Фредерик Форсайт

Император

– Да ещё и это впридачу, – сказала миссис Мергатройд.

На соседнем сиденье такси её муж тихонько вздохнул. У миссис Мергатройд всегда было в запасе что-нибудь “впридачу”. Как бы удачно всё ни складывалось, Эдна Мергатройд непременно находила повод поныть и пожаловаться. Короче говоря, она была редкой занудой.

Сидевший за спиной водителя Хиггинс, молодой менеджер из центрального офиса, премированный недельным путешествием за счет банка как "самый многообещающий новый сотрудник года", хранил молчание. Он занимался валютными операциями – энергичный молодой человек, с которым они впервые встретились двенадцать часов назад в аэропорту Хитроу. Под напором миссис Мергатройд его изначальный энтузиазм потихоньку улетучивался.

Водитель-креол, улыбчивый и приветливый поначалу, когда они только садились в его машину, чтобы ехать в отель, также уловил настроение своей пассажирки и притих. Его родным языком был креольский французский, но по-английски он понимал прекрасно, недаром Маврикий целых сто пятьдесят лет был британской колонией.

Эдна Мергатройд всё брюзжала, поток жалоб и возмущённых комментариев не иссякал. Мергатройд, отвернувшись, смотрл в окно, где вид аэрпорта Плезанс сменился видом дороги, ведущей в Маебург, старинную французскую столицу острова, с его обветшавшими фортами, которые в далёком 1810 году не смогли защитить город от британского флота.

Мергатройд глазел в окно, восхищённый открывающився видом. Он твёрдо решил сполна насладиться недельной поездкой на тропический остров – первым в его жизни настоящим приключением. Перед отъездом он прочёл два толстых путеводителя по Маврикию и тщательно изучил подробную карту местности.

Они миновали деревню и въехали в царство сахарного тростника. У входов в дома по сторонам дороги они видели индийцев, китайцев, негров и креолов-метисов, живущих здесь бок о бок. Индуистский храм, буддистская пагода и католическая церковь стояли рядышком, в каких-то ярдах друг от друга. Путеводители сообщали, что на Маврикии представлены шесть основных этнических групп и четыре мировые религии. С подобной смесью Мергатройд сталкивался впервые, а уж то, что все мирно уживались друг с другом, было и вовсе удивительно.

Они миновали ещё несколько деревушек, вероятно небогатых и очевидно неопрятных; их жители улыбались и приветственно махали руками. Мергатройд махал в ответ. Четыре тощих цыплёнка выскочили из-под самых колес такси, чудом избежав гибели, а когда он обернулся, они уже опять копались в поисках пищи в совершенно бесплодной на вид дорожной пыли. Машина сбавила скорость перед поворотом. Из хижины вышел маленький мальчик-тамил в одной рубашке. Он встал у обочины, задрал подол своего одеяния и принялся мочиться на дорогу как раз когда такси поравнялось с ним. Продолжая придерживать рубашку одной рукой, он помахал другой. Миссис Мергатройд фыркнула.

– Какая пакость, – сказала она, наклонилась вперед и постучала водителя по плечу. – Почему он не пошёл в туалет?

Водитель запрокинул голову и рассмеялся, а потом повернулся к ней, чтобы ответить. Два поворота машина прошла на автопилоте.

– Pas de toilette, madame[1], – сказал он.

– Что он говорит?

– Похоже, дорога – это и есть туалет, – объяснил Хиггинс. Эдна презрительно хмыкнула.

– Смотрите, – сказал Хиггинс, – море!

Дорога шла вдоль крутого берега, и по правую руку до самого горизонта простирался Индийский океан, сияющий лазурью в лучах утреннего солнца. В полумиле от берега виднелась линия белой пены над коралловым рифом, отделяющим остров от глубоких океанских вод. С внутренней стороны рифа была лагуна. Бледно-зелёная спокойная вода в ней была так прозрачна, что можно было разглядеть кораллы на глубине двадцати футов. Затем такси вновь нырнуло в заросли сахарного тростника.

Пятьдесят минут спустя они въехали в рыбацкую деревушку под названием Тру-До-Дус. Водитель указал рукой куда-то вперёд и сказал:

– Hôtel, dix minutes[2].

– Слава богу, – пробурчала миссис Мергатройд. – Я уже едва терплю эту крысоловку.

Они выехали на дорожку среди ухоженных газонов, усаженных пальмами. Хиггинс улыбнулся и повернулся к ним:

– Да, это вам не Пондерс Энд, – сказал он.

Мергатройд улыбнулся в ответ:

– Да уж, действительно.

Не то, чтобы у него вовсе не было причин быть признательным лондонскому пригороду Пондерс Энд, где он возглавлял местное отделение банка. Полгода назад там открылась новая фабрика, и во внезапном порыве вдохновения он обратился к её управляющим и персоналу с предложением перечислять еженедельную зарплату сотрудников на банковский счёт, чтобы снизить риск ограблений, хотя обычно подобные услуги предоставлялись только руководству. К его удивлению, большинство согласилось, и отделение открыло несколько сот новых счетов. Это достижение было замечено в главном офисе, а когда кто-то предложил ввести систему поощрений для новых сотрудников и служащих провинциальных отделений, он стал одним из первых, получивших такое поощрение – недельный отпуск на Маврикии за счёт банка.

Такси наконец остановилось перед массивной аркой, служащей входом в отель “Сен-Жеран”, и двое носильщиков подошли, чтобы выгрузить их вещи из багажника и сетки на крыше. Миссис Мергатройд немедленно покинула заднее сиденье. Она лишь дважды побывала к востоку от устья Темзы – обычно они проводили отпуск у ее сестры в Богноре – но распоряжалась носильщиками с непринуждённостью восточного деспота, всю жизнь помыкавшего толпой слуг.

В сопровождении носильщиков с багажом все трое проследовали через входную дверь внутрь прохладного сводчатого холла. Впереди шествовала миссис Мергатройд в платье в цветочек, изрядно помятом после перелета и такси, за ней Хиггинс в аккуратном легком кремовом костюме и, наконец, Мергатройд в консервативном сером одеянии. Слева от них, за конторкой, приветливо улыбался клерк-индиец.

Хиггинс взял переговоры на себя.

– Мистер и миссис Мергатройд, – сказал он, – а я – мистер Хиггинс.

Клерк сверился со списком.

– Да, всё верно, – сказал он.

Мергатройд огляделся. Высоченные стены главного холла были сложены из грубо тёсанного местного камня. Высоко над головой подпирали крышу балки из тёмного дерева. В дальнем конце холла виднелись колонны, сквозь которые свободно проникал прохладный ветерок, а за ними сияло тропическое солнце и слышался плеск бассейна и весёлые крики купающихся. В середине холла, с левой стороны, находилась каменная лестница, по-видимому, ведущая на второй этаж к номерам. Другие номера располагались здесь же, на первом этаже, за ещё одной аркой.

Позади стойки открылась дверь, и из неё вышел молодой светловолосый англичанин в отутюженной рубашке и светлых брюках.

– Доброе утро, – сказал он с улыбкой. – Меня зовут Пол Джонс, я старший администратор.

– Хиггинс, – сказал Хиггинс. – А это мистер и миссис Мергатройд.

– Добро пожаловать, – сказал Джонс. – Давайте посмотрим, что там насчет комнат.

Из глубины холла появилась чья-то долговязая фигура и направилась к ним. Худое тело было облачено в шорты и цветастую пляжную рубашку. Обуви на ногах не имелось; на лице цвела улыбка, а здоровенняя рука сжимала банку светлого пива. Пришелец остановился в нескольких ярдах от Мергатройда и уставился на него с высоты своего немалого роста.

– Привет, токо приехали? – спросил он с ярко выраженным австралийским акцентом.

Мергатройд смутился.

– Э… да, – сказал он.

– Как тя звать? – спросил австралиец без лишних церемоний.

– Мергатройд, – ответил банковский клерк, – Роджер Мергатройд.

Австралиец кивнул, переваривая эту информацию, и спросил:

– Ты откедова?

Мергатройд не понял и подумал, что тот спрашивает: "Ты от кого?"

– Я от Мидлендского отделения, – ответил он.

Австралиец поднёс банку ко рту, отхлебнул, рыгнул и спросил:

– А это кто?

– Это Хиггинс, – сказал Мергатройд. – Из центрального.

Австралиец радостно ухмыльнулся и несколько раз моргнул, чтобы сфокусировать взгляд.

– Клёво, – сказал он. – Мергатройд от Мидлендского отделения и Хиггинс из центрального.

Тут австралийца заметил Пол Джонс, вышел из-за своей стойки, взял великана за локоть и повлёк его к выходу из холла.

– Ну-ну, мистер Фостер, не вернуться ли вам в бар, пока я устрою наших новых гостей…

Фостер последовал за менеджером, деликатно, но твердо увлекающим его прочь. Уходя, он дружески помахал рукой в сторону стойки и воскликнул:

– Ты молоток, Мергатройд!

Пол Джонс вернулся за стойку.

– Этот тип, – с ледяным негодованием заявила Эдна Мергатройд, – пьян в стельку.

– Но он же в отпуске, дорогая, – сказал Мергатройд.

– Это не оправдание, – отрезала миссис Мергатройд. – Кто он такой?

– Гарри Фостер из Перта, – сказал Пол Джонс.

– А выговор у него совсем не шотландский, – сказала миссис Мергатройд.

– Он из того Перта, который в Австралии, – пояснил Джонс. – Позвольте мне проводить вас в номер.

Стоя на балконе двухместного номера на втором этаже, Мергатройд с восхищением осматривал окрестности. Внизу узкая лужайка переходила в полосу сверкающего белого песка, по которому метались редкие тени от пальм, раскачиваемых свежим бризом. С дюжину соломенных зотников обещали более надёжную защиту от солнца. Тёплые воды лагуны, молочно-белые от взбаламученного песка, набегали на пляж. За полосой прибоя вода была прозрачно-зелёной, а еще дальше – синей. В пятистах ярдах за лагуной угадывался коралловый риф.

