматическим, кровавым последствиям. Уголовники по сути своей были кровожадными дикими животными, и их жизнь заканчивалась порой самым диким и зверским образом. Львиная доля награбленного отдавалась «паханам», криминальным авторитетам, остальное тратилось на водку и проигрывалось в карты. Часто в карточной игре на кон ставилась человеческая жизнь – проигравший должен был убить любого невинного гражданина, первого встречного. Таковы были неписаные правила преступной жизни.

Как-то вечером Тони отправила меня в продуктовый магазин, где я встал в самый конец длинной очереди. За мной сразу же выстроились другие люди. Затем подошли два человека и спросили, кто последний. Последней в очереди оказалась какая-то девушка. Один из этих двоих сказал: «Извини, но я сегодня проиграл в карты твою жизнь», – и с этими словами ударил ее ножом. Я стоял в считаных метрах от того места, где это случилось. Началась паника. Убийцы беспрепятственно скрылись. Да и кто стал бы преследовать их, рискуя собственной жизнью?

Однажды нам на шахте выдали зарплату поздно вечером. Была зима, и стемнело очень рано. Я стоял в очереди к окошку кассы. Когда я получил деньги, то почувствовал у себя за спиной чье-то присутствие. Я отправился домой и часть пути проделал вместе с коллегами, но мне нужно было идти дальше других. Мне предстояло пройти через ворота, ведущие к казармам. Перед воротами я заметил, что следом за мной идут два незнакомых человека. Впереди я увидел еще двоих, по всей видимости, пьяных. Я решил не вступать с ними в разговор и пропустить их. Неожиданно пьяницы перестали покачиваться, выпрямились и набросились на меня. Они были трезвы и просто хотели усыпить мою бдительность. Двое других стали заходить мне за спину. Я был один и знал, что никто не придет мне на помощь. Стало ясно, что они хотят отобрать у меня зарплату. Я был молодым, физически сильным мужчиной. В следующее мгновение я нанес бандиту сильный удар в лицо, выбив ему передние зубы. Один из налетчиков выхватил нож и потребовал у меня деньги. Второй набросился на меня с железным прутом, но я ловко увернулся и ударил его в лицо ногой, одетой в ботинок со стальными подковами. Он полетел на землю. Третий навел на меня пистолет «вальтер», но тот дал осечку, и я сбил его с ног. Четвертого я ударил в лицо с такой силой, что тот полетел на снег и затих. Все четверо лежали на земле. Схватка закончилась моей победой. Я подобрал пистолет, два ножа, железный прут и пошел дальше своей дорогой. У ворот меня встретили четыре сообщника нападавших, которые наблюдали за происходящим. Я убедился в том, что пистолет заряжен, взвел курок и ринулся к бандитам. Я решил, что застрелю их всех, однако громилы бросились наутек, заметив, что я умело обращаюсь с оружием и готов нажать на спусковой крючок.

Антонина с тревогой ждала моего возвращения домой, зная, что сегодня день получки. Когда я рассказал ей о том, что со мной случилось, она пришла в ужас. Она долго плакала, полагая, что бандиты будут мстить и непременно убьют меня.

На следующий день я отправился в милицию, где подробно изложил произошедшее и сдал отобранное у бандитов оружие. Капитан милиции посоветовал мне быть осторожнее: моя жизнь в опасности, преступники постараются убить меня при первой же возможности, чтобы отомстить за свое поражение. Я спросил, будут ли меня судить, если, обороняясь, я убью кого-нибудь из бандитов. Капитан ответил: «Если убьете одного, действуйте и дальше в том же духе!» Я понял его так, что не попаду под суд, если стану защищать свою жизнь.

Над моей жизнью нависла смертельная опасность. Когда я буду работать во вторую смену и в три часа ночи пойду домой, бандиты непременно подкараулят меня. У меня появилось дурное предчувствие. Тони часто плакала и советовала мне не торопиться домой, а подождать на шахте наступления дня. В первую ночь я так и сделал, но, испытывая огромную усталость, прождал всего час и в четыре утра пошел домой. Все восемь ждали меня у проходной. Я смело шагнул им навстречу. Бандиты расступились. Один из них сказал: «Ты смелый парень. Мы тебя знаем. Можешь не бояться нас». Они дали мне «воровское слово чести», пообещав больше не трогать, и отпустили. Все годы, пока я работал на шахте, меня больше никто ни разу не тронул, даже когда я проходил рядом с уголовниками.

Постепенно я привык к работе в шахте и связанными с нею опасностями. Несчастные случаи в забоях происходили часто, практически каждый день. Когда завывала сирена и в шахту устремлялась запасная смена, все понимали, что что-то случилось, скорее всего, обрушение туннеля. Жены бросались на шахту, желая узнать, живы ли их мужья. За четырнадцать лет работы шахтером, вплоть до 1 июня 1971 года, на моем участке погибло не менее двадцати восьми человек.

Наша бригада была многонациональной: русские, украинцы, немцы, татары, азербайджанцы и один цыган из Молдавии. Бригадиром подсобников, отвечавших за подвозку крепежного материала, был литовец по фамилии Кюселюс. Он договорился с начальством, и меня приняли в его бригаду. В войну на подсобной работе в шахте было занято немало женщин. Уголь имел огромную важность, поскольку транспортная система Восточной Сибири зависела от угля, которым топили топки паровозные локомотивы. Шахтеров в годы войны не брали на фронт, а оставляли в тылу, давая так называемую бронь. Работать им приходилось по 12 часов в смену. В каждом аварийном выходе из шахты имелось двенадцать лестниц, и все они закрывались железными воротами, чтобы шахтеры не могли прогуливать работу. Подниматься на поверхность по окончании смены разрешалось только тем, у кого была справка, удостоверявшая выполнение дневной нормы. Это была тяжелая работа в трудных условиях и при плохом питании. Вся приличная еда отправлялась на фронт, боевым частям, сражавшимся на передовой. Недовольных условиями труда вызывали в кабинет главного инженера и в присутствии парторга и директора шахты избивали резиновыми дубинками. Протестов, как правило, после этого не возникало – либо избиение дубинками, либо отправка на фронт.

