Джоуи Грасеффа

Элиты Эдема

JOEY GRACEFFA

ELITES OF EDEN

Copyright © 2017 by Joseph Graceffa

Cover design © Krzysztof Iwanski 2017

Author’s photo © Hope Kauffman

© А. Проходский, перевод на русский язык, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Эта книга посвящается всем тем, кто хочет изменить этот мир к лучшему. Тем, кто осознает, что каждое наше действие оставляет заметный след на планете и отражается на окружающей среде.

Надеюсь, что рассказанная мною история никогда не станет реальностью.

1

Мир расступается, когда появляемся мы, шагая длинными ногами, ясноглазые и ненасытные, словно стая волков. Мы неотразимы, и кому-то со стороны может показаться, что мы белые и пушистые, раз такие красивые. Но зубы у нас еще те.

Мы как солдаты до-катастрофной эпохи, когда люди еще воевали. Всякая мелочь покорно уступает нам дорогу. Большинство не может оторвать от нас глаз. И только самые дерзкие смеют не смотреть в нашу сторону. Непростительная ошибка не боготворить нас. Им это припомнят. И накажут.

Наши школьные юбки шелестят при каждом шаге. Дочери политиков и адвокатов, мы знаем, как склонить закон в свою сторону. В положении об одежде школы «Дубы» сказано лишь, что ученики должны носить изображения зеленых листьев и стебельков – символов нашей школы. Крепкий дуб, который поддерживает нежный стебель. Большинство учеников подчиняются безоговорочно: похожие друг на друга, как глупые клоны, они сливаются с окружающими. Но не мы.

У меня длинная юбка из ткани, которая не просто окрашена в цвет листвы, а состоит из отдельных элементов в форме дубовых листьев красных, желтых и оранжевых оттенков осени. Листья перекрывают друг друга, каскадом спадают к моим икрам; впрочем, есть несколько особых разрезов, которые приоткрывают ногу до бедра при малейшем движении. Я видела осенний дубовый лес в записи: деревья словно стихийный пожар, в котором краски цвета увядающего костра колышутся на ветру. При каждом шаге юбка шелестит, словно лес, которого мы никогда не видели и не увидим. Я ношу блузку цвета только что распустившегося весеннего листочка: бледно-желто-зеленые стебельки украшают ее на груди.

Перл[1] выглядит как бабочка, порхающая в лесу. Легкий намек на традиционный узор из листьев и стебельков, но ее платье сшито из переливающихся наночастиц, и стоит лучу света попасть на них, как они начинают играть разными оттенками синего, зеленого и серебристого. Ее колготки отливают серебром. Она была бы королевой танцпола в клубе «Тропический лес».

(Я прикусываю язык. Хорошо, что я только подумала об этом, а не сказала вслух. В последние несколько месяцев туда стали ходить ученики из «Калахари», и клуб «Тропический лес» утратил свою популярность.

Неудачники. Вот если бы Перл услышала такое сравнение…)

Наш внешний вид часто вызывает недовольство администрации школы, но они ничего не могут поделать с нами, потому что родители платят непомерно высокие ежегодные взносы за обучение. Иногда они взывают к нашим лучшим чувствам. Ха-ха! Удачи им. Черт возьми, как мы можем всерьез слушаться тех, кто называет себя «сестра» или «брат»? Ни у кого на всей планете нет ни братьев, ни сестер. Не понимаю, почему служители Храма употребляют эти слова. Они хотят, чтобы мы заскучали по старым добрым до-катастрофным временам? Временам, когда люди заводили по несколько детей – братьев и сестер, как полчища вирусов, захвативших и уничтоживших Землю? Представляете, каково тогда жилось? Мир старательно изживал людей. Тьфу.

Сегодня людей осталось не больше миллиона. По-моему, это в самый раз. Количество вполне достаточное, чтобы обеспечить рождаемость без кровосмешения. Достаточное, чтобы для меня всегда нашелся новый красавчик для свиданий. (Хотя, пожалуй, в «Дубах» среди двух сотен учеников есть только шесть действительно привлекательных и хотя бы чуточку заслуживающих внимания парней, а значит, в мире порядка 30 000 возможных красавчиков. Это по 7500 на каждую из нас, даже если не делиться. А мы обычно делимся.)

Но важнее другое: парой миллионов людей проще управлять. До Гибели Природы королевы и президенты справлялись с гораздо большим их количеством. Перл уверена, что она-то уж знает, как взять власть над каким-то миллионом людей. Она с легкостью правит в нашем пансионе «Дубы».

Она – школьный канцлер. Это официальная должность, избираемая большинством голосов. Но даже если бы ее не выбрали, она все равно заправляла бы всем.

Я – ее вице-канцлер. Это не избираемая должность. Я служу по ее прихоти. А в последнее время Перл очень прихотлива.

– Ярроу[2]! – шипит она, делая вид, будто шепчет, но ее голос без труда доносится до Коппер[3] и Линкс[4], идущих неподалеку. – Что за хрень у тебя в волосах?

Я смущенно касаюсь своей многослойной прически и чувствую, как сжались мои зубы, хотя уже через секунду заставляю себя улыбнуться:

– Тебе нравится?

Сегодня утром я дурачилась с кистью для волос, и по одной из прядей пустила ручеек воды. Забыла, что так было модно в прошлом году. Я хотела стереть его, но, видимо, была не в себе и совсем забыла об этом. В последнее время мне никак не удается выспаться. Загадочные сны.

– Нет, – ответила Перл, и я понадеялась, что на этом и закончим. Я потом верну своим волосам естественный цвет. Но Перл улыбается, и ямочки на ее щеках дают понять, что это скорее оскал.

И пытка начинается.

– Если брат Бёрч[5] и медуза Страшила заведут ребенка и ни разу его не приласкают, то он будет выглядеть так же, как сейчас твои волосы.

Перл самодовольно ухмыляется – должна признать, она сегодня в ударе. Но все же брат Бёрч всегда просит нас относиться к Страшилам с уважением. Да, они не похожи на нас, но они чувствуют свое призвание и следуют за ним, подобно служителям Храма. Стоит ли так издеваться над ними?

Коппер и Линкс умом не отличаются, а туда же.

– Ты выглядишь как бродяжка из внешнего мира, которая под синтмескалином свалилась в упаковку супа из сине-зеленых водорослей, – со смешком говорит Коппер.

– И ты такой нищеброд, что слопала все водоросли, оставив последнюю прядь своему дружку, – радостно подхватывает Линкс.

– А дружок-то у тебя рябой.

– Он даже не сможет прочитать расписание автолупов.

Я улыбаюсь. Сейчас они просто дурачатся, и моя воинственность исчезает. Мы все время так дразним друг друга. И да, иногда это задевает. Но это не всерьез. Я смеюсь вместе с ними.

Пока Перл не говорит:

– Твой дружок – это второй ребенок.

Я замираю как вкопанная. Перебор. Это означает какого-то изгоя, отверженного. Кого-то, кто не должен существовать. Но это одно из тех словечек, которыми мы обзываем друг друга. Например, «бомжиха». На самом деле мы ничего плохого не имеем в виду – так, еще одно дурашливое оскорбление. Я тоже однажды назвала так Перл. Это было на второй неделе моей учебы в «Дубах». Тогда она так изумилась моей смелости, что я стала ее правой рукой, к недовольству Коппер и Линкс. Они пробовали потом тоже называть ее вторым ребенком, но не преуспели. Я была первой – то ли достаточно смелой, то ли безрассудной, – кто так ее назвал, а Перл любит все новое.

Так что это пустяк, совершеннейший пустяк. Но почему тогда мне кажется, что внутри у меня словно узлом все связали? Почему кажется, что поперек горла встал ком?

– Что с тобой сегодня? – спрашивает Перл. Она уходит, прежде чем я успеваю ответить, и приходится взять себя в руки, чтобы пойти за ней. Другие девочки уже пытаются в прямом и переносном смысле занять мое место. Мне нужно во что бы то ни стало снова оказаться рядом с Перл.

Хотя я в «Дубах» совсем недавно, моя жизнь в прошлой школе уже представляется как в тумане. Я училась в «Пещерах», одной из трех или четырех престижных школ, которые посещают отпрыски элиты Эдема. В тот момент когда я сменила черную форму «Пещер» на наряд с рисунком листьев и стебельков, я поняла, что именно сейчас начинается настоящая жизнь. Словно прошлое было чем-то бессмысленным.

В ту первую ночь, когда Перл просунула голову в дверь моей личной комнаты (ее серебристые волосы доходили почти до талии), она спросила:

– Кто ты такая, черт возьми? Хотя забудь. Кто твои родители, черт возьми?

Затем она подмигнула мне, потому что всех учеников, конечно же, предупредили, чтобы они не спрашивали меня об этом. Моя мама занимается какими-то шпионскими штучками в правительстве, о чем никому не позволено говорить. Это секрет секретов. Я не хожу домой, чтобы с ней повидаться, мне приходится ездить в Центр. Она и есть тот самый секрет секретов. Я отправляюсь туда раз в неделю, по пятницам, сразу после уроков, и остаюсь там до субботнего утра. А ведь это самое подходящее время, чтобы по полной отрываться с друзьями, но – семья есть семья, верно?

Той ночью, когда я приехала в «Дубы», Перл позвала меня к себе, и мы вместе с Коппер и Линкс набрались пряным аквавитовым коктейлем. Мне хочется думать, что ее впечатлила моя незаурядная личность, но уверена, что в первую ночь она позвала меня, потому что знала про мою маму. Не страшно. Ведь окажись я занудой, она бы, конечно, изредка обращала на меня внимание, но подругами бы мы не стали. А быть подругой Перл – это самое невероятное, что когда-либо случалось со мной. С ней я оживаю, чувствую себя свободной, неистовой.

Почти всегда.

Через пару лет мы вполне сможем возглавить Эдем, ну а пока мы подневольные ученики. Наш волчий гонор отступает, сногсшибательная спесь сходит на нет, когда появляется высокий худощавый директор – брат Бёрч в рясе цвета зеленой листвы. И тогда нам хочется слиться с остальными учениками: мы же знаем правила игры.

– Доброе утро, брат Бёрч, – говорит Перл, улыбаясь ему ясной, как солнечный луч, улыбкой.

Мы мямлим то же самое.

– Доброе утро, девочки, и пусть благодать Земли снизойдет на вас.

Он доброжелательно кивает. Несмотря на то, что он возглавляет Храм Эдема – самую могущественную религию мира, – а кроме этого еще и директорствует в нашей школе, он носит непритязательную рясу, приличествующую людям низшего сана, и называет себя братом. Как будто он был рукоположен неделю назад. Он не очень старый, учитывая его сан, ему около сорока. Но, тем не менее, он сирота, выросший в храме. Черные волосы чуть длиннее, чем нужно, неряшливы, словно он причесывается руками, зато бородка ухожена и слегка умащена. Она пахнет, как… Я задумываюсь. Резкий и освежающий аромат, почти медицинский. До боли знакомый, но откуда бы. Мне хочется прижаться к брату Бёрчу каждый раз, когда мы встречаемся с ним. Конечно, я сдерживаюсь.

Он кажется таким простым, добрым человеком. Но мне известно, что он посвящен в глубочайшую Тайну. При нем мне становится не по себе, хотя я не могу сказать почему.

– Как дела на новом месте, Ярроу? Освоилась? – спрашивает он.

Напряжение спадает, потому что мой ответ искренен и очевиден.

– Мне здесь нравится, – говорю я. – Ученики просто потрясающие, и у меня появилось столько новых друзей.

Точнее, трое друзей, двое из которых хотят занять мое место. Впрочем, многие ученики относятся ко мне хорошо. Это ведь то же самое, что быть друзьями, правда? У кого хватит времени больше чем на пару друзей?

– А как учеба? – Брат Бёрч слегка изгибает бровь.

– Ну, вполне, – мои щеки краснеют.

– Сестра Маргарита говорит, что ты рисуешь в конспектах по экоистории. Жуткие каракули, как она выразилась. – Он улыбается и соединяет кончики пальцев. – Нам стоит быть усерднее, не так ли?

Я безмолвно киваю, и он изображает знак семени между своей и моей грудью – сжатый кулак, который разжимается, словно его пальцы – это прорастающее семя. Как и полагается, я склоняю голову, и он касается моей макушки двумя пальцами благословения.

– Я слежу за тобой с особым интересом, Ярроу, – говорит он.

Девочкам удалось не захихикать, пока мы не вошли в класс, где он не сможет нас услышать.

– Что за хрень, Ярроу? – спрашивает Коппер. – Особым интересом?

– Ууу, – выпаливает Линкс, – Ярроу втюрилась в брата Бёрча?

Втюрилась? Фу. Как можно втюриться в парня старше меня в три раза, к тому же священника? Ну, он вполне себе ничего, и есть что-то такое в его глазах, особенная ясность, пробивающаяся даже сквозь ровные линзы-импланты, которые носят все жители Эдема. Но он определенно не мой типаж. Мой типаж более…

Если задуматься, что я вообще знаю про свой типаж? Я пытаюсь нарисовать моего идеального парня, но представляются лишь неясные очертания. Сначала вдалеке появляется высокая стройная фигура, а затем призрачная фигура увеличивается, широкая грудь, потом еще ближе…

Я встряхиваю головой и заставляю себя рассмеяться вместе с ними. Опять. Похоже, сегодня я постоянный объект для насмешек. У меня лицо сводит от необходимости так часто улыбаться в ответ на шутки на мой счет.

Чтобы мне стало лучше, нужно, чтобы кому-то стало хуже.

А вот и отличная цель – Хоук[6]. Он один из самых популярных парней в «Дубах»… и самый богатый. Он – реальная власть, мужской вариант Перл. Его не так-то просто вывести из себя… если бы не один маленький нюанс.

Несчастный придурок решил, что он влюблен в меня.

Для начала я буду нежной. Если ты все время жесток, то жестокость слабеет. Нужно сдобрить ее лаской, преданностью, отзывчивостью. Самое главное, отзывчивостью. Как ты можешь уязвить кого-то, если до конца не прочувствуешь его? У меня неплохо получается читать других людей. Перл говорит, что я изучаю их, пристально слежу за ними, словно каждый новый человек – это новый вид, который я открываю при встрече.

Иногда мне кажется, что я понимаю других лучше, чем саму себя.

Хоук уже в своей скорлупе, ждет начала урока. Скорлупа – это оболочка виртуальной реальности, обволакивающая каждого ученика и позволяющая нам полностью погрузиться в образовательный процесс. Его рука нежно поглаживает пульт управления интерфейсом инфоблока, забавляясь с сенсорными функциями, которые есть в его распоряжении. Движения настолько чувственные, что я невольно представляю, как эта темнокожая рука ласкает что-то живое. Мою кожу. Нет, Ярроу, не вздумай привязываться и нежничать. Это слова Перл, которые я слышу в голове. Любовь делает людей слабыми. Любовь – это то, что другие испытывают к тебе. Сдашься ей – и потеряешь свою власть. Ты станешь рабыней, вроде тех сельских работяг из внешнего мира, которые обречены вкалывать на заводе до конца своих дней.

Поэтому я не буду представлять, как Хоук касается моей обнаженной плоти. Наоборот, я представлю, что он гладит что-то более экзотическое и непривычное: кошку. Более двухсот лет никто не видел кошек. Никто не видел никаких других животных, кроме человека. Но у нас сохранились видеозаписи. Я видела, как тысячи антилоп неслись по равнине, кидались в реку, где их хватали крокодилы. Я видела, как изящные колибри заигрывали с цветами и как гибкие змеи обвивались вокруг деревьев. Холодные и мертвые байты хранят тот мир внутри инфоблоков.

Мир, которого нет. Пройдут столетия, прежде чем Земля восстановится в полной мере, чтобы человек смог выжить вне пределов Эдема. В нынешнее время есть только люди и технологии и еще несколько выносливых видов водорослей, грибков и бактерий, которые обеспечивают нас едой.

– Мяу, – говорю я и, прищуриваясь, проскальзываю в скорлупу, устраиваясь рядом с Хоуком. Она рассчитана на одного, и нам внутри довольно тесно. Похоже, он не возражает. Осенние листья, которые украшают верхнюю часть моей юбки, достаточно откровенно демонстрируют мою ногу. Он смотрит… а потом переводит взгляд на мое лицо. Мамочка хорошо его воспитала.

– Привет, Ярроу, – говорит он, пододвигаясь, чтобы освободить мне больше места. – Понравились цветы, которые я прислал тебе в комнату?

Конечно же, это были не настоящие цветы, а милая охапка лилий из синтетического шелка.

– Цветы? – я распахиваю глаза, слегка запрокинув голову. Насколько плохой мне быть? Сказать ему, что я не получила или…

– Ах, эти, – говорю я, притворяясь, что долго припоминала. – Я нашла какую-то солому возле комнаты. Я решила, что уборщица забыла выбросить мусор. – Я хихикаю, очаровательно склоняя голову набок. – Боюсь, я сказала брату Бёрчу, что Жасмин стоит немедленно уволить.

Черт! Я снова прокололась. Откуда мне знать, как зовут уборщицу? Она настолько ниже нас. Перл никогда бы не простила мне, если бы узнала. Я часто совершаю позорные проступки вроде этого. Я бы ей сказала, что во всем виновата мама: она приучила меня обращать внимание на мелкие детали. После такого Перл наверняка взглянула бы на меня почти презрительно. Как будто знать имя уборщицы – это как знать имя кучки отбросов. Смехотворно и немыслимо.

Но Хоук даже не обратил на это внимания. Было видно, как он нахмурился, когда я плохо отозвалась о его подарке, однако он слишком хорошо воспитан, чтобы ответить. Ярость не свойственна высшим классам, говорит Перл. Мы мстим.

Первый удар нанесен, теперь чуток нежности. Ударь… замри… поцелуй… а потом жми до конца. Так ты действительно сделаешь больно. Не давая ему опомниться, я тянусь к нему и целую в щеку. Вернее, пытаюсь поцеловать в щеку. У него хорошая реакция, он быстро поворачивает голову, и мои губы соприкасаются с кончиками его губ. Я борюсь с желанием отпрянуть в смущении. Не хочу целоваться с ним всерьез. Я хочу, чтобы он любил меня. Я хочу, чтобы все любили меня. Я хочу владеть ими. Я хочу, чтобы меня окружали преданные люди, которые никогда меня не бросят.

Впрочем, легким поцелуем я добиваюсь нужного эффекта. Его лицо расслабилось, и он улыбается. Я прощена.

– Ничего страшного, – говорит он. – Я отправлю тебе другие. Куда лучше.

Я сказала ему почти правду. Цветы я получила, но, как только я их увидела, я отдала их Жасмин, чтобы та выбросила их, забрала в свое, без сомнения, убогое маленькое жилище, да что угодно. Один их вид был мне противен.

Он вытягивается напротив меня в тесном помещении скорлупы.

– Ждешь сегодняшнего Праздника снега?

Я пожала плечами:

– Только для того, чтобы надеть новое платье.

В моей жизни было шестнадцать снежных дней, и, должно быть, они были совершенно унылыми, потому что я с трудом могу что-нибудь о них вспомнить. Только смутные отрывочные воспоминания о танцах, банкетах, веселье. Единственное, что хорошо запомнилось, – это лоскут неба, где звезды, казалось, приумножились от того, что появились снежинки, которые ровно на одну ночь запорошили небеса. Где же была я на этом Празднике снега?

– Мне он тоже кажется глупым, – говорит Хоук, уловив безразличие в моем голосе и понимая его по-своему. Стоит кому-то втрескаться в тебя, как они начинают соглашаться с каждым твоим словом. – В смысле, здесь нет естественных осадков, и мы должны беречь воду, и зачем тогда Экопан планирует одну снежную ночь каждый год?

– И один день дождя спустя полгода, – напоминаю я.

Снег всегда идет ночью. А дождь днем. Помню, как на один Праздник дождя я оказалась где-то высоко, совершенно беззащитная. Когда дневное небо затянуло искусственными облаками, я, в лихорадочном упоении запрокинув голову, старалась поймать языком тугие капли.

– По-моему, Экопан делает это для того, чтобы мы почувствовали себя ближе к природе, – продолжает Хоук. – Я серьезно, вот, смотри. – Он нажимает кнопки на панели управления своей скорлупы, и внезапно нас окружает панорама одного из Праздников снега прошлых лет. Должно быть, это было еще до моего рождения. Все наряды выглядят старомодно, блеклой расцветки, без изысков, грубо спадают свободными складками. Такую одежду наверняка носили наши бабушки и дедушки.

Скорлупа спроектирована так, чтобы дать ученикам ощущение полного погружения. На самом деле непонятно, зачем нам вообще нужны учителя. Они могли бы просто загружать уроки в наши скорлупы и отдыхать до конца дня. Температура внутри скорлупы падает, и, несмотря на пение и ликование толпы, которая выглядит такой живой, все воспринимается как-то приглушенно. Я там, среди людей, но в то же время как будто на расстоянии от них. На самом деле я все чувствую, хотя умом понимаю, что это лишь иллюзия. Вот престарелая женщина поднимает на руках ребенка вверх так, чтобы он смог своей пухлой ручкой поймать снежинку. От такого зрелища я не могу сдержать улыбку. Хоук жмет другую кнопку, и мы переносимся к замерзшему только на одну ночь искусственному пруду. Парочки скользят по его поверхности. Скорлупа набрасывает капюшон виртуальной реальности мне на голову, и кажется, что я скольжу вместе с ними.

Я почти не дышу, когда Хоук выключает прибор. Скорлупа восстановила нормальную температуру и снова стала просто машиной: наваждение исчезло. Но мои щеки еще пылают румянцем от недавнего холода.

Я пытаюсь стряхнуть неожиданное ощущение приятного возбуждения. Я хотела, чтобы мне стало лучше, сделав кому-то хуже. А вместо этого человек, которого я хотела обидеть ради забавы, ради власти, ради тренировки, заставил меня почувствовать себя живой. Я бы даже сказала – счастливой.

Почему это чувство кажется мне новым? Разве я не всегда счастлива? Какие у меня причины, чтобы не быть счастливой? У меня есть все.

Я чувствую странную неуверенность, и от этого раздражаюсь. Поэтому, когда Хоук склоняется ко мне и приглашает на первый танец на школьном Празднике снега, я надменно поднимаю подбородок и говорю:

– Я не собираюсь присоединяться к этим глупым детишкам. У меня и моих друзей другие планы.

На самом деле у нас не было никаких других планов, и я знала, что мы пойдем, ведь мы задолго до Праздника придумали себе наряды. Но в конце занятий Перл проскользнула ко мне.

– Ты слышала, что во внешнем круге проведут конкурс на звание короля и королевы Праздника снега? Победитель получит деньги и возможность провести праздничную ночь в самом престижном внутреннем круге.

Я что-то слышала об этом.

– Попытка поднять моральный дух низших классов, так? – спрашиваю без особого интереса.

– Вот именно, – отвечает она. – И как ты думаешь, что они будут делать с этим моральным духом? Начнут конструктивно мыслить? Захотят чего-то выше своего понимания? – она едко смеется. – Ничего хорошего не стоит ждать, если работягам из внешнего круга будет позволено надеяться на что-то вроде… да на что угодно сверх того, что им положено. Зачем пускать их в наши круги, даже на ночь? Потом они захотят, чтобы их дети ходили в «Дубы»!

– Ты абсолютно права, Перл, – говорю я неуверенно. Перл такие вещи волнуют больше, чем меня. Впрочем, возможно, у нее есть на то основания. – Но что мы можем с этим поделать. Если власти решили допустить это, то…

Она останавливает меня взглядом.

– Ну что ты, моя милая. Я сама стану властью.

Последним уроком в тот день был утомительный час управления Землей. Один из братьев дремлет, пока наши скорлупы рассказывают нам о тонкостях геологии. Рассказ начинается с чего-то, что называется бурением. Это когда люди, которым мало было ущерба, нанесенного земной коре, начали копошиться еще и внутри планеты. Впрочем, далеко с этим вопросом мы не продвинулись: с колокольной башни раздался сигнал окончания школьного дня. Мы выбрались из наших скорлуп быстрее, чем брат успел проснуться и закричать:

– Завтра мы продолжим!

Я люблю нашу колокольную башню, возвышающуюся над кампусом, величие и перезвон ее огромных колоколов. Они сопровождают весь наш распорядок дня, как бы напоминая населению внутренних кругов, что именно мы здесь самые главные. Наши побудка и учеба, игра и сон – вот что имеет значение, а не вы. Что с того, что вам хочется поспать подольше? Если колокол звонит в 6 часов утра, чтобы разбудить учеников «Дубов», то пора просыпаться всем.

Отзвуки колоколов все еще дрожат в воздухе над элитной территорией Эдема, самым его сердцем, пока мы бежим к нашим общежитиям. Они состоят из двух-трех спален с общей комнатой для отдыха посередине. До моего появления в «Дубах» Перл была единственной ученицей, проживавшей в отдельной квартире, которую она добыла, безусловно, благодаря своим махинациям и деньгам ее родителей. Когда я прибыла в «Дубы» в середине семестра, то свободных комнат уже не было, поэтому для меня переоборудовали одну из запасных учительских квартир, которая находилась с противоположной стороны кампуса. Она располагалась ближе к надзирателям, зато там у меня огромная спальня, личная ванная и даже небольшая гостиная – предмет зависти других учеников. Особенно Перл. Она не упускает случая напомнить руководству, как одиноко я себя чувствую вдали от сверстников, поэтому я уверена, что как только освободится комната, меня выселят. Ну а пока я имею над Перл пусть небольшое, но все-таки превосходство.

Перл хватает меня за руку и тащит за собой с несвойственным ей волнением. Предполагается, что мы должны быть выше любого проявления чувств.

Обычно мы встречаемся в ее комнате. Но сегодня она ведет нас в мою. Не нравится мне это. Перл любит вмешиваться во все, быть в центре внимания, выделяться на фоне других. И если сейчас она обращает на меня такое внимание, то у нее явно есть на то причина.

– Сегодня вечером отправляемся на прогулку! – сообщает она всем и объясняет, что хочет украсть у какой-то девчонки из внешнего круга титул Снежной королевы, который – по ее мнению – та не заслуживает.

2

Казалось бы, ничего особенного, но тем не менее. В «Дубах» очень строго регулируют отлучки с территории кампуса. Это пансион, что по-своему абсолютно глупо, потому что все ученики принадлежат к внутренним кругам, большинство к самым элитным, прилегающим к изумрудному глазу Центра. До дома все мы можем добраться пешком минут за 15 или на автолупе, тогда вообще за считаные секунды. Но принципы «Дубов» основываются на том, что благодаря совместному проживанию ученики становятся единым целым – настоящими лидерами, которые в будущем смогут совместно управлять Эдемом. Наши друзья по школе в большей степени являются для нас семьей, чем биологические родители. Мы живем, учимся, обедаем и спим вместе. Согласно строгому запрету иметь более одного ребенка в семье запрещено, поэтому в Эдеме ни у кого нет ни братьев, ни сестер, но сверстники в «Дубах» ничуть не хуже.