В сотне ярдов от берега загорелый юноша с соломенными волосами занимался виндсёрфингом. Балансируя на своей крошечной доске, он ловил порывы ветра, всем своим весом удерживал рвущийся из рук парус и с кажущейся лёгкостью скользил по воде. Двое коричневых ребятишек с чёрными волосами и глазами плескались на мелководье. Среднего возраста европеец с круглым животиком, в ластах и маске, вылезал на берег, стряхвая с себя воду.

– Боже ты мой, там столько рыб, глазам своим не верю, – крикнул он с южноафриканским акцентом сидевшей в тени женщине.

По правую руку от Мергатройда, возле главного корпуса, группа мужчин и женщин в пляжных накидках направлялась к бару при бассейне, чтобы насладиться ледяными напитками перед обедом.

– Может, пойдем искупаемся? – предложил Мергатройд.

– Мы бы уже давно пошли, если бы ты помогал мне распаковывать вещи, – ответила ему жена.

– Да оставь ты их. Нам всего и нужно, что плавки да купальник, а остальное разберём после обеда.

– Ну уж нет. Я не позволю тебе идти на обед нагишом, как туземец. Надень шорты и рубашку.

За два дня Мергатройд вошёл в ритм тропических каникул – насколько это было ему позволено. Он рано вставал – впрочем, как и обычно – только вместо привычного заоконного вида бетонных коробок здесь был Индийский океан. Усевшись на балконе, он любовался восходом, ловя миг, когда далеко за рифом тёмная спокойная вода вдруг начинала блестеть под лучами солнца, как зеркало. В семь часов он ходил плавать, оставляя Эдну Мергатройд валяться в постели в бигудях и жаловаться на непростительную задержку завтрака, который, к слову сказать, подавали исключительно быстро.

В тёплой воде он проводил около часа и однажды, удивляясь собственной смелости, отплыл от берега на целых двести ярдов. Пловцом он был неважным, но быстро учился. К счастью, жена не видела его подвига. Она была уверена, что лагуна кишит акулами и барракудами, и никто не смог бы убедить её, что риф служит непреодолимым препятствием для хищников, и лагуна так же безопасна, как бассейн.

Он завтракал у бассейна и по примеру других отдыхающих стал брать себе злаки с дыней, манго или пау-пау, пренебрегая вездесущей яичницей с беконом. Большинство мужчин в этот час ходило в плавках или пляжных шортах, а женщин – в легких хлопчатобумажных халатиках и накидках поверх купальников. Мергатройд всегда был облачён в плотные шорты и тенниску, привезенные с собой из Англии. Около десяти часов жена приходила к нему под "их" пляжный зонтик и начинала выдавать свою ежедневную порцию заказов на прохладительные напитки и требований намазать её кремом от солнца, хотя на солнце она почти не высовывалась.

Изредка, надёжно укрыв перманент под глухой шапочкой, она перемещала свою розовую тушу к бассейну с баром на маленьком тенистом островке в середине, медленно проплывала несколько метров и выбиралась обратно на сушу.

Хиггинс, предоставленный сам себе, быстро сдружился с компанией молодых англичан, и его почти не было видно. Он наслаждался жизнью и в лавке при гостинице прикупил себе широкополую соломенную шляпу – точно такая же была у Хемингуэя на какой-то фотографии. Он тоже целыми днями ходил в плавках, а к ужину облачался в пастельных тонов брюки и рубашку в стиле "сафари" с погонами и нагрудными карманами. После ужина он ходил в казино или в диско, и Мергатройд всё гадал, каково это.

К несчастью, Гарри Фостер не стал держать свои шутки при себе, и все южноафриканцы, австралийцы и британцы, составляющие большую часть отдыхающей публики, знали Мергатройда исключительно под кличкой "Мергатройд от Мидлендского отделения". Хиггинсу, как своему парню, удалось избавиться от "центрального". Мергатройд, таким образом, невольно прославился. Когда он в своих шортах и теннисных туфлях шел на террассу завтракать, многие улыбались ему и приветствовали: " Доброе утро, Мергатройд!"

Иногда он сталкивался с человеком, которому был обязан своим прозвищем. Гарри Фостер отдыхал на всю катушку и никогда не расставался с банкой пива. Всякий раз острослов-австралиец приветливо улыбался ему, поднимал свободную руку в приветственном жесте и изрекал:

– Мергатройд, ты молоток.

На третий день Мергатройд выбрался из моря после своего обычного утреннего заплыва, устроился под зонтиком, опершись спиной о столбик, и оглядел себя. Солнце уже встало, и делалось очень жарко, хотя времени было всего половина десятого. Несмотря на все предупреждения жены и принимаемые им меры, цветом его тело напоминало варёного рака. Он завидовал людям, которые за короткое время умудрялись приобрести здоровый загар. Он знал, что для этого нужно загорать постоянно, а не ходить бледным от одного отпуска до другого. Может быть, получится позагорать в следующий раз в Богноре. В прошлые три отпуска там они получили щедрую порцию дождя и пасмурного неба.

Из клетчатых плавок торчали тощие ноги, сплошь покрытые волосками, как ягоды крыжовника. Над ними нависал круглый животик и дряблая грудь. Его зад сплющился от многолетнего сидения за столом, а волосы поредели, но все зубы были свои, а очки он использовал лишь для чтения – по большей части, банковских отчетов и распечаток счетов.

Над водой раздался рокот мотора, и он увидел, как набирает скорость маленький быстроходный катер. За ним из воды потянулся шнур, а затем стал виден уцепившийся за него лыжник, дочерна загорелый молодой человек из их отеля. Он скользил на одной лыже, одна нога впереди другой, и, по мере того, как разгонялся катер, за ним вырастала стена пены. Рулевой заложил вираж, и лыжник, описав широкую дугу, пронесся совсем рядом с пляжем прямо напротив того места, где сидел Мергатройд. Мускулы напряжены, бёдра развернуты вслед катеру – он был подобен статуе. Когда катер вновь прибавил ходу, над лагуной разнёсся его торжествующий смех. Мергатройд любовался этим юношей и завидовал ему.

Он видел себя со стороны – рыхлый, полный пятидесятелетний коротышка, в плохой форме, несмотря на партии в теннис летними вечерами. До воскресенья оставалось только четыре дня – он сядет в самолёт, улетит и никогда больше сюда не вернётся. Наверное, он проведёт в Пондерс Энд ещё лет десять, а потом удалится на покой, поселившись, скорее всего, в Богноре.

Он посмотрел по сторонам и увидел идущую берегом девушку. Как человек воспитанный, он не должен был пялиться на неё, но удержаться не мог. Она шла босиком, держа спину очень прямо, с грацией, присущей всем островитянкам. Её кожа была тёмно-золотистой безо всяких кремов и лосьонов. На ней было белое хлопчатобумажное парео с алым узором, завязанное узлом под левой рукой. Оно едва прикрывало бёдра, и Мергатройд подумал, что, вероятно, под ним надето ещё что-нибудь. Тут порыв ветра натянул ткань, и под ней на мгновение обрисовалась крепкая молодая грудь и тонкая талия, а затем ветер стих, предоставив ткани вновь спадать свободно.

Как успел заметить Мергатройд, то была светлокожая креолка с большими чёрными глазами, высокими скулами и блестящими тёмными волосами, волнами ниспадающими по спине. Поравнявшись с ним, она обернулась и поприветствовала кого-то широкой улыбкой. Мергатройд был захвачен врасплох. Рядом никого не было, и он закрутил головой, пытаясь обнаружить, кому же предназначалась её улыбка. Но вокруг по-прежнему не было никого. Когда он повернулся обратно к морю, девушка вновь улыбнулась, и её зубы сверкнули на солнце. Он был уверен, что его не представляли этой девушке, а значит, она улыбалась ему просто так – ему, совершенно незнакомому человеку. Мергатройд снял свои тёмные очки и тоже улыбнулся.

– Доброе утро, – произнёс он.

– Bonjour, m’sieur[3], – откликнулась она и пошла дальше. Мергатройд смотрел ей вслед. Её тёмные волнистые волосы доходили до бёдер.

– Ну-ка, подбери слюни! – произнёс голос у него за спиной. Миссис Мергатройд стояла рядом и тоже рассматривала девушку.

– Вот ведь шлюха! – добавила она и полезла в тень.

Прошло минут десять. Мергатройд посмотрел на жену, углубившуюся в очередной исторический роман какой-то модной авторши – у неё был с собой большой запас этого добра. Уставившись в лагуну, он принялся размышлять, почему она так увлекается выдуманной романтикой, полностью отвергая её в реальной жизни. В их браке не было любви; с самого начала она заявила, что "эти вещи" ей неприятны, и лучше бы прекратить их раз и навсегда. Так они и прожили все двадцать лет – длинные периоды удушающей скуки, в которые скандалы изредка вносили некоторое разнообразие.

Однажды он случайно услышал, как в раздевалке теннисного клуба кто-то сказал про его жену, что ему "следовало давным-давно задать ей порку". Сначала он возмутился и уже полез было в раздевалку, чтобы осадить наглеца, но потом подумал, что тот, вероятно, прав. Беда в том, что он был не способен задать порку кому бы то ни было, да и вряд ли порка пошла бы его жене впрок. Даже в юности он был весьма робок и, хотя теперь он возглавлял отделение банка, в домашних делах робость перешла в полную пассивность и даже забитость. От всех этих мыслей он шумно вздохнул.

Эдна Мергатройд посмотрела на него поверх очков.

– Если тебя мучают газы, пойди прими таблетку, – сказала она.

Был вечер пятницы. Мергатройд стоял в холле и ждал, пока жена выйдет из дамской комнаты, когда к нему подошёл Хиггинс.

– Мне нужно поговорить с вами… наедине, – прошептал он краем губ. Подобная таинственность привлекла бы чьё угодно внимание.

– Хорошо, – сказал Мергатройд, – а здесь мы поговорить не можем?

– Нет! – проворчал Хиггинс и оглянулся по сторонам. – Ваша жена может появиться в любую минуту. Пошли со мной!