Бруно Сюткус во время ссылки в Восточной Сибири, 1960 год

Подпорки для укрепления потолка в туннеле имели в длину не менее 25 сантиметров. Древесина, из которой они делались, была лишь наполовину сухой. Их выгружали со специальных вагонеток в приемном туннеле. Поскольку с потолка постоянно капала вода, дерево набухало и делалось тяжелым. Для того чтобы вырубить 800 тонн угля, бревен для подпорок требовалось столько, что можно было бы построить сибирскую избу на восемь комнат. Чем глубже залегал уголь, тем больше было давление на подпорки. Песчаник мягче других горных пород, и столбы плохо поддерживали потолок. Работа по установке крепежного материала была ответственной, тяжелой и опасной. Очень часто обрушений избежать не удавалось. Заваливало туннели, гибли люди.

Мы устанавливали подпорки во всех туннелях пласта. Когда мы заканчивали работу, вода все так же капала с потолка. Опоры не выдерживали огромного веса сводов, растрескивались, ломались, вгрызались в песчаник. Мы старались изо всех сил не допустить обрушений и завалов, но они происходили с завидной регулярностью. Мы нередко видели, как из туннелей стремительно убегают крысы, заранее чувствуя беду. Самым разумным было, заметив это, бежать следом за ними, чтобы не оказаться под завалом. Однажды я потерял сознание в забое, но, на мое счастье, подпорки выдержали обрушившуюся глыбу песчаника. Меня прижало к стенке галереи и завалило камнями. Двигаться я не мог, как не мог и самостоятельно выбраться из-под завала. Вскоре я почувствовал нехватку кислорода. Я заставил себя лежать тихо и не поддаваться панике. Затем услышал, как в моем направлении двигается спасательная команда. Я позвал на помощь только тогда, когда они подошли достаточно близко ко мне. Спасатели услышали мой голос и стали пробиваться ко мне. Я снова потерял сознание и лишь по счастливой случайности не задохнулся. Меня выкопали живым и невредимым и вынесли на поверхность. Четверо моих коллег погибли. Врач сделал мне искусственное дыхание, и мое сердце заработало снова. Сознание вернулось ко мне чуть позже.

Когда завыли сирены и команда спасателей поспешила в шахту № 3, все поняли, что произошел очередной обвал. Прибежали и шахтерские жены, напряженно ожидавшие известий о своих мужьях. Прибежала и заплаканная Тони. Когда ей сказали, что меня нашли живым и откопали, она успокоилась. Меня отвезли в больницу, из которой выписали уже на следующий день.

Все мои прошения на выезд из СССР регулярно отклонялись, и я был вынужден оставаться в коммунистическом «раю». Таким образом, мне не разрешали уехать из Советского Союза и вернуться в Германию. Пришлось и дальше оставаться в Шеренкове. Я по-прежнему работал шахтером, потому что заработать такие деньги, как на шахте, я больше нигде не мог. Мой сын все еще находился в туберкулезном диспансере в Иркутске. Ему исполнилось шесть лет, и он оставался в том же гипсовом корсете. Мы с Тони старались как можно чаще навещать его.

Бригада угольной шахты, в которой работал Сюткус. Бруно Сюткус во втором ряду в центре

Многие рабочие, трудившиеся на шахте, прошли исправительно-трудовые лагеря, но после них оказались в ссылке. Им не разрешали вернуться домой. Советские солдаты, сдавшиеся в плен к немцам, считались предателями родины и были осуждены на бессрочное поселение в Сибири. С большевистской точки зрения они не должны были попасть в плен, считалось, что им следовало застрелиться, но не поднимать руки вверх перед врагом. Таким образом, на кровавом счету Сталина были миллионы жизней русских людей.

В годы войны заключенных отправляли из лагерей на фронт, в штрафные батальоны, в которых царили жестокие порядки. Штрафников гнали на самые опасные участки передовой, чтобы проверить силу немецкой обороны. Большая их часть гибла под огнем немецких пулеметов. В бой их гнали особые отряды НКВД, руководимые офицерами и комиссарами, которые стреляли бывшим заключенным в спину, если те проявляли нежелание идти под вражеские пули. Выбора у них не было – им предстояло погибнуть либо от рук немцев, либо своих соотечественников. В советской политической системе человеческая жизнь не имела никакой ценности.

На шахте все мы, простые шахтеры, были равны. Никакого значения не имела национальность или происхождение или причина высылки в Сибирь. О человеке судили лишь по тому, какой он работник и товарищ. Мы ежечасно смотрели в лицо смерти. Меня шахтеры уважали и называли на русский лад по имени и отчеству – «Борис Антонович».

Государство безжалостно и беззастенчиво эксплуатировало советских шахтеров. За свой каторжный труд они получали столько, что хватало лишь на скудное пропитание. Честно заработанное ими доставалось другим, тем, кто паразитировал на их труде. Коммунистическая партия и ее функционеры активно обирали всех тех, кто работал много и тяжело. На заводах и других промышленных предприятиях, разбросанных по всему Советскому Союзу, партийные организации контролировали буквально все, действуя по указке Центрального Комитета КПСС. Грандиозные пятилетние планы развития советской экономики достигались за счет рабского труда заключенных ГУЛАГа и являлись результатом тяжких страданий и нищеты простого народа. По сути дела, вся страна была гигантским концентрационным лагерем, от власти которого народы СССР надеялись когда-нибудь освободиться.

Я работал на угольном пласте. Погода снаружи была влажной, с потолка беспрестанно капало, как будто под землей шел дождь. Мы постоянно промокали до нитки. В галереях было полно воды, в которой плавали подпорки. Система вентиляции аварийных выходов закачивала внутрь холодный воздух, отчего на стенах забоя постоянно нарастал слой льда. Нам пришлось покинуть шахту и бежать три километра по туннелю, потому что под землей температура воздуха опустилась до минус сорока градусов. Мы поднялись наверх и были вынуждены ждать 10–15 минут, чтобы спецодежда и резиновые сапоги немного оттаяли и можно было раздеться и разуться. Только после этого нам удалось принять горячий душ и немного согреться. В результате я серьезно заболел. В носовых пазухах образовался гной, который долго не выходил наружу. Меня поместили в больницу, где хирург толстым шприцем откачал гной и впрыснул мед. Я испытал огромное облегчение. Хирург прекрасно говорил по-немецки и был очень заботлив.