Покидать кампус мы можем только по пропуску. Он должен быть заверен как родителями, так и школой. Большинство студентов остаются дома раз в две недели на одну или две ночи. Каждую пятницу вечером я встречаюсь с мамой в Центре, где она работает и практически живет. Родители могут дать нам разрешение на посещение клубов и вечеринок Эдема в вечернее время. Администрация школы не в восторге от этого – лучше бы нам оставаться в кампусе, готовить уроки и тому подобную занудную фигню. Тем не менее, обычно нас отпускают, и не менее пары вечеров в неделю мы проводим в каком-нибудь модном клубе.

Но все же сбегать из кампуса без разрешения – непозволительный проступок, который может стать поводом для исключения.

Обычно нам ничего не стоит уговорить родителей дать разрешение задним числом, а потом провести его через канцелярию пансиона. Но сегодня вечером все обязаны быть на Празднике снега. Принудительное мероприятие, момент непременного единения, который никак нельзя пропускать.

Поэтому, когда Перл говорит, что мы собираемся улизнуть, у меня даже слегка отвисает челюсть.

– Что такое, Ярроу? – спрашивает она, с невинностью котенка склонив голову набок, готовая вот-вот выпустить коготки. – Не нравится мой план?

В воздухе повисает напряжение. Похоже, Линкс до смерти хочется сказать что-то, что направит меня по ложному пути, прочь от Перл. Ей хочется, чтобы я высмеяла эту затею, чтобы появилась трещинка, в которую ей удастся прошмыгнуть. Однако она сдерживается, опасаясь добиться обратного эффекта. Коппер явно сгорает от нетерпения, ожидая, что же будет дальше. Спустя вечность я задумчиво протягиваю так, будто эта затея пришла в голову именно мне:

– Школьный Праздник снега – такая нудятина. По-моему, нам стоит поискать занятие поинтереснее.

На устах Перл вспыхивает кошачья улыбка: кажется, я прошла смертельное испытание. Ее одобрение не так-то легко заслужить, но когда это происходит, то похоже на благословение.

– Так и думала, что тебе понравится, – говорит она. – Рада, потому что без тебя у нас ничего не получится.

Я нужна ей! Меня распирает гордость, хотя по спине поползли мурашки страха. Нам не впервой впутываться в безрассудные проделки, но эта обещает быть куда более рискованной, чем все прежние.

– Ярроу, да не волнуйся ты так! – успокаивает она меня. – Школа поднимает большой шум из-за отлучек, но это только для вида. Ты что, всерьез веришь, что нас исключат? Весь престиж школы держится на том, что в ней учатся такие люди, как мы. Мы создаем ей имя. Если нас поймают, тогда родители задним числом напишут пропуск… в который завернут кругленькую сумму. Ничего страшного не случится.

Наверное, она права. В смысле, что именно для этого и нужны деньги и власть – прикрывать нас, если возникнут затруднения. До сих пор никаких затруднений у меня не было. И не будет. Я улыбаюсь Перл, ощутив себя в безопасности, отчасти из-за особых сестринских чувств, которые, уверена, сохранятся до конца жизни.

– С тобой – куда угодно, – заверяю я ее.

Линкс, слегка разочарованная тем, что все прошло слишком гладко, уже готова присоединиться к нам.

– Отличная мысль, Перл! Но как мы выберемся?

– Предоставь это мне. Вернее, предоставь это Ярроу.

Внутри меня все сжимается, когда Перл выкладывает свой план. Мне не трудно это сделать. Совсем не трудно. Но вот…

Я перевожу дыхание и через силу заставляю себя улыбнуться.

– Без проблем.

Пока они обсуждают детали плана, я отстраняюсь и обвожу глазами убранство своей комнаты. Каждые пару недель я меняю дизайн: никак не могу подобрать тот, что подойдет мне. Прямо сейчас кажется, что мы внутри психоделической пещеры или в центре вращения звездной галактики: стены украшены мерцающими огоньками, похожими на пурпурные и розовые топазы. Сейчас они выключены, но по ночам я могу лежать в кровати и представлять, что я плыву в самом сердце туманности. Даже с закрытыми глазами я вижу силуэты окружающего меня звездного сияния, как будто они выгравированы на внутренней стороне век. Разноцветные хрусталики света, окружающие меня, кажутся такими знакомыми, надежными.

Наконец Перл раскрывает основной замысел и вырывает меня из пелены грез.

– Мы выскользнем через Храм.

Школьный кампус примыкает к Храму. Это должно напоминать нам, элите, о нашей особой миссии на Земле. Естественно, что такие замечательные детки, как мы, могут посещать Храм в любое время, чтобы молить о прощении грехов наших предков. Можно подумать, это мы разрушили Землю. В течение дня Храм открыт для внешнего мира. (Честно говоря, в это время и убегать-то не хочется. Днем не тянет на безумства. Что нам, прибиться к жителям окраин? Побывать в заводском сборочном цехе? Нет уж, вот ночью – другое дело.) Но ночью Храм закрыт.

Когда Перл предлагает сбежать через Храм, я смотрю на нее, как на ненормальную. Линкс украдкой хитро улыбается. Она уже видит, как меня хватают, исключают, видит, как она занимает свое прежнее место, рядом с Перл.

– Но у выхода будет стоять служитель Храма, – напоминаю я Перл.

– Точно, но там есть и другие двери.

– Но к ним же…

– Надо идти мимо Звездного зала, через кельи жрецов. Куда, помимо жрецов и жриц, вход строго запрещен кому бы то ни было. Это может крайне плохо кончиться.

Несмотря на смятение, я обнаруживаю, что с нетерпением жду вечера. Это будет увлекательное испытание. Внезапно меня охватывает приступ клаустрофобии, словно «Дубы» сжимаются вокруг меня. Чушь. Кампус огромен. Хотя он и окружен высокой стеной, но нет поводов чувствовать себя здесь пленницей.

Но вслух я произношу:

– Тогда мне лучше надеть кроссовки. Думаю, что шпильки не подходят для такого дела.

В предложении Перл есть доля риска. Меня это тревожит. Но, конечно же, я сделаю это. Еще и с улыбкой.

В этот вечер мы собираемся и одеваемся, как и положено на праздник. Нам нужно показаться на глаза, иначе директор заподозрит неладное. Школа у нас небольшая, и если самые примечательные, известные персоны не придут, это будет заметно, и пойдут разговоры. Так или иначе, суть плана состоит в том, чтобы нас всенепременно заметили.

Я направляюсь к комнате Перл, но, едва берусь за ручку двери, как слышу, что она с кем-то разговаривает. Наверное, это Линкс плетет свои интриги против меня, думаю я, замирая и прислушиваясь. Беседа оживленная, но голоса слишком тихие, чтобы можно было разобрать слова. В одном из них я слышу резкий командный тон и понимаю, что это не Линкс.

Это мама.

Что она делает в кампусе, черт возьми? И почему она с Перл? Я прижимаюсь ухом к двери, но она не заперта, и я нечаянно приоткрываю ее. Голоса внутри резко обрываются. Секунду спустя Перл распахивает дверь.

– Какого чер!.. А, это ты. Рановато.

Я смотрю в глубь комнаты.

– Мама? Что ты здесь делаешь?

Она сидела на кровати Перл, положив ногу на ногу. Увидев меня, она распрямляет ноги и непринужденно поправляет свои светлые волосы.

– Конечно же, я пришла повидаться с тобой, милая, – ласково отвечает она.

– Да, но… почему…

– Впрочем, Перл напомнила мне, что сегодня вечеринка, посвященная Празднику снега, поэтому я приду в другой раз. Она встает, как всегда яркая и независимая.

– Хорошо, – говорю я, обхватив ее руками, когда она подходит, чтобы наскоро обняться; как обычно, мои объятья длятся чуть дольше, чем ее. У меня к ней еще куча вопросов, но она уже в дверях, прощально машет мне рукой. Бедная мамочка. У нее почти нет времени, чтобы встречаться со мной. Уработают они ее до смерти в этом Центре. Она работает не покладая рук. Наверное, ей приходится быть такой. Ее задача – не допускать мятежей и восстаний в Эдеме. Поскольку ни одного пока не случилось, видимо, она успешно справляется с этим.

Но все же мне хотелось бы побольше проводить с ней времени. Видеться чаще чем раз в неделю по пятницам. Для меня в мире нет ничего важнее мамы. Мама единственная, кого я люблю и кому доверяю, она мой кумир.

– Перл, – спрашиваю я, когда мама уходит. – О чем это вы двое болтали?

– Да просто о девичьих пустяках, – сказала она. – У твоей мамы отменный вкус. Я хотела надеть эти босоножки, но она сказала, что в серебряных лодочках мои ноги кажутся длиннее.

Она демонстрирует туфли, вытягивая свои стройные ножки, чтобы я повосхищалась.

– А еще она одолжила мне свои сережки. У тебя офигенная мама.

Я чувствую, как во мне закипает ревность. Я хочу, чтобы мама мне давала советы о том, какие туфли надеть. Я хочу, чтобы она дарила мне такие блестящие подарки, как те зеленые ограненные камни, которые сверкают в ушах Перл подобно маленькой копии Центрального Глаза. Вот что должна делать мама. На самом деле она уделяет мне достаточно внимания, когда мы вместе, спрашивает про мои мечты, моих друзей, чем я занимаюсь. Она старается, чтобы я расслабилась и отвлеклась от школы. Но мне бы так хотелось, чтобы иногда у нас с ней были свои девчоночьи разговоры, чтобы мы вместе ходили в салоны красоты, по магазинам… Но у нас никогда не хватает на это времени.

Может, мама хочет устроить что-нибудь особенное и попросила мою лучшую подругу помочь ей с этим? Может, она придумала что-то на следующие выходные, только для нас двоих? И ей понадобилась помощь Перл, чтобы подготовить сюрприз? Меня начинает разбирать любопытство. Да, наверняка так и есть. Скоро мой день рождения, и мама хочет приготовить что-нибудь особенное. А зачем еще ей понадобилось идти к Перл, вместо того чтобы встретиться со своей дочерью? Пока я помогаю Перл внести последние штрихи в ее прическу, я осознаю, что настроение у меня улучшилось.

Перл заплатила музыкантам, и, когда мы входим, они играют нашу любимую песню. За нами тут же увязалась какая-то фанатка, которая хочет присоединиться к нашему тесному кругу, но зря надеется. Кампус украшен серебристым снегом, сделанным из мерцающих металлических наноботов, парящих на микродвигателях на уровне наших коленей. Они так прекрасны и ослепительны, что настоящий снег показался бы жалким и серым по сравнению с ними.

Перл похожа на ледяную скульптуру в бело-серебряном кружевном платье, которое подчеркивает ее фигуру. Ее блестящие, почти белые волосы уложены в высокую прическу, лишь пара прядей вьется у щек. Все взгляды прикованы к ней, но сама она ни на кого не смотрит, даже с высокомерием. Большую часть времени на ее лице отражается легкое удивление, граничащее со скукой. Я слышу вздохи зависти, несколько негромких едких замечаний.

Я тоже планировала надеть что-нибудь модное, но пришлось поменять мой праздничный наряд на что-то более функциональное. В конце концов, может быть, нам придется бежать, но Перл, похоже, это не заботит. Я ограничилась юбкой свободного покроя серого оттенка и черными сапогами-чулками с едва заметными переливающимся серебряными вставками. Мой наряд сшит из черных искусственных перьев, гладких и блестящих, как крылья ворона. Я гордо иду на полшага позади Перл. В любое другое время я бы купалась в лучах обожания, но сегодня я не могу оторвать взгляд от выхода.

Наша песня закончилась, и внезапно рядом со мной появляется Хоук, прикасается к мягким перьям на моем плече.

– Привет, красотка.

Собственно, все так, как я и предполагала. Он влюблен, а все влюбленные такие предсказуемые. Ими легко управлять.

Все смотрят на Перл, которая схватила своего очередного парня на «неделю» или на «час» и потянула его к столешнице. Она извивается перед ним – жаркая снежная королева, и даже не одобряющие такого поведения братья и сестры не могут отвести взглядов, хотя готовы в любой момент мягко попросить ее прекратить. Но еще не время. Она неотразима, и завистники и обожатели смотрят не отрываясь.

Кроме Хоука. Он даже не заметил ее. Все его внимание отдано мне.

Чудненько.

Я резко, почти неистово притягиваю его к себе, прижимаясь к нему всем телом. В его глазах написано изумление, но секунду спустя он уже целует меня в ответ. Я беру его руку и веду туда, куда мне нужно, и его прикосновения настолько нежны и неприличны, что я почти не притворяюсь, когда отталкиваю его и, перекрикивая музыку, издаю громкий вопль возмущения, смешанный со страхом.

Хоук уставился на меня с недоуменным выражением лица, а я отстранилась, вытянув руки вперед, как будто защищаясь.

– Как ты посмел? – кричу я, оглядываясь в поисках поддержки в эту минуту наигранного ужаса. Перл тут же оказывается рядом.

– Чудовище, – тихо произносит она, так чтобы услышали только те, кто стоит рядом. Отлично, сплетня разлетится со скоростью света. Перл обхватывает меня, словно защищая. – Как ты посмел такое вытворить!

К нам подходит одна из сестер, спрашивая, что случилось, и Перл шепчет что-то ей в ухо, отчего та краснеет, а затем смотрит на Хоука как на преступника. Хоук выглядит крайне озадаченным.

– Но я не… – пытается объяснить он, хотя понятия не имеет, в чем оправдывается.

Сестра широко раскрывает руки, и зеленые полы ее рясы раскрываются, как крылья попугая, стеной отделяя нас, нежных, невинных созданий, от неотесанного мужлана, который домогался меня.

– Пожалуйста, сестра, – говорю я подавленным голосом, – я бы хотела посетить Храм, если возможно. Он заставил меня почувствовать себя такой… нечистой.

Когда мы уходим, я вижу, как брат Бёрч кладет властную руку на плечо Хоука и уводит его в противоположную сторону. Линкс и Коппер присоединяются к нам, и, сопровождаемые сочувственными причитаниями сестры, мы доходим до Храма.

– Мне надо возвращаться на праздник, чтобы присмотреть за остальными, – говорит она и печально покачивает головой. – Поверить трудно, что такое произошло в наших «Дубах», осененных тенью Храма! Юноши уже не те, что раньше.

Я чуть не прыскаю от смеха. Что эта брюзжащая старая дева может знать о молодых людях?

– Юные леди, вы сможете побыть в Храме наедине? Боюсь, что все служители Храма сейчас на празднике. Кроме стража у двери, конечно же.

Именно на это мы и рассчитывали.

– Я чувствую себя здесь в полной безопасности, – смиренно говорю я. – Словно я в лоне Земли!

Как нам удалось в тот момент сохранить серьезные лица – ума не приложу. Она что-то еще бормочет, пока я не напоминаю ей, что снегопад начнется с минуты на минуту. Наконец-то она оставляет нас одних.

Перл смотрит на меня с нескрываемым восхищением.

– Сработано как по волшебству! – говорит она, щелкая пальцами. – Ты видела выражение лица Хоука? Бедолага. – Она изобразила притворное сочувствие. – Ты думаешь, его исключат?

– Нет, – говорит Линкс, пристально глядя на меня, – просто будут звать сексуальным маньяком.

Я смеюсь вместе с ними, но, вспомнив выражение мучительного изумления на его лице, быстро говорю:

– Давайте найдем дверь и выберемся отсюда. Нам надо уйти до снегопада, иначе мы оставим следы.

Главная часть Храма, где верующие собираются на короткие дневные мессы и одну долгую воскресную, увенчана куполом матового синего цвета, который при дневном освещении кажется небесным сводом, но сейчас, после заката, напоминает ледяную пещеру. Обычные прихожане, которые не посвятили себя служению Земле, хотят иметь крышу над головой. Тем не менее, самые священные места Храма не имеют крыши и открыты небесам. Жрецы говорят, что поклоняться Земле можно только снаружи. Когда проходит свадьба, рождается ребенок или старик уходит в вечность, которая ждет нас после смерти, все отправляются в Звездный зал. Мы сейчас идем туда. Это помещение без крыши, открытое небу и ветрам, а вскоре и снегу. Позади него несколько комнат, которые паства никогда не видит: кабинет высшего жреца, святая святых брата Бёрча, и Комнаты Таинств, лабиринт, который хранит самые сокровенные тайны нашей религии.

Мы на цыпочках входим в Храм, прижавшись друг к другу, трепещущие, несмотря на нахальный замысел. Вот ряды скамеек, отполированных спинами нескольких поколений прихожан. В дальнем углу – выход, у которого есть альков, где сидит привратник. Невидимый и неслышный, он, должно быть, спит и не заметит, как мы проникнем в тайные комнаты. А если вдруг проснется и увидит, что нас нет, то подумает, что мы вернулись на праздник.

– Что, если нас поймают? – спрашивает Коппер.

– Скажем, что Ярроу спятила после случившегося и решила отвергнуть мужчин, навсегда став сестрой, – хихикает Перл.

Я смотрю на дверь, ведущую в запретные комнаты. Желудок, кажется, вот-вот выпрыгнет. С какой стати я решила, что у меня получится это сделать? Мне хочется уйти, вернуться на Праздник снега и слушать, как Хоук называет меня красавицей, хотя мне и нет до него дела. Мне хочется, чтобы все было легко, обычно и безопасно.

– Испугалась? – спрашивает Перл своим надменным тоном, и что-то распрямляется внутри меня.

Я поднимаю голову и, стиснув зубы, говорю:

– Пошли. – И стремительно направляюсь вперед.

Коппер, Линкс и Перл пошли за мной, сдавленно хихикая.

– Поверить не могу, что мы здесь, – говорит Коппер, осматриваясь. – Мы можем нарваться на неприятности. – Она сотворяет знак семени.

Я пока не увидела ничего особо мистического и захватывающего. Это не комната, а скорее длинный, узкий, изгибающийся коридор, освещенный факелами, сжигающими какие-то вещества с неуловимым непривычным запахом. Открытый огонь я видела только пару раз за свою жизнь. В Эдеме нет ни угля, ни дерева. Почти все наши материалы рукотворны и негорючи. Пламя факелов завораживающе танцует, отбрасывая длинные тени на стены.

Нам неизвестно, как устроено это место – сюда допускают только жриц и жрецов – поэтому мы разделяемся в поисках двери, ведущей наружу. Перл устремляется в одну сторону, и Линкс тут же идет за ней. Я поворачиваю в другую сторону, и Коппер, мгновение помедлив, присоединяется к Линкс.

Не люблю быть одна. Когда вокруг нет людей, я чувствую себя опустошенной. Иногда напуганной, хотя никогда не признаюсь себе в этом. Все в порядке, говорю я себе. Они рядом. Я вовсе не одна.

Надо мной появляются первые тусклые звездочки в мерцающем небе. Нам нужна дверь, а вдоль внешней стены расположено множество дверей, я открываю их одну за одной, но каждый раз нахожу за ними кельи храмовых жрецов, в которых ничего нет, кроме кровати, стола и лампы.

В конце концов я добираюсь до двери на внутренней стене. На ней нет ручки, но, когда я прикасаюсь к ней, она мягко отворяется на хорошо смазанных петлях. Это шестиугольная абсолютно пустая комната, если не считать шести дверей – по одной на каждой стене. Еще двери! Я открываю первую и оказываюсь в еще одной точно такой же комнате с шестью дверями. Я прошла через несколько таких, пока в панике не осознала, что не запоминала, куда сворачивала. Я попыталась пройти обратно тем же путем, но сразу же заблудилась. Если бы это было днем, возможно, я нашла бы дорогу по солнцу, но тусклые звезды, сияющие сквозь открытую крышу, не дают подсказки. Я заблудилась в сотовом лабиринте. Все комнаты одинаковые: пустые с шестью дверями.

Наконец, я оказываюсь в помещении, не похожем на другие: в центре на пьедестале стоит стеклянная чаша, полная земли.

Я нашла одну из Комнат Таинств.

Никто, кроме нескольких жрецов и жриц, посвященных в Таинства, не должен их видеть. Конечно же, как обо всем неизвестном, все время болтают о том, что хранится в Комнатах. Одни говорят, что там мумифицированное тело Аарона Аль-База, создателя Эдема и спасителя человечества, другие – что там кодировка для Экопаноптикума – колоссальной компьютерной программы, которая поддерживает жизнь в Эдеме.

Но то, что нашла я, куда проще и драгоценнее. Не менее двухсот лет никто во всем Эдеме не видел земли – настоящей земли. После того как мы разрушили планету и почти все живое на ней, нам пришлось укрыться в этом искусственном святилище. Почва Земли слишком ядовита для того, чтобы поддерживать в ней жизнь. Земля отравлена. Ни одно семя не выживет в ней. И, тем не менее, здесь, в комнате, чаша с жирной черной почвой.

Она настоящая? Надо уходить. Так нельзя. Но ничего не могу с собой поделать. Тихо, на цыпочках я подхожу к чаше и склоняю голову, делая глубокий вдох. Святая Земля, какой запах! Насыщенный, резкий и неописуемый. Она пахнет жизнью. Я хочу потрогать ее, но не осмеливаюсь. В конце концов, я должна. Кончиком пальца прикасаюсь к поверхности земли, оставляя едва заметный след. Потом тру пальцы друг о друга, ощущая песчинки и глядя на то, как они падают назад в чашу. Нельзя потерять и крупицы. Это же она – настоящая почва Эдема.

Запах сохранился на моих пальцах, и я подношу их к лицу. Он необычен… но ожидаемый восторг не появился. Любой другой житель Эдема упал бы на колени при виде такого зрелища. Он испытал бы душевный подъем, лелея надежду, что однажды наши потомки снова смогут свободно ходить по истинной и чистой Земле.

Я не испытываю ничего подобного. Наоборот, я разочарована. Ее слишком мало. Во мне растет дикое неоправданное раздражение, порыв разбить чашу вдребезги, раскидать землю по полу. Не может быть, что это все, что осталось, в ярости говорю я себе. Земля огромна. Земля – это леса, лани и травы. А не эта фальшивка. Издевка, ловушка…

Мои руки прикасаются к стенкам чаши, пальцы скользят по ее поверхности. Я никогда не осмелюсь. Какие бы идиотские мысли ни приходили мне в голову, это слишком ценная реликвия.

Затем я слышу позади себя визг, и кто-то хватает меня за плечо и разворачивает. Я не успеваю вовремя убрать руки! Как в замедленной съемке я вижу, как чаша соскальзывает с пьедестала. Кольца Перл царапают мою шею, пока она хихикает и вопит оттого, что нашла меня.

– Мы нашли ее! – кричит она мне в ухо, пока чаша парит в воздухе, разлетается на куски и земля рассыпается. Перл настолько в восторге от самой себя, что совершенно не понимает, что сейчас произошло. Я тяну ее к двери.

– Мы должны уйти. Сейчас же!

Я впервые командую ею.

– Что это было? – спрашивает она, оборачиваясь через мое плечо.

– Выставка искусств, – вру я и, задыхаясь, захлопываю за нами дверь. Знаю, что в моих глазах написан дикий ужас, и я пытаюсь, хоть и безуспешно, выглядеть не ошарашенно. Меня точно вышвырнут из общества и казнят.

– Вы нашли выход? Тогда пошли.

Я вымученно улыбаюсь, что со стороны, наверное, смотрится дико.

– Я готова к снежной вечеринке!

Мы с Перл идем по коридору назад, направляясь к Звездному залу, где нас поджидают Линкс и Коппер. Секунду спустя, когда первые снежинки медленно опускаются на наши головы, мы ступаем в Эдем.

3

– Ты смогла! – кричу я, когда мы бежим прочь от сценической площадки, где внешние круги проводили свой конкурс на звание Снежной королевы. Снег идет уже несколько часов, и мы оскальзываемся и спотыкаемся, как пьяные. Воздух искусственно охладили, и снег лежит сугробами, окрашивая весь мир в белый цвет.

– А ты сомневалась? – спрашивает Перл, выгибая великолепные золотисто-белесые брови.

Вообще-то, да. С ней соперничали первые красавицы внешних кругов. Некоторые из них ничуть не уступали Перл своей красотой. Правда, Перл об этом говорить не стоит. Всех растрогала рассказанная ею история. Она зарегистрировалась под вымышленным именем и выступила с пространной речью о том, как ее угнетенная бедностью семья неделями недоедала, чтобы она смогла купить себе ткань на платье, которое ее мать кропотливо шила в перерывах между тремя работами. Рассказ Перл о том, как можно с гордо поднятой головой противостоять нищете, был настолько проникновенным, что даже я прослезилась, пока смотрела, стоя в сторонке. Что и говорить, роль она сыграла великолепно. (Да, в «Дубах» у нас есть уроки ораторского искусства.)

Тут мы радостно обнимаем друг друга, все раздоры на время нашего головокружительного побега забыты (ненадолго). Сейчас фотографы ищут очаровательную «Руби», которая только что покорила сердца зрителей, но скоро они поймут, что она не только исчезла, но и вообще никогда не существовала. Перл вся светится своей победой. Когда мы заскакиваем на ближайшую остановку автолупа, она протягивает первому встречному бродяге свой пропуск в места для развлечений высших кругов.

– Видишь, – самодовольно произнесла она, – так или иначе, а конкурс помог нищему.

Мы смеемся, представляя, как грязный оборванец получает свободный доступ в самые престижные клубы Эдема. А вот другую часть приза – пополненную кредитную карту – Перл решает оставить, чтобы спонсировать нашу ночь приключений. Потому что, без сомнения, ночь только началась.

Я предлагаю пойти в «Арктику» – название заведения полностью соответствует этой холодной ночи. Клуб популярен среди учеников «Дубов» и других престижных школ. Но моя идея не вызвала восторга у Перл.

– У меня есть предложение получше, – говорит она. – Зачем идти туда, куда мы всегда ходим, и видеть знакомые скучные лица? Нынче мы пойдем в «Прилив»!

Я о таком даже не слышала. Она наигранно закатывает глаза.

– Увидишь. И до конца жизни будешь благодарить меня.

Она приводит нас к одному из самых высоких зданий во внутренних кругах. До этого я не обращала на него особого внимания, потому что здесь полно офисных зданий. Просто в этом еще больше людей горбатятся ради денег. Хотя здесь уже богатые люди горбатятся ради куда больших денег, но все же. Ученики «Дубов» происходят из семей, где денег столько, что мы никогда всерьез не задумываемся, откуда они берутся. Деньги в наших кругах – это данность. Власть и влияние – вот чего жаждут наши семьи.

Снизу огромное здание кажется темным.

– Нет тут никакого клуба, – начинаю я… а затем вижу очередь, вытянувшуюся вдоль улицы. Когда я приглядываюсь к людям в очереди, мне кажется, что я здесь лишняя. Они красивы. Впрочем, мы тоже. Но в них есть кое-что другое – в них гораздо больше самоуверенности, чем в нас. Это трудно передать словами. Если представить, что мы все бесстрашные воины, то я и мои подруги еще боремся в сражении, а эти люди в очереди уже одержали победу.

