Илья Стогов

Ключи от Петербурга. От Гумилева до Гребенщикова за тысячу шагов: Путеводитель по петербургской культуре ХХ века

© ООО «Издательство «Пальмира», АО «Т8 Издательские Технологии», 2018

* * *

Маршрут первый

Петербургский Серебряный век (по Мойке и Миллионной)

В Петербурге больше шести сотен мостов, соединяющих берега рек, речек, речушек и каналов. Но так было не всегда. Первый постоянный мост через Неву появился только через полтора века после основания города. А до этого переправа была проблемой.

Во времена Петра Первого один из иностранных путешественников писал:

Самое затруднительное в Петербурге, и на что каждый жалуется, это необходимость постоянно переправляться через крупную реку Неву. После того, как она освобождается ото льда, на это, бывает, уходит целый день. Кто не может содержать собственную шлюпку с экипажем, вынужден пользоваться услугами перевозчиков, определенных для этих целей городским начальством. Но ездить на них крайне опасно, потому что экипажам шлюпок его величество строжайшим образом запретил пользоваться веслами, а только парусами, и не желает приказ отменить, ибо планирует таким образом приручать свою нацию к мореплаванию.

По реке ходит около двадцати судов, находящихся под управлением вчерашних крестьян, которые никогда прежде на воде не бывали. Поскольку за перевоз экипаж получает деньги, суда загружают людьми как можно плотнее, а доходы идут казне. Но обращаться с парусами перевозчики совершенно не умеют, а течение на реке обычно сильное, погода бурная и сильный ветер, так что переправа на острова постоянно связана с большой опасностью. Вода плещется лишь в нескольких дюймах от низко осевшего борта, а волны на реке ужасно высоки. Переправляясь на другой берег, ходя вверх и вниз по реке, даже при встречном ветре, эти не имеющие опыта русские ни в коем случае не могут использовать весла, так что это уже стоило очень многим жизни.

Зимой было проще: на другой берег ходили по льду. До революции в особенно морозные зимы через Неву, бывало, прокладывали даже трамвайные пути. Предприимчивые карелы из соседних губерний пригоняли в город ездовых оленей и за недорого катали жителей. Но как только лед сходил, все начиналось по новой: хлипкие, качающиеся при ходьбе наплавные переправы, протекающие паромы, лодки с крестьянскими перевозчиками на веслах…

Когда-то этот город начинался на правом (северном) берегу. Именно там Петр I велел заложить крепость, разбить площадь и проложить первую улицу, возвести первые дворцы знати. В 1700-х Троицкая площадь, лежащая напротив нынешней станции метро «Горьковская», была сердцем только что основанной столицы империи. Сегодня это просто невзрачный, засаженный кустами сквер, а триста лет тому назад тут стояли особняки приближенных Петра, правительственные здания, первый в городе Гостиный двор и (приблизительно на том месте, где сегодня стоит автозаправка) первое питейное заведение – австерия.

Триста лет назад тут был разбит палаточный городок шведских военнопленных, а чуть дальше (в сторону нынешнего зоопарка) лежала Татарская слобода, заселенная вовсе не татарами, а почти сплошь калмыками да бухарцами. По слухам, в слободе продавалась самая вкусная в городе сдоба. Здесь же, на Троицкой площади, проводились и публичные казни. Тела повешенных и отрубленные головы, для пущего устрашения, надолго оставляли рядом с эшафотом. Скажем, голова Виллима Монса (казненного любовника Екатерины Первой) после отделения от туловища была насажена на кол и оставлена на площади на всеобщее обозрение.

Впрочем, расцвет Петроградской стороны длился недолго. После смерти Петра район быстро пришел в упадок и зарос травой, постройки развалились, былое величие полностью изгладилось из памяти. На месте, где когда-то стоял самый роскошный в Петербурге дворец князя Гагарина, двести лет спустя располагался всего-навсего дровяной склад. К концу XIX века Петроградская сторона давно уже считалась тихой дачной окраиной.

Так продолжалось до тех пор, пока в мае 1903 года, ровно на двухсотый день рождения Петербурга, не был открыт Троицкий мост. Он стал третьим постоянным мостом через Неву и самым красивым из всех. Первый этап конкурса проектов выиграла фирма Эйфеля – та самая, что построила в Париже башню, – однако в итоге ей предпочли тоже французскую компанию «Батиньоль». Открытие моста сопровождалось пышными церемониями, присутствовали царь Николай II и высшее духовенство. И сразу после этого для Петроградской стороны началась совсем иная жизнь.

Всего за десять лет на месте деревянного пригорода вырос самый красивый район Северной столицы, обширнейший заповедник северного модерна: чуть ли не каждый перекресток здесь – готовый открыточный вид. Последние годы накануне революции стали для Петербурга самым чарующим временем, вечной недостижимой мечтой: изможденные бессонными ночами поэты… томные фрейлины двора… картавые куплеты Вертинского… нигилисты с горящими глазами… жадно отдающиеся всем подряд балерины императорских театров… Бо́льшую часть того волшебного десятилетия столичная жизнь горячее всего кипела именно тут, в нескольких кварталах сразу за Троицким мостом.

В самом начале Каменноостровского проспекта (там, где сегодня стоят павильоны «Ленфильма») в те годы располагался театр-сад «Аквариум» с кафе-шантаном и варьете на открытой сцене. Из культурной программы предлагались оркестр мандолинистов и цыганские хоры, эротическая эквилибристика, выставка ледяных скульптур, первый в стране конкурс красоты, первый киносеанс братьев Люмьер, цыганский хор и (главная звезда «Аквариума») шансоньетка Анна Жюдик.

Чуть дальше (на месте нынешнего Дворца культуры имени Ленсовета) выстроили громадный Спортинг-палас – каток, где зимой катались на коньках, а летом на роликах. Развлечься приезжал весь петербургский свет. Помимо собственно катка к услугам публики были теннисные корты, варьете, роскошный синематограф, на открытии которого присутствовал комик Макс Линдер, танцзалы и недурной ресторан с французским поваром.

Впрочем, подлинные знатоки тут не останавливались, а двигались по Каменноостровскому дальше, в сторону Новой Деревни. Именно там билось сердце ночной жизни. Вся набережная Большой Невки была густо застроена ресторанами, летними театрами, цирками-шапито, рингами для полуподпольных кулачных боев, кафе с эстрадами, а по аллейкам вдоль берега прогуливались самые красивые и дорогие шлюхи Северной столицы.

Я сидел у окна в переполненном зале.

Где-то пели смычки о любви.

Я послал тебе черную розу в бокале

Золотого, как небо, аи.

За следующие сто лет все до единого заведения сгорели или были разобраны на дрова. Стихи Блока или, скажем, Игоря Северянина – единственное, что осталось от когда-то бурлившей тут жизни. «Помпей», «Аркадия», «Ливадия», «Кинь грусть» – именно сюда в поисках впечатлений оправлялись самые известные поэты Серебряного века, именно тут промышленники и спекулянты спускали миллионные состояния, и между прочим, именно в этих заведениях был впервые продемонстрирован публике цирковой фокус с распиливанием живой женщины. Век назад в зале «Виллы Родэ» можно было встретить Григория Распутина, а на эстраде тут голосил уже знаменитый Федор Шаляпин, да только завсегдатаи не обращали внимания ни на первого, ни на второго, потому что куда больше их интересовали внутренние помещения ресторана, где за тяжелыми шторами гостей ждали «нумера» с громадными кроватями и зеркалами на потолке.

Кажется, будто этот чарующий и тошнотворный мир был и в самом деле отдельной вселенной. Хотя на самом деле не был. Все, что сегодня принято называть Серебряным веком, – не более чем небольшая приятельская компания в тридцать-сорок человек. Несколько поэтов (частью ставших школьной программой, но в основном давно забытых). Несколько богатеев, несколько красавиц, несколько убийц, несколько бесшабашных светских львов. А главное – несколько прокуренных старичков, оставивших нам мемуары, из которых в основном и черпаются сведения о том, давно исчезнувшем, Петербурге.

Наша первая прогулка будет посвящена именно Серебряному веку. Мы пройдем от Летнего сада до угла Невского с Мойкой: Троицкий мост – Мраморный дворец – Марсово поле и начало Миллионной улицы – площадь Искусств – Невский проспект.

На самом деле гулять здесь большое удовольствие и без всякого путеводителя: перед вами самое сердце парадного Петербурга. Несколько раз во время этой прогулки мы остановимся возле зданий, особенно важных для нашей темы. И первую остановку сделаем у кафе «Бродячая собака» на площади Искусств.

Остановка первая:

«Бродячая собака» (Итальянская улица, дом 4)

1

Как-то весной 1915-го во время заседания поэтического объединения «Цех поэтов» в гостиную, где сидели литераторы, вошел Левушка, маленький сын хозяев – Николая Гумилева и Анны Ахматовой. Гости отвлеклись от высоких материй и принялись сюсюкать.

– Гордишься родителями? – спросил ребенка кто-то из них.

– Частично, – ответил не по годам развитый Левушка. – Ведь мой папа поэт, а мама истеричка.

То, что в семье поэтов не все гладко, было ясно не только трехлетнему Льву, но и любому из их окружения. По сути, никакой семьи давно уже не было. Просто два ничем не связанных человека, у которых есть общее прошлое. И еще – маленький ребенок, о котором совсем не хотелось заботиться.

Одному из знакомых Гумилев как-то рассказал:

– Еще до венчания мы с Анной Андреевной договорились, что не станем ничего друг от друга скрывать. Если случится изменить, мы расскажем об этом сразу и откровенно.

– И что же? – поинтересовался собеседник.

– Представьте, – удивлялся Николай Степанович, – она изменила первой!

Как и всем своим возлюбленным, Николай предложил Ахматовой руку и сердце с ходу, чуть ли не на следующий день после знакомства. Она посмеялась и отказала. После этого Анна уехала с семьей в Крым и ничего не слышала про Гумилева целый год. Потом, повинуясь случайному порыву, написала ему в Париж, и Николай тут же повторил предложение. Она опять отказала.

Своим поздним любовницам Николай Степанович любил рассказывать, что дважды пытался свести из-за Ахматовой счеты с жизнью. Это, похоже, было чистой воды враньем. Но отношения пары складывались действительно ох как непросто.

Предложение руки и сердца Гумилев делал Ане Горенко то ли пять раз, то ли шесть. И на каждое получил отказ. Непонятно, что именно он в ней нашел. Красоткой Анна не была никогда. Живенькая, очень гибкая, но не более. И тем не менее пять лет подряд он вился вокруг нее, а она только отмахивалась. Эта тощая киевская девица с дурацкой челкой, переходящей в неимоверной величины нос, откровенно смеялась над его признаниями, его стихами, его письмами, его угрозами самоубийства – над всем, что с ним, поэтом Гумилевым, связано.

Потом она снова вернулась в свой Киев, заболела свинкой и маялась в грязелечебнице доктора Шмидта под Севастополем. Николай занял денег на билет у ростовщика (заложил мамино кольцо) и уже спустя два дня был у Ани. Однако вместо согласия на брак услышал, что она наконец-то не невинна. Причем сказано это было с издевательским смехом. Вот, мол, хотела поделиться новостью и обсудить открывающиеся перспективы.

Николай чуть не терял сознание, а Анна, закатывая глаза, спрашивала у него, не знает ли он, действительно ли негры как-то особенно в этом самом смысле неутомимы. А то неподалеку тут сейчас гастролирует цирк, и там, говорят, есть один негр. Довольно смазливенький. Может, ей стоит попробовать закрутить интрижку с ним, что скажете, Николай Степанович?

Потом он наконец добился своего: они с Аней поженились. Взяв невесту измором, Гумилев меньше чем через полгода отплыл в Эфиопию. Теперь пришла его очередь мстить. Беременность Анны была тяжелой, с токсикозом, бесконечной рвотой и неспособностью подняться с кровати. А он приходил домой под утро, в одежде падал на кровать, закуривал папиросу и лениво интересовался:

– Как насчет исполнения супружеского долга?

Ночь, когда у него родился сын, Николай провел в каком-то притоне с девицами. Утром, пахнущий перегаром, заехал поздравить Ахматову, но на ребенка даже не взглянул, а с женой разговаривал хамски. По большому счету он просто не знал, как себя с ней вести. А она не знала, как вести себя с ним. Им бы хоть чуточку теплоты, хоть немного готовности к компромиссу, – глядишь, брак и просуществовал бы хоть какое-то время. А так…

Сам Гумилев признавался:

– Спать мы перестали года через три после свадьбы. Я просто сломал зубы о ее украинское упрямство.

2

Когда они поженились, ему было двадцать четыре, а ей двадцать один. Когда развелись, ему было тридцать два, а ей двадцать девять. Ему оставалось жить меньше трех лет, а ей – почти полстолетия.

И сам поэт Николай Гумилев, и его сын, историк Лев Николаевич, любили подчеркивать свое дворянство. Между тем по происхождению Гумилевы были всего лишь из провинциальных священников.

Отец поэта, Степан Яковлевич, учился в семинарии. Некоторое время пробовал учительствовать. Женился на собственной ученице. Потом сдал экзамены на медицинском факультете и получил должность младшего судового врача в Кронштадте, а вскоре его жена умерла. После долгой службы на флоте Степан Яковлевич (уже далеко не молодой человек) посватался к сестре знакомого капитана. Разница в возрасте составляла больше двадцати лет, однако предложение было принято.

Вскоре отец семейства вышел в отставку, и Гумилевы переехали в Царское Село, уютный пригород Петербурга. Первый ребенок умер почти сразу. Это была девочка, ее даже успели назвать Зина. Зато следующие детки пошли вполне себе здоровенькие: два мальчика, младшего из которых назвали Коля.

О тогдашнем Царском Селе один из мемуаристов писал:

Накануне революции это была царская ставка, но присутствия двора почти не ощущалось. Городок производил впечатление пыльного, провинциального. Зимой он весь утопал в снегу, а летом снег сходил и становились заметны резные деревянные палисаднички, одноэтажные домишки. По улице в баню маршируют пешим строем гусары с вениками под мышкой. На пустынной площади стоит белый собор, а в пустынном же Гостином дворе работает единственная в городе книжная лавка Митрофанова, торгующая, в сущности, один день в году – в августе, накануне открытия учебных заведений.

Тихий городок, тихая семья, размеренные будни. Мальчик Коля рос болезненным. Чтобы он не плакал от шума, мать ватой закладывала ему уши. Стоять научился только в полтора года и потом всю жизнь терпеть не мог долгих прогулок: говорил, что у него «мягкие ноги».

И разумеется, свою субтильность мальчик компенсировал вечно задранным носом. В царскосельской гимназии держался надменно. Носил какую-то особо пижонскую фуражку и лакированные остроносые ботинки. В старших классах даже пытался подкрашивать губы и бриолинил челку. За это одноклассники его не любили. Считали задавакой и маменькиным сынком. Доходило и до зуботычин. Как и все залюбленные в семье дети, Николай был очень неприятным в общении.

Один из его однокашников позже вспоминал:

– У Николая первого в классе появилась такая редкая по тем временам штука, как велосипед. Родители вообще баловали его и покупали все, о чем бы он ни заикнулся. На этом велосипеде Коля выехал из дому, и, разумеется, кто-то из старших ребят тут же попросил прокатиться. Выглядело это так: парень несся на блестящем и громыхающем велосипеде по Бульварной улице, а следом бежал задыхающийся Гумилев и повторял: «Ну, Кондратьев! Ну, покатался и хватит! Говорю вам как дворянин дворянину!»

Отец Николая много болел. Иногда неделями не выходил из кабинета. Громко разговаривать, смеяться во весь голос и вообще шуметь в доме считалось недозволительным. Соседи недолюбливали нелюдимую семейку: что за удовольствие поддерживать отношения с людьми, в доме которых есть больной, никуда не выходящий старик? Единственными гостями бывали угрюмые сослуживцы отца. Когда они наносили Гумилевым визиты, то допоздна молча сидели за карточным столом, а потом так же тихо разъезжались.

Отношений с отцом у Гумилева, считай, никогда и не было. Сразу же после смерти родителя Николай въехал в освободившиеся комнаты и безжалостно выкинул все, что напоминало о прежнем владельце. Зато мать одинокий и эгоистичный мальчик боготворил.

В последнем классе гимназии он занял у любимой мамочки денег и за свой счет выпустил сборник наивных, сочащихся самолюбованием стихов, который назывался «Путь конквистадора». Отец был категорически против литературных увлечений Николая. От него выход сборника старались скрыть. Это, впрочем, было не сложно: сенсацией первая книга Коли Гумилева не стала. Тираж ее составлял триста экземпляров. Рецензия появилась всего одна, да и та скорее ругательная. Впрочем, начало было положено.

Дальнейшие подвиги Коли оплачивала тоже мама. Она платила за его учебу в Сорбонне. Присылала в Париж деньги, на которые он (как позже уверял) покупал себе наркотики. Затем отдала ему почти все, что скопила, на поездку в Африку, а в конце жизни воспитывала его сына, Гумильвенка, будущего историка Льва Николаевича. За такой матерью поэт и путешественник мог чувствовать себя как за каменной стеной.

Карьера в литературе виделась Николаю похожей на жизнь в родительском доме. В семье окружающие восторгались каждым его шагом. Покладистый брат и любящая мама искренне считали Колюшку гением и героем. Гумилеву представлялось, что точно так же к нему станут относиться и все окружающие. Он даже не представлял, насколько ошибается.

Мир литературы оказался жесток. Особенно мир литературы в столь безжалостном городе, как Петербург. Он целиком состоял из редких язв и сволочей. После выхода «Конквистадора» Гумилев решил нанести несколько визитов в литературные салоны столицы. И первый же визит закончился тем, что 19-летнего поэта едва не спустили с лестницы.

3

Сто лет тому назад в блестящем имперском Петербурге было два главных литературных адреса. За Таврическим садом стоял «Дом с башней», а на Литейном проспекте – дом Мурузи. Именно по этим двум адресам и происходило все то, что сегодняшние студенты изучают в рамках курса «Серебряный век русской поэзии».

В «Башне» собирались по средам. Салон принадлежал поэту Вячеславу Иванову, и для своих собраний хозяин старался каждый раз выдумать что-нибудь веселенькое. То позовет всех пить вино прямо на крыше, то устроит игру в жмурки, то пригласит выступить какую-нибудь иностранную знаменитость.

Поэт и гомосексуалист Михаил Кузмин так описывал свой первый визит в ивановскую квартиру:

Мы поднялись на лифте на пятый этаж. Дверь почему-то была незаперта. Сразу за дверью стоял длинный стол с трапезой. Горели свечи, за столом сидело человек сорок гостей. Один из них читал длинный и скучный трактат о мистике, а остальные пили красное вино из огромных бокалов и не обращали на лектора внимания. Хозяйка с кубком в руке ходила между гостями. На ней была ярко-красная римская тога. Ели и пили все как хотели. Дамы и их спутники постоянно куда-то исчезали. Я сперва было заскучал, пока не догадался пройтись по остальным комнатам и не обнаружил в одной из них поэтов, которые сидели прямо на полу и громко читали стихи.

Мебель, антиквариат и картины для квартиры Иванов привез из Италии. Стоило все это кучу денег. Изначально идея его салона состояла вроде как в том, что семейная пара умудренных опытом литераторов приглашает обменяться опытом коллег и талантливую молодежь. Но постепенно за квартирой закрепилась не лучшая репутация. Слишком уж много тут пили, слишком уж вольные царили нравы. Скажем, когда поэт Максимилиан Волошин оставил у Ивановых переночевать свою невесту (та недавно приехала в столицу и еще не нашла жилья), то хозяин квартиры, философ и тонкий эстет, в первую же ночь невесту подпоил и соблазнил.

Второй из салонов принадлежал чете Мережковских. Жили они в громадном доме Мурузи, который занимает почти целый квартал у Преображенского собора. Когда-то этот участок принадлежал путешественнику Николаю Резанову, известному в основном как герой рок-оперы «Юнона и Авось». А в середине XIX века перешел к семье Мурузи, ведущей род от стамбульских вельмож еще византийской эпохи. Все сбережения древней фамилии были вбуханы в строительство доходного дома, больше похожего на мавританский дворец. И в результате Мурузи просто разорились.

Роскошью тут отличались даже лестницы и подсобные помещения. Сами Мурузи сперва занимали квартиру в двадцать шесть комнат, причем в двух из них били фонтаны, а колонны перед входом были изготовлены из привозного мрамора редкого оттенка. Но когда дом пошел с молотка, апартаменты были разделены на более мелкие и сдаваться стали по приемлемой цене. Квартиру на втором этаже занял поэт Мережковский с супругой Зинаидой Гиппиус.

Их дом стал штаб-квартирой всей новой русской поэзии. Хотя прессу больше интересовало не это, а странный состав жильцов: в новые апартаменты супруги переехали не парой, а втроем. Странный задохлик-муж, вечно заводящий разговоры о «религии Третьего Завета», ослепительно красивая жена, золотоволосая «декадентская мадонна», и с ними – красавец Дмитрий Философов, насчет которого долгое время так и не было ясно, чей же он любовник, мужа или жены.

Странное впечатление производила эта семья. Муж, очень маленького роста, с впалой грудью, вечно в допотопном сюртуке. Черные, глубоко посаженные глаза, взвизгивающий голос, – он мог промолчать весь вечер, а потом неожиданно начинал сыпать цитатами на давно вымерших языках. И рядом с таким человеком – соблазнительная нарядная жена. Оторвать взгляд от ее загадочного и красивого лица было невозможно. Умелый грим, золотые волосы, ниспадающие на высокий лоб, сильный аромат духов. Вся она источала какое-то грешное всепонимание и отлично осознавала, насколько сильное впечатление производит на мужчин.

Именно у Мережковских, в доме Мурузи, зажглась звезда Блока и начиналась литературная репутация Есенина. Если бы не их салон, вряд ли сегодня кто-то помнил бы о Розанове, Брюсове или Андрее Белом. Почти четверть века подряд те, кто желал обзавестись пропуском в мир прекрасного, для начала должны были получить одобрение четы Мережковских. Сходить к ним на поклон для литераторов в те годы считалось так же обязательно, как сегодня для юных поп-исполнителей поцеловать руку Алле Пугачевой.

Начать с визита к ним решил и начинающий поэт Николай Гумилев. Впечатления от знакомства с ним язвительная Зинаида Гиппиус так описывала в письме Валерию Брюсову:

О Валерий Яковлевич! Какая ведьма «сопряла» вас с ним? Да видели ли вы его? Мы прямо пали. Боря еще имел силы издеваться над ним, а я была поражена параличом. Двадцать лет, вид бледно-гнойный, сентенции старые, как шляпка вдовицы, едущей на Драгомиловское. Нюхает эфир (спохватился) и говорит, что он один может изменить мир: «До меня были попытки… Будда, Христос… Но неудачные».

Такая реакция показалась Гумилеву странной. Дома все с восторгом внимали подобным его утверждениям. Почему же не прокатило тут? Почему эти люди не спешат им восторгаться, ведь мама и брат всегда восторгались!

Николай уезжает учиться за границу, потом возвращается, публикует еще несколько сборников, женится, помогает опубликовать сборник жене, заводит кучу знакомств среди литературной молодежи, два раза ездит в Африку. И накануне Первой мировой все-таки добивается своего: становится-таки почти что признанным поэтом. «Почти» – потому что литераторы прежнего поколения все равно относились к нему с иронией. Но Гумилева это больше не волновало. Вместо того чтобы добиваться признания среди стариков, он окружил себя молодыми, и те сами, безо всяких понуканий, признали его лучшим.

4

На рубеже веков русская поэзия была почти семейным предприятием. Крошечным бизнесом для тех, кто в теме. Нечто вроде сегодняшнего «Фейсбука»: интересно, конечно, но в основном автору и нескольким его приятелям.

Впрочем, это никого не печалило. Гумилевские приятели были молоды, нравились барышням и считали, что поэт стоит выше даже царя. А коли так, то о чем волноваться? Просыпались молодые люди поздно, пили много, а ночи с пятницы на понедельник проводили в только что открывшемся кафе «Бродячая собака».

Заведение и сейчас работает в том же историческом подвале на площади Искусств. Слева от него находится Михайловский театр, чуть дальше – Русский музей, на противоположной стороне площади – еще пара театров и концертный зал. Но это сейчас, а лет, скажем, двести с лишним тому назад то, что сегодня называется площадью, служило всего лишь задворками католического собора Святой Екатерины. И на том самом месте, где позже появилась «Бродячая собака», стоял тогда дом коллегии иезуитов.

Какое-то время орден иезуитов был очень могущественным. Но потом для него начались плохие времена. Враги ордена добились у тогдашнего папы указа о роспуске и запрещении иезуитских организаций. Единственным местом, где орден сохранился, как раз и была Россия. Императрица Екатерина II заявила, что исполнять папские указы не собирается, и взяла иезуитов под защиту. Именно под ее крыло переехало из Европы все иезуитское руководство. Переждав тут самые суровые годы, отсюда же иезуиты полвека спустя стали заново распространяться по планете.

Правда, один из генералов ордена остался в Петербурге навсегда: он погиб во время пожара в 1805 году. Дом коллегии иезуитов, где жил патер Грубер, по непонятной причине загорелся, и пожилой священник задохнулся в приступе астмы. Иезуитская коллегия оставалась в этом здании еще 10 лет, пока Александр I все-таки не изгнал орден из Петербурга. Их место заняли монахи-доминиканцы, которые служат в храме Святой Екатерины до сих пор. А вскоре рядом с бывшей резиденцией иезуитов появился каменный дом, в подвале которого почти через сто лет открылось арт-кафе «Бродячая собака».

До этого вечно нищая, крикливая, вечно вызывающая интерес у полиции литературная молодежь если где и тусовалась, то разве что на квартирах друг у друга. А теперь несколько театральных режиссеров и художников специально в расчете на эту публику организовали развеселый кабачок. С собственным оркестром, докладами на разные интересные темы и выступлениями актуальных поэтов. Вход в «Собаку» был со двора, так что шумные компании никому не мешали. Напитки тут выдавали в кредит, да и стоили они не так чтобы чересчур дорого. В общем, не место, а настоящий клад.

Открылся модный подвал в ночь на новый, 1912-й год. И первое время ничего из ряда вон тут не происходило. Но по набережным и проспектам ползли слухи. Газеты всерьез утверждали, будто гостей тут наряжают в звериные шкуры, предлагая им ползать на четвереньках да лакать вино прямо из бочек. Поглазеть на разврат богемы в «Собаку» заезжали состоятельные граждане и первые красавицы столицы.

Вскоре в «Собаке» было уже не протолкнуться. То князь Волконский потеряет с пальца золотой перстень, который Пушкин когда-то подарил его прабабке. То европейская звезда, поэт и будущий фашист Маринетти, выпив полведра шампанского, попытается прямо в зале овладеть красоткой актрисой из театра Мейерхольда. А уж какие волшебные тут бывали драки!

«Бродячая собака» задумывалась как место для театралов. Но царили в подвале исключительно поэты. Литераторы постарше, все эти Мережковские, Бальмонты, Вячеславы Ивановы, в «Собаку» если и заглядывали, то разве что одним глазком. Место подмяла молодежь. Маяковский шокировал матом в стихах и тем, что уже к двадцати двум годам во рту у него не осталось ни одного не сгнившего зуба. Мандельштам «вечно вавилонствовал у барной стойки, требуя невозможного: дать ему сдачу с червонца, потраченного в другом месте».

Много лет спустя поэт Михаил Кузмин писал:

Сперва приезжали посторонние личности и кое-кто из своих, кто были свободны. Тут косились, говорили вполголоса, бесцельно бродили, скучали, зевали, ждали. Потом имела место, так сказать, официальная часть вечера, иногда состоявшая из одного, двух номеров, а иногда ни из чего не состоявшая. Все настоящие ценители местной жизни смотрели на эту часть, как на подготовку к следующей, самой интересной.

Когда от выпитого вина, тесноты и душного воздуха создавалось впечатление, что уж здесь-то стесняться нечего, у людей открывались глаза и души, освобождались руки и языки. Вот тогда-то и начиналось самое настоящее. Все счеты, восторги, флирты, истории, измены, ревности, поцелуи, слезы – все выходило наружу. Это была повальная лирика, все заражались одновременно. И каждая ночь заканчивалась тем, что кто-то уезжал в очень странных комбинациях, а кто-то ревел во весь голос, ничего не понимая.

А в самом конце вечера два-три человека храпело по углам, еле знакомые друг с другом посетители открывали соседу самые сокровенные тайны, а луч солнца пробивался через вечно запертые ставни и тщетно пытался разжечь давно потухший камин.

Насчет «странных комбинаций» Кузмин подметил точно. Любовные узелки, завязывавшиеся в артистическом подвале, выглядят на сегодняшний взгляд и вправду очень странно.

Самой яркой звездой «Собаки» была актриса и модная колумнистка Паллада Богданова-Бельская. Репутацию светской львицы ей принес 1909 год: тогда из-за любви к Палладе застрелилось сразу двое молодых людей.

Сперва погиб сын покорителя Туркестана, генерала Головачева. Он жил в доме напротив Паллады, и девушка иногда дразнила его, переодеваясь при раздвинутых занавесках. Шутка закончилась плачевно. Как-то юноша все-таки позвонил в дверь Богдановой и попросил соседку выйти к нему, а когда она отказалась, выстрелил себе в сердце. Вторым самоубийцей стал внук драматурга Островского. С этим у замужней на тот момент Паллады вроде бы даже были какие-то отношения. Но всем подружкам Богданова рассказывала, что отдаваться этому зануде ей скучно. Когда слухи дошли до молодого человека, тот пригласил Палладу к себе и застрелился в тот момент, когда она открыла дверь.

Второй звездой заведения была Ольга Глебова-Судейкина. Тоже двойная фамилия, тоже очень свободные взгляды, тоже погибший возлюбленный. Судейкина встречалась с юным гусаром по фамилии Князев. Но не часто, так как основным возлюбленным Князева был поэт Михаил Кузмин. Ольга нравилась ему тем, что красивая, и тем, что девушка, а Михаил – тем, что умный, и еще ласковый. Не в силах разрулить эти сложные отношения, Князев как-то тоже взял да и выстрелил себе из браунинга в грудь.

Обе львицы были близкими подружками Анны Ахматовой. Хотя сама она на их фоне выглядела бледненько. То есть любовников обоих полов у нее, конечно, хватало. Но счеты с жизнью из-за нее никто не сводил, да и ярких имен среди возлюбленных было немного.

Сама Ахматова считала, что дело это поправимое. Не менее трех-четырех вечеров в неделю она проводила в «Собаке» и верила, что самые главные достижения у нее еще впереди.

5

Арт-кафе «Бродячая собака» давно превратилось в миф. О заведении написаны десятки книг, и каждый год выходят новые. При этом существовал-то кабачок меньше пяти лет, а если точнее, то и вовсе четыре с небольшим.

Город менялся, а поэтам было плевать. Когда началась война с Германией, по Петербургу прокатилась волна погромов. На центральных проспектах не осталось ни одного не разграбленного магазина, принадлежавшего немцу или еврею с немецкой фамилией. Разъяренная толпа ворвалась даже в немецкое посольство на Исаакиевской площади. Дошло до того, что стоявшую на крыше посольства чугунную колесницу патриоты скинули в Мойку – и, говорят, торчащие из ила на дне конские ноги можно разглядеть там до сих пор.

Поэт Пяст писал:

Благодаря «Собаке» мы стали совсем ночными. Последние месяцы тут было открыто уже не только по средам и субботам, как в начале, а пять дней в неделю, а то и каждую ночь. И всем нам, Мандельштаму, мне, всем вообще, стало мерещиться, будто именно тут, в «Собаке», сосредоточен весь мир. Что нет мира, нет иных интересов, нет никакой другой жизни, а только эти кирпичные стены…

Потом наконец указом градоначальника «Собака» была закрыта. Первый раз за четыре года завсегдатаи выбрались на свежий воздух и протерли глаза. Мир вокруг выглядел непривычно. Настолько непривычно, что поэты махнули на него рукой, открыли за пару кварталов от «Собаки» новое заведение (оно называлось «Привал комедиантов») и уж там тусовались до тех пор, пока страна не развалилась окончательно. Пала монархия, из эмиграции вернулись Ленин и Троцкий, вспыхнул и погас корниловский мятеж, матросы штурмом взяли Зимний, а поэты всё пили, всё ухаживали за барышнями, всё читали осоловелым слушателям свои бессмертные строки.

Потом кто-то из них уехал за границу, кто-то стал орденоносцем и классиком советской литературы, кто-то спился и умер. Красотки, спавшие с поэтами, постарели, подурнели, обзавелись зубными протезами и старушечьими болезнями. Но сама легенда осталась.

Как писал один из завсегдатаев «Бродячей собаки», «Все, кто блистал в тринадцатом году, – лишь призраки на петербургском льду». В городе, каким он стал в наступавшем столетии, легенды значили куда больше, чем то, что можно потрогать руками. Теперь Петербург был нищ. Ехать сюда за карьерой или богатством не имело смысла. Единственное, что он мог дать, – шанс приобщиться к легенде. Стать частью прекрасного и мертвого мифа. Как ни странно, людей, которых такая плата устраивает, до сих пор находится довольно много.

Остановка вторая:

Мраморный дворец (Миллионная улица, дом 5)

1

В Петербурге на удивление мало привидений. Приезжим обычно показывают достопримечательности, связанные с литературой: вот дом, где Раскольников зарубил старушку; вот каменные львы, на которых пушкинский Евгений пересидел наводнение 1824 года; вот улица Бассейная, по которой ходил Рассеянный из стихотворения Самуила Маршака. А с привидениями у нас как-то не очень.

Юрист и литератор Анатолий Федорович Кони, правда, упоминает, что приблизительно в 1870-х на углу Невского и Рубинштейна (сейчас в этом здании «Макдоналдс») жила некая дамочка в летах, у которой квартировал хорошенький студент. Дамочка была от жильца без ума и даже рискнула объясниться ему в чувствах. Молодой человек ее отверг, и дамочка в отчаянии выбросилась в лестничный пролет. И вот, пишет Кони, с тех пор в здании иногда видят ее силуэт: пожилая женщина, прежде чем растаять в воздухе, пристально смотрит вслед хорошеньким юношам.

Забавно, что недавно я читал воспоминания Севы Гаккеля (виолончелиста из первого состава группы «Аквариум») и встретил там упоминание того же самого лестничного пролета. Сева пишет, что для оформления обложки «аквариумовского» альбома «Радио Африка» группа устроила фотосессию на том самом месте, где когда-то разбилась пожилая сластолюбица. При этом, разумеется, ничего и слыхом не слыхав о давней трагедии. Молодые и симпатичные парни долго принимали эффектные позы, фотограф щелкал камерой, но в результате вся пленка оказалась потом засвечена. Что именно с ней случилось, понять фотограф так и не смог.

Что еще? По городским окраинам бродит популярная байка про насмерть забитого скинхедами вьетнамца, который оказался коммандос из элитного вьетконговского подразделения и даже с того света в течение месяца поубивал всех своих обидчиков. Но в целом для города с трехсотлетней историей призраков тут явный недобор.

Самый же известный случай явления привидения в Северной столице имел место два с половиной века тому назад и описан сразу несколькими приближенными императрицы Анны Иоанновны.

На теплую часть года государыня имела обыкновение переезжать из Зимнего дворца в Летний. Располагался этот дворец в Летнем саду, приблизительно на том месте, где сейчас стоит знаменитая садовая решетка. Само здание было деревянным, одноэтажным, вытянутым вдоль еще не зажатой в гранит Невы. Места тут были тихие, почти сельские. Из окна дворца государыня иногда стреляла пролетающих над рекой уток. Спать, несмотря на белые ночи, ложились рано. Вечерами специально обученные бабки чесали государыне пятки и заунывными голосами рассказывали сказки, пока Анна не засыпала. Единственным развлечением был приезд раз в неделю фаворита императрицы герцога Бирона. А так – тоска зеленая.

В тот вечер Бирон, как обычно, приехал во дворец, без лишних слов отправился в спальню, долго исполнял там свои фаворитские обязанности, а потом привел себя в порядок, оделся и был готов уезжать. Тут-то все и произошло.

Императрица удалилась во внутренние покои и больше не выходила. Было уже за полночь, дежурный офицер возле тронной залы уселся, чтобы вздремнуть.

Вдруг часовой зовет на караул, солдаты выстроились, офицер вынул шпагу, чтобы отдать честь. Все видят – императрица ходит по тронной зале взад и вперед, склоня задумчиво голову, не обращая ни на кого внимания.

Весь взвод стоит в ожидании, но наконец странность ночной прогулки по тронной зале начинает всех смущать. Офицер, видя, что государыня не желает идти из залы, решается наконец пройти другим ходом и спросить, не знает ли кто намерений императрицы.