Сюткус в годы вынужденной ссылки, где он работал на шахте с 1957 по 1971 год

На нашей шахте № 3 работало 1300 человек, из которых только одна тысяча непосредственно добывала уголь. Остальные триста относились к управленцам, тесно связанным с бюро коммунистической партии. Была на шахте и комсомольская организация, которую возглавлял освобожденный секретарь – молодой бюрократ, который получал зарплату, фактически ничего не делая. Глава партийной организации шахты получал зарплату в размере 90 процентов от зарплаты директора шахты. Профсоюзный лидер – в размере 80 процентов от директорской зарплаты, главный комсомолец – 70 процентов. Никто из этих людей не делал ничего полезного для шахты. Они получали приличные деньги за то, что рисовали плакаты с коммунистическими лозунгами.

Члены партии каждый месяц платят взносы в размере трех процентов своей зарплаты. Все беспартийные – профсоюзные взносы, это один процент от зарплаты. Вот так обирали рабочих на советских предприятиях. В СССР каждый трудящийся был обязан состоять в профессиональном союзе. Профсоюзы занимались вопросами отдыха трудящихся и иногда отправляли рабочих по льготным путевкам в санатории, если им требовалось лечение. Члены профсоюза имели право обсуждать с администрацией предприятий различные производственные проблемы, в число которых, однако, не входило составление петиций, отстаивающих права человека.

Все конторы были полны технического персонала – инженеров всевозможных подразделений и должностей. Считалось, что у них так много работы, что они не успевают ее делать. На самом деле это были обычные бюрократы-бездельники, которые протирали штаны в своих кабинетах и сидели на шее у трудового народа. Все эти бюрократы были членами коммунистической партии, которые часто выполняли тайные задания своей всемогущей организации. Секретарь партбюро тщательно прорабатывал и регламентировал все мельчайшие детали деятельности своих подопечных. Перед проведением открытых партийных собраний заранее согласовывались ответы на все вопросы, которые могут быть заданы в ходе их проведения. Заранее готовились списки выступающих, заранее было известно, о чем они будут говорить. Такова была «советская демократия в действии», фактически затыкавшая рот несогласным и нагло обманывавшая легковерных.

Я добиваюсь выездной визы

Я вступил в переписку с моей сестрой Идой, жившей в Дортмунде, и бывшей медсестрой Красного Креста Эрикой Ленц, у них сохранились кое-какие мои документы и военные награды. В 1958 году, через год, после того как я начал работать на шахте, мне дали первый за мою жизнь в Советском Союзе отпуск продолжительностью 24 дня. Я отправился в Литву, чтобы повидаться с отцом. Кроме того, мне нужно было забрать документы, связанные с моей службой в Вермахте, которые мать сумела сохранить. Она до конца своих дней верила, что когда-нибудь настанет день, когда я смогу ими воспользоваться. В те годы хранить такие вещи дома было небезопасно, и мне пришлось вложить документы в бутылку, герметично закупорить ее и закопать в землю в тайном месте. Я намеревался когда-нибудь выкопать ее и каким-нибудь образом переправить эти документы в посольство ФРГ в Москве.

Я поступил следующим образом. В декабре 1958 года я поехал поездом в Москву, где встретился с сотрудником западногерманского посольства господином Боком, которому передал мои военные документы. Меня угостили чаем, и одна дама поинтересовалась, холодно ли в Сибири. Я ответил ей, что мне становится еще холоднее при мысли о том, что скоро буду вынужден туда вернуться. Она заверила меня, что посольские работники сделают все возможное для того, что предоставить мне и моей семье въездную визу в Германию. Господин Бок спросил у меня, не болен ли я, потому что выгляжу очень бледным. Я ответил: «Станешь тут бледным, когда знаешь, что тебе придется возвращаться в Восточную Сибирь, где не знаешь, вернешься ли живым после рабочей смены в шахте!» Мой собеседник пообещал сделать для меня все, что в его силах. «Вы – немецкий гражданин, и никто не имеет права задерживать вас и заставлять жить там, где вы не желаете. Мы отправим ноту в советский МИД и потребуем вашего отъезда на родину!» Я не слишком поверил в его слова. Господин Бок дал мне новый костюм, свитер, ботинки и тридцать рублей. Он сказал, что я могу переодеться в посольстве, и посоветовал не брать вещей с собой, потому что когда я выйду, то меня обязательно обыщут. Я был беден и согласился принять подарки и последовал его совету. После того как сотрудница проводила меня до выхода и поцеловала на прощание, я, наконец, заставил себя выйти из посольства ФРГ.

Не успел я сделать и ста шагов, как меня остановили сотрудники советской госбезопасности, показавшие свои служебные удостоверения. Они отвели меня в отделение милиции, где подвергли обыску. Там они переписали номера рублевых банкнот, коротко допросили меня и отпустили. Когда я вернулся в Шеренков, меня вызвали к полковнику Дергачу, который также допросил меня. Он пожелал узнать, с кем из сотрудников западногерманского посольства я встречался и о чем с ними разговаривал. Я ответил, что они хотели узнать о месте моего рождения, спрашивали, являюсь ли я немцем по национальности, в каких частях Вермахта служил, в каких боях принимал участие и как оказался в Сибири. Полковник полюбопытствовал, зачем мне дали тридцать рублей. Я ответил, что, скорее всего, мне дали деньги на еду. После этого он отпустил меня, и я отправился на работу. Теперь я ждал, нетерпеливо считая дни до того счастливого момента, когда смогу вернуться в родную Германию. Тогда я не знал, что ждать мне придется целых 32 года!