Они молоды, всего на пару лет старше нас. Но они уже взрослые. Эти два-три года разделяют нас, как пропасть. Я вижу, что даже Перл требуется минутка, чтобы прийти в себя. Совладав с собой, она устремляется вперед, к началу очереди, мимо ожидающих людей, всем своим видом демонстрируя бескрайнюю уверенность в себе. Она снисходительно улыбается громиле на входе и почти проскальзывает мимо него. Массивная рука преграждает ей путь.

– Только с восемнадцати лет.

Перл смеется низким голосом.

– А разве нам не дашь по восемнадцать? – она прищуривается, кокетничая.

– Нет, – коротко отвечает он и тут же отворачивается к роскошным женщинам в очереди, которые, окинув нас презрительным взглядом, через мгновение исчезают в темном холле.

Перл вспыхивает, ее лицо искажается небывалой яростью. Думаю, что ей уже давно никто не противоречил.

– Ну же, нет, – говорит она внезапно, когда мы медленно бредем прочь. Я слышу, как некоторые шикарные женщины в очереди смеются над нами. – Сегодня мы войдем в «Прилив», чего бы это ни стоило. Вперед!

Вот такую Перл я знаю и люблю. Мы идем вдоль здания и вслед за ней ныряем в проулок.

– Здесь должен быть еще один вход, – говорит она и, затаив дыхание, толкает двери служебных выходов, пока, наконец, не находит незапертую. Мы пробегаем несколько пролетов и обнаруживаем лифты, ведущие на крышу. Но вечеринка не здесь. Двери лифта открываются на высокой площадке, от которой вниз спиралью уходит длинная водная горка цвета голубого льда. Она-то и ведет прямо на вечеринку, которая развернулась на крыше чуть ниже.

– Ни за что, – говорит Коппер, скрестив руки. – Не собираюсь портить водой свой наряд так рано вечером.

Перл, похоже, согласна, я же, не особо беспокоясь о нежных перьях на своем платье, забираюсь на одну из горок и скатываюсь к месту вечеринки.

Потрясающее и почему-то знакомое ощущение – мчаться вниз с головокружительной скоростью. Изнутри панически узкая труба освещена снопами света, которые проносятся мимо во время полета, как будто меня засасывает вихрем. С каждым поворотом цветов в освещении становится все больше, пока они не превращаются в радугу, и я парю по небу, омытому тысячей оттенков. Дух захватывает! В последний момент все чернеет, словно я несусь сквозь космос. Не знаю, где я приземлюсь, но, по счастью, оказываюсь не в том огромном бассейне в центре крыши, а на мягких подушках. Обслуживающий персонаж уже ждет, чтобы помочь мне встать на ноги. Я почти не промокла, что заставляет задуматься, а не изобрели ли они такую искусственную воду, которая вопреки всем законам физики вовсе не мокрая, как настоящая вода.

Следом за мной прибывают Перл и остальные девочки, и мы замираем посреди царства голубого и белого. «Прилив» оформлен в океанском стиле, и участники вечеринки танцуют, веселятся и флиртуют вокруг бирюзового бассейна, который бушует реалистичными волнами, увенчанными пеной. Снег делает это зрелище еще более сказочным, спадая вниз пушистым потоком.

Мой взгляд останавливается на Перл, и я столбенею: она ослепительно красива, победоносна. Падающий снег замирает на ее длинных ресницах, трепещет при каждом их взмахе и мягко падает вниз, растворяясь на пылающих щеках. На ее губах вспыхивает улыбка, полная озорного веселья. Она хватает меня за руку и тянет на танцпол.

Мы танцуем, вскинув руки вверх, словно это ветви деревьев, качающиеся на ветру. Мы поем, оплетая руками талии, словно вьющиеся стебли. Мы пьем, пока наши глаза не становятся почти прозрачными, а все вокруг не вызывает смех. Мы падаем друг на друга, заходясь в почти истерическом припадке здорового веселья, в нас бурлят жизнь и юность. Я даже забываю, что мы здесь не одни. Другие – просто декорация для нашего счастья.

Кто-то дает Перл маленькую золотую таблетку, и она кончиком ногтя разламывает ее пополам. Одну половинку она прячет себе под язык, а вторую протягивает мне на кончике пальца. Мы встречаемся глазами, когда я беру ее палец в рот и слизываю таблетку. На секунду кажется, что весь Эдем замер. Затем она смеется и снова тащит меня на танцпол.

Еще мгновение и таблетка начала действовать, отчего нам просто сносит крышу.

Не знаю, кому пришла в голову эта мысль, но внезапно Перл сбрасывает свои сияющие туфли, стягивает платье через голову и прыгает в бушующие волны искусственного бассейна, оставив на себе только тоненькую комбинацию. Ее неправдоподобно дорогое платье валяется на полу, но ей все равно. Она кувыркается как морская нимфа, без труда поднимаясь и опускаясь на гребнях волн. Булавки выскользнули из прически, и серебряные волосы растеклись по ее плечам, как расплавленный металл. Люди, стоящие вокруг бассейна, замерли, уставившись на нее. Не знаю, с восхищением или осуждением. Может быть, и то, и другое. Я знаю наверняка только одно: Перл всегда решается на то, о чем никто другой в мире не позволил бы себе даже подумать.

Меня всегда волнует, что подумают люди. Вот в чем я никогда не признаюсь Перл или еще кому-нибудь.

– Ну же, ныряй!

Снежинки кружатся вокруг ее головы, растворяются, касаясь поверхности воды.

– Вода теплая!

Она плавает вдоль бассейна уверенными ленивыми махами.

Она притягивает к себе как магнит.

Я хочу быть как она, и мне нужно ее признание – вот что пронеслось в моей голове и в следующий миг я уже стягиваю свои высокие сапоги, сбрасываю черную пернатую юбку и бросаюсь в волны. Мне представляется, как я плыву рядом с ней, кувыркаясь в бурной пене, ныряя и выныривая, подобно давно вымершим дельфинам.

Вместо этого я иду ко дну как камень.

Я умею плавать. Я помню, как ходила с мамой в бассейн в родительском общественном клубе, когда была маленькой девочкой. Помню и реку в парке на Пятом кругу с искусственной галькой по берегам и механической рыбой, лениво плавающей в цикличном течении. Эти воспоминания далеки и покрыты неясной пеленой, как будто кто-то подробно описывал мне все это, а я не особо прислушивалась. Но мне доводилось бывать в воде и позже, я покачивалась на спине, паря в невесомости: только умиротворение и никаких забот, и утешающий голос где-то совсем рядом; он просит меня успокоиться, расслабиться, поверить, что все будет хорошо…

Но сейчас вода – это враг, пожирающий меня. Мои руки колотят по воде, и хотя, несмотря на панику, у меня хватает ума не открывать рот, вода все равно попадает в нос, и я выдыхаю ее, пуская пузыри. Затем мои ноги касаются дна – глубина выше моего роста, но не больше чем на полметра – и я отталкиваюсь, выныривая на поверхность, где глубоко и жадно глотаю воздух. Тут же волна ударяет мне в лицо, и я снова ухожу под воду.

Я пытаюсь грести руками, но толку от этого мало. Вода, которая казалась такой потрясающей и уютной с сухой земли, превращается в яростный кулак, который затыкает мне глотку, чтобы я захлебнулась. В какой-то момент я умудряюсь набрать чуть больше воздуха и закричать: одиночный сдавленный звук, который наверняка никто не услышал за шумом музыки и голосов. Прежде чем снова уйти под воду, мне кажется, что я слышу омерзительный смешок Линкс. Неужели она любуется, глядя, как я умираю?

Затем раздается громкий всплеск, и меня хватают за плечо, вытягивая вверх; я изворачиваюсь и мертвой хваткой цепляюсь в то, что попадается под руку. Сквозь туман я вижу лицо того самого охранника, который нас не пускал. Но сейчас для меня он не человек. Он – это воздух, твердая земля, он – это жизнь, и я цепляюсь за него и изо всех сил (откуда только они взялись!) карабкаюсь на него, вынуждая уходить под воду. Не важно, утонет он или нет – главное, что выживу я. Морозный воздух сковывает мое лицо, но это самое прекрасное, что мне доводилось испытывать.

Он в два раза больше меня, но мне, охваченной безмерным ужасом, удается удерживать его под водой, чтобы самой оставаться на поверхности. Наконец, он скидывает меня и, положив свою огромную массивную руку мне на затылок, удерживает меня под водой. Я сопротивляюсь, но из последних сил. В мое сознание прокрадывается искрящаяся тьма. Мое тело тяжелеет, теряет подвижность. Мир вокруг блекнет…

Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем я пришла в себя, выплевывая воду. Вокруг меня собрались люди, я вижу их осуждающие, насмешливые и презрительные взгляды. Не понимаю, где я. Все, что я знаю: здесь небезопасно. Эти люди и эта открытость. Мне нужно быть где-то в другом месте – надежном, маленьком, закрытом, без посторонних. За стеной. Под землей.

Это приходит мне в голову, когда я вижу дрожащую Перл. Растрепанная, испуганная, но все равно красивая, она стоит, укутанная в пальто какого-то благородного или очарованного ею мужчины, и снег кружится вокруг нее. Она подмигивает мне, растирая озябшие руки и последнюю толику той самой таблетки, которую она мне дала недавно, заглушают отголоски только что произошедшего, превращая почти случившуюся трагедию в момент сближения. Что ж, еще одно приключение, будет о чем рассказать.

Вышибала грубо ставит меня на ноги, и Коппер протягивает мою пернатую юбку и высокие черные сапоги.

– Вот, – говорит охранник, – почему мы не позволяем малолетним, сверхпривилегированным соплякам из Центра появляться здесь. Ждите в моем кабинете, пока не приедут зеленорубашечники и не составят протокол.

Он подталкивает меня вперед, но добавляет с долей сочувствия:

– Там тепло.

Как только мы оказываемся в крошечном (но божественно теплом) кабинете, Перл с видом собственного достоинства произносит:

– Не могли бы вы нас оставить, пожалуйста, – скорее повелительным, чем просительным тоном. – Нам бы хотелось привести себя в порядок, прежде чем придут зеленорубашечники.

Вышибала колеблется, и я бросаю на него взгляд, полный мольбы и отчаяния – поверьте, в ту минуту он дался мне без труда – и он сдается.

– Я буду прямо за дверью.

Как только он выходит, Перл заявляет:

– Не собираюсь сидеть и ждать, пока прибудут зеленорубашечники, арестуют нас и водворят обратно в «Дубы».

– Помнится, ты говорила, что особых проблем не будет, если они нас схватят, – замечаю я охрипшим голосом. Горло у меня болит так, будто его выскребли изнутри.

Перл закатывает глаза.

– Я же не думала, что нас поймают. И нас не поймали. Никто не сканировал наши глаза, ни у кого нет ни малейшей зацепки, кто мы такие. Все, что нам нужно – это выбраться отсюда.

– Мимо громилы, который охраняет выход, – перебиваю я ее, но она не обращает внимания на мои слова.

– И прошмыгнуть в «Дубы» – никто ни о чем не догадается. Мы будем в своих постелях, прежде чем кому-нибудь станет известно, что мы уходили. Сейчас вечеринка в «Дубах», без сомнения, в самом разгаре. До рассвета еще несколько часов, и ты знаешь, что она продлится до самого завтрака. – Она зевает, прикрывая рот тыльной стороной ладони. – Ох, старею, наверное. А вы, девочки, можете вернуться на вечернику, если хотите. – Когда она одаривает нас этим разрешением, я замечаю, что она смотрит на двух других девушек, но не на меня.

– Да, но как мы выберемся отсюда? – спрашивает Линкс.

Вот сейчас Перл смотрит на меня.

– Ну же, Ярроу. Все зависит от тебя.

Меня? И как мне это сделать? Сцепиться с охранником? Вызвать службу спасения? Минутку… спасения… В здании есть система пожарной безопасности, и каждая комната должна быть оснащена рубильником, чтобы включить ее. Если бы я только могла… Вот оно! Не теряя времени на раздумья, я дергаю маленький рычаг, и сразу же оглушительная сирена пронизывает все здание. Я слышу крики, топот бегущих ног, и мы врываемся через двери в орущую толпу. Над их головами я вижу яростное лицо вышибалы – он прекрасно знал, кто устроил эту заварушку, но сквозь толпу ему до нас не добраться.

Секунду спустя, когда мы понимаем, что спасены, мы начинаем хохотать, и Перл обнимает меня.

– Быстро соображаешь, Ярроу.

Я нежусь в лучах ее одобрения. Вот сейчас мы выберемся из здания, и путь свободен.

Так нам кажется. Но внезапно на улице появляются зеленорубашечники.

– Вон та, мокрая, с перьями! – кричит охранник офицерам, указывая на меня. Наверное, потому, что мое одеяние легче всего описать.

– Бежим! – кричу я, хватая Перл за руку, и тяну ее в противоположную сторону. Толпа, вытекающая с вечеринки, оттеснила зеленорубашечников, и эта заминка дала нам возможность свернуть за угол.

– Что нам теперь делать? – ноет Коппер, когда мы на каблуках и в мокрой, прилипающей одежде бежим прочь. – Нам не удрать от них.

Перл останавливается, чтобы перевести дыхание.

– Одна из нас сможет. Ярроу, ты бегаешь за школьную команду. У тебя единственной есть шанс сбежать. Мы спрячемся, а ты уведешь их в сторону.

Мне эта мысль не по душе.

– Нет. Побежали вместе. Если мы поторопимся, мы сможем…

Она останавливает меня взглядом.

– Ты разочаровываешь меня, Ярроу. Я бы пошла ради тебя на такое.

Что-то внутри меня отчаянно хочет верить в то, что это правда. И вот я уже жду, пока они спрячутся в проулке… и на пределе скорости бегу прямо на зеленорубашечников. Надеюсь, игра стоит свеч.

Когда они появились из-за угла, я пронеслась перед ними, как торпеда, так что они отпрянули назад и попытались схватить меня. Секунду спустя они уже несутся за мной. Кажется, они забыли, что нас было четверо. Я – ближайшая цель, и, похоже, они решили, что если схватят меня, то я сдам им имена моих подруг. Ха-ха! Пусть хоть пытают – не дождутся!

Я слегка напугана, и ноги болят от этих смехотворных туфель. Но в то же время я чувствую необычное возбуждение. Чувствую, как кровь стремительно несется по моим венам, руки и ноги работают в бешеном ритме; я совершенно свободна.

Мы несемся по улицам Эдема, и хотя я быстрее, чем они, меня подводят одежда и обувь. Вскоре они начинают догонять меня. Я понимаю, что рано или поздно, но они меня схватят.

Я ныряю в прилегающую улицу, надеясь, что смогу оторваться. Но, пробежав весь путь до конца, понимаю, что это тупик. Я в ловушке! Может, надо вернуться на открытую улицу, прежде чем они сообразят, что я исчезла? Нет, время упущено. Они стоят у входа в проулок. Больше не бегут. Они знают, что деваться мне некуда.

Нельзя допустить, чтобы меня схватили! Эта убежденность охватывает меня, переполняет. Не знаю, почему мне так важно, чтобы меня не поймали. Мама будет в ярости, конечно, но она же возглавляет разведку. Она не даст ход делу, и к утру уже не останется никаких следов этого происшествия. Но почему-то мне кажется, что случится что-то непоправимое, если зеленорубашечники схватят меня.

На улицу выходит фасад здания, отделанный модным искусственным камнем, кажущимся замшелым, как задняя стена сельского домика из прошлого, до Гибели Природы. Этажи выше первого выложены фотоэлектрическими, энергопроизводящими материалами, которые покрывают почти все здания в Эдеме. Декоративные накладки на нижних этажах весьма живописны. По ним я и начала стремительно карабкаться наверх.

Гле-то в шести метрах над землей я вижу открытое окно. Мой желудок сжимается в спазме. Я хочу вернуться на Праздник снега и слушать, как Хоук называет меня красивой, хоть он мне и безразличен. Пусть все будет как обычно, легко и безопасно.

Но другого выбора нет, иначе придется сдаться.

Я начинаю карабкаться по стене. Это одновременно и самое легкое, и самое сложное, что я когда-либо делала. Мое тело, гибкое и сильное, кажется, само знает, что делать. Пальцы без проблем цепляются за самые маленькие трещинки. И все же с каждым движением все внутри меня кричит: Нет! Вернись! Я боюсь упасть, но есть кое-что похуже. Меня тянет вниз особенное, психологическое притяжение, с которым приходится бороться на каждом пройденном сантиметре.

Внизу зеленорубашечники кричат, чтобы я спускалась. Один из них предлагает оглушить меня электрошоком. Другой говорит, что если я потеряю сознание и свалюсь, придется иметь дело с кучей писанины. Третий логично замечает, что надо просто поставить охранников у двери и поджидать меня там.

В конце концов я добралась до окна. Я вспотела, и мое сердце, кажется, готово выпрыгнуть наружу, хотя мышцы совсем не устали. Я распахиваю окно шире, чтобы пробраться внутрь, и вползаю в темную, пустую комнату. Мой желудок снова бунтует. Тротуар кажется таким далеким. Я ведь и правда могла упасть и сломать ногу, умереть. Глянув вниз, я машу рукой зеленорубашечникам.

Не удивлюсь, если они прождали меня всю ночь у входа. Очевидно, они не заметили, как я поднялась на крышу, а потом выбралась на соседний чердак, а оттуда на лифте спустилась вниз и растворилась в ночи.

4

Надо сильно постараться, чтобы ошарашить Перл. Мне удалось добиться этого одним своим появлением в классе на следующее утро.

Она расслаблялась в своей скорлупе. Мне были видны только ее длинные ноги. Ее окружала половина учеников нашего класса. Все тянулись к ней, как подсолнухи к солнцу, поклоняясь ее излучению. Поначалу меня вообще не заметили, поэтому мне удалось услышать, о чем она говорит.

А говорит она обо мне.

– Не знаю, что происходит в голове у этой несчастной, – вещает Перл. – Сначала она выдвинула это истеричное, неоправданное обвинение против Хоука. – Вокруг раздаются возгласы сочувствия.

Что? Я чувствую, как вспыхивает мое лицо. Ведь именно она настояла, чтобы я оклеветала Хоука. Чувство стыда, которое я испытала, когда поймала выражение изумленного страдания на его лице, до сих пор сжигает меня изнутри.

– А потом, когда мы были в Храме, она начала вопить, что нужно сбежать, вырваться на свободу. Затем она удрала от нас. Я решила, что она вернулась в комнату, но сегодня утром услышала, что она на самом деле сбежала из «Дубов»! Представляете? Трудно даже вообразить, что мою лучшую подругу упекут в тюрьму, или вернут семье, или, не знаю, исключат из «Дубов» и отправят в школу «Калахари».

Все смеются, как будто хорошая, но второстепенная школа – это хуже, чем тюрьма.

– Знаете, – с приторным подобием сочувствия, которое мне хорошо знакомо (этакий снисходительный тон, к которому она прибегает, когда ей надо достичь своей цели), – мне действительно кажется, что Ярроу понемногу сходит с ума. Бедолага.

Челюсти сводит от боли, зубы скрипят. Просто поверить не могу, что она говорит все это, выставляя меня идиоткой. Почти преступницей. Я понимаю, что она делает это для того, чтобы замести следы, чтобы никто не заподозрил, что не только я покидала пансион прошлой ночью. Но зачем же быть настолько злорадной?

А затем до меня доходит. Она не может понять, что случилось с ее лучшей подругой. Лучшей подругой.

Мне кажется, что внутри меня тут же растаял ледник, уступая место нахлынувшим теплым чувствам. Я словно наркоман, получивший дозу синтмескалина. Словно где-то глубоко внутри меня нажали кнопку. Ощущения крайне необычны и абсолютно божественны. Как Любовь. Как пища для голодающего.

Не то чтобы мне приходилось голодать. Влюбляться, впрочем, тоже, в том самом смысле.

Я немедленно прощаю Перл. Я сделаю все ради нее, пойду за ней куда угодно. Потому что я ее лучшая подруга. Мое лицо вновь обретает естественный оттенок. Челюсти расслабились, и я наконец прохожу дальше и говорю как ни в чем не бывало:

– Доброе утро! Скучали?

Я не спеша одариваю Перл таинственной улыбкой, но тут входит наш профессор экоистории и велит занять скорлупы, чтобы начать урок.

Класс расходится по своим местам, но Перл просто стоит с открытым ртом и приходит в себя только спустя несколько мгновений, когда все уже расселись.

– Как?! – лепечет она. Она выглядит почти раздраженной, как будто мое возвращение целой и невредимой – это такой грандиозный подвиг, который только ей позволено совершить.

– После урока, – шепчу я в ответ и залезаю в свою скорлупу. Сразу же на экране высвечивается тема сегодняшнего урока: опыление. И вот уже я – в поле, окруженная виртуальными цветами, посреди луга, кажущегося бесконечным. Скорлупа способна великолепно создавать атмосферу: я ощущаю жаркое солнце, согревающее мои плечи, и легкие дуновения освежающего ветерка. Бабочка с трепещущими полосками оранжевого и черного цветов порхает около моей головы, садится мне на руку. Я чувствую, как ее лапки щекочут меня. Рядом жирная пчела, покрытая пыльцой, приземляется на золотистый цветок, и стебель склоняется под ее весом. Она пьет нектар, покачиваясь вверх и вниз. Вокруг я слышу жужжание сотен других пчел. Пчел, которые исчезли еще даже до Гибели Природы.

– К 2010 году, – говорит наш профессор, – человечество осознало, что многие из пестицидов, которые оно использовало, опасны для пчел.

Гудение его голоса сливается с жужжанием пчел в виртуальном мире моей скорлупы.

– Многие пчелиные семьи погибли, а те, что выжили, были настолько слабы, что их ульи становились легкой добычей грибка и со временем погибли. К 2070 году ни одной пчелиной колонии на Земле не осталось. Хотя инженеры и спроектировали робопчел, они не могли…

Внезапно он прерывается:

– Да? Чем могу помочь?

Я высовываю голову из райского луга, освещенного солнцем, в холодную обыденную реальность классной комнаты, чтобы узнать, почему урок прервался. Искусственное солнце по-прежнему припекает мою спину, но когда я вижу, в чем причина задержки, холодок пробегает по моей спине.

Это девушка. Обычная девушка, с непримечательным лицом и длинными, тонкими волосами, окрашенными в сиреневый цвет. Мне кажется, что в глубине сознания я слышу голос Перл, которая ерничает по поводу немодного цвета ее волос, как вчера высказывалась о моем. Но издевки Перл – это просто далекий отголосок на фоне внезапного рокота у меня в ушах, напоминающего гул океана. Мне доводилось слышать имитированный шум океана в своей скорлупе во время уроков, но сейчас он звучит в моей голове. Он нарастает, как раскаты подземных толчков, пока я смотрю на нее.

Затем шум стихает, и я испытываю облегчение. Нет, не облегчение. Опустошение.

Я смотрю на нее, стараясь быть объективной, оценивающим взглядом, как на добычу. Легкую добычу. Одежда добротная, хотя и без изысков. Она явно из состоятельной семьи – раз она здесь – и может позволить себе покупать одежду в лучших магазинах. Правда, по ней не скажешь, что она привыкла приобретать наряды у лучших дизайнеров. Стиль необычный, в чем-то даже интересный: юбка-платок желто-зеленого цвета весеннего листа, с узором из дубовых листьев и стебельков. Но Перл такого бы никогда не надела, поэтому я считаю этот наряд неприемлемым.

Ее длинные волосы уложены беспорядочной волной, их кончики неаккуратно вьются. Мода в «Дубах» требует филированной стрижки с ровным отчетливым краем. Мои светлые волосы подстрижены асимметричным каскадом. Ее же кажутся дикими, как луг по сравнению с подстриженным газоном. Наверное, ее стрижет дома мама.

А ее лицо…

Не могу заставить себя смотреть на него. Рокочущий звук снова может вернуться.

Я трясу головой, силясь избавиться от мысли о нем. Может быть, у меня грипп и голову и уши заложило? Простужаются в Эдеме редко: нас прививают почти ото всего, но обычный грипп, который мутирует каждый год помимо нашей воли, мы бессильны изжить до конца. Вот, наверное, почему у меня такое странное ощущение. Точно, это грипп.

Я снова устраиваюсь в своей скорлупе. Кем бы ни была эта девушка, мне нет до нее дела.

Я позволила виртуальному лугу управлять своими ощущениями, ожидая, когда мы вернемся к занятию. Профессор медлит в замешательстве: он не ожидал появления новой ученицы. Для нее нет свободной скорлупы.

– Сегодня ты можешь сесть с кем-нибудь, – наконец говорит он. – Перл, ты не могла бы…

– Нет, – громко и отчетливо отрезает она.

Профессор смущенно кряхтит. Только Перл хватает дерзости, чтобы напрямую отказать. Я подавляю смешок. Мне почти жаль профессора. А вот новую девушку – нет. Все в ней буквально кричит о том, что она не принадлежит «Дубам».

– Ярроу, – почти с отчаянием в голосе просит профессор, – ты не будешь столь добра сегодня поработать с… напомни свое имя.

– Ларк[7], – отвечает она низким приятным голосом. Внезапно я чувствую головокружение. Такое сильное, что не могу ничего сказать и только издаю неопределенный звук, который профессор принимает за знак согласия. Я определенно подхватила какой-то вирус.

Я даже не стала смотреть на нее, пока она устраивалась рядом. Я отодвигаюсь подальше, насколько это возможно, но мы все равно почти касаемся друг друга бедрами. Я чувствую тепло ее тела.

– Привет, – бормочет она. От ее дыхания подрагивают мои волосы. Просто омерзительно! Я уставилась в одну точку.

Чувствую, как она смотрит на меня. Хочется сказать ей, чтобы она ушла, но у меня будут неприятности, если я сорву занятие. Мне и так сильно повезло, что удалось избежать наказания за самовольную отлучку прошлой ночью. Капельки пота проступают у меня на затылке и под мышками.

– Меня зовут Ларк, – шепчет она, и тут мне становится совсем невыносимо. Желудок схватывает; мне нужно немедленно выйти, иначе меня стошнит прямо здесь.

– Пусти! – кричу я, и, прежде чем она успевает подвинуться, я выталкиваю ее так, что она летит на пол, а неровный край ее юбки задирается выше колен. Но мне все равно, я даже не оглядываюсь. Мне нужно поскорее выйти. Когда я вылетаю из класса, до меня доносится голос Перл:

– Четко сработано.

Она думает, что я ломаю комедию, сообщая таким образом окружающим, что не стоит заставлять меня сидеть рядом с «новым богатым никем», что я унижаю эту самую Ларк. Перл гордится мной. Я чувствую, как внутри растекается слабое тепло, притупляя острую лихорадочную боль, но это мне не приносит радости. Я бегу в свою комнату, и, как только оказываюсь внутри, меня выворачивает наизнанку.

Потом я лежу на кровати, приложив руку ко лбу. Сердце бешено колотится. Подруги приходят навестить меня на перемене.

– Как ты смогла это сделать? – спрашивает Перл с нескрываемым восторгом, усаживаясь на край моей кровати. – Почему тебя не исключили?