Тут он встречает Бирона и рапортует ему.

– Не может быть, – говорит тот, – я сейчас от государыни, она ушла в спальню ложиться.

– Взгляните сами, она в тронной зале.

Бирон идет и тоже видит ее.

– Это какая-нибудь интрига, или заговор, или обман, чтобы подействовать на солдат, – говорит он, бежит к императрице и уговаривает ее одеться, выйти, чтобы в глазах караула изобличить самозванку, пользующуюся некоторым сходством с ней, чтобы морочить людей.

Императрица решается выйти, как была, в пудермантеле. Бирон идет с нею. Они видят женщину, поразительно похожую на императрицу, которая нимало не смущается.

– Дерзкая! – говорит Бирон и вызывает весь караул; солдаты и все присутствующие видят две Анны Иоанновны, из которых настоящую можно было отличить от призрака только по наряду и по тому, что она пришла с Бироном.

Императрица, постояв минуту в удивлении, подходит к двойнику, спрашивая:

– Кто ты? Зачем пришла?

Склоняя голову к подлинной государыне, призрак у всех на глазах говорит ей тихо несколько слов. После чего пятится, не сводя глаз с императрицы, к трону, всходит на него и на ступенях, обратив взгляд еще раз на Анну Иоанновну, исчезает.

– Это моя смерть, – заявляет государыня Бирону и, не отвечая больше на расспросы, уходит к себе. Еще сутки спустя императрица скончалась.

Инцидент описан сразу несколькими мемуаристами. То есть вроде как перед нами не байка, а исторический факт. Но понять, что именно произошло тогда в Летнем дворце, все равно не выходит. Действительно ли на глазах у всех двойник императрицы просто взял и растаял в воздухе? Правда ли, что ровно спустя сутки Анна Иоанновна, ни слова не говоря, умерла? Сплошные вопросы, а спросить не у кого.

Что же касается дворца, то после того, как императрица столь неожиданно скончалась, помещение занял Бирон – фаворит покойной. Он был назначен регентом при малолетнем наследнике престола и, по сути, стал правителем всей необъятной империи. Правда, ненадолго. Буквально через месяц в том же дворце его и арестовали. Никто не стал по этому поводу расстраиваться. Бирон был неприятный человек и мало кому нравился.

Историк Пыляев писал в свое время:

Каменная набережная Фонтанки в этом месте обязана своим появлением генерал-поручику Федору Вилимовичу Бауэру, жившему некогда в доме на углу Большой Невы и Фонтанки. Построенный им в этом месте каменный дом и до настоящего времени носит название Баурского, а вокруг стояли службы герцога Бирона. Народная молва долго приписывала этой местности недобрую славу: люди суеверные видели здесь по ночам тени замученных злым герцогом людей и слышали их громкие стоны. Мало кто осмеливался ходить тут после наступления сумерек.

Дом генерала Бауэра и до сих пор стоит на набережной Фонтанки, сразу слева от Летнего сада. Даже и не особенно перестроенный. Правда, привидений эпохи Бирона тут давно уже никто не видел. Может, за прошедшее столетия они подстерлись от времени и стали невидны. А может, их вытеснили призраки и тени более молодого поколения.

Рассказывают, что в XVIII веке квартиру в этом доме снимал не очень знатный немецкий дворянин Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен. Да-да, тот самый. А в середине следующего столетия дом перепланировали под квартиры для придворных чиновников. Одну из квартир занимала семья столоначальника Мережковского. У него подрастали двое тощих, вечно сопливых сыновей. Сегодня известен в основном младший сынок Дмитрий, сделавший со временем карьеру в области литературы. А вот до революции фамилия Мережковских ассоциировалась в основном с его старшим братом Константином.

Газеты называли его русским маркизом де Садом. Этот вполне приличный с виду господин, служивший профессором Казанского университета, взял на воспитание хорошенькую девочку лет шести. Однако насчет собственно воспитания особенно заморачиваться не стал, а просто растлил падчерицу и начал с ней жить, используя девочку как сексуальную рабыню.

Дело всплыло, разразился скандал. Константину пришлось бежать за границу. Там он несколько лет спустя и покончил с собой. Причем выбрал оригинальный способ: проволокой прикрутил себя к кровати и запустил аппарат по синтезу отравляющего газа. Этот газ расползся по всей гостинице, в которой чокнутый профессор сводил счеты с жизнью. Без массовых жертв в тот раз обошлось лишь чудом.

2

Торговцы недвижимостью называют район между Зимним дворцом и Летним садом «золотым треугольником». «Треугольник» – потому что на карте имеет действительно три угла, а «золотой» – потому что цена на квадратный метр жилья тут приблизительно в три раза выше, чем в среднем по городу.

Когда-то весь этот район принадлежал императорской фамилии. Петербург был основан не просто как город, а именно как столица – место, где станет жить государь император, близкие ко двору лица, а также охраняющая их всех гвардия. Тем, кто в этот круг не входил, делать в Петербурге было нечего.

Набережная, которая начинается у Зимнего дворца, так и называется: Дворцовая. Потому что состоит сплошь из одних дворцов. Здесь жили сами Романовы, здесь же селились те, кто их обслуживал: императорские повара, парикмахеры, секретари и неимоверное количество любовников. Дом фаворитки Павла I Лопухиной, дом фаворитки Александра I Нарышкиной, дом фаворитки Николая I Урусовой. Дворец, подаренный убийцам царевича Алексея; дворец, подаренный убийцам Петра III; дворец, подаренный убийцам Павла I. Случайных жильцов не было здесь никогда.

Традиции оказались живучи. После революции именно тут завел себе квартиру «красный Наполеон» маршал Тухачевский, а после падения СССР в этом же районе поселился и первый постсоветский мэр Петербурга Анатолий Собчак с дочерью, свитой и особо приближенными лицами вроде артиста Михаила Боярского. Как-то я был у Михаила Сергеевича дома, и его супруга жаловалась: летом с семи утра и до двух ночи снаружи доносятся усиленные мегафонами голоса экскурсоводов: «А вот эти окна принадлежат квартире, в которой живет Боярский». И экскурсанты все вместе подхватывают: «Каналья!»

И так каждые десять минут.

За Летним садом набережная называется уже не Дворцовой, а набережной Кутузова. Но суть от этого совсем не меняется. И здесь тоже строиться могли лишь те, кто оказал власти ту или иную услугу. В доме № 8 тут жила камер-фрейлина Протасова, обязанностью которой было тестировать мужчин, которых Екатерина Великая собиралась пригласить себе в спальню, и докладывать потом императрице, на что они способны. В домах № 22 и 28 жили придворные карлики, а дом № 24 принадлежал любовнице императора Николая I, которую он потом подарил графу Кушелеву-Безбородко (прототипу князя Мышкина из «Идиота» Достоевского). Соседний дом был подарен его первой владелице Софье Ушаковой за то, что она лишила невинности наследника престола, будущего императора Павла I. Кстати, там же во время визита в Петербург останавливался известный жулик граф Калиостро. Дальше по набережной жили еще и несколько «арапов», в смысле придворных негров. Причем реально чернокожими из них были далеко не все: некоторые просили присвоить им этот титул, так как негры при дворе получали более высокое жалованье, чем белые.

С каждым новым поколением императорская фамилия разрасталась. Людей, желающих получить свой кусочек от этого пирога, становилось как-то слишком уж много. Царские дядьки, кузены, двоюродные племянники – все желали обзавестись резиденцией именно тут. Каждому нужно было выделить участок под строительство, а потом, когда владелец наконец умирал, его наследники сразу начинали клянчить место уже под новый дворец для себя.

Думаю, не случись революции, Романовы застроили бы дворцами весь район до самого Литейного проспекта.

Но революция произошла. Она просто не могла не случиться.

3

Последний дворец на Дворцовой набережной называется Мраморный. При его строительстве было использовано какое-то неимоверное количество разных видов мрамора и гранита. Причем часть стройматериалов доставили на кораблях аж из Италии. Строили дворец как отступной подарок императрицы Екатерины ее бывшему фавориту Орлову. Мол, забирай дорогую безделицу и ступай с богом.

Орлов, получив дворец, запаниковал. Ему казалось, что все еще можно поправить. Ненаглядной Катеньке он подарил в ответ дорогущий индийский алмаз, украшающий ныне корону Российской империи. На балах, куда графа перестали приглашать, он все равно появлялся и до изнеможения дрыгал ножками, показывая, что энергии у него хоть отбавляй – жаль, направить некуда. Но все было бесполезно. Спать с императрицей отныне стал князь Потемкин. А Орлов через некоторое время с тоски и от отсутствия перспектив просто умер.

После этого из рук в руки Мраморный дворец переходил столько раз, что немудрено сбиться со счета. В советские времена тут располагался Музей Ленина. Посетителям предлагались экспонаты вроде «изготовленной в масштабе один к одному копии кепки Владимира Ильича». Потом и музей тоже как-то сам собой рассосался. В девяностые его пытались пристроить под проведение балов и тусовок с участием селебритиз, но тоже без особого успеха. Пару лет во дворе, на месте, где когда-то был установлен ленинский броневик, простоял памятник розовому «мерседесу». И все равно посетителей тут почти никогда нет. Хотя аттракцион из дворца можно было бы устроить действительно захватывающий.

Вот, например, несколько угловых окон на втором этаже. Именно сюда как-то приказал доставить полюбившуюся ему француженку брат царя великий князь Константин Павлович. Француженку звали мадам Араужо, и она была замужем. Говорила, что любит мужа, и отвечать взаимностью на ухаживания великого князя отказывалась категорически. Как такое возможно, Константин не понимал. Какой, к чертям собачьим, муж, когда перед тобой стоит брат всероссийского самодержца? Своевольную иностранку он распорядился похитить прямо на улице и доставить к себе в Мраморный дворец.

Что уж там между ними произошло, мнения расходятся. Судя по всему, француженка твердо стояла на своем. Великому князю она все равно отказала, а когда он снял штаны и, не обращая внимания на ее возражения, стал приближаться, расцарапала ему лицо. Такого Константин Павлович простить уже не мог. Вызвав гвардейцев из караула, он приказал, чтобы те держали строптивицу, а своему адъютанту, генералу Бауру, велел ее изнасиловать. После Баура француженку насиловали гвардейцы, потом несколько слуг, потом кто-то еще, и в результате к утру женщина умерла.

Труп без лишнего шума закопали, а мужу, чтобы не возмущался, выплатили какое-то не очень большое денежное вознаграждение и велели валить из страны.

То, что во главе страны стоит какая-то ужасно несимпатичная компания, было ясно лет за сто до 1917-го. Последним владельцем дворца из разветвленного клана Романовых был Николай Константинович, троюродный дядя Николая II. Он немного воевал, немного блистал на балах, привлек внимание света сожительством с американской актриской, но по-настоящему прославился не этим, а тем, что был законченным клептоманом. Пер буквально все, на что падал взгляд. Два раза украл у императрицы перчатки. Со свадебной иконы Александра II выломал бриллиантовый венчик. В ресторанах забирал копеечные фарфоровые солонки, у знакомых дам вытаскивал из шуб веера, у их кавалеров – портмоне и табакерки.

О странном хобби императорского родственника по городу ползли слухи. В комнате князя провели обыск. Все украденное было свалено посреди комнаты в огромную груду. Денег в кошельках насчитывалось около четырех тысяч рублей (довольно много по тем временам), но потратить их клептоман даже не пытался: крал и бросал под кровать. Потерпевшие опознавали вещи и поражались: стоило ради этого фуфла залезать к ним в карман?

Полная деградация августейшей фамилии была очевидна всем. При последних царях страной управляли откровенные вырожденцы: гомосексуальные любовники вельмож, собутыльники святого старца Григория Распутина, дуры-фрейлины, незаконнорожденные дети незаконнорожденных князей, иностранные проходимцы и вообще черт знает кто.

Долго так продолжаться, понятное дело, не могло. Свержения Романовых к началу ХХ века желали даже сами Романовы. Узнав о том, что в феврале 1917-го Николай II отрекся от престола, князь-клептоман Николай Константинович, находившийся тогда в Ташкенте, надел красные шаровары и, пьяный с радостными криками: «Свершилось-таки! Слава Тебе, Господи!», скакал по улицам, распугивая ничего не понимающих аборигенов.

Считается, что последним русским царем был Николай II. На самом деле это не совсем так. Николай ведь не просто отрекся от власти, а передал престол брату Михаилу. Правда, правление Михаила II продолжалось недолго, меньше суток. Жил этот царь тут же, на улице Миллионной, дом 12. Утром 3 марта к нему в квартиру позвонили несколько министров Временного правительства, которые зачитали Михаилу манифест Николая и поздравили с тем, что император теперь он. Новый самодержец новостям совсем не обрадовался. Министрам он задал всего один вопрос: смогут ли те гарантировать его безопасность? Министры только посмеялись: какая безопасность, ваше величество? Город стоит на ушах, повсюду стрельба и пьяные дезертиры с винтовками.

После этого Михаил без раздумий тоже отрекся от престола. Русская монархия окончательно превратилась в историю.

4

Для страны революция стала очистительным свежим ветром. Но для «золотого треугольника» в центре Петербурга падение монархии обернулось катастрофой. Прежде по этим мостовым ходили исключительно гвардейские офицеры да увешанные орденами сановники. А теперь – все кому не лень. Прежняя система ценностей рухнула, а до рождения новой должно было пройти какое-то время.

В ночь на 3 ноября 1917 года в Петрограде (уже несколько лет подряд жившем при сухом законе) начались винные погромы. Неуправляемые толпы штурмом брали любое помещение, где мог храниться алкоголь. День спустя многотысячная толпа собралась прямо на Дворцовой площади. Люди кирками разбивали стены, за которыми находились царские винные погреба. Фельдфебель охраны дворца Криворутченко (единственный трезвый человек на весь район) кричал, что будет вынужден пустить в ход пулеметы. Ничто не помогало. Люди прорвались внутрь, повышибали днища из стоявших в подвалах бочек с коллекционными напитками. Вина в подвале натекло столько, что несколько мародеров просто захлебнулись. Для разгона толпы были вызваны красные матросы. Но, увидев, что именно им предстоит охранять, матросы, разумеется, тут же в сосиску напились, и после этого веселье пошло совсем нешуточное.

Винные погромы продолжались всю зиму. Анна Ахматова позже вспоминала, что как-то в лютые крещенские морозы ехала через стрелку Васильевского острова и видела там громадную, размером с комнату, глыбу замерзшего коньяка. Причем внутри глыбы можно было различить тело вмерзшего в лед человека.

К марту 1917-го никакой власти в городе не осталось. Полицейских вешали на столбах, суды жгли, с тюрем посбивали замки и выпустили арестованных на свободу. Максим Горький утверждал, что за первые полтора месяца после Февральской революции в городе произошло больше десяти тысяч убийств. То есть в среднем по одному убийству каждые семь минут. Могилы царских сановников были раскопаны, сорванные с истлевших камзолов ордена мародеры пытались обменять на крупу. Дошло до того, что из гроба вытащили труп Распутина и после надругательств сожгли покойника в ближайшей котельной.

Магазины стояли заколоченными. Кто мог, уехал из этого дурдома сразу, а кто не мог, готовился уехать, как только подвернется возможность. Жить при глупой и жестокой власти никому не нравилось. Но, как оказалось, жить вовсе без власти было попросту невозможно.

Больнее всего революция треснула по тем, кто особенно активно ее звал. Газеты выходили через пень-колоду, гонораров никто никому, разумеется, не платил, так что очень скоро и прежде-то небогатые петербургские литераторы скатились к полной нищете. Литература – это ведь забава для состоятельных обществ. А то общество, что осталось в бывшей столице Российской империи, вдруг перестало быть состоятельным. К воздуху свободы стал примешиваться какой-то неприятный для литераторов запашок.

Через полгода после отречения царя порядок в развалившейся империи попытались навести большевики. Задача оказалась не из простых. Перебои с продовольствием в Петрограде начались еще при монархии. Зимой 1916–1917-го ни мяса, ни масла, ни сахара купить в столице было уже невозможно. На черном рынке кое-что еще имелось, но цены взлетели фантастически. К декабрю 1917-го по карточкам выдавали двести граммов хлеба, к апрелю 1918-го – всего по пятьдесят граммов.

В Петрограде остались только те, кому было ну совсем некуда уезжать. Рабочие с заводских окраин. Старики, не способные за взятку купить билет на солнечный и сытый юг. Ну и оставшиеся без работы литераторы. Самые беспомощные и бестолковые из всех. Единственное, что умели эти острые перья, – мечтать о свободе и получать за это гонорар в редакциях. И вот свободы вокруг хоть завались, но счастья это совсем не прибавило. Гонорары ушли в прошлое вместе с прежней несвободой, а как жить в обществе, где почти никто не умел читать, литераторам никто не объяснил.

Брак Ахматовой с поэтом Николаем Гумилевым к тому времени давно развалился. В 1918-м Анна вышла замуж вторично. За ужасно некрасивого и совершенно непохожего на ее первого мужа Владимира Казимировича Шилейко. Сутулый, очкастый, тот был единственным в стране специалистом по древней клинописной литературе: всякие там вавилонские гимны, шумерские заклинания, «Песнь о Гильгамеше». В мире творилось неизвестно что, а Шилейко сидел за письменным столом и переводил стихи, сложенные за пять тысяч лет до его рождения. Ну а на Ахматову легла забота о том, чтобы приготовить ему и себе хоть какой-нибудь обед.

Взяв власть, большевики сразу объявили весь жилой фонд в городе государственной собственностью. Бывшие частные квартиры они стали по ордерам передавать тем, кому считали нужным. Ахматовой и ее новому мужу достались подсобки Мраморного дворца. Если смотреть на дворец со стороны Невы, то слева от основного здания вы увидите зеленую четырехэтажную пристройку. При старом режиме это были служебные помещения: комнаты слуг, конюшни, кладовки и все в таком роде. Тут поэтесса и провела самые голодные послереволюционные годы.

Комнаты были большие, но в тех условиях это скорее можно считать минусом. Натопить комнаты зимой было невозможно. Супруги неделями не снимали с себя пальто и кофты. Ни о какой нормальной интимной жизни речь, понятное дело, не шла. Сюрреализма их быту придавало еще и то, что вместе с ними в комнатах жил здоровенный сенбернар. Приятели, изредка навещавшие молодоженов, удивлялись: как это такую большую собаку никто до сих пор не съел?

Хозяйство лежало полностью на плечах Анны. Надменной и царственной Анны, которая до двадцати пяти лет не то что ни разу в жизни не мыла посуду, а даже и не слышала, что посуду, оказывается, положено мыть. Теперь ей приходилось ходить на рынок и готовить обед. На Марсовом поле Ахматова разбила небольшой огородик и пыталась растить на нем брюкву. По утрам выносила в Неву ведро, заменявшее им с мужем туалет. Она не привыкла к такой жизни, но выбора не было.

Как-то Анна отправилась на рынок, чтобы попытаться обменять оставшееся от свекрови ожерелье на несколько селедок. Она шла вдоль ряда торговок и каждой предлагала:

– Не поменяете селедку на жемчуг? Жемчуг настоящий и очень крупный. Хотя бы на три рыбы, а?

Селедка у торговок была старая и плохо пахла. Но другой еды в городе тогда просто не было. Одна из торговок узнала поэтессу и вполголоса проговорила ей вслед:

– Свежо и остро пахли морем на блюде устрицы во льду.

Это были строки из давнего ахматовского сборника. Когда она написала их, все только-только начиналось. Анна была молода, хороша собой, и весь мир расстилался у ее ног. А теперь она чувствовала себя ужасно старой, ужасно усталой, ужасно некрасивой и ни на что больше не способной. Ее подташнивало от голода, и, чтобы выжить, ей приходилось менять свекровины жемчуга на селедку.

Ахматова уронила ожерелье на землю, разрыдалась и пешком побрела домой. Потом вернулась, подобрала жемчуг и опять побрела.

Как уж город пережил эти годы, совершенно непонятно. Семнадцатый, восемнадцатый, девятнадцатый, двадцатый, бо́льшая часть двадцать первого. В 1921-м была провозглашена свобода торговли, и голод отступил. А до этого…

Многие дома в центре стояли пустыми. Из квартир выламывали паркет на дрова, чтобы хоть как-то натопить покрытые льдом комнатушки. Население города сократилось втрое: с двух с половиной миллионов до семисот тысяч.

А главное, это было уже совсем не то население.

Остановка третья:

Дом искусств (Невский проспект, дом 15)

1

Уже через две недели после захвата власти большевики обратились к деятелям искусств с предложением поучаствовать в революционных начинаниях. Народный комиссар просвещения Анатолий Луначарский лично разослал приглашения литераторам, художникам и театральным режиссерам. Кабинет Луначарского располагался тогда прямо в Зимнем дворце. В коридорах там стояли флорентийские вазы, в которые революционные матросы справляли большую нужду. Несколько гобеленов солдаты охраны изорвали на портянки. А комиссар Луначарский сидел посреди всей этой красоты и мечтал о построении культуры будущего.

На его приглашение откликнулось всего четверо: режиссер Мейерхольд и трое поэтов – Крученых, Блок и Маяковский. Именно эти люди и стали отвечать в первом большевистском правительстве за культуру. Согласитесь, неплохая подобралась компания.

Принято думать, будто большевистская власть и литераторы Серебряного века – это совершенно разные люди. Хотя на самом деле перед нами, считай, одна и та же тусовка. Один и тот же круг, где все друг друга знали: террористы – балерин, поэты – революционеров.

Круг этот был тесным до клаустрофобии. Все его участники знали будущих соратников и будущих врагов почти с младенчества. Большевистский нарком Луначарский учился в одном классе с религиозным философом Бердяевым. Литератор Корней Чуковский был школьным товарищем родоначальника ревизионистского сионизма Владимира Жаботинского, причем в той же гимназии с ними училась еще и сестра большевистского лидера Льва Троцкого. Даже саму Октябрьскую революцию можно рассматривать как сведение счетов между повздорившими однокашниками. Когда-то глава Временного правительства Александр Керенский учился в школе, куратором которой был папа Ленина, а среди преподавателей самого Владимира Ильича был, наоборот, папа Керенского.

До революции все эти люди годами сидели за столиками одних и тех же кафе и ухаживали за одними и теми же дамами. Иногда знакомства их были даже и более чем близкими. Поэтесса Гиппиус состояла в интимной переписке с самым известным тогдашним террористом Савинковым. Подруга Ахматовой Паллада Богданова-Бельская переспала с бомбометателем Егором Сазоновым. Просто взяла и увезла парня к себе за сутки до того, как тот взорвал министра внутренних дел Плеве. Сазонов после этого был схвачен и отправлен на каторгу, где и покончил с собой. А Паллада, говорят, родила от него двух белобрысеньких близнецов.

Под названием «большевизм» первое время скрывалась очень разношерстая компания. Старая власть рухнула, и на ее место просто пришли те, кому не лень было со всем этим возиться. Поэты, скандалисты, бывшие политзаключенные, разбитные девицы, их еще более разбитные кавалеры, острые газетные перья и те, у кого перо было острое, но не газетное, а в смысле «под ребро», завсегдатаи «Бродячей собаки» и еще нескольких богемных кафе. Именно такая публика оказалась теперь единственной властью в стране.

Кто-то из этих людей стал работать на большевиков. Самой известной возлюбленной Гумилева (после Ахматовой) стала молоденькая златокудрая революционерка и поэтесса Лариса Рейснер. Стихи, правда, были у нее так себе, зато внешне Лариса могла дать сто очков форы кому угодно. На сторону Ленина с Троцким Рейснер встала не раздумывая и следующие несколько лет провела, устанавливая советскую власть в Поволжье.

А кто-то из той же самой компании, наоборот, решил, что с большевиками ему не по пути. Как-то утром 22-летний поэт Леня Каннегисер, пытавшийся в свое время ухаживать за той же самой Рейснер, проснулся у себя дома, выпил кофе, почитал «Графа Монте-Кристо», сыграл с папой в шахматы, на велосипеде доехал до Арки Главного штаба, дождался, пока в дверях появится комиссар Моисей Урицкий, и выстрелил в него из револьвера.

Совершенно непонятно: что за странный выбор? Особенно мерзким Урицкий не был – комиссар как комиссар. Пуля Каннегисера попала ему в голову. После этого юный поэт выбежал прямо на Дворцовую площадь, сел на велосипед и попытался свалить. Он бы скрылся, и его бы не догнали, но, свернув на Миллионную, Леня сдуру бросил велосипед, попытался уйти проходными дворами, запутался и попался. В ответ на его нелепый выстрел в городе объявили красный террор.

Новорожденная республика начала себя защищать. За следующие полгода в Петрограде расстреляли 512 человек. Напуганные таким размахом казней, из города побежали те, кому было чего терять. Кто не бежал сам, тем велела выехать новая власть. К середине 1920-х годов из города выслали всех бывших офицеров царской армии, все руководство упраздненных политических партий и практически все высшее духовенство. Прежняя столица приобретала новый и непривычный вид.

Особенно тяжко все эти кульбиты переносили многочисленные петербургские литераторы. Кто умел делать хоть что-то руками, перешел на натуральное хозяйство. Остальные готовились тупо помереть с голоду. Спас ситуацию Корней Чуковский. План его состоял в том, чтобы собрать уцелевших писателей, поэтов, художников и прочую не очень нужную в новых условиях публику в одном месте и кормить их напрямую из государственных фондов. Именно с его подачи в 1919-м был открыт знаменитый Дом искусств – сокращенно ДИСК.

2

Здание, куда поселили «творческих работников», располагалось на углу Невского проспекта и Мойки. Место это с самого начала пользовалось дурной репутацией. Первоначально здесь был выстроен деревянный Гостиный двор: рыночное помещение, внутри которого торговали пенькой и рыбой. Однако всего через несколько лет рынок сгорел, причем в огне тогда погибла целая куча народу. Позже, на празднествах по поводу очередного восшествия на престол под ликующими горожанами обвалился мост через Мойку, и несколько десятков человек утонули.

Порой место использовалось для публичных казней. Как-то здесь были сожжены на костре некие Петр Петров, по прозвищу Водолаз, и крестьянский сын Перфильев. А во времена императрицы Анны Иоанновны – еще и капитан-поручик морской службы Александр Возницын вместе с коммерсантом-евреем Барухом Лейбовым. Суть дела в тот раз заключалась в том, что капитан вдруг начал живо интересоваться религиозными вопросами. Прочитав Библию, Возницын обнаружил, что изложенная там доктрина как-то не очень похожа на учение официальной Православной церкви. Некоторое время он размышлял и сомневался, а потом обратился за консультацией к этому самому Лейбову. И тот на конкретных цитатах, как дважды два, объяснил новому знакомому: если хочешь достичь вечного спасения, единственный способ – обратиться в иудаизм.

Сомневался капитан недолго. Раз этого требовало спасение души, он согласился пройти необходимые обряды и даже сделал обрезание. Никто бы об этом и не узнал, да вот некоторое время после операции Возницын оказался не в состоянии выполнять супружеский долг. Его супруга Елена Ивановна была удивлена и начала задавать вопросы. Капитан запираться не стал. Продемонстрировал супруге новый внешний вид своих половых органов и попросил, чтобы она выбросила из дому все православные иконы – которые, между прочим, прямо противоречат Библии, где есть заповедь, запрещающая Бога изображать.

С тем, что евреи ножом касались места, которое Елена Ивановна привыкла считать только своим, смириться она, может, еще и смирилась бы. Но выбрасывать иконы? Рано утром женщина сходила куда следует, и уже к обеду капитана Возницына арестовали, а 15 мая 1738 года после полагающихся пыток вместе с купцом Барухом Лейбовым живьем сожгли на костре. Все его имение по распоряжению императрицы перешло вдове, причем за сознательность ей было пожаловано еще и сто дополнительных крестьянских душ.

Чуть позже на этом же месте был выстроен деревянный Зимний дворец императрицы Елизаветы Петровны. В нем она и умерла. Потом дворец перестроили, а потом перестроили еще раз. В таком перестроенном виде здание и дошло до наших дней. Кто только тут не жил: генерал-губернаторы, французские обольстительницы, евреи-миллионщики, бородатые литературные классики, пижоны во фраках и черт знает кто еще.

Из окна дворца совсем молоденькая и еще не выучившая русский язык Екатерина II впервые увидела графа Орлова, да и переспали они впервые тоже где-то в бесчисленных комнатах именно этого здания. На квартире, которую тут снимал граф Пален, собирались заговорщики, убившие Екатерининого сына, курносого императора Павла I. При следующем императоре Александре в доме располагался самый модный ресторан города «Talon», о котором Пушкин писал «К Talon помчался: он уверен, что там уж ждет его Каверин». Еще лет семьдесят спустя вдоль фасада повадились прогуливаться белобрысые чухонские проститутки, на которых одно время установилось даже нечто вроде моды. А уже в 1990-х в здании открыли дико бандитский найт-клаб, куда, по слухам, развеселая питерская братва вызывала смольнинских чиновников, и те объясняли пацанам, что за хрень в городе творится.

Когда-то в желтых петербургских дворцах принимались политические решения, сотрясавшие планету. Наживались состояния с таким количеством нулей, которые не влезали потом ни в одну газетную полосу. Это была столица мира, и на каждом перекрестке этой столицы происходило что-нибудь этакое, рассказ о чем обязательно включался в школьную программу. А потом этот город вдруг весь кончился.

Советское руководство уехало из Петрограда в Москву в ночь с 10 на 11 марта 1918 года. Переезд оказался не очень хлопотным: все правительство во главе с Лениным уместилось в трех железнодорожных вагонах. Оставшиеся комитеты перебирались до конца весны. И после того как последний советский бюрократ покинул берега Невы, для моего города началась совсем другая жизнь. Нечто вроде загробного существования.

Петербург служил центром империи двести лет. Ради этого он создавался, вокруг этого вертелась вся его жизнь. И вот он больше не был центром.

Огромный мегаполис стоял почти пустым. Анна Ахматова вспоминала, что заколоченный Гостиный двор на Невском весь зарос травой и на его галереях она как-то нарвала большой букет полевых цветов. В подвалах Зимнего дворца поселились беспризорники. Там еще со времен Екатерины Великой водились знаменитые эрмитажные кошки, прародительницей которых считалась личная кошечка императрицы. К началу 1919-го беспризорники выловили всех кошек и съели, а из их шкурок нашили варежек на продажу.

Не повезло не только кошкам. В зоосаде служители зарезали единственного пережившего революцию крокодила и сварили их него суп. Будущий академик Вавилов писал, что на вкус крокодил показался ему похожим на корюшку.

Именно в этот момент Корней Чуковский и предложил переселить выживших литераторов в здание на углу Невского и Мойки.

Перед самой революцией дом принадлежал банкирам Елисеевым. Да только сразу после начала всей этой неразберихи с красными флагами последний Елисеев сбежал в Париж и дом пустовал. Нижние этажи самовольно захватили кустари, открывшие там чумазые лавочки. Мебель реквизировал кто-то из комиссаров. Елисеевскую прислугу несколько раз пытались расстрелять революционные матросы. От такой жизни последний камердинер Елисеева решил свести счеты с жизнью, выбрался на крышу и стоял на самом краю, то ли молясь, то ли не решаясь сделать последний шаг. Постовой красноармеец крикнул ему: «Если кинешься – застрелю!» Ну и камердинер, разумеется, сиганул с четвертого этажа вниз головой. Вселению литераторов в новое помещение больше никто не мешал.

Под писателей выделили всего одну квартиру. Но этого хватило. Жили Елисеевы на широкую ногу: квартира была трехэтажная, вся в резьбе и золоте, с несколькими спальнями, несколькими обшитыми дубом гостиными, с собственной баней и полностью механизированной кухней, а также с громадным залом размером в целый этаж. Посреди зала была свалена старинная библиотека и стояло несколько скульптур Родена, которые не удалось вывезти, потому что те не пролезали в дверь. Библиотеку писатели в первую же зиму пустили на растопку, а Роден, о которого поэтические барышни когда-то тушили окурки, сегодня выставлен на третьем этаже Эрмитажа.

3

Новые жильцы принялись делить помещения. В «обезьяннике» (полуподвальной комнате для прислуги) поселились романтик Александр Грин и пара совсем молодых драматургов. Молодежь пыталась что-то писать, а туберкулезный и мрачный Грин спивался и ночи напролет пытался дрессировать тараканов.

В бывшую ванную заселилась художница, ученица Рериха. Даже в самые студеные зимы она одевалась в зеленые индусские шаровары и все равно рисовала. Правда, потом выламывала картины из подрамников и, пытаясь согреться, жгла подрамники прямо в ванне.

В узком пенале, который при прежних владельцах служил, скорее всего, стенным шкафом, поселилась писательница Ольга Форш. Сидя в этом шкафу, она умудрилась написать целых два исторических романа. Зато критику и переводчику Акиму Волынскому досталась вся гигантская спальня мадам Елисеевой. Тот поставил у самой двери узкую железную койку и спал на ней, в пальто и галошах, свернувшись клубочком, а в глубь необъятной комнаты ходить не рисковал.

Официально заведение именовалось ДИСК (Дом искусств), хотя сами обитатели елисеевских квартир предпочитали название «Сумасшедший корабль». Жили тут голодно, зато весело. Ходили слухи, будто банкир, уезжая, замуровал куда-то в стену свое многомиллионное состояние. Иногда, сбрендив от голода, писатели начинали все вместе простукивать стены. На карточки им выдавали в основном сушеную воблу, из которой на елисеевской кухне варили суп. Осип Мандельштам, ни с кем не делясь, проедал карточки в первую же неделю, а потом бродил по всему дому, заводил разговоры о поэзии и, усыпив бдительность хозяев, неожиданно говорил:

– Ну что это мы? Давайте-ка уже, наконец, и ужинать!

Здесь же, сидя на пропахших воблой кроватях, принимали иностранных селебритиз. Вроде специально приехавшего из Англии полюбоваться на фантастические эксперименты большевиков Герберта Уэллса. Пожилой одышливый британец смотрел на то, как живут в новорожденной республике его собратья по перу, и ему казалось, будто он сошел с ума.

Два или три раза на борту «Сумасшедшего корабля» проводили костюмированные балы. Номера объявлял совсем молоденький Евгений Шварц, который позже станет самым знаменитым сказочником СССР. Дамы пошили платья прямо из сорванных со стен елисеевских гобеленов. Зато лакеи у дверей стояли настоящие, в ливреях, уцелевших от прежнего режима. Вплотную к залу примыкала комната писателя Михаила Слонимского. Дотанцевав кадриль, сюда убегали влюбленные парочки. Их не смущало даже то, что в той же комнате на трех составленных вместе стульях обычно спал молодой сатирик Михаил Зощенко.

Хорошенькие девушки валили на мероприятия в Доме искусств толпами. Они приносили мэтрам тетрадки со своими стихами и соглашались уединяться в темных закоулках елисеевской квартиры, лишь бы корифеи похвалили стихи и составили поэтессам протекцию. Мэтры цинично спали с красавицами, но читать их опусы не желали.

4

Литературное общежитие просуществовало в доме меньше трех лет. Это были три самых прекрасных года молодой советской литературы. В ДИСКе были написаны «Алые паруса» Грина, первый русский шпионский роман «Месс-Менд», лучшие рассказы Константина Федина и последние стихи Гумилева.

Как именно Гумилев относился к новой власти, сказать сложно. С одной стороны, он бравировал своими царскими орденами и принципиально не употреблял обращение «товарищ». А с другой – участвовал в куче большевистских начинаний, входил в состав нескольких комитетов, да и с голоду в послереволюционном Петрограде не умер по той простой причине, что договорился с кем-то из знакомых наркомов о получении усиленного пайка.

Его личная жизнь как раз в те годы шла под откос. Или наоборот наладилась – это уж с какой стороны посмотреть. Один из его приятелей позже писал:

Гумилев не хотел разводиться с Ахматовой. Несмотря на все сложности в их отношениях, несмотря на огромное количество взаимных измен, он все еще верил в нерасторжимость церковного брака. Но когда она первая предложила ему оформить разрыв отношений, спорить, конечно, не стал.

Официально оформив развод, Ахматова ушла к очкарику Шилейко. Она нигде не бывала, перестала появляться на вечеринках. После угара предыдущих лет Анна словно замаливала грехи, ухаживая за своим придурковатым вавилоноведом и его сенбернаром. А Николай, получив свободу, наоборот пустился во все тяжкие.