С деланно-беспечным видом он зашагал прочь, углубился в сад и встал за деревом, прислонившись к стволу. Мергатройд последовал за ним.

– В чём дело? – спросил он, догнав Хиггинса в зарослях. Тот бросил взгляд на ярко освещённый холл, чтобы убедиться, что за Мергатройдом не следует его прекрасная половина.

– Спортивная рыбалка, – произнёс он. – Вы когда-нибудь пробовали?

– Конечно же, нет, – сказал Мергатройд.

– Вот и я нет. Но мне очень хотелось бы попробовать, хоть разочек. Послушайте, там трое бизнесменов из Йоханнесбурга заказали на завтра лодку, а поездка у них сорвалась. Так что лодку сейчас можно нанять за полцены – депозит-то они уже внесли. Ну, что скажете? Давайте рискнём?

Мергатройд, не ожидавший ничего подобного, спросил:

– А почему вы не пригласите кого-нибудь из своей компании?

Хиггинс пожал плечами:

– Они все хотят провести последний день с подружками, а подружки ехать отказываются. Да ладно, Мергатройд, давайте попробуем!

– А во сколько это обойдётся? – спросил Мергатройд.

– Обычно они берут по сотне американских долларов с человека, – ответил Хиггинс, – но нам будет стоить по пятьдесят.

– Всего за несколько часов? Это же целых двадцать пять фунтов!

– Двадцать шесть фунтов семьдесят пять пенсов, – машинально поправил Хиггинс. Недаром же он был специалистом по валюте!

Мергатройд прикинул в уме. Такси в аэропорт плюс мелочь на дорогу до Пондерс Энд – в остатке как раз примерно наберётся нужная сумма. Миссис Мергатройд собиралась потратить эти деньги в дьюти-фри и на подарки для сестры в Богноре. Он покачал головой:

– Эдна никогда не согласится.

– Да вы ей не говорите!

– Не говорить ей? – сама мысль показалась ему дикой.

– Ну да, – настаивал Хиггинс. Он придвинулся поближе, и Мергатройд уловил запах пунша. – Просто возьмите да поезжайте. Конечно, она потом закатит вам скандал, но ведь она его и без того закатит – подумайте об этом! Мы, наверное, никогда уже сюда не приедем, не увидим больше Индийский океан. Решайтесь же!

– Ну, я даже не знаю…

– Ну же, приятель, одна-единственная зорька там, на лодке, в открытом море! Волосы вьются на ветру! Бонито, тунцы и меч-рыбы клюют, как сумасшедшие! Может, мы даже поймаем кого-нибудь – будет что вспомнить, когда вернёмся в Лондон!

Мергатройд вдруг замер – он вспомнил юношу на водных лыжах, как тот летел по лагуне.

– Я еду, – сказал он. – Когда отправляемся?

Он вынул свой бумажник, достал три дорожных чека по десять фунтов, оставив себе только два, поставил внизу подпись и протянул их Хиггинсу.

– Стартуем очень рано, – прошептал Хиггинс, забирая чеки. – Подъём в четыре. В полпятого нас заберёт машина. К пяти мы будем в бухте, отплываем без четверти шесть, чтобы к семи попасть туда, где водится рыба. Это лучшее время – на заре. С нами поедет аниматор из отеля, он всё знает. Встречаемся в холле в четыре тридцать.

Он вернулся в холл и направился к бару. Мергатройд последовал за ним, не переставая удивляться своему порыву, и столкнулся со своей супругой, раздражённой тем, что ее заставили ждать. Они отправились ужинать.

Этой ночью Мергатройд почти не спал. Хотя у него был при себе маленький будильник, он не осмелился завести его, опасаясь разбудить жену. Ещё больше он боялся, что проспит, и Хиггинс начнёт стучаться в его дверь в половине пятого утра. Несколько раз он начинал клевать носом, но тут же просыпался. Наконец, светящиеся стрелки часов подползли к четырём. За окном по-прежнему была непроницаемая тьма.

Он выбрался из постели и посмотрел на миссис Мергатройд. Как обычно, она лежала на спине и храпела. Бигуди её были надежно прижаты сеткой. Он тихонько положил пижаму на кровать и надел трусы. Захватив туфли, шорты и рубашку, он прокрался прочь из комнаты и закрыл за собой дверь. В тёмном коридоре он натянул остальную одежду и поёжился от неожиданного холода.

В холле его уже поджидал Хиггинс и сопровождающий, высокий худой южноафриканец по имени Андре Килиан; в отеле он отвечал за спортивные развлечения. Килиан посмотрел, как одет Мергатройд.

– До восхода на воде будет очень холодно, – сказал он, – а потом – чертовски жарко. Вы там сгорите, как головешка. У вас нет длинных брюк и ветровки?

– Я и не подумал, – отвечал Мергатройд. – Нет, нету.

Он ни за что бы не осмелился вернуться к себе в номер.

– У меня есть запасной, – сказал Килиан, протягивая ему пуловер. – Поехали.

Минут пятнадцать они ехали в темноте через поля мимо разбросанных там и тут хижин – иногда светящиеся окна указывали, что кое-кто тоже не спит в этот час. Потом они съехали с шоссе и подкатили к бухте Тру-До-Дус, или бухте Пресного Источника – так её, должно быть, некогда назвал неизвестный французский капитан, обнаруживший здесь источник питьевой воды.

Все дома в деревне были закрыты и погружены во тьму, но Мергатройду удалось различить в бухте силуэт пришвартованного катера и фигуры людей, что-то делавших на нем при свете факелов. Они подъехали к деревянной пристани, Килиан достал из бардачка термос с кофе и пустил его по кругу, ко всеобщему одобрению.

Южноафриканец выбрался из машины и по мосткам прошёл к катеру. До машины донеслись обрывки негромкого разговора на креольском французском. Интересно, почему в предрассветной темноте люди всегда говорят так тихо?

Десять минут спустя он вернулся. Теперь на востоке можно было различить бледную полосу и низко висящие перистые облака. Вода тоже светилась, и очертания пристани, судна и людей на нём обозначились яснее.

– Можем начинать грузиться, – сказал Килиан.

Из багажника своего "универсала" он извлёк ящик-холодильник с запасами пива и с помощью Хиггинса отнёс его к концу пристани. Мергатройду досталось нести пакеты с едой и ещё два термоса кофе.

Их катер не был одним из новомодных судов из стеклопластика – нет, это была солидная, основательная посудина с деревянным корпусом и фанерной палубой. В передней части палубы имелась небольшая каюта, сплошь забитая разнокалиберными снастями. По правому борту от каюты находились штурвал и приборная доска, а позади них – кресло на единственной длинной ноге. Над креслом был устроен навес. Остальная часть палубы была открыта; вдоль обоих бортов шли жёсткие скамьи. На корме было прочно закреплено вращающееся кресло, вроде офисного, но только оборудованное пристяжными ремнями, свисавшими по сторонам сиденья.

У заднего борта по углам были установлены два длинных стержня, подобные усикам осы. Мергатройд принял их было за удочки, но ему объяснили, что это стрелы для лески – они нужны, чтобы леска за бортом не путалась.

Капитанское кресло занимал пожилой мужчина. Он держал штурвал одной рукой и молча следил за последними приготовлениями. Килиан задвинул ящик с пивом под скамью и жестом пригласил всех рассаживаться. Юнга, совсем мальчик, отдал кормовой конец и забросил его на палубу. Деревенский парень, стоявший на мостках, проделал то же с носовым и оттолкнул катер от пристани. Старик запустил двигатели, и палуба под их ногами начала равномерно подрагивать. Катер медленно развернулся носом к лагуне.

Начало быстро светать – солнце подбиралось к горизонту, и на западе теперь тоже становилось светлее. Мергатройд ясно различал дома на берегу лагуны. Над крышами вились дымки – женщины варили утренний кофе. Через несколько минут пропали последние звёзды, небо окрасилось в голубой цвет и мерцаюшие лучи пронзили воду. Откуда-то вдруг всплыла раковина, сверкнула серебром и пропала. Поверхность воды была совершенно гладкой, её спокойствие нарушала лишь волна, протянувшаяся от носа катера к удалявшейся пристани. Мергатройд заглянул за борт и сумел различить очертания кораллов на глубине четырех саженей.

– Ну что же, – сказал Килиан, – давайте познакомимся. Это судно называется "Аван", что по-французски значит "Вперёд". Кораблик старый, но крепкий, как скала. С него в свое время поймали рыбу-другую. Капитана зовут месье Пасьен, а это его внук, Жан-Поль.

Старик повернулся к гостям и приветливо кивнул, но не произнёс ни слова. Он был одет в плотную блузу из синего холста и длинные брюки, из которых торчали босые ступни. Лицо его, тёмное и морщинистое, как грецкий орех, было увенчано потрёпанной соломенной шляпой. Глаза, всю жизнь всматривавшиеся в блестящую водяную гладь, были постоянно прищурены.

– Месье Пасьен рыбачит здесь с самого детства, вот уже по меньшей мере шестьдесят лет, – сказал Килиан. – Сколько точно, никто не помнит, даже он сам. Он знает всё про море и про то, как ловят рыбу.

Хиггинс вынул из сумки фотоаппарат и сказал:

– Я хотел бы поснимать.

– Подождите несколько минут, пока мы будем проплывать над рифом, – сказал Килиан.

Мергатройд смотрел на приближающийся риф. С балкона отеля тот выглядел мягким, как молочная пенка. Вблизи же было слышно, как грохочут волны, разбиваясь об острые, как нож, кораллы. Стена кораллов казалась сплошной.

Немного не доходя до линии прибоя, старик Пасьен круто переложил штурвал, и "Аван" развернулся бортом к рифу, ярдах в двадцати от него. И тут Мергатройд заметил проход. Между двух рифов оставался узкий канал, и через пять секунд они свернули в него, держа параллельно берегу, который теперь отстоял от них на полмили к востоку, а по обоим бортам бушевали волны. "Аван" трясло и качало.