Ни тебе «С тобой все в порядке?», ни «Как ты себя чувствуешь?». Я отодвигаюсь, чтобы освободить ей место.

– Вот-вот, – говорит Линкс, – я была уверена, что мы никогда тебя не увидим.

Она ухмыляется, и я улыбаюсь ей в ответ с притворным дружелюбием.

– Тебе бы этого очень хотелось, Линкс?

Головокружение и тошнота прошли, и я чувствую себя лучше. Нет, не просто лучше. Я будто переродилась. Стала сильнее.

– Ну же… выкладывай! – настаивает Коппер.

Я принимаюсь рассказывать про свои приключения, но почти сразу Перл начинает демонстрировать, как ей скучно. Она даже зевает. Как только я закончила, она говорит:

– Ну, что ж. Теперь все в прошлом.

Слишком уж много внимания мне было уделено.

– Все, пойдемте. Перемена почти закончилась. Ах да, Ярроу, ты ужасно выглядишь.

Я кидаюсь к зеркалу, но обнаруживаю, что выгляжу как обычно. Асимметричная прическа, волевой подбородок, высокие скулы, плоские, серые с серебряным отливом глаза. Я изменилась? Может быть. Не могу сказать, в чем именно. Но внешне ничего не поменялось.

– Да, Ярроу, – насмешливо произносит Линкс. – На время придется забыть о вечеринках. Ты сама на себя не похожа.

– Поспешим, – говорит Перл, направляясь к двери и, как всегда, ожидая, что мы пойдем за ней. – Иначе опоздаем.

Я еще раз смотрюсь в зеркало, стараясь найти хоть малейшее изменение, хоть капельку чего-то необычного. Нет, это просто я. Кто еще? Я смело улыбаюсь в зеркало.

– Я вижу тебя, Ярроу, – шепчу я своему отражению, а затем безропотно иду вслед за Перл.

5

Перл из тех девчонок, что жить не может без планов. Когда она возглавит Эдем – а я уверена, что так и будет, – она станет безмерно счастливой, потому что на этом посту для нее всегда найдутся грандиозные, почти неосуществимые проекты, которые она будет претворять в жизнь. В «Дубах» ей пришлось разработать свой собственный проект. Учеба в школе отнимает много времени, но не особо затруднительна. У нас есть мозги и связи, а еще круг людей, готовых помочь нам с проектами или даже выполнить домашнюю работу за нас, и мы без труда поддерживаем академическую успеваемость на высоте.

Так что этот очаровательный сгусток энергии и амбиций по имени Перл всегда в поиске новых трудностей, ситуаций, требующих преодоления, новых неприятелей, которых следует уничтожить. Иногда она ставит довольно рискованные цели, вроде нашего побега прошлой ночью. Иногда она легкомысленна, например, когда добивается признать высокие каблуки обязательной деталью школьного дресс-кода. Но особое удовольствие она испытывает, когда затевает кампанию, цель которой – сделать чью-либо жизнь невыносимой. Подобно кошкам, некогда жившим на Земле, она обожает играть с мышью, выбирая себе жертву ради развлечения, чаще всего по собственной прихоти, а не потому, что бедолага в чем-то провинился.

Сейчас, по неведомой причине, она отчаянно невзлюбила новую девочку, Ларк. Эдакая ненависть с первого взгляда.

Вынуждена признать, что и во мне Ларк пробуждает бурю эмоций.

– Я поспрашивала, – говорит нам Перл за ланчем, – и вы ни за что не поверите, кто она такая. Она из внешнего круга!

– По сравнению с нами – все из внешних кругов, – самодовольно вставляет Коппер, принимаясь за лапшу. Перл бросает на нее долгий презрительный взгляд. Похоже, недолго Коппер будет оставаться членом нашего кружка.

– Я не имею в виду, что она из Третьего или Четвертого круга, – говорит Перл. – Я имею в виду настоящие трущобы. Ее мать работает кем-то вроде кладовщицы, а отец, – она делает паузу, усмехаясь, и мы наклоняемся вперед, сгорая от нетерпения. Она заставляет нас ждать целую вечность, прежде чем торжествующе выпаливает: – Он работает в сточных каналах!

Как выяснилось, отец Ларк на самом деле поднялся по служебной лестнице от управляющего сточными водами до должности руководителя проекта по восстановлению водоснабжения во всем Эдеме. Если разобраться, то это очень важная работа. Эдем – замкнутая система. Мы владеем всей неотравленной водой на планете, и ей предстоит служить нам еще сотни лет, пока мир за пределами Эдема не излечится в достаточной мере, чтобы мы могли вернуться в него. Без таких людей, как отец Ларк, копающихся в нечистотах подземных труб, Эдем бы не выжил. Пусть это и не престижно, зато жизненно необходимо.

Конечно, я не произношу этого вслух. Да и думаю совсем о другом. В моем воображении рисуется бескрайний бассейн с омерзительной жижей, и чувство глубокого отвращения от мысли, что кому-то приходится погружаться в него, охватывает меня. Брр.

Линкс тут же разделяет возмущение Перл, принимая ее сторону.

– Отвратительно! – говорит она, двигаясь ближе к ней. Неуловимый танец власти. – Представляете, мне показалось, что она дурно пахнет! Вонь семейной профессии ничем не смоешь.

Она склоняется к Перл, и они вместе смеются. Коппер послушно поддакивает, но ее мысли где-то далеко.

Поначалу я ничего не говорю.

Я не почувствовала никакого дурного запаха, когда Ларк протиснулась ко мне в скорлупу. Она пахла, как теплое поле сладкого клевера.

Перл щелкает пальцами перед моим лицом.

– Ты что, не согласна?

Погрузившись в свои мысли, я упустила какую-то важную часть беседы.

– Конечно, согласна, – говорю я, не понимая, с чем только что согласилась.

– Тогда заметано, – заключает Перл. – Мы выживем эту канализационную крысу из «Дубов», загоним обратно во внешние круги, к которым она принадлежит.

– Как? – спрашиваю я.

– Время покажет, – отвечает Перл. – Может, мы подставим ее, чтобы ее исключили. А может, доведем до такого состояния, что она сама будет мечтать о том, чтобы сбежать отсюда, – довольно смеется Перл. – А может быть, ей стоит отправиться вслед за Синамон[8]!

У меня перехватывает дыхание. История с Синамон приключилась до того, как я поступила в пансион, но, конечно же, я слышала о ней. Синамон верховодила в школе, когда Перл впервые появилась в «Дубах». Она была королевой школы, Перл своего поколения. Не знаю точно, что произошло тогда. Может быть, она чем-то оскорбила Перл. А может, Перл просто возненавидела ее за сам факт ее существования, за то, что Синамон занимала положение, на которое претендовала она сама. Как бы там ни было, но не прошло и месяца, как Синамон сбросилась с крыши лаборатории. Казалось бы, всего-то два этажа, но она сломала обе ноги и год провела в больнице. Больше в «Дубы» она не вернулась. Да и не могла ничем больше заниматься, если верить слухам. Никто не знает, что именно Перл сделала с ней, но все уверены, что она к этому причастна.

И все это просто потому, что Перл не любила ее.

Теперь на очереди Ларк.

– Нам нужно разузнать о ней побольше, – говорит Перл, после того как поделилась с нами своим планом. – Забраться к ней в душу и сердце, выведать ее сокровенные мечты… чтобы потом сокрушить ее.

Она расставляет пальцы, а потом внезапно сильно сжимает их в кулак. Это выглядит пародией на святой знак семени. Вместо того, чтобы выпустить новую жизнь, она уничтожает ее.

– Итак, я решила, – заявляет она повелительным голосом, – что кому-то из нас нужно подружиться с ней. Конечно, не мне. – Она пренебрежительно фыркает. – Ну и кто это будет?

С минуту она разглядывает нас.

– Не ты, Коппер. Ты такая мягкосердечная, что, возможно, тебе понравится общаться с этим куском отбросов из внешнего круга.

Она поворачивается к Линкс.

– У тебя есть непревзойденное умение примазываться к группам.

Линкс вся сияет… пока не осознает, что Перл имеет в виду на самом деле. Она столбенеет, а Перл меж тем продолжает.

– Ты что угодно скажешь, лишь бы понравиться человеку при должности, верно?

Улыбка Перл словно говорит: я вижу тебя насквозь. Перл нравится иметь приспешников, но она хочет, чтобы они знали, что она в курсе всех их подхалимных уловок. Я рада, что Линкс не удалось одурачить ее.

Наконец она смотрит на меня.

– Ярроу, – обращается она ко мне, и звук моего имени замирает в воздухе. Мысленно я представляю все, что она скажет. Обожаю ее, пойду с ней на любые приключения, сделаю все, что она скажет. Она прекрасно знает об этом, как и о том, что я пытаюсь анализировать эту свою особенность, осознать ее, всегда стараюсь преодолеть этот порыв, но не могу. Линкс легко раскусить. Она понимает распределение сил и хочет занять самую высокую позицию, какую только возможно. Во мне же, наоборот, Перл не чувствует амбиций. Ну и что? Я для нее фанатка, которую она не всегда способна контролировать. Инструмент, который в любой момент может стать оружием. Не уверена, что она полностью понимает меня.

Иногда, когда я прислушиваюсь к себе, я тоже себя не понимаю.

– Это непременно должна сделать Линкс, – говорю я. Та смотрит на меня с подозрением, удивляясь, что я сказала что-то хорошее в ее адрес. – У меня с Ларк с самого начала не задалось. Не уверена, что она купится, если я внезапно начну подкатывать к ней.

Я правда не хочу это делать, даже ради Перл. Я не забыла тот убийственный рокот в ушах, звук, который, казалось, заглушал все вокруг. Одно только воспоминание о лице Ларк вызывает во мне приступ тошноты.

Но затем я вспоминаю о том, как я себя чувствовала сразу после того, как прошло мое недомогание. Сильнее, чище, будто что-то ненужное ушло из меня.

И этот ее запах теплого луга…

– Нет, это должна быть ты, Ярроу. Найди ее на следующем уроке, извинись и предложи заниматься в твоей скорлупе. Вот увидишь, она согласится Подобная девушка так отчаянно ищет друзей и признания, что она простит все, что ты сделала, и ловушка захлопнется. Она будет есть из твоих рук.

Что мне остается делать, как не согласиться?

Я решаю быть прямолинейной и стараться говорить только правду. На последнем уроке в тот день я прямиком направляюсь к Ларк и, взглянув ей прямо в глаза, широко улыбаюсь.

– Прости, сегодня неудачный день для знакомств. Утром я повздорила с лучшей подругой, ну и плохо же мне было… Но сейчас организм уже прочистился. – Я изображаю рвоту, полагая, что, если я буду вульгарной, это поможет нам сблизиться. Ларк нервно смеется. – В любом случае, прости меня. Мне сейчас лучше, и, если хочешь, мы можешь заниматься вместе в моей скорлупе на этом уроке. Обещаю, что не буду выталкивать тебя… и блевать на тебя тоже.

Я протягиваю руку, и, хотя я вижу, что ее рука тянется к моей, она явно медлит.

– Ты помнишь… меня? – шепчет она.

Я пытаюсь поймать ее взгляд. Она шутит? Для «Дубов», конечно, в первую очередь важны деньги и статус, но здесь достаточно высокие академические требования и законченных кретинов они просто бы не взяли.

– Ну… да. Мы встречались перед обедом. Меня зовут Ярроу.

Она тихо вздыхает и наконец протягивает руку.

– Просто уточнила, – говорит она с какой-то чудно́й полуулыбкой, напоминая мне маленького беззащитного зверька. Я беру ее руку… и меня словно током ударяет. По крайней мере, так кажется. Я разворачиваюсь, почти задыхаясь, бросаю взгляд на свою руку. На какое-то ужасное мгновение мое сознание изменяет мне: я не узнаю свою кожу. Знаю, что это похоже на мою ладонь, люди врать не будут, но чья это рука? Легкое покалывание осталось там, где прикоснулась Ларк. Я снова слышу раскаты в ушах, они тише на этот раз, похожи на далекий шум океана. Тошнота подступает к горлу, но она зарождается не в желудке. Кажется, что она в моей голове. Я трясу головой. Чувствую, как сжимаются мои глаза в такт сердцебиению.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Ларк.

Я качаю головой, скорее, чтобы прийти в себя, чем ответить «нет», и принужденно улыбаюсь. Вероятно, видок у меня еще тот, потому что Ларк говорит:

– Не переживай, я не буду ловить тебя на слове не блевать на меня.

Она проскальзывает в скорлупу, и, хотя какая-то часть меня снова хочет унестись в свою комнату, я забираюсь следом.

– Где мы остановились вчера? – спрашивает наш учитель по управлению Землей. – Ах да, гидравлическое бурение, известное как гидроразрыв. Прежде люди думали, что землетрясения вызывают боги, размахивающие огненными палицами и магическими дубинками и много чем еще. – Он усмехается над человеческой глупостью. – Позже они выяснили, что землетрясения – это природное явление. Наука победила. Но затем… наука зашла слишком далеко. Люди извлекали богатства Земли, а взамен закачивали растворы глубоко в недра. Это привело не только к заражению воды, но и к тому, что прежде было под силу богам и природе: землетрясениям. Представьте себе – рукотворные землетрясения. Люди стали такими могущественными, что могли без помощи природы менять структуру Земли.

Он устраивается в кресле и предоставляет право продолжить урок нашим скорлупам. И вот мы оказываемся рядом с гигантским оборудованием, видим, как оно посылает в самое сердце планеты жидкость под давлением. Мы видим, как мутнеют ручьи, гибнут растения. Мы чувствуем, как Земля дрожит, как будто пытается скинуть людей со своей поверхности.

Скорлупа вибрирует, издавая оглушительный треск, похожий на звук ломающихся костей. Мерзкий сернистый запах заполняет мои ноздри. Я слышу, как в других скорулпах раздаются крики ужаса, которые сменяются смехом, когда ученики вспоминают, что это всего лишь виртуальная реальность. Внезапно Ларк хватает мою руку.

– Начинается, – сдавленно шепчет она. – Я чувствую это…

– Все в порядке, – говорю я ей, сжимая ее пальцы. – Это не по-настоящему. Настоящее землетрясение совсем не такое.

– Я не про это, – выдыхает она, и в ее глазах читаются отчаяние и боль. – Это… – Дрожание прекращается, скорлупа замирает. Ларк делает глубокий вдох. – У меня заболевание. Эпилепсия. Когда скорлупа начала трястись, я подумала, что у меня приступ. В моей прежней школе не было скорлуп.

– Почему ты перешла к нам? – спросила я больше из любопытства, чем по приказу Перл.

– Я… Моего отца перевели в Центр. И я упросила его взять меня с собой. Моя семья не считает, что это того стоит, но я уговорила их перевести меня сюда на один пробный семестр.

– Но зачем? – не отстаю я.

– Ну, всем же хочется попасть в «Дубы»? – Она пожимает плечами, как будто это само собой разумеющееся.

– Я бы так не сказала. Мне кажется, таким людям, как ты, непросто приспособиться здесь, завести друзей, – говорю я без обиняков, напрямую.

– Обо мне не беспокойся, – отвечает она. Мне кажется, она не чувствует той уверенности, с которой произносит эти слова. – Я где угодно могу устроиться. И мне не нужны друзья. Если я заведу в «Дубах» хотя бы одного друга до того, как мне придется покинуть школу, я буду рада. – Ее взгляд такой пристальный, что мне приходится отвести глаза.

Учитель привлекает наше внимание, когда запись в скорлупах останавливается.

– Сейчас, когда вы пережили землетрясение, то можете представить, как наши предки сотрясали землю, и к каким печальным последствиям это приводило…

Не задумываясь, я прерываю его.

– Но это вовсе не похоже на землетрясение, – говорю я, высовываясь из скорлупы. – В последний раз толчки были совсем другими. Тогда вся земля поднялась, словно сделав глубокий вздох. А затем наступила тишина. Будто весь Эдем ждал, что случится дальше. По крайней мере, так было перед тем, как все вокруг начало рушиться.

Я вижу, как почти все высунулись из своих скорлуп, чтобы посмотреть на меня. Профессор выглядит смущенным.

– Последнее землетрясение? Ты имеешь в виду то, о котором ты узнала в скорлупе?

– Нет, – отвечаю я нетерпеливо. – Последнее землетрясение. То, которое произошло… – Я осеклась… Как давно это было? На секунду я отчетливо вспоминаю, как вздыбилась земля, сбивая меня с ног. Казалось, даже воздух раздвоился.

– Послушай, – говорит профессор, – в твоей жизни не было землетрясений, как и в моей. Ни с кем за всю историю Эдема такого не происходило… Последнее землетрясение случилось до Гибели Природы.

– Но… – начинаю я и, прищурившись, заглядываю в память, в поиске воспоминаний, которые стали четче, чем прежде. Я помню свои ощущения. Я помню отчаяние. Я помню… как падали деревья. Деревья? Откуда? На земле не осталось деревьев.

Все смотрят на меня в замешательстве, как будто я только что сошла с ума. Все, кроме Перл, которая, кажется, изучает меня, без сомнения считая, что все происходящее – это дикая уловка, необходимая, чтобы завоевать доверие Ларк.

Если бы это было так, я бы проделала это получше. Я снова забираюсь в скорлупу, с пылающими щеками, в полном смятении. И тут Ларк приближается ко мне, щекоча ухо:

– Я тоже помню землетрясение. Ты не сумасшедшая.

Я не смотрю на нее. Я так глубоко дышу, словно моя грудь сейчас взорвется. Ее следующие слова заставляют меня почувствовать прилив сил и слабость одновременно.

– Ты не одинока, Ро.

6

– Как ты меня назвала?

Меня колотит – должно быть, от злости. А отчего еще?

– Тебя так зовут, – просто отвечает она.

– Меня зовут Ярроу, – четко произношу я.

До Гибели Природы, когда в мире жили миллиарды людей, у них были фамилии. Они жили большими семьями и заботились о преемственности. Сейчас, когда в семье по одному ребенку и паре-тройке родственников, сохранились только имена, что делает их еще более ценными, личными. Не хочу, чтобы кто-то коверкал мое единственное имя.

– Ну конечно, и Ро – это всего лишь милое прозвище. Можно я буду называть тебя так?

– Нет! – обрываю я, но мне хочется снова и снова, сотни раз слышать, как она произносит это имя. Так ласково оно звучит. – Прекрати болтать. Это может плохо кончиться.

До конца занятия я не смотрю в ее сторону, но когда мы встаем, я ловлю взгляд Перл, и она многозначительно кивает подбородком, давая понять, что мне нужно воплотить оставшуюся часть нашего плана: вытянуть Ларк из «Дубов» сегодня ночью.

Не хочу этого делать. Даже не имея представления, в чем суть замысла Перл, я не сомневаюсь, что она задумала что-то ужасное. По меньшей мере, это будет просто унижение, а в худшем… мне вспоминаются слухи о Синамон.

И тут на меня находит озарение. Я могу предложить Ларк сбежать куда-нибудь этой ночью, а потом не отпускать ее от себя. Что бы ни задумала Перл, я должна ей помешать.

Это своего рода протест. С тех пор как я встретила Перл и она почти моментально приблизила меня к себе, я постоянно испытываю потребность угождать ей. Схожие чувства я испытываю к директору – брату Бёрчу, а также к другим преподавателям, но в меньшей степени. Во время своих визитов к маме такое же чувство я испытываю к ней. Это стремление, жажда, страсть делать других людей счастливыми. Возможно, впервые я задаюсь вопросом: чем они заслужили такое счастье – мою заботу? Что такого в них особенного, чтобы я потакала их прихотям?

Внезапно возникшее безумное желание угодить самой себе вступает в борьбу с этим порывом. («Но ты же была счастлива, – шепчет тихий голос внутри меня. – У тебя было все, что ты хочешь. Зачем идти против течения?»)

– Ларк, – внезапно обращаюсь я к ней, излишне громко.

– Да, Ярроу, – отвечает она своим мягким голосом.

– Давай выберемся отсюда сегодня ночью.

Я произношу это почти приказным тоном и надеюсь, что она не найдет в себе сил отказать мне.

– С нами, я имею в виду. У нас у всех есть разрешение от родителей. Ты сможешь его тоже раздобыть?

Любая другая девушка в «Дубах» тут же сказала бы «да», ошарашенная тем, что ее пригласили в нашу компашку и опасаясь, что может упустить свой шанс. Но Ларк колеблется.

– Это мой первый день.

– Вот именно! Для тебя это возможность оторваться и завести новых друзей.

Ларк выглядывает из скорлупы.

– Похоже, что драки за честь стать моей подругой не предвидится, – говорит она, хотя, кажется, ее это не особо печалит. Многие девушки притворяются, что им все равно, но их страстное желание принадлежать к нашей группе читается во всем. Только не у Ларк. Ее что-то тревожит. Я чувствую это. Но не знаю, что именно.

– Мне казалось, ты говорила, что тебе достаточно и одного друга, – не сдаюсь я.

– Смотря что за друг, – отвечает она, но на ее губах появляется лукавая, слегка однобокая улыбка.

– Это означает «да»?

– Возможно, – произносит она и больше ничего не говорит до конца занятий.

По-моему, нет слова хуже, чем «возможно».

Все же вечером я тщательно собираюсь. «Возможно» может означать и нет, но я настраиваюсь на да. Я хочу быть красивой, но не такой, какой я мучительно пыталась быть. Я походила на тех отчаявшихся девчонок, которые любыми способами пытаются скрыть это отчаяние. Но ведь я не такая.

В зеркале я рассматриваю свое лицо с тщательно нанесенным макияжем. Я слишком затемнила брови. Они не идут к моим светлым волосам. Я не такая.

Вместо того чтобы смыть карандаш с бровей, я начинаю рыться в сваленной в кучу косметике, пока не нахожу кисть для окраски волос, которую высмеяла Перл. Я пристально смотрю в зеркало на свои светлые волосы, уложенные каскадом. В их цвете есть что-то неправильное, не сочетающееся с моей смуглой кожей. Я присматриваюсь еще тщательнее и замечаю тонкую темную полоску по линии пробора. Нахмурившись, я почти прижимаюсь к зеркалу. Кажется, что мои волосы темнеют, становясь у корня темно-каштановыми, почти черными.

Я смеюсь и, моргая, отодвигаюсь от зеркала. В последнее время у меня появилась сухость в глазах. Во время последнего осмотра (когда я прихожу к маме, меня там наблюдает их местный доктор) я спросила, могут ли линзы-импланты вызывать раздражение.

– Чушь, – ответил он. – Они у тебя почти с самого рождения. Твоя нейронная система давно приняла их. Теперь они часть тебя и не могут вызывать раздражения.

Но, несмотря на то, что я пользуюсь каплями, глаза по-прежнему выглядят покрасневшими и воспаленными. Иногда на несколько секунд у меня все расплывается перед глазами.

Скорее всего, странный цвет у корней мне всего лишь почудился – просто игра света и тени. Но она натолкнула меня на мысль. Зачем краситься в экзотический цвет, когда есть более натуральные оттенки? Эффект будет сногсшибательным, совершенно неожиданным. В воображении я уже слышу неодобрение Перл, но начинаю водить кистью для окраски по волосам.

Результат мне нравится.

Еще несколько штрихов – матово-черная губная помада, тонкая золотая линия вдоль верхних ресниц – и готово. Вот это я. Наконец-то.

Я должна была пойти прямо к Перл, но отправляюсь на поиски Ларк. Мне приходится спросить одного из слуг, где ее спальня. Выясняется, что ее временно запихнули в одну из комнат, которая прежде была гостиной трех других учениц, живущих в одной квартире. Очевидно, что они не собираются сдаваться так запросто: в угол втиснуты стол и кровать Ларк, но остальное пространство занято диванами, подушками, информблоками, скомканной одеждой. Хозяйки квартиры тоже здесь, стараются занять собой всю комнату, чтобы Ларк ничего не досталось.

На нее никто не обращает внимания, она сидит на своей кровати в углу, съежившись, уткнувшись подбородком в согнутые колени, как будто тоже хочет занимать как можно меньше места. Она не сразу увидела меня, и какое-то время я наблюдаю, как она сидит, странно уставившись в пустоту. Ларк не особо впечатлила меня, когда я впервые увидела ее: она не обладает блистательной красотой Перл. Нет, красота Ларк более утонченная: она в изяществе линий, выражении лица. Без макияжа или экстравагантной одежды, одним контуром губ, ямочкой на щеке, она достигает такого эффекта, который не под силу даже Перл. Это что-то простое и возвышенное одновременно.

Даже две складки на ее переносице кажутся милыми. Ни у кого в «Дубах» таких нет. Здесь никто всерьез и надолго ни о чем не задумывается.

Наконец она увидела меня, и ее лицо вспыхивает как лампочка.

– Твои волосы! – вскрикивает она в восторге, и я улыбаюсь. Широко и искренне, словно ее одобрение было моей главной целью. – Мне нравится, Ро. Это именно ты!

Она улыбается в ответ, и мне хочется сделать все ради нее: помочь, спасти.

– Эй, ты! – кричу я, разворачиваясь, чтобы увидеть лица ее соседок. – Живо встала и выкинула эти подушки отсюда! А ты выброси мусор! Теперь это комната Ларк.

От ощущения власти захватывает дух. Я – продолжение Перл, и хотя выражения лиц у них кислые, они знают, что лучше не возражать мне. Неохотно они поднимаются и начинают уборку в комнате.

– Ро, ты не обязана, – начинает Ларк, но я прерываю ее.

– Я знаю, что не обязана, – говорю я высокомерно. – Я никогда не делаю того, чего не хочу. – Я машу рукой девочкам, поторапливая их, и они начинают суетиться.

– Это овцы, – говорю я, когда они уходят. – Ты читала об овцах на уроках экоистории? Безвольные стадные животные, которые бездумно идут за вожаком. Я просто напомнила им, что я их вожак.

Ну, вице-вожак, после Перл, разумеется Ларк поднимает голову движением, в котором есть что-то неуловимо птичье.

– Но… разве это не делает тебя одной из овец? – спрашивает она. Перл сочла бы это оскорблением. Перл решила бы уничтожить ее во что бы то ни стало (если уже не решила). Я останавливаюсь и задумываюсь.

– Все мы овцы, – соглашаюсь я с ней, хотя ни за что не призналась бы в этом никому другому в «Дубах». – Мы все хотим знать, по какой тропе идти. Просто в «Дубах» у людей тропа более высокого уровня. Если мы должны стать пастухами, значит, можем быть и овцами-вожаками.

Ларк на мгновение закусывает губу.

– А что, если ты будешь овчаркой?

– Кем??

– Тем, кто следит за овцами, направляет их. Тем, кто оберегает их от опасности.

– Тем, кто думает за них? – спрашиваю я. – Может быть, но до тех пор, пока овцы не вспомнят, что они умеют думать самостоятельно.

На минуту между нами повисает тишина. Когда молчание становится неловким, я принужденно смеюсь и говорю:

– Ладно. Одевайся. Пошли.

– Я одета. Я пойду в том, что на мне.