В моих дневниках я подробно описал эти ожидания. Тони предупреждала меня, что если эти записи найдут, то меня ждут серьезные неприятности. Посольство ФРГ прислало официальное подтверждение того, что я родился в Танненвальде / Шлоссберге в Восточной Пруссии, а не в Литве. По моей просьбе мне прислали список членов семьи, в которой я родился. Посольство также отправило ноту в МИД СССР, попросив принять меры, гарантирующие мой выезд и выезд моей семьи из Советского Союза. Мне порекомендовали подать соответствующие документы для получения визы, что я и сделал.

Советские власти всегда находили причины для отклонения моих заявлений. На этот раз у меня потребовали старое немецкое удостоверение личности или свидетельство, выданное мне в Фихтенхоэ, городе, которого уже больше не существовало. Я не смог представить такое свидетельство или оригинал свидетельства о рождении. Я получил лишь письмо, в котором сообщалось, что в Центральном архиве Берлина не сохранилось никаких документов из бюро записи актов гражданского состояния в Шилльфельде, поскольку все они были уничтожены в конце войны.

МИД ФРГ проявил интерес к моему делу, и поэтому я не оставлял надежды на лучшее будущее. Майор КГБ Сечко не раз говорил мне, что я напрасно трачу время, подавая документы на выезд из Советского Союза. «Даже если немцы отправят сотню нот, ты все равно останешься в наших руках. Это мы решаем, кому можно уехать, а кому нет!»

Незадолго до смерти отец просил похоронить его рядом с моей матерью. Я обещал, что выполню его последнюю волю. Вскоре я получил телеграмму, в которой сообщалось, что 6 марта 1960 года он скончался. Я попросил у начальства отпуск, и мне его дали. Без такого разрешения я не имел права покинуть Шеренков.

Бруно Сюткус в Лекечае (Литва) у могилы отца, умершего в 1960 году

Отца похоронили на кладбище в Лекечае. Там же находилась и могила моей матери, умершей 1 января 1949 года. Я забрал в Лекечае четыре тетради дневников, в которых описал события в Восточной Пруссии, надеясь переправить их в посольство ФРГ для того, чтобы ускорить получение визы. В поезде, направлявшемся в Москву, я беспечно оставил их в моем чемодане и вышел в туалет. Когда я вернулся, то понял, что соглядатаи КГБ обыскали мои вещи и забрали дневники. Никто в вагоне «не видел», как это произошло. Меня раздосадовала потеря дневников, и я корил себя за то, что не послушался Тони. КГБ было известно о том, что я интересуюсь историями жизни заключенных и ссыльных, главным образом немцев, служивших в войсках СС. Не знаю, кто доносил на меня и были ли вообще доносчики в моем окружении. Предполагаю, что кто-нибудь мог видеть через окно моего дома, что я пишу что-то в тетради. Теперь все мои труды пропали.

В Москве я вышел на Белорусском вокзале. Мне предстояло убить восемь часов до отъезда вильнюсского поезда, который должен был отвезти меня в Литву. Я решил зайти в посольство ФРГ. У меня был с собой небольшой чемодан. Замок на нем был сломан, и его отказывались принять в камеру хранения. На Большой Грузинской улице возле меня остановился автомобиль, из которого вылезли два незнакомых человека. «Гражданин, вы украли у женщины чемодан на Белорусском вокзале! Пройдемте с нами! Садитесь в машину, и отправимся в участок!» Когда я отказался, они показали мне свои удостоверения. Это были полковник и майор КГБ. Вскоре меня отвезли в штаб-квартиру этой зловещей организации. Внутри, в коридорных нишах, стояли солдаты в белых перчатках и с автоматами Калашникова. Меня отвели в комнату для допросов.

– Куда вы направлялись?

– В посольство Федеративной Республики Германии.

– Вы договорились там с кем-то конкретно встретиться?

– Нет.

– Зачем вам туда нужно?

– Я хотел узнать, когда мне смогут дать визу в ФРГ.

– Вы знаете, что вы гражданин Советского Союза?

– Я не умею читать по-русски. Я немец.

Открылась боковая дверь, и в комнату вошел председатель КГБ СССР Андропов. Допрашивавшие меня офицеры тут же вытянулись по стойке «смирно». Они доложили своему главному начальнику о ходе допроса, и тот велел им выйти. Мы остались одни.

– Вы должны гордиться тем, что являетесь гражданином Советского Союза.

Я ответил, что не разделяю его чувства, потому что родина – это то место, где ты родился и вырос. Вовсе не обязательно гордиться гражданством страны, в которой тебе приходится жить по воле судьбы. Андропов спросил, какие военные награды у меня есть. Я ответил ему и в свою очередь задал вопрос:

– За что ваши солдаты на фронте получали ордена и медали?

– За мужество, проявленное при защите своей родины.

– Меня воспитали в любви к Германии, и, если бы потребовалось, я был готов отдать за нее жизнь.

– Вас не мучают угрызения совести за то, что вы убили так много русских солдат и офицеров?

– Нет. Я воевал с вооруженным противником. Там, на фронте, вы ни за что не взяли бы меня живым. Последнюю пулю я всегда приберегал для себя.

Андропов заинтересовался моими способностями. Я рассказал ему, что вырос в Германии, на границе с Литвой, и часто переходил ее, оставаясь не замеченным пограничниками и на той, и на другой стороне.

Мой собеседник сообщил, что у него есть для меня предложение. Я могу уехать из Сибири, получить 25 тысяч рублей и поселиться в любом месте в СССР, даже в Москве или Вильнюсе, если пожелаю. За это я должен выступить перед иностранными журналистами и заявить, что добровольно остаюсь в Советском Союзе и не хочу возвращаться в Германию. Я сразу отказался, сказав, что не продаюсь. На эти слова Андропов дал стандартный ответ – у меня нет права на жизнь и меня следует расстрелять или отправить в лагерь за то, что я убил так много русских людей. Он поинтересовался точным числом. Я ответил, что на войне выживает тот, кому везет больше других, и что я стрелял более метко, чем те, кто выпускал пули в меня. Затем я спросил, почему мне не разрешают уехать из Советского Союза.