Вернувшись в Петроград с фронта, он только за первые семь месяцев переспал с шестью разными женщинами, причем у трех из них был, как уверяет, первым мужчиной. Одному из знакомых похвастался, что девушки без возражений отдаются ему даже в таких странных местах, как сугроб в Летнем саду. Он ходил по улицам в шубе, сшитой из шкуры убитого им в Африке леопарда, курил вонючую солдатскую махру, топил камин собраниями сочинений Шиллера («Ненавижу все немецкое!») и сам считал себя этаким демоническим красавцем. Хотя окружающие над этими его ужимками в основном потешались.

Один из его армейских сослуживцев так описывал его внешность:

Нужно сказать, что уродлив он был необычайно. Лицо как бы отекшее, со сливообразным носом и резкими морщинами под глазами. Фигура тоже невыигрышная: свислые плечи, низкая талия, очень короткие ноги. Ходил он маленькими, редкими шагами, покачивая головой на ходу, будто верблюд.

А двоюродный брат Александра Блока высказывался даже еще резче:

Господи! Он говорит, будто женщины его любят! Что за чушь?! Физиономия отвратная, какая-то непристойно-голая. Глаз косой и глупый, рот – помойная щель! И череп, череп!

Впрочем, вряд ли на подобные отзывы стоит обращать внимание. Потому что скрывается за ними всего лишь зависть. Как не завидовать успешному, молодому, тридцати-с-чем-то-летнему мужчине, герою войны и покорителю саванн, в объятья которого готовы броситься все до единой красавицы города?

Жить Гумилев стал в том же Доме искусств, а девушек водил к своим двоюродным сестрам Кузьминым-Караваевым. У них было все-таки почище. С какой стати сестры разрешали ему похабничать у себя дома, совершенно непонятно. За одной из сестер Николай пробовал в свое время приударить, но безуспешно.

А вторая и вообще со временем была причислена Русской православной церковью к лику святых.

Из окон квартиры открывался вид на красивую площадь и желтый Преображенский собор, в котором через какие-то тридцать с небольшим лет будет крещен младенец Владимир Путин. Девушки приходили к поэту, сами раздевались, ложились в постель, а потом он просил их принести ему с кухни папирос, и они послушно приносили. Жить бы так да жить, а Николай вдруг взял и женился.

Избранницу звали Анна Энгельгардт. Выбор поразил знакомых Гумилева: в Петрограде всем было известно, что Анечка существо, конечно, милое, но редкая дура. Зачем он оформил с ней отношения, понять потом не мог и сам Николай Степанович.

Друзьям он рассказывал, будто насчет венчания сболтнул спьяну. А Анна в ответ упала перед ним на колени и закричала:

– Боже мой! Я недостойна такого счастья!

Отступать было поздно. Как честный человек, Гумилев женился-таки, но единственным чувством, которое вызывала в нем новая супруга, было раздражение. На поэтические посиделки с собой он ее не брал, а когда в дом приходили гости, предупреждал ее:

– Ты, Аня, сегодня лучше молчи. Когда ты молчишь, выглядишь вдвое красивее.

Ровно через девять месяцев жена родила ему дочь Леночку. Но возиться с ней Гумилев не собирался, как и с Львом, сыном от Ахматовой. Ему хотелось спать с начинающими поэтессами и каждую ночь кутить. В этом смысле дети только мешали. Промучившись какое-то время, он нашел гениальное решение: сдать ноющих младенцев в детский дом, и делу конец!

Ситуацию спасла, как обычно, гумилевская мама. Она забрала внуков в провинцию, в городок Бежецк. Предоставив непутевым родителям и дальше жить, как им хочется. Тем более, что резвиться тем оставалось совсем недолго.

Писательница Ирина Одоевцева вспоминала позже:

Гумилеву было только тридцать пять, когда он умер. Но он очень по-стариковски любил «погружаться в прошлое», как он это называл. Перебирать в памяти какие-то дореволюционные знакомства, вспоминать, как ездил в свою Африку, каких зверей там застрелил, хвастаться подвигами на войне. Некоторые его истории я слышала по нескольку раз и помнила их почти наизусть.

Ему казалось, будто такая жизнь может продолжаться вечно. Будто и сорок, и пятьдесят лет спустя он будет бродить по этим набережным, соблазнять начинающих поэтесс, до рассвета сидеть в табачном дыму, болтать с приятелями о литературе и ловить на себе восхищенные взгляды.

В июне 1921-го вместе с флотским наркомом он съездил в только что очищенный от белых Крым. Позагорал, искупался, вернулся в Петроград готовым к новым подвигам. Третьего августа пригласил погулять поэтесску из недавно появившихся в Доме искусств. Там у Гумилева была поэтическая студия, состоявшая из девушек, с которыми он спал. Нынешнюю девушку звали Нина

Берберова. Придти на свидание она согласилась, а вот сразу отправиться к мэтру на квартиру – нет. Сказала, что, может быть, в следующий раз. Скажем, в пятницу.

Гумилев проводил ее до дому, а сам пешком пошел к себе в ДИСК. Там его уже ждали. Поэту предъявили ордер и увезли. И сорок лет спустя, и пятьдесят лет по набережным продолжали бродить поэты в обнимку с девицами. Но дальше это происходило уже без него. Приблизительно через три недели после ареста (точная дата неизвестна) Гумилев был расстрелян и похоронен в общей безымянной могиле.

Маршрут второй

Ленинград эпохи джаза (между Лиговским и Литейным проспектами)

Кварталы между Литейным и Лиговским не назовешь захватывающим туристическим аттракционом. Шеренги крашеных доходных домов, дешевые полуподвальные булочные, вывески никому не известных музейчиков; в сквериках клюют носом интеллигентные пьяницы. Трудно поверить, что за столь неброским фасадом может скрываться хоть что-то по-настоящему интересное.

Однако давайте приглядимся к району повнимательнее. Вот, скажем, перекресток улиц Маяковского и Некрасова. Лет девяносто назад в том здании, что стоит прямо на углу, квартировал приезжий из Одессы Лазарь Вайсбейн. А в том, что стоит чуть правее, вместе с папой жил молодой человек по фамилии Ювачев. В наши дни оба они больше известны под псевдонимами: первый – Леонид Утесов, а второй – Даниил Хармс. И если знать, что именно тут, на этом перекрестке, Утесов репетировал свои главные хиты, а Хармс писал свои странные стихи и новеллы, то перекресток вдруг перестает казаться таким уж безликим.

К началу 1920-х прежний Петербург исчез, стал далеким прошлым. Зыбким и ненастоящим, будто пьяная галлюцинация. Первая мировая, революции, пожары, голод, перенос столицы, – и вот город оказался полностью заселен совсем другими людьми. Вчерашними крестьянами, евреями из местечек, прочей странной публикой, вынырнувшей из краев, о существовании которых прежде тут никто и слыхом не слыхивал.

Впрочем, Петербург всегда был городом приезжих. Здесь не рождались, сюда приезжали сделать карьеру, разбогатеть, прославить имя. Сперва это были прибалтийские немцы, потом нищие малороссийские дворяне, потом староверы из поволжских медвежьих углов. Первые век – полтора своей истории Петербург был совсем небольшим. Земли за Фонтанкой, которые сегодня считаются сердцем аристократического центра, двести лет назад были далекой дачной окраиной. Вокруг редких каменных особняков екатерининской знати теснились деревянные сараи и паслись козы.

Все изменилось лет сто пятьдесят тому назад, после отмены крепостного права. В имперскую столицу хлынули толпы бывших крестьян, и очень быстро это море затопило все прилегающие территории. За двадцать лет население Петербурга вдруг увеличилось в пять раз. А площадь – почти в пятнадцать раз. Петербург впервые стал похож на город. С блестящим, впритык застроенным центром и нищими, смертельно опасными окраинами.

Разница между этими двумя мирами была больше, чем между небом и землей. Там, на окраинах, нравы до революции были пожестче, чем в Бронксе. Ночью полицейские соваться туда не рисковали, а были места, куда они не сунулись бы и днем. Натянуть легавому мешок на голову и до смерти забить ногами здесь считалось делом чести. Если жандарм с семьей вдруг решал поселиться в том же доме, что и рабочие, то к нему направляли делегацию, которая должна была сообщить: коли новый жилец не съедет, то и его самого, и всех домочадцев просто убьют.

Рабочие откуда-нибудь с Путиловского или Обуховского заводов могли прожить в столице всю жизнь и ни разу не увидеть Невского проспекта. Иногда, по большим праздникам, они натягивали лучшие сапоги, велели жене наряжаться и пешком отправлялись погулять в центр. Но доходили только до первых каменных зданий, а потом в испуге поворачивали назад. Прохожие показывали на них пальцами, городовые сурово хмурились, мальчишки улюлюкали и до упаду хохотали над их нелепыми нарядами. Рабочие разворачивались, в сердцах плевали через плечо и уходили восвояси.

Дрались на окраинах всегда: улица на улицу, квартал на квартал. Охтинские плотники ходили резать докеров с Калашниковской пристани. Рабочие Меднопрокатного лупили коллег с Патронного. Стоило раздаться кличу: «Наших бьют!», как все мужское население округи с облегчением бросало работу и хваталось за оглобли. Знаменитых бойцов, погибших в междоусобицах, выходили хоронить целыми заставами. О похоронах легендарного Мишки Пузыря, зарезанного в 1907-м, все городские газеты писали почти неделю подряд.

Пока в центре поэты читали стихи, а дамы блистали в салонах, по заводским гетто формировались молодежные банды. Сплоченные, безжалостные, укомплектованные десятками бойцов. Пресса впервые обратила на них внимание в 1903-м. А пару лет спустя без упоминания об их подвигах не обходился уже ни один выпуск новостей.

Журналисты называли окраинных хулиганов башибузуками. Самим им больше нравилось французское словечко «апаш». Члены банд одевались так, чтобы прохожие сразу понимали, кто перед ними стоит. Брюки, заправленные в высокие сапоги – «прохоря». Финский нож с наборной рукояткой за голенищем. Папироска на нижней губе и умение плеваться определенным ухарским способом. Заломленные картузы; цвет ленточки на околыше означал принадлежность к определенной ОПГ. Важнейшей частью имиджа была прическа: челочке в виде свиного хвостика полагалось на определенную длину спадать на лоб.

Два мира – благопристойных господ и заставской гопоты – почти не пересекались. Городовые, жандармы, суды, да и вся система до поры до времени надежно защищала жителей центра от ужаса окраин. А потом плотину прорвало.

Час расплаты пришел в 1918-м. Всех оставшихся в городе Романовых тогда расстреляли во дворе Петропавловской крепости. Великий князь Николай Михайлович до последней минуты не желал расставаться с любимым котом – чекисты застрелили и кота. После этого стало окончательно ясно: ловить в бывшей столице больше нечего. Выжившая аристократия по льду Финского залива побежала из страны. Только в марте того года столицу покинуло сто тысяч человек: офицеры, дворяне, духовенство, профессора, врачи и журналисты. Блестящий центр обезлюдел и простоял пустым несколько лет. А потом стал заселяться теми, кому раньше не дозволялось даже прогуляться по этим роскошным проспектам.

Теперь прогуляемся вместе с ними и мы. Маршрут, который предложен вам в этой части, соединяет самые интересные места, связанные с жизнью Ленинграда 1920–1930-х: площадь Восстания – улица Марата – улица Маяковского – улица Некрасова – Литейный проспект. Начнем же мы с сердца бандитской Лиговки: со стоящей прямо напротив Московского вокзала гостиницы «Октябрьская».

Остановка первая:

Городское общежитие пролетариата (Лиговский проспект, дом 10)

1

Анна Ахматова писала в начале 1920-х, что слова вдруг потеряли прежние значения, наполнились совсем новым смыслом. Раньше слово «сосед» означало нечто из области «добрососедских отношений». А теперь этим словом стали называть заклятого врага. Того, кто без твоего ведома вселится в твой дом и с кем отныне тебе предстоит делить скудные метры коммунальных квартир.

Самые большие и самые роскошные дворцы были сразу отданы большевиками под учреждения культуры. А остальной жилой фонд достался классу-победителю. Огромные апартаменты петербургского центра были разгорожены на клетушки метров по десять – двенадцать. И в каждую такую клетушку новая власть переселила по семейству с окраины. Развешанное в коридорах мокрое белье, загаженные парадные, запах подгоревшего жира на кухнях. Там, где до 1917-го жила одна семья, теперь ютились человек пятьдесят. Доходило до того, что некоторым неженатым пролетариям выдавали ордер на заселение в ванную комнату. Пусть небольшое, зато собственное и почти бесплатное жилье. В этом случае владелец ордера спал прямо в ванне, а если кому-то из жильцов нужно было помыться, просто сворачивал матрас и ждал полчасика в коридоре.

Самой известной коммуналкой стало гигантское Городское общежитие пролетариата, расположенное в здании прямо напротив Московского вокзала, где теперь находится гостиница «Октябрьская». Сокращенно общежитие называлось ГОП № 1. По распространенной легенде, от этой аббревиатуры и происходит слово «гопник». К середине 1920-х в общежитии были прописаны почти четыреста человек, средний возраст которых не превышал двадцати четырех лет. По большей части уже к двум дня в здании не оставалось ни единого трезвого человека. Грабили «ГОПники» всех, кто рисковал подойти к их логову ближе чем на километр. Именно в те годы к району вокруг общежития намертво прилипла репутация «бандитской Лиговки».

Район Московского вокзала престижным не назовешь. Даже в середине ХIХ века это была глухая окраина. Доходило до того, что иногда прямо к вокзалу из окрестных лесов выбегали всамделишные серые волки, которых путевые обходчики стреляли из берданок. Разного рода хищников хватало тут и позже.

Газеты того времени утверждали, будто кварталы Старо-Невского сразу за Московским вокзалом успели превратиться в один огромный рынок кокаина, и даже называли фамилию главного поставщика: некий Мойша Вольтман. Рядом с вокзалом работали и популярные среди пролетариата публичные дома. Самый модный (по адресу Невский, 106) принадлежал Адели Тростянской, муж которой был, между прочим, весьма популярным театральным артистом. Клиентов принимали не таясь, над входом даже висела большая вывеска: «Уроки французского языка для взрослых».

Соваться в район было смертельно опасно. В августе 1926-го несколько обитателей ГОПа посреди бела дня схватили шедшую по Лиговке молодую рабочую Любовь Белякову, завязали девушке глаза грязной тряпкой и, оттащив с улицы чуть в сторону, насиловали в течение четырех часов подряд. Всего над девушкой надругались больше двадцати пяти человек. Причем один из участников собирал с выстроившихся в очередь желающих по 15 копеек – «себе на водку».

После того случая Городское общежитие власти все-таки прикрыли, а семь насильников были приговорены к расстрелу. Однако имидж района нисколечко от этого и не улучшился. Традиции групповых изнасилований свято хранились тут на протяжении десятилетий. Уже после войны полтора десятка молодых негодяев из банды некоего Королева прямо в Екатерининском садике на Невском изнасиловали женщину-милиционера в форме. Та кричала, но никто из прохожих вступиться не рискнул.

Вдоль ограды Знаменского собора (стоявшего на месте нынешней станции метро «Площадь Восстания») в любое время дня и ночи бродили стайки несовершеннолетних проституток.

На Невском прогуливается полуребенок. Шляпа, пальто, высокие ботинки. Все, как у настоящей «девицы». И даже пудра, размокшая на дожде, так же жалко сползает на подбородок.

– Сколько тебе лет? Двенадцать? А не врешь? Идем…

Покупается просто, как коробка папирос. На одном углу Пушкинской папиросы, на другом они. Это их биржа. Здесь котируются их детские души и покупаются тела.

Здесь же их ловят.

– Манька, агент!

Брызгают в разные стороны, спотыкаясь и скользя на непривычно высоких каблуках, придерживая чертовски модные шляпы, теряя перчатки – и клиентов.

А чуть дальше, в сторону улицы Марата, начинались и вовсе жуткие воровские малины. Именно там обосновался легендарный Ленька Пантелеев. Слава его была такова, что грабить горожан Ленька мог совсем без оружия. Фраза «Я – Пантелеев, сдавайте денюжки» действовала убийственнее револьвера.

Только в течение марта 1922 года Ленька совершил одиннадцать убийств, тридцать грабежей квартир и четырнадцать вооруженных нападений. Говорили, что во время налетов он флиртует с дамами и некоторых даже одаривает драгоценностями, отобранными у соседок. Рассказывали, что грабит он только богатых, а бедным, наоборот, помогает. Утверждали, будто поймать его невозможно. По городу бродил фантастический анекдот, согласно которому однажды бандита опознали в трамвае. Пантелеев перестрелял половину вагона, велел вагоновожатому гнать, спрыгнул на полном ходу, вывихнул ногу, но все равно ушел. Утверждали, будто именно после того случая городские власти приняли решение перегородить кирпичными стенами знаменитые петербургские проходные дворы, так что большинство из них теперь заканчивается тупиками.

Чтобы стать легендой, Леньке понадобился всего год. После этого он иногда просто звонил в квартиру и представлялся; женщины тут же падали в обморок, а мужчины сами сдавали деньги и ценности. И все-таки Ленька попался. Причем попался глупо. В сопровождении оруженосца Митьки Гаврика он зашел в магазин на углу Невского и Большой Конюшенной, чтобы купить себе модный кожаный пиджак. Там Пантелеев был замечен случайно проходившим мимо милиционером и взят, как последний лошбан, – прямо в примерочной кабинке.

До суда камеру Пантелеева охраняли целых восемнадцать милиционеров. Однако он умудрился-таки сбежать и за следующие пять месяцев успел убить десять человек и совершить около пятидесяти разбойных нападений. Так бы продолжалось и дальше, но на День святого Валентина 1923 года Ленька с адъютантом решили навестить знакомого польского вора Мацкевича, на хазе которого всегда было много фартовых девиц. Располагалась хаза буквально в двух шагах от места, где сегодня стоит модный клуб «Грибоедов». В темную прихожую Ленька зашел, держа в обеих руках корзины с фруктами и вином. Вместо барышень в квартире его ждала засада.

Вытащить оружие он просто не успел: без лишних разговоров 18-летний чекист Иван Бусько выстрелил Пантелееву в глаз. Голова бандита раскололась как арбуз. Адъютант попытался бежать, но чекисты пристрелили и его. Сообщение о смерти Леньки опубликовали все городские газеты, да только перепуганные горожане не верили, что легендарный вор мертв. Чтобы их успокоить, власти города пошли на необычные меры. По их распоряжению Леньке отрезали простреленную голову и выставили ее в витрине Елисеевского магазина прямо на Невском. Остальное же тело было захоронено в братской могиле.

2

В своих мемуарах литературовед Виктор Шкловский иронизировал: «В 1921-м разрешили свободную торговлю и сразу открылись кафе – тысячи кафе. Ни в одном городе мира нет такого количества кафе, как в Петербурге. Еще вчера людям нечего было есть, а сегодня на каждом углу продают пирожные. Оказалось, что в послереволюционной России больше всего нужны были именно пирожные».

Светская жизнь понемногу возрождалась. К середине 1920-х в городе работали уже сорок шесть ресторанов. Газеты так описывали типичное заведение:

Отвратительный мутный дым стоял в этой зале. От него тускнел яркий свет электричества. И физическая, и психическая атмосфера этой комнаты была нестерпима. Вокруг карточных столов (их было штук десять, больших и малых) сидели люди с характерными выражениями. В четыре часа утра, в двенадцать дня, в шесть вечера – всегда одно и то же: все те же морды, все тот же воздух…

Мы вышли в соседнюю залу и у журчащего фонтана слушали баритонов и теноров и смотрели на пляшущих барышень, воображавших себя балеринами…

Обычно заведения именовались чайными, хотя подавали там никакой не чай, а пиво и иногда водку, которая тогда производилась лишь тридцати градусов крепости. Обычно при чайных работали несколько музыкантов: тапер, куплетист, цыганское трио и (если позволял бюджет) женщина-певица, которая могла за деньги показать посетителям голую грудь. Вел программу конферансье. Одним из самых востребованных в Ленинграде той эпохи был недавно приехавший с Дальнего Востока Донат Мечик, папа писателя Сергея Довлатова.

Писатель и сотрудник спецслужб Лев Шейнин вспоминал:

Каждый вечер в «Европейской гостинице» бушевал знаменитый «Бар» с его трехэтажным, лишенным внутренних перекрытий залом, тремя оркестрами и сотнями столиков, за которыми пили, пели, ели, смеялись, ссорились, объяснялись в любви проститутки и сутенеры, художники и нэпманы, налетчики и карманники, бывшие князья и румынские спекулянты, моряки и поэты… Между столиков сновали ошалевшие от криков, музыки и пестроты официанты в белых кителях и хорошенькие цветочницы, готовые торговать отнюдь не только фиалками.

Репертуар заведения был вполне в духе эпохи. Леонид Утесов за вечер мог спеть свои «Бублички» или «С одесского кичмана» и пять раз, и семь, и даже семнадцать. А припев самой популярной частушки в «Европейской» звучал так:

Выпьем кружечку пивца,

Ламца-дрица, гоп-ца-ца!

Наиболее же изысканным считался ресторан, расположенный в квартале от «Европейской», слева от лютеранского собора Святого Петра. Первые годы после революции в его помещениях квартировала агитационная контора, выпускавшая плакаты «Окна РОСТА», но в самом начале нэпа плакаты убрали и снова открыли заведение с дореволюционным названием «Доминик».

Чтобы посидеть в «Доминике», из Москвы специально приезжали литературные знаменитости вроде

Валентина Катаева или Михаила Булгакова. Один из газетных репортеров так описывал местную атмосферу:

Сразу меня оглушил оркестр. Кабак тут был в полной форме. Тысяча и один столик, за которыми невероятные личности, то идиотски рыгочущие, то мрачно-пропойного вида. Шум, кавардак стоял отчаянный. От прежних хозяев в новом советском «Доминике» сохранился только ковер, по которому стадами скакали блохи. Это заведение разместилось в нескольких залах, но всюду одно и то же. Между столиками шлялись барышни, которые продают пирожки, – или себя, по желанию.

Интересно, что незадолго до того во дворах за «Домиником» доучивался в последних классах немецкой гимназии юный Даня Ювачев, еще не выбравший себе псевдоним Хармс. Иногда, возвращаясь с уроков, он заглядывал в окна ресторана и удивленно задирал брови. Нэпманы водили в заведение молодых девушек, напивались и орали, чтобы спутницы станцевали им канкан. Те стеснялись, но ножки все же задирали. Канкан тогда считался верхом раскрепощенности.

3

Вроде бы псевдоним Даниил взял в честь своей школьной учительницы Елизаветы Хармсон. Хотя почему именно в ее честь, совершенно непонятно. Вряд ли речь идет о том, что юноша был в учительницу влюблен:

с противоположным полом у Хармса почти всю жизнь были сложные отношения.

Мемуаристы в один голос утверждают: Даниил был очень закрытым человеком. Нелюдимым, даже угрюмым домоседом. Если он и выходил прогуляться, то каждый раз молча, в одиночестве, заложив руки за спину, по одному и тому же маршруту. Возвращаясь с прогулок, бывало, записывал в дневнике что-нибудь вроде: «Рассказ „Встреча“. Вот однажды один человек пошел на службу, да по дороге встретил другого человека, который, купив польский батон, направлялся к себе восвояси. Вот, собственно, и все».

Бо́льшую часть жизни Даниил прожил вдвоем с отцом, а последние несколько лет еще и с женой Мариной. Папа писателя по молодости лет служил во флоте, воевал, потом вступил в подпольную организацию, подготовил несколько терактов, был судим, приговорен к казни, которую заменили на сахалинскую каторгу. Отсидев, совершил кругосветное путешествие, собрал дорогую коллекцию буддийских статуй, пробовал постричься в монахи, женился, разработал собственную богословскую систему – в общем, времени даром не терял, жил на полную катушку.

Под стать папе была и вторая жена Хармса. По непроверенным сведениям, она приходилась родственницей князьям Голициным, и много позже, уже в 1940-х, она уедет во Францию; там, в Ницце, отыщет давным-давно эмигрировавшую мать, закрутит роман с ее молодым супругом (собственным отчимом), сбежит с ним в Венесуэлу; потом, бросив любовника, выйдет замуж за еще одного аристократа-эмигранта, разведется и с ним, разбогатеет, разорится, еще раз выйдет замуж и в итоге умрет в США в возрасте девяносто шести лет.

При желании, и об отце писателя, и о его последней супруге можно было бы написать по увлекательному приключенческому роману. Но вот о самом Хармсе сказать почти и нечего. На фоне родственников Даниил выглядит бледновато. Всю жизнь, никуда не выходя, он провел в крошечной папиной квартире на улице Маяковского. Почти нигде не бывал, ни в чем не участвовал, мало с кем общался, рано ложился, рано вставал… очень типичная петербургская биография.

Дом, в котором он жил, узнать несложно: несколько лет назад на боковом фасаде появился огромный портрет Даниила. Вид у писателя невеселый. Годы, которые Хармс провел в этом здании, были голодными, безденежными. Его дневники полны записей вроде: «Последние четыре рубля потратили еще в субботу, в магазин опять не ходили, Марина второй день ничего не ест». Так что если он куда и выбирался, то разве что на Моховую улицу, где в те годы жило сразу несколько знакомых литераторов, у которых можно было стрельнуть деньжат до ближайшего гонорара.

Пережив самые голодные послереволюционные годы в Доме искусств, дальше ленинградские писатели быстро пошли в гору. Обзавелись отдельными квартирами и домработницами, приобрели привычки обедать в ресторанах и летом ездить позагорать на море. Поддержать материально так и не устроившегося в жизни Хармса им было не жалко. Чаще всего Даниил брал в долг у драматурга Евгения Шварца (автора пьес «Обыкновенное чудо», «Тень» и «Дракон»), а иногда у Самуила Маршака. С прочими жившими в том районе литераторами он был знаком хуже, поэтому заговаривать о деньгах немного стеснялся.

Впрочем, если их с женой приглашали на вечеринку, он не отказывался: приходил, садился в уголок и подолгу молчал. Литераторы перемещались с квартиры на квартиру, пили, болтали о литературе, сплетничали, флиртовали с молоденькой Риной Зеленой. Самые развеселые писательские посиделки устраивал тогда бывший флотский офицер Сергей Колбасьев. Одно время он считался чуть ли не официальным наследником Гумилева – поэтом, который продолжит песню с того места, где остановился Николай Степанович. Однако на поэзию Колбасьев вскоре махнул рукой и к концу 1920-х больше был известен как специалист по новорожденной музыке «джаз».

Несколько лет Колбасьев прослужил при советском торговом представительстве в Хельсинки. И привез оттуда большую коллекцию патефонных пластинок. Теперь он любил ставить записи знакомым и лично демонстрировал, как именно под них стоит вихлять бедрами. Чуть позже он даже заведет себе на радио авторскую программу, в которой станет рассказывать о джазовых звездах. Интересно, что по-русски слово «jazz» в те годы было принято произносить как «жац», что, согласитесь, логично: ведь «pizza» мы же не читаем как «пизза», не правда ли?

Совсем недалеко от квартиры Колбасьева в те годы заново открылся цирк Чинизелли. Предыдущие годы он простоял заколоченный. В 1919-м, когда к городу подходил Юденич, из цирка пытались сделать неприступный рубеж обороны: завалили снаружи мешками с песком, в каждом окне устроили по пулеметной точке. А теперь все это разобрали и стали проводить на арене рукопашные бои с денежными ставками. Каждый вечер перед кассами выстраивались многокилометровые очереди.

Именно в этом цирке прошел самый первый в СССР джазовый концерт. В 1923-м в молодую республику Советов пригласили из Америки диксиленд в составе чуть ли не сорока чернокожих музыкантов. То, что они играли, считалось очень прогрессивной музыкой угнетаемого в Америке меньшинства. О джазе тогда даже в Европе мало кто слышал. А вот Колбасьев привел с собой большую компанию литературных знакомцев, выступил перед концертом с большой лекцией и популярно объяснил собравшимся, что такое диксиленд.

Вскоре джаз уже пытались играть перед сеансами в кинотеатрах. Их в городе открылась целая куча – больше сорока мест. На Невском, где хозяева были побогаче, нанимали целые оркестры. В заведениях попроще ограничивались тапером. Именно с треньканья на пианино в киношках начинал молодой очкарик Митя Шостакович. Пленка во время сеансов постоянно рвалась, зрители бурно выражали возмущение. Позже Шостакович вспоминал, что главным в его работе было вовремя увернуться, когда посетители начинали кидаться в сторону экрана мусором и бутылками.

Так все они в те годы и жили. На Фонтанке, Моховой, Литейном и паре перпендикулярных улиц, чуть ли не в соседних квартирах, жил весь цвет тогдашней советской литературы, все ее будущие классики и мученики.

И даже Анна Ахматова, которой было уже под сорок и пик славы которой давно остался в прошлом, жила именно в этом районе.

С занудой Шилейко к тому времени Анна уже развелась. Вместе с дореволюционной подружкой Глебовой-Судейкиной она меняла адреса, мужчин, места работы, кочевала с квартиры на квартиру и оставалась ночевать в непонятно кому принадлежащих постелях. Стихи ее печатать давно перестали, да она больше и не показывала никому то, что писала. Просто жила, как жилось, надеясь, что так можно протянуть еще довольно долго.

Жили бедно, зато весело. По коммунальным кухням Ахматова ходила в черном шелковом платье, с белым платком через плечо, в белых чулках и черных туфлях. Выглядела она роскошно – правда, помимо перечисленного, никакой другой одежды у нее и не осталось, и если бы платье или туфли порвались, ей бы было просто не в чем выйти из дому. В квартиру на Фонтанке, где она одно время жила, власти подселили деревенскую старуху с внучкой. Внучка пыталась водить домой своих корявых ухажеров, и язвительная поэтесса хохотала над ними во весь голос. Старушка в ответ ворчала, неодобрительно рассматривая Ахматову:

– Ишь ты, тоже! Распустила волосы и ходит, как олень!

Дурацкая присказка очень веселила подружек. Близкие приятели еще долго называли Ахматову именно этим прозвищем – Олень.

А потом, устав, Ахматова опять вышла замуж – в третий и последний раз. Ее мужем стал Николай Пунин, сутулый мужчина, то ли литературовед, то ли чиновник от искусства. На самом деле Пунин был женат, да только кому это мешало в развеселом тогдашнем Ленинграде? Николай водил любовниц прямо в семейную квартиру, которая располагалась не хухры-мухры, а в Фонтанном доме, бывшем дворце графов Шереметьевых. Настал момент, когда сюда же Пунин привел и Анну. Она осталась на всю ночь, а утром через голову надела свое шелковое платье, вышла в коридор умыться, встретила там законную супругу Пунина, не дрогнув поздоровалась с ней, а умывшись, пешком ушла к себе домой. Будто ничего и не было.

Пунин к такому не привык. Ему хотелось, чтобы женщины сходили по нему с ума, чтобы не его игнорировали, а он игнорировал. Ему хотелось бурных объяснений, а Ахматова просто молчала и жила дальше. Никак не показывая, что та ночь хоть чем-то ей запомнилась.

Через пару недель он зашел в ее квартиру, но Ахматову не застал. Они договаривались, что он зайдет, и ему казалось, что она обязана быть тут, но соседка сказала, что Анна с подружкой ушла к приятелям. Пунин попросил разрешения подождать.

Прошло два часа. Анна давно должна была вернуться, но ее не было. Пунин дважды выходил на улицу, гулял вдоль Летнего сада и обратно, возвращался в квартиру, снова выходил, а она все не возвращалась. «Все закипало во мне дикой ревностью», – писал он позже. Около часа ночи, близкий к помешательству, Пунин решил сам отправиться на квартиру этих приятелей и, если понадобится, силой увести Ахматову оттуда: «Я не любил, когда она ходила к этим людям, запрещал ей туда ходить. Там много пили и люди вели себя развязано». Он почти бегом добежал до Троицкого моста и тут увидел ее. Анна шла по мосту в обнимку с писателем Замятиным, и в руках у нее были цветы.

Замятин был пьян и пытался что-то шептать Анне на ухо. Но как только перед ними появился разъяренный Пунин, струсил и отошел. Николай выхватил букет и швырнул его в Неву. «Помню острое наслаждение, которое бритвой полоснуло меня по спине, когда я принялся рвать и мять эти розы. Стебли с хрустом ломались, на пальцах моих была кровь от шипов, а я все не мог остановиться. Кровью я испачкал руки Анны».

Остаток той белой ночи он проплакал, стоя на коленях у ее постели. В их самый первый раз Пунин подарил ей свой крестильный крестик (зачем?). Теперь попросил отдать крестик обратно, а она просто молчала, прикуривая папиросу от папиросы и глядя на Пунина своими огромными глазами. В дневнике он позже запишет, что она «самая страшная из звезд». Вскоре после этого Пунин окончательно разошелся с предыдущей женой и стал жить с Анной.

Всем им казалось, будто все устаканилось, черная дыра послереволюционных лет осталась в прошлом, и дальше все будет, как при прежнем режиме или даже лучше, ведь теперь над душой не стоят противные царские цензоры, да и труд поэтов новая власть готова оплачивать куда щедрее, чем прежняя. Никто из литераторов не мог даже представить, каким именно боком повернутся к ним подступающие 1930-е.

Остановка вторая:

«Большой дом» (Литейный проспект, дом 4)

1

Знаменитый краевед Пыляев писал в конце XIX века:

Лет шестьдесят назад была затеяна перестройка здания, стоящего на углу Невского и Садовой. Когда рабочие достигли уровня фундамента, грунт неожиданно провалился и показался неизвестно куда ведущий подземный ход: кирпичная стена и скелеты людей, прикованных к стене, торчащие из пола металлические кольца и цепи, большой кузнечный горн и другие инквизиторские ужасы, будто целиком выхваченные из готических романов ушедшей эпохи.

Сейчас на месте, о котором идет речь, расположен кукольный театр имени Деммени. А лет двести тому назад рядом стояли здания Тайной канцелярии – так называлась политическая полиция того времени. И методы ее дознания были покруче, чем у любых энкавэдэшников сталинской поры.

О пытках в канцелярии по городу ползли неправдоподобные легенды. Однако постепенно нравы смягчались. Уже императрица Елизавета Петровна строжайше запретила пытать детей до двенадцати лет и беременных женщин. А Екатерина Великая в 1774 году и вовсе запретила самые изощренные виды телесных наказаний. При ней бывший район Тайной канцелярии перешел в иные руки, был заселен новыми обитателями, и постепенно даже память о творившихся здесь ужасах изгладилась.

Органы сыска переехали с Садовой на набережную Фонтанки, а суд – в самое начало Литейного проспекта. Там еще с петровских времен пустовало здоровенное здание Арсенала. Литейный проспект потому ведь так и называется, что некогда тут лили пушки. Потом оружейное производство перевели на противоположный берег Невы, а освободившиеся корпуса заняли службы Петербургского окружного суда.

Сам суд фасадом выходил на проспект, а сразу за ним располагалась тюрьма, известная в народе как Предвариловка. Построили ее в 1875-м по американскому проекту: большой внутренний двор, бетонные перекрытия и много-много металлических, лязгающих при ходьбе мостков. Для своего времени тюрьма была самой передовой в Российской империи, проблема лишь в том, что используется она и до сих пор, хотя за последние полтора века ее ни разу не ремонтировали и даже толком не чистили.

Камеры рассчитаны в основном на одного-двух постояльцев. Кирпичные стены, выкрашенные зеленой масляной краской, беленый потолок. Из обстановки только лежанка, умывальник и дырка в полу для отправления естественных нужд. В противоположной от двери стене окно. Чтобы узникам не было ничего видно, на окно, помимо решетки, надет еще особый деревянный намордник. На двери глазок и кормушка.

Кто только в этих камерах не сидел. До революции – все до единого бунтари и заговорщики, от брата Ленина Александра до самого Ленина, камера которого в советские времена была превращена в музей, и арестантов в нее не сажали. Иосиф Бродский утверждал, что когда конвоиры вели заключенных по коридору, то запрещали даже смотреть в сторону этого святого для них места. Позже тут томились тысячи сталинских узников. Некоторых здесь же во дворе и расстреливали. В 1990-х сюда свозили особенно отмороженных лидеров преступных группировок. А насчет того, кто именно сидит по камерам сегодня, думаю, всем нам расскажут позже, когда историей станет уже нынешняя российская власть.

2

Февральская революция 1917 года в Петербурге обошлась без штурмов и баррикадных боев. Единственным зданием, которое восставшие сразу же сожгли дотла, было как раз здание Окружного суда на Литейном. Полюбоваться на обугленные руины все лето того года приходили тысячи горожан. Среди них была и молоденькая Ахматова. Ей было невдомек, что спустя пару десятилетий ходить сюда ей (уже не такой молоденькой) придется совсем по иному поводу.