На ней простое желтое платье с открытыми плечами и полотняные темные сандалии.

Я пожимаю плечами, прежняя жестокость возвращается.

– Как хочешь, никто все равно не взглянет в твою сторону.

Направляясь к выходу, я чувствую ненависть к себе. Она все еще идет за мной.

Впрочем, я ее не обманула, потому что, когда мы оказываемся в комнате Перл, та не обращает на нее никакого внимания, как будто ее вовсе нет.

– Ярроу, святая Земля, что ты сотворила со своим волосами? Это так… мрачно и скучно.

Она проводит рукой по своим волосам, как будто серебристо-белый цвет – единственно возможный.

– Да, Ярроу, о чем ты только думала? – подхватывает Линкс, и ее рука невольно тянется к собственным каштановым локонам. Однажды она осветлила волосы, чтобы быть похожей на Перл, но та заставила ее перекрасить их.

– Ну, не знаю, – говорю я, подходя к одному из зеркал Перл, чтобы еще раз взглянуть на себя. – Мне кажется, так лучше. Впечатляюще.

– Да пожалуйста. Если ты считаешь тоску впечатляющей, – говорит Перл. – Сейчас же перекрась волосы обратно. Вечеринка, на которую мы сегодня идем, особенная.

– Чем особенная? – спрашиваю я, по-прежнему глядя на свои пряди. Я откидываю их с лица, наматываю кончики на палец, чтобы смягчить их. – Тем, что на эту вечеринку охрана нас пропустит?

Я не собиралась дерзить, и меня словно пощечиной обжигает внезапно ставшее жестоким выражение лица Перл, отразившееся в зеркале. Когда я обернулась, она уже успела взять себя в руки: лишь в глазах все еще мелькают искры гнева. Видимо, ей показалось, что я критикую ее. А это почти что вызов.

Она решает оставить пока без внимания мои слова. Пока, но, без сомнения, я еще поплачусь за это.

– Привет… Как, ты сказала, тебя зовут… Лейк?

– Ларк, – пытается сказать та, но Перл перебивает:

– Я так рада, что ты не похожа на тех девочек, которые не соблюдают традиций. Ты знаешь, у нас есть несколько новеньких, которые не дали свои кредитки. Представляешь? А ведь эта традиция берет свое начало с самого основания «Дубов». – Она протягивает руку, и в этот неловкий момент Ларк тянет свою – для рукопожатия. Перл нетерпеливо машет пальцами. – Твою кредитку. Дай ее мне.

– Зачем? – спрашиваю я вместо Ларк.

Перл демонстративно закатывает глаза и одновременно посылает мне предупреждающий взгляд.

– Ну ты и тупая! Ты же знаешь, что новички оплачивают счета тех, кто выводит их в первую ночь. Это традиция.

Она встает – гордая, непреклонная, как сплошное воплощение устоев.

– А где бы мы были без традиций?

Так вот что она задумала. Она хочет выкачать из Ларк столько денег, сколько сможет, зная наверняка, что ее родителям едва хватает средств, чтобы оплачивать обучение в «Дубах». А Перл действительно умеет веселиться на полную катушку. Отдельная комната, дорогие напитки, экзотические развлечения – все за счет Ларк. Она за считаные минуты выкачает все деньги с карты, запишет оставшееся на ее счет, и родителям придется расплатиться. Они будут в такой ярости, что, возможно, заберут ее из «Дубов» в ту же секунду, как только увидят счет.

Неглупый ход, если Ларк не хватит духу отказать и не отдать свою кредитку.

Она отдает.

Моя рука тянется, чтобы остановить ее, но на полпути замирает… Нет. Вспомни Синамон, вспомни все те ужасы, которые Перл творила с людьми, все те кошмарные испытания, которые она способна выдумать. Заставить Ларк потратить все свои деньги – просто акт милосердия по сравнению с остальным.

Поэтому, сопровождаемая взглядом Перл, которая пристально наблюдает за моей реакцией, я убираю руку.

– Да, это традиция. Что поделаешь? – пожимаю я плечами.

Я все оплачу сама, обещаю я себе. Моя семья достаточно богата, чтобы без проблем восполнить тот урон, который Перл способна нанести сегодня ночью. Для такой семьи, как моя, это пустяк. Перл будет думать, что она выиграла. Интересно, удивится ли она, когда увидит, что Ларк по-прежнему в «Дубах»?

Перл улыбается, как довольная кошка, и снова говорит мне:

– Иди и перекрась волосы, и мы сможем, наконец, выйти.

– Нет, – отвечаю я.

– Что? – похоже, она искренне не понимает меня. Уверена, что ее ошеломляет разница между тем, что она ожидала услышать, и тем, что слышить в реальности. Забавно, хотя я и сохраняю серьезный вид.

– Мне нравится так, как есть, – упрямо повторяю я. – Ничего не буду менять.

Перл открывает рот, затем резко закрывает его обратно. Спорить со мной – ниже ее достоинства, но и эту выходку она мне потом припомнит.

– Пошли, – говорит она приказным тоном, пряча в карман кредитку Ларк. – Нас ждет незабываемая ночь!

7

Перл оказалась права – мы без труда попали внутрь. Один взгляд на нее – и нам указывают за алые веревочные ограждения, откуда нас сопровождает к лифту очаровательная девушка на роликах в костюме бурундука. Как выяснилось, хозяином вечеринки был друг семьи – сказочно богатый плейбой – сын одного из самых близких компаньонов отца Перл. Кого волнует, что свой капитал они заработали, проворачивая последние двадцать лет незаконные сделки и занимаясь подпольным бизнесом? Огромные состояния отмывают себя сами. Мелкие сошки попадают в тюрьму. Крупные воротилы попадают во внутренние круги. Особенно когда они знают, как потратить эти деньги со вкусом.

Лифт поднимается до танцевального зала в пентхаусе, и нас тут же засасывает в головокружительный водоворот музыки и веселья.

Перл хлопает в ладоши.

– Карнавал! – кричит она. Если бы то же самое устроили на улице, для простых смертных, она бы скривила губы. Но, поскольку его организуют за баснословные деньги, лишь на одну ночь и только для избранных, она потрясена.

Честно говоря, я тоже.

Прежде я не бывала на настоящих карнавалах, но на этом есть все, о чем можно только мечтать. Но куда ярче! Масштабнее! Громче!

Мой взгляд невольно устремляется вверх. Потолки смыкаются в высокие своды, украшенные фресками, которые прекрасны сами по себе, если бы их не затмевало все происходящее сегодня вечером. В эти шедевры вбиты крюки и тросы, удерживающие трапецию.

Я чувствую прикосновение руки Ларк.

– На них из одежды только блестки или мне кажется? – спрашивает она, указывая на пару акробатов, которые вращаются, кувыркаются и ловят друг друга в воздухе. Это не заурядное выступление гимнастов – их трюки и движения очень чувственны. В тот момент, когда мускулистый мужчина ловит свою партнершу, они начинают раскачиваться, и она игриво извивается вокруг него, охватывает его талию ногами, выгибаясь в притворном (а может, и нет) экстазе. Под другим куполом натянут канат, по которому, поигрывая пушистыми лапами, отважно скользит мужчина в рыжем меховом костюме лиса с остроконечными ушами.

– Что будет, если они упадут? – спрашивает Ларк.

Действительно, ни страховочных тросов, ни сетки. Исполнители могут погибнуть, если упадут. Впрочем, как и те, на кого они свалятся. Но, похоже, никто об этом не задумывается. Все это ради забавы. Даже я сразу забываю об этом, когда бросаю взгляд на мужчину, возвышающегося на ходулях. На голове у него рога, а на лице нарисована гротескная ухмылка. Он зловеще тянется к воздушным гимнастам, но они ускользают от его загребущей руки. Тогда он тянется к людишкам внизу, отчего те заходятся от хохота и визга и натыкаются друг на друга, уворачиваясь от него.

Перл удаляется прочь от нас к зеркальной стене громадного зала, сопровождаемая толпой поклонников. Ясно, что до самой Ларк ей больше нет никакого дела. Главное, у Перл есть ее кредитка, и она уверена – это верный способ уничтожить новенькую. Так что она собирается оторваться.

Ну что ж, тогда и я тоже. Вместе с Ларк.

Когда она рядом, моему пресытившемуся взору кажется, что я тоже вижу подобную роскошь впервые. Природные мотивы, которые всегда были в моде в Эдеме, здесь доведены до небывалых масштабов. Я показываю на девушку в рыбном наряде. Почти невозможно понять, где кончается ее кожа и начинается плащ. Вся она покрыта оранжевыми и золотистыми кристаллами, имитирующими чешуйки карпа, сверкающие в залитом солнцем пруду. Где-то на уровне талии ее тело плотно опоясывает роскошная шелковая ткань, которая затем распускается в шлейф рыбьего хвоста.

– А вон там, гляди! – кричит Ларк, привлекая мое внимание к мужчине во всем зеленом, одетому в безупречно сидящий костюм: он, по-видимому, изображает стройную гибкую лягушку. У него даже лепесток кувшинки есть. А к нему приставлен скромно одетый прислужник, который помогает молодому человеку, когда тому хочется перейти в другое место.

Некоторые не стали заморачиваться с карнавальными костюмами. Они просто хотели выглядеть как можно богаче. В Эдеме есть лишь небольшой запас настоящего золота и драгоценностей – только то, что успели спасти первые выжившие, а со временем, конечно же, и от этого мало что осталось. Опытным взглядом я определяю, что добрая половина всех этих сокровищ находится на этой вечеринке. Вперемешку с искусственными драгоценностями, почти такими же дорогими и не менее прекрасными. Убранство зала было под стать блеску, исходившему от гостей, словно над ним тоже поработал ювелир.

Перл нет поблизости, и я чувствую себя свободной. Некому угождать. Некому оценивать меня. Хотя это не совсем так. Ларк оценивает – это видно по ее задумчивому взгляду, который она бросает на меня. Но меня не страшит ее оценка. Наоборот, мне хочется, чтобы она узнала обо мне все. Даже то, чего я сама не знаю.

И я искренне хочу угодить ей. Хочу, чтобы Ларк провела незабываемую ночь. Хочу, чтобы она увидела, что могут сделать друзья, деньги и власть. Я хватаю ее за руку и тяну в кружащуюся толпу.

– Потанцуем, – говорю я ей, перекрикивая музыку и смех. Мы вливаемся в карнавальное безумие. В своем простеньком желтом платье она кажется луговым цветком посреди высокомерных орхидей, но почему-то от этого выглядит куда прекраснее.

Я танцую с парнем с обнаженным торсом и в кожаных брюках – но не особо к нему прижимаюсь, потому что все его тело утыкано шипами.

– Он хочет быть похожим на кактус? – смеется Ларк, когда я уворачиваюсь от него. Вдвоем с Ларк мы танцуем с человеком, загримированным под клоуна, на его лице нарисована огромная ухмылка, причудливо искаженная жизнерадостной улыбкой на настоящих губах.

Внезапно музыка обрывается, и комната погружается во тьму. Со сводчатого потолка начинают падать воздушные шарики. Нет, не шарики – пузыри. Они сделаны из необычного материала, и эти идеальные сферы переливаются перламутровым светом. Я дотягиваюсь до одного, и в тот миг, когда касаюсь его пальцем, он взрывается опаловой пыльцой. Не знаю, что это, но люди вокруг меня с азартом протыкают пузыри, нетерпеливо открывают рты, чтобы проглотить или вдохнуть сияющую пыльцу. Ощущение легкости просыпается во мне. Ничего особенного, но мне кажется, что пара-тройка неприятностей просто улетучились. Это какой-то наркотик, но не сильный. После него люди и темнота начинают мне нравиться еще больше.

Ларк протягивает руку из тьмы, хватаясь за меня, и в тот же миг в дальнем углу комнаты зажигается свет. Человек в темно-фиолетовом одеянии выходит на помост.

– Добро пожаловать в мое смиренное жилище, – начинает он, встреченный одобрительным хихиканьем. Ему принадлежат два верхних этажа здания, в котором проходит карнавал: квартира этажом ниже и этот танцевальный зал. Они вполне могут возглавить список самой дорогой недвижимости в Эдеме.

– У меня для вас припасено несколько сюрпризов сегодня вечером, друзья мои.

По его сигналу огоньки начинают сиять, как радужные звезды, окружая нас танцем цветов. Они отражаются, как я внезапно поняла, в зеркальной стене. Нет, зеркальном лабиринте. Толпа тысячекратно отражается в нем.

Разноцветные прожекторы мигают, выхватывая из темноты новые сюрпризы, внезапно появляющиеся из-за занавесей или фальшивой стены. Актеры на ходулях и воздушные гимнасты были только началом. Посетители вечеринки охают и ахают, когда он демонстрирует туннель любви, психоделический батут, прозрачные сферы, в которых люди могут бегать, прыгать и врезаться друг в друга. Я вижу, как Перл вопит и хлопает в ладоши вместе с другими. И все же я знаю, что если бы она увидела такое на уличном карнавале, она бы презрительно фыркнула, назвала бы это примитивным развлечением для масс. Но когда один богач предлагает это другим богачам, ей кажется это великолепным. Как и остальным.

– Но это еще не все! – кричит хозяин, и ряд фиолетовых огней вдоль стены образует стрелку, указывающую на позолоченную дверь. – Пройдите через нее, и пред вами предстанет первая в Эдеме горка-аттракцион, построенная по чертежам, сохранившимся со времен Гибели Природы! Она начинается на крыше и оплетает все здание. Не представляете, какой визг подняли мои соседи снизу по этому поводу!

Видимо, у них миллионов чуть меньше.

– Но мне удалось кое-кого подмазать. – Он запрокидывает голову и смеется. – А теперь идите и наслаждайтесь. И не забудьте проголосовать за вашего слугу на следующих выборах кругового губернатора!

Снова загорается свет, и восторженная публика возвращается к понравившимся им карнавальным аттракционам и горкам. Несмотря на свои драгоценности и дорогую одежду, они похожи на детей, восхищенных и почти невинных. Может быть, эти деньги потрачены не напрасно, если они заставляют людей на час или два забыть о собственном снобизме.

– Куда отправимся в первую очередь? – спрашивает Ларк. Ее глаза сияют. Непередаваемое ощущение. Я в таком восторге, что надула Перл и мы можем просто наслаждаться вечером.

– Может, на горки? – спрашиваю я. Но когда мы приходим туда, оказывается, что это явно самый популярный аттракцион, и очередь на него слишком большая. «Потом!» – дружно решаем мы, проталкиваемся назад и бредем куда глаза глядят. В итоге мы попадаем на батут, прыгаем, врезаясь в окрашенные стены с радостным весельем, пока не оказываемся испачканными в краске с ног до головы. Мы падаем друг на друга, смеемся и сползаем с батута.

– Развлекаетесь? – раздается сдержанный голос у нас за спиной. Это Перл, в руках она держит высокие запотевшие бокалы. – Вот, попробуйте, – говорит она и протягивает нам напитки. Она вплотную подходит ко мне, и я замечаю ее слегка ошалелые глаза с расширенными зрачками. Должно быть, она слишком глубоко вдохнула этот пузырьковый порошок. – Мир? – шепчет она мне на ухо.

Мне так жарко от безумной скачки на батуте, что я хватаю у нее из рук бокал и разом выпиваю половину красной фруктовой жидкости. Ларк берет свой бокал, делает небольшой глоток и морщится.

– До дна! – кричит Перл, удаляясь.

Я жадно допиваю оставшуюся часть, и, когда начинаю грызть кубики льда, Ларк со смехом протягивает мне свой бокал.

– Мне не очень понравилось. Бери, а я пойду выпью воды. Я мигом.

Ее напиток я пью медленнее, рассматривая толпу сквозь прозрачное, покрытое сахаром дно бокала. (Сахар – это продукт, который легче всего синтезировать в Эдеме. Сахарного тростника у нас нет, но возьмите немного углерода, водорода и кислорода в нужной пропорции, и вот – все готово.) Странно, несмотря на то, что я всю жизнь хожу по вечеринкам, сегодня я чувствую себя лишней. Словно мне не следует быть в этой громадной, шумной толпе. Словно мне надо побыть одной. И не потому, что я какая-то ущербная. Просто внезапно мне показалось, что лучше всего мне рядом с самой собой. Или с единственным, особенным человеком.

Куда же подевалась Ларк? Кажется, в глубине зала мелькнул сиреневый цвет, и я устремляюсь в ту сторону. Напитки, должно быть, были крепче, чем я ожидала. Хотя я ощутила только приторную сладость и все тот же искусственный ароматизатор, который придает вкус всем местным «фруктам». Прошлой ночью мне приснилась клубника. Маленькие, налитые ягодки, согретые солнцем. Я проснулась в тот момент, когда надкусывала одну из них. Никому не известно, какой он – вкус настоящей клубники.

Я упустила сиреневый след в толпе и развернулась в другую сторону. Внезапно во мне вспыхивает ненависть ко всему миру. Ко всему ублюдочному человечеству – за то, что испоганили Землю. Да и к самой Земле – за то, что она погибла. Не могла, что ли, еще потерпеть? Мы всего лишь один из видов, копошащихся на ее поверхности. Как нам удалось выжить отсюда тигров и диких лошадей, микробов и приливы волн? Да и все прочее, что гораздо сильнее нас?

Как мы лишились всего?

Мне кажется, что я вижу Ларк и продираюсь через веселящуюся толпу к задней стене танцевального зала. Здесь поспокойнее, но теперь я потеряла Ларк из виду, если, конечно, это была она. Я снова оборачиваюсь. И вижу странную темноволосую девушку. Девушку с волевым подбородком, плотно сжатыми зубами. Девушку с серебристыми глазами, которые кажутся плоскими и чужими. Сильную и стройную девушку, которой внезапно стало не по себе.

Это мое собственное отражение. Я в зеркальном лабиринте.

Я не хочу видеть девушку в зеркале. Есть в ней что-то отталкивающее. И я оборачиваюсь к толпе, отражение которой вижу за своей спиной… и осознаю, что эта толпа – сплошная я. Я окружена зеркалами. В них бесчисленное количество раз отражается мое лицо, появляется то в одном зеркале, то в другом, и чем сильнее я присматриваюсь, тем меньше оно становится, пока не начинает казаться, что оно вот-вот исчезнет в никуда.

Я отшатываюсь, но зеркала повсюду. Капельки пота проступают на затылке и на лице. Я пытаюсь убежать, но выхода нет. Куда бы я ни повернула, я бегу навстречу себе. Я бегу навстречу собственному изображению с распахнутыми руками, словно хочу обнять своего возлюбленного, но вместо этого сталкиваюсь с холодным стеклом. Я мечусь из стороны в сторону, но вокруг только я, я, я. Мое испуганное лицо карикатурно искажается каждый раз, когда я спотыкаюсь и упираюсь руками в зеркала. Мои потные ладони оставляют следы на поверхности.

Я пытаюсь взять себя в руки, но мое сердце колотится в бешеном ритме, больше похожем на стрекотание, чем на равномерный стук. Мне все еще мерещится, что в отражениях я вижу толпу людей позади себя, хотя знаю, что сейчас я одна в лабиринте. Свет, зеркала и мой одурманенный мозг вместе заставляют видеть то, чего нет, принимая игру света за устрашающие фигуры людей. На секунду мне показалось, что вдали промелькнул сиреневый отблеск и пропал. В смятении я оборачиваюсь и вижу молодого человека. Высокого и сильного, с каштановыми волосами и словно размытыми чертами. «Ты», – я улавливаю движение его губ, когда он указывает на меня, приближаясь. «Ты».

– Оставь меня! – кричу я.

Жадно хватая ртом воздух, я разворачиваюсь и попадаю в плен другого зеркала. Мне кажется, что я не могу оторвать взгляд.

Я вижу людей в масках. Не в масках экзотических животных, которые люди надевают на вечеринки. Эти люди одеты во все зеленое, почти как храмовые жрецы, но их одеяния похожи на медицинские халаты. Лица людей укрыты белыми масками, скрывающими все, кроме плоских темных глаз. Они склонились над кем-то, укрытым на столе, и я вижу корчащуюся фигуру подопытного. Затем они оборачиваются и указывают на меня. На этот раз скальпелями.

Они перестают оперировать и приближаются ко мне. Я цепенею. Я хочу обернуться, убедиться, что они не настоящие. Их просто не может быть. Хочу убежать, но ноги одеревенели.

Приблизившись, они начинают стягивать маски. И – о святая Земля! – то, что под ними, – отвратительно! Изуродованные, исковерканные черты. Сплошные раны и язвы. Они похожи на куски глины, притворяющиеся людьми. Словно их создатель что-то слышал о людях, но никогда их не видел.

В минуту просветления меня осеняет: я вижу наши души. Так выглядим мы, люди, на самом деле – уродливо, омерзительно и отталкивающе.

Отвратительнее всего их искаженные улыбки. Когда они оказываются еще ближе, я вижу, что они пытаются меня успокоить жестами. Ну же, ну, говорят они. Не беспокойся. Все идет так, как и должно.

Но это не так. Я окружена монстрами!

Что со мной происходит?

Наконец мне удается вырваться. Омерзительные фигуры остаются далеко позади меня. Чувствую, как бешено колотится мое сердце. Возвращается то же ощущение, которое я испытала, когда впервые увидела Ларк: тошнотворный приступ, странный рокот, который пронизывает мое тело вместе с потоком крови.

Напиток, понимаю я. Что-то было в напитке, который Перл дала мне и Ларк. Что-то очень крепкое. А я выпила оба бокала.

Нужно выбираться отсюда. Из этого лабиринта и с этой вечеринки. Но выхода нет, и мои мысли путаются все больше с каждым новым отражением, которое я вижу. Зеркала увеличивают меня до невообразимых размеров, раздувают как шарик, объемный, но пустой. Другие вытягивают меня, делая высокой и тощей, дают мне понять, что моя жизнь – не более чем узкая полоса, разделяющая мир пополам. Какую из сторон мне выбрать? Да и есть ли у меня выбор?

Я в отчаянии спотыкаюсь и выкрикиваю имя Ларк. Почему никто не приходит на помощь? Я слышу голоса других людей, далекий шум вечеринки, но никто не появляется. Я заблудилась! Я одна!

Я кричу и без разбора несусь по лабиринту. Споткнувшись, я падаю вниз, увлекая за собой два зеркала. Они разлетаются на тысячи кусочков, которые, как маленькие льдинки на Празднике снега, скользят по моей коже. Нет, не так, по-другому. Это песок, который поглощает меня. Пожирает меня заживо.

Я вскакиваю на ноги, стряхивая осколки, чувствуя, как бегут струйки крови по рукам там, где в них впились кусочки зеркала. Моя кровь, теплая и живая, заставляет убедиться, что внутри меня течет пульсирующая жизненная сила – это только снаружи все мертвое и искусственное. Раны не болят, и это удивительно. На самом деле мое тело оцепенело, а мой рассудок то угасает, то просветляется.

Мне нужно выбраться из этого лабиринта. Но, куда бы я ни посмотрела, всюду только я, я, я, бесконечная я.

Погодите, вон в том зеркале только одно отражение меня. Оно не такое, как те зеркала с бесконечно удаляющимися изображениями. Я бросаюсь к нему – и картинка остается прежней. Другие зеркала не превращаются в нем в бесконечный коридор.

Я продвигаюсь вперед, как слепец, потрясенная зрительной перегрузкой, на ощупь добираюсь до следующего зеркала и робко всматриваюсь в него. Единственная я. Я выдыхаю. Я выбралась из лабиринта. Осталось всего несколько шагов. И я дома, на свободе.

Но сейчас мои бесконечные отражения превращаются в других людей. Все кажется неестественным, чужим, из другого мира. Их лица похожи на животных, которые никогда не существовали, пародии на утраченную жизнь. Краска и блеск, позолота и мишура – вот все, что осталось нам в Эдеме.

Вместо зеркал я врезаюсь в людей. Кажется, что они тоже дробятся, рассыпаются на кусочки серебряной плоти. Столько глаз пялится на меня. Это невыносимо. Я хочу быть одна, за высокой стеной, где никто меня не может увидеть, где никто не знает, что я вообще существую. Нет, я хочу быть с Ларк.

Вдали мелькнули чьи-то бледные светлые волосы. Сиреневые? В свете стробоскопа цвета мельтешат, и я не могу сказать наверняка. Глаза тоже пульсируют, так, что кажется, они вот-вот выскочат из орбит. Может, волосы серебристые? Или неяркого розово-сиреневого цветочного оттенка? Я иду вслед за светлыми волосами, то тут, то там мелькающими в толпе. Тот, кому они принадлежат, всегда остается в тени. Волосы ныряют в нишу, и я решила, что наконец-то догнала их. Но меня надули. В нише дверь, и открыв ее, я вижу лестницу, уходящую вверх, в темноту.

Я слышу звук шагов:, кто-то в туфлях на каблуках цокает по ступенькам, и я бегу за ним.

Темнота сгущается вокруг меня. Стены сжимаются вокруг меня. Что я наделала? Я бегу прямо в пасть дракона, и он сожрет меня! Стены и воздух давят на меня, принуждая упасть на колени. Я такая маленькая, такая слабая! Меня хотят уничтожить! Нет! Я хватаюсь за голову обеими руками, сжимая свой череп. Кажется, что голова сейчас взорвется.

Я слышу голос, заботливый голос, но то, что он говорит, пугает. Умри, ласково убеждает он. Отрекись от всего, что есть у тебя, даже от себя самой. Он такой проникновенный, что заставляет меня жаждать того, о чем он говорит. Забудь, забудь, шепчет он, подталкивая меня к пропасти, которая, кажется, открылась передо мной.

А затем боль! О святая Земля, я никогда прежде не испытывала такой боли. Но болят не раны и вообще не мое тело. Оно по-прежнему остается оцепеневшим, твердым и холодным, как кусок льда. Боль внутри, в сознании, это воспоминание о боли – настолько ошеломительное, что я начинаю беспомощно стонать. В мои вены врезаются иглы. Тело разрывают разряды тока, они заставляют меня кричать. Но хуже всего другая боль. Боль потери. Боль беспомощности. Боль истины.

Я тебя вижу, говорит голос. Тот же самый? Не знаю. По-моему, нет. Этот более резкий, требовательный, не такой ласковый. Тот голос был воспоминанием. Этот, что говорит сейчас, – еще одна сущность внутри меня. Что ты будешь теперь делать? Голос проявляет заинтересованность, он изучает меня.

Останусь здесь, умру здесь, – глухо стону я в ответ. Но нет, кто бы это ни был в моей голове, он цинично наблюдает за мной, ожидая моего поражения, но ему любопытно, а что, если этого не случится?

Кто бы они ни были, я не доставлю им удовольствия видеть, как я сдаюсь.

Я подтягиваю свои онемевшие ноги и делаю попытку подняться, но ничего не получается. Тогда я ползу вверх, хватаясь за единственную соломинку, которая, как мне кажется, спасет меня.

– Ларк, – шепчу я. Есть еще имена, которые я хочу произнести, но они вылетают из головы. Поэтому я снова зову, уже громче: – Ларк!