Мергатройд посмотрел вниз. Волны теперь были со всех сторон, но, когда пена оседала, он видел в каких-нибудь десяти футах от себя ветви кораллов, с виду хрупкие и воздушные, но острые, как бритва. Одного прикосновения их достаточно, чтобы содрать с кожу с человека или обшивку с катера. Шкипер же, казалось, не смотрел вовсе. Одной рукой стиснув штурвал, а второй рукоятку газа, он устремил взгляд прямо перед собой, словно оттуда подавал сигналы ему одному видимый маяк. Время от времени он слегка доворчивал штурвал или добавлял ходу, и "Аван" уверенно обходил все препятствия. Мергатройд же успевал заметить опасность, только когда она оказывалась позади.

Шестьдесят секунд, которые занял проход через риф, казались бесконечными, а потом внезапно всё прекратилось. По правому борту ещё тянулся риф, но по левому была чистая вода. Они прошли. Капитан вновь тронул штурвал, и "Аван" устремился в открытое море. Тут же их закачала океанская зыбь. Мергатройд вдруг осознал, что со слабым желудком в море лучше не соваться, и всей душой понадеялся не осрамиться.

– Ну что, Мергатройд, видели вы эти чертовы кораллы? – произнёс Хиггинс.

Килиан усмехнулся:

– Это было нечто, не правда ли? Кофе будете?

– После такого мне лично нужно что-нибудь покрепче, – заявил Хиггинс.

– У нас все схвачено, – заверил его Килиан. – На борту есть коньяк. – И он скрутил крышку со второго термоса.

Тем временем юнга начал готовить снасти. Из каюты он вынес четыре прочных фибергласовых удилища. В длину каждое имело около восьми футов, и последние два фута – рукоять – были оклеены пробкой. К удилищам крепились здоровенные катушки, на которые были намотаны по восемьсот ярдов прочной нейлоновой лески. Латунные наконечники удилищ имели защёлки для крепления в отверстиях на борту судна – такое крепление не давало снастям запутаться. Юнга вставил удилища в отверстия и дополнительно закрепил их шнурами и растяжками.

Край солнечного диска показался над поверхностью океана, и его лучи скользнули по волнам. За несколько минут тёмная вода стала синей; по мере того, как солнце поднималось выше, она светлела и приобретала зеленоватый оттенок.

Мергатройд балансировал в такт качке, стараясь не пролить кофе, и с восторгом следил за приготовлениями юнги. Из большого короба для снастей тот извлёк куски стального троса разной длины – так называемые поводки – и набор наживок. Некоторые были в виде маленьких кальмаров из ярко-розовой или зеленой пластмассы, другие представляли собой пучки красных и белых петушиных перьев; имелись также металлические блёсны – в воде они кувыркаются и привлекают хищников. Были там и толстые, похожие на сигары, свинцовые грузила с прищепками для крепления к леске.

Мальчик по-креольски спросил деда о чём-то, и тот пробурчал ответ. Тогда мальчик выбрал двух кальмаров, блесну и пучок перьев. Каждая приманка с одной стороны была оснащена десятидюймовым стальным тросиком, а с другой – двойным или тройным крючком. Тросики приманок юнга прицепил к стальным поводкам, а те уже – к лескам удочек. На каждую леску он также навесил свинцовое грузило, которое на ходу будет удерживать наживку под водой. Килиан давал пояснения по поводу выбранных приманок:

– Эта блесна – на случай, если сюда вдруг заплывет барракуда, – сказал он. – На кальмаров и на перья можно подцепить бонито, дораду или даже крупного тунца.

Месье Пасьен внезапно изменил курс – они не поняли, зачем: горизонт был по-прежнему пуст. Лишь минуту спустя они заметили то, что он увидел сразу: у самого горизонта стая морских птиц кружила над водой и ныряла в волны. На таком расстоянии они казались не больше точек.

– Крачки, – сказал Килиан. – Им попался косяк мелкой рыбёшки, вот они и ныряют за ней.

– А нас интересует мелкая рыбёшка? – спросил Хиггинс.

– Нет, – отвечал Килиан, – но она привлечёт других рыб. Птицы указали нам мелочь, но за мелочью охотятся и бонито, и тунцы.

Капитан повернулся и кивнул мальчику, который принялся забрасывать приготовленные ранее удочки. Когда приманка начинала бешено крутиться на воде, он снимал катушку со стопора, позволяя ей свободно вращаться. Ходом судна наживки вместе с грузилами относило далеко за корму, так что они полностью пропадали из виду. Мальчик позволил лескам разматываться, пока не убедился, что приманки оказались по меньшей меря в ста футах позади. Тогда он вновь заблокировал катушки. Кончики удилищ слегка изогнулись и натянули леску. Далеко за кормой остались наживки и крючки, равномерно двигавшиеся за катером в толще зелёной воды, похожие в своем движении на быстро плывущих рыб.

На корме были две удочки, в левом углу и в правом. Две другие были вставлены в отверстия в бортах ближе к носу. Их лески были пропущены через большие зажимы, крепившиеся к выдвинутым за борт стрелам. Забросив наживку, мальчик защёлкнул зажимы на леске, и теперь стрелы удерживали лески внутренней и внешней пары удочек параллельно, на достаточном расстоянии друг от друга. Когда рыба клюнет, она выдернет леску из зажимов, и удилище развернется точно в сторону рыбы.

Кто-нибудь из вас уже бывал на рыбалке? – спросил Килиан. Мергатройд и Хиггинс отрицательно покачали головами. – Тогда лучше я вам сразу расскажу, что произойдёт, когда случится поклевка. А то будет поздно пускаться в объяснения. Ну-ка, поглядим.

Южноафриканец уселся в рабочее кресло и взял в руки одно из удилищ.

– Когда рыба попадается на крючок, она дёргает леску и срывает стопор катушки. При этом раздаётся пронзительный визг. Это сигнал. Тогда тот, чья очередь, занимает место в этом кресле. Жан-Поль или я передаём ему удилище. Понятно?

Оба англичанина кивнули.

– Вы берёте удилище и вставляете рукоять в это гнездо между ног. Затем нужно защёлкнуть вот этот зажим на кресле. Благодаря зажиму, даже если удочка выскользнет у вас из рук, мы её не потеряем, а со всем, что на ней навешано, стоит она недёшево. Теперь смотрите сюда…

Килиан указал на латунное колесо со спицами на боку катушки. Мергатройд и Хиггинс снова кивнули.

– Это фрикцион, – продолжал Килиан, – сейчас он установлен на минимальное усилие, пять фунтов или около того, так что, когда попадётся рыба, она начнёт стравливать леску. Катушка при этом будет крутиться так быстро, что её щелчки сольются в сплошное завывание. Когда вы усядетесь – постарайтесь делать это быстро, потому что, чем дольше вы промедлите, тем больше вам потом придется тянуть, – начинайте медленно вращать регулятор фрикциона от себя, вот так. Усилие на катушке возрастёт, и она перестанет крутиться. Теперь катер будет тащить рыбу за собой, и она больше не сможет стравливать леску. Вот тут начинайте её выбирать. Зажмите пробковую рукоять в левой руке и вращайте катушку. Если добыча попадётся серьёзная, беритесь за рукоятку обеими руками и тяните на себя, чтобы удилище встало вертикально. Потом положите правую руку на катушку, опускайте удилище вперёд – это ослабит натяжение – и тут же выбирайте. Так вам будет легче тащить. Повторяйте так, сколько понадобится: двумя руками на себя – наклон вперёд – леска ослабла – выбираем. В какой-то момент вы увидите за кормой свою добычу. Юнга зацепит ее багром и поднимет на борт.

– А что это за отметки на фрикционе и на щеке катушки? – спросил Хиггинс.

– Они обозначают максимально допустимую нагрузку, – ответил Килиан. – Эти лески выдерживают сто тридцать фунтов – если леска мокрая, отнимите десять процентов. Для полной гарантии маркировка сделана так, что, когда вот эти отметки оказываются напротив, леска будет стравливаться только под нагрузкой в сто фунтов. Ну, удерживать на крючке сто фунтов хоть сколько-нибудь долго, не говоря о том, чтобы выбирать с таким усилием, у вас вряд ли получится – вам буквально руки оторвет – так что не будем пока забивать себе этим голову.

– Но что будет, если клюнет крупная рыба? – настаивал Хиггинс.

– В этом случае, – сказал Килиан, – единственное средство – измотать её. То, что называется выводить. Она стравливает – вы выбираете, она плывёт прочь – вы тащите к себе, и так до тех пор, пока она не устанет и больше не сможет тянуть леску. Ну, если такой случай выпадет, тогда и разберёмся.

Пока он говорил, "Аван" подошел совсем близко к птичьей стае, преодолев за полчаса три мили. Месье Пасьен сбавил ход, и они медленно пошли по мелководью. Маленькие птички неустанно кружили в двадцати футах над водой, головы вниз, крылья расправлены и неподвижны. Как только им удавалось заметить внизу движение, они складывали крылья и, выставив вперёд клюв, камнем падали в воду. Мгновение спустя птица выныривала с бьющейся серебристой добычей в клюве; добыча тут же проглатывалась, и все начиналось сначала.

– Мергатройд, давайте определимся с очерёдностью, – сказал Хиггинс. – Кинем жребий.

Он достал из кармана маврикийскую рупию; они бросили монету, и Хиггинс выиграл. Через несколько секунд одно из внутренних удилищ выгнулось дугой и леска начала быстро разматываться. Вращающаяся катушка издала пронзительный вой.

– Моя! – воскликнул Хиггинс в восторге и прыгнул в кресло. Жан-Поль передал ему удилище: леска продолжала разматываться, но уже медленнее. Хиггинс вставил рукоять в гнездо, защёлкнул зажим и принялся вращать регулятор. Почти сразу катушка остановилась и конец удилища изогнулся. Левой рукой придерживая рукоять, правой Хиггинс начал сматывать катушку. Удилище изогнулось еще немного, но леска подавалась.