Пятнадцать лет место оставалось просто прокопченным пустырем. А потом, в начале 1930-х, пустырь стали расчищать. Проект нового здания был заказан самым что ни на есть корифеям конструктивизма, а к работе на строительстве привлекались сплошь отличники социалистического труда. В результате здание было возведено быстро и качественно, а благодаря размеру почти сразу получило название Большой дом.

Дом и вправду вышел немаленьким. Почти в два раза выше, чем Зимний дворец. В Петербурге до сих пор не много столь крупных построек. Названия учреждений, квартирующих в Большом доме, несколько раз менялись, но суть всегда оставалась одной и той же. Перед вами офис силовых ведомств: ОГПУ – НКВД – КГБ. Самое что ни на есть петербургское Лэнгли.

Серая громадина Большого дома прекрасно видна с любой смотровой площадки в центре города. Наверное, замечали ее и нацистские летчики, бомбившие город во время Великой Отечественной. Но ни один снаряд на Большой дом так и не упал. Говорят, причина в том, что в верхних этажах здания находчивые энкавэдэшники разместили пленных немецких офицеров и открытым текстом сообщили об этом через линию фронта.

Не знаю, может быть, это и вранье. С самого начала громадное здание на Литейном было окружено плотной завесой слухов, легенд, городских мифов. Уверяли, что подземная часть Большого дома намного больше надземной. Еще говорили, что после пыток и расстрелов кровь из здания стекает в Неву по особой трубе, и именно по этой причине невская вода возле Литейного моста имеет характерный бордовый оттенок. Внутри Большого дома мало кто бывал, а те, кому все же доводилось прогуляться по его бесконечным коридорам, редко делились потом воспоминаниями о пережитом.

Самое забавное, что вот я, например, внутри здания был. Какое-то время тому назад меня вызывали сюда на допрос, и попутно мне удалось неплохо рассмотреть внутреннее устройство спецслужбистской штаб-квартиры. Но об этом я расскажу вам как-нибудь в другой раз.

3

За ходом строительства на Литейном, 4, внимательно наблюдал первый секретарь Ленинградского губкома партии Сергей Миронович Киров. Обо всех сложностях, возникавших при возведении Большого дома, докладывали ему лично. Впрочем, внимание стройке уделялось столь пристальное, что никаких особых сложностей и не возникало.

Первым после революции ленинградским градоначальником был ближайший соратник Ленина Григорий Зиновьев. Правда, удержался на должности он недолго. После того как Ленин получил пулю от Фанни Каплан, вчерашние соратники вождя тут же начали делить его еще не остывшее кресло. К середине 1920-х выявилась группа лидеров, а к концу того десятилетия лидер остался и вовсе один: не очень заметный до той поры бюрократ по фамилии Сталин. Бывших соратников он по одному убирал, а на освободившиеся места ставил преданных лично ему людей. В 1926-м очередь дошла и до Зиновьева: его сместили с должности, а через десять лет расстреляли. На его место был назначен человек Сталина по фамилии Киров.

Карьеру Сергей Мироныч начинал на Южном фронте Гражданской войны. Некоторое время находился в подчинении у бывшей любовницы Николая Гумилева Ларисы Рейснер. Потом сумел выдвинуться на ключевые посты в Астрахани и Азербайджане, а вскоре был отправлен в Ленинград. С одной стороны, хотелось в Москву, где только и могла коваться серьезная карьера. А с другой, Ленинград – это все-таки Ленинград. Возможность жить в таком городе уже сама по себе похожа на главную в жизни карьеру.

Для начала на новом месте Киров завел себе уютную шестикомнатную квартиру. Располагалась она в бывшем здании страхового общества «Россия» на Каменноостровском проспекте, 26. Считается, что у этого дома самые длинные в Петербурге проходные дворы. По этой причине большинство сцен в нынешних сериалах про ментов снимают именно тут. Если присматриваться внимательно, то можно заметить: погони и лихие захваты всех этих «Улиц разбитых фонарей» каждый раз снимаются на фоне одних и тех же подворотен. Но это сейчас, а лет семьдесят назад дом был знаменит совсем другим: сюда, поближе к власти, перебрались все ленинградские селебритиз.

При царях для успешной карьеры требовался прямой доступ к августейшему телу. Теперь строй вроде как сменился, да только система все равно осталась прежней. Дом на Каменноостровском был центром притяжения лет тридцать подряд. На некоторых стенах не хватает места, чтобы повесить еще одну мемориальную доску: несколько высших партийных функционеров, пара звезд черно-белого кино, военачальники, герои СССР и на десерт – композитор Шостакович. Всем хотелось жить поближе к власти, которую тогда олицетворял Сергей Киров.

Это был серьезный, неторопливый и знающий толк в комфорте человек. Ко всему, чем занимался, Киров подходил с этакой крестьянской основательностью. Свою квартиру он обставил без особого шика, но уютненько (в квартире до сих пор работает небольшой музей, можно сходить и все осмотреть). Так же он постарался устроить и всю жизнь доставшегося ему города. Преступность была ликвидирована: беспризорников раскидали по специнтернатам, воров в законе не арестовывали, а расстреливали на месте. На улицах вновь загорелись электрические фонари, брусчатку заменили асфальтом. Именно при Кирове в Ленинграде появились первые светофоры и самая современная в Европе киностудия «Ленфильм». Ну а на Литейном к небесам взметнулось гигантское здание НКВД.

Здание было гигантским, а вот Киров – очень невысок. Поэтому градоначальник носил сапоги на каблуках и фуражки, чтобы казаться крупнее. Ну и, как это водится среди невысоких мужчин, стремился компенсировать внешнюю неказистость победами на любовном фронте. То есть вообще-то Мироныч был женат, да только жена удовлетворить его интимные амбиции была не в состоянии. Вскоре после переезда Кировых в Ленинград она оказалась прикована к инвалидному креслу: тяжелейший инсульт, частичный паралич, невнятная речь. Жила она в основном на служебной даче, с супругом виделась нечасто. При встречах называла его «товарищ» и по имени-отчеству. В общем, ничто не мешало градоначальнику с интересом посматривать на окружающих лиц женского пола.

Позже, уже после гибели Кирова, остряки утверждали, будто Мариинский театр был переименован в Кировский по той причине, что каждая балерина из труппы успела переночевать у Сергея Мироныча на Каменноостровском. Это, конечно, неправда. Но наличие у Кирова кое-каких внебрачных связей не ставили под сомнение даже его преданные соратники. Другой вопрос, сколько их было, этих связей.

Чаще всего среди фавориток первого секретаря называли 27-летнюю латышку Мильду Драуле. Невысокая, рыжая, тоненькая, голубоглазая. Работала в Смольном на какой-то второстепенной должности. За хорошую службу получила отдельную трехкомнатную квартиру в рабочем районе на Выборгской стороне. Жила там с мамой, сестрой, мужем, свекровью, сестрой мужа, мужем сестры и их ребенком. Кроме того, на кухне у них временно проживал сапожник по фамилии Васильев. Квартирка казалась тесноватой, но кому тогда было легко?

Мужа Мильды звали Леонид Николаев. Она родила ему двоих сыновей. Старшего назвали Маркс. А насчет младшего, Леонида, почти сразу начали говорить, что уж больно младенец чернявенький да скуластенький… что слишком уж он напоминает высокопоставленного работодателя Мильды, с которым та, бывало, допоздна засиживалась в служебном кабинете… Муж, впрочем, на эти разговоры внимания не обращал. Тем более, что сразу после рождения этого ребенка жене на десять процентов прибавили зарплату.

Первого декабря 1934 года Киров должен был выступать на конференции в одном из городских Дворцов культуры. Конференция начиналась только вечером, на службу в Смольный по этой причине заезжать первый секретарь не планировал. В его отсутствие там проходило какое-то не очень важное совещание, и Сергей Миронович два раза звонил, спрашивал о результатах. Потом, около 16:00, неожиданно изменил планы, позвонил в гараж шоферу, велел подавать авто к подъезду.

От резиденции градоначальника на Каменноостровском до Смольного ехать (если без пробок) минут двадцать. А никаких пробок в тогдашнем Ленинграде и быть не могло: легковых автомобилей тут насчитывалось меньше трехсот штук. Пять минут по проспекту до Петропавловской крепости, потом через мост, еще минут пять по набережной до Литейного, тут, возле недавно достроенного Большого дома, повернуть на Шпалерную, а там до Смольного уже и рукой подать.

Проезжая мимо штаб-квартиры спецслужб, Киров по привычке изогнул шею и выглянул в окно. Громадное здание ему очень нравилось. Шеф ОГУП-НКВД по Ленинграду и области Филипп Медведь, занимавший кабинет в левом крыле здания, услышав, как прошуршали шины кировского кортежа, тоже по привычке посмотрел на часы. Было чуть меньше половины пятого. Зимой в Ленинграде в это время обычно уже темно. На столе у начальника управления горела лампа. Медведи и Кировы дружили домами, но сегодня встречаться с первым секретарем Филипп не планировал: много работы.

Он закурил папиросу и перевернул очередной лист в очередном уголовном деле. Через несколько минут, в 16:37, на столе у него зазвонил телефон. Медведю сообщили: только что в коридоре Смольного выстрелом в голову убит Киров.

4

Что именно произошло за те минуты, пока Медведь дочитывал дело, – об этом историки спорят до сих пор. Официальная версия гласит, что в 16:30 автомобиль первого секретаря припарковался у центрального подъезда Смольного. Киров выбрался из машины, зашел в здание и стал подниматься по лестнице. Охрана, сопровождавшая его в машине, внутрь здания не пошла. Отгораживаться от населения среди тогдашнего руководства страны было не принято. Любой член партии имел прямой и ничем не ограниченный доступ к руководителям даже самого высокого уровня.

В Смольном тогда, помимо руководства города, помещалось еще полторы дюжины различных контор. Позади главного корпуса имелся даже свинарник, поставлявший мясо для смольнинских столовых. По коридорам бродили, курили, ругались, томились в очередях тысячи людей. Поднявшись на третий этаж, Киров свернул налево и успел дойти почти до своего кабинета. Вход на этаж охранял постовой. При виде Кирова он поднялся со стула и отдал честь. Дождавшись, пока Киров скроется за поворотом коридора, постовой вернулся на стул.

Бюрократия – штука консервативная. Сегодняшний губернатор Петербурга по-прежнему сидит в том же самом кабинете, до которого в 1934-м так и не дошел Киров. Ничего особенного: не очень большой кабинет с казенной обстановкой. Слева имеется комната отдыха, где первый секретарь мог прилечь на диванчик или, скажем, перекусить. Когда Сергей Миронович взялся за ручку, чтобы открыть дверь, сзади подошел человек и, приставив к затылку дуло револьвера, нажал на курок.

В соседнем кабинете в тот момент шло заседание. Когда послышались выстрелы, участники заседания сперва растерялись, а потом гурьбой высыпали в коридор. С другой стороны к месту убийства уже бежал постовой. На следствии позже он показал:

Пока я вытащил револьвер из кобуры и взвел курок, я услышал второй выстрел. Выбежав на левый коридор, я увидел двух лежащих у дверей приемной человек. Они были на расстоянии полметра друг от друга. Чуть в стороне от них лежал наган. Тут же выбежали из дверей работники обкома.

Другой свидетель показывал:

В пятом часу мы слышим выстрелы – один, другой… Выскочив следом за Иванченко, я увидел страшную картину: налево от дверей в коридоре ничком лежит Киров, голова его повернута вправо. Фуражка, козырек которой упирался в пол, чуть приподнята и отошла от затылка. Под левой мышкой – канцелярская папка с материалами доклада: она не выпала совсем, но расслабленная рука уже ее не держит.

Тело Кирова подхватили, занесли в кабинет, уложили на стол. Стали звать врача, но в поднявшейся суматохе никто не мог сообразить, где в Смольном сидит врач. Медицинскую помощь стали оказывать только через десять минут, но было поздно. Единственное, что смог выдавить из себя подоспевший медик:

– Всё!

Стрелявшего монтер Потапченко сразу схватил и какое-то время держал за ворот пальто. В принципе, шанс вырваться и убежать у него был, однако скрыться убийца даже не попытался. Пока все суетились вокруг Кирова, просто сидел на полу и всхлипывал.

Через десять минут на место прибыл Медведь. Столпившимся в коридоре людям он велел зайти обратно в кабинеты. Сопровождающим отдал приказ вызвать спецотряд НКВД и оцепить здание. Подойдя ко все еще сидящему на полу убийце, он спросил присутствующих, может ли кто-нибудь его опознать. Сразу несколько человек ответили, что это Леонид Николаев, муж Мильды Драуле.

Все, кто имел тогда отношение к расследованию громкого дела и выжил, говорили потом, что случившееся повергло их в шок. Все-таки при большевиках в стране был установлен довольно крепкий порядок. Успело подрасти целое поколение, которое знало о политических убийствах только из книжек. А тут такое… Член Политбюро, первый человек в городе, личный друг Иосифа Виссарионовича – и вдруг пуля прямо в коридоре Смольного.

Николаева приказали запереть в кабинете и строго-настрого охранять, но допрашивать следователи начали почему-то не его, а Мильду. Как так вышло, что и она тоже оказалась на месте, и почему именно на ее показаниях сперва сосредоточилось следствие, понять из материалов дела совершенно невозможно. Может быть, именно поэтому в прессе время от времени появляются версии насчет того, что убит Киров был вовсе не в коридоре, а внутри кабинета. Мол, и баллистическая-то экспертиза показывает, что тело Мироныча в момент выстрела находилось в горизонтальном положении, и в запасниках-то музея Кирова до сих пор хранятся его нестираные кальсоны со следами спермы.

Углубляться в вопрос мы не станем. Важно не это, а то, что к 17:00 (меньше чем через полчаса после выстрела) Медведь распорядился доставить всех подозреваемых на Литейный, в Большой дом, а в 17:01 о случившемся доложили в Москву. Еще час спустя руководству железной дороги было передано распоряжение готовить личный сталинский состав. Вождь отправлялся в Ленинград.

5

Тот раз стал последним, когда Сталин побывал в моем городе. Когда-то именно тут он встретил свою вторую жену, и, между прочим, здесь до сих пор открыта мемориальная квартира, где можно глянуть на кровать, в которой юный грузин провел с избранницей первую брачную ночь. Но за пару лет до убийства Кирова жена покончила с собой, и Сталин навсегда разлюбил город на Неве.

Утром 2 декабря на перрон Московского вокзала десантировалось чуть ли не все Политбюро большевистского ЦК: толпа сосредоточенных мужчин в полувоенных френчах. Встречал руководство потный и трясущийся Филипп Медведь. Руки ему никто не пожал. Москвичи расселись по бронированным авто и двинули в Смольный.

Непосредственным руководителем следствия был назначен Яков Агранов. Интересно, что именно он за полтора десятилетия до этого подвел под расстрел Николая Гумилева. Да и теперь следствие длилось совсем недолго. Всего через три недели после убийства в Смольном состоялся суд, на котором миру были продемонстрированы четырнадцать членов «контрреволюционной зиновьевской банды», погубившей Мироныча. Помимо самого Леонида Николаева, в банду, как выяснилось, входили Мильда Драуле, ее сестра и муж сестры. Спустя всего сорок минут после суда все они были расстреляны.

А дальше все шло по нарастающей. Уже через два месяца после убийства Кирова появилось постановление о высылке из города всех до единого дворян, бывших офицеров и недовысланных попов. Приблизительно десять – двенадцать тысяч человек получили так называемый «минус»: запрет проживать ближе, чем на сто километров к столицам. Прежде в Петербурге оставались десятки тысяч немцев, финнов, поляков, и даже большая колония китайцев. За следующие несколько лет все они либо сменили фамилии и превратились в русских, либо переместились на Колыму. До начала репрессий в городе вполне открыто жили бывшие представители духовенства, царских армейских чинов и гостинодворских купцов. Этим тоже пришлось либо порвать с родными и ударным трудом доказать преданность новой власти, либо отбыть в лагеря. К 1940-м бывший Петербург окончательно стал советским Ленинградом.

К началу войны вопрос с наиболее неблагонадежными элементами был в общих чертах решен. А летом 1941-го власть постаралась решить его совсем уж окончательно. Все, насчет кого имелись хоть малейшие подозрения, были арестованы. Например, через месяц после начала войны посадили Даниила Хармса. Вроде как за то, что сказал кому-то, будто с приходом немцев город сразу сдастся.

Даниила привезли в Большой дом и обыскали. В карманах у него нашлось Евангелие 1912 года издания, лупа в оправе, старые результаты медицинских анализов, женская серебряная брошка, несколько колец, четыре иконы, портсигар, рюмка, три стопки, переписанное от руки стихотворение и еще двадцать четыре странных предмета. Той же ночью писателя пробовали допрашивать, однако единственное, чего добились следователи, это длинного рассказа на тему, что люди, оказывается, носят головные уборы, чтобы скрывать мысли, а кто вышел на улицу без кепки, у того и мысли все «голые».

Врач, проводивший медицинское освидетельствование, не сомневался: типичная шизофрения. В результате отправили Хармса не в камеру, а в больницу при изоляторе «Кресты» на правом берегу Невы. Оттуда через полгода после ареста жене писателя и сообщили, что он мертв. То ли погиб от голода в самые тяжкие зимние месяцы. То ли был расстрелян чекистами, которые опасались, что город все-таки падет.

Когда жена узнала о его гибели, то последний раз сходила в квартиру на улице Маяковского, чтобы забрать его личные вещи. Их оказалось немного: стол, металлическая миска, три курительные трубки и чемодан рукописей. Иным имуществом за тридцать шесть лет жизни обзавестись Даниил Хармс так и не сумел.

Маршрут третий

Ленинград подпольных поэтов (вдоль Фонтанки и Загородного проспекта)

В 1957 году, с опозданием на четыре года, Ленинград отпраздновал свое 250-летие. К торжествам власти отнеслись ответственно. Город был почищен и отремонтирован. Накануне праздника на площади Искусств перед Русским музеем установили памятник Пушкину. Возле Аничкова моста запустили плавающие фонтаны. Ночью их красиво подсвечивали.

В прессе развернулась кампания за чистоту на улицах. Ленинградцам внушали: их город не таков, как все остальные. И относиться к нему тоже стоит совершенно особым образом. Бросил на тротуар окурок – попадешь в милицию и уплатишь штраф. Не уступил в транспорте место пожилому человеку – все остальные пассажиры станут смотреть на тебя с ледяным презрением. Дети и внуки крестьян, заселивших Петербург после 1917-го, изо всех сил старались соответствовать доставшемуся им месту.

Ленинград лишился столичного статуса, зато получил возможность жить так, как живется. Никто не пытался его перестроить, не сносил зданий, мешающих парадам грозной военной техники. Московское руководство оставило его умирать естественным путем, а больше ему ничего и не было нужно. Пока в новой динамичной столице возводили высотки и прокладывали хайвеи, мой город просто отражался в Неве. Вянущий, рушащийся, но по-прежнему самый красивый на планете.

В том же 1957-м, но осенью, праздновали 40-летие Октябрьской революции. Тут размах торжеств был уже поскромнее. Гигантских монументов в центре города решили не возводить, ограничились несколькими точечными инновациями. Дружественная Финляндия подарила Ленинграду паровоз, на котором в 1917 году в город приехал Ленин. Паровоз установили на Финляндском вокзале. На набережной у Нахимовского училища отреставрировали крейсер «Аврора», который когда-то подал сигнал к штурму Зимнего. Насчет обоих подарков по городу с самого начала ползли слухи, что никакого отношения к Ильичу они не имеют. Паровоз, мол, финны прислали первый попавшийся, а вместо крейсера «Аврора» на набережной установили очень похожий крейсер «Диана», потому что реальную «Аврору» пустили на металлолом еще до войны.

К концу 1950-х уровень жизни в СССР превзошел довоенный и продолжал расти. В столицах поднимал голову советский средний класс со всеми своими запросами и амбициями. Эти люди неплохо зарабатывали, а жить хотели еще лучше. Дача, отдельная квартира, модная одежда, иностранная бытовая техника, со временем – может быть, даже собственный автомобиль. Прежде это казалось фантастикой, а теперь – пожалуйста. В феврале 1961-го в Ленинград завезли первую пробную партию украинских автомобилей «Запорожец». Газеты писали, что эта «небольшая, но по-своему изящная машина украсит жизнь множества советских семей».

Менялись какие-то мелочи, а с ними уходила эпоха. В 1960-м упразднили профессию лифтеров. Сразу после этого появилась традиция гадить в лифтах прямо на пол. На следующий год отменили профессию кондуктора. После этого во всем городском транспорте был введен единый тариф на проезд: автобус пять копеек, троллейбус – четыре, трамвай – три. Раньше стоимость зависела от продолжительности поездки.

Жизнь стала сытнее. Жизнь стала свободнее. Новое поколение посматривало на старые идеалы с ухмылочкой. Как попка повторять заклинания насчет верности делу Ленина этим людям казалось уже немного скучным. В Ленинграде 1950-х первыми в стране появились стиляги, валютные спекулянты, джазовые музыканты, футбольные фанаты, религиозные сектанты и много других штук, о которых в остальной стране никто и слыхом не слыхивал.

В Ленинграде 14 мая 1957 года состоялся матч между ленинградским «Зенитом» и московским «Торпедо». Заканчивался он со счетом 5:1 в пользу москвичей. На последних минутах на поле вышел пьяный болельщик, который велел зенитовскому вратарю убираться с поля: он сам постоит в воротах, и у него это получится лучше. Болельщика тут же свинтили, но вслед за ним на поле ломанула 30-тысячная толпа. Милиция в ужасе разбежалась. Фанаты рыскали по служебным помещениям стадиона и обещали игрокам любимой команды устроить «козью морду». Спортсменов выводили наружу через подземные этажи. Директор стадиона звонил в Большой дом и, надрываясь, орал: «Скорее! Тут новая Февральская революция!»

Никаких подразделений по борьбе с гражданскими беспорядками в СССР, как известно, не существовало. Просто за неимением самих гражданских беспорядков. Полицейская дубинка в Советском Союзе считалась признаком тоталитарных западных обществ, которому у нас совсем не место. Поэтому на стадион были срочно переброшены курсанты военных училищ и единственный имевшийся оперполк милиции. Толпа разогнала и тех и других в течение нескольких минут и долго пинала оброненные фуражки. Беспорядки охватили всю Петроградскую сторону и продолжались до поздней ночи.

После войны этот город стал совсем не похож на самого себя полувековой давности. Теперь это был насквозь советский, застроенный блочными пятиэтажками мегаполис, где в коммуналках центра пахло подгорелой едой, а на окраине запросто могли пырнуть заточенным напильником. Но, закончившись навсегда, прошлое имперской столицы так никуда и не делось: стоило копнуть поглубже, и вы с удивлением обнаруживали, что перед вами все тот же Петербург, о котором когда-то писали в старых книжках еще с «ятями» на конце слов.

Затевая ремонт в своих квартирах, жители города срывали со стен обои и иногда обнаруживали под обоями газеты с портретами государя-императора. Точно такую же операцию можно было произвести и с ленинградской культурой: поскреби ей бок, и на солнце заблестит скрытая до поры до времени позолота. Кто-то из героев петербургских легенд умер, кто-то уехал за границу, но тех, кто остался, тоже ведь хватало. В хрущевском Ленинграде все еще жила дореволюционная подружка Ахматовой Паллада Богданова-Бельская. Девушка, переспавшая со всем Серебряным веком, успела превратиться в сухонькую старушку, но все еще была жива и, сидя в небольшой квартирке на окраинном проспекте Ветеранов, перечитывала иногда пожелтевшие газеты с заметками о застрелившихся из-за нее аристократах.

За каждой компанией талантливой ленинградской молодежи непременно обнаруживался какой-нибудь интересный старичок. Это был очень веселый спорт: отыскать себе гуру из того навсегда похороненного мира и потом месяцами напролет расспрашивать его, учиться у него, стараться вести себя так, как вели в его времена. Первые русские рок-н-ролльщики Алексей Хвостенко, он же Хвост, и Анри Волохонский, он же просто Анри, каждую субботу ездили навестить поэта Ивана Лихачева, некогда входившего в круг Михаила Кузмина. Юные художники, вроде легендарного Тимура Новикова, общались с возлюбленными гениев авангарда Малевича и Ларинова. И говорят, даже первая заметная гей-тусовка в Ленинграде сложилась вокруг жеманников, которые еще помнили, как это делалось при прежнем режиме.

А в самую первую такую компанию входили несколько молодых поэтов, навещавших иногда пожилую Анну

Ахматову. Сперва поэтов было три, а потом к компании присоединился еще один, четвертый поэт, и в этой части я предлагаю вам прогуляться по тем же самым набережным и проходным дворам, где когда-то гуляли эти четверо. Мы пройдем (или проедем на троллейбусе, если идти надоест) от Технологического института до Пяти углов, а по пути заглянем в несколько кафе, ведь и поэты когда-то любили сидеть именно там.

Остановка первая:

Станция метро «Технологический институт» (Московский проспект, дом 28)

1

В Петербургском метро экскурсии не проводятся. А жаль: достопримечательностей тут не меньше, чем в надземной части города.

На станции «Сенная» (бывшая «Площадь Мира») можно постоять на перроне, с которого сошедший с ума сириец в 1986-м вдруг принялся сталкивать людей под выезжающий из тоннеля поезд. Тогда погибло шесть человек, и это до сих пор самый массовый случай гибели людей в городской подземке. На «Площади Восстания» сохранился барельеф с профилем Сталина – единственный выживший после того, как все изображения вождя народов были демонтированы в 1960-х. Перегон между «Лесной» и «Площадью Мужества» известен тем, что в 1974-м в тоннель тут хлынули воды подземной реки, в результате чего несколько городских кварталов едва не ушли целиком под землю.

Или вот еще достопримечательность: если вы доедете до станции метро «Технологический институт», подниметесь по эскалатору и выйдете на пересечении Загородного и Московского проспектов, то взглядом сразу же упретесь в небольшой памятник Плеханову. В начале прошлого века студенты и профессора Техноложки отличались особой революционностью. В память о тех временах тут и был установлен бронзовый социал-демократ. Вытянутой рукой он указывает молодежи путь в светлое будущее. Правда студенты 1950-х считали, что у будущего есть вполне конкретный адрес: указывает плехановская длань ровнехонько на пивной бар, в котором студенты и проводили большую часть свободного времени.

Вообще, 1950-е были годами невиданной активности студентов. И главное, в чем она проявлялась, – студенты писали стихи.

Вернее, не так. Стихи в то время в Ленинграде писали не только студенты. Стихи в этом городе писали все: молодежь, рабочие на фабриках, бюрократы в высоких кабинетах, школьники, научные сотрудники, – далее везде. Литературные объединения существовали при каждом Доме культуры, при всех крупных заводах, при Дворце пионеров, нескольких газетах, а самое лучшее – при Горном институте. Главным же событием начала 1950-х стал Турнир поэтов, прошедший в Технологическом институте. Именно после того мероприятия стало ясно: то, что было, прошло. Отныне все и в городе, и в мире станет по-другому.

В турнире участвовали все, кто потом станет определять лицо ленинградской культуры. Все кудлатые гении, которым предстояло спиться и мучительно загнуться, все поэтессы, которые со временем станут подругами спивающихся гениев, а также трое самых главных ленинградских поэтов той эпохи: Рейн, Бобышев и Найман.

Все трое числились студентами именно Технологического института. Правда, до учебы руки у них доходили редко, да и о карьере технологов никто из них не помышлял. Ближе к полудню парни встречались в холле института под громадными, еще дореволюционными часами (часы в холле сохранились до сих пор, можете зайти посмотреть) и дальше шли совсем не на лекции, а по адресу, указанному бронзовым Плехановым. Сидеть в прокуренном помещении, отхлебывать что-то из бокала, тусоваться… тусоваться… тусоваться… и читать друг другу только что написанные стихи.

2

Итак, будущих звезд поэзии было трое. На тот момент им едва исполнилось по двадцать два – двадцать три, и единственное, что каждый имел за плечами, это детство, не сказать что безмятежное.

К моменту снятия блокады в Ленинграде выжило меньше пятидесяти тысяч человек мирного населения. То есть лишь один из сорока довоенных жителей. Бомбардировками было уничтожено каждое восьмое – десятое здание. Но уже в 1946-м обезлюдевший, пустой и страшный Ленинград начали заново заселять жителями сожженных фашистами деревень. В основном из Псковской и Тверской областей. Людей просто пересчитывали по головам, железнодорожными составами доставляли на Московский вокзал, а там выдавали ордер: такая-то деревня заселяет такие-то дома по такой-то улице. Ищите подходящие помещения и обустраивайтесь как знаете.

С развлечениями в городе было туго, но власть по-своему старалась решить и этот вопрос. Например, осенью на площади перед кинотеатром «Гигант» при большом скоплении народа были повешены семеро нацистских преступников. На старых черно-белых фото видно: чтобы взглянуть на аттракцион, горожане пришли целыми семьями. В оконных стеклах отражалось солнце. Люди улыбались и что-то ели. Когда из-под немцев выбили опору и те завыгибались в воздухе, кое-кто пытался аплодировать.

В сентябре детям было предписано начать обучение в школах. Дюжие деревенские хлопцы натянули форму и отправились грызть гранит познания. Поэт Дмитрий Бобышев вспоминал:

Я ненавидел тупые физиономии одноклассников в суконных рубахах, с сумками из-под противогазов для ношения учебников и в больших подшитых валенках. Основным развлечением у них было замахнуться, и тот, кто в ответ отшатывался, получал за испуг «сайку» с присказкой:

– Сегодня праздник обороны, выделяем макароны!

Заправилами в классе были те, кто за время блокады и эвакуации пропустил два – три года и набрался совсем не ученического опыта. Сидевший впереди меня Чесноков сообщал соседу по парте о свидании с девицей накануне:

– Пошкворились, – говорил он умиротворенно.

Школы в те годы были не такие, как сейчас, а отдельно для мальчиков, отдельно для девочек. Согнанные в класс мальчишки разных возрастов и абсолютно разного происхождения притирались друг к другу с трудом. Тощие еврейские знайки из приличных семей не нравились деревенским паренькам, которым еще только предстояло стать ленинградцами.

Анатолий Найман вспоминал, что его классный руководитель заставлял учеников подбрасывать в воздух дневники и с размаха лупил по ним ногой, как по футбольному мячу, впечатывая в стену. Под стать педагогам были и ученики. Иногда на переменах они валили кого-нибудь из малолеток на стол, стаскивали штаны и мазали письку фиолетовыми чернилами. Науку страсти ребята осваивали по надписям на парте в духе: «Любовь – как костер: не кинешь палку – погаснет!». Светлых воспоминаний о школе ни у кого из трех будущих поэтов не осталось.

Бобышеву общение со сверстниками далось особенно нелегко. В школе у него отнимали бутерброды и воровали теплые варежки. Накануне поступления в институт гопники прямо на улице отлупили его палками. Ну а к выпускному курсу дошло до удара заточкой в бок.

Просто пьяные привязались на улице. Они ахнули меня сзади заточенным напильником в правый бок, туда, где печень, что смертельно. Но самодельный стилет угодил в хлястик ремня, соскользнул и, на миллиметры минуя печень, пошел рушить требуху моего кишечника.

Помощь прибыла быстро. Я был прооперирован опытным хирургом, который отбывал последнее дежурство перед выходом на пенсию. Он не удержался и, уже зашивая мои повреждения, отхватил напоследок аппендикс. Так, на всякий случай.

Когда меня навестили однокурсники, они рассказали, что к ним подошли и предупредили: если на суде я признаю нападавших, живым мне не быть…

Зато, поступив в Технологический, эти ребята перезнакомились между собой, впервые прочли свои стихи тем, кто не морщился брезгливо в ответ, впервые увидели блеск в глазах девушек, для которых поэзия была тогда важнее, чем весь остальной мир, и убедились, что не одиноки на свете. Что таких, как они, много. Что уродами являются как раз те, кто прежде (в школе и во дворе) называл уродами их.

За это счастье было не жаль отдать что угодно. Для поэтов начиналась настоящая, всамделишная жизнь.

3

Первой звездой послевоенного андеграунда считается художник Александр Арефьев. Он начинал еще при Сталине, еще в самом начале 1950-х. Тогда ему едва исполнилось двадцать, но он был уже реальной величиной неофициальной культуры.

Арефьев начинал пить алкоголь в восемь утра, находился под наблюдением КГБ, какое-то время жил в склепе на старинном кладбище, несколько раз сидел в тюрьме. Проснувшись где-нибудь на помойке, он умывался в общественном туалете и шел гулять по Эрмитажу. Или по Большому Екатерининскому дворцу в Царском Селе. Или отправлялся в Публичную библиотеку и до темноты читал толстую искусствоведческую книжку.

Из Эрмитажа он отправлялся в самую зловонную разливуху города. С утра все начиналось по новой.

Ближайшим приятелем Арефьева был Роальд Мандельштам – инвалид, передвигавшийся на костылях. Роальд не приходился родственником знаменитому Осипу – всего лишь однофамильцем. Отец Роальда был гражданином США. В 1930-х папа-коммунист приехал в СССР просить политического убежища, остался, обзавелся семьей. А потом его сослали в Сибирь, и с десяти лет Роальд жил сам по себе.

О тандеме Мандельштама с Арефьевым ходили жуткие легенды. Мебель из комнаты Роальда друзья пропили. Пустые стены. Грязный пол. На полу лежат пластинки, книги и пьяные художники. Чуть ли не первыми в СССР эти двое стали реальными опийными наркоманами. Чтобы добывать рецепты, Арефьев даже поступал в медицинский институт. Позже они наладили связи с таджикскими драгдилерами. Время было такое, что пакет с героином им могли прислать обычной бандеролью, а оплачивали они его почтовым переводом.

Иногда приятели доедали объедки со столов в кафе, а однажды Роальд сварил и съел бездомную кошку. Но после этого они каждый раз шли гулять в Эрмитаж. Или по Большому Екатерининскому дворцу в Царском Селе. Или отправлялись в Публичную библиотеку читать по-французски о дадаизме и Пикассо.

Коллегам-живописцам Арефьев как-то сказал:

– Для вас выставка – предмет гордости. А для меня – позор!

Кончилось тем, что много позже, уже в 1970-х, Арефьев был все-таки выслан из СССР и обосновался в Париже. Правда, прожил он там всего полгода. Его труп был найден в мастерской. На мольберте стоял чистый холст. Рядом лежал новенький этюдник с нераспечатанными красками. Мертвый художник сидел за столом, сжимая в окостеневшей руке недопитый стакан красного вина.

А рядом с подпольными художниками в те же годы жили и подпольные поэты. Сейчас уже трудно представить, как все это происходило, но поэзия в 1950-х была тем, чем спустя двадцать лет станет рок-н-ролл.

Чтения стихов становились настоящими сейшнами. Поэты окунали аудиторию в истерику, и после удачного концерта все слушательницы готовы были выпрыгнуть из лифчиков прямо в зале. Когда в 1959-м на Невском, в желтом здании Дома актера, проводился один из первых больших поэтических концертов, то подходы блокировались конными нарядами милиции, но даже эти конные наряды не могли сдержать толпу.

Дело было летом. Но одна из слушательниц пришла на концерт в шубе. Под шубой у нее было голое тело. Удивленным очевидцам дама объясняла, что ее муж опасается, как бы она не свинтила от него к кому-нибудь из стихотворцев, и поэтому запер одежду на ключ, но она, остроумная, нашла-таки выход.

В другой раз, тоже на Невском, в Доме книги, должен был выступать вполне официальный поэт Павел Антокольский. В магазине собралась толпа в несколько тысяч человек. Желающие послушать стихи блокировали движение по Невскому и скандировали «Сти-хи! Да-ешь! Сти-хи!»

Пожилой Антокольский влез на стул и начал читать. Но толпа орала:

– Рейна! Мы хотим слушать Рейна!

В результате 20-летнего Рейна подняли на плечи, и он начал читать потеющим от восторга фанатам о «девственницах с клеймом на ягодице». Слушатели были в экстазе.

И Рейн, и Найман, и Бобышев считались самыми настоящими поэтами. Хотя стихи каждый из них начал писать буквально вчера и пока сочинил совсем немного. Да и те стихи, что уже имелись, опубликовать никто из них, разумеется, не успел.

Бобышев придумал себе женский псевдоним Инна Вольтова, написал с дюжину стихотворений и мистифицировал приятелей. Рассказывал о девушке, которая работает продавщицей в универмаге ДЛТ, жутко стесняется публики и просит его, Дмитрия, быть ее литературным агентом. От имени Инны он послал стихи в журнал «Юность». Ответ был благожелательный. Только редактор просил прислать фотографию и телефон. Пришлось соврать, что, решившись на подпольный аборт у бабки-повитухи, гражданка Вольтова скончалась прямо на операционном столе.