– Вы стали известной личностью, – ответил Андропов. – Вы долго прожили в нашей стране. Мы не можем выпустить вас, потому что вы многое здесь видели и общались с большим количеством людей. Вас могут использовать в целях антисоветской пропаганды, приглашая выступать на радио или телевидение.

Он также предупредил меня, что в Германии есть его сотрудники, способные ликвидировать меня по его приказу. Даже там я не смогу чувствовать себя в полной безопасности. Восточногерманская полиция и разведка будут постоянно следить за мной. В Западной Германии ко мне отнесутся недоверчиво, потому что я долго жил в СССР и проникся советской идеологией. Так что мне не стоит питать никаких иллюзий относительно выезда. В заключение Андропов порекомендовал мне не заходить в посольство ФРГ по возвращении из Литвы. Он встал, пожал мне руку и в заключение сказал, что я хороший рабочий и цельная честная личность. После этого меня выпустили из здания КГБ. К моему великому удивлению, меня довезли на машине до Белорусского вокзала, где я сел на поезд, следовавший в Литву. Я был готов к худшему – аресту и заключению в Бутырскую тюрьму.

В Вильнюсе я встретился со старшим сыном Тони и на следующий день отправился в Каунас. Я заметил за собой слежку, но меня больше не стали задерживать. Поскольку со дня похорон отца прошло более недели, мне пришлось обратиться в Лекечае к властям, чтобы мне разрешили перезахоронить его рядом с моей матерью. Так я выполнил последнюю волю отца.

В сарае одного дома я выкопал спрятанные много лет назад документы и извлек из тайника 8 тысяч рейхсмарок. Эти деньги давно обесценились, но я забрал их, чтобы Витаутас мог с ними играть. Мои родители долго копили деньги, надеясь когда-нибудь купить небольшую ферму, однако война нарушила все их планы и мечты.

Вернувшись домой, к Антонине, я продолжил работу на шахте. Рано утром 1 июня 1967 года по пути на работу я едва не попал под грузовую машину. Мне удалось выскользнуть из-под ее колес, но я упал и сильно ударился. Я чудом избежал смерти. Возле меня остановилась другая машина, которая отвезла меня в больницу. Мне по-прежнему отказывали в праве отъезда на историческую родину.

Я выпущен из ссылки, но не из Советского Союза

В 1969 году официально закончился срок ссылки Антонины. Она получила право вернуться в Литву и уехала в Вильнюс к старшему сыну. Ее отпустили, после того как она написала отказ от индивидуальной собственности – нашего дома. Я остался в Восточной Сибири один. В 1970 году я приехал к ней в столицу Литвы и подал документы на переселение в эту республику. Мне сказали, что для этого я должен официально зарегистрировать брак с ней. После 24 лет совместной жизни мы, наконец, поженились. Регистрация состоялась 18 августа 1970 года. Благодаря этому наш сын Витаутас, учившийся в одном из вильнюсских вузов, стал носить мою фамилию. Несмотря на брак с Антониной, прописаться в Литве мне не удалось, и я был вынужден вернуться в Шеренков. С тяжелым сердцем я оставил жену и сына. В отличие от 1949 года, когда я ехал на восток в вагоне для перевозки домашнего скота, теперь я сидел у окна пассажирского вагона и вспоминал 25 марта 1949 года, день высылки из Литвы, и тех несчастных людей, которых навсегда увозили из родного дома. Большая их часть умерла в жутких условиях в далекой Сибири.

Наконец в 1971 году, когда я все еще работал на угольной шахте, Тони получила в МВД разрешение, позволявшее мне переехать из Сибири в Литву. Проведя в Сибири 22 года, я покидал ее навсегда, чтобы воссоединиться с женой и сыном. В Вильнюсе мне долго не удавалось найти работу, КГБ продолжал следить за мной и моей семьей. Вскоре я устроился газоэлектросварщиком на завод железобетонных изделий. Спустя какое-то время меня сделали бригадиром. Я был на хорошем счету, потому что среди литовцев было много алкоголиков, и они плохо работали. 14 мая 1974 года мне исполнилось пятьдесят лет, и я начал оформлять себе шахтерскую пенсию.

В Литве я почувствовал ностальгию, мне очень хотелось увидеть родные места. Это чувство было необоримым, я желал во что бы то ни стало увидеть Фихтенхоэ. Я понимал, что там все стало по-новому и никаких признаков старой жизни не сохранилось. После войны советские власти превратили это место в военный полигон, где устраивали учения советской авиации, артиллерии и танков. Там, где раньше жили мирные крестьяне – Восточная Пруссия была житницей Третьего рейха и кормила миллионы немцев, – в 1974 году были лишь пустыри да развалины старых ферм. Фактически это была пустыня.

Чудом сохранившиеся в годы войны фермы и деревушки были превращены в цели для бомбометания советских военно– воздушных сил. Тони пыталась отговорить меня от этой поездки, опасаясь, что меня там арестуют. Что тогда она будет делать без меня? Тем не менее я настоял на своем. Я взял трехдневный отгул на работе и, перейдя мост в Кучирх Намместас, оказался на территории бывшей Восточной Пруссии. Пограничники проверили мои документы и разрешили мне следовать дальше.