– Я её чувствую, как она сидит на крючке, – прохрипел Хиггинс. Он продолжал выбирать леску – та сматывалась без особого усилия – и Жан-Поль перегнулся через планширь. Забрав удочку, он втащил в лодку небольшую твердую серебристую рыбину.

– Бонито, фунта на четыре, – сказал Килиан.

Юнга вооружился плоскогубцами и извлек крючок из рыбьей челюсти. Мергатройд заметил, что брюшко у рыбы было белым, а по спине шли синие и чёрные полосы, как у скумбрии. Хиггинс выглядел разочарованным. Стая крачек осталась за кормой и пустилась в погоню за косяком сардин. Времени было слегка за восемь, и палуба начала прогреваться, но пока это было приятно. Месье Пасьен заставил "Аван" медленно описать круг, чтобы вернуться на мелководье – ныряющие крачки выдавали его расположение. Тем временем его внук забросил крючок с кальмаром обратно в воду для следующей попытки.

– Может, мы могли бы приготовить его на ужин, – сказал Хиггинс. Килиан покачал головой:

– Бонито годятся только для наживки, – сказал он. – Местные кладут их в суп, но на вкус они так себе.

Они сделали ещё один заход над банкой, и снова клюнуло. Мергатройд, весь дрожа от восторга, взял в руки удилище. Такое приключение он переживал первый и последний раз в своей жизни. Когда он взялся за пробковую рукоять, то ощутил биение рыбы на конце двухсотфутовой лески, как будто держал её в руках. Он медленно подал регулятор вперёд, леска затихла и остановилась; конец удилища развернулся в сторону моря. Крепко сжав левую руку, он принялся выбирать леску, и был удивлён, какое усилие потребовалось для этого.

Он напряг мускулы левой руки и методично продолжал вращать катушку правой. Она подавалась, но ему пришлось пустить в ход всю свою силу. Сопротивление на том конце лески поразило его. "Наверное, крупная рыба попалась, – подумал он. – Просто огромная". Он вдруг понял, что в этом весь смысл рыбалки. Ты никогда не знаешь, что за великан глубин попадётся тебе на крючок. И даже если одна добыча оказалась ерундой, вроде той кильки, что подцепил Хиггинс, следующая-то уж наверняка будет настоящим чудовищем. Он продолжал медленно вращать катушку, чувствуя, как от усилия грудь наливается тяжестью. Когда рыба оказалась в двадцати футах от лодки, она прекратила сопротивление, и остаток лески удалось выбрать почти без усилий. Ему показалось даже, что добыча сорвалась с крючка, но она была на месте. Он потянул в последний раз, подтаскивая рыбину к самой корме, и все было кончено. Жан-Поль поддел добычу багром и втащил ее на борт – это оказался еще один бонито, покрупнее, фунтов на десять.

– Здорово, правда? – воскликнул в восторге Хиггинс. Мергатройд кивнул и улыбнулся. Будет о чем рассказать, когда он вернётся в Пондерс Энд. У штурвала старик Пасьен выбрал новый курс к глубокой синей воде, показавшейся в нескольких милях от них.

Он проследил, чтобы внук вытащил крючок из пасти бонито, и пробурчал мальчику какой-то приказ. Тот отцепил тросик и наживку и убрал их в короб со снастями. Удилище он вставил обратно в гнездо; на конце лески болтался пустой стальной поводок. Затем он прошел вперед и взял штурвал. Его дед сказал что-то и указал рукой прямо по курсу. Мальчик кивнул.

– Эту удочку больше не используем? – спросил Хиггинс.

– У месье Пасьена есть идея получше, – ответил Килиан. – Положитесь на него. Он знает, что делает.

Старик легко взбежал по наклонной палубе к тому месту, где они стояли. Не говоря ни слова, он уселся у шпигата, скрестил ноги, взял того бонито, что поменьше, и стал готовить из него наживку. Мёртвая маленькая рыбина затвердела, как доска, концы её хвоста были полумесяцем загнуты вверх и вниз, пасть полуоткрыта, маленькие чёрные глазки смотрели в пустоту.

Из короба со снастями месье Пасьен извлёк здоровенный крюк с одним жалом, привязанный к стальному тросу в двадцать дюймов длиной, и двенадцатидюймовую острую стальную иглу, наподобие вязальной спицы. Он вставил спицу в анальное отверстие рыбины и проткнул её насквозь, так что окровавленный конец вышел из пасти. К другому концу спицы он прицепил тросик крюка и плоскогубцами протянул спицу дальше, так что тросик прошёл насквозь и свисал теперь из пасти бонито. Ножку крюка старик затолкал глубоко в брюхо рыбины, так что наружу торчала только острая изогнутая часть с зазубриной. Наконечник выступал чуть вниз и в сторону от хвоста; остриё было направлено вперёд, к голове. Затем он вытащил тросик до упора, так что тот натянулся.

Тут он достал иглу поменьше, вроде тех, которыми хозяйки штопают носки, и с ярд двойной хлопковой нити. Спинной и оба брюшных плавника бонито были сложены; старик продел нить через переднюю кость спинного плавника и затем пропустил её через спинную мышцу. Когда он натянул нить, плавник, при движении стабилизирующий рыбу в вертикальной плоскости, раскрылся, шипы его встали вертикально и перепонки расправились. То же самое он проделал с обоими брюшными плавниками и, наконец, мелкими аккуратными стежками зашил пасть.

Когда работа была закончена, бонито выглядел почти как живой. Три плавника выдавались в стороны – такое их положение не позволит рыбе вращаться и опрокидываться. Хвост послужит рулем при движении; зашитая пасть не возмутит воду и не наделает пузырьков. Лишь стальной тросик между сомкнутых губ да предательское остриё у хвоста выдавали, что это наживка. С помощью специальной муфты старый рыбак прикрепил тросик к стальному поводку на конце лески и забросил эту новую наживку в океан. Раза два бонито подпрыгнул на волнах, и свинцовая сигара утащила его вниз, в последний путь по океанским глубинам. Старик вытравил леску на целых двести футов, оставив бонито далеко позади других приманок, а затем застопорил катушку и вернулся в капитанское кресло. Между тем вода вокруг них сменила цвет с серо-голубого на яркий сине-зелёный.

Десять минут спустя у Хиггинса вновь клюнуло – на этот раз, на блесну. Ему пришлось тащить и выбирать леску добрых десять минут – тот, кто сидел на крючке, отчаянно боролся за свою свободу. Все были уверены, судя по весу и силе, что им попался приличных размеров тунец, но, когда добычу втащили на борт, это оказалась плоская узкая рыба в ярд длиной, с золотистой полосой на спинке и плавниках.

– Дорада, – сказал Килиан, – отличная работа, эти ребята всегда сражаются, как черти. И на вкус они превосходны. Попросим повара в "Сан-Жеране" приготовить её на ужин.

Хиггинс весь взмок, но был счастлив.

– Мне казалось, я целый грузовик тяну, – прохрипел он.

Юнга поправил наживку и забросил её обратно в воду.

Волнение теперь усилилось. Мергатройд держался за опору деревянного навеса, устроенного в передней части палубы для лучшего обзора. Большие волны перекатывались и раскачивали "Аван" гораздо сильнее, чем раньше. Со всех сторон вставали стены воды, чьи сияющие на солнце крутые бока скрывали ужасную силу. На целые мили вокруг виднелись пенные гребни и далеко на западе, у самого горизонта, размытые очертания острова Маврикий.

Волны накатывались с востока, одна за одной, словно плотные ряды солдат в зелёных мундирах, идущих в атаку на остров и раз за разом гибнущих под стенами рифа. Мергатройд поразился, что он не чувствует ни малейшей дурноты, хотя однажды его укачало на пароме из Дувра в Булонь. Но тот паром был большим судном, идущим через волны напролом; его пассажирам приходилось дышать машинным маслом, горелым жиром, фаст-фудом, перегаром из бара и тому подобными запахами. Маленький "Аван" не бросал вызов морю, он приноравливался к нему и тем побеждал.

Мергатройд смотрел на волны и чувствовал тот страх и трепет, что нередко охватывает людей на маленьких судёнышках. Судно может казаться гордым, величественным, шикарным, прочным, пока оно, предмет гордости своего богатого владельца, стоит в спокойных водах роскошной гавани в виду восхищённой толпы зевак. Но океан уравнивает его с каким-нибудь вонючим траулером, с любой ржавой посудиной – все они лишь груда железа и болтов, утлые скорлупки, пытающиеся противопоставить свои жалкие силёнки его невообразимой мощи, хрупкие игрушки на ладони великана. Даже в компании четверых мужчин Мергатройд остро чувствовал собственную незначительность, вызывающе малые размеры их посудины и одиночество, внушённое мощью океана. Лишь тем знакомо это чувство, кто путешествовал по морю, по небу, по великим снегам или великим пустыням. Все они огромны и безжалостны, но море ужасней всех, потому что оно живое.

Едва минуло девять, месье Пасьен пробормотал что-то, ни к кому не обращаясь:

– Ya quelque chose, – сказал он, – Nous suit[4].

– Что он сказал? – спросил Хиггинс.

– Он сказал, что там внизу что-то есть, – ответил Килиан, – кто-то нас преследует.

Хиггинс посмотрел на бурные волны вокруг. Не было видно ничего, кроме воды. Он спросил:

– Как, чёрт возьми, можно знать это?

Килиан пожал плечами:

– А как вы с одного взгляда на столбик цифр замечаете, что в нем что-то не так? Интуиция.

Старик убавил обороты двигателя, и "Аван" замедлил ход почти до полной остановки. Теперь они едва двигались, отчего болтанка, казалось, ещё усилилась. Рот Хиггинса наполнился слюной, и он несколько раз сглотнул. Было четверть десятого, когда одно из удилищ резко изогнулось и леска начала стравливаться не просто быстро – стремительно. Катушка взвыла, как футбольный свисток.