Найман же начинал с этаких сюрреалистических сюжетиков. Типа, родился у мужчины урод: человеческий только рот. А манекен-женщина в витрине забеременела от магазинного вора и родила уродку. Короче, урод – это вроде как новый Адам, а уродка-манекен – Ева. А все мы являемся их потомками. Такое вот произведение.

Вечера для поэтов были, ясное дело, куда важнее, чем институтские будни. Рейн, Найман и Бобышев читали везде, куда приглашали: на математическом факультете университета, в «Кафе поэтов», в Институте высокомолекулярных соединений, в общаге Горного института… Постепенно за этой троицей закрепилась репутация главных поэтов страны. Девочки с прическами как у Джины Лоллобриджиды кочевали с концерта на концерт и хлопали пушистыми ресничками.

Дома у Люды Штерн в комнату вносили допотопный патефон с трубой и заводили пластинку с чарльстоном. Допив вино, хозяйка забиралась на стол и махала в воздухе хорошенькими ножками. Папа Люды был военным историком, а мама, по слухам, некогда танцевала в кабаре. Гостями в ее квартире были не только юные поэты, но и, например, тогдашний директор Публичной библиотеки Лев Раков, интересный тем, что в прежние годы в него был влюблен поэт Михаил Кузмин.

Отец еще одной девушки из их компании был модным архитектором. По его проектам строились аэропорты и станции метро. Так что девушка могла легально проводить поэтов на официальные балы для взрослых куда-нибудь в Дом архитектора или Академию художеств. Там играли модный буги-вуги, и Найман, оторвавшись от стола, танцевал с натурщицами, оставляя на их белых блузках отпечатки перепачканных шоколадом ладоней. Популярная джазовая певица Нонна Суханова прерывала пение, подсаживалась к Бобышеву и грудным голосом спрашивала: а чем симпатичный мальчик занят вечерами? Сейчас она споет для него, и не мог бы он ее потом проводить?

И где-то на этой стадии, году в 1958–1959-м, к компании прибился еще один поэт: молоденький Иосиф Бродский.

На самом деле Бродский был плохо одетым плебеем. Без высшего образования. Без попыток получить высшее образование. Без малейших признаков внешнего блеска. Остальные трое не хотели брать его в свою компанию… по крайней мере, сперва не хотели.

Они трое взбирались на Парнас через литературные салоны. А он появился как-то сбоку, ниоткуда, из кружка при комсомольской газете «Смена». Они носили яркие гэдээровские пуловеры и шейные платки. А он – невнятные чумазые спецовочки. Он был непонятный, чужой им. Они читали в польских журнальчиках статьи о битниках и танцевали буги-вуги. А Бродский с шестнадцати лет ездил в геологические экспедиции и умел зажигать спички «о седло» – в смысле о брюки на ягодицах.

Он одевался, как хулиган с окраин, и так же себя вел. Иногда он всерьез пугал. Например, эта его история про то, как тетя устроила его работать в тот самый морг при тюрьме «Кресты», где когда-то хранился труп Даниила Хармса.

– Ведь что самое неприятное при работе в морге? – спрашивал Иосиф.

– Да, – вежливо интересовались собеседники, – что самое неприятное?

– То, что многие люди умирают, не успев покакать. И кроме запаха разложения в морге висят и запахи всего этого добра, понимаете?

– Понимаем, – кивали головами ошарашенные собеседники.

– И вообще. Неприятных ощущений хватает. Несешь на руках труп старухи. Кожа у нее дряблая, прорывается, и палец уходит в слой жира. Неприятно!

Литературная тусовка в Ленинграде конца 1950-х состояла из хорошо воспитанных еврейских мальчиков. А Бродский был какой-то… криминальный. Он, например, уже в те годы проходил свидетелем по делу о попытке нелегального перехода государственной границы СССР.

Свалить из страны Иосиф планировал давно. Способы побега рассматривал самые различные. Например, такой: под видом альпинистов залезть на один из армянских пиков, примыкающих к турецкой границе, а там приятель, в совершенстве овладевший тайнами магии и телекинеза, напряжется и усилием воли перекинет всю их компанию на ту сторону. Или такой: набрать целый мешок бездомных кошек и внаглую ломануть через финскую границу прямо по разделительной полосе. Пограничники, конечно, спустят вслед беглецам служебных собак, но как только те приблизятся, нужно просто взять и выпустить из мешка кошек. Собаки отвлекутся, растеряются, и этого времени должно хватить, чтобы оказаться уже в Финляндии.

Остановиться в результате Бродский решил на самом верном способе. Вместе со знакомым, бывшим военным летчиком, только что отсидевшим за «хулиганку», он оправился в Самарканд. Там они планировали купить билет на небольшой самолетик местных авиалиний. Когда самолет наберет высоту, Иосиф должен был камнем треснуть летчика по башке, а его подельник – перехватить штурвал. А дальше все просто: прижимаясь к самой земле, недоступные никакому радару, они долетают до Индии, а там – фрукты, йоги, смуглые красотки и никакой тебе серой советской действительности.

Как ни смешно звучит, но сам Бродский, похоже, считал план вполне осуществимым. Подельники даже купили билеты на самолет, и вообще к побегу все было готово. Однако в последний момент Иосиф все-таки струсил, бросил все и сбежал в Ленинград.

Такие истории всерьез пугали его поэтических знакомцев. Бродский казался им опасным, неудобным, сложным в общении. Но при этом он с самого начала был очень яркий. Трое поэтов не хотели брать его в свою компанию – но все равно взяли. Он писал стихи, от которых публика разевала рты. Он говорил так, что его невозможно было не слушать. Рыжий, дерзкий – всего за год – полтора он стал главной звездой андеграундного Ленинграда. Как его, такого, было игнорировать?

4

Почитать написанное на поэтических вечерах удавалось не часто. Но слава о четырех братьях-поэтах потихоньку ползла по городу. Пришел момент, когда ребятам передали: такого-то числа их готова принять легендарная Ахматова.

К тому времени Анне Андреевне было уже за семьдесят. Тоненькая, подвижная, удивительно гибкая в молодости, она располнела, обзавелась несколькими старческими недугами и редко теперь выходила из дому. Поэтому аудиенция для юных дарований ожидалась недолгой. Одеться поприличнее, прийти в точно назначенный час, лишних вопросов не задавать; прочесть каждый из четырех поэтов может по два стиха, а если будет позволено, то по три.

Почитать самой Ахматовой – для молодых поэтов это все равно что для средневекового католика поцеловать руку папе римскому. Как-то даже не верилось, что такое возможно. Что в их Ленинграде 1950-х все еще живет та самая Ахматова, которой когда-то приписывали роман с Александром Блоком, мужем которой был Николай Гумилев.

В положенный день четверо поэтов оделись поприличнее и поехали к Анне Андреевне читать стихи. Тогда никто из них еще не знал, к каким последствиям приведет это знакомство.

Остановка вторая:

Толстовский дом (улица Рубинштейна, дом 15–17)

1

Иностранных туристов и моряков в Ленинграде хватало даже в самые хмурые сталинские годы. Пластинки с американским ритм-энд-блюзом у нас начали продаваться раньше, чем в магазинах Лондона, а уж в джинсах по Невскому 1960-х ходили даже школьники.

Ленинград – город портовый. А там, где есть богатенькие туристы, обязательно появятся и те, кто станет на них зарабатывать. Уже в 1960-х одна из галерей Гостиного двора получила название Галёра. Здесь можно было купить всё: от ментоловых сигарет и порножурналов до больших партий бытовой электроники и валюты, которая ходила в таких объемах, что следователи КГБ просто падали в обморок от удивления.

В первой половине 1960-х на Галёре можно было встретить долговязого, нескладного, восточной внешности паренька. Звали его Сергей Мечик, хотя сегодня он больше известен под литературным псевдонимом Довлатов. Вообще-то молодой человек считался начинающим прозаиком, однако общался он в те годы не столько с писателями и поэтами, сколько с фарцовщиками и валютными спекулянтами. По той простой причине, что подпольные ленинградские литераторы и подпольные ленинградские коммерсанты считались в те годы одной и той же компанией. Они были связаны тысячью ниточек: сидели в одних и тех же ресторанах, слушали одних и тех же джазменов, ухаживали за одними и теми же девушками.

Последний факт молодого Довлатова угнетал особенно.

О своей попытке податься в бизнес позже он написал несколько рассказов. Однако своим на Галёре так и не стал. Жизнь фарцовщика была вечным балансированием: либо сядешь, либо будешь вынужден стучать на собственных дольщиков. Устав от всего этого, Довлатов предпочел уйти в армию. Можно сказать, что в вооруженные силы он не ушел, а сбежал. Потому что жизнь на гражданке становилась для него чем дальше, тем невыносимее.

Сам он позже так описывал свои мотивы:

Когда я был толстое, добродушное дитя, вокруг меня хлопотали многочисленные дяди и тети. Поскольку дитя было задумчивое, дяди и тети провозгласили, что это мудрое дитя.

Потом мальчик учился в школе. Учился прилежно, но без блеска. Последние три года учился в художественной школе. Мальчик привык к тому, что он вундеркинд. Это было приятно. Потом поступил в университет. Поступил без особого труда, и опять учился прилично и опять без блеска. И еще года полтора жил довольно благополучно.

Путался с компанией подпольных поэтов, но они очень быстро осточертели своим нытьем, злобой и внутренней хилостью. Потом долго болтался на Невском проспекте, дрался и даже позволял себе шутить с Уголовным кодексом, не зная, что Уголовный кодекс совершено не понимает шуток.

Дальше было вот что. Парторг университета объявил мне, что парторганизация не испытывает ко мне политического доверия. Поэтому мне запретили работать в системе «Интурист» (дело в том, что с третьего курса я работал переводчиком в молодежной гостинице «Дружба» на улице Чапыгина). И в то же время у меня возникли неприятности, так сказать, личного характера. Кроме того, у меня вдруг обнаружились громадные долги.

Если бы все это сваливалось на меня постепенно, я бы выдержал. Но поскольку это произошло одновременно, я запузырился, изругал университетское начальство, утомил знакомых серией неудачных самоубийств и отбыл в республику Коми.

Неприятности личного характера, о которых упоминает Довлатов, связаны с его первым браком. Довлатов был женат дважды, и его первую жену звали Ася Пекуровская. На истории их отношений стоит остановиться поподробнее.

2

Профессии художника или поэта в моем городе всегда считались самыми престижными. Но тут важен нюанс. Одно дело – быть художником или поэтом. И совсем другое – публиковаться в государственных издательствах или проводить официальные выставки. В 1960– 1970-х звезды ленинградского андеграунда вовсе не стремились к публичному признанию. Более того: презирали тех, кто такое признание получал.

Один из самых известных художников того времени рисовал на холсте великолепные натюрморты – но каждый раз закрашивал их сверху белой краской. А поверх белой краски рисовал следующий натюрморт, но потом закрашивал и его. Когда получалось слоев семь – десять, он закрашивал самый верхний натюрморт и тут же брался за следующий холст. Другой живописец прославился тем, что рисовал акварелью на занавеске в ванной. Очень удобно: нарисовал, помылся, капли воды смыли твою картину, и все можно начинать заново.

На дне океанов, на многокилометровой глубине, есть места, куда никогда не заглядывает солнце. Но жизнь существует и там. Уродливые безглазые твари жрут там себе подобных и рожают детенышей – таких же уродливых и безглазых. Ленинградский андеграунд чем-то напоминал этот безжалостный мир.

Известный поэт Владимир Швейгольц часто беседовал с подружкой о загробном блаженстве. Подружке наконец захотелось испытать это блаженство на себе. Она попросила поэта убить ее. Тот не смог отказать возлюбленной. Объяснив, в чем дело, Швейгольц выпросил у кого-то из знакомых ключи от пустующей дачи. Парочка уединилась, и Владимир перепилил улыбающейся подруге горло. Попала ли она в рай – неизвестно. Известно, что Швейгольц надолго попал в тюрьму.

Из людей, которые начинали в Ленинграде подпольную культуру, до сорока лет дожили единицы. Кладбища не вмещали тех, кто решил сделать карьеру художника в моем городе.

Наутро после предыдущего вечера руки дрожали так, что о занятиях живописью речь уже не шла. Поэтому питие водки начиналось с утренней зарей. Начиналось с утренней зарей и продолжалось до зари вечерней. И уж к этому-то времени все раскручивалось по-настоящему!

К следующему утру выяснялось, что ночью кто-то убит током… Кто-то повесился… Кто-то обнаружен на дороге, расплющенный грузовиком… Кто-то, как подлинный рок-н-ролльщик, захлебнулся рвотой… Чье-то сердце, не выдержав, взорвалось… Вздохнув, выжившие брались за то же самое.

Пить в грязных мастерских было скучно, а дома, в коммунальных квартирах, – неудобно. Поэтому художники очень любили пить, сидя на мокрых петербургских крышах. Затащить на крышу ящик портвейна, выпить его весь, ощутить, что теперь ты не в состоянии даже подняться на ноги… и именно в этом состоянии пойти гулять по скользким наклонным поверхностям.

Суицид всегда был петербургским национальным видом спорта. Девушки, феи художников, резали себе горла, травились газом, а у кого фантазии не хватало, банально бросались с колоннады Исаакиевского собора. Самим-то живописцам фантазии хватало на многое.

Одним из самых известных подпольных живописцев был художник Валерий Черкасов. Вместе с мамой Валерий жил в крошечной однокомнатной квартире. Мама занимала комнату, а Валерий поселился в пятиметровой кухне. Он создавал очень маленькие художественные композиции – буквально не крупнее спичечного коробка, и шедевры усеивали на его кухне весь пол. Чтобы на них не наступать, Черкасов передвигался по дому, привязывая к ногам две табуретки.

Решив покончить с собой, этот художник выбрал незатасканный способ: всем телом обрушился на пол, установив на определенной отметке скальпели, которые должны были вонзиться ему в глазницы. Однако при падении Валерий промахнулся: пробив веко, один из скальпелей всего лишь застрял в задней стороне черепа. Изуродованный художник окончательно сошел с ума.

3

Трудно сказать, почему молодого Довлатова тянуло именно к таким людям. Но в том, что его к ним тянуло, сомневаться не приходится.

Семья у Сергея была более чем приличной: сплошь работники крупных издательских концернов да известных театров. Ближайшими приятелями мамы считалась семья актера Черкасова – лауреата Сталинской премии и депутата Верховного Совета, сыгравшего в знаменитом довоенном фильме князя Александра Невского.

Еще будучи школьником, маленький Сережа Мечик публиковал стихи в городской пионерской газете. А после школы стал посещать литературный кружок. Внешне выглядело все вполне благопристойно. Если не обращать внимания на то, что из семи приятелей Довлатова по литературному кружку трое вскоре сошли с ума, один покончил с собой, а еще двое сели в тюрьму.

Подобное тянется к подобному: уже к началу 1960-х Довлатов близко сошелся с компанией подпольных поэтов. Дома у себя он пробовал устраивать поэтические чтения или просто приглашал приятелей выпить сухого вина.

Квартира Довлатовых располагалась в роскошном доме 23 по улице Рубинштейна. Когда-то комнаты в местных коммуналках давали в основном театральным артистам (соседом Довлатовых одно время был, например, Аркадий Райкин). Потом, уже в 1990-х, коммуналки расселили, и в дом стали понемногу перебираться «новые русские».

Этот район вообще известен громадными доходными домами, жить в которых всегда считалось признаком статуса. Прогулки по проходным дворам улицы Рубинштейна – удовольствие для настоящих ценителей. Чуть ли не каждое здание – готовый туристический аттракцион. Например, за пару домов от Довлатовых в знаменитом Толстовском доме позднее поселился петербургский вице-губернатор Михаил Маневич – человек, через руки которого шли все финансы постперестроечного Петербурга.

Как-то утром 1997 года чиновник сел в служебный автомобиль и отправился на работу в Смольный, но доехать успел лишь до пересечения улицы Рубинштейна с Невским проспектом. Там водитель притормозил перед поворотом, и засевший на чердаке дома 72 по Невскому проспекту снайпер прошил крышу автомобиля бронебойной очередью из югославского автомата. Сидевшая рядом с вице-губернатором супруга была ранена, а сам он, не приходя в сознание, умер по пути в больницу.

Преступление оказалось громким, дерзким и имело далеко идущие последствия. Очень быстро после него петербургский мэр Собчак проиграл выборы и вынужден был бежать из страны, его заместителю Владимиру Путину пришлось уехать из Петербурга в Москву, ну а то, что случилось дальше, думаю, вы помните и без меня.

Довлатов в Толстовском доме бывал часто: тут жило несколько его приятелей. Хотя чаще собирались все-таки у него. Огромное конкурентное преимущество

Сергея состояло в том, что у него имелась собственная отдельная комната – в отличие от Бродского и его приятелей-поэтов, которые ютились с родителями по переполненным коммуналкам и, бывало, лишали невест невинности где-нибудь на чердаке или на скамейке в парке.

Очень быстро дома у Довлатовых стали собираться большие литературные компании. Как-то здесь было устроено чтение только что законченной поэмы Иосифа Бродского. О том, как это было, вспоминала будущая жена Довлатова Ася Пекуровская:

Сережа познакомился с Осей зимой 1959-го, у себя дома, на Рубинштейна. Встреча их закончилась обоюдной неприязнью. У каждого были на то свои причины: Бродский тогда был в меня влюблен и усмотрел в Сергее соперника. А Сережа занял снобистскую позицию и говорил, что у Оси никакого поэтического дарования нет. Я, кстати, была с ним согласна.

К приходу гостей на стол были выставлены угощения. Посередине стояло блюдо с целой горой редких по тем временам грецких орехов. Ося встал у рояля и приготовился читать, но взоры всех были направлены исключительно на орехи. Чем дольше он читал, тем ближе к орехам переползали гости. Наконец, плюнув на условности, к Осе просто повернулись спиной.

Дочитав только что написанное «Шествие», Ося сложил листки, не взглянул на угощение (от которого остались лишь жалкие крохи) и направился к выходу. Дойдя почти до двери, он посмотрел куда-то на книжную полку и сказал:

– Прошу запомнить: сегодня освистали гения!

Пекуровская считалась красавицей, самой блестящей девушкой тогдашнего литературного андеграунда. Ее называли ленинградской Жаклин Кеннеди-Онасис, и влюблен в нее был не только молоденький Бродский – ухаживать за Асей для литераторов той поры было что-то вроде перехода в высшую лигу. Прозаик Валерий Попов вспоминал:

Асю я встретил задолго до Довлатова. Ее звезда взошла намного раньше. Помню знаменитое в начале 1960-х кафе «Север». Таких красивых, элегантных, интеллигентных людей, и в таком количестве я не встречал больше нигде и никогда. Из полумрака кафе появляется легендарная Ася и подходит ко мне. Не помню, кто нас знакомит, – помню только ее.

Громадные, темные, слегка матовые, насмешливые глаза. Удивительно гладкая, «нездешняя» кожа. Эпатирующий короткий ежик, уже тогда с сединой, наверное, еще искусственной.

Красота, обаяние, насмешка – вот тогдашняя Ася.

– Погоди, Фима! Дай поговорить с умным человеком! – через плечо бросает она своему верному оруженосцу Фиме Койсману, знаменитому адвокату и, по слухам, самому богатому человеку города. Фима что-то обиженно бормочет.

Ее только что исключили из университета, и она устроилась работать на фабрику мягкой игрушки, но от этого совсем не изменилась. С ее весельем, умом, страстью к интригам и розыгрышам, Ася была безусловно в центре тогдашней блестящей жизни. И все тянулись к ней. В свою свиту она включала и меня, хотя я и пробовал доказывать, будто это я включил ее в свою. Смыслом жизни для Аси была игра, шутка.

Какое-то время после того вечера с грецкими орехами Ася еще считалась по инерции девушкой Бродского. Но потом Иосифу понадобилось уехать куда-то по делам, а когда он вернулся в Ленинград, то обнаружил, что поезд ушел: Ася уже девушка Довлатова.

4

Почти сразу после того как они познакомились, Сергей сделал Асе предложение. Впрочем, он часто делал предложения знакомым девушкам. Это почти ничего не означало.

В тот раз дело было так. Во время какой-то из вечеринок на стол было выставлено несколько бутылок вина и бутылка водки. Закуски не было вовсе. Пить водку не закусывая никому не хотелось, но Ася настаивала именно на водке.

– Ты же не сможешь выпить бутылку водки без закуски. Зачем и предлагаешь?

– Почему не смогу? Смогу!

– А из горлышка?

– И из горлышка смогу!

Участники вечеринки заинтересовались. Асе предложили пари. Условия были такие: если водку она все-таки не допьет, то выйдет за Довлатова замуж. Пекуровская согласилась.

Водку девушка допила до дна. И замуж за Довлатова не пошла. Какое-то время она вообще никуда не могла ходить: ей действительно изрядно поплохело, но собутыльники откачали, все обошлось.

Идея насчет замужества, впрочем, обоим участникам пари запомнилась:

Душное лето 1961 года мы провели в опустевшем Ленинграде, который в летние месяцы был населен лишь туристами и дворцами итальянских зодчих времен барокко и рококо. Почти каждый день мы искали спасения от болотного удушья на даче или пляжах Финского залива.

Сережа всегда считал своим главным достоинством умение развлекать. Он мог подойти и поцеловать на улице незнакомого старика. После чего принять деловой вид и зашагать прочь, оставив обласканного незнакомца в недоумении.

В транспорте Сережа никогда не садился. Он любил нависнуть над вами и привлекать внимание пассажиров особой гримасой. Заговорив вызывающе громко, он замирал, сморщив нос и раздув ноздри, до тех пор, пока кто-нибудь не реагировал на его поведение.

Однажды мы стояли в тесном тамбуре пустого вагона, и Сережа, как обычно, без остановок кого-то передразнивал и кривлялся. А я смотрела на него и думала: что станет с его перекошенным лицом, если поезд вдруг на полном ходу остановится?

– Ты даже не притворяешься, что слушаешь меня.

– Извини, – говорю. – Задумалась.

– О том, как тебе от меня избавиться?

– Скорее, о том, как мне к тебе приблизиться.

И она к нему приблизилась: осенью Пекуровская переехала к Довлатову на улицу Рубинштейна. Сергей называл ее «моя Асетрина». Они жили вместе, были почти что муж и жена. Но все-таки почти. Довлатов заполучил самую желанную девушку города, но при этом вовсе не собирался отказываться от плюсов независимой жизни.

Свою Асетрину он ревновал. Мог запереть ее в комнате на ключ и уйти на всю ночь. А сам за то же время успевал поухаживать практически за всеми ее подругами. И возвращаясь домой, бывало, хвастался подвигами. По крайней мере, так много лет спустя рассказывала в мемуарах сама Пекуровская.

Как-то он пришел с блондинкой-финкой. На тот момент Довлатов учился в университете на отделении финно-угорской филологии (там учились почти все ленинградские фарцовщики) и подрабатывал переводчиком. Финка же приехала в Ленинград как туристка и искала приключений. Втроем (Довлатов, Ася и финка) они пообедали. Потом Ася стала мыть посуду, а Довлатов с гостьей долго пили чай. После чего Сергей сказал, что они, наверное, сходят в кино, вернется он поздно, Асе лучше его не ждать. И вместе с новой подружкой ушел.

Это стало последней каплей. Пекуровская собрала вещи и сбежала. Но не к родителям, на соседнюю улицу Жуковского, а к Алику Римскому-Корсакову, правнуку известного композитора, который жил на улице Маклина. Уж там-то (считала Ася) Сергей ее не найдет.

5

Но он ее нашел. Следующие несколько месяцев стали кошмаром. И для Довлатова, и для Аси. И для всех окружающих.

Каждую ночь Сергей проводил в парадной дома Пекуровской. Просто стоял и по много часов ждал. До утра. Или до вечера следующего дня. Соседки докладывали Асе, которая боялась выходить из самой дальней комнаты, что он все еще стоит… все еще курит… все еще ждет…

Боялась Ася вовсе не напрасно. Много лет спустя поэт Дмитрий Бобышев писал, что от Довлатова можно было ожидать самых неприятных сюрпризов:

Последние месяцы перед эмиграцией Довлатова несло. Встречи с ним пугали. В его разговорах появились такие сюжеты, как прихватывание его госбезопасностью, книжные кражи, задержание в милицейских кутузках.

Он, оказывается, очаровывал библиотекарш и выносил под одеждой огромное количество книг. Даже пытался похитить две картины в Доме актера на Невском. Однажды у меня дома вытащил из кармана кастет:

– Плексиглас. Милиция не любит свинчатки. А тут ведь главное не тяжесть, а конфигурация. Вот таким, например, можно и сквозь пыжик голову проломить…

Кто-то (не я) познакомил его с Львом Друскиным и его женой. Это был очень пожилой писатель, еще с довоенным стажем: когда-то именно он спас в блокадном Ленинграде архив погибшего Даниила Хармса. Довлатов начал трогательно ухаживать за увечным поэтом. В инвалидном кресле вывозил его на прогулки, подарил огромную теплую куртку, чтобы укутывать от холода. Потом отвез Друскиных на дачу в Комарово, а сам устроил в их квартире грандиозную вечеринку. Пострадала посуда, но что хуже – библиотека. А заодно (хвастался мне Сергей), он лишил невинности не вполне взрослую воспитанницу Друскиных, купая ее в ванной.

Рассказывая, он вытащил из-под одежды довольно толстую стопку украденных у Друскиных книг и предложил мне парочку редких сборников:

– Берите. Остальное все равно пропью.

Таким Довлатов стал с годами. Но умением создать окружающим сложности отличался он уже в молодости. Как-то скрывающейся Асе позвонил абсолютно незнакомый человек и сказал, что Сергея здорово избили где-то в пригороде. Она все бросила, долго ехала на электричке и действительно нашла Довлатова в синяках и забинтованного с ног до головы.

Она подошла к нему, участливо с ним заговорила, коснулась его синяков… и поняла, что они нарисованные. Да и под бинтами тоже ничего не скрывается.

Не смущаясь, он пожал плечами:

– Ну да. Наврал. Но главное, что ты приехала.

В другой раз Асе позвонил отец Сергея, Донат Мечик. Он заявил, что от отчаяния Сергей попробовал бежать через границу с Финляндией, был схвачен и теперь содержится в тюрьме.

Ася опять все бросила, опять долго куда-то ехала, имела неприятную беседу с генералом спецслужб, который курировал дело Сергея… И только потом поняла, что генерал – давний знакомый семьи Довлатовых. И затеяно все это было лишь ради того, чтобы узнать, как на самом деле Ася относится к Сергею и насколько он дорог ей.

Как только выяснилось, что да, довольно дорог, Сергей вышел из-за занавески.

– Ты подслушивал? Ты стоял там и все подслушивал?

– Когда тебе стукнет тридцать пять и как женщина ты будешь давно уже никому не нужна, я опять выйду из-за занавески и все тебе прощу.

Вернуться к нему она все равно отказалась. Теперь они жили порознь и встречались редко. Хотя и продолжали считаться вроде как парой. Иногда он звонил, просил встретиться, а она говорила, что не может: сегодня у нее гости. Через минуту он заходил в дверь ее квартиры и уверял, что ненадолго, всего на минуточку. Он просто хочет подарить ей старинное золотое кольцо с малахитом. Убедившись, что в гостях у Аси всего лишь подружка, он уходил. А на следующее утро приходил опять и просил отдать кольцо. Это не его. Кольцо взято напрокат. Его нужно вернуть. Он просто здорово занервничал вчера.

Параллельно Ася уделяла время и другим ухажерам. Среди ее поклонников было несколько звезд только что родившегося телевидения и пара очень-очень богатых мужчин, первых подпольных миллионеров Ленинграда. Один из них как-то подвозил ее до дому на собственном авто. У парадной неверную уже ждал Довлатов. Неожиданно возникнув перед капотом, он ухватился за бампер и попробовал машину перевернуть. Сергей гордился своей физической силой, однако в тот раз оторвать автомобиль от асфальта оказалось ему все-таки не под силу. Потужившись пару минут перед изумленными зрителями, он плюнул, развивать конфликт не стал и просто ушел в темноту.

Так продолжалось на протяжении четырнадцати месяцев. Скандалы, истерики, бесконечные выматывающие объяснения. Самый известный эпизод того года связан с двуствольным ружьем, которое Довлатов достал неизвестно где. Пекуровская уверяет, что, окончательно спятив, Сергей пытался ее застрелить, а предотвращено убийство было только вмешательством его мамы Норы Сергеевны. Друзья же Довлатова считают, что речь шла о самоубийстве, причем намерения у влюбленного были самые серьезные.

Много позже, уже живя в США, Пекуровская вспоминала:

Сережа небрежно сообщил мне, что начал писать роман о нашей молодости. О нем и обо мне. Время от времени я спрашивала его, как продвигается работа, и он односложно отвечал:

– Пишу.

Только один раз он все-таки открылся.

– Ты бы меня лучше спросила, зачем я тебе звоню, – начал он с наскоку. – Чтобы приятно пообщаться? Заблуждаешься. Я звоню, чтобы понять степень своей ненависти к тебе. Ты думаешь, легко человеку ненавидеть? Да еще такой реальной, злободневной ненавистью? Вот об этом я и пишу роман. Вот для этого мне и нужны подлинные эмоции…

Как ни странно, тогда, в марте 1962-го, дело кончилось тем, что они все-таки поженились. Сергей попросил двух приятелей, чтоб те провели с Асей беседу и уговорили ее принять предложение руки и сердца. Сам он присутствовал при этом разговоре, но молчал и только кивал. Основной аргумент был такой: сразу же после свадьбы Сергей отбывает служить в армию. Пекуровская обессиленно согласилась. Гостей на свадьбе было всего несколько человек, плюс мама Довлатова, которая до последнего момента не знала о том, что именно происходит.

О первой брачной ночи речь не шла. Гости просто пили до самого утра. Чтобы подразнить жениха, в кармане которого уже лежала военкоматовская повестка, Ася уже перед самым рассветом заперлась с одним из гостей в спальне довлатовских родителей. Довлатов только махнул рукой. Этот период жизни для него заканчивался навсегда.

Утром молодожены пошли гулять по Невскому. Встретив кого-то из знакомых, Довлатов указал на Асю:

– Это моя первая жена.

После прогулки Пекуровская уехала на квартиру тогдашнего бойфренда. А Довлатов действительно ушел в армию. На этом их семейная жизнь была окончена.

Остановка третья:

Пять углов (пересечение Загородного проспекта с улицами Рубинштейна, Ломоносова и Разъезжей)

1

Смольный собор – наверное, самый прекрасный из городских соборов. А вот церковные службы в нем, говорят, никогда не проводились. И вроде как причина в том, что в уже достроенном храме двести лет тому назад кто-то повесился прямо в алтарной части.

Проверить истинность этой истории я пытался много раз, но так и не смог. Легенда о повешенном кочует из путеводителя в путеводитель, но откуда она, черт возьми, взялась? Что должно было случиться с неизвестным мне человеком двухвековой давности, чтобы он не просто покончил с собой, а выбрал для этого алтарь громадного православного собора?

Прилегающий к собору район – место довольно тихое. Пара консульств, большие административные здания, охраняемые правительственные корпуса. В разгар советской эпохи всего в десяти минутах езды отсюда бился пульс сумасшедшего Невского, стиляги отражались в витринах Елисеевского магазина и наглые ленинградские проститутки за 25 советских рублей уводили клиентов в парадные домов, стоящих вокруг Екатерининского садика. А тут будто навсегда так и остался XVIII век.

Именно тут душным летом 1963-го предпочитали гулять двое молодых людей: поэт и его тогдашняя возлюбленная.

2

Одна из знакомых Бродского позже вспоминала:

В нашу компанию Марину Басманову привел Бродский. Девушка была высокая, стройная, с темно-каштановыми волосами и зелеными глазами. Очень бледная, с голубыми прожилками на висках и тихим голосом без интонаций. С первого взгляда Марина казалась анемичной, а со второго впечатление лишь усиливалось.

Несмотря на всеобщие попытки, подружиться с Мариной не удалось никому из нашей компании. Она казалась очень застенчивой. Не блистала остроумием, не участвовала в словесных пикировках. Бывало, за целый вечер и слова не скажет, и рта не раскроет…

Зато она заняла огромное место в жизни Бродского.

Иосиф никого не любил так, как Марину. Долгие годы он мучительно и безутешно тосковал по ней. Как-то признался, что Марина – его проклятье.

Ей посвящено больше тридцати его произведений. В октябре 1981-го, спустя девять лет после их последней встречи, уже давно живя в Нью-Йорке, Бродский сказал мне:

– Как это ни смешно, я все еще болен Мариной. Такой, знаете ли, хронический случай…

Басманова считалась художницей. Пока Бродский с приятелями проводил время у Ахматовой, она училась у еще одного интересного старичка – художника Стерлигова, который когда-то входил в круг Малевича. Приятели не могли понять: и что Иосиф в ней нашел? Молодые поэты женились на самых красивых девушках города. А Басманова была никакая. Блеклая. Почти незаметная. Словно некачественно отпечатанный фотоснимок.

Тем не менее роман их развивался бурно.

Отношения между Иосифом и Мариной были напряженными всегда, даже в самый разгар их романа.

Как-то Иосиф пришел к нам среди дня, без звонка, и по его побелевшему лицу и невменяемому виду было ясно, что произошел очередной разрыв. Запястье его левой руки было перемотано грязноватым бинтом. Зрелище, прямо скажем, не для слабонервных.

Вскоре они помирились и заходили к нам вместе, с улыбками и цветами. В такие дни казалось, будто Бродский светится изнутри. Он не сводил с нее глаз, восхищенно следил за каждым ее жестом: как она откидывает волосы, как держит чашку, как смотрится в зеркало, как набрасывает что-то карандашом в блокноте. Но через какое-то время картина повторялась. Безумный вид, трясущиеся губы, грязный бинт на левом запястье…

Постоянной напряженности между ними способствовало также крайне отрицательное отношение родителей с обеих сторон. Иосиф жаловался, что Маринины родители его терпеть не могут и на порог не пускают. Он называл их «потомственными антисемитами». В свою очередь, его родителям очень не нравилась Марина. Они этого не скрывали и с горечью повторяли:

– Она такая чужая и холодная! Что между ними может быть общего?

Бродский познакомил возлюбленную с остальными поэтами. И Марина вдруг стала захаживать к холостому Бобышеву. Сама. Довольно часто. Ничего из ряда вон: молодые люди просто вместе гуляли. Вот только Бродский, глядя на эти прогулки, злился и скрипел зубами. В порядочность Бобышева он ни капельки не верил.

Вокруг ленинградской литературной тусовки вращалось огромное количество дам, изучавших филологию через постели поэтов. Сами поэты относились к этому факту спокойно: внимание поклонниц – приятный плюс профессии. Тот же Бобышев вспоминал, что после каждого развода такие девушки здорово облегчали ему жизнь. Сперва место на его холостяцкой раскладушке заняла жена ближайшего приятеля. Вроде бы уже беременная к тому времени. Потом жена одного известного художника – хрупкая еврейская красавица, начинавшая как модель в Академии художеств.

Иногда Дмитрий посвящал возлюбленным стихи. Персоналий при этом он обещал не раскрывать. Дамы обижались и в приступах тщеславия требовали называть все своими именами. Бывало, они хвастались строками перед собственными мужьями. Те хлопали Бобышева по плечу и хвалили: «Здорово, старик, это у тебя получается».

Теперь вот Бобышев стал гулять с Мариной. Вроде бы сперва речь шла только о дружбе, но некоторое время спустя Бобышев ни с того ни с сего взял и посвятил девушке поэму. Бродский воспринимал такие штуки болезненно. Ему не нравилось, что они вместе гуляют, не нравилась поэма, не нравился сам Бобышев, и не нравилось, что все всё видят, но никто не вмешивается.

Бесясь и не находя себе места, он становился совершенно невыносим. Дело не могло не закончиться ссорой.

3

Да и вообще к этому времени отношения между четырьмя братьями-поэтами начали трещать по швам.

Хорошо быть вместе и жить ради поэзии, когда тебе двадцать и впереди вся жизнь. А когда тебе тридцать и ты понимаешь, что жизнь-то идет? С каждым часом ее остается все меньше, а вперед ты не движешься.

Нужно было выбирать. Каждому из четырех предстояло определиться: что дальше?

Найман и Рейн пробовали зарабатывать на жизнь пером. Ахматова подбрасывала им кое-какую халтуру, они публиковали поэтические переводы, подавали сценарные заявки на производство научно-популярных фильмов, и все в таком роде. Не поэзия, конечно, в чистом виде, но, по крайней мере, творческая профессия.