Я оказался в том месте, где когда-то находился городок под названием Ширвиндт. Теперь его больше не было. Там, где когда-то стояла церковь, сейчас было ровное место, среди каменных обломков росла трава. Там стоял лишь бюст Ленина, а неподалеку меланхолично паслась корова. Местность выглядела так, будто на ней произошло какое-то стихийное бедствие. Дорога на Фихтенхоэ заросла кустарником и невысокими деревьями. Я встретил человека, когда-то работавшего на ферме в Фихтенхоэ до войны, мы с ним узнали друг друга. Он посоветовал мне сесть на автобус в литовском городе Туршеняе. Фихтенхоэ находился на противоположной стороне, на другом берегу Шешуппе. Мы вместе с моим старым знакомым вернулись обратно. Как я уже сказал, от Ширвиндта осталась лишь мощенная брусчаткой дорога, вдоль которой росли те же старые деревья, что и в дни моего детства. Дорога вела к мосту Намместас. До войны мы ходили сюда за покупками, наша семья и наши знакомые часто посещали проходившие в этом месте церковные праздники. Автобус отправлялся лишь утром, и поэтому я пошел пешком в Туршеняй, до которого было двенадцать километров. Дорога заняла два часа. Рядом неспешно несла свои воды Шешуппе. Уровень воды в реке был высок, чтобы попытаться вброд добраться до Фихтенхоэ. Пришлось дожидаться утра. В Туршеняе какая-то старая женщина узнала меня и пригласила переночевать у нее. На следующее утро ее сын отвел меня туда, где можно было перейти реку вброд. Течение было сильное, но вода там оказалась лишь по пояс. Я разделся, связал одежду в узел и, держа его над головой, перешел на тот берег, где оделся снова. Ко мне подошли какие-то русские солдаты и спросили, есть ли в Туршеняе водка. Затем они разделись и переправились на другой берег. Как выяснилось, эти солдаты служили в строительном батальоне, дислоцировавшемся вблизи бывшей фермы Арно Бремера. Я пошел дальше по берегу. Совсем недавно расцвели первые осенние цветы – фиалки и анемоны. Я нарвал букетик и спустился по склону туда, где раньше жили Моосбахи. Там тоже не осталось никаких следов прежней жизни. Шагая в направлении Фихтенхоэ, я обнаружил заброшенные поля. Это была настоящая пустыня, возникшая за годы правления советской власти. Там, где когда-то проходила тропинка, остались лишь елки. На берегу реки я заметил следы бывшего немецкого пулеметного гнезда. Лес давно пришел в запустение. От фермы Арно Бремера осталась лишь груда камней и яма на месте погреба. Все строения исчезли, от них остался лишь фундамент. Я нашел место, на котором когда-то стоял родительский дом. Теперь там валялась лишь груда битых кирпичей.

По пути в Фихтенхоэ я нарвал на кладбище букетик незабудок. Часть могил сохранилась, но многие могильные плиты были сдвинуты. Повсюду разрослись кусты и деревья. Я увидел несколько чудом сохранившихся крестов. Скоро отыскалась тропинка, ведущая к берегу Шешуппе и к тому месту, откуда открывался прекрасный вид на окружающую местность. Я как вор, крадучись, прошел по этим местам Восточной Пруссии – моей родины, – которая в 1974 году контролировалась советскими властями, а в начале 1990-х годов отошла к Польше. Я разделся, снова связал в узел одежду и, перейдя реку вброд, поднялся на литовский берег. Так закончилась моя поездка в родные края. То место, которое когда-то было моим домом, навсегда останется в моем сердце.

«Хозяин войны» – так называлась статья в номере литовской правительственной газеты «Lietuvos Aidas» от 6 мая 1996 года, рассказывавшая о Бруно Сюткусе

Я продолжал работать на заводе железобетонных изделий. Год шел за годом. Моя сестра Ида умерла в 1980-х годах в Дортмунде. Весной 1990 года я заболел, и врачи посоветовали мне бросить работу. Но без работы я не мог и, не желая надолго оставлять Антонину одну, перешел на скользящий график и ночные смены. У нас была трехкомнатная квартира. В 1991 году я получал пенсию в размере 500 рублей. Это был наш единственный источник дохода. Мой сын жил в Кедайняе, в 150 километрах от нас. У меня не оставалось иного выбора, как продолжать работать.

Настала новая эра. Эпоха большевизма в России закончилась. Границы пали, и я наконец обрел свободу. Меня реабилитировали. В 1991 году Литовский парламент провозгласил независимость республики. После того как с меня было снято коммунистическое проклятие, меня отыскали журналисты литовских газет. В газетах появились большие статьи о таинственном снайпере Вермахта, долго жившем в Литве.

В 2000 году журналисты все еще продолжали писать обо мне и моей службе на фронте. На меня обратила внимание новоиспеченная армия Литвы, и в Вильнюсе я нередко встречался с молодыми солдатами, которым прочитал немало лекций о ремесле снайпера. Меня также приглашали выступать перед курсантами Вильнюсской военной академии.

Восстановлено мое немецкое гражданство

Моя племянница Ирмгард, дочь Иды, прислала мне и моему сыну Витаутасу приглашение в Германию. Одного ее письма оказалось достаточно для получения немецкой визы. 12 мая 1990 года, после 45 лет жизни за границей, я снова ступил на немецкую землю. Я встретился с моей племянницей и Эрикой Регли-Ленц, ныне проживающей в Андерматте, в Швейцарии, которая пожелала увидеться со мной.

Мы встретились с немецкими властями, желая выяснить вопрос восстановления моего гражданства. Они не сразу поняли, что я не литовец, желающий стать немецким гражданином, а натурализовавшийся немец, чьи документы были потеряны в годы Второй мировой войны. Мне ответили, что для получения гражданства мне придется какое-то время пожить в лагере для переселенцев, может быть, даже не один год. Увешанный подарками, я через неделю вернулся в Литву и начал борьбу за восстановление немецкого гражданства. Наконец я получил соответствующее свидетельство, а в 1994 году – немецкий паспорт. В 1995 году меня навестила в Вильнюсе депутат бундестага и секретарь парламента ФРГ Гертруда Демпвольф, чтобы предложить мне помощь.

Встреча Бруно Сюткуса с бывшей медсестрой немецкого Красного Креста Эрикой Регл-Ленц на вокзале Дортмунда в 1990 году, после полувековой разлуки

Вскоре умерла Тони, ей было уже далеко за девяносто. Я до последнего дня заботливо ухаживал за ней. Позднее я снова женился, мою нынешнюю жену зовут Лидия.

Наконец настал день, когда я покинул Литву. Утром 29 января 1997 года я через Гданьск прибыл в Берлин. Через 52 года я наконец оказался в моей родной Германии.

* * *

После того как в 1997 году Бруно Сюткус окончательно переселился в Германию, 20 января 1998 года Центральное управление по выплате компенсаций в Баварии отказало ему в финансовой помощи для реинтеграции в немецкое общество. Так современная Германия отнеслась к одному из тех солдат, которые много лет назад воевали за ее свободу.