– Ваша очередь, – сказал Килиан Мергатройду и извлёк удилище из гнезда на борту, чтобы передать его на кресло. Мергатройд вышел из тени и занял свое место. Он защёлкнул зажим и твёрдо сжал левой рукой рукоять удилища. Катушка, здоровенное изделие фирмы "Пенн Сенатор" размером с пивной бочонок, продолжала стремительно раскручиваться. Он начал поворачивать регулятор фрикциона.

Нагрузка на руки возросла, удилище изогнулось, но леска продолжала стравливаться.

– Затягивайте сильнее, – сказал Килиан, – не то он всю катушку размотает.

Банковский служащий напряг бицепсы и ещё подтянул регулятор. Конец удилища изгибался всё дальше вниз, пока не оказался на уровне его глаз. Бег лески замедлился было, но тут же возобновился, как ни в чем не бывало. Килиан наклонился и посмотрел на регулятор. Отметки на дисках стояли почти напротив.

– Этот разбойник выдает восемьдесят фунтов, – сказал он, – придётся затянуть ещё.

У Мергатройда начала болеть рука, пальцы на рукояти одеревенели. Он довернул регулятор, и отметки оказались точно одна напротив другой.

– Всё, хватит, – сказал Килиан, – это значит – сто фунтов, предел. Возьмите удилище обеими руками и… держите.

Мергатройд с облегчением взялся за рукоять второй рукой, ухватился покрепче, упёр подошвы своих туфель в подставку, сдвинул ноги и откинулся назад. Ничего не изменилось. Рукоять удилища стояла вертикально, а кончик по-прежнему смотрел в море на уровне его глаз. И леска продолжала стравливаться – медленно, но верно. Остаток на катушке таял на глазах.

– О, господи! – сказал Килиан, – Ну и здоровяк. Он тянет сто фунтов, как салфетки из коробки. Держись, мужик!

От волнения его южноафриканский акцент усилился. Мергатройд плотнее сдвинул ноги, сжал пальцы, напряг кисти, предплечья и бицепсы, согнул спину, склонил голову и держался что было сил. Никогда раньше ему не приходилось противостоять усилию в сто фунтов. Наконец, три минуты спустя, катушка перестала вращаться. Кто бы ни был там, внизу, он только что стравил шестьсот ярдов лески.

– Вам лучше пристегнуться, – сказал Килиан. Он перекинул ремни сначала через одну руку Мергатройда, затем через вторую. Ещё два ремня он обернул вокруг груди и один, широкий, пропустил между бёдер. Все пять ремней он защёлкнул в центральный замок на уровне живота и туго затянул. Бёдрам стало полегче, но зато ремни сразу стали натирать плечи через хлопчатобумажную ткань тенниски. Тут Мергатройд впервые заметил, насколько усилился солнечный жар. Ничем не прикрытую кожу бёдер начало покалывать.

Старик Пасьен повернулся к ним, продолжая рулить одной рукой. Он с первого момента наблюдал за тем, как стравливалась леска. Внезапно он произнёс:

– Marlin.

– Вам повезло, – пояснил Килиан, – кажется, вы подцепили марлина.

– А это хорошо? – спросил побледневший Хиггинс.

– Это самый желанный приз для рыболова-спортсмена, – сказал Килиан. – Есть богачи, которые приезжают сюда год за годом, тратят кучу денег и не могут поймать марлина. Но он задаст вам жару – как никто за всю вашу жизнь.

Хотя леску больше не травило и рыба шла теперь за катером, сопротивление не ослабевало. Конец удилища по-прежнему указывал вертикально вниз. Рыба тянула с усилием от семидесяти до девяноста фунтов.

В полном молчании четыре пары глаз следили за Мергатройдом. Пять минут подряд он изо всех сил стискивал удилище, так что пот выступил на щеках и на лбу и стекал каплями на подбородок. Конец удилища начал медленно подниматься: рыба поплыла быстрее, чтобы уменьшить силу, разрывающую ей пасть. Килиан склонился к Мергатройду и принялся выдавать ему наставления, как инструктор пилоту-новичку перед первым полётом.

– Теперь выбирайте, – говорил он, – медленно и равномерно. Ослабьте фрикцион до восьмидесяти фунтов, чтобы было легче – вам легче, не ему! Когда он рванётся – а он рванётся – затяните обратно до ста. Не пытайтесь выбирать леску, пока он тянет – сломает удилище, как соломинку. Если он поплывёт к катеру, выбирайте, как будто за вами черти гонятся, не давайте ему ослабить леску, иначе он сорвётся.

Мергатройд делал всё, как ему говорили. Ему удалось выбрать пятьдесят ярдов, прежде чем рыба сделала рывок. Когда это случилось, удилище чуть не вылетело у него из рук. Мергатройд еле успел схватиться за рукоять второй рукой. Рыба утащила целых сто ярдов лески, прежде чем остановилась и вновь последовала за катером.

– Он уже размотал шестьсот пятьдесят ярдов, – сказал Килиан, – а у нас всего восемьсот.

– Так что же мне делать? – спросил Мергатройд сквозь зубы. Удилище ослабло, и он снова принялся выбирать леску.

– Молиться, – сказал Килиан. – Вы не сможете выбирать с нагрузкой больше ста фунтов. Так что если он размотает леску до конца, он оборвёт её, вот и всё.

– Становится жарко, – сказал Мергатройд.

Килиан бросил взгляд на его шорты и рубашку:

– Вы сейчас изжаритесь. Погодите минутку.

Он снял с себя брюки и одну за другой всунул ноги Мергатройда в штанины, а затем подтянул кверху, насколько смог. Хотя из-за узкого пояса до талии они не достали, икры и бёдра теперь были прикрыты. Мергатройду сразу полегчало. Из каюты Килиан принес запасной свитер с длинными рукавами, пропахший потом и рыбой.

– Я натяну его вам через голову, – сказал он Мергатройду, – но, чтобы надеть полностью, придётся отстегнуть ремни на несколько секунд. Молитесь, чтобы за эти секунды марлин не сделал рывок.

Им повезло. Килиан отстегнул оба плечевых ремня и натянул свитер Мергатройду на грудь, затем снова застегнул плечевые ремни. Рыба шла за катером; удилище было напряжено, но усилие оставалось небольшим. Когда свитер был надет, руки Мергатройда перестали болеть так сильно. Килиан повернулся – со своего кресла старик Пасьен протягивал ему свою широкополую соломенную шляпу. Килиан водрузил её Мергатройду на голову. Тень принесла облегчение глазам, но кожа лица уже сгорела и покраснела. Отражённые от воды лучи солнца жгутся сильнее прямых, и шляпа от них не защита.

Мергатройд использовал передышку, которую дал ему марлин, чтобы выбрать леску. Ему удалось отыграть сто ярдов, и каждый ярд отзывался болью в пальцах, сжимавших рукоятку катушки; на фрикционе оставалась нагрузка в сорок фунтов. Затем рыба опять сделала рывок. За тридцать секунд она стравила обратно все сто ярдов, несмотря на сопротивление в сто фунтов. Мергатройд скорчился в своём кресле и держался изо всех сил. Ремни натерли ему везде, где можно. Было десять часов.

В следующий час он начал понимать, что такое боль. Пальцы его одеревенели и горели огнём. Руки сводило от запястий до плеч. Бицепсы окаменели, плечи непрерывно ныли. Безжалостное солнце снова принялось жечь кожу, несмотря на брюки и свитер. За этот час ему три раза удавалось выиграть у рыбы по сто ярдов лески, и каждый раз рыба снова делала рывок и отматывала её обратно.

– Не думаю, что долго продержусь, – сказал он сквозь зубы.

Килиан стоял рядом с ним с открытой банкой холодного пива в руке. Его ноги были ничем не прикрыты, но кожа была тёмной от многолетнего пребывания на солнце и не сгорала.

– Держись, мужик. Это и есть настоящая борьба. У него сила, а у тебя – снасти и мозги. Битва на износ – кто кого.

Сразу после одиннадцати марлин в первый раз "встал на хвост". Мергатройд подтащил его на пятьсот ярдов. Катер на мгновение взлетел на гребень волны, и тут из стены зелёной воды за кормой появилась рыба. Мергатройд разинул рот от изумления. Длинное острое “копьё”, которым оканчвалась верхняя челюсть рыбы, смотрело в небо; короткая нижняя челюсть отвисла – пасть была широко распахнута. Спинной плавник, начинавшийся сразу позади глаз, был расправлен и стоял торчком, как петушиный гребень. Затем появилось блестящее массивное тело и, когда опала волна, из которой он выпрыгнул, марлин как бы застыл, стоя на своем похожем на полумесяц хвосте. Это длилось секунду, он смотрел на них поверх клочьев пены, а потом обрушился в набежавшую водяную стену и исчез, вернулся в своё холодное тёмное царство.

Старик Пасьен первым нарушил молчание:

– C’est l’Empereur[5], – сказал он. Килиан резко повернулся к нему:

– Vous êtes sûr[6]?

Старик лишь кивнул в ответ.

– Что он сказал? – спросил Хиггинс.

Взгляд Мергатройда был прикован к тому месту на поверхности океана, где исчезла рыба. Медленно, но верно он выбирал леску.

– Эта рыба – местная знаменитость, – сказал Килиан. – Если только это он – а на моей памяти старик ещё ни разу не ошибся – то это голубой марлин, по прикидкам, крупнее нынешнего мирового рекорда в тысячу сто фунтов, а это значит, что он стар и хитёр. Его называют Император, и среди рыбаков он – легенда.

– Но как можно отличить одну рыбу от другой? – спросил Хиггинс. – Они же все одинаковые.

– Этот попадался дважды, – сказал Килиан, – и дважды обрывал леску и уходил. Но во второй раз, у Ривьер-Нуар, он был уже совсем близко к лодке. Они видели первый крюк, торчащий у него из пасти. А в последнюю минуту он оборвал леску и утащил с собой и второй крюк. Оба раза, пока его вываживали, он по нескольку раз вставал на хвост, и его как следует рассмотрели. Кому-то даже удалось сделать его фото в воздухе, так что он всем хорошо известен. В пятистах ярдах я бы его не узнал, но у старика Пасьена глаз-алмаз.