Наконец я дотащилась до верхней ступеньки и поднялась, опираясь на ручку двери. Если я смогу найти Ларк, все будет в порядке. Что бы ни дала мне выпить Перл, сейчас это выворачивает мой мозг наизнанку. Эти ощущения не могут быть настоящими. Ларк поможет мне. Как я помогла ей.

Я на крыше. Постепенно ко мне возвращается ощущение реальности. Вечеринка. Горки. Но крыша пуста. Почему? А, все понятно. Черно-желтая лента перекрывает вход на площадку. Должно быть, аттракцион сломался. Кабинки стоят забытые: бесполезная груда запчастей, в которой что-то заклинило. Я похожа на этот аттракцион. Сломанное создание. Но как я могу починить себя, если не знаю, какая часть сломалась?

– Ларк! – зову я, и ветер уносит мои слова прочь. Я уверена, что она поднялась сюда.

Из темноты появляется фигура. Это девушка, высокая и изящная, с длинными волосами, отражающими слабый свет. Я не вижу ее лица, но кто еще это может быть? Я улыбаюсь с облегчением и направляюсь к ней, распахивая руки. Пока, приблизившись, не разглядываю ее лицо, выхваченное сумеречным светом звезд.

Это не Ларк.

Я не пойму, что это.

Это похоже на Перл, но ее кожа топорщится и пульсирует, как будто под ней ползают личинки. Я зажмуриваюсь и снова открываю глаза. Ее лицо стало обычным.

– А, вот и ты. А где же твоя новая лучшая подруга?

– Я ищу ее, – судорожно говорю я. – Нигде не могу найти. Пожалуйста, пожалуйста, оставайся нормальной!

– Что ж, пришла пора Ларк получить то, что она заслуживает. Она допила свой напиток? Я добавила туда приличную дозу синтмескалина, чтобы заставить ее слышать цвета и видеть звуки. Должно быть, она сейчас в полном расстройстве.

Перл смеется, откинув назад свои серебристые волосы, и внезапно ее движения становятся замедленными. Ее волосы превращаются в длинные клубки жирных червей. Я вздрагиваю и отступаю.

– В твой я тоже немного добавила. Надеюсь, ты не против. Просто сядь и наслаждайся. Пусть этот странный мир предстанет перед тобой.

Ее улыбка чуть шире, чем обычно, самую капельку. Но пока я смотрю на нее, она становится все шире и шире, пока лицо Перл не разрывается на две части. Личинки прорываются наружу из трещины посреди ее лица. Сколько я ни зажмуриваюсь, на этот раз ничего не желает оставаться прежним.

Я щипаю себя за руку, и это возвращает меня в реальность. Я вспоминаю, какой был план на эту ночь.

– Что ты хочешь сказать? Ты же собиралась потратить все деньги с ее кредитной карты… Это же ее наказание за…

А за что? За то, что она принадлежит к внешним кругам? За ее семью, которая поднялась благодаря своим способностям и настойчивости? Прежде чем я осознаю, что говорю, у меня вырывается:

– За то, что она лучше тебя?

Перл отшатывается как от удара. Она показывает клыки – звериные, длинные и острые. С них стекает кровь.

– Это в тебе говорит наркотик. Но ты следи за речью, Ярроу. Ты слегка интереснее, чем остальные предсказуемые ничтожества, но не заставляй меня заходить слишком далеко.

Ее глаза опасно сверкают на этом ожесточенном лице.

– Сейчас иди и найди Ларк. Приведи ее на крышу. Посмотрим, умеет ли эта птичка летать.

Все внутри меня сжимается.

– Что ты задумала?

Перл подмигивает.

– Удивительно, чего можно добиться с помощью приличной дозы синтмескалина и силы внушения. Стоит прошептать нужное слово, и любой поверит в то, что он не достоин жить.

Она запрокидывает голову и смеется.

Я произношу только одно:

– Синамон.

Она кивает и вдруг становится просто огромной. Она великан, монстр. Я отшатываюсь. Я хочу убежать. Но что-то останавливает меня. Ларк? Я остаюсь ради Ларк?

– Конечно же, – и в ее словах заключается невероятный ужас. – Она решила, что она королева. А теперь позвольте спросить, что это за королева, которая не выдерживает легкой критики? Но услышав несколько моих мягких замечаний, она решила, что ей не стоит жить дальше. Бедняга Синамон.

Она пытается сохранить серьезное лицо, но у нее не получается.

– А там был-то всего лишь второй этаж. Интересно, сколько здесь.

Она подходит к краю, смотрит вниз и присвистывает.

– Да, путь не близкий.

У меня начинает кружиться голова, и я поднимаю взгляд, подальше от края. Надо мной звезды, которые, кажется, пульсируют, затем медленно начинают кружиться. Со звездами что-то связано. Со звездами и Ларк…

Под действием синтмескалина мое сознание выходит из-под контроля. Ларк, летящая между знакомыми созвездиями. Она падает, машет руками, ее взгляд вперился в меня.

– Нет! – кричу я. Я нападаю на Перл, хватаю отвратительного монстра за платье. Личинки валятся у нее изо рта, просачиваются сквозь ее кожу, но я из последних сил держу ее, ради Ларк. Я убеждаю себя, что это не по-настоящему. Но верится с трудом. – Оставь Ларк в покое, ты слышишь! Ты не причинишь ей зла!

Но наркотик ослабил меня. Перл с легкостью освобождается от моей хватки. Я даже не уверена, произнесла ли я все это вслух или просто промямлила про себя.

– Убери от меня свои руки. Сегодня ты дважды сказала мне «нет». Смотри, чтобы третьего раза не было. Ты помнишь, кто я? И кто ты?

В том-то и проблема, что нет. Я – разбитое зеркало, лежащее в осколках.

– Ты не можешь причинить ей боль, – не отступаюсь я. Мой голос кажется очень тихим.

– Не могу? – Перл почти визжит. – Не могу?! Да как ты смеешь! – Она хватает меня за плечи и толкает. – Ты у меня в долгу. Без меня ты была бы никем. – Она снова толкает меня. – Без меня ты была бы одна.

Одна! Это слово взрывается внутри меня. Одна! Мне удобно, безопасно… страшно. Быть одной.

– Нет, я не одна, – защищаюсь я, – У меня есть друзья. Братья и сестры. Огромная семья. Целое семейное древо. Они любят меня. – Мой голос крепнет. – Они любят меня! Они мне дороги, а ты нет! – Я хватаю ее за горло, и ее глаза округляются. Я не сжимаю руки, просто держу ее. Она явно напугана. – Тебя все ненавидят, Перл! Ты всерьез веришь, что у тебя есть друзья? Они боятся тебя и поэтому притворяются, но абсолютно все в «Дубах» презирают тебя. Даже Коппер и Линкс. Даже я. – Я сжимаю руки сильнее. – Особенно я!

– Дура! – кричит она, сопротивляясь, – У тебя нет семьи. У тебя никого нет! Ты лабораторная крыса, всего лишь подопытное существо!

Ее слова настолько потрясают меня, что я ослабляю хватку. Она тоже в шоке. Ее рот раскрывается идеальной буквой «О»». Затем она еще раз пытается оттолкнуть меня, и я спотыкаюсь. Одна моя нога опирается на край крыши, другая болтается в пустоте. Я машу руками, пытаясь сохранить равновесие, и вижу, как рот Перл снова принимает форму идеальной, выражающей потрясение буквы «О». Она тянет ко мне руку. Когтистая рука демона. Я уворачиваюсь… и падаю вниз.

8

Я хватаюсь кончиками пальцев за выступ крыши.

– Черт! – кричит Перл. – Хватайся за мою руку!

Но я все еще вижу ее гниющее лицо, рассыпающееся на куски, и скрюченную руку, которая тянется ко мне острыми дьявольскими когтями. Я не смогу еще раз прикоснуться к ней. Не буду хвататься за нее.

– Ярроу! Берись скорее!

Одна рука соскальзывает, и я отворачиваюсь. Не могу больше видеть это чудовище Перл. Внезапно появляются Линкс и Коппер.

– Что происходит? Перл, что ты натворила? Помоги ей! Быстрее!

Ко мне тянется еще несколько рук.

Но они тоже похожи на чудовищ.

Я смотрю вниз. Как высоко. Но даже это лучше, чем снова попасть в лапы к этим монстрам. Они растерзают меня. А потом соберут заново, чтобы я стала таким же уродливым чудовищем, как они.

Перл разворачивается и убегает прочь, стуча высокими каблуками. Но все, что я вижу, когда мои пальцы начинают соскальзывать, – это мерцающие надо мной звезды…

Внезапно кто-то отталкивает Линкс и Коппер. Их звериные рыла отступают вглубь, и наконец-то появляется человеческое лицо! Настоящий, прекрасный человек с человеческими чертами.

Сиреневые волосы рассыпаются через край крыши, когда Ларк тянет руку вниз, чтобы схватить мою. Они щекочут мне лицо, а Ларк другой рукой цепляется за бретельки моего платья. Она не выглядит сильной, но на ее лице отражается непреклонная решимость, когда она силится втащить меня.

Большего мне не нужно. Ее помощи достаточно, чтобы я могла схватиться второй рукой за край и подтянуться на карнизе. Ногой я пытаюсь найти опору и наконец неожиданно переваливаюсь через край, рухнув на Ларк, живая.

Живая.

Комбинация адреналина и синтмескалина бодрит меня. Появляется особое восприятие. Это как быстро текущий ручей – вода в нем кристально прозрачная, но дно невозможно увидеть из-за того, что поверхность все время колеблется. Но все же, впервые за долгое время, я приближаюсь к тому, что раньше ускользало от меня… даже не знаю, сколько времени это длилось. Месяцы? Всю мою жизнь? Кажется, что это одно и то же.

Вытянувшись рядом с ней, я обхватываю ее лицо руками.

– Я знаю тебя! – говорю я, с удивлением глядя в это милое лицо. Как я могла не узнать незабываемую, дорогую мне Ларк?

Мы встаем на колени и в темноте рассматриваем друг друга. Когда адреналин покидает мою кровь, я снова чувствую влияние синтмескалина. Мое сознание начинает раскалываться, кожа деревенеть. Всего лишь мгновение назад все было таким очевидным! Я видела… нечто. Не могу объяснить. Впервые за долгое время я чувствую, что я – это я.

– Нет сил держаться, – шепчу я в отчаянии.

Ларк не понимает меня.

– Ты теперь в безопасности. Не упадешь. Я вытянула тебя.

Я смотрю на ее лицо с мягкими нежными чертами и понимаю: вот она, истина. Теперь я могу за нее держаться. Но через секунду это чувство пропадает.

– Я помню тебя, – говорю я. – В… прошлом.

Я морщу лоб. Где мы встречались? Сейчас я уверена, что знакома с ней давным-давно, но откуда?

Ее глаза оживают.

– Ты помнишь меня? Помнишь, что мы встречались еще до того, как я появилась в «Дубах»?

– Да, но… Я не уверена. Все, что я знаю… – Я делаю паузу, чтобы набрать воздуха. – Ты – часть меня.

Она обнимает меня и целует, и это одновременно радует и смущает меня… Я отстраняюсь и, шатаясь, неловким прыжком поднимаюсь на ноги. Все это слишком странно.

– Я знаю, что ты не понимаешь, что происходит, – мягко говорит Ларк. – Но мне столько всего нужно рассказать тебе. Ты так много забыла. Ярроу, я должна сказать тебе… ты не та, кем ты себя считаешь.

Я чуть не засмеялась. Звучит так мелодраматично! В то же время во мне просыпается неодолимое любопытство.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Не уверена, стоит ли тебе сейчас рассказывать. Мы надеялись, что ты сама еще что-то.

– Кто это «мы»? – спрашиваю я. Хотелось бы мне знать.

Она качает головой.

– Я не могу тебе сказать. Не все. Не сейчас. Но ты должна сама ощущать это. Неправильность.

Я закрываю глаза. Именно так. Неправильность. Словно каждый мой поступок, каждое слово, каждая мысль слегка неуместны, не могу объяснить почему.

– Прошу тебя, расскажи мне.

Она с грустью смотрит на меня.

– Должно пройти время, Рауэн.

– Как ты назвала меня? – вскрикиваю я. Звук этого имени как разряд пронзает мое тело от макушки до кончиков пальцев. Это то, что нужно, не знаю почему. Кто такая Рауэн? Имя ничего не говорит мне, и замешательство внезапно приводит меня в ярость.

Что за чушь она несет? Ее слова потрясли меня, но, конечно, это все неправда. И дело даже не в этом!

– Лгунья! Убери от меня свои поганые трущобные руки! Ты на все пойдешь, чтобы втереться в наш круг. Ты дала мне свой бокал. Ты опоила меня, чтобы опозорить! Ничего не выйдет. Ты навсегда останешься просто отбросами. Отвали от меня!

Мне нужно уйти отсюда. Куда-нибудь в укромное место. Но куда?

Конечно, к маме. Она, скорее всего, в своей лаборатории. Как всегда, работает допоздна, и у нее даже есть своя комната в Центре.

– Куда ты? – кричит Ларк мне вслед, когда я убегаю. Я не оборачиваюсь.

Под мраморным глазом Центра меня приветствует Бак[9] – один из маминых помощников. Когда я говорю, что хочу увидеть маму, он отвечает, что она на месте, хотя очень занята, но я могу подождать ее, возможно, она освободится чуть позже. Он проводит меня в сенсорную комнату, чтобы я могла отдохнуть. Я часто бываю здесь. Здесь я могу понежиться в гелевой ванне, полежать в спокойной, темной комнате, забыв про все на свете, пока окончательно не расслаблюсь. Должно быть, видок у меня еще тот, но Бак не задает вопросов.

– Моя смена почти закончилась, – говорит он, пока мы идем по коридору. – Но я все устрою для тебя до того, как придет другая бригада. А потом дам знать твоей маме, что ты здесь.

– Спасибо.

Я почти рада тому, что не сразу встретила маму. Мне нужно подумать, что и как я расскажу ей о сегодняшней ночи.

Бак приводит меня в полуосвещенную комнату. Темные мраморные стены, глубокий вулканический бассейн, утопленный в центре помещения. Гель в нем тоже кажется черным, а не привычным бледно-зеленым. Мне не сразу нравится эта замена. Но я провела столько приятных, счастливых часов, плавая в этом прекрасно успокаивающем теплом геле, позволяя сознанию отключиться. Это как поход в спа-салон, только без назойливой болтовни массажиста и косметолога. Здесь так свободно дышится, так мирно и спокойно. Я скидываю одежду на пол, прежде чем войти в бассейн. Черный вязкий гель непроницаем и заботливо прикрывает мое тело.

Дожидаясь маму, я думаю о Ларк и о том ощущении, будто я давно с ней знакома. Но откуда? Я роюсь в своих воспоминаниях, но ее там нет. Что же мне вспоминается? Вот я младенец, сижу, поджав ноги, на полу, покрытом белым ковром, играю с мягкой игрушкой, а мама с любовью смотрит на меня.

Вот мне лет восемь-девять, и я танцую на Празднике дождя, радостно топая по лужам. Мама уже было открыла рот, чтобы пожурить меня, но потом хватает меня за руку, и мы вместе топаем по лужам.

Первый поцелуй с мальчиком, которого звали Зефир, на парадном крыльце нашего дома. Я вижу, как колыхнулась штора, и мамин понимающий взгляд, брошенный до того, как она успевает скрыться: она дает мне привыкнуть к новым ощущениям.

Столько воспоминаний счастливого детства…

Но среди них нет Ларк.

Я расслабляюсь, позволяя успокаивающему гелю и полумраку унести прочь мои переживания, а сама погружаюсь в воспоминания. Некоторые прозрачны как кристалл и ярки как алмаз, четко ограненные прошлым эпизоды.

Но… каким животным была эта игрушка? Я пытаюсь мысленно добраться до самых ранних воспоминаний детства и, хотя и отчетливо помню комнату, пол, маму… пушистый мягкий зверек, которого я держу в своих пухлых ручках, совершенно неразличим.

Я прокручиваю в памяти Праздник дождя в детстве – одно из самых ярких воспоминаний о моей маме, которое приходит ко мне время от времени в трудные минуты моей жизни. Воспоминание, которое спасает меня.

Но я помню не все. Отчасти образы очень живые. Лужи под моими ногами, рассыпающиеся мелкими каплями. Но… какого цвета мои сапоги? Во что я одета? Где именно мы были в тот день? Это нормально, что я не помню детали?

Конечно, уверяю я себя. Ребенок не может запомнить все до мелочей. Я помню самое важное – присутствие мамы, ее заботу.

А как насчет моего первого поцелуя? Я еще больше расслабляюсь в ванне, вспоминая мягкое прикосновение губ Зефира к моим, и мне кажется, что именно таким должно быть ощущение спелого, сладкого, согретого солнцем фрукта. Этот эпизод четко отпечатался в моей памяти. Я даже помню, что на мне было надето: белое летнее платье с желтоглазыми маргаритками на рукавах и оборках. Когда мама выглядывает из-за шторы, я вижу, что на голове у нее повязан платок в горошек.

Я облегченно вздыхаю, и тут… до меня доходит. Я ведь совершенно не помню, как познакомилась с Зефиром. Не помню ни его фамилию, ни чем занимались его родители, ни где он живет. Ничего до и после этого незабываемого момента.

Я широко раскрываю глаза и сажусь, всколыхнув гель. Я до боли пытаюсь вспомнить и не могу.

Я отчаянно пытаюсь вызвать в памяти другие дни. Дни рождения. С уверенностью я помню только два. Да и те только урывками, как в тумане. Вот я задуваю свечи на розовом торте, когда мне исполняется десять, вижу маму, которая рассказывает мне, что в прежние времена на свои дни рождения девочки мечтали получить пони. Помню, как в день тринадцатилетия мне дарят мою первую щедро пополненную кредитную карту: теперь я могу самостоятельно ходить по магазинам. Ясно и отчетливо помню тот момент, когда мне вручают карту. Но на что я потратила деньги? Что загадала в свои десять лет? Что было в остальные мои дни рождения?

Ничего не могу вспомнить. Я снова роюсь в памяти и вылавливаю десятки отчетливых воспоминаний. Но между ними пустота.

Что случилось с моей памятью? Почему со мной остались только эти обрывки?

Я так устала. Даже мысль о том, чтобы предпринять еще одну попытку, пугает меня. Хочется закрыть глаза, всего лишь на минутку, пока мама не придет…

– А вот и я, дорогая, – произносит кто-то. Это мама. Я сразу же успокаиваюсь. По привычке. Когда мама рядом, и даже когда я просто думаю о ней, мне становится тепло, как будто внутри меня есть специальный рубильник.

– Давай, ты и так уже опоздала. Нам нужно многое сделать за этот сеанс.

Я тянусь к ней, чтобы обняться, и капли геля соскальзывают с рук, но она отходит в сторону.

– Ты знаешь, что надо делать.

Конечно, знаю. Я делала это сотни раз. Я улыбаюсь. Она улыбается. Люди в зеленых хирургических халатах улыбаются. Нам всем так хорошо здесь! Тогда почему сердце в моей груди отстукивает бешеный ритм? Почему скулы сводит от долгой улыбки? Может, потому, что на самом деле мне хочется кричать?

Конечно, не поэтому.

Санитар тянется к ванне и стягивает жгутом мое левое запястье, затем правое. Он улыбается мне. Я улыбаюсь в ответ.

Он стягивает мои лодыжки.

Все улыбаются.

А затем я отключаюсь.

– Она проявляла признаки лидерских качеств, – говорит моя мама. Ее голос звучит отстраненно и по-деловому. – Она теперь более склонна доминировать и меньше готова подчиняться авторитетам.

– Все идет неплохо, – отвечает хирург. – Но мы слишком часто вмешиваемся, с тем же успехом можно было сделать ей лоботомию. Мы не можем лишить ее свободы воли.

– Не надо цитировать предписания Экопана, – огрызается мама. – Я не хуже тебя знаю законы. – Она теребит листок кончиками пальцев. – Нельзя убивать без причины людей. Нельзя ущемлять человека в его основных правах. Нельзя полностью ограничивать его проявления воли.

– То, что мы делаем, почти на грани… – начинает хирург. – Экопан до сих пор не возражал. Людей нужно опекать. У них по-прежнему есть свобода. Мы просто хотим быть уверены, что они пользуются ею правильно. У детей по-прежнему есть право выбора. Но у них есть и родители, которые помогают им сделать правильный выбор. Вот чем мы здесь занимаемся.

– С этим подопытным экземпляром мы зашли слишком далеко.

Подопытным экземпляром? Это они про меня? Они на меня даже не смотрят больше. Я всего лишь тело на операционном столе.

– Мама! – кричу я. Но, хоть я и открываю рот, не издаю ни звука. Я пытаюсь сбросить жгуты, но тело не шевелится. Я обездвижена. Все, что не парализовано, – это мое бешено колотящееся сердце и потрясенное сознание. Мама, пожалуйста, взгляни на меня. Освободи меня! Зачем ты говоришь такие вещи?

– Лучше бы мы просто избавились от них, – говорит мама, качая головой и разглядывая мои диаграммы. – От таких проблемных, как она. Но Экопан запрещает бессмысленный расход материала, и каждого человека надо пытаться сохранить любыми способами.

– Почему-то этот экземпляр особенно важен для Экопана, – бормочет хирург.

Мама строго смотрит на нее.

– Неправда. Для Экопана мы все равны. – Она пересекает комнату, чтобы взять поднос с инструментами.

А затем – о святая Земля! – появляются иглы.

– Вколите ей дозу дофамина, чтобы повысить базовый уровень удовлетворенности, – приказывает моя мама.

Почему ты не спасаешь меня, мама! Ты всегда говорила, что готова жизнь отдать за меня. Почему ты не остановишь их?

– А после этого, – продолжает она, – мы начнем еще один цикл глубокой гипнотерапии, чтобы повысить ее податливость. Перл говорила, что у них был какой-то конфликт, когда она перекрасила волосы. Мелочь вроде бы, но лучше подавить любое сопротивление в зародыше.

Хирург медленно, уверенно приближается ко мне, и я чувствую, как кончик иглы встречает некоторое сопротивление, когда касается глаза, чувствую натяжение и легкое покалывание, по мере того, как игла проходит дальше. Нет, нет, нет! Пусть она прекратит, пожалуйста! Хотя бы позволь мне закричать и заплакать, выпустить свой гнев! Не заставляй меня просто лежать здесь, словно в этом нет ничего необычного!

Внезапно они уходят. Мое тело снова принадлежит мне. Когда я пытаюсь сесть, путы исчезают. Я быстро моргаю и трясу конечностями.

Комната совершенно пуста. На мне бледно-зеленый больничный халат, и я чувствую холодную тяжесть в районе груди. Это розовый кристалл на длинном шнуре. Я сжимаю его в руке. Люди, медицинское оборудование, ванна – все исчезло. Есть только я, распластанная на металлическом столе.

И дверь.

Я слезаю со стола и иду к ней. Едва прикоснувшись к ручке, я слышу, как кто-то сзади кричит мне:

– Не трогай ее!

И больше мне не хочется до нее дотрагиваться. Почти каждая клеточка моего существа велит мне слушать этот голос, подчиняться ему. Потому что подчиняться приятно. Послушание – это счастье.

Но я вспоминаю иглы. Вспоминаю, как все улыбались мне, слишком широко и наигранно, пока я не стала всего лишь подопытным экземпляром. Нужно выбираться отсюда!

Я нажимаю на ручку и через мгновение оказываюсь в другой комнате. Она обставлена так же, как и моя собственная комната. Сначала я даже решила, что действительно оказалась в своей спальне. Но нет, я где-то в другом месте. Это помещение гораздо больше. Какая-то особенная сырость в воздухе и гулкие звуки создают впечатление, что я где-то под землей. В пещере? Какая же она красивая! Потолок усеян яркими многогранными кристаллами, похожими на тот, что висит сейчас у меня на груди. Они испускают слабое сияние розового и фиолетового, переливаются оттенками прозрачного льда и топаза. Их свечение рождает причудливые тени, похожие на очертания чего-то большого, затаившегося в дальнем конце пещеры.

Я чувствую запах. Наверное, даже в своих грезах я не вдыхала ничего подобного, такого чистого, как рождение новой жизни. Нет, лучше. Воздух наполнен острым и свежим ароматом, в котором сначала слышатся мятные нотки. А затем, за ними, раскрывается мистический запах, вызывающий ассоциации с тьмой, влажностью и прелостью. Но эта прелость не отталкивает. Она исходит от полноты жизни. Ликующее торжество растущих организмов.

Это почва, осознаю я. Тот же запах, что исходил от стеклянной чаши с землей, которую я нашла во внутреннем святилище жрецов. Но тот был слабым и мало выраженным по сравнению с этим. Здесь кажется, что весь мир вокруг – это жирная, влажная, удобренная земля. Я чувствую ее под ногами: тучную и мягкую.

Я приглядываюсь и вижу, что отбрасывает тень, которая сначала казалась мне огромным, многоруким гигантом. Я всматриваюсь и вдруг понимаю, что я во сне. Это дерево. Но на Земле не растут деревья уже более двухсот лет.

Затем я вижу людей, которые, как привидения, появляются из тени под ветвями. Десятки людей. Может, сотни. Я не вижу их лиц, но у всех в области сердца что-то светится, и я понимаю, что все они носят на груди такие же кристаллы, как те сверкающие камни на потолке. Вокруг меня резвятся дети. Их голоса до невозможности приятны.

Внезапно люди замирают. Они смотрят на меня, хотя их лица по-прежнему в тени. Я иду к ним. Они протягивают руки, приветствуя меня, и мне хочется бежать к ним навстречу. Они манят меня к себе. Еще немного, и я смогу различить их лица. Я уже вижу, что они улыбаются и бесконечно рады меня видеть. Сестра, поют они. Наша маленькая потерянная сестра.

Толпа расступается, и я замечаю человека, который сидит у подножия дерева. Это молодой мужчина с длинными волосами, руками он упирается в колени. На его шее висит золотой кристалл, который доходит до самого сердца. Я чувствую ответное биение в своем сердце, тянусь к своей груди, но пальцы хватают лишь воздух.

Молодой человек смотрит на меня. Не подзывает к себе, как другие, просто ждет.

Ждет меня.

Мое сердце готово выскочить из груди. Я хочу подойти к нему. Я должна. Мне надо к нему. Он нужен мне как пища, как воздух. Но мое тело неуклюже и неповоротливо. Будто я иду под водой. Каждый шаг отнимает бесконечно много времени и кажется, что я совсем не продвигаюсь вперед. Я хочу, чтобы он побежал ко мне, но он просто ждет.

Внезапно позади меня раздаются крики. Я оборачиваюсь и вижу, как люди разбегаются в страхе. Старики сбиты с ног. Одинокий ребенок плачет в сторонке. Я снова поворачиваюсь к нему и вижу, что дерево охвачено пламенем. Языки пламени лижут ствол, как живые существа. Они взбираются по веткам и огромными огненными шарами вспыхивают под кроной.