Маршрут Бруно Сюткуса: 1943–1997 годы

1. Гумбиннен, Восточная Пруссия

2. Вильнюс, Литва

3. Дебица, Польша

4. Тарнополь, Польша

5. Мезериц, Германия

6. Лемберг (Львов), Украина

7. Слободка-Лесная, Украина

8. Бескидские горы

9. Кружлова, Чехословакия

10. Гляйвице (Гливице), Польша

11. Бургштедт, Германия

12. Штебних, Германия

13. Брест-Литовск, Польша

14. Лейпциг, Германия

15. Вильнюс, Литва

16. Фихтенхоэ, Германия

17. Гумбиннен, Восточная Пруссия

18. Лекечай, Литва

19. Иркутск, Сибирь

20. Рудовка, Сибирь

21. Шеренков, Сибирь

22. Вильнюс, Литва

23. Берлин, Германия

Примечания

1

Автор цитирует здесь песню «Fallschirmjagerlied», слова и музыка которой были написаны в 1938 году Фридрихом Шефером (Friedrich Schäfer). В годы войны эта песня в Германии печаталась даже на открытках. Автор литературного перевода с немецкого, выполненного с сохранением оригинального ритма, – Максим Свириденков.

2

Национальная карточная игра Германии. – Прим. пер.

3

Так автор книги называет Георгия Жукова. – Прим. ред.

4

Один из самых массовых видов германского стрелкового оружия, состоявший на вооружении практически всех частей Вермахта в годы войны. – Прим. пер.

5

Этот знак в армии Вермахта существовал в трех степенях: черный – за одно ранение; серебряный – за несколько ранений; золотой – за пять и более ранений, а также за ранение, которое привело к полной недееспособности или утрате мужского достоинства. – Прим. пер.

6

Обращение, принятое среди солдат Вермахта – Männer. – Прим. ред.

7

В годы Второй мировой войны этот наркотик использовался войсками Вермахта в качестве штатного психостимулятора. – Прим. пер.

8

Так расовограмотный автор именует красноармейцев среднеазиатских национальностей. Правдивость истории о зверствах монголов целиком на совести автора (Прим. ред.).

9

Рыцарский крест Железного креста являлся высшей степенью военного ордена Железного креста. Введен 1 сентября 1939 г. с восстановлением ордена Железного креста. Носился на шее на ленте. Имел пять степеней. Самым распространенным был собственно Рыцарский крест. Следующей степенью был Рыцарский крест с дубовыми листьями, введенный 3 июня 1940 г. А высшей степенью ордена стал учрежденный 29 декабря 1944 г. Рыцарский крест с золотыми дубовыми листьями, мечами и бриллиантами, которым был награжден только один человек – полковник Ганс Ульрих Рудель, самый знаменитый и результативный пилот пикирующего бомбардировщика Ю-87 «Штука», за годы войны уничтоживший более пятисот танков, два крейсера, один эсминец и др. боевую технику противника. – Прим. пер.

10

Река в Молдавии и Украине, впадающая в Кучурганский лиман. – Прим. пер.

11

Согласно данным советских исследователей, Бакалово было занято войсками Красной Армии 4 апреля 1944 г. Более подробно об этом с точки зрения другой воевавшей стороны можно прочитать, в частности, в мемуарах начальника штаба 37-й советской армии: Блажей А.К. В армейском штабе. – М.: Военное издательство, 1967. – Прим. пер.

12

Во второй половине июля 1940 г. в Берлине вышел приказ, в котором говорилось о создании борделей для Вермахта. Одновременно был издан приказ, запрещавший солдатам половые контакты с уличными проститутками на оккупированной территории. Одной из основных причин этого было воспрепятствование распространению венерических заболеваний. Проститутки, работавшие в борделях Вермахта, регулярно проходили медицинское обследование. К сексуальному обслуживанию своих бойцов на Восточном фронте немецкие власти отнеслись с особой серьезностью. Так, в дневнике генерала Гальдера, возглавлявшего в начале войны Генеральный штаб сухопутных войск Германии, присутствует такая запись: «23 июля. Пока все идет согласно плану. Текущие вопросы, требующие немедленного решения: 1. Лагеря для военнопленных переполнены. Надо увеличить конвойные части. 2. Танкисты требуют новые моторы, но склады пусты. Нужно выделить из резерва. 3. Войска двигаются быстро. Публичные дома не успевают за частями. Начальникам тыловых подразделений снабдить бордели трофейным транспортом».

Отбор кандидатур «жриц любви» для полевых борделей в первые годы войны был довольно строгим. Прежде всего их внешность должна была соответствовать критериям арийского облика. Все немки, поступавшие на такую работу, числились служащими военного ведомства и получали жалованье, страховку, а также имели льготы. – Прим. пер.

13

Хейерман (Heiermann) – обозначение монеты достоинством в пять марок, появившееся в северогерманской речи в начале XX века. Иногда, но крайне редко, может употребляться в немецкой речи и сегодня для обозначения монеты достоинством в пять евро. Среди ученых существуют различные версии происхождения данного слова. Но наиболее вероятным представляется его образование традиционным для немецкого языка сложением слов – от измененного написания слова «Heuer» и слова «Mann». «Заработная плата судовой команды» – одно из значений первого слова, а «Mann» может переводиться с немецкого не только как «человек, мужчина», но и как «матрос». Заработная плата матроса в Германии в начале XX столетия составляла как раз пять марок. – Прим. пер.

14

Вестфалия – историческая область на северо-западе Германии. В настоящее время вместе с бывшей землей Липпе образует восточную часть федеральной земли Северный Рейн-Вестфалия; включает в себя округа Мюнстер, Детмольд и Арнсберг. – Прим. пер.

15

А русские солдаты – «катюшей»! – Прим. пер.

16

Так назывался 12-й отдел Генштаба Вермахта, занимавшийся армейской разведкой в отношении Красной Армии. – Прим. пер.