К полудню Мергатройд выглядел старым и больным. Скорчившись в кресле, он замкнулся в собственном мире, полном боли и какой-то внутренней решимости, подобных которым он ещё не испытывал. Его ладони были мокры от сукровицы, сочившейся из стёртых волдырей, насквозь пропотевшие ремни врезались в сгоревшие на солнце плечи. Низко склонив голову, он выбирал леску.

Иногда выбирать было легко – казалось, рыба даёт себе передышку. Когда напряжение на леске спадало, облегчение было таким сладостным, что он позже не мог найти слов, чтобы его описать. Когда удилище выгибалось и его сведенные мышцы должны были вновь выдерживать напор рыбины, боль была сильнее, чем он когда-либо мог себе вообразить.

Сразу после полудня Килиан присел рядом с ним и предложил ему ещё пива:

– Послушай, мужик, ты совсем загибаешься. Это тянется уже три часа, а ты правда не в форме. Незачем надрываться. Если тебе нужна помощь, передышка, только скажи.

Мергатройд мотнул головой. Губы его слиплись от солнца и соленой воды.

– Моя рыба, – сказал он. – Отстаньте!

Битва продолжалась, и безжалостные лучи солнца обрушивались на палубу. Старик Пасьен восседал на своем высоком кресле, словно старый коричневый баклан. Дав самый малый ход, он правил одной рукой и, повернув голову, всматривался в кильватер в ожидании Императора. Жан-Поль давно убрал оставшиеся три удилища и теперь укрылся в тени навеса. Бонито никого больше не интересовали, а лишние удочки могли запутаться. Хиггинс в конце концов пал жертвой качки и теперь скорчился в жалком положении, головой в ведро, куда из его желудка перекочевали два пива и бутерброды, съеденные на обед. Килиан сидел напротив и приканчивал пятую бутылку холодного лагера. Время от времени они бросали взгляды в сторону вращающегося кресла, где скорчилась похожая на воронье пугало фигура в туземной шляпе, и слышали мерное "тики-тики-тик", когда катушка сматывалась, или отчаянное "з-з-зз-ззз", когда леска вытравливалась обратно.

Когда марлин вновь встал на хвост, он был уже в трехстах ярдах. На этот раз катер оказался в яме между волн, и тут Император взорвал поверхность воды, выпрыгнув прямо на них. Он взлетел по восходящей дуге, и вода потоками лилась с его спины. Траектория его полёта точно совпала с курсом катера, и леска внезапно полностью ослабла. Килиан вскочил на ноги:

– Выбирай! – заорал он. – Он сейчас выплюнет крючок!

Многострадальные пальцы Мергатройда заработали с бешеной скоростью, выбирая слабину. Он едва успел. Леска вновь натянулась, когда марлин ушёл под воду, и Мергатройд выиграл целых пятьдесят ярдов. И тут же снова потерял их. Там, в неподвижной тёмной глубине, куда не доставали ни волны, ни солнце, великий морской охотник с инстинктами, отточенными миллионами лет эволюции, развернулся прочь от своего врага, превозмог силу, тянущую за край его костяной челюсти, и нырнул.

Маленький банковский клерк вновь скрючился в своём кресле, сомкнул пальцы на мокрой пробковой рукояти и держался, чувствуя, как ремни, будто тонкие струны, впиваются в его плечи. Мокрая леска вытравливалась прямо на глазах, сажень за саженью. Пятьдесят ярдов было потеряно, а рыба продолжала нырять всё глубже.

– Ему придется повернуть, и он опять приблизится, – сказал Килиан из-за плеча Мергатройда, – и тут уж не зевай, выбирай.

Он наклонился и заглянул в кирпично-красное обожжённое лицо. Две слезы показались из полузакрытых глаз Мергатройда и скатились вниз по обвисшим щекам. Южноафриканец осторожно тронул его за плечо.

– Послушай, – сказал он, – ты больше не выдержишь. Давай я сяду на часок, а? А потом, в конце, когда он будет близко и готов сдаться, я снова передам его тебе.

Мергатройд смотрел, как леска замедляет свой бег. Он открыл рот, чтобы ответить; его губа лопнула, и кровь из глубокой трещины струйкой полилась на подбородок. Пробковая рукоять была скользкой от крови его ладоней.

– Моя рыба, – прохрипел он. – Моя рыба.

Килиан выпрямился.

– Ладно, “энгельсман”[7]. Твоя рыба.

Было два пополудни. Солнце лупило по корме "Авана", как молот по наковальне. Император прекратил нырять, и нагрузка упала до сорока фунтов. Мергатройд снова принялся выбирать леску.

Часом позже марлин выпрыгнул из воды в последний раз. Он был теперь в какой-то сотне ярдов. Килиан и юнга бросились к борту, чтобы видеть его прыжок. На две секунды он завис над пеной, мотая головой из стороны в сторону, как терьер, в попытке стряхнуть крючок, неумолимо подтягивающий его к врагам. Из края пасти свисал обрывок стального троса, блеснувший на солнце. Затем с оглушительным шлепком он рухнул в воду и скрылся.

– Это он, – благоговейно произнес Килиан, – это Император. В нем двенадцать сотен фунтов, ни унцией меньше, двадцать футов от носа до хвоста, а на полной скорости в сорок узлов он может пробить своим копьём десятидюймовую доску. Ну и зверюга!

Он окликнул Пасьена:

– Vous avez vu?[8]

Старик кивнул.

– Que pensez-vous? Il va venir vite?[9]

– Deux heures encore, – сказал старик. – Mais il est fatigué[10].

Килиан наклонился к Мергатройду и сказал:

– Старик говорит, он уже устал. Но он будет сражаться ещё часа два. Хочешь продолжать?

Мергатройд уставился в то место, где исчезла рыба. Его взгляд затуманился от изнеможения, всё тело пронзала жгучая боль. В его правом плече лопнула мышца, и муки, причиняемые ею, были невыносимы. Ему ещё не случалось доходить до предела сил, исчерпывать свою волю до последней капли, и он не знал, где этот предел. Он только кивнул. Леска была неподвижна, удилище изогнуто. Император тянул, но слабее ста фунтов. Банкир сидел на своем месте и продолжал борьбу.

Они сражались еще полтора часа, человек из Пондерс Энд и огромный марлин. Ещё четырежды рыба делала рывок и стравливала леску, но её броски с каждым разом делались короче: даже её первобытная мощь была подорвана стофунтовой нагрузкой фрикциона. Четырежды Мергатройд из последних сил подтягивал её обратно, и каждый раз ему удавалось выиграть по нескольку ярдов. От изнеможения он почти бредил. Мышцы икр и бёдер пульсировали, как готовые перегореть лампочки. Глаза всё чаще заволакивало пеленой. К половине пятого он сражался уже семь с половиной часов – такого нельзя требовать и от человека с куда лучшей подготовкой. В ближайшее время всё должно было решиться. Один из них неизбежно сломается.

Без двадцати пять леска ослабла. Мергатройд был захвачен врасплох, но тут же начал вращать катушку. Леска подавалась легче, чем раньше. Груз на ней ещё чувствовался, но груз неподвижный. Рывки прекратились. Килиан услышал мерное постукивание катушки, выступил из тени и вгляделся за корму:

– Он выходит! – воскликнул он. – Император выходит!

К вечеру море успокоилось. Пенные валы сменились тихой лёгкой зыбью. Жан-Поль и Хиггинс, которого уже не рвало, но ещё мутило, подошли посмотреть. Месье Пасьен заглушил двигатели и заблокировал штурвал, а затем слез со своего насеста и присоединился к ним. В молчании они всматривались в воду за кормой.

За леской к катеру, крутясь и колыхаясь, двигалась некая масса. Вот она разорвала зыбистую воду; на мгновение показался гребенчатый плавник, повернулся и исчез. За ним отвесно вверх высунулось длинное копьё и вновь скрылось под водой.

В двадцати ярдах они смогли рассмотреть огромную тушу Императора. Если только в его костях и мускулах не сохранилось остатка сил для последнего отчаянного рывка, ему уже не удастся обрести свободу. Он проиграл. Расстояние сократилось до двадцати футов, и стальной поводок упёрся в кончик удилища. Килиан надел толстую кожаную перчатку, взял поводок в руку и потянул. Никто не обращал внимания на Мергатройда, скрючившегося в своём кресле.

Первый раз за восемь часов он выпустил из рук удилище, и оно завалилось на транец. Медленно, с трудом он расстегнул свою упряжь, и ремни упали с него. Он перенёс вес тела на ноги и попытался встать, но его бёдра и икры слишком ослабли, и он рухнул на палубу рядом с мёртвой дорадой. Четверо его спутников разглядывали то, что плыло за кормой. Килиан медленно тянул рукой в перчатке за стальной поводок, а Жан-Поль запрыгнул на планширь и занёс большой багор высоко над головой.

– Нет!

Крик Мергатройда был похож на хриплое карканье.

Мальчик замер и оглянулся. Мергатройд стоял на четвереньках и высматривал что-то в коробе со снастями. Сверху лежала пара кусачек. Он взял их большим и указательным пальцем левой руки и вложил в похожую на фарш ладонь правой. Пальцы медленно сомкнулись на рукояти. Подтягиваясь второй рукой, он поднялся и перегнулся за корму.

Император был прямо под ним, полумёртвый от изнеможения. Огромное тело распростёрлось в воде за кормой, пасть была полуоткрыта. В углу пасти виднелся блестящий стальной крючок – память о предыдущей встрече с рыбаками; ещё один крюк, совершенно ржавый, свисал из нижней челюсти. От руки Килиана стальной трос тянулся к третьему крюку, их собственному, глубоко засевшему в хрящах верхней челюсти. Лишь самая головка крючка торчала наружу.

Набегающие волны плескались о сине-чёрное тело марлина. С расстояния в два фута на Мергатройда таращился крапчатый глаз размером с блюдце. Рыба была жива, но сил бороться у неё не осталось. Трос, протянувшийся к её пасти от руки Килиана, был натянут. Мергатройд медленно наклонился и поднёс правую руку к рыбьей пасти.