– Беги! – кричу я парню. Но он не двигается. Я поворачиваюсь, чтобы сбежать, но затем снова обращаю к нему свой взгляд. Я должна спасти его. Однако ноги онемели и не слушаются меня. Я в плотном кольце густого дыма. Ему нужно выбраться оттуда! Раскаленный красный пепел падает повсюду, пролетает над его головой, я слышу предсмертный треск веток, когда рокочущее пламя поглощает их.

Вокруг раздаются стоны, сводящие меня с ума, но все, о чем я могу думать, – это молодой человек под деревом. Я знаю его. Он мне нужен.

Но огонь бушует. Теперь дерево целиком охвачено огнем. Черный дым окутывает его.

Последнее, что я вижу, – сияние топаза на его шее и обжигающий взгляд его янтарных глаз.

Это глаза второго ребенка.

9

Я прихожу в себя в бассейне, наполненном черным гелем. Мама рядом. Она смотрит на меня.

Я взвизгиваю, стараясь сдержаться, чтобы визг не перерос в пронзительный вопль. В тот самый момент, когда я вижу ее, отрывки из сна всплывают в моей памяти, доводя меня до исступления. На секунду мне кажется, что я снова привязана к столу, пока женщина, которая выглядит и говорит как моя мать, проводит надо мной бесчеловечные эксперименты. Я отшатываюсь от нее.

– Что случилось?

Все случилось! Я хочу выпрыгнуть и убежать. Но вдруг понимаю, что должна талантливо притвориться.

– Ой, – говорю я, затаив дыхание, – Извини, ты просто напугала меня. И яркий свет режет глаза.

Она смотрит на меня с подозрением, и я изо всех сил стараюсь казаться естественной, но внутри меня нарастает паника. Часть моего сознания уверяет, что это был только сон, что меня потрясли эти ужасные – и, без сомнения, выдуманные – сцены, где моя мать ставит надо мной опыты.

Она же моя мать, мой защитник, мой друг. Она любит меня больше всего на свете. Как я могу сказать собственной матери, что она пугает меня? Она все та же: миниатюрная, серьезная светловолосая женщина. Но кажется, что это совсем другой человек. Мне стоило бы рассказать ей о своем сне, чтобы вместе посмеяться над ним. Но что-то удерживает меня.

Узнай правду, настаивает резкий голос в моем сознании. Здесь происходит что-то совершенно мне непонятное. Сплошные загадки. Но я знаю, что ответы на них я получу не от мамы.

– С тобой все в порядке? – спрашивает она.

Нет, нет и нет! Совершенно не в порядке.

– Ну да, – выдавливаю я. – Мы веселились допоздна… Наверное, я вела себя не лучшим образом. А потом мои подруги привели меня сюда. – Это всего лишь предположение, но постепенно события минувшей ночи начинают проясняться в моем сознании.

Погодите. Ларк поцеловала меня?

– Среди них была Перл? – спрашивает мама.

– Конечно. Мы никогда не расстаемся. Она… – Я сбиваюсь, но что-то внутри подсказывает, что я должна это сказать. – Она моя лучшая подруга.

Слова застревают у меня в горле. Перл подсунула мне наркотик, и она чуть не убила меня. А потом убежала. Мне хочется разбить ее прекрасное лицо.

– Ты не наделала глупостей?

– Выпила пару бокалов, – признаюсь я. – А еще там были пузыри, наполненные порошком. В них было что-то, должно быть, какой-то наркотик. Серьезно, я в порядке. Мне просто нужно выспаться. А может, еще припудрить мешки под глазами.

Я пытаюсь рассмеяться, но в горле пересохло, и это больше похоже на скрежет.

Мне нужно выбраться отсюда – немедленно! Центр всегда казался мне святилищем. Сейчас это ловушка.

– Ты чем-то расстроена? – говорит мама. – Давай я дам тебе кое-что, что поможет заснуть.

Это сейчас мама возглавляет бюро расследований, в прошлом она нейрохирург. Она часто дает мне витамины и таблетки от бессонницы или что-то, что помогает мне учиться. Я всегда, не задумываясь, принимала все, что она давала. Но я до сих пор помню те иглы, которые входят прямо мне в глаза, и я не могу позволить ей ввести что-то в свой организм.

– Нет! – говорю я слишком резко. Ее глаза расширяются, затем она прищуривается. Похоже, она начинает выходить из себя. – Нет, – повторяю я, надеясь, более сдержанным голосом. Она по-прежнему смотрит с подозрением. – Мне правда не стоит ничего принимать. – О святая Земля, а если она опять опоит меня чем-нибудь, то снова будет колоть мои глаза иглами, пока я буду без сознания? Я просто уверена в этом.

Она берет шприц из шкафчика и щелкает по кончику иглы, чтобы выбить пузырьки воздуха.

– Нет! Я… У меня завтра занятие. Мне нужно рано проснуться, чтобы подготовиться к тесту. Если ты мне дашь что-нибудь, то я могу проспать.

Она становится на колени рядом со мной и берет мою руку, которая лежит на краю черной ванны. На мгновение ее прикосновение кажется нежным, ласковым, и, наверное, я полная дура, если обращаю внимание на сны. Но потом она словно клещами сжимает мою руку и пытается уколоть в вену.

Я вырываю руку и отплываю в дальний край бассейна. Не могу скрыть ужаса и гнева в своем голосе.

– Я же сказала, нет! Не хочу.

Возникает неловкая заминка, и я уверена, что сейчас она размышляет, а не схватить ли меня и заставить силой. Это намерение витает в воздухе.

– Ах ты, маленькая неблагодарная… – говорит она с такой злобой, какой я прежде не слышала.

Внезапно я понимаю, что надо делать. Я смягчаю свой голос и перебиваю ее:

– Прости, мамочка. Я знаю, что ты пытаешься помочь. И ты совершенно права, мне действительно нужно что-нибудь, чтобы заснуть. Только можно мне сначала перекусить? Я целый день ничего не ела и поэтому становлюсь раздражительной. Я покаянно опускаю голову. – Не хотела обидеть тебя. Просто ночь была долгой.

Прежде чем ответить, она долго рассматривает меня.

– Как скажешь, дорогая. Подожди здесь, я принесу тебе супа. Потом ты сможешь отдохнуть. Когда ты проснешься, то почувствуешь себя совершенно другим человеком. – Ее голос звучит ласково, но мне он напоминает искусственную, сделанную на фабрике синтетическую клубнику – слишком приторную и не настоящую. Мы улыбаемся друг другу, но скорее, подобно животным, обнажаем клыки, чем действительно выражаем свою привязанность. Мы обе знаем, что что-то не так, но не думаю, что обе понимаем насколько.

Как только она уходит, мое спокойствие улетучивается, и я жадно хватаю воздух ртом, рука прижимается к груди, по моим щекам бегут слезы. Если, когда она вернется, я все еще буду здесь, произойдет что-то непоправимое. Уверена в этом.

Я выбираюсь из бассейна, черный гель стекает по моим ногам вниз к ступням, не оставляя и следа на моей коже. Я подбегаю к двери и прикладываю к ней ухо. Она слишком плотная, и почти ничего не слышно. Слышу, как моя мама разговаривает с кем-то прямо за дверью. Она произносит что-то вроде наполнить комнату газом… проще.

Невольно мои руки прижимаются к горлу. Я неистово пытаюсь нащупать шнурок, которого нет, опускаю руку ниже, но ничего не нахожу. Я смотрю на пустую руку и вспоминаю подвеску из своего сна. Стоп. Это же моя подвеска! Давным-давно я засунула ее в какой-то ящик или коробку, после того как Перл забраковала ее. Безвкусный кусок камня, как она сказала. Поэтому я отогнала прочь тревожное чувство, которое охватило меня, когда я сняла и спрятала ее. С тех пор я о ней не вспоминала. Почему мне приснилась магическая пещера, украшенная точно такими же кристаллами, как мой? Это не может быть совпадением. Я должна найти ее!

Как только я слышу мамины шаги, удаляющиеся по коридору, я выскальзываю из комнаты, затем из лаборатории, из Центра. Мне кажется, что сейчас я похожа на жертву, которую вот-вот настигнет хищник, как было во времена до Гибели Природы. Прижмет меня к земле, привяжет к столу, истыкает иглами мои глаза…

Даже когда я оказываюсь в безопасности в своей комнате в «Дубах», я продолжаю трястись. Что-то неправильно. Но я не знаю, со мной или с остальной частью Эдема.

Я начинаю рыться в комнате. Все платья, которые прежде много значили для меня – теперь не значат ничего. Они валяются, смятые и скомканные, пока я ищу всего лишь одну вещь, которая намного важнее их всех, вместе взятых. Я топчусь по великолепному искусственному шелку, мягчайшей имитации кожи, разрываю на части дорогие украшения, чтобы найти один маленький камень.

Когда, наконец, я нахожу кристалл, закатившийся в щель ящика, то прижимаю к груди, и почти ощущаю исходящее от него тепло. Умиротворение омывает меня. Со мной происходит что-то странное. Отчуждение, отторжение, как будто во мне есть что-то, на что я раньше не обращала внимания. Звучит глупо, но я даже не знаю наверняка, кто я.

Но сейчас, когда я держу это бледный розовый кристалл в своей руке, я могу сказать с уверенностью: что бы ни произошло со мной, кем бы я ни была – я не одинока.

Я снова слышу приближающиеся шаги. Затем стук.

Не задумываясь, я прячу ожерелье под рубашку и забиваюсь в угол комнаты. Наверняка это мама или зеленорубашечники, которые пришли, чтобы притащить меня обратно в Центр. Я стараюсь задержать дыхание и надеюсь, что, кто бы это ни был, он уйдет.

Снова стучатся. Очень тихо я беру в руку туфлю на шпильке и держу ее, готовая защищаться. Какой-то инстинкт агрессивного животного внутри меня рычит, что им меня не схватить.

– Ро, ты там?

Я чуть не взрываюсь от облегчения. Это Ларк.

Я открываю дверь и быстро затаскиваю ее внутрь, почти как параноик оглядываю холл и захлопываю за ней дверь.

– Взгляни на это! – говорю я, доставая ожерелье и поднося его прямо к лицу Ларк, во всю длину шнурка. – Откуда у меня это? Есть ли такое место… – Я умолкаю, понимая, что это звучит по-идиотски.

Но Ларк обхватывает меня за руки и говорит:

– Продолжай.

И я продолжаю, не по порядку и бессвязно, рассказываю о своих снах и о дереве, которое растет под землей, и о парне с золотыми волосами.

– Это всего лишь сон, – говорю я со слезами в глазах. – Но он что-то значит. Должен что-то значить. И эта подвеска… Она тоже необходима. Только я не знаю почему. – Я валюсь на кровать, и Ларк садится рядом, кладет руку мне на плечо. – Погоди, я вела себя ужасно с тобой прошлой ночью? – говорю я сквозь слезы. – Не помню, но мне кажется, я могла быть такой.

Она улыбается, прощая меня.

– Это была трудная ночь. Не переживай, я не обижаюсь. Но теперь ты начинаешь припоминать, – говорит она. – И эту ночь… и кроме того… Совсем другое. Хотя бы в своих снах. Может быть, и хорошо, что Перл подсыпала тебе наркотик. Он раскрыл твое сознание. Высвободил те участки, которые перекрыл Центр.

– Сейчас я готова услышать все, что ты знаешь, Ларк. Ты должна мне рассказать. Все. Пожалуйста, Ларк!

Она сосредоточенно поджимает губы. Затем ее выражение лица смягчается.

– Ты права. Наверное, я обязана рассказать всю правду. Только обещай, что ты не убежишь, не закричишь и не ударишь меня.

Я удрученно усмехаюсь:

– Все настолько плохо?

– Да, настолько, – кивает Ларк. А затем… молчит.

Я откашливаюсь.

– Я знаю, – говорит Ларк, – что нелегко говорить человеку что-то, во что он, по-твоему, не поверит. Ты обещаешь не делать поспешных выводов?

А затем мой мир встает с ног на голову. Выворачивается наизнанку.

– Я надеялась, что когда ты меня увидишь, проведешь со мной немного времени, ты сможешь вспомнить. И я заметила, что так и происходит. Но пока очень медленно. Ты просто не можешь вспомнить до конца.

– Вспомнить что? – Вот оно, то, что я забыла.

– Кто ты такая.

Я почти смеюсь.

– Я знаю, кто я. Я… Ро.

Я недовольно хмурюсь, потому что прозвище, которое дала мне Ларк, кажется более привычным, чем мое собственное имя. – Я… это я. Вот и все. А кто еще-то?

Она сжимает мою руку.

– Ты знаешь, почему это имя «Ро» кажется тебе таким знакомым? Таким привычным? Ведь никто раньше тебя так не называл здесь, правда?

– Нет. Только ты.

– Но тебе оно кажется твоим собственным, да? Потому что это твое имя. Ну, почти. Твое настоящее имя.

Она ждет моей реакции. Непривычное ощущение пробегает по рукам и устремляется вниз.

Мурашки предчувствия. Правда кажется совсем близкой, как будто в моем мозгу есть тончайший барьер, который может рухнуть от малейшего прикосновения.

– Это то имя, которым ты назвала меня прошлой ночью. Рауэн. – Я просто произношу имя на одном дыхании, легкое колебание воздуха, но кажется, что оно заполонило все вокруг нас.

– Тебя зовут Рауэн, – наконец произносит Ларк. – Ты второй ребенок.

А вот это выдумка – ложь, которую сочинила Ларк, чтобы отдалить меня ото всего, что мне дорого. От Перл, матери, школы, моей жизни. Все это зовет меня, умоляя вернуться к их легкой предсказуемости так, что я почти не могу сопротивляться. Но Ларк тянет меня в противоположную сторону, к неизвестности, опасности.

К правде.

Я молчу, в моей голове все кувырком, и Ларк продолжает, уверенная, что я внимательно слушаю, но на самом деле в моем сознании оглушительный колокол повторяет снова и снова «нет, нет, нет». Я хочу заорать на нее, но я застыла, одеревенела, и она продолжает.

– Ты была и ты являешься вторым ребенком. У тебя есть брат-близнец. Твоя мать скрывала тебя до шестнадцати лет, а затем она на черном рынке добыла тебе линзы-импланты, чтобы ты могла передвигаться без проблем. И она нашла семью, в которой ты могла бы жить. Она изо всех сил старалась, чтобы у тебя была нормальная жизнь.

Слово «мать» усмиряет мою внутреннюю ярость. Я чувствую, как мое ожесточенное лицо смягчается, мой воспаленный мозг успокаивается при одной мысли о маме. Но потом до меня доходит: Ларк говорит не о моей матери. Моя мать в Центре. О ком она говорит? О ком-то, кто любил меня. Защищал меня. Дал мне будущее. Но это другой человек. С ума сойти можно…

– Мы встретились с тобой незадолго до операции, – продолжает Ларк. – Я была лучшим другом твоего брата.

Меня словно током ударило. Брат? Я пытаюсь представить себе его лицо, но вижу только свое. У меня есть брат! Я не одинока в этом мире!

– Ты сбежала, и мы стали… друзьями.

Ее голос переполняют эмоции.

– Вскоре после этого твоя мать отправила тебя на операцию, и дальше все пошло наперекосяк.

Все во мне протестует снова и снова. Хочется заткнуть уши, не слышать того, что она скажет дальше.

– Твою маму убили.

Я замираю.

– Тебе удалось сбежать. Ты встретила Лэчлэна.

Я вздрагиваю, когда слышу это имя. Но почему? Не знаю. Кажется, если протянуть руку, я могу прикоснуться к нему, оживить в памяти его образ и воспоминания о нем, кто бы он ни был. Он очень близко.

– Лэчлэн отвел тебя туда, где живет он и другие вторые дети. Где они прячутся от правительства. Тебе вставили импланты, и ты должна была помогать другим вторым детям с особой миссией. Но твоего брата арестовали и, когда мы отправились спасать его, тебя схватили. А после… – Она замолкает, и я вижу, что по ее щекам бегут слезы.

– Я думала, он убили тебя. Долгое время я была уверена, что ты мертва. Затем наш осведомитель выяснил, что ты выжила… но переменилась. Ты была кем-то другим. Похоже, что у тебя не сохранилось никаких воспоминаний о прошлой жизни. Ты думала, что ты дочь шефа разведки Эдема. Но удивительнее всего то, что так же считали и все остальные. Ты и другие, кто знал тебя прежде, кажется, признали, что ты всегда была Ярроу.

Она сглатывает и вытирает слезы с лица. Ее глаза блестят, и она смотрит на меня с мольбой и надеждой.

– Но мы знаем. Вторые дети. И я. Я знаю, кто ты. Мы думаем, что они могли промыть мозги тем, у кого есть импланты. Но у вторых детей их нет. А моя эпилепсия, похоже, влияет на мозг так, что это не дает им сильно влиять на меня. Мы надеемся, что ты вернешься, Рауэн.

Меня пугает и восхищает это имя.

– У нас есть нейрокиберхирург, который делал первую операцию. Она думает, что сможет вернуть все как прежде. Разорвать связи, которые есть у Экопана с жителями Эдема. Она говорит, что может вернуть твою память. Это опасно, но если ты вспомнишь все, оно будет стоить того. И…

Я замечаю, что она медлит…

– И еще одно. Нам нужна твоя помощь, Рауэн.

Я по-прежнему сижу не двигаясь, хотя дышу так глубоко, что грудь еле вмещает воздух. Очень осторожно я пытаюсь выстроить стену между мной и тем, что наговорила Ларк. Я пытаюсь найти доводы, которые докажут, что это не может быть правдой, как будто это камни, из которых я пытаюсь построить неприступное укрепление. Но, как бы я ни старалась, в нем есть изъяны. Ее слова находят укромные трещинки, чтобы просочиться сквозь них.

То, что она говорит, невозможно. С другой стороны, то, что она говорит, звучит убедительно.

Неправдоподобие, как ни странно, помогает принять ее рассказ. Если бы Ларк хотела наврать мне, она бы не стала выдумывать столь изощренную ложь, не так ли? Ложь должна быть такой, чтобы в нее можно было легко поверить, и тот факт, что это не так – совсем не так, странным образом заставляет поверить в нее. Никто не осмелится сказать, что такая невообразимая вещь может быть неправдой.

Но этого не может быть! Я знаю, кто я.

Оказывается, моя рука по-прежнему сжимает кристалл. Я вцепляюсь в него так крепко, что шнур больно врезается в мою шею.

– Лэчлэн дал тебе этот кристалл, когда вы были в Подполье, – говорит Ларк. Я ловлю ее взгляд, и в нем отражается потаенная боль.

Я хочу сорвать его, но шнурок слишком крепкий, и попытка причиняет только боль. Моя рука безвольно падает на колени, и кристалл подпрыгивает на груди.

Нет. Это не может быть правдой. Одно я знаю наверняка, кроме всего остального. Я люблю свою мать. Я верю ей. Моя мама никогда бы не причинила мне боль. Она бы умерла за меня.

Твою маму убили. Так сказала Ларк. Она умерла, защищая меня, пытаясь дать мне лучшую жизнь. Конечно, она бы это сделала, хочется заорать мне. Но она не умерла. Она не какая-то другая женщина. Она сейчас в Центре. Я могу увидеться с ней в любое время.

Внезапно последние слова Ларк прожигают мой мозг. Ты нужна нам, Рауэн. А перед этим она говорила о какой-то миссии.

Все это неправда. Она выдумала все это, чтобы использовать меня каким-то образом. Но это какой-то замысловатый трюк. Или она похожа на Перл, амбициозная, любящая манипулировать людьми, и она думает, что это способ посеять раздор между нами, разлучить нас.

И черт возьми, это сработало! Я вспоминаю, какая счастливая жизнь у меня была до того, как Ларк появилась в классе. Школа, друзья и мальчики. Я хочу, чтобы вернулось то, что пытается отнять Ларк своими откровениями. Она разрушает все!

Во мне нарастает ярость. Испытывать ярость гораздо проще, чем недоумение, печаль, страх, которые, кажется, сейчас переполнят меня. Гнев делает меня сильной. Я знаю, как вести себя, когда злюсь.

Я просто взрываюсь.

– Ты лжешь! – шиплю я на нее. – Ты просто мерзкая лгунья! Ты просто завидуешь мне. Мне и Перл и всем людям, которые принадлежат к «Дубам», живут во внутренних кругах. А ты всего лишь кусок мусора из внешнего круга.

– Рауэн, я…

– Не называй меня так! – кричу я. – Я не… Я не…

Но сам факт того, что я раздражаюсь, доказывает, что я верю ей. Иначе бы я просто посмеялась над ней. Но внутри меня все дрожит. Рауэн. Кто такая Рауэн?

Это я.

Я чувствую ее. Другую девочку внутри себя. Отделенную, но теперь она ближе, чем когда бы то ни было. Синтмескалин, который я приняла прошлой ночью, еще больше все запутал, но, может быть, он открыл дверь другим силам, которые до этого были заперты.

По моим щекам бегут слезы. Ларк тянется, чтобы вытереть их, но я вскакиваю на ноги.

– Не трогай.

– Прости, Рауэн. Я знаю, что это трудно. Ты помнишь? Ты хоть что-нибудь помнишь?

Голова просто раскалывается, каждая вспышка ярости отдается стуком в висках.

– Не знаю, – говорю я в отчаянии. Я поддаюсь ее словам, ее уловкам. Я ничего не помню. Совсем ничего. Но я чувствую… Это попытка вырваться из слов, как будто какая-то мощная и невероятная сила отчаянно пытается сдержать их внутри меня. Мне кажется, что я забыла что-то. Но я даже не могу вспомнить, что я забыла.

Я не могу быть этой девочкой по имени Рауэн. Я не могу быть вторым ребенком. Вторых детей преследуют, убивают, сажают в тюрьму… или того хуже.

О святая Земля! Внезапно меня бьет как молотом: воспоминание – вернее, просто эпизод из вчерашнего сна – я, привязанная к столу, иглы, прокалывающие мои глаза. Крики. Мои собственные крики и, что хуже, крики невидимых людей в других комнатах. Механические манипуляторы топят меня в ванне с вязким гелем. Я пытаюсь задержать дыхание, но машина давит мне на живот, и я выдыхаю. И вдыхаю. Чувствую, как склизкий гель заполняет мои легкие.

– Я могу доказать, – говорит Ларк. – Я могу привести тебя в пещеру с кристаллами.

Мне хочется ответить «нет». Я хочу приказать ей уйти, а самой укутаться в одеяло, проспать много часов без сновидений и проснуться снова обычной девушкой.

Но другая половина меня заставляет сказать:

– Пойдем.

10

Звезды над нами тускло проглядывают сквозь твердые частицы, рассеянные в атмосфере, чтобы задерживать часть солнечного излучения. Я знаю – потому что читала – звезды были ярче, когда люди жили за пределами Эдема. Но я никогда не видела их иными – просто блеклые мерцающие осколки. Да и как бы я смогла, если никогда не была за пределами Эдема? Никто бы не выжил в этом пекле – отравленном мертвом кошмаре Земли. Земли, которую люди уничтожили, а машина – Экопан – пытается оживить.

Тротуар загорается под нашими ногами, освещая нам дорогу, и затем потухает, когда мы проходим. В этой части города, вдали от развлекательных центров, пешеходов немного. Наши шаги озаряются яркими вспышками на фоне тусклого приглушенного освещения окружающих домов. Эдем знает меня. Конечно, не меня лично. Автоматизированный, управляемый компьютером город не признает во мне Ярроу, пока охранобот не просканирует мои глаза. Но узнает меня, как часть города, освещает мой путь, чтобы мне было удобнее, темнеет, когда я ухожу. Я часть этой искусственной экосистемы.

– Мы, эм… анти-животные, – говорю я Ларк, и на секунду она смотрит нам меня так, словно я все еще под воздействием синтмескалина. Но тут же понимает, что я имею в виду, и подхватывает мысль, словно это продолжение начатого раньше разговора. Вполне возможно, так оно и есть.

– Мы были частью чего-то большего, – говорит она. И я знаю, что под «мы» она не имеет в виду меня и себя или тех, кто живет в Эдеме сейчас, но весь наш род. – Мы были тварями, животными, как ты выразилась. Частью лесов и полей.

– А точно были? – спрашиваю я. – Или мы всегда воевали с природой, подчиняя ее своей воле?

– Ты сейчас о том, во что верят Доминаторы? – осторожно спрашивает Ларк.

– Ну, ведь они еретики? Запрещенная секта, которая считает, что человек должен доминировать над животными и землями. Именно поэтому мы возвысились над всеми остальными. Но… – я хмурюсь, пока мы идем. Я никогда прежде не задумывалась об этих опасных вещах. – На уроках экоистории мы проходили, что все виды конкурируют друг с другом, борются. За еду, за территорию. Они борются внутри своего вида за право быть первыми, защищают соплеменников. Если мы животные, почему мы должны отличаться?

Ларк кончиками пальцев стучит по своей голове.

– Да, наш мозг больше, но что толку? – говорю я. – Что нам это дало?

– Он позволил нам выжить, несмотря на наши ошибки, – говорит Ларк, обводя рукой искусственный, стерильно чистый мир, в котором мы живем. – Он помогает нам осознать, что, если мы когда-нибудь вернемся в природу, мы должны вести себя по-другому.

– А мы будем? Или спустя пару тысячелетий, когда мы сможем без опаски покинуть Эдем, мы снова начнем с тех же самых ошибок?

– Если так произойдет, – говорит Ларк уверенно, – мы не заслуживаем второго шанса.

Мы идем, укутанные ночью, и, хотя я совсем не помню свою прежнюю жизнь, даже если это и правда, во что с трудом верится, необъяснимая ностальгия не отпускает меня. Сентиментальное стремление к прошлому, которое я не могу вспомнить. Я иду сквозь прохладу ночи вместе с кем-то, кого я люблю. Нам встречаются счастливые парочки, что-то нежно нашептывающие друг другу. Есть ли мне место среди всего этого?

Я украдкой смотрю на Ларк, сейчас она шагает уверенно, ее глаза смотрят вперед, она спешит к цели нашего путешествия. Где наше место среди этого? Как странно узнать, что она мой близкий друг, хотя этому чувству всего лишь пара дней.

Друг? Или больше? Она снова промолчала про поцелуй на крыше, и я тоже. Но, когда наши взгляды встречаются, оно неотступно маячит между нами: то нежное прикосновение губ.

Я любила ее?

Я предлагаю добраться до места на автолупе, но, видимо, Ларк боится, что нас просканируют. Она не хочет, чтобы оставались хоть какие-то следы нашего путешествия. Ступни в босоножках уже устали от шлепанья по твердому тротуару, но она неожиданно хватает меня под руку и заставляет идти быстрее, пока мы не поворачиваем за угол.

– Смотри! Ты видела это? – она выглядывает из-за угла, а я стою на цыпочках, глядя поверх ее головы.

– Ничего не вижу.

– Я заметила, как вспыхнул огонек тротуара. На секунду. Потом исчез.

– Нас преследуют?

Она вглядывается в темноту.