17

Речь идет о разведывательном автомобиле-амфибии VW-166 «Schwimmwagen» (дословно с немецкого: «плавающий автомобиль»), который был разработан Вермахтом для замены не слишком эффективных на Восточном фронте мотоциклов с коляской. Несмотря на обтекаемый корпус, из-за недостаточной мощности двигателя скорость движения данного автомобиля по воде не превышала 10 км / ч, зато проходимость машины на суше была выше всяческих похвал, что прежде всего объяснялось наличием привода на все четыре колеса и независимой подвески колес. Автомобиль массово выпускался до 1944 г. – Прим. пер.

18

Город в восточной части Чехии в центре исторического региона Моравия. – Прим. пер.

19

Перед тем как покончить с собой, Гитлер назначил Деница президентом рейха, главнокомандующим вооруженными силами и военным министром, о чем последнему сообщил телеграммой Мартин Борман. Будучи уверенным, что Гитлер жив, Дениц, принимая назначение, отослал ответную телеграмму: «Мой фюрер! Моя преданность вам беспредельна. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы прийти вам на помощь в Берлин. Если, однако, судьба повелевает мне возглавить рейх в качестве назначенного вами преемника, я пойду этим путем до конца, стремясь быть достойным непревзойденной героической борьбы немецкого народа. Гросс-адмирал Дениц». Дениц оказался единственным подсудимым Нюрнбергского трибунала, которому назначили не виселицу, как остальным, а лишь 10 лет тюрьмы. Что самое удивительное, в год его смерти (1981) английская газета «Таймс» опубликовала некролог на половину газетной полосы. – Прим. пер.

20

Размещение татуировки СС в данном месте связано с тем, что подмышечные области – единственные, где кожа не сгорает и сохраняется даже у обожженного трупа. Кроме того, такое расположение наколки позволяло быть практически уверенным, что она сохранится, даже если солдат потеряет руки и ноги. Татуировка наносилась на внутреннюю (тыльную) сторону левой руки, на 20 см выше локтя, ее длина была 7 мм. На ней указывалась группа крови, при этом наколка существовала в двух вариантах – готическом и латинском. К концу войны она наносилась только латинским шрифтом. Высший командный состав войск СС таких татуировок, как правило, не имел. Не наносились эти наколки также солдатам частей, подпадавших под юрисдикцию войск СС, но не являвшихся непосредственно эсэсовскими (например, солдатам Сербского Добровольческого Корпуса, 15-го казачьего кавалерийского корпуса). Однако при попадании в госпиталь и этим солдатам делалась татуировка. Тем не менее в неразберихе последних дней войны многие новоиспеченные эсэсовцы также не имели татуировок. При этом татуировки, как правило, исправно наносились тем немецким военнопленным, которые соглашались покинуть концлагерь и встать на защиту умирающей гитлеровской Германии в рядах СС. – Прим. пер.

21

Дивизионная газета 17-й танково-гренадерской дивизии СС «Гётц фон Берлихинген» «Ди Айзерне Фауст», февраль 1945 года.

22

Вартегау – территория, отошедшая в 1939 году вместе с другими землями Польши к Третьему рейху. – Прим. ред.

23

Так у автора. По всей видимости, имеется в виду город Черемхово Иркутской области. – Прим. ред.

Content

Йозеф Оллерберг
Снайперская «элита» III Рейха. Откровения убийц

Гюнтер Бауэр. Смерть сквозь оптический прицел

Глава первая. Призывная повестка

Глава вторая. Аннексия Судет

Глава третья. Вторжение в Польшу

Глава четвертая. Я становлюсь учеником профессионального снайпера

Глава пятая. Штурм Эбен-Эмаэля и вторжение в Западную Европу

Глава шестая. Операция «Меркурий»: вторжение на Крит

Глава седьмая. Операция «Барбаросса»

Глава восьмая. Операция «Тайфун»: рывок к Москве

Глава девятая. Долгая и холодная зима

Глава десятая. Летнее наступление

Глава одиннадцатая. Бои в Италии

Глава двенадцатая. Анцио

Глава тринадцатая. «Вахта на Рейне»

Глава четырнадцатая. Берлин: последняя битва

Йозеф Оллерберг. Немецкий снайпер на Восточном фронте

Пролог

Глава первая. Переступить черту

Глава вторая. «Попытай свое счастье, став снайпером»

Глава третья. Необходимая доля удачи

Глава четвертая. Особый дар самоконтроля

Глава пятая. Не побрившись, нельзя смотреть в глаза смерти

Глава шестая. Господин профессор и его карболовая мышь

Глава седьмая. Еще одна предварительно запланированная катастрофа

Глава восьмая. Почерк снайпера

Глава девятая. Крайности человеческой жестокости

Глава десятая. Хуже голодных лис

Глава одиннадцатая. «Снайпер ошибается только раз»

Глава двенадцатая. «С румынами что-то происходит»

Глава тринадцатая. Обезличенная статистика

Глава четырнадцатая. Час снайпера

Глава пятнадцатая. Герой дня

Глава шестнадцатая. Гибель гитлеровской Германии

Эпилог

Бруно Сюткус. Железный крест для снайпера

Предисловие автора

От издателя (из немецкого издания)

Часть 1

Детство в Восточной Пруссии

Я становлюсь солдатом

Мои первые 52 победы в качестве снайпера

Отдельные записи из снайперской книжки Бруно Сюткуса

Мрачный взгляд на будущее: мой счет увеличился до 130 побед

Ястжебец, мое последнее поле боя: 99 новых побед

Отдельные записи из снайперской книжки Бруно Сюткуса

От издателя (из немецкого издания)

Наградные документы Бруно Сюткуса

Часть 2

Конец войны: бегство от расстрельного взвода

Помощь литовскому сопротивлению

Сосланный в Сибирь

Труд во искупление вины

Перевод в Рудовку, апрель 1950 года

Советский свинарник: во мне узнают немецкого снайпера

Советская бюрократия в действии

Под землей: Шеренков, 1957–1977 годы

Я добиваюсь выездной визы

Я выпущен из ссылки, но не из Советского Союза

Восстановлено мое немецкое гражданство

Маршрут Бруно Сюткуса: 1943–1997 годы

Примечания