– Потом погладишь, – сказал Килиан. – Сначала поднимем его на борт.

Очень осторожно Мергатройд захватил лезвиями кусачек стальной трос в том месте, где к нему крепилась головка крючка. Затем нажал. Кровь брызнула из ладони и растворилась в солёной воде вокруг головы марлина. Он нажал ещё, и стальной тросик лопнул.

– Что вы делаете! Он же уйдёт! – закричал Хиггинс.

Император смотрел на Мергатройда; очередная волна перехлестнула через него. Он мотнул своей усталой старой головой и опустил длинный клюв в прохладную воду. Следующая волна перевернула его брюхом вниз, и он опустил голову ещё глубже. Далеко в стороне огромный полумесяц его хвоста устало поднялся и опустился; почувствовав опору, он плеснул два раза, увлекая тело вперёд и вниз. Хвост был последним, что они увидели: несмотря на усталость, он усердно работал, унося марлина домой, в холодную тьму.

– Ох, ни хера себе… – вырвалось у Килиана.

Мергатройд попытался выпрямиться, но кровь слишком сильно прилила к голове. Он вдруг увидел, как небо медленно закружилось и начало быстро темнеть. Палуба встала дыбом и ударила его сначала по коленям, а затем по лицу. Он потерял сознание. Солнце зависло на западе, над вершинами гор острова Маврикий.

Когда "Аван" пересёк, наконец, лагуну и вернулся к своему причалу, оно уже час, как закатилось. Мергатройд пришёл в себя. Пока они плыли, Килиан снял с него брюки и свитер, чтобы прохладный ветерок остудил обгорелое тело. Мергатройд осушил одну за другой три бутылки пива и уселся на скамью, согнувшись над ведром с очищающей солёной водой и погрузив в него руки. Он не заметил, как катер подошёл к деревянной пристани и Жан-Поль стремглав помчался в деревню.

Месье Пасьен заглушил двигатели и убедился, что швартовочные концы надёжно закреплены. Он сбросил на пирс большого бонито и дораду, затем убрал снасти и наживки. Килиан выволок на пристань ящик-холодильник и запрыгнул обратно:

– Пора ехать, – сказал он.

Мергатройд тяжело поднялся на ноги и с помощью Килиана спустился на пристань. Штанины его шорт свисали ниже колен, рубашка, тёмная от засохшего пота, болталась на теле, в туфлях хлюпало. На узкой пристани стояли в ряд жители деревни, и, чтобы миновать их, им пришлось идти друг за другом. Хиггинс шёл впереди.

Первым в ряду стоял месье Пасьен. Мергатройд хотел было пожать ему руку, но ладони болели слишком сильно. Он кивнул шкиперу и улыбнулся:

– Merci.

Старик, к которому уже вернулась его соломенная шляпа, стянул её с головы.

– Salut, maître[11], – сказал он в ответ.

Мергатройд медленно шел по пристани. Все жители деревни по очереди склоняли перед ним голову и говорили: “Salut, maître”. Они миновали пристань и вступили на усыпанную щебнем деревенскую улицу. Вокруг машины собралась толпа деревенских. Они тихо говорили: “Salut, salut, salut, maître”.

Хиггинс укладывал запасную одежду и пустые коробки из-под еды.

Килиан перевалил холодильный ящик через задний борт, захлопнул дверцу и подошёл к Мергатройду, поджидавшему его на заднем сиденьи.

– Что они говорят? – прошептал Мергатройд.

– Они тебя приветствуют, – сказал Килиан. – Они называют тебя Мастер-рыболов.

– Это из-за Императора?

– Он – настоящая легенда, это точно.

– Так это потому что я поймал Императора?

Килиан тихо рассмеялся:

– Нет, энгельсман. Это потому что ты его отпустил.

Они забрались в машину. На заднем сиденьи Мергатройд с наслаждением откинулся на подушки, пристроив горящие руки на коленях. Килиан сел за руль, а рядом с ним – Хиггинс.

– Смотрите-ка, Мергатройд, – сказал Хиггинс, – эти местные вас, похоже, крутым считают.

Мергатройд смотрел в окно и видел улыбающиеся коричневые лица и машущих руками детей.

– Перед тем, как вернуться в гостиницу, заедем-ка мы в больницу во Флаке, покажемся врачу, – сказал Килиан.

Молодой доктор-индиец попросил Мергатройда раздеться и озабоченно поцокал языком от того, что увидел. Ягодицы были в кровь стёрты от непрерывного ёрзанья по сиденью кресла. По плечам и спине, где в них врезались ремни, шли багровые полосы. От солнечных ожогов с предплечий, бёдер и икр слезла кожа. Ладони были похожи на куски мяса.

– О, господи! – сказал доктор. – Быстро тут не управиться.

– Давайте, я заеду за ним часа через два, – предложил Килиан.

– Не нужно, – сказал доктор. – Я сам довезу джентльмена до гостиницы, когда поеду домой. “Сен-Жеран” мне по пути.

В десять вечера дверь отеля "Сен-Жеран" распахнулась, и в освещенный холл вошел Мергатройд в сопровождении доктора. Один из гостей заметил его и бросился в ресторан, спеша оповестить всех сидевших там за поздним ужином. Из ресторана слух перекинулся в бар при бассейне. Загремели стулья и застучали поспешно бросаемые на стол приборы. Толпа отдыхающих повалила в холл, чтобы встретить Мергатройда, и застыла на полдороге.

Он являл собой странное зрелище. Его руки и ноги были густо намазаны подсохшей мазью от ожогов, похожей на слой белой, как мел, штукатурки. Обе кисти были туго запеленуты бинтами. Лицо было кирпично-красным и лоснилось от мази. Спутанные волосы обрамляли лицо, как нимб. Шорты цвета хаки по-прежнему свисали ниже колен. Он был похож на негатив фотографии. Он медленно пошел на толпу, которая расступилась перед ним.

– Отличная работа, старина! – сказал кто-то.

– Точно-точно! – подхватил второй голос.

О рукопожатиях не могло быть и речи. Кто-то хотел было похлопать его по плечу, но доктор жестом пресек эту попытку. Некоторые, державшие в руках стаканы, подняли их как бы для тоста. Мергатройд достиг подножия каменной лестницы, ведущей к номерам второго этажа, и начал подниматься по ней.

В эту минуту из паркмахерского салона появилась миссис Мергатройд, до которой долетел слух о возвращении супруга. В ней медленно накапливалась неистовая ярость с того самого момента, когда поздним утром она, удивлённая его отсутствием на привычном месте на пляже, двинулась на поиски и узнала, куда он отправился.

Лицо её тоже было красным, но не от ожогов, а от гнева. Она не успела закончить завивку, которую решила сделать на дорогу, и бигуди свисали с её волос в ряд, как батарея "Катюш".

– Мергатройд! – прогремела она. – Куда это ты пошёл?

Мергатройд, успевший добраться до середины лестницы, повернулся и посмотрел вниз на толпу и на свою супругу. Килиан позже рассказывал коллегам, что глаза его в этот момент были совершенно безумны. Толпа застыла в молчании.

– Ты только посмотри, на кого ты похож! – возмущённо продолжала Эдна Мергатройд.

Банковский служащий отколол такую штуку, какой не проделывал уже много лет. Он рявкнул:

– Тихо!

Рот Эдны Мергатройд раскрылася так же широко, как у давешней рыбы – с поправкой на масштаб, разумеется.

– Вот уже двадцать пять лет, Эдна, – спокойно сказал Мергатройд, – ты грозишь уйти от меня и уехать жить к сестре в Богнор. Ты будешь счастлива узнать, что я не собираюсь больше тебя удерживать. Я не полечу с тобой обратно завтра. Я остаюсь здесь, на острове.

Ошеломлённая толпа глядела на него во все глаза.

– Ты не будешь нуждаться, – сказал Мергатройд. – Я перепишу на тебя наш дом и все мои сбережения. Себе я возьму свои пенсионные накопления и обналичу свой чрезвычайно дорогой полис страхования жизни.

Гарри Фостер хлебнул из банки и рыгнул.

Хиггинс дрожащим голосом сказал:

– Но Мергатройд, старина, вы не можете уехать из Лондона. Вам будет не на что жить.

– Нет, могу, – возразил банковский менеджер. – Я принял решение и не отступлю от него. Я всё продумал сегодня в больнице, когда старик Пасьен пришел меня проведать. Мы с ним договорились. Он продаст мне свой катер, и остатка денег мне хватит на хижину на пляже. Он останется капитаном и сможет отправить внука в колледж. Я буду у него помощником, и за два года он научит меня премудростям моря и рыбалки. После этого я буду возить туристов и тем зарабатывать себе на жизнь.

Толпа отдыхающих продолжала глазеть на него в полном изумлении.

Молчание вновь нарушил Хиггинс:

– Но Мергатройд, старина, а как же банк? Как же Пондерс Энд?

– А как же я? – простонала Эдна Мергатройд.

Он тщательно обдумал каждый вопрос и наконец сказал:

– К чёрту банк. К чёрту Пондерс Энд. И к чёрту вас, мадам.

С этими словами он повернулся и преодолел оставшиеся несколько ступенек. За его спиной раздался гром аплодисментов. Когда он шёл по коридору к своей комнате, ему вслед донеслось проспиртованное напутствие:

– Ты молоток, Мергатройд!

Перевод: Данила Крылов, 2015

Примечания

1

Туалета нет, мадам (фр.)

2

Отель, десять минут (фр.)

3

Добрый день, месье (фр)

4

Там что-то есть. Идет за нами. (фр)

5

Это Император (фр)

6

Вы уверены? (фр)

7

Англичанин (африкаанс)

8

Вы видели? (фр)

9

Как думаете? Скоро он выйдет? (фр)

10

Еще два часа. Но он устал. (фр)

11

Приветствую, мастер (фр)

Content

Фредерик Форсайт
Император

Примечания