Бобышев предпочел официальную службу в каком-то НИИ, а стихи писал в свободное от работы время. Правда, он здорово уставал на работе, и писать удавалось чем дальше, тем реже… но пока внимания на это он не обращал.

И только четвертый брат-поэт, Бродский, не планировал ничего в своей жизни менять. Он продолжал делать все то, к чему привык еще в шестнадцать. Поэт должен писать стихи – он и писал. Не для печати в советских журналах. И не в свободное от работы время. Он пытался жить как профессиональный поэт, не имея к тому никаких оснований. Глядя на него, страна начинала хмурить брови.

В ноябре 1963 года в газете «Вечерний Ленинград» была опубликована статья «Окололитературный трутень». В ней речь шла о Бродском и о нескольких его приятелях, но в основном все-таки о Бродском. С чего это серьезная партийная газета решила приглядеться к его персоне? – удивился Иосиф. Сперва статья его просто развеселила. Он показывал ее приятелям и говорил, что вот она, долгожданная слава. Однако всего через пару недель стало ясно: дело принимает дурной оборот. По следам публикации власть затеяла проверку. На квартиру к родителям Бродского приходил участковый. В почтовом ящике обнаружилась повестка. И Бродский решает до поры до времени скрыться.

Просто пересидеть, пока все не уляжется, а там будет видно.

Из Ленинграда он уехал в Москву и засел на квартире у старого друга Рейна. Иосифу казалось, что дело не стоит выеденного яйца. Ну неделя, ну две, потом о нем все забудут. Однако у власти оказалась отличная память. Повестки и визиты участкового повторялись, а потом на Иосифа завели уголовное дело. Становилось ясно: как только Бродский вернется в город из Москвы, его сразу же арестуют. Поэтому возвращаться он не собирался. Сидел у Рейнов, писал стихи, пил много кофе, скучал по своей Марине.

Прошел декабрь. В Ленинграде выпал снег. Тусовка собиралась хорошенько отпраздновать Новый год. Основное веселье должно было происходить на арендованной даче в курортном местечке Комарово. Арендовала ее чета художников Беломлинских, а приглашены были все главные фигуры ленинградского андеграунда. Дача была двухэтажная. Беломлинские занимали второй этаж. Одна комната отводилась хозяевам, вторая – какой-то еще супружеской чете, а в самой большой третьей комнате ночевать должны были холостяки-поэты. В том числе и Бобышев.

Хорошенько хлопнуть Дмитрий успел еще в городе. И на дачу прибыл уже тепленький. Прибыв же, хлопнул еще, огляделся по сторонам и громко объявил, что имел отношения со всеми присутствующими дамами. За что тут же получил от возмущенных мужей в глаз и Новый год встречал со здоровенным синяком.

Говорят, как встретишь год, так его и проведешь. Не знаю, возможно, синяк под глазом должен был стать

Бобышеву предупреждением, однако не стал. Еще накануне Дмитрий объявил товарищам, что праздник собирается встретить с дамой. Те не возражали. Съездив в город, Бобышев привез в Комарово Марину Басманову. Для остальных гостей это было немного неожиданно, но впрочем – что такого? Мог же уехавший Бродский поручить старому другу присматривать за невестой, не так ли?

Проблема была только в том, что Бобышев больше не считал Бродского другом. Этот парень не нравился ему с самого начала. А последнее время не нравился особенно. Как-то на Литейном они чуть не разодрались. Долго стояли лицом к лицу, громко орали матом и хватали друг друга за лацканы пиджаков. Оба молодых человека говорили потом, что вот, мол, вопрос-то в творчестве… слишком, мол, по-разному относятся они к поэзии… Но оба лукавили: дело было именно в Марине.

В десять вечера 31 декабря 1963 года гости наконец уселись за стол. Выпили, начали оживленно, все разом, говорить. После полуночи Бобышев взял Марину за руку и под шумок увел на улицу. Прочие гости даже не обратили внимания. Пара вышла на лед Финского залива. Прежде чем все произошло, Бобышев вроде бы спросил у Марины: а как же Иосиф?.. Она вроде бы ответила, что больше не с ним…

За стол они вернулись не скоро. Марина посидела со своей вечной полуулыбочкой, а потом встала и подожгла занавеску на окне.

– Красиво горит, – сказала она, пока все пытались не дать даче сгореть целиком.

Под утро Басманова уехала назад в город.

4

Девушка ушла от одного поэта к другому. Неприятно, конечно, но в принципе дело-то житейское. Однако в тот раз обернулось все крайне неприятно.

Уже через день кто-то рассказал Бродскому о том, как именно его невеста отметила Новый год. Плюнув на конспирацию, Иосиф примчался в Ленинград, позвонил Дмитрию и хамским тоном предложил встретиться.

Бобышев подозревал, что дело может кончиться ножом в селезенку. Но все равно пришел. Бродский, не глядя ему в лицо, спросил, спал ли тот с Мариной. Руки он не вынимал из карманов, и вообще было видно, что от броска на противника его отделяют считанные мгновения. Бобышев заявил, что на такие вопросы мужчины не отвечают. Иосиф продолжал молчать и нервно поводить плечами. После этого Бобышев просто развернулся и ушел домой. А Бродского той же ночью приняли менты. Поговорить с Мариной он так и не успел. Как только он появился возле своего дома, несколько людей в штатском тут же окружили его, предъявили ордер, затолкали в козелок и увезли.

Кому в данной ситуации было сложнее – сразу и не скажешь. Бродский сидел в изоляторе КГБ на Шпалерной и сходил с ума от ревности. А Бобышев оставался на свободе, но и носу не мог показать на улице, потому что все понимали: арестован Иосиф именно по его, Бобышева, вине.

Сперва Дмитрий попытался сбежать на ту самую дачу в Комарово. План состоял в том, чтобы пересидеть там, пока у приятелей не утихнет первый приступ ярости. Однако буквально по его следам на дачу прибыла большая компания литераторов, которые объявили подлецу, чтобы он убирался вон. Бобышев вернулся в городскую квартиру, и тут все стало совсем плохо.

Знакомые художники, прежде дарившие ему свои полотна, теперь без звонка являлись, молча снимали картины со стены, плевали в пол и так же молча уходили. После того как суд дал Бродскому пять лет и присудил к ссылке в Архангельскую область, прозаик Андрей Битов позвонил и вызвал Бобышева на дуэль до смерти. Бывший друг Рейн написал о нашумевшем адюльтере поэму – она пользовалась бешеным успехом среди тех, кто понимал, о чем идет речь.

Литературные девушки теперь отказывались с не то что спать с Дмитрием, а даже здороваться. И самое ужасное, что среди этих девушек была и Марина. Сперва Бобышев еще ходил к ней в гости. Втроем (он, она и Маринина мама) они еще пили чай. А потом Марина плюнула на все, собрала вещи и уехала к Бродскому на поселение.

Трудно представить поступок глупее, но Бобышев поехал за ней. Взял на работе отгул, купил билет на поезд и поехал. Утром он прибыл в поселок Коноша. Единственная почтовая машина до деревни Норенская, где отбывал Бродский, к тому времени уже ушла. Бобышев почапал пешком. Тридцать километров через слякотный мартовский лес.

Он дошел до Норенской как раз в тот момент, когда Марина садилась в кузов грузовика, чтобы ехать назад. Ее провожал Бродский в зэковском ватнике и сапогах.

Бобышев позже писал:

Я кричу:

– Марина! Вот ты где! Я за тобой!

– Нет! – Иосиф кричит. – Марина, слезай, ты никуда не поедешь!

– Нет!

– Да!

– Нет!

– Да!

Марина лезет через борт, спускается. Я за ней. Мы втроем входим в избу через дорогу напротив. Дальше что – непонятно. Но я знаю, зачем я приехал. За кем.

Громадная скрипучая изба. Входим в малую комнату:

стол, заваленный книгами и рукописями, две лежанки. На полу – картонный короб с сигаретами «Кент». На стене, над одной из лежанок, – остро заточенный топор.

– Что тебе здесь нужно? – зло спрашивает Иосиф.

– Ты знаешь. Я приехал за ней.

– Она отсюда никуда не уедет.

– Нет. Уедет. Со мной.

Взгляд на топор. Взгляд мой туда же.

– Я без нее никуда не уйду. Только вместе.

– Нет. Она останется здесь.

Взгляд на топор. Взгляд туда же.

– Нет, уедет.

– Нет, не уедет.

Тут вмешивается Марина, обращаясь к нему:

– Я тебе все сказала. Я уезжаю сейчас.

– Нет, ты не можешь. И машина ушла.

– Ничего. Я должна. Хоть пешком.

Мы втроем вышли и направились к лесу. Поле кончалось.

Дальше дорога, темнея и суживаясь, углублялась в лес. Всё. Здесь я должен стоять за Марину.

– У меня в руках ничего нет, – показал я ладони Иосифу.

– У меня тоже!

Мы сжали кулаки и заходили индюками один вокруг другого. Но тут опять вмешалась Марина. Что-то быстро сказав Иосифу (обещание? ложную клятву?), она зашагала к лесу. Я – с ней. Он остался стоять у края поля.

Размахнувшись, я далеко закинул в талую воду токарный резец, лежавший все это время у меня в кармане пальто.

– Что это было? – тревожно вскинулась Марина.

– Так, ничего.

Конечно, это был не ножик. И не топор. Так, железка, для весу. Но можно было проломить ею череп.

5

Собственно, это был конец истории.

После изменения срока наказания до реально отбытого Бродский вышел на свободу. Еще через семь лет он выехал на ПМЖ за пределы СССР. В 1987 году получил Нобелевскую премию по литературе. Последним из советских авторов.

В 1979 году в США эмигрировал и Бобышев. Разумеется, поэты никогда больше не общались и никаких дружеских отношений не поддерживали. Когда я слышал о Бобышеве последний раз, он был женат четвертым браком, а какие-то деньги зарабатывал чтением лекций в американских университетах.

На год раньше Бобышева из страны уехал Сергей Довлатов. Он тоже осел в Нью-Йорке, неподалеку от Бродского. А в 1990-м умер, и сегодня на доме, где когда-то он жил, висит мемориальная доска.

Бродский стал последним советским Нобелевским лауреатом. Довлатов – самым тиражным ленинградским писателем ХХ столетия. А пятачок вокруг Пяти углов, где они жили, гуляли, сидели в кафе, острили, пытаясь понравиться дамам, так и остался просто одним из городских районов. Тихие, узкие улицы. Потрескавшаяся штукатурка на стенах.

Чуть ли ни единственной из их компании, кто остался жить в Ленинграде, стала Марина Басманова. Через девять месяцев после той поездки в Норенское она родила сына. Роды были тяжелые. Марина чуть не умерла. Но обошлось. В конце 1980-х Андрей Басманов ездил к отцу в США, но отношения у них как-то не заладились.

Бродский вообще очень болезненно воспринимал все связанное с Мариной. За два года до смерти он написал последнее стихотворение, посвященное ей:

Четверть века назад ты питала пристрастье

к люля и финикам,

рисовала тушью в блокноте, немножко пела,

развлекалась со мной, но потом сошлась

с инженером-химиком

и, судя по письмам, чудовищно поглупела.

Теперь тебя видят в церквях в провинции

и метрополии

на панихидах по общим друзьям, идущих теперь

сплошною

чередой; и я рад, что на свете есть расстоянья

более

немыслимые, чем между тобой и мною.

Не пойми меня дурно. С твоим голосом, телом,

именем

ничего уже больше не связано; никто их

не уничтожил,

но забыть одну жизнь человеку нужна, как

минимум,

еще одна жизнь. И я эту долю прожил.

Маршрут четвертый

Ленинград рок-н-ролльный (теневая сторона Невского)

Сегодня редкий пешеход остановится на перекрестке Невского и Владимирского проспектов, а вот лет тридцать тому назад центр вселенной располагался именно здесь. При стоящей на углу гостинице «Москва» тогда существовал кафетерий, известный как «Сайгон». И все, чем сегодня знаменит мой город, – от прозы Довлатова до ленинградского рок-н-ролла, от художников-«митьков» до последних достижений авангардного театра – родом именно отсюда.

Отель по-прежнему стоит на том же углу, где стоял десятилетия назад. Правда, теперь он называется «Рэдиссон Ройал». И кафетерий внутри по-прежнему работает, а на стене, вдоль которой когда-то тусовались все легенды Рок-клуба, даже висит не очень заметная мемориальная доска – да только не видно что-то посетителей за столиками легендарного заведения.

Прежде «Сайгона» модная публика собиралась тремя кварталами выше по Невскому, в кафетерии на Малой Садовой. Туда ходили первые ленинградские стиляги. Там можно было встретить подпольно рукоположенного православного священника. Или энтузиастов, которые, сидя в центре Петербурга, готовили государственный переворот в Испании.

В «Сайгоне» публика была совсем другой. Место открыли спекулянты книгами и антиквариатом. Перекресток Невского и Литейного славился обилием букинистических лавочек, и в паузах между деловыми операциями перекупщики раритетных изданий заскакивали в только что открывшийся кафетерий, чтобы немного согреться. Вслед за продавцами книжек сюда же вскоре подтянулись любители книжки читать… а потом и любители писать. Очень быстро вокруг «Сайгона» выросла собственная компания.

Репутацию «Сайгону» сделали похмельные поэты 1970-х и первые звезды рок-н-ролла 1980-х. Считалось, что в «Сайгоне» варят лучший в городе кофе. Рядовые посетители пили «двойной черный без сахара» по 14 копеек. Завсегдатаи заказывали «маленький четверной» по 28 копеек. А наиболее продвинутые пользователи предпочитали ядерный напиток «маленький восьмерной». По консистенции он больше напоминал деготь, а крепость была такой, что после первого же глотка стены в заведении начинали менять цвет.

Примерно после пяти вечера время кофе заканчивалось и посетители переходили на иные напитки. Алкоголь продавался здесь же, в кафетерии, и для картежного каталы с Лиговки напоить коньяком «сайгонского» поэта было делом чести, а поэты в знак благодарности на всю улицу читали стихи.

Забитый народом перекресток. Протиснуться, войти в деревянные двери. Слева – барная стойка со старой рычащей кофеваркой. Чуть дальше – ступенька вниз и длинный зал с круглыми столиками. Пахнет сыростью и дешевыми сигаретами. Народу много, и говорят все одновременно. Легенды городской культуры смертельно пьяны с самого утра. Здесь собирались все: поэты-алкоголики и просто поэты, первые подпольные валютные миллионеры, драгдиллеры, менты в штатском, рок-звезды, толпы художников, гомосексуалисты-проституты и, разумеется, огромное количество сумасшедших.

Договаривались встретиться в шесть. Пили кофе. Потом пили алкоголь. Потом пили все, что удалось найти. Иногда доедали с оставленных на столе чужих тарелок. Целовались со знакомыми девицами. Пьяными пальцами хватали за бюст незнакомых девиц. Девушки в «Сайгоне» водились в огромном количестве. Девушки были симпатичные… девушки были разные. Попадались провинциалки только что с Московского вокзала. А встречались барышни, состоящие в интимной переписке с философом Мартином Хайдеггером. Читали стихи. Ругали тех, кто читает стихи рядом, смеялись над теми, кто не понимает наших стихов, и отказывались понимать стихи соседей.

Хиппи 1970-х меняли отдельные квартиры в новостройках на крошечные комнаты в коммуналках напротив «Сайгона». Допив кофе, тусовка перебиралась к ним. Там слушали музычку и курили только появившуюся в городе марихуану. Это был совершенно особый мир, но пришел момент, когда он закончился навсегда.

Мой город расточителен к собственному прошлому. Ни единая городская легенда последних тридцати – пятидесяти лет не выжила в первозданном виде. Здание «Кафе поэтов», где когда-то впервые выступил Бродский, полностью перестроено. Во дворе Рок-клуба сегодня невнятная помойка. Но особенно цинично время обошлось с «Сайгоном». Прежде чем превратиться в безликий бар при отеле, в 1990-х место успело побывать даже магазином по продаже унитазов.

Тем не менее мы попытаемся вспомнить, как именно все тогда было. В этой части я предлагаю вам не очень длинную прогулку: мы пройдемся всего лишь по теневой стороне Невского от улицы Марата до улицы Рубинштейна. Тридцать – сорок лет назад это был один из наиболее оживленных районов подпольного Ленинграда, а что от всего этого осталось сегодня, мы и попробуем выяснить.

Остановка первая:

Студия звукозаписи «Золотая собака» (Невский проспект, дом 75)

1

К концу 1960-х рок-н-ролл звучал в Ленинграде уже почти повсеместно. По студенческим общежитиям из уст в уста, как заклинания, передавали названия первых отечественных легенд этой удивительной музыки:

группа Владимира Рекшана «Санкт-Петербург», группа Евгения Леонова «Кочевники» (с которой около года выступал Михаил Боярский), группа Геннадия Барихновского «Мифы»…

Главное, что нужно для появления приличной рок-команды, это комплект дорогостоящей аппаратуры: электрогитары, микрофоны, барабанная установка. Поэтому первое время все ленинградские группы создавались лишь при каком-нибудь вузе, а шанс поиграть получали лишь на студенческих танцульках. Самыми безбашенными считались сейшены, проходившие в Военмехе и Академии художеств. Слушатели пролезали в зал через окна на уровне третьего этажа, а вознаградить музыканта сразу после концерта оральным сексом в туалетной кабинке считалось среди студенток редкой честью.

Время оказалось немилосердно к рок-героям первого поколения. Названия их легендарных коллективов давно безнадежно забыты. Кто вспомнит сегодня «Лиру» или «Аргонавтов»? Какой меломан прослезится, услышав названия вроде «Фламинго» или «Галактика»?

Причина проста: ни одна из групп не оставила нам, сегодняшним, самого главного – записей, способных подтвердить их культовый статус. Может, звучали они и правда круто, а может, репутация их чрезмерно преувеличена – точно сказать невозможно, ибо никогда нам уже не услышать звуков, которые парни извлекали из своих инструментов. Однако сама индустрия подпольных записей существовала в Ленинграде с незапамятных послевоенных времен. С рассказа о ней, пожалуй, и начнем.

2

В послевоенном Ленинграде свобода торговли установилась явочным порядком. По всему городу работали барахолки: возвращавшиеся из Германии солдаты меняли трофейное добро на продукты. В помещения опустевших магазинов самовольно вселялись мелкие частные предприниматели: артели инвалидов, колхозные лавочки, мастерские кустарей.

Особенно много подобных контор было в большом здании на углу Невского и улицы Марата. Одна из контор предлагала посетителям особую услугу: запись звукового письма. За 30 копеек вы наговариваете в микрофон несколько слов или поете песенку, после чего трек переносится на гибкую пластиночку, которую можно подарить маме или любимой девушке, а те станут слушать ее на патефоне и радоваться.

Аппарат для звукозаписи был немецким, трофейным. В Ленинград его привезли еще в 1946-м. Называлась машина «Телефункен» и практически все делала сама: нажимаешь кнопку, и через две минуты машина выдает тебе готовую пластинку. Владельцу звукового ателье казалось, что бизнес быстро пойдет в гору, но на самом деле такие услуги в послевоенном, хмуром и голодном Ленинграде мало кого интересовали. Бывали недели, когда порог заведения не переступал вообще ни один клиент.

И тогда владельцы «Телефункена» решили сделать ход конем. Раз ленинградцы не желают слушать на пластинках собственные голоса, надо предложить им послушать профессионалов. Уже летом 1947-го на толкучках города стали появляться записи цыганских романсов, модных танцевальных мелодий, Робертино Лоретти, ну или, на худой конец, неприличных частушек.

Всего за несколько лет новый бизнес буквально озолотил пиратов. Пластинки из их ателье на углу Невского и Марата отгружались теперь в почти промышленных объемах: по несколько сотен штук в день. На блошином рынке неподалеку от нынешнего автовокзала под продукцию находчивых дельцов был отведен даже отдельный павильон.

Вместе с аппаратом из Германии они привезли какое-то количество сырья для отливки гибких пластинок, но оно быстро закончилось. И тогда умельцы договорились с районными поликлиниками, что станут бесплатно забирать у них списанные рентгеновские снимки. После этого звуковые дорожки наносились прямо поверх рентгенограмм чьих-то давних переломов, а сами записи с тех пор получили название «музыка на костях».

Собственные фирмы звукозаписи вскоре попытались организовать и конкуренты первых умельцев. Молодой рабочий одного из ленинградских заводов по фамилии Богословский несколько раз заходил на Марата, присматривался к «Телефункену», стараясь понять принцип его работы. Как ни фантастично это звучит, но аналог немецкой диковины он сумел собрать в кустарных условиях, чуть ли не у себя дома. И вскоре наладил выпуск уже собственной продукции.

Первые владельцы звукового ателье так, в общем-то, и остались всего лишь мелкими кустарями. А вот Богословский подошел к делу с размахом. Во-первых, он стал выпускать не только гибкие пластиночки, но и настоящие жесткие, из шеллака, в центр которых клеил «яблоко» с названием собственной конторы «Золотая собака». А во-вторых, к репертуару новоявленный рекорд-магнат и его приятели относились очень ответственно. В отличие от старших товарищей, они не собирались копировать все, что под руку попадется: куплеты и цыганщина были изгнаны поганой метлой. Их место заняли дореволюционные шлягеры, американский ритм-энд-блюз, эмигрантские звезды вроде Петра Лещенко. А главное, именно эти парни впервые попробовали сами записывать тех, чья музыка им нравилась.

К 1950-м «Золотая собака» превратилась в крупнейшую в стране подпольную империю звукозаписи. Отдельные люди занимались поиском сырья, из которого делали пластинки. Кто-то налаживал дистрибуцию, кто-то скупал у фарцовщиков диски с модными западными хитами. Денег они зарабатывали столько, что отвечавший в конторе за репертуар Борис Тайгин (позже ставший довольно известным поэтом) мог предложить какой-нибудь вполне официальной певице из государственного театра несколько сотен рублей за единственную ночь в их студии звукозаписи.

Веселье продолжалось несколько лет. Музыкальные пираты из Ленинграда снабжали пластинками с модной музыкой, считай, всю страну. Первые годы их деятельность вовсе не считалась противозаконной, и перекупщики из Москвы или черноморских курортов приезжали на улицу Марата, чтобы закупить товара сразу на десятки тысяч рублей. Однако в конце 1950-го владельцев «Золотой собаки» все-таки арестовали. По суду они получили сроки 4 и 5 лет, вышли по амнистии и возродили свою студию, но в 1957-м последовал новый арест.

Отсидев, каждый из них все равно попробовал вернуться в бизнес. Продавать музыку, самому решать, кто именно завтра станет звездой, – может ли быть на свете занятие увлекательнее? Однако восстановить утраченные позиции никому из них так и не удалось. К середине 1960-х время подпольных пластинок бесповоротно закончилось: музыку отныне слушали в основном на катушечных магнитофонах.

3

Невский всегда был самой продвинутой улицей страны. Именно здесь формировались моды, которым следовали все жители бескрайней страны. Это был отдельный мир – яркий и очень опасный.

У витрины Елисеевского магазина фарцовщики почти в открытую торговали иностранной валютой. На Галёре из рук в руки переходили крупные партии американских джинсов, финских плащей или японской техники, а при желании здесь же можно было купить и пистолет. По слухам, легендарные перекупщики вроде Валеры Грязнули зарабатывали до двухсот рублей в день. И это во времена, когда средняя зарплата в стране не превышала ста восьмидесяти в месяц. Журналист немецкого «Шпигеля», специально приезжавший в 1980-м писать о ленинградской мафии, утверждал, будто лично видел, как за легендарным трижды судимым Владимиром Феоктистовым ездили «Жигули» с охранниками, вооруженными автоматами.

Чуть ли не в каждой подворотне дерзкие молодые люди курили ментоловые сигареты «Salem» и вполголоса обсуждали темные делишки. Во дворах-колодцах притаились картежные притоны. За вечер тут можно было выиграть немыслимую в СССР сумму, равнявшуюся стоимости хорошего авто (хотя чаще такие суммы тут, конечно, проигрывались). Особенно лакомыми клиентами в притонах считались колхозники, приехавшие сбыть на рынке большую партию овощей. Для их обозначения шулеры даже придумали особое словечко «ЛОХ» (этими буквами обычно заканчивались автомобильные номера грузовиков из Ленобласти).

Акулы бизнеса с Невского брались за все, что сулило прибыль: кидали приезжих, перепродавали дефицит, втюхивали пьяным финским туристам баночки с морской капустой под видом черной икры. Ну или организовывали подпольные студии звукозаписи на магнитную ленту, которые тоже приносили владельцам немалую прибыль.

К 1970-м таких студий в Ленинграде существовало уже довольно много. Одна принадлежала Сергею Маклакову. Когда-то этот человек служил моряком, потом сидел, в тюрьме познакомился с пионерами магнитиздата, а после освобождения попробовал основать собственную звукозаписывающую империю. Популярность Маклакова была настолько велика, что в витрине универмага «Гостиный Двор» в те годы висела его огромная фотография с подписью: «Такие люди мешают нам жить». Именно под фотографией Сергей обычно договаривался о встречах с деловыми партнерами.

Сперва все шло недурно, но вот к 1974-му бизнес вдруг начал давать сбои. Прежде достаточно было посадить перед микрофоном очередного хрипатого горлопана с гитарой, и перекупщики буквально с руками отрывали записанную бобину. А теперь, заслышав первые же аккорды, они лишь брезгливо морщились и просили выключить. Все понимали, что на подходе какие-то новые времена, – но мало кто знал, какие именно. И тогда Маклаков решил попробовать записать то, на что до него в магнитиздате никто не замахивался: большую музыкальную группу с множеством инструментов.

Дело в том, что в те годы перед владельцами студий вставала одна и та же техническая проблема. Если просто посадить нескольких музыкантов рядком и попробовать записать их одним-единственным микрофоном, то получится какофония. Для нормальной фонограммы партию каждого инструмента нужно записывать в отдельный микрофон, и лишь затем на специальном оборудовании сводить в единый трек. Однако оборудование такого уровня в те годы могли позволить себе лишь большие государственные организации, доступа к которым никто из пиратов не имел. Поэтому писать большие оркестры или группы они не могли и почти десять лет подряд выбрасывали на рынок исключительно бардов: один микрофон – один голос, плюс тренькающая на дальнем плане гитарка.

А вот у Маклакова комплект подходящей аппаратуры на примете имелся. Вечера он любил проводить в плавучем ресторане «Парус», пришвартованном неподалеку от нынешней станции метро «Спортивная». За музыкальную программу в «Парусе» отвечала группа «Лесные братья» – один из первых монстров ленинградского рока.

Как и все первые рок-н-ролльщики города, начинали «Братья» со студенческих танцулек и верили, что впереди у них карьера русских «The Beatles». Но время шло, иллюзии развеивались, жены требовали хоть какой-то финансовой стабильности, поэтому вчерашним рок-бунтарям приходилось браться за любую работу, которая сулила заработок. Играли и на танцах ликероводочного завода, и при клубе милиции. Потом удачно пристроились в «Парус».

До открытия Рок-клуба единственный шанс выступать профессионально для музыкантов состоял в том, чтобы оформиться при каком-нибудь кафе. Именно там все легенды ленинградского рока и числились. Даже карьера суперпопулярных в будущем «Землян» начиналась не абы где, а в кафе «Ровесник» (известном как «Серая лошадь») на Выборгской стороне.

Играть по кабакам было денежно, но тяжко. Схлопотать в глаз от клиента здесь было делом немудреным. В этом смысле «Лесные братья» могли считать, что им повезло. Место, в котором они играли, было своеобразным: посторонние заглядывали в «Парус» редко, чуть ли не каждый столик был зарезервирован за тем или иным бизнесменом с Галёры. А поскольку дела у заведения шли неплохо, дирекция ресторана прикупила музыкантам несколько микрофонов, пульт, усилители и вообще все что нужно.

Поговорив с ребятами, Маклаков договорился, что в будний день, когда народу в ресторане немного, они оттащат все это добро в квартиру кого-то из маклаковских приятелей, и сами же поиграют на записи. Насчет размеров гонорара мемуаристы расходятся, но вроде бы речь шла о десяти рублях на каждого музыканта и двадцать пять солисту.

– А что играть-то будем? – поинтересовались звезды рок-н-ролла.

– Пока не знаю, – ответил Маклаков.

Сценарий будущей записи вызвался написать деловой партнер Маклакова по фамилии Фукс. Задумка состояла в том, что это будет вроде как театральная постановка: старый зэк-одессит в кругу знакомых вспоминает молодость, рассказывает анекдоты, поет песни минувших лет. Специально для будущего магнитоальбома Фукс придумал название «Программа для Госконцерта» и подобрал самые известные и бойкие шлягеры довоенной поры, включая даже песню на стихи Есенина.

Только в последний момент компаньоны вдруг сообразили, что нет самого главного: солиста-одессита. Но и тут ситуацию спас Фукс.

– Я как-то записывал одного парня. Он вроде ничего.

– Зови, времени искать другого в любом случае нет. Как фамилия твоего парня?

– Звездин. Но записывался он под псевдонимом Аркаша Северный.

– Дурацкий какой-то псевдоним. Но ты все равно его зови.

На тот момент будущая легенда русского шансона числился экономистом в скучной конторе, занимающейся поставками леса. В Ленинград из провинции Аркадий перебрался всего за несколько лет до этого. Отучился в институте, отслужил в армии, женился. Днем щелкал бухгалтерскими счетами, вечерами нянчился с новорожденной дочкой. Единственное, что его интересовало всерьез, – хоккей по телевизору.

Денег молоденькому приезжему, разумеется, не хватало. Кто-то из знакомых порекомендовал предложить свои услуги в подпольную студию звукозаписи: там постоянно искали новых исполнителей и готовы были платить от трех до пяти рублей за запись длительностью в сорок минут. А Аркадий неплохо пел под гитару и даже выступал иногда в самодеятельности. Единственная проблема: бизнес считался не очень законным, на работе могли последовать неприятности. Поэтому для записи молодой человек взял псевдоним Северный и пару раз приезжал записываться у Фукса дома.

Особенного успеха запись не имела, да и связывать жизнь с пугающим миром подпольных студий Аркадий вовсе не собирался. Получил заранее оговоренный гонорар и забыл о забавном приключении. Поэтому, когда через несколько лет Фукс позвонил и предложил снова подзаработать, немного удивился. Но отказываться не стал: лишние деньги на дороге не валяются.

Те, кто позже слушал пленки Северного, представляли этакого могучего богатыря, ведь голос-то у него хриплый, низкий. Люди были уверены, что он настоящий жиган с Молдаванки, полжизни мотавшийся по зонам. Но правда состояла в том, что он не только никогда не сидел, но даже и в Одессе до наших записей не бывал…

Я много раз видел, как люди, видевшие его впервые, не могли скрыть разочарования. Невысокий, щуплый, непрезентабельный. На голове нелепая кепочка, под мышкой гитара в засаленном чехле, на шее галстук… Не очень-то вяжется с тем образом, который рисуешь, слушая его записи.

Обычно фонограмма обходилась продюсеру рублей в десять – пятнадцать (это если считать вместе со стоимостью водки, которую по окончании записи он обычно вместе с музыкантом выпивал). А тут бюджет составлял несколько сотен рублей: больше зарплаты среднего служащего за целый месяц. Звукорежиссера Маклаков нанял лучшего в городе, а пить во время работы музыкантам запретил. Начали чуть ли не в десять утра и сперва писать пытались с дублями и коротенькими репетициями. Но после нескольких песен, видя, что не укладываются в график, махнули рукой. Местами на фонограмме «Госконцерта» слышно, что Аркаша путает текст, а музыканты лажают. Но времени переделывать все равно не оставалось.

Закончили за полночь. Быстро выпили, помогли музыкантам оттащить аппарат обратно в ресторан и разошлись по домам. А уже следующим утром для каждого из них началась совсем другая жизнь.

4

Миф оказался куда живучее правды: Аркадий Северный до сих пор считается всамделишным русским шансонье – повидавшим жизнь, отчаянным и бесшабашным. Никто не помнит, что на самом деле это была просто маска, которую скромному бухгалтеру предложили примерить за двадцать пять советских рублей.

Записанный альбом оказался не просто популярен – он стал чуть ли не самым громким альбомом за все время существования подпольной ленинградской культуры. И разумеется, он круто изменил жизнь всех, кто имел к нему отношение.

Компаньоны Маклаков и Фукс вскоре оставили прочие виды бизнеса и полностью сосредоточились на продюсерской деятельности. Именно эти двое виновны в том, что по-настоящему народной музыкой позднего СССР стали не эстрада и не попсовый рок-н-ролл, а именно блатняк.

Группа «Лесные братья» тоже предпочла ковать железо, пока горячо. Симпатии к рок-н-роллу были забыты как ошибки молодости: всю оставшуюся жизнь музыканты зарабатывали, лишь аккомпанируя шансонье. Сперва под псевдонимом «Четыре брата и лопата», потом как «Братья Жемчужные».

Но сильнее всего обрушившаяся слава треснула по самому Аркадию Северному. Все-таки ему было уже к сорока: вроде бы все в его жизни было раз и навсегда понятно, и вдруг столь резкий поворот. Так и не разобравшись с вопросом, как же жить дальше, Аркадий просто запил. Вернее, не «просто запил», а запил так, как пить не стоит: с самого утра, большими дозами, много-много месяцев подряд.

Впрочем, к концу 1970-х удивить деятелей ленинградской культуры склонностью к алкоголю было сложно.

Эпатажное пьянство считалось здесь чем-то вроде особого вида искусства: можно рисовать картины, можно писать стихи, а можно красиво убивать себя алкоголем.

Самый известный ленинградский поэт того времени Олег Григорьев прославился четверостишиями типа «Девочка красивая в кустах лежит нагой – другой бы изнасиловал, а я лишь пнул ногой». И еще тем, что пил так, как человек пить вроде бы не в состоянии. Рассказывали, что однажды на Олега напали хулиганы, которые ножом перерезали ему горло. Окровавленный, еле живой, он побежал не в больницу, а к приятелям. Те, разумеется, пили, и, схватив стакан, Олег залпом его проглотил. Водка через разрезанное горло вылилась ему на грудь, но поэт умиротворенно выдохнул: «Жить буду».

Ничуть не меньше ленинградских поэтов пили художники из группы «митьки». Говорят, именно они первыми ввели моду залпом выпивать бутылку портвейна, перед тем как нажать на кнопку звонка и попасть в гости. Уставшая от бесконечных попоек жена хозяина открывала дверь и обыскивала визитера. Алкоголя с собой у него не было. Да и сам он вроде был ничего… вменяемый. Гостю разрешалось пройти. Он проходил, присаживался и на глазах изумленной публики тут же терял человеческий облик.

Но больше всех пили, конечно, первые ленинградские панки во главе с Андреем Пановым по кличке Свинья. Легендой он стал почти в те же годы, что и Аркадий Северный. Обо всем, что он делает, рассказывать было принято свистящим полушепотом: Свинья ходит по

Невскому проспекту в женском нижнем белье… Свинья прямо на квартирном концерте убил человека… Но самый известный сюжет был связан с фекалиями. Детали могли различаться, вкратце же суть такова.

Свинья шел по улице и захотел в туалет. А туалета поблизости не оказалось. Тогда он просто расстегнул брюки и сел на корточки. Прохожие отворачивались и краснели. Девушки замирали с круглыми глазами, а потом со всех ног бежали прочь.

К распоясавшемуся хулигану, играя желваками, подошел милиционер:

– Какаем? На улице? Непорядок! Будем оформлять статью за хулиганство.

Панк удивился:

– Вам не нравится, что я какаю? Так я уберу! – и с этими словами он сгреб фекалии в ладони и отнес в урну. А милиционер грохнулся в обморок.

Умер Свинья еще до того, как ему исполнилось сорок. Последние несколько лет он не трезвел вообще ни на мгновение. При этом родился он в милой, очень приличной еврейской семье и всю жизнь прожил с любимой мамой.

Отец будущего панка был ведущим танцором Кировского театра. Позже он возглавлял Бостонский балет в США. У нас в стране он известен куда меньше сына, хотя на Западе его ставят в один ряд с Нуреевым и Барышниковым.

Когда встал вопрос о получении образования, Андрей подал документы в Театральный институт. По закону платить стипендию сыну должен был родитель, проживающий за границей. Отец присылал Андрею по полторы тысячи рублей за раз. В СССР это были фантастические деньги. Не все видели столько за год.

Учиться в модном вузе… получать за это огромные бабки… чего еще надо? Панов проучился в Театральном институте всего три месяца, а потом забрал документы и создал первую панк-группу страны. Прикинув, как по-русски могло бы звучать «Sex Pistols», группу назвали «Автоматические Удовлетворители».

Типичным приемом Свиньи было выйти на сцену и тревожным голосом спросить в микрофон:

– Андреи? В зале есть Андреи?!

– Есть!

– Ну так держите хрен бодрее!

Во время выступления на одном из рок-фестивалей музыканты накрыли на сцене стол. Когда объявили их выход, они расселись вокруг и стали пить алкоголь. Публика решила, что это такой эффектный заезд, и сперва молчала. Потом, минут через двадцать, на сцену полетели стулья. Кто-то из музыкантов оторвался от стола и спел-таки пару куплетов.

Всего выступление продолжалось около двух часов. Группа за это время успела нарезаться до полусмерти. Выпито было много, а спето от силы полпесни. Сам Свинья считал это выступление лучшим в своей карьере.

Приблизительно по той же схеме строились в те годы и выступления Аркадия Северного. После появления альбома с «Братьями Жемчужными» Аркадия стали приглашать поиграть. Сперва просто посидеть с приятными людьми, потом выступить за деньги. Теперь, не вылезая из-за стола, он зарабатывал раз в восемь больше, чем прежде в своей лесозаготовительной конторе.

Год спустя Аркадий ушел из семьи. Еще через год уехал жить в Одессу – город своей мечты. По слухам, там он мог зайти в любой ресторан, представиться и сколько угодно пить-есть за счет заведения. Из Одессы он планировал уехать в Магадан, но все-таки вернулся в Ленинград – совсем опустившийся и серьезно больной.

Состоятельные поклонники пытались его лечить. Но, едва выписавшись, он сразу оказывался в той же самой ситуации: стол уставлен стаканами, на губе папироска, непослушные пальцы не в силах взять аккорд. Один из бывших приятелей утверждал, будто перед смертью Аркадий весил «тридцать килограммов вместе с ботинками».

Последние пару месяцев он жил на северной окраине города, в районе проспекта Металлистов, с какими-то темными личностями. Нормально петь к тому времени он уже не мог. Даже передвигался и то с трудом. Апрельским утром 1980-го, добравшись из общей спальни до ванной, сорокадвухлетний Аркадий Звездин, больше известный под псевдонимом Северный, упал на пол и вскоре умер в больнице Мечникова от кровоизлияния в мозг.

Интересно, что из окон квартиры, где это произошло, неплохо виден дом, в котором как раз в том году с молодой женой поселилась еще одна городская легенда – Виктор Цой.

Остановка вторая:

Ленинградский рок-клуб (улица Рубинштейна, дом 13)

1

Сейчас уже трудно вспомнить, но вроде бы самая первая «Поп-механика» прошла в Петербурге в 1982-м. На афишах значилось, что в шоу участвуют звезды рок-нролла вроде Бориса Гребенщикова и Виктора Цоя. Поэтому публика рассчитывала, что ей предложат нечто вроде концерта. Но то, что ей предложили, на концерт похоже не было.

Сперва по сцене просто бродил приятель Гребенщикова, известный под псевдонимом Африка. Он лупил барабанными палочками по всему, что попадется, и даже по головам зрителей. Потом появилось несколько музыкантов в черных балахонах. Они застыли в причудливых позах и неподвижно простояли так до конца выступления. В самом конце организатор «Поп-механики» джазмен Сергей Курехин вынес на сцену бревно и начал его пилить.

Как к этому относиться, никто в тот раз не понял. После первой «Поп-механики» было проведено еще несколько. Каждое шоу получало собственное название: «Индейско-цыганские медитации», «Пять дней из жизни барона Врангеля», «Переход Суворова через Кутузова». В выступлениях участвовали художники, симфонические оркестры, фольклорные коллективы, джаз-банды, фокусники, укротители цирковых животных и оперные певцы.

Самое глобальное шоу Курехин провел на День милиции в 1989 году. Чукотский певец Кола Бельды спел «Увезу тебя я в тундру» в сопровождении группы «Кино». Художник Тимур Новиков представлял традиционную русскую забаву – битву динозавра со змеей. Ансамбль песни и пляски КГБ забацал пару хитов из репертуара Джими Хендрикса. Пионеры-горнисты держали равнение на статую полуголой Венеры Милосской.

Мартышки ехали на велосипедиках. Олег Гаркуша из группы «АукцЫонъ» бился в эпилептическом припадке. Стада ослов бежали прямо через партер. Курехин дирижировал симфоническим оркестром, лежа на полу и размахивая в воздухе ногами. Пьяные гуси под гармошку горланили народные песни.

Гитарное соло… Визг саксофона… Всё, отыграли!

2

В самом начале 1980-х городские власти одобрили открытие нескольких самодеятельных клубов. Клуб авторской песни, объединявший поэтов-бардов, существовал в Ленинграде уже давно, а теперь к нему добавились джазовый клуб «Квадрат» и объединение полуподпольных литераторов «Клуб-81». Но самым известным стал, конечно, Ленинградский рок-клуб.

Рокерам было выделено помещение при Доме народного творчества на улице Рубинштейна. В зальчике этой же организации (вход со двора) стали проводиться выступления входящих в клуб коллективов. Звучит неплохо, но никакого ажиотажа эти концерты в городе не вызвали. По крайней мере, первое время. Звездами здесь считались попсовый «Форум» с солистом Виктором Салтыковым или унылый фольклорный коллектив «Яблоко» с Мариной Капуро. Настоящих рок-н-ролльщиков в первом составе Рок-клуба считай и не было.

Заведение на улице Рубинштейна объединило вовсе не длинноволосых бунтарей, а всего лишь тех, кто не смог пристроиться на работу в приличные ленинградские рестораны. Мир менять они вовсе не собирались – куда больше их устроила бы ставочка при какой-нибудь провинциальной филармонии, позволявшая время от времени выступать с концертами и зарабатывать на хлеб насущный.

Единственным членом раннего Рок-клуба, который мечтал о другом, был лидер группы «Аквариум» Борис Гребенщиков. Но ключевое слово здесь «единственный». Коллеги смотрели на БГ как на чокнутого. Он говорил непонятные слова, вел себя будто языческое божество, хотел чего-то такого, чего и в мире-то не бывает, так что связываться с ним никто из рок-клубовских музыкантов не желал.

На какое-то время Гребенщиков близко сошелся с Майком Науменко из группы «Зоопарк». Но к середине 1980-х все понимали, что Майк спивается. Он неделями не приходил в себя. Вместо концертов лежал пьяный под столом в гримерке. Если же, потолстевший и ужасно выглядящий, все-таки выходил на сцену, то ходуном ходящие руки все равно не давали ему прилично взять хоть один аккорд. Майку оставалось жить всего несколько лет, и до музыки ему больше не было никакого дела. А Гребенщикову требовались соратники по борьбе.

Он пытался работать с Сергеем Курехиным. Принял участие во всех организованных им «Поп-механиках». Но Курехин не был рок-н-ролльщиком, да и над идеей вступить в Рок-клуб лишь громко смеялся. Некоторое время Гребенщиков пробовал приглядываться к первым ленинградским панкам – Свинье и его приятелям. Это тоже было бесперспективно: то, чем они занимались, никогда не выпустили бы ни на одну сцену страны.

Зато именно в панк-тусовке Гребенщиков отыскал-таки человека, который всего через несколько лет стал наконец знаменем всей русской рок-революции.

3

Первое время группа Виктора Цоя называлась «Гарин и Гиперболоиды». Сперва это было трио, потом дуэт, а под конец Цой и вовсе остался один: Гарин без Гиперболоидов.

До 1984 года группа являлась филиалом гребенщиковского «Аквариума». Их первый альбом целиком спродюсировал Гребенщиков, на первых концертах вместе с Цоем играли «аквариумовские» музыканты, да и досуг Виктор проводил тоже лишь в компании гуру. Гребенщикову хотелось видеть в группе Цоя типичный ритм-энд-блюз-бэнд – нечто вроде раннего «Аквариума». А вот сам Цой хотел совсем другого.

Он был человеком иного поколения. Когда Гребенщиков уже собрал свою группу, Цой только-только перешел во второй класс. Он вырос на другой музыке и играть хотел тоже другую. Несколько лет подряд он искал собственный саунд. Работал над тем, что станет фирменным «киношным» звучанием.

В тот момент вместе с женой Марьяной Цой снимал квартиру в северных районах Петербурга. Денег не было, перспектив тоже. Денег не было настолько, что иногда Виктору приходилось торговать портретами иностранных рок-звезд, которые он сам же и рисовал. Вообще-то бо́льшую часть жизни он считал себя не музыкантом, а именно художником. Рисовал он действительно неплохо и иногда дарил приятелям картины или сувениры собственного изготовления. Например, вырезанную из дерева пепельницу в виде ступни, каждый палец которой являлся крошечным пенисом.

В то время Гребенщикова очень интересовало направление древнекитайской философии, именуемое «Ветер и поток». Основная идея состояла в том, что адепты ежевечерне нажирались как скоты и мешали окружающим спокойно жить. Древнекитайские философы обычно угощали собутыльников, пуская чашечку с вином по волнам тихой реки. В квартире Цоя не было тихих рек. Гребенщиков приезжал к Виктору с Марьяной по пятницам и привозил с собой ящик сухого красного вина. Чтобы соблюсти китайский колорит, приятели пробовали пускать чашечку в ванной. Чашечка тонула. Вино проливалось. Вскоре Цой с Гребенщиковым махнули на колорит рукой.

Трудно сказать, хорошо ли разбирался в древнекитайской философии недоучившийся пэтэушник Цой. Но суть движения «Ветер и поток» он уловил точно.

Нарезаться им с Гребенщиковым удавалось не хуже китайских философов.

На тот момент Цою было чуть за двадцать. Он родился в семье учительницы физкультуры и инженера. Мама была русской, папа из казахских корейцев. Папа даже по-русски говорил плохо. Говорят, женат он был пять раз, причем три из них – на маме Виктора.

Цой не был общительным юношей. Он был необщительным. Подбородок вперед, непроницаемое лицо. Ты задаешь вопрос, а он молчит… и только после трехминутной паузы цедит в ответ одно единственное слово. В Петербурге редко хамят в транспорте и никогда не переходят с «вы» на «ты», но дело не в вежливости. Просто в моем городе не принято пускать людей дальше прихожей… принято проживать жизнь застегнутым до самого кадыка.

4

Борис Гребенщиков на тот момент официально числился ночным уборщиком в бане, располагавшейся на углу Некрасова и Чехова. А Цой только что выписался из психиатрической лечебницы, в которой «косил» от армии, и был оформлен кочегаром в котельной. Туда, в котельную, Гребенщиков как-то и привел к нему познакомиться только что приехавшую из США Джоанну Стингрей.

Девушка была из приличной семьи. Отчим Джоанны – известный калифорнийский адвокат. Газета «Лос-Анджелес таймс» упоминала его фамилию в рейтинге «Кому принадлежит реальная власть в Лос-Анджелесе». А мама в прошлом была актрисой и вместе с Мэрилин

Монро снялась в фильме «В джазе только девушки». Правда, в совсем маленькой роли.

В Ленинград Джоанна приехала вместе с сестрой Джуди-Энн. По-русски сестры не знали ни слова. Это не помешало им моментально войти в рок-клубовскую тусовку. Они болтались с концерта на концерт, пили алкоголь, пробовали петь, вместе с художниками бродили по мокрым петербургским крышам и снимали все происходящее дорогим фотоаппаратом.

Именно это знакомство изменило жизнь и самого Бориса Гребенщикова, и всех его близких приятелей. Сперва сестры на свои деньги купили в Штатах комплект хорошей аппаратуры. А потом Джоанна сгоняла в Калифорнию и договорилась издать музыку ленинградских приятелей на небольшом местном лейбле. В 1986 году состоялась презентация двойного альбома «Red Wave» – «Красная волна».

Промокампанию постарались провести как можно масштабнее. Копии альбома были подарены президенту США Рональду Рейгану и советскому генсеку Горбачеву. Это оказалось гениальным PR-ходом. А то! Успех! Наши прорвались в мировой шоу-бизнес! Все газеты СССР писали о «Красной волне» несколько лет подряд, и в результате героями поколения стали не все те, кто долгими годами терзал струны в тесном помещении Ленинградского рок-клуба, а только те из них, чьи песни вошли в альбом Джоанны: «Аквариум», «Кино», «Алиса» и «Странные Игры». Теперь их имена знал любой, кто хоть раз в жизни открывал газету. Их знали даже те, кто слыхом не слыхивал о существовании Ленинградского рок-клуба.

Вскоре после этого заокеанские сестры сыграли свадьбы: в 1987-м младшая Джуди вышла замуж за лидера группы «Центр» Василия Шумова, а старшая предложила руку и сердце гитаристу группы «Кино» Юрию Каспаряну. Церемония бракосочетания Джоанны и Юрия прошла на высшем уровне. В Петропавловской крепости арендовали ресторан. Ведра шампанского и фейерверк. Возили молодоженов на автомобиле «Чайка» – громадном и цельнометаллическом, как советский танк. Разумеется, Цой тоже был приглашен. На свадьбе Виктор и его жена в последний раз изображали пару.

Сестры-американки делали по пути супружества первые шаги, а вот брак Виктора и Марьяны трещал по швам.

Когда-то они познакомились на дне рождения приятеля. Сперва Цой не произвел на Марьяну впечатления. Но в разгар вечеринки, когда все довольно прилично набрались, она все-таки обратила на него внимание («У-у, какой щенок! Витя его зовут!») и чуть ли не помадой на лице написала ему свой телефон.

Марьяна была старше Виктора. Она имела вполне приличную должность: заведующая гардеробом Ленинградского цирка. И зарплата у нее тоже была вполне приличная, а кроме того, девушка собиралась поступать в Академию художеств… Однако с работы вскоре пришлось уйти, а с образованием так и не сложилось. Иногда им приходилось по-настоящему туго. Когда Цой лежал в сумасшедшем доме, Марьяна договорилась с руководством клиники, что будет подрабатывать у них в качестве художника-оформителя, и таким путем добилась разрешениям на ежедневные свидания.

Летом 1985 года у них с Виктором родился сын. А всего через четырнадцать месяцев Виктор оставил семью и переехал жить к своей новой девушке в Москву.

Как и все рок-клубовские группы, основные деньги «Кино» зарабатывало на квартирных концертах в столице. Не реже раза в две недели парни садились в поезд, идущий в Москву, отыгрывали на квартире совершенно незнакомых людей часовую программу под акустические гитары, получали деньги (иногда довольно приличные, чаще – едва покрывающие накладные расходы), и утром в понедельник, помятые, но довольные возвращались домой.

Во время одной такой гастроли музыкант из группы «Звуки МУ» Александр Липницкий познакомил Цоя с Юрием Айзеншписом. Тот недавно вышел из тюрьмы и теперь присматривался к миру, который здорово изменился за время его отсидки. В качестве музыкального продюсера Айзеншпис пробовал себя еще в 1960-х и теперь предлагал Цою взаимовыгодное сотрудничество. Переговоры прошли под вино и сочное мясо. Стороны остались довольны друг другом. Пробы ради Айзеншпис всего через три недели организовал «Кино» первые большие гастроли по Западной Сибири. С этого момента для Цоя началась иная жизнь.

5

Страна менялась стремительно. Раньше за подпольные концерты и глумливые намеки в адрес властей могли посадить в тюрьму. А теперь за это же самое показывали по телевизору и считали героем.

Например, давний приятель Цоя джазовый музыкант Сергей Курехин еще до падения СССР, в январе 1991 года, принял как-то участие в большой телепередаче, во время которой с умным видом доказывал ведущему, что Ленин – это гриб.

Такого никто не ждал. Зрители растерялись. Как это – гриб?.. Ленин же млекопитающий…

После того шоу Курехин стал любимцем телевизионщиков. И отечественных, и иностранных. Бывало, что интервью он давал по несколько штук в день.

Ведущий спрашивал:

– Верите ли вы во внеземные цивилизации?

Курехин отвечал:

– Человечество не там ищет. Я считаю, что сюрпризов стоит ждать не из космоса, а из земного ядра. Возможно, там и существует цивилизация. Поэтому весь мой оркестр копает.

– Почему ваше выступление происходило на фоне портрета Брежнева?

– Видите ли, у нас была заветная мечта, чтобы Леонид Ильич стал членом «Поп-механики» и выступал с нами. Но увы, ему не повезло. Он умер еще на стадии обсуждения проекта с импресарио…

Ведущий терял нить:

– Вы постоянно надо всем иронизируете. Это принципиальная позиция?

– На самом деле я очень серьезен. Я самый серьезный артист в советской культуре. Возможно, самый серьезный человек в целом мире. После Ленина.

– Но вы уже определились со своим местом в культуре?

– Конечно. Я нашел это место. Оно в пятнадцати метрах левее Кремля и немного выше.

Свои «Поп-механики» он проводил теперь регулярно. Но особенно не расходился: так, по минимуму, – ожившая статуя, ирландцы с волынками, поющая лошадь, струнная секция Лондонского королевского симфонического оркестра, сорок одновременно воющих оперных див, африканские ударники с тамтамами, китайские кунфуисты, ну и в заключение показ мод под органную музыку.

Цой тоже принимал участие в курехинском шоу. А вот выступать на мероприятиях Рок-клуба, наоборот, категорически отказывался. Все связанное с русским роком приобретало в том году какой-то неприятный привкус. На сцену толпой валили странные типы, о которых еще несколько лет назад никто и слыхом не слыхивал. В помещении на Рубинштейна спали бездомные провинциалы, приехавшие в Ленинград на концерт, да так тут и оставшиеся. Рок-музыка, которая еще несколько лет назад была изысканным удовольствием для нескольких сотен ценителей, вдруг превратилось в массовое и оттого ужасно вульгарное движение. Дошло до того, что Рок-клуб почтили вниманием только-только появившиеся в городе бандиты. Один раз прямо перед концертом они устроили на улице перестрелку и, чтобы не схватить пулю, меломанам пришлось падать на грязный асфальт.

Зато у Курехина по-прежнему собирались приятные люди, можно было выпить вина, покопаться в пластинках, поболтать с каким-нибудь занятным иностранцем. Например, в одной из «Поп-механик» участвовал немец, которого звали DJ Westbam. Курехин познакомился с ним где-то в Прибалтике несколько лет тому назад – познакомился, пригласил в Ленинград, позвал участвовать в своем шоу, и тот согласился. Он ходил по городу в невиданных зеленых штанах и проповедовал дикие идеи.

Именно Westbam сыграл в Ленинграде самый первый диджейский сет. В те годы о такой штуке, как музыка техно, не слыхивали даже самые подкованные знатоки: она и в Европе-то появилась всего за пару лет до этого, но вот на выступлениях Курехина гремела уже вовсю, и участники группы «Кино» внимательно прислушивались к звукам, которые их новый немецкий приятель извлекает из своей аппаратуры.

Последний раз Цой с товарищами участвовали в рок-клубовском концерте весной 1987 года. В следующем году ими был записан альбом «Группа крови», и «Кино» перешло в статус легенды. Той весной этот альбом звучал из каждого отрытого окна. Воздух пах асфальтом и сиренью, и отовсюду доносились голос Цоя, барабаны Гурьянова, гитара Каспаряна…

Это был не просто успех. Это был самый громадный успех русского рок-н-ролла за всю его историю. Слишком многое совпало в том году: в стране бушевала революция, и ее Марсельезой стал альбом «Группа крови». Это был триумф, и никто в том году не хотел понимать, что победа-то – пиррова.

6

Зиму 1988/89 «Кино» провело в бесконечных гастролях. Айзеншпис был первым профессионалом русского шоу-бизнеса. У музыкантов появился шанс зарабатывать реально большие деньги. На гонорары Цой купил машину. Ничего особенного: подержанные «Жигули». Но он вообще не верил, что когда-нибудь сможет купить машину… и вот купил.

Виктор долго ходил в автошколу. Долго сдавал на права. А потом неделями не вылезал из-за руля. Машина стояла под окнами. Металлическая. Надежная. Она стояла под окнами, но при первой же необходимости трогалась с места и доставляла туда, куда нужно. Это было как жизнь. Чтобы добраться туда, куда хочешь, нужно просто нажимать правильные педали.

Одновременно со звездными гастролями Цой снимался в кино. Сперва в перестроечном блокбастере «АССА». Потом в фильме «Игла». Команда, делавшая «Иглу», была приглашена на калифорнийский Фестиваль независимого кино. Это была первая зарубежная поездка Цоя.

Еще полтора года назад Джоанна Стингрей говорила, что пригласит их группу в Штаты и они все вместе пойдут в Диснейленд. Уставший после суточной смены в котельной, пропахший потом и угольной пылью, Цой даже не улыбался. Хотя и понимал, что американка шутит. Ну да. Они пойдут в Диснейленд. А потом полетят на Луну. Смешная острота.

Наверху что-то щелкнуло и завертелось. Ошалелые музыканты обнаружили себя в Лос-Анджелесе. Их уже везли по направлению к Диснейленду. Черт его знает, может быть, и с Луной тоже срастется?

Прежде Виктор вел не очень комфортную жизнь. Ночевал на полу у приятелей, на лежаке у себя в котельной, на скамейке в парке, на нарах в милиции, а как-то раз – на здоровенном концертном рояле. Теперь под Лос-Анджелесом для их группы арендовали трехэтажный особняк. Там они все вместе и жили: Джоанна с мужем Юрием Каспаряном, а Цой с новой подругой Наташей. Каждое утро в ванной комнате его ждал свежий халат и набор чистых полотенец. Он удивлялся: откуда их столько?

На обратном пути в СССР Виктор ненадолго остановился в Нью-Йорке. Там вместе с Дэвидом Бирном из группы Talking Heads он сходил в ресторан, а потом послушать музычку в клубе Knitting Factory.

Полгода назад кочегар Виктор Цой слушал Talking Heads в скрипучем допотопном магнитофоне и не верил, что люди, пишущие эту великую музыку, дышат с ним, кочегаром Цоем, одним воздухом. Теперь он сидел с Бирном за одним столом и обсуждал совместный проект. Режиссер «Иглы» запускал новую картину. Цой должен был играть главную роль, а Бирн планировал написать саундтрек. Они стали коллегами.

Цой давно хотел жить такой жизнью. Теперь эта жизнь начиналась, становилась реальностью… он ждал это время, и вот это время пришло. Но почему он так странно себя чувствовал? Откуда бралось чувство, будто все происходящее – подвох?

В последние полтора года Цой стал совсем другим. Ему было только двадцать семь, а чувствовал он себя стариком. Он замкнулся, перестал общаться даже со старыми приятелями и все время проводил дома. Поколение было ему по колено. Иногда он выскакивал в ресторан поужинать. А так – концерты, Наташина квартира. Всё.

Четырнадцатого августа 1990 года Виктор приехал из Москвы, чтобы повидаться с сыном. Сына звали Саша, и ему уже стукнуло пять. Переночевал Виктор на даче, которую тем летом снял для Марьяны. Дела в группе шли не очень. Цой плохо ладил с людьми. Он никогда не чувствовал себя с ними комфортно. Еще год, и этот состав «Кино» развалился бы так же, как развалились два предыдущих. Но года у него в запасе уже не было.

В пять утра он проснулся и вышел во двор. Саша тоже не спал: стоял на крыльце и тер глаза.

– Куда ты?

– На рыбалку. Хочешь, поедем вместе?

– Нет, пап. Не хочу.

– Ну смотри. Иди ложись. Еще рано. Чего тебе привезти?

Прогрев машину, Цой аккуратно вырулил на деревенскую дорогу. Спустя двадцать минут на скорости более 150 километров в час его автомобиль протаранил экскурсионный автобус, двигавшийся по встречной полосе. История русского рок-н-ролла была окончена.

А ведь как весело все начиналось…

На Марсовом поле цвели тополя.

Пахло разлитым виноградным вином.

И в ушах звучали сотни песен, которые ты еще не написал… но непременно напишешь.

Маршрут пятый, последний

Рейв-Петербург (несколько кафе на окраинах, центр города, Петроградская сторона)

Всего за сто лет мой город трижды умирал и трижды заново воскресал из мертвых. Трижды он переставал быть самим собой: в 1920-х, потом после войны и, наконец, в 1990-х. Последнее десятилетие ХХ века принято именовать бандитским, хотя на самом деле вовсе не бандиты были самой большой проблемой того времени. Куда серьезнее, что жизнь опять менялась в какую-то совсем непонятную сторону.

Именно в Ленинграде 1990-х вновь ковалось будущее страны – сразу на много лет вперед. Под музыку рейв здесь занималась заря психоделической революции. В только-только открывшихся ночных клубах веселились самые сплоченные в стране бандитские бригады. И не за горами был тот час, когда люди, пытавшиеся этим бригадам противостоять, сумеют взять власть не только в городе, но и во всей стране.

Начало новой эры петербургской истории связано с кафе «Роза ветров», открытым некогда на углу Московского проспекта и улицы Гастелло. Район этот стал застраиваться только после войны, а до того здесь цвели яблочные сады, разбитые чуть ли не в допетровские времена. С конца 1950-х сады вырубили, а район заселили бывшими обитателями коммуналок центра. Среди новоселов попадались и звезды первой величины. Например, в радиусе пары кварталов от «Розы ветров» небольшие квартирки получили историк Лев Гумилев и фантаст Борис Стругацкий.

Само кафе до поры до времени мало чем отличалось от десятков подобных. Выложенный кафелем пол. В меню – коблеры и дешевый коньяк. Похвастать кафе могло разве что персоналом: в конце 1970-х вход охраняло несколько молодых спортсменов, среди которых были чемпион города по боксу и чемпион города по дзюдо, а также пара их приятелей, тоже крепких, хотя и не столь титулованных. Фамилия одного из приятелей была Кумарин: к началу 1990-х именно этого человека газеты станут называть «ночным хозяином города».

До начала перестройки все до единого лидеры городского криминала официально числились вышибалами в ресторанах или на дискотеках. Время было такое, что на танцах никто даже не танцевал. Туда приходили не за этим, а чтобы запереться в мужском туалете и хорошенько навалять кому-нибудь по морде. Диск-жокей заводил мелодию, парни выходили на танцпол, а через несколько минут зал пустел: публика отправлялась в уборную, откуда проигравшую сторону увозили уже на «скорой». И как в такие минуты было обойтись без крепкого вышибалы, имеющего пояс чемпиона города по боксу или дзюдо?

Крепкими парнями на входе постаралось обзавестись каждое приличное заведение. Первое время директорам ресторанов казалось, будто накачанные, но недалекие спортсмены станут всего-навсего послушными игрушками в их опытных руках. Но качки на роль статистов согласны не были. Толковый парень на входе быстро становился в заведении практически хозяином. Именно он решал, кто попадет внутрь, а кто так и останется снаружи. Именно ему теперь платили долю бармен и официанты. Именно к нему на поклон приходила молодежь из родного спортивного клуба. В общем, как только СССР пал, именно эти ребята возглавили борьбу за власть и в городе, и в стране.

Кумарин тоже потрудился вышибалой, но к началу 1990-х успел превратиться в главнокомандующего частной армии – хорошо вооруженной и спаянной железной дисциплиной. Начали его коллеги с приватизации тех самых заведений, которые некогда охраняли. Самые понятливые директора сдали дела по-хорошему, другим пришлось объяснять по-плохому. Хозяина лучшей в городе дискотеки «Вена» на улице Бабушкина обнаружили в вентиляционной трубе над стойкой бара, с отрезанной головой и следами ожогов по всему телу.

А после ресторанов братки незаметным образом прибрали к рукам и весь остальной город. Теперь те, кому нужно было решить действительно важный вопрос, отправлялись не в Смольный, где сидела городская власть, а в бар гостиницы «Пулковская», где обосновались подлинные хозяева Петербурга.

Это время оставило в городе целую кучу любопытных достопримечательностей. Будет время, загляните на набережную перед Кунсткамерой, где автомобиль одного из топливных королей Петербурга был прямо на ходу, как в кино, подбит из ручного гранатомета. Или посидите в баре неподалеку от Апраксина двора, куда каждый день ровно в три пополудни заскакивал городской смотрящий с неоригинальной кличкой Кирпич, чтобы выпить бокальчик мартини с оливкой, – и в котором как-то раз (в одну минуту четвертого) он получил-таки пулю в голову.

Однако в этой главе я не стану предлагать вам подобный маршрут. Вместо этого мы прогуляемся по нескольким окраинным заведениям, в которых ковалась история Петербурга 1990-х. Начнем же с расселенного здания, в котором как раз в те годы вершилась техно-революция.

Остановка первая:

Сквот на Фонтанке (набережная Фонтанки, дом 145)

1

Легендарный ленинградский сквот появился в 1988 году в доме, стоящем в самом конце набережной Фонтанки.

Сквот – это самовольно захваченное жилье. К концу советской эпохи пустующих домов в центре города хватало. Прежних жильцов отсюда выселили, а новые так и не появились, поэтому можно было выбрать понравившийся дом и просто заселиться. Вариантов было столько, что сквоттеры, порой, привередничали: подолгу решали, станут жить в апартаментах какого-нибудь великого князя или в здании с окнами на Дворцовую площадь? Или лучше поселиться на набережной, чтобы по утрам смотреть на Неву?

Один из тогдашних сквоттеров позже вспоминал:

Технология несложная: берешь фомочку, выходишь на улицу и бродишь, задрав голову и глядя на дома. Нужно было найти разбитые окна, ведь если окна разбиты, значит, дом расселен, никто же не станет жить в квартире без стекол в окнах, правда? После этого заходишь в парадную, выбираешь квартиру, вскрываешь ее фомочкой, ставишь вместо прежней двери новую, железную, – и все! Теперь у тебя есть бесплатное жилье в самом центре. Ну, может быть, еще начальнику ЖЭКа закинешь пузырь из валютного магазина «Березка», чтобы лишний раз нос не совал.

Именно по такой технологии был найден расселенный дом в самом конце Фонтанки. Места там пустынные, окраинные. В середине XVIII века именно тут был открыт самый первый в Петербурге публичный дом, укомплектованный сплошь немецкими фройляйн. Но если приехать в тот район сегодня, то возникает ощущение, будто после разгона барышень больше ничего интересного там и не происходило.

Когда подходящая квартира найдена и поставлены новые замки, сквоттеры расползались по захваченной территории. Осматривались. Обживались.

Пару недель они наблюдали, как среагируют на захват соседи и милиция. Если реакция была недружелюбной, просто искали новое помещение. Если всем было наплевать, смело начинали ремонт. В скучных советских книжных магазинах новые жильцы покупали огромные карты мира. Стоили они то ли три, то ли пять копеек за штуку. Карты печатались на хорошей мелованной бумаге, и вся оборотная сторона у них была белая. Сквоттеры рулонами скупали эти листы и оклеивали ими стены. Получалось огромное, идеально белое пространство.

В пустующих квартирах оставалась брошенная антикварная мебель. Двери часто были старинные, дубовые, с тонкой резьбой. На полу валялись дореволюционные фото прежних жильцов. На потолках сохранялась лепнина, а в комнатах – реальные камины. Сквоттеры подключались к ближайшей линии электропередач, проводили себе телефон, газ и воду. В общем, устраивались.

В 1920-х аристократические апартаменты петербургского центра перегораживали, уплотняли, приспосабливали под коммуналки. Спустя полвека сквоттеры выламывали лишние перекрытия и восстанавливали историческую планировку. Порой помещения оказывались по-настоящему огромными. Когда молоденькая художница Ольга Тобрелутс захватила квартиру в знаменитом Египетском доме на Захарьевской, то пришлось купить маленький электрокар: без машинки путь из одного конца квартиры в другой занимал почти семь минут.

2

Самые первые сквоты стали появляться в Ленинграде еще в конце 1970-х. Тогда художник Тимур Новиков устроил модное заведение прямо в здании церкви Святых Кирилла и Мефодия. Теперь там находится грузинский национальный приход, а тогда оно пустовало и разрушалось.

Охраняла церковь сильно пьющая женщина-сторож. За какое-то количество алкоголя с ней удалось договориться, и следующие несколько месяцев приятели Новикова жгли: устроили выставку своих полотен, провели несколько parties и масштабных попоек. Однако церковное помещение было тесноватым и неудобным. Поэтому еще некоторое время спустя парни перебрались в здание, стоящее на улице Шпалерной, ровно напротив Большого дома. Это место получило известность как галерея «АССА». Там художники смогли наконец развернуться по-настоящему.

Здесь проводились буги-вуги-вечеринки, демонстрировалось самодеятельное кино, устраивались первые в стране показы авангардной моды. Художник Энди Уорхол как-то прислал владельцам галереи банки со знаменитым томатным супом «Campbell» (и это стало первой выставкой Уорхола в СССР), а московский режиссер Соловьев снял в галерее несколько сцен фильма «АССА».

Тут собирались художники-некрореалисты – угрюмые типы, изучающие жизнь методом принюхивания к запахам кладбищ. Эти парни работали в моргах. Вечерами ездили на раскопки «подснежников» – засыпанных снегом трупов животных где-нибудь в парке. Чего стоили одни их творческие псевдонимы: Андрей Мертвый, Евгений Дебил, Алексей Трупырь… Кто-то из некрореалистов однажды приволок в галерею здоровенную дохлую жабу и, зубами отрывая от тушки большие куски, всю ее съел. Очевидно, жаба была несвежая. Запершись в туалете, художник потом долго блевал.

Еще здесь сложился собственный театр. Основной его примочкой была непредсказуемость. Заходишь в зал, а на голову тебе выливают пакет кефира – вот и спектакль! Как-то в театр пригласили генконсула США. Он был неплохим парнем: иногда привозил из Америки пластинки или книжки по современному искусству. Да и на спектакль явился без разговоров. Сперва все шло вроде бы неплохо, но посреди представления в зал вломилась толпа кагэбэшников с пистолетами и удостоверениями. Они что-то орали, махали руками, потом скрутили консула и вывели его на улицу. На следующий день американец был выслан из страны. Я же говорю: основной примочкой театра была его непредсказуемость.

К середине 1980-х «АССА» стала самым модным местом в городе. Ориентируясь на нее, и иные деятели культуры стали открывать собственные подпольные клубы и галереи. Например, шестидесятилетний аристократ Олег Сумароков.

Тогдашний ленинградский андеграунд был полон странных типов. Однако Олег Михайлович выглядел немного чересчур даже для этого мира. Его родословное древо корнями упиралось прямо в шведского конунга Рюрика. До революции его предки славились чудачествами и щедрой благотворительностью. Олег Михайлович отличался приблизительно тем же.

Внешне он был типичный советский пенсионер. Этакий добрый дедушка. Поношенное пальто. Седые вихры. Но его сердце под пальто билось в стиле хеви-метал. Как-то, уже в перестройку, Сумароков должен был выступать на очень официальном мероприятии (что-то о модной тогда молодежной культуре). Телекамеры. Отечественные академики. Иностранные инвесторы. Чиновники в строгих костюмах. Сумароков пришел тоже в строгом костюме. Сказал прочувствованную речь. Развернулся, чтобы сесть на место, и зал замер. Брюки сзади у выступавшего были разорваны пополам и не могли скрыть ни единого сантиметра старческих ягодиц.

Опыт организационной работы у Сумарокова был богатый. Еще в 1960-х Олег Михайлович организовывал радикальные акции по защите памятников старины. Такие, знаете, в стиле сегодняшних «гринписовцев». Потом занимался парашютным спортом и вроде бы даже имел почетный парашютистский значок. Стал чуть ли не первым в стране культуристом. Особых успехов не достиг, но штанги тягал до старости. При этом беспробудно пил. Допивался до того, что зимой, со шваброй наперевес и босиком, выбегал на улицу и принимал бой с армией видимых только ему гигантских крыс.

Под конец жизни он стал протестантским пастором. Правда, ненадолго: из церкви его поперли. Вместо проповедей Олег Михайлович приглашал к амвону знакомых панк-рокеров, и прихожане в ужасе затыкали уши ладонями.

Побывав пару раз в галерее «АССА», Сумароков вскоре открыл совсем рядом собственный сквот, который (в честь любимой рок-группы, где играл его сын) назвал «Клуб НЧ/ВЧ». Всего за пару лет сквот вырос в огромную неуправляемую коммуну. В рушащемся неотапливаемом здании жили сотни людей: джанки, первые кришнаиты, авангардные фотографы, рок-звезды, которые не умели играть ни на одном инструменте, безумные художники-мультипликаторы и толпы бестолковых гребнястых подонков.

3

Еще один анархический притон в те же годы возник в двух шагах от Невского, в здании по адресу улица Пушкинская, дом 10. Сверните с проспекта, и через минуту вы на месте. Этакий вполне себе приличный дом. Когда-то этот участок принадлежал последнему любовнику императрицы Елизаветы, графу Шувалову. Лет сто назад в гости к жильцам шикарного дома приходили Чехов и Шаляпин. Но к концу 1980-х здание полностью расселили, и шикарным оно больше не было.

Дом на Пушкинской настолько огромен, что напоминает скорее квартал. Шесть этажей, сто семьдесят квартир. К началу 1990-х обитаемыми из них были всего три: в двух квартирах глухонемые бутлегеры варили самодельную водку, а в третьей располагалась охранная контора, укомплектованная афганскими ветеранами. По остальным комнатам слонялись жуткие типы. С Московского вокзала сюда перебрались орды бомжей и малолетних токсикоманов. С разбойничьей Лиговки – беззубые проститутки, сумасшедшие старухи, бездомные дагестанские карманники. Репутация у здания была такая, что милиция не рисковала сунуться сюда и днем.

Долгими зимними вечерами даже «афганцам» было страшно в таком месте. Выл ветер, хохотали косматые бомжи. Чтобы не чувствовать себя одиноко, ветераны пустили пожить в здание двух художников. Деньги у тех были. Да и сами они выглядели людьми вполне приличными.

Это оказалось страшной ошибкой. За плечами у художников были десятилетия борьбы с режимом. Творцы превратились в сплоченного и безжалостного противника. Всего за год художники расползлись по огромному зданию, заполнили все этажи, каждую квартиру и даже лестничные площадки. Вслед за художниками потянулись и музыканты. На Пушкинской были открыты студии «Аквариума», «Наутилуса Помпилиуса» и «ДДТ». Махнув на все рукой, «афганцы» позорно бежали. Вслед за ними потянулись глухонемые бутлегеры. Это кажется невероятным, но под конец художники выжили из здания даже дагестанский криминал. И вся Пушкинская, 10, досталась им одним.

В сквот перебрались все безумцы города. Здесь работали «Храм Джона Леннона», несколько театров, дюжина галерей, книжное издательство, два танцевальных клуба и «Фан-клуб электрика Корбутова». При этом дом находился в жутком аварийном состоянии. Стены покрывались трещинами и рушились. Штукатурка отваливалась блоками весом в центнер. Жить тут было невозможно: ни воды, ни электричества, ни отопления. Зато во дворе аборигены установили памятник Сальвадору Дали, а в одной из квартир жил настоящий козел. Зимой художники выходили в огромный двор, готовили на кострах шашлыки, пили водку и горланили песни. Редкие прохожие делали круглые глаза и прибавляли шагу.

4

А вот Фонтанка, 145, оказалась совсем не такой. DJ Лена Попова вспоминала:

Сквотов в городе было много, но самый первый, в котором я побывала, находился в знаменитом доме на Фонтанке, 145. И помню, что меня поразило: квартира вовсе не выглядела запущенной. Там посреди комнаты стоял огромный стол – естественно, антикварный. На Фонтанке вообще вся мебель была антикварной; видимо, ребята ее где-то по помойкам, по секондам собрали. И вот на этом столе лежала чистая бордовая скатерть. А вокруг стола сидела группа «Колибри» во главе с Наташей Пивоваровой. Все в перьях и боа. В общем, это был не просто чумазый сквот, а настоящий салон.

Первыми в здание на Фонтанку, 145, въехали трое приятелей: два брата Хааса, Алексей и Андрей, и их товарищ Михаил Воронов. Захваченную квартиру они гордо именовали «мастерская». Хаасы считались художниками, а Воронцов вроде как модельером, и подразумевалось, что молодые люди станут здесь не просто жить, а заниматься искусством.

До искусства руки у парней, впрочем, дошли не скоро. Сперва они просто пили шампанское и чай из старых стаканов. Если денег не было, ели порошковое детское питание «Малыш». Если удавалось продать картину или как-то еще заработать, покупали несколько ящиков мороженых ананасов и несколько ящиков вина. От ананасов потом у всех болел рот, зато голова совсем не болела.

Они из окон смотрели на Фонтанку, слушали музыку, принимали друзей. Гости приходили каждый день и сразу большими компаниями. Все приносили шампанское. Когда от бутылок становилось тесно, их сдавали и покупали еще игристого. Сегодня уже никто не помнит, как же так вышло, что именно в их самовольно захваченной квартире стали проводиться первые в Ленинграде вечеринки с музыкой техно.

Город в те годы оказался битком забит западными знаменитостями. И не только знаменитостями, но и просто приятным космополитическим сбродом: пьяницы-скандинавы, итальянские музыканты, знаменитый британский электронщик Брайан Ино, реальные баронессы из Англии, веселые американцы, один из которых на спор ущипнул Михаила Горбачева за попу во время какой-то пресс-конференции… Сам Воронцов вспоминал:

Леха Хаас уже в те годы ездил в Швецию, сидел там какое-то время в тюрьме, ходил по клубам. Допускаю, что, может быть, у него в голове и был какой-то образ – во что же все это должно вылиться. Но остальные просто разгребали завалы мусора в доставшейся нам квартире и пытались содержать ее в порядке. Когда мы ломали стены и вообще приводили сквот в порядок, то даже не думали, что будем устраивать там танцы.

И только потом, уже летом 1991 года, у одного нашего (ныне покойного) товарища гостила группа то ли немцев, то ли еще кого-то… и он предложил:

– Слушайте, а давайте сделаем у вас вечеринку?

Так и началось. Город был битком забит иностранцами, которые желали развлечений, а у нас были для этого все возможности. Ну а потом мы стали каждую субботу устраивать техно-вечеринки. Так все и началось.

Главным инструментом рок-музыканта является электрогитара. А главное для музыки техно – это «вертушки»: два проигрывателя, соединенные в один, плюс регулятор скорости. Самые первые в СССР «вертушки» появились именно тут, в квартире братьев Хаас на Фонтанке. То ли их оставил DJ Westbam, приезжавший поучаствовать в курехинской «Поп-механике», то ли забыл кто-то из гостивших в сквоте шведских рейверов. Как пользоваться этой штукой, никто не знал: парни просто ставили пластинку, а когда она надоедала или доигрывала до конца, ставили следующую.

Несколько раз тем летом Воронцов пытался разобраться, как именно заморская диковина работает, но без особого успеха. А дом тем временем продолжал заселяться. Сперва въехало несколько художников. В комнатах у них стояли гигантские полиэтиленовые пакеты с мелко нарезанными поролоновыми кубиками. Пакеты были разного цвета и разного размера: свернул – получилось кресло, развернул – вышел диван. Если мешки не трогать, то могло прокатить за авангардную скульптуру.

Потом квартиру на четвертом этаже занял бывший барабанщик группы «Кино» Густав Гурьянов. С собой он привез три большие сумки, в которых лежали пачки крупных купюр: гонорар за последние гастроли. Потом кто-то полузнакомый занял еще какую-то квартиру. Всего через месяц на третьем и четвертом этаже выросла целая коммуна художников. Еще через полгода заняты были почти все помещения расселенного дома.

Единственным чужеродным элементом был открывшийся на первом этаже бордель. Полиция нравов иногда устраивала облавы, и это портило художникам жизнь. Голых девиц грузили в автобусы, а те разбегались и верещали. Злые милиционеры могли заглянуть и на вечеринку парой этажей выше. Могли треснуть дубинкой по лбу. Там же, на первом этаже, существовал офис странной конторы, занимавшейся китобойным промыслом в Заполярье, но эти скоро закрылись и съехали.

Квартиру ровно под Густавом из «Кино» занимал художник Инал Савченков. В то время он был женат на чемпионке мира по кикбоксингу. Как-то в его мастерской парни убили настоящую ядовитую кобру – до сих пор непонятно, как она туда попала. Труп змеи через форточку выкинули в Фонтанку.

В гости к Иналу и Густаву приходило много иностранцев. Никто уже не помнит, как звали того француза, который первым рассказал сквоттерам про шаманские грибочки.

– Читал Кастанеду? Слышал про magic mashrooms?

– Ну читал. Ну слышал.

– Во! Индейцы едят эти грибы и отправляются в полет. В реальный шаманский полет! Говорят, в Европе такие грибы тоже растут.

– Они действительно волшебные?

– Волшебнее не бывает!

Художники потеряли покой. Несколько раз Густав с Иналом ездили в Ленинградскую область, побродить по грибным лесам. Первое время возвращались как обычно, через дверь. А потом наконец влетели через окно. Но объяснять никому ничего не стали. После этого на вечеринках они только блестели носами и глупо улыбались.

Дом на Фонтанке, 145, стал штабом не только техно-революции, но и еще одного движения с большим будущим. Галлюциногенные грибы оказались даже лучше, чем писал Кастанеда. Теперь это был общий секрет сквоттеров. Квартиры художников пустели: их обитатели седлали крылатых коней и отправлялись в шаманские полеты. Впрочем, счастье долгим не бывает: всего через год Курехин разболтал тайну в каком-то телевизионном интервью, и на грибных полянах стали дежурить милицейские «уазики», а на вечеринках бандиты отнимали у веселых ребят крылатых коней, чтобы самим сожрать с трудом собранные поганки.

В СССР наркотиков, как и секса, не было. Зато теперь возможности в этом смысле открылись почти безграничные. После грибов самым популярным препаратом в те годы была анонимная штука, выпуск которой наладили химики из какого-то городского вуза. Как именно она называлась, в точности неизвестно. Кто-то считал ее LSD. Кто-то предпочитал название «кислота». Позже газеты подцепили западное словечко «экстази». Но ни LSD, ни «экстази» там и не пахло. Это была какая-то совсем другая штука.

Говорят, первыми ее научились получать совсем молоденькие студенты. И вышло это у них случайно. Парни пытались синтезировать что-то другое, более безобидное, а получили в итоге почти портал в иное измерение. Вскоре умельцев подмяли под себя бандиты, а еще позже все авторы изобретения поумирали или надолго сели в тюрьму, и уж совсем через десять лет штуку стали возить из Эстонии, и стоить она стала по 50 $ за «марку». В 1992 году это еще не было бизнесом. Просто молодые химики случайно натолкнулись на очень забавную игру.

Те, кто делал «марки», веселились сами и безо всякой платы угощали приятелей. «Кислотой» пропитывалась промокашка из школьной тетради. Сверху наносили еще и рисунок – просто так, потому что весело. Потом промокашку рвали вот на такусенькие кусочки и заворачивали в золотой фантик. И смешно, и красиво.

Делалось все это для себя. Ингредиентов не жалели. Сегодня никому и в голову не придет принимать настолько концентрированные препараты. Но тогда никто не знал, что будет, если употреблять эту штуку долго. Никто бы и не поверил, будто это может кончиться чем-то плохим. А главное, в 1992 году «кислота» еще не была включена в список запрещенных: употреблять ее можно было легально.

Как-то на вечеринке парни с Фонтанки накормили «марками» громадного мраморного дога. Тот всю ночь колбасился под техно, сходил с ума, порывался сесть за руль и поехать к телкам. А люди смеялись и радовались вместе с ним. Как возвращение в детство. Люди радовались, дарили друг другу подарки, брызгались газировкой и отлично себя чувствовали.

Лучше всего было, съев «марку», поехать на танцы к художникам на Фонтанку. Тогда это так и называлось: «поехать на танцы к художникам на Фонтанку».

Основная проблема состояла в том, что таксисту было невозможно объяснить, куда именно вы хотите попасть. Набережная Фонтанки в этом месте выглядит так, будто ее бомбили. Таксист всю дорогу выпытывал: зачем это вы едете в такое странное место? Но испортить вам настроение было не под силу даже такому идиоту, как ваш таксист.

Подъехав к месту, вы долго поднимались по лестнице. Она была завалена мусором, бутылками и кусками штукатурки. На четвертом этаже вы упирались в дверь. Дверь тоже была ободранной. Все-таки это сквот, а не просто квартира.

За дверью долбит музыка. Вы звоните в звонок… Или звонка не было и приходилось стучать?.. Черт!.. Сегодня уже никто не помнит, был там на двери звонок или не было… Вроде все-таки был… Вы звоните в звонок, а затем сквозь щелочку в приоткрывшейся двери вас долго и пристально разглядывают. Все-таки вы пришли в первый техно-клуб в стране, а не просто в гости.

– Слушаю.

– Вот. Пришли. На танцы.

– На танцы?

– Ну да. Можно к вам?

Хозяин молчал и просто разглядывал вас. Внутрь пускали не всех. Если быть точным, то на танцы к братьям Хаасам вообще никого не пускали. Однажды туда приходил известный рок-музыкант Бутусов из группы «Наутилус Помпилиус», так перед ним захлопнули дверь, и хорошо, что не надавали по шее, но именно от этого попасть внутрь хотелось просто страшно.

По городу ползли неправдоподобные слухи про тех, кто все-таки попал: ах, как славно они провели время! Рассказывали, что недавно хозяева в качестве кордебалета наняли взвод балерин в пачках и пуантах. А еще раньше заполнили целую огромную комнату тысячами надувных шаров – в них можно было с разбега прыгать и зарываться. Все-таки самые модные вечеринки в городе, а не просто попойка для пары приятелей.

Квартира у Хаасов была здоровенная. А может, и не очень здоровенная. Все равно там было темно и разглядеть ничего не получалось. Свет внутри не горел. Вернее, не горел обычный домашний свет. А дикого, норовящего впиться в горло света было навалом.

Свет мигал. Свет появлялся оттуда, откуда не ждали. Свет сворачивался удавом. Свет выворачивался наизнанку. Свет больно резал глаза.

Потом из дальней комнаты выходил бывший барабанщик группы «Кино» Густав Гурьянов. Он был одет в белоснежную рубашку и красные боксерские перчатки. Ослепительно-белая рубашка казалась в этом диком свете фиолетовой, а если плотно зажмурить глаза, то черной. А красные перчатки были самыми разноцветными красными перчатками в мире и переливались всеми возможными цветами, и даже такими цветами, которых на свете не бывает.

Глядя на эту рубашку и на эти перчатки, вы наконец понимали, что значит реальная музыка техно.

Остановка вторая:

Транс-клуб «Тоннель» (Зверинская улица, дом 19а)

1

В подвале католического собора Святой Екатерины, стоящего на Невском проспекте, прямо напротив Гостиного двора, когда-то был похоронен последний польский король Святослав-Август Понятовский. Похороны прошли по высшему разряду. Тело завернули в горностаевую мантию, на голову возложили украшенную каменьями корону, на грудь – ордена. И дело тут не в королевском титуле усопшего, а в том, что, уже потеряв трон, Станислав-Август некоторое время сожительствовал с русской императрицей Екатериной. Именно она распорядилась отдать покойному любовнику все возможные в ее в державе почести.

Гроб из мореного дуба установили в церковном подвале на высокий постамент. И там он простоял несколько десятилетий подряд (сегодня гроба на месте уже нет, но постамент остался, можно зайти взглянуть). При дворе ходили упорные слухи, что наследника престола Екатерина родила не от законного супруга, а как раз от Понятовского. То есть новому императору Александру I тот приходился вроде как дедом.

Молодому самодержцу всегда хотелось посмотреть, как дедушка выглядит. После какого-то светского увеселения, в сопровождении двух дам и личного адъютанта, Александр подъехал к собору, разбудил перепуганного церковного сторожа и велел отпирать подвал. Времени было около трех часов ночи. Подвыпившие высокие гости торопили сторожа. Руки у того тряслись, но с замками он все-таки справился. Царь и сопровождающие лица спустились в подвал. Некоторое время они осматривались, а потом Александр зачем-то решил приподнять крышку и глянуть, что осталось от дедушкиного тела.

Хоть и с трудом, но сдвинуть с места тяжеленную крышку с гроба ему удалось. И оттуда наружу вывалилась истлевшая королевская голова. Грохоча насаженной по самые уши короной, теряя каменья из оправы и зубы из челюстей, голова покатилась по ступеням вниз. Сопровождающие царя дамы разом грохнулись в обморок. Адъютант упал на колени и принялся по-французски читать псалом «Из глубины взываю к Тебе, Господи!».

Сам Александр тоже струхнул. Но самообладания на то, чтобы поднять отвалившуюся голову, отряхнуть ее и вернуть на место, ему все же хватило. После этого они с адъютантом закрыли гроб крышкой, привели дам в чувство и, по возможности стараясь не шуметь, отбыли из собора домой.

2

Петербург, построенный итальянцами на шведских землях, всегда относился к религии приезжих с большой терпимостью. На главной улице этого города почти напротив православного Казанского собора рядком стоят лютеранская Петрикирхе, католический собор Святой Екатерины и армянская церковь приятного голубенького цвета. Четыре храма разных христианских конфессий на один квартал – подобного нет ни в одной европейской столице.

К своим неправославным подданным Романовы относились более чем толерантно. Первую католическую церковь в Петербурге построили даже быстрее, чем первую православную. Правда, веротерпимость распространялась исключительно на христиан. Прочие верующие (мусульмане, иудеи, буддисты, язычники) подвергались при царях всяческим притеснениям и рассматривались как временная аномалия, которая со временем будет ликвидирована.

Хуже всего в этом смысле приходилось иудеям. Им селиться в столице было запрещено. Исключение делалось лишь для отставных военных и очень богатых коммерсантов. И уж понятное дело, речь не могла идти ни о какой синагоге. Первые двести лет петербургской истории, до открытия Большой хоральной синагоги в 1893-м, иудеи совершали свои службы полуподпольно, на домах у единоверцев. Туда же привозили и авторитетных религиозных учителей. Например, уже после революции в квартире на улице Пестеля жил один из любавичских ребе (высший авторитет в хасидизме), пророк и чудотворец Йосеф Ицхак Шнеерсон. Интересно, что позже та же самая квартира стала последним жилищем шоумена Романа Трахтенберга.

Массовое строительство нехристианских храмов началось у нас лишь после указа о веротерпимости 1905 года. Чувствуя, как под ним зашатался трон, Николай II неожиданно поменял правила игры и объявил, что отныне его подданные имеют право поклоняться тем божествам, которым пожелают. Он в вопросы веры вмешиваться больше не станет. После этого число прихожан православной церкви разом упало на три четверти (а в армии почти на девяносто процентов), зато мусульмане и буддисты приступили к строительству собственных культовых сооружений.

Буддийский дацан (монастырь) был заложен в Петербурге в 1909-м. Англичане в тот момент активно присоединяли Тибет к своим индийским колониям. Далай-ламе пришлось бежать от них в Монголию, и оттуда он отправил в Петербург своего советника Агвана Лобсана Доржиева, носившего высокий титул цанид-хамбо.

Когда Доржиев прибыл в столицу, чиновники императорского МИДа аж присели от испуга. В своем послании Далай-лама сообщал белому царю Николаю, что тот (Николай), скорее всего, является реинкарнацией милосердного божества Цаган-Дара Эхэ, а его столица Петербург и есть земное воплощение Шамбалы. Поэтому Далай-лама хотел бы со всем своим двором переехать на берега Невы и просит помочь ему разбить коварных англичан.

Только что хлебнувшей позора в войне с Японией русской армии конфликт из-за лежащего у черта на рогах

Тибета был совсем ни к чему. Поэтому отвечали послу вежливо, но уклончиво. В том смысле, что пусть Далай-лама сидит пока в Монголии, у нас ему не понравится. Холодно, сыро, да и вообще.

А вот столичная публика послание Далай-ламы встретила с энтузиазмом. После визита Доржиева в светских салонах на буддизм и тибетскую медицину установилось что-то вроде недолгой моды. Газеты спорили, когда же можно ожидать окончательного присоединения к Российской империи земель Китая и Монголии, несколько жуликов открыли аптеки для торговли пилюлями «из тибетских трав» для улучшения потенции, а Доржиеву было разрешено выстроить на городской окраине свой дацан. Между прочим – самый северный буддийский монастырь в мире и крупнейший в Европе.

Строить храм буддисты начали почти одновременно с мусульманами, а закончили раньше. Уже в 1913-м из Китая привезли все необходимые богослужебные прибамбасики, и службы начались. У мусульман к этому времени был полностью готов лишь фундамент мечети. Причина банальна: не хватало средств. На строительство петербургского дацана деньги выделил лично Далай-лама, а когда они кончились, Доржиев продал еще и фамильные драгоценности. А вот на возведение Соборной мечети жертвовали небогатые петербургские татары, да только наскрести им удалось от силы десять процентов необходимой суммы.

Мусульман в Петербурге было немало с самого начала. Первые годы они составляли чуть не сорок процентов населения столицы. Однако, как и иудеям, молиться правоверным приходилось на дому. Построить собственную мечеть не дозволялось даже лихим горским рубакам из личного императорского конвоя, укомплектованного, как известно, сплошь мусульманами.

После Указа 1905 года дело наконец сдвинулось, хотя не сказать чтобы радикально. Постройке мечети постоянно что-то мешало. То бывшая любовница императора балерина Кшесинская начнет скандалить, что строители мешают ей спать (особняк балерины располагался впритык к мечети). То застрелился архитектор, автор проекта. Но в основном задержки были связаны, конечно, с нехваткой денег.

Солнце удачи выглянуло из-за туч бедности только в 1912-м. В Петербург на постоянное место жительства перебрался бухарский эмир Сеид Абдул-Ахад-хан. Его эмират русские тихой сапой присоединили к землям империи, а самому эмиру выделили щедрое содержание и предложили провести остаток жизни в местах поприятнее Бухары. Эмир переехал в столицу, и на петербургских правоверных тут же пролился золотой дождь.

На родине Сеид вел себя как совершенный дикарь. Схваченных преступников по его приказу за уши прибивали к главным воротам Бухары. Ворам на центральной площади города рубили руки. А согласно одной совершенно неправдоподобной легенде, как-то эмир присмотрел себе для гарема 12-летнюю девочку по имени Дарманджан, но та во время первой брачной ночи укусила его за палец. Утром Сеид приказал живьем сварить девочку, а мясо скормить псам. Впрочем, перебравшись в культурную столицу, эмир и сам сделался куда культурнее. Выстроил для своего наследника на

Каменноостровском проспекте дворец в стиле модерн, дал денег на возведение исламского храма, зачастил в театр.

Соборную мечеть в Петербурге было решено строить по образцу Гур-Эмира, гробницы легендарного завоевателя Тамерлана. Те, кто бывал в Самарканде, подтвердят: они действительно очень похожи. Только в Петербурге здание раза в полтора выше, да и украшено поярче, чем самаркандский мавзолей.

3

Если встать к мечети лицом, то слева от нее вы увидите скругленный фасад невысокого здания. В советские годы здесь находился бассейн какого-то из ленинградских НИИ, а после перестройки бассейн остался без финансирования и пару лет простоял пустой. Возможно, он закрылся бы и совсем, но в самом начале 1990-х модники с Фонтанки именно тут попробовали проводить веселые вечерники, получившие название «Aquadelic-party».

Первая половина того десятилетия стала эпохой бесконечных open-airs. Молодые люди желали танцевать, и опустевший бесхозный город предоставлял для этого кучу возможностей.

Поначалу техно-вечеринки проводились по сквотам. Но там не хватало места, а добираться до них было неудобно, к тому же всегда могли заглянуть милиционеры, и веселье закончилось бы, не начавшись. Так что всего через пару лет организаторы решили, что пора переходить на более серьезный уровень. Под танцы они стали официально арендовать какую-нибудь городскую достопримечательность, а с гостей брать деньги за вход.

Самую первую вечеринку с диджеем провели осенью 1991-го, сразу после падения СССР. Играл на ней DJ Янис Крауклис из Риги. Он был первым DJ Советского Союза, и для выступления прибалтийской звезды арендовали здоровенный Дворец культуры работников связи – перестроенную лютеранскую кирху, висящую над тихой Мойкой. На афишах было написано «Вечеринка с диджеем» – никто не знал, что означает это странное слово, но всем хотелось узнать.

Перед входом собралась огромная толпа. Организаторы лично стояли у дверей и на глаз определяли, кому за сколько продавать билет. Система представляла собой гибрид кассы и фейс-контроля. Выглядишь приятно – проходи даром. Выглядишь так себе – плати, и попадешь в компанию. Выглядишь неприятно – разворачивайся и уходи. Вечеринка была частная, и уже одно это казалось революцией.

Внутри посетители могли потанцевать, но танцевать под музыку техно никто еще не умел. Можно было послушать прибалтийского умельца, но без допингов его музыка воспринималась не очень. Можно было осмотреть выставку «Новых художников», но разве из-за живописи собрались здесь самые модные люди города? Веселья мероприятию придали не живописные шедевры, а то, что сюда же организаторы пригласили всех знакомых педерастов. Подразумевалось, что те придут в платьях, с накрашенными губами и в женских чулках, натянутых на волосатые икры, и всем будет весело.

Впрочем, повеселиться по-настоящему в тот раз не удалось. В полночь на сцену вышел человек из администрации ДК и крикнул в микрофон: «Время истекло! Прошу всех очистить помещение!» Но начало было положено: всего через месяц состоялась новая вечеринка, за ней еще несколько, а потом танцы в Петербурге стали устраивать регулярно и с большим размахом.

Проведение party в агонизирующем Петербурге 1992 года стоило копейки. Для вечеринки «Экстази» здание Цирка Чинизелли арендовали на всю ночь за каких-то 200 $. Причем здоровенный плакат со словом «Экстази» циркачи изготовили за свой счет и сами вывесили на фасаде. Тогда никто еще не знал, что означает это слово.

Потом танцы были устроены в Артиллерийском музее. Диджейский пульт в тот раз стоял на башне танка, на техно-музыку накладывалось пение настоящего военного хора в аксельбантах, а плясали все прямо среди пушек и самоходок, расставленных во дворе. Денег организаторам удалось заработать столько, что багажник в их «Жигулях» просто не закрывался.

Все казалось возможным. Вернее, все наконец стало возможным – вообще все! Рейвы проводились в павильонах «Ленфильма» или городке аттракционов: там можно было и потанцевать, и покататься на смешных маленьких электромобильчиках. Прямо на льду во Дворце спорта «Юбилейный» устроили «Кристалл-party», а во дворе Михайловского замка – вечеринку в стиле XVIII века, такую, знаете, с париками в буклях и дамами в декольте. Те, кто застал это безумное время, не помнит ни единого летнего дня 1992 года – только ночи! Вечеринки длились бесконечно. Круглые сутки играло техно. От него круглые сутки превращались в квадратные сутки, а потом в овальные сутки, а потом снова в круглые сутки, и конца этой прекрасной музыке не было много-много лет подряд.

Чаще всего рейвы проводились в двух местах: в бассейне напротив мечети и в городском планетарии. В планетарии было веселее, зато в бассейне организаторы положили на дно несколько лазерных прожекторов, чтобы свет бил прямо сквозь воду, и от восторга посетители пробовали заняться сексом прямо в воде. Вечеринки собирали кучу посетителей, но только до тех пор, пока один из гостей как-то прямо в бассейне не утонул.

Заметили утопленника случайно: молодой человек лежал на четырехметровой глубине, смотрел сквозь воду пьяными глазами и не шевелился. Вызвали скорую. Кто-то нырнул поглубже и подцепил утопленника за ногу. Тело вытащили и увезли, а танцы продолжались до обеда следующего дня. Правда, после визита участкового милиционера администрация бассейна все-таки объявила, что на этом веселье в их заведении окончено.

4

Публика не расстроилась, а переместилась на другую сторону Каменноостровского проспекта. Там как раз в это время в пустующем бомбоубежище открылся первый в стране ночной клуб «Тоннель».

Вернее, не так: «Тоннель» был не просто первым ночным клубом страны. Он был единственным ночным клубом страны. Сегодня каждый может выбрать себе место по вкусу. Но в 1993-м идти было больше некуда.

За час до открытия транс-клуба «Тоннель» район оцепляли отряды ОМОН. Многотысячная толпа все равно сметала ограждения и пыталась просочиться внутрь бомбоубежища: художники, модники, наркоманы, пьяные менты, девушки-модели, иностранцы, курсанты в самоволке, первые брокеры в нелепых галстуках, подпольные философы, рок-н-ролльные звезды и много-много бандитов.

Легендарный ленинградский криминал очень быстро превратился в очень мерзкую компанию. Однако все, кто с ним сталкивался, подтвердят: у истоков явления стояли вполне себе обаятельные Робин Гуды. Из тех, знаете, кто и кокс с кончика ножа понюхает, и спонсором первых русских хип-хоперов выступит.

Фарцовщики советской поры выходили на Невский, имея за плечами учебу в престижных школах или на филфаке университета. Среди них встречались коллекционеры авангардного искусства и знатоки иконописи, без пяти минут кандидаты наук и приятели подпольных философов. Но к началу 1990-х все эти люди со сцены сошли. Теперь их было не разглядеть из-за бритых загривков понаехавшего в город провинциального бычья.

Года до 1993-го или 1994-го крупные бандитские кланы делили город между собой. В какой-то из битв бывшему вышибале Кумарину досталось несколько пуль: с того света врачи вытащили его с большим трудом, а правую руку пришлось ампутировать. Тем не менее именно этот никогда не улыбающийся серьезный мужчина с протезом вместо одной руки вышел из долгих войн победителем.

Именно его люди контролировали теперь все, что худо-бедно приносило прибыль, от топливных компаний до рынка рекламы, а чиновников из Смольного новые хозяева города и в грош не ставили. Для тех, кстати, это стало отличной школой выживания. Первая половина «девяностых» стала очень адреналиновым периодом, зато уж тем, кто выжил в эти непростые времена, по плечу была почти любая задача. К концу десятилетия некоторые из тогдашних смольнинских обитателей стали перебираться в Москву, и после этого дни кумаринской бизнес-империи были сочтены. За первые два срока правления президента Путина все до единого лидеры «бандитского Петербурга» либо погибли, либо надолго сели. Как говорится, то, что меня не убивает, здорово потом об этом жалеет.

Впрочем, в середине 1990-х вряд ли кто-нибудь поверил бы, что все обернется так, как в результате обернулось. Главы криминальных кланов в те годы увлеченно делили бизнес-активы, а рядовое пушечное мясо ежевечерне отправлялось потанцевать в «Тоннель». Поход в этот клуб быстро превратился в смертельно опасный аттракцион.

Игравший в «Тоннеле» DJ Слон позже вспоминал:

Там были вечеринки, когда приходишь, а из публики – только бандиты плюс немного шлюх на шпильках. А рейверов всего человек десять. Нормальные люди всего этого просто боялись. Войти в клуб можно спокойно, да только никто не гарантировал, что ты оттуда выйдешь.

Помню, отличная была драка: два бандоса полезли на диджея, а я, Леха Хаас, Массальский, Кузьма и еще человек восемь пытались с ними справиться. Их было всего двое, но нас они разбрасывали как щенков.

У дверей даже в те годы, разумеется, стояли охранники. Да только что они могли сделать против нескольких сотен накачанных и вооруженных разбойников, так и прущих на конфликт?

Ты стоишь у входа, за которым бьется, пытается протиснуться внутрь громадная толпа. Потом в дверь кто-то лупит с такой силой, что едва не сносит ее с петель. Ты открываешь: снаружи – гиббон-бандит с двумя проститутками. Кулаки держит так, чтобы было видно, какие они у него здоровенные и синие. В то время бандиты специально закачивали под костяшки парафин. Бить сильнее от этого не станешь, но размером кулак будет ровно с дыню.

Зная расклад на три хода вперед, ты произносишь три предложения:

– Это частная вечеринка. Вам отказано в посещении. До свидания.

После этого ты пытаешься закрыть дверь, а гиббон сует в проем носок ботинка и одновременно достает из-за пазухи пистолет. Ствол наставляет тебе в лоб. И что ты будешь делать?

Сперва охранники пугались. Потом привыкли, и в такие минуты просто делали шаг в сторону.

– Ну хорошо. Проходите, пожалуйста.

За первый год работы клуба ребята стали большими специалистами по огнестрельному оружию. Видывали и реально экзотические модели. В гардеробе у них был особый шкафчик для стволов, и в некоторые вечера в каждую ячейку приходилось класть по два пистолета, потому что иначе не хватало места.

А один обторчанный урод приперся в клуб с динамитной шашкой. Что-то ему не понравилось, и он запалил шашку на улице перед самым входом. Ничего не соображая, он орал:

– Ты мужик?! Нет, ты мужик или конь чихнул?! Раз мужик, держись вот здесь! Кто первый шашку отпустит, тот и не мужик!

Оба они, и охранник и этот полудурок, в четыре руки держали шашку с зажженным фитилем и смотрели друг на друга выпученными глазами. Посетителей от входа сдуло, а они просто стояли и смотрели друг на друга. Потушил фитиль выскочивший из клуба администратор. От фитиля осталось полсантиметра. После этого охранник не выдержал и все-таки уволился.

5

Именно в этих заведениях я провел десять лучших лет собственной жизни. Вспомнить их в подробностях давно уже не удается. Если из памяти что и всплывает, то лишь какие-то странные, отдельные от всего остального эпизоды.

Например, я прекрасно помню, как пытался приударить за девушкой, которая потом стала довольно известной телеведущей. Дело было ночью. В Петербурге шел дождь (разумеется, шел). Девушка была москвичкой. Оба мы здорово напились, но все же не настолько, чтобы взять да и броситься наконец друг дружке в объятья. Мы вывалились из душного помещения на улицу, курили и пытались целоваться. Девушка хихикала и (совершенно не помню почему) требовала, чтобы я почитал ей стихи.

Над домами торчал шпиль Петропавловского собора, и я, мобилизовавшись, попытался прочесть то стихотворение последнего советского лауреата Нобелевской премии Иосифа Бродского, где он говорит, что умирать придет на Васильевский остров.

Я был пьян и несколько раз забывал слова. Но с грехом пополам доковылял-таки до конца последней строки.

Москвичка постояла молча, а потом как-то очень трезво вдруг сказала:

– Н-да. Жить-то в твоем городе все равно невозможно. Единственное, на что он годится, это красиво сдохнуть тут в промокших декорациях.

Я редко смотрю телевизор. Но если все-таки включаю иногда и натыкаюсь там на лицо этой девушки, то каждый раз думаю, что она права. Жить в Петербурге действительно невозможно. Зато умереть тут – по-настоящему красиво.

В этом городе никто никуда не спешит. По крайней мере среди людей, с которыми общаюсь я. Все срочное, что могло здесь случиться, уже случилось. Причем давно. В каком-то смысле нынешний Петербург – это давно лишь воспоминание о себе самом: перед вами мертвый и оттого особенно прекрасный город.

Те, кто строил эту легенду, давно умерли – или уехали отсюда, что по сути одно и то же. За последние лет сто Петербург несколько раз погибал и возрождался, но с каждым разом живого в нем оставалось все меньше. Нищета и рушащиеся здания снаружи. Развеселая жизнь внутри. Власть уехала и увезла деньги с собой. Зато те, кто остался, могут собраться все вместе и до утра болтать на абсолютно никому (кроме них самих) не интересные темы.

Собственно, из таких вот разговоров, из таких вот компаний и состояла вся петербургская история ХХ века. Та история, о которой я попробовал рассказать вам в этой книжке.

Content

Илья Стогов
Ключи от Петербурга. От Гумилева до Гребенщикова за тысячу шагов: Путеводитель по петербургской культуре ХХ века

Маршрут первый Петербургский Серебряный век (по Мойке и Миллионной)

Остановка первая: «Бродячая собака» (Итальянская улица, дом 4)

1

2

3

4

5

Остановка вторая: Мраморный дворец (Миллионная улица, дом 5)

1

2

3

4

Остановка третья: Дом искусств (Невский проспект, дом 15)

1

2

3

4

Маршрут второй Ленинград эпохи джаза (между Лиговским и Литейным проспектами)

Остановка первая: Городское общежитие пролетариата (Лиговский проспект, дом 10)

1

2

3

Остановка вторая: «Большой дом» (Литейный проспект, дом 4)

1

2

3

4

5

Маршрут третий Ленинград подпольных поэтов (вдоль Фонтанки и Загородного проспекта)

Остановка первая: Станция метро «Технологический институт» (Московский проспект, дом 28)

1

2

3

4

Остановка вторая: Толстовский дом (улица Рубинштейна, дом 15–17)

1

2

3

4

5

Остановка третья: Пять углов (пересечение Загородного проспекта с улицами Рубинштейна, Ломоносова и Разъезжей)

1

2

3

4

5

Маршрут четвертый Ленинград рок-н-ролльный (теневая сторона Невского)

Остановка первая: Студия звукозаписи «Золотая собака» (Невский проспект, дом 75)

1

2

3

4

Остановка вторая: Ленинградский рок-клуб (улица Рубинштейна, дом 13)

1

2

3

4

5

6

Маршрут пятый, последний Рейв-Петербург (несколько кафе на окраинах, центр города, Петроградская сторона)

Остановка первая: Сквот на Фонтанке (набережная Фонтанки, дом 145)

1

2

3

4

Остановка вторая: Транс-клуб «Тоннель» (Зверинская улица, дом 19а)

1

2

3

4

5