– Это было вдалеке, и я сейчас ничего не вижу. Может, кто-то вышел из дома, а потом передумал и вернулся.

Ее слова слегка успокаивают нас, да и улица кажется пустынной, поэтому мы выходим. Но в походке Ларк проявляется волнение. Она уводит меня на какие-то незнакомые тропинки. Наконец она ступает на неосвещенный порог и достает что-то из маленького пакета.

– Чертовски неудобно просить, но… Хотя нет, я не прошу. Я настаиваю.

Я понимаю, что в ее руках капюшон. Сильный страх заставляет меня вздрогнуть. Снова забытые воспоминания? Или это нормально, что люди боятся, когда им на голову надевают мешок?

– Ты мне не доверяешь? – спрашиваю я, отступая на шаг. – Но я же верю тебе!

– Не потому, что я – мы – не доверяем тебе. Мы не верим программе, контролирующей тебя. А вдруг ты, настоящая, под всем этим, хочешь сохранить наш секрет, но ты запрограммирована выдать наше убежище, если ты его найдешь? Что, если ты хочешь сохранить это в тайне, но не сможешь?

– Я не робот, ты же знаешь. Я могу думать сама.

Ларк печально смотрит на меня.

– Эх, Рауэн. Никто из нас не знает наверняка, что они с тобой сделали. Чем они завладели. Надеюсь, что мы сможем все вернуть. Вернуть тебя.

Она может не доверять мне, но, похоже, я доверяю ей. До сих пор не знаю почему, это больше, чем просто чувство. Но это чувство сильнее, чем все, что я испытывала прежде. Кроме того, мне нужна правда, и это единственный способ узнать, поэтому я позволяю ей натянуть мне на голову мешок. В полной темноте я совершенно не ориентируюсь. Куда мы идем? Я знаю, что мы на пустынных задних улочках – я ничего не слышу, да и странно было бы, если бы девушку с мешком на голове вели по центральной улице – но через минуту я уже не могу сказать, в каком направлении мы движемся. Когда мы, наконец, останавливаемся и она стягивает с меня мешок, нежно приглаживая мои волосы, я вижу обычный, ничем не примечательный переулок. Нет дверей и окон, никакого отличительного знака, чтобы я могла понять, в каком кругу мы находимся.

Ларк опускается на колени и засовывает руку в решетку водостока на земле. С видимым усилием она тянет ее и отодвигает в сторону. Я вглядываюсь вниз и вижу только голые стены и темноту. Проход чуть шире наших плеч.

– Здесь? – спрашиваю я недоверчиво.

Она подмигивает мне.

– Ты это делала раньше. Просто убеди себя в этом и… прыгай!

– Ты всерьез?

Она берет меня за руку.

– Я знаю. Это страшно. Я бы прыгнула первой, но только я знаю, как закрыть решетку, после того как мы прыгнем в туннель. Он под углом, как горка. Ты не сильно ударишься об землю. А следом за тобой прыгну я.

Отступать уже поздно. Несмотря на свои сомнения и страхи, что-то во мне подсказывает, что Ларк говорит правду. То, что я видела в Центре, то, что привиделось мне во сне, все подталкивает меня вперед. За этим прячется что-то большее, не только я. Мне надо идти, узнать все до конца.

– Ты обещаешь? – спрашиваю я.

– Обещаю, – отвечает Ларк, и я внимательно присматриваюсь к ней. На ее лице не отражается ничего, кроме искренности и… чего-то еще. Заботы? Уверенности? Беспокойства?

Любви?

– Вперед! – шепчет Ларк нетерпеливо. – Пока здесь никого нет. Мы не можем допустить, чтобы кто-нибудь увидел нас. Быстрее!

Я спускаю ноги через край, но не могу заставить себя съехать в пустоту.

Ларк позади вздыхает.

– Лэчлэн поспорил бы со мной на 10 кредиток, что мне придется сделать это.

Внезапно она упирается мне в спину и толкает вперед.

Я лечу! Как стрела вниз по туннелю, я лечу, хватаясь за стены. Они гладкие и склизкие, не за что зацепиться, чтобы замедлиться. Проход начинает сужаться, и я впадаю в панику. Я попаду в бутылочное горлышко? Я застряну?

В этот момент желоб начинает поворачивать, подхватывая мое тело, так что вместо падения я скольжу. Наклон замедляет мое падение, а потом – по-моему, спустя уйму времени – я проваливаюсь в помещение и приземляюсь, легонько ударившись об пол.

В ошеломлении я осматриваюсь. Рассеянный свет от скрытых светильников позволяет мне разглядеть очертания фантастической пещеры. С потолка свисают сталактиты, с каждого свисает капелька воды, которая с дразнящей медлительностью образуется на кончиках, похожих на клыки с капающим ядом. Когда Ларк приземляется рядом со мной секунду спустя, я ощупываю прохладные каменные стены.

– Настоящий камень! – выдыхаю я.

– Согласись, что здесь, внизу, очень красиво? – спрашивает Ларк.

Я киваю.

– А как глубоко мы находимся?

– Без понятия. Кажется, что падение длится целую вечность. Все что, я знаю, – мы достаточно глубоко, ниже инфраструктуры Эдема, подвалов зданий или канализационной системы.

Я вижу, как от центральной комнаты расходятся туннели.

– Это естественная пещерная система?

– Да, но слегка измененная и приукрашенная. Она ведет к… сама скоро увидишь. Если я не заблужусь.

Я думаю, что она шутит, но оказывается, это действительно дело не быстрое. Не знаю, может быть, ее смущение притворно, потому что или она водит меня по разным проходам туда-сюда, чтобы запутать, или она правда немного заблудилась. Но в конце концов она говорит:

– Мы почти пришли. Осталось только пройти по коридору. Ты готова?

– Нет, – отвечаю я честно – нервно, почти истерично, усмехнувшись. – Но разве у меня есть выбор?

Она смотрит на меня и уверенно говорит:

– На самом деле выбор всегда есть, благодаря Земле. Что бы они ни сделали с тобой в Центре, они не забрали твою свободу воли. Может быть, они просто не смогли.

Я набираю полную грудь воздуха.

– Я нервничаю, – признаюсь я. Это больше похоже на страх, но я боюсь в этом признаться.

– Все в порядке, – уверяет меня Ларк. – Ты среди друзей. Каждый из присутствующих здесь будет безумно рад тебя видеть.

Верится с трудом. Но это необходимый шаг, и в глазах Ларк уже появляются нетерпеливые огоньки.

– Я готова.

Она нажимает на скрытую панель в стене, и каменная поверхность, которая казалась тупиком, внезапно разделяется посередине. С треском, на две половинки, открывая хитро скрытую дверь. Мы идем по коридору, который к концу расширяется. Впереди свет, затухающее мерцание и соблазнительный запах.

Я услышала впереди шум и отпрянула. Но это голоса детей. Дети? Здесь? Вторые дети? Счастливые голоса приближаются, и внезапно меня окружает толпа детей. У них в руках карандаши и планшеты, как будто они только что вернулись из школы. Поздние уроки, может быть? Их сопровождает пожилая женщина. У них сонные глаза детей, которых переполняет радостная усталость, оттого что у них был насыщенный день и они скоро улягутся в кроватки. Хотя они, несомненно, куда-то шли, возможно, готовились ко сну, один из них замечает меня и отделяется от группы.

– Рауэн! – кричит маленькая девочка и начинает носиться вокруг меня, как маленькое пушечное ядро. Она всеми конечностями обхватывает мою ногу и смотрит на меня огромными глазами, и я опираюсь на Ларк, чтобы сохранить равновесие. – Я знала, что ты вернешься! Я и Лэч, мы оба это знали!

Я неуверенно смотрю на нее. Две косички, которые непокорно торчат с двух сторон, – она просто прекрасна.

Потом я вижу ее глаза.

Яркие, золотисто-коричневые, с расходящимися лучами. Они кажутся куда более живыми, чем все пары глаз, которые я видела прежде. Я в недоумении понимаю, что у этой девочки нет глазных имплантов. У всех в Эдеме есть линзы, вживленные в глаза. Они задерживают вредоносное излучение, предотвращая слепоту, а также являются удостоверением личности. Они скрывают натуральный цвет глаз, и у всех, кого я видела, тусклые, слегка туманные, «ровные» глаза блекло-коричневого, или черного, или серебристо-голубого цвета.

Ее глаза излучают сияние! Оно такое же сильное, как и ее кипучая натура, и я улыбаюсь ей в ответ. Другие дети толпятся вокруг меня, и хотя испытываю легкую растерянность и неуверенность, но детей бояться трудно.

– Малышка, как твое имя? – спрашиваю я.

Она так резко отпустила меня, что сползла по ноге, приземляясь на пол с шумом, который напугал ее саму.

– Ты забыла? – Она отползает назад, словно я вдруг стала опасным зверем, и присоединяется к десятку других детей, возраст которых колеблется от четырех до раннего подросткового. Они все в замешательстве смотрят на меня.

Пухлая, дородная женщина выходит вперед, раскрывает руки, подобно наседке, чтобы собрать детей.

– Детки, дайте ей немного времени, – кудахтая говорит она. – Она только вернулась оттуда, где с ней случилась пара-тройка… назовем это приключениями.

Она хватает маленькую девочку с крысиными хвостиками, как будто пытается оторвать ее от меня.

– Стоит быть снисходительной, если имя одной маленькой надоедалы не сразу пришло ей в голову.

Женщина улыбается мне и протягивает руку.

– Я Айрис[10], и да, мы очень хорошо относились друг другу, потому не удивляйся. Они говорили, что ты придешь с несколько… с проблемами с памятью. Но как же я рада видеть тебя! Мы знали – ну, или, по крайней мере, надеялись, – что ты скоро вновь присоединишься к нам.

– Привет, – говорю я нерешительно. Мне она сразу понравилась, но это чувство новое – от прежнего не осталось и следа. Я заглядываю в ее глаза. Они почти зеленые, с коричневыми крапинками. Я всматриваюсь в каждое детское личико. Сверкающие карие, темно-синие, агатовые, зеленые и серые оттенки. Глаза, полные цвета и неугомонной жизни.

Опасные глаза.

Глаза второго ребенка.

Девочка со смешными косичками, кажется, изучает меня, потом протягивает свою пухлую руку.

– Я Рэйнбоу[11]. Но ты можешь звать меня Боу. Или Рэйн. Рэйнбоу – это очень длинное слово, я могу пока написать только букву Р.

Я пожимаю ее руку.

– Мы тоже нравились друг другу?

Она торжественно кивает.

– Но Лэчлэна я люблю все же больше. И ты тоже любила его больше. Он наш общий кумир.

Я чувствую, как вспыхнули мои щеки, и я уверена, что густо покраснела. Все продолжают рассказывать об этом Лэчлэне, как будто у нас были особые отношения, а я ничего про него не знаю. Он здесь? Я оглядываюсь, но вижу только множество незнакомых людей, толпящихся вокруг меня. Слух о моем прибытии быстро разлетелся. Детей еще можно вынести, а вот взрослые тесно прижимаются, берут меня за руку, обнимают. Все кажутся радостными и оживленными. Я вернулась домой.

К людям, которых не знаю, в дом, который не помню.

Дыхание затрудняется, и я чувствую слабость в ногах. Столько людей! Я не могу вынести радость узнавания в их глазах, когда мне нечем на нее ответить.

Ларк видит мое состояние, обменивается многозначительным взглядом с Айрис.

– Достаточно. Дайте бедной девочке хоть немного места. Она задержится здесь на какое-то время, и мы отпразднуем ее возвращение сегодня вечером. А сейчас дайте ей пройти в ее комнату и собраться с мыслями.

У меня есть своя комната здесь?

Толпа расступается, люди кивают мне, машут рукой, обещают заскочить попозже. Айрис уводит детей. Я снова одна с Ларк, к моему неизмеримому удовольствию.

– Рауэн? – Еще кто-то идет. Поворачиваюсь к нему… и кажется, что я оказалась перед зеркалом.

Я снова на вечеринке, в дурмане, смотрю в зеркала комнаты смеха, которые меняют все окружающее невообразимым образом.

Я смотрю на мужскую версию себя.

– Эш[12]? – только и могу произнести я.

11

Ларк говорила, что у меня есть брат-близнец, но она никогда не называла мне его имени. Оно само всплыло из каких-то глубин моей памяти. Невозможно стереть все, правда? Я помню, как читать и как ходить, названия предметов. Я могу мысленно нарисовать карту Эдема. Базовые знания остаются. Эш, без сомнения, хранится в этой базе. Я смотрю на этого парня – мое отражение, – и словно нутром чувствую, как его зовут. Я не помню его – ни его самого, ни общего прошлого, – но на уровне подсознания я уверена – его имя Эш.

Во мне странным образом мешаются смятение и умиротворение. Смятение, потому что появилось еще одно железное подтверждение слов Ларк. Умиротворение – потому что я нашла свою вторую половинку, о которой я даже не знала, что потеряла.

Я смотрю на него, стараясь заметить каждую деталь. Я хочу прикоснуться к его лицу, услышать его голос, его смех.

Но больше всего я хочу вспомнить его.

Все остальное, в чем я ощущаю свое раздвоение. Мне кажется, что я собираюсь предать ту мою собственную жизнь, которую я помню, чтобы узнать, кто я на самом деле. Не собираюсь отступать – мне нужно узнать все, – но это пугает меня. Встреча с Эшем не вызывает во мне противоречия. Он принадлежит мне. Мне нужно вспомнить все о моем брате. И если почему-либо я не смогу – мне придется выучить это заново. Стоило мне его увидеть, и меня наполнило чувство единства и чего-то общего. И я не позволю этому чувству исчезнуть.

Тут я понимаю, что я просто уставилась на него, не говоря ничего. Но и он ведет себя так же по каким-то своим собственным причинам.

– Я думал, что уже не увижу тебя, – говорит он, и его дрожащий взволнованный голос приятнее соловьиной трели. Его красивый голос. Родной. – Я был уверен, что ты погибла. А потом… Я подумал, что потерял тебя навсегда.

Мы стоим в паре шагов друг от друга, как замороженные. Словно мы до сих пор не можем поверить в реальность происходящего.

– Я скучала по тебе, – говорю я. – Я даже не знала, что скучаю. Но, как только я тебя увидела, я это поняла.

А потом внезапно я кидаюсь ему в объятья. Как только мы касаемся друг друга, я знаю все о нем. Не прошлые события. Но то, как он дышит, запах его кожи: теплый и нежный. Я знаю, какие у него волосы, когда мы обнимаемся, и он прижимается ими к моей щеке.

Ни за что не позволю ему уйти.

– Все та же Рауэн, – говорит он, удерживая меня на расстоянии руки и глядя на меня с такой добротой, такой… Я, наконец, понимаю, что это. Братская любовь! Сколько людей на Земле могут сказать, что они понимают любовь, которая есть между братьями и сестрами? Кроме этих вторых детей, ни у кого нет братьев и сестер. И большинство этих людей, спрятанных здесь, не росли со своими братьями и сестрами. Они были постыдными, опасными секретами, запрятанными вглубь: их продали или выкинули.

Я плачу без стеснения, с видимым наслаждением. Я хочу знать все:

– А мы похожи? Ты любишь пузырьковый чай? Твой любимый предмет обществоведение?

Я жду, что он с радостью подтвердит мои слова, но он хмурится и между бровей появляется отчетливая складка.

– Ты терпеть не можешь чай с пузырьками, – отвечает он, – и я тоже. И ты всегда утверждала, что изучать обществоведение – это пустая трата времени, если ты изучил основы.

Я разочарована.

– Вот как. Я люблю чай с пузырьками. Мне казалось, я должна была любить его. Но если Рауэн он не нравился, то почему нравится мне?

– Это не страшно, – говорит он, и мне кажется, он отчаянно пытается поддержать мое радостное настроение. – Ты все еще рисуешь?

Я в замешательстве.

– Рисую? Я никогда не брала кисть в…

Прежде чем я успеваю расстроиться из-за громадной пропасти между моей прошлой жизнью и нынешней, он хватает мою руку, улыбается мне, его улыбка точно такая же, как моя, и говорит, пытаясь меня растормошить:

– Рауэн, не стоит стесняться того, что с тобой произошло! Это не твоя вина.

Я по-прежнему плачу, но в моих слезах смешиваются отчаяние и радость. Я плачу по тому, что потеряла… и по тому, что нашла.

– Но я хочу вспомнить тебя.

И себя. Я хочу этого очень сильно, но просто не могу! Я даже маму не помню. Ларк сказала мне, что она умерла, но в моей голове другая женщина – моя мама. Мне кажется, что я схожу с ума. Я хочу развернуться, но он сжимает меня в крепких уверенных братских объятьях.

– Прости меня, Эш.

– Не извиняйся. Мы снова вместе. Это самое главное. Скоро сюда придет Флейм, она сможет осмотреть тебя и понять, можно ли исправить то, что с тобой сделали в Центре. Немножко удачи – а также почти сверхъестественные способности Флейм – и возможно, ты сможешь вспомнить все.

Ларк отошла в сторону, сочувственно наблюдая за нашей семейной встречей, давая нам немного времени побыть вдвоем, чтобы воссоединиться. Теперь она снова рядом с нами.

– Ты вспомнила имя Эша. Хорошее начало и добрый знак, как мне кажется. Все здесь. – Она стучит пальцем по голове. – Только надо разблокировать это.

– Но сейчас, – говорит Эш, – тебе надо осмотреться. Вдруг это поможет что-нибудь вспомнить?

Эш берет мою руку, и Ларк держит за другую, мы выходим из пещеры, куда мы впервые попали, на балкон.

Я смутно осознавала, что мы очень высоко (ну, высоко для подполья) и что вдали была какая-то декоративная листва. В Эдеме повсюду искусственные деревья. Поэтому, когда краем глаза я заметила дерево, я не особо удивилась. Все внимание было отдано Эшу.

Сейчас они ведут меня на балкон – нависающий карниз высоко над обширной открытой пещерой, которая окольцована несколькими рядами дорожек и лестниц.

Я осматриваюсь и судорожно втягиваю воздух.

Пещера огромна, может быть, такая же большая, как и весь кампус «Дубов». Внизу я вижу смеющихся и болтающих людей, маленькие палатки в прозрачных тонах с вывесками, рекламирующими товары – одежду, обувь, конфеты – как на ярмарке. Я вижу длинный ряд столов и людей, выкладывающих еду, – праздник! Некоторые довольно удивительные ароматы доносятся прямо сюда, наверх, некоторые мне совсем не знакомы.

Но вверху… ух ты! – потолок зала выглядит как огромный, многогранный алмаз. Каменная арка над нашими головами усеяна кристаллами всех возможных оттенков пурпурного и розового, золотого и серебряного. Она сияет искусственным лунным светом. Она настолько красива, что я чувствую приступ счастья и надежды. Возможно ли, чтобы такая красота, неизвестная и невиданная, существовала глубоко под Эдемом? Эдем должен быть раем, но это место уже сейчас кажется землей обетованной.

А затем я вижу дерево.

На самом деле вижу.

Оно огромно, невозможно не заметить его, но на фоне всего остального оно затерялось, и я бросила небрежный взгляд. Еще одно искусственное дерево, и что?

Но сейчас, стоя между Эшем и Ларк, я смотрю вниз на зеленый навес, который раскинулся на более чем 100 футов вокруг себя, и мои колени начинают подгибаться. Запах чего-то настоящего и глубокого захватывает меня, и внезапно я понимаю. Я осознаю, что даже самое реалистичное искусственное дерево не идет ни в какое сравнение с этим. Они просто скульптуры и фотосинтезирующие машины – симпатичные, но холодные и мертвые.

Откуда здесь, в Эдеме, взялись деревья? Большинство форм жизни, животные и растения мертвы уже давным-давно. Только люди и некоторые водоросли, лишайники и грибы выжили. Но, тем не менее, дерево есть, огромное и величественное, растущее под землей.

– Можно потрогать? – спрашиваю я. Мне очень хочется сделать это, но я боюсь, что почему-нибудь этого нельзя делать.

– Конечно, – отвечает Эш, – оно принадлежит всем нам.

Не медля и не задумываясь, я бросаю их и несусь вниз по ступенькам, не обращая внимания на взгляды нескольких людей, мимо которых пробежала, не отвечая на их удивленные приветствия. Это дерево всколыхнуло во мне что-то, чему я не могу сопротивляться.

Я бегу изо всех сил, когда достигаю самого низа. Я пробежала уже половину пещеры, прежде чем поняла, по чему я бегу. Поверхность мягкая и пружинит под ногами. Почва? Не может быть! Почва отравлена и безжизненна.

Я резко замираю и падаю на колени. Почва утоптана множеством ног, но я зарываюсь пальцами в нее и набираю полные пригоршни. Я чувствую комочки под ногтями и протягиваю обе руки к лицу, вдыхая насыщенный, загадочный, животворящий запах. Весь пол пещеры покрыт почвой. Должно быть, очень толстым слоем, чтобы корни дерева уходили вглубь нее. Я вспоминаю ту маленькую чашу, которая хранится в святилище Храма. Каким жалким кажется сейчас тот образец! Какое издевательство над тем, что было на Земле и каким оно должно быть!

Но эта – эта настоящая. Я встаю и разжимаю пальцы, позволяя земле просочиться между ними, вернуться на свое место. Сначала медленно, потом быстрее я подхожу к дереву. Вскоре я иду по листве, высушенной до бледно-коричневого цвета, и когда она шелестит у меня под ногами, вверх поднимается одурманивающий запах. Это тот же самый резкий аромат, который наполняет все пространство вокруг – запах какого-нибудь странного блюда. Но теперь я понимаю, что этот резкий, освежающий, мятный запах исходит от дерева.

Сколько лет здесь дерево сбрасывало листья в эту благодатную почву, они гнили и сами становились частью почвы, дерево, создающее питание для самого себя… Оно массивно, его суровый сучковатый ствол такой необъятный, что для того, чтобы обхватить его, потребовалось бы человек десять.

– Как это возможно? – спрашиваю я. Я спрашиваю саму себя, мир. Я даже не слышала, как Эш и Ларк подошли ко мне.

– Благодаря Аарону Аль-Базу, конечно же, – говорит Ларк.

Я вздрагиваю, и по спине ползут мурашки. От восторга, который я испытываю. От благодарности к человеку, который всех нас спас. Наверное, от этого.

– Он создал это место как убежище от катастрофы, – говорит Эш. – На случай, если Эдем не будет готов вовремя или если условия будут еще суровее, чем он предполагал. Он заполнил все настоящей почвой до Гибели Природы. И посадил это камфорное дерево. Здесь все подчиняется природе и полностью независимо от Эдема. Вот почему Центр до сих пор нас не обнаружил.

– Не правда ли, это удивительно? – спрашивает Ларк. – В потолок пещеры встроены искусственные солнечные и лунные циклы, и вода качается из глубоких, изолированных резервуаров, а воздух очищается… Все внутри практически самодостаточно. Нам – вернее им, поскольку я здесь только гость – по-прежнему приходится выходить на поверхность за едой и материалами. Но сейчас у нас есть достаточный запас еды и оружия, и мы с легкостью можем продержаться неделями, в случае опасности.

Я слышу, что они говорят, но все мое внимание сосредоточено на дереве. Кажется, что я смотрю на одного из прежних мертвых богов, в которых верили люди, оказавшегося в настоящей жизни. Это огромный благодушный монстр, возвышающийся над своими крошечными почитателями.

Я испытываю восторг почти такой же, как когда я встретила Эша. Отчаянное желание соединиться. Прежде чем я осознаю, что делаю, я обнимаю дерево, словно еще одного потерянного брата. Я слышу за собой одобрительный смех, но не обращаю внимания. Я чувствую кору своей кожей, жесткую и живую, самое настоящее, что я чувствовала в своей жизни. Вот что мы потеряли. Вот почему наши жизни, не важно, насколько они великолепны, под своей оболочкой пусты. Воссоединиться с другим живым существом – может ли быть что-то прекраснее?

Я оборачиваюсь в приподнятом настроении, по-прежнему прижимаясь спиной к дереву, хочу еще немного чувствовать его, пока я смотрю через пещеру на своего брата, на десятки людей, живущих жизнью, отличной от той, что наверху. Я провела здесь меньше получаса, но ощущаю это своим домом, большим, чем «Дубы».

– Пойдем, – говорит Эш, обнимая меня за плечи, – дерево простояло здесь двести лет. Оно еще долго продержится, и ты успеешь вернуться, когда захочешь. Спустя какое-то время ты перестанешь его замечать.

– Никогда! – клянусь я, но позволяю ему увести себя к другим вторым детям, которые уже почти сели за свой общий ужин.

Никогда у меня не было такого вечера. Как одна из самых влиятельных и известных людей в «Дубах», я всегда была окружена друзьями. Или людьми, которых я называла друзьями, неважно. И все же никогда прежде я не чувствовала такого радушия, как сегодня. И даже не потому, что мы были близкими друзьями, когда я была Рауэн. Как рассказала мне Ларк, я знакома почти со всеми людьми, но не проводила с ними много времени. Сначала я решила, что, несмотря на мои плоские глаза, я такой же второй ребенок, как и они.

Но, когда вечер продолжился, и огоньки, встроенные в кристальную крышу, загорелись искусственными звездами, я поняла, что это люди в Подполье просто коренным образом отличаются от первых детей Эдема.

Там, наверху, каждый сам по себе. Мы гуляем, заводим друзей, развлекаемся вместе, но почему-то кажется, что каждый человек в своем собственном пузыре. Пузыри сталкиваются друг с другом, но никогда не лопаются.

Здесь, внизу, пузырь охватывает всех вокруг. Они часть сообщества, где каждый человек неразрывно связан со всеми окружающими.

Когда я вижу вокруг себя счастливых людей в их простой, свободной одежде, с их свободно спадающими волосами, у каждого – кусок кристалла на груди или запястье, – меня озаряет: это экосистема. Племя, дерево, почва, общие секреты и общая беда. Наверное, люди не должны были жить под землей с одним-единственным деревом и фильтруемым воздухом. Но все же это ближе к тому, как это задумывалось.

Нас учат боготворить природу и потерянную окружающую среду, и все же на поверхности каждое наше действие противоречит природе. Только здесь, внизу, люди жаждут жить так, как должен жить наш вид.

Мое сердце разрывается от того, что это так неполноценно, что они не могут жить в лесах среди деревьев, настоящих фруктов, бесконечно танцевать, бегать и играть.

И мое сердце поет от того, что я теперь часть их.

Здесь не так суетно и громко, как на тех диких вечеринках, на которые я обычно хожу, но от этого я еще счастливее. Я плотнее прижимаюсь к Эшу – не хочу никогда упускать его из вида – и Ларк, но люди по-прежнему подходят ко мне и говорят о пустяках, которые мне почему-то кажутся очень милыми. Я думаю, что Ларк предупредила их, что не стоит много ждать от меня. Я улавливаю скрытые вопросы в их милой болтовне, и я рада, что они слишком вежливы и не задают мне вопросов о том, что им действительно любопытно.

Когда я зеваю три раза подряд, Айрис замечает это с дальнего края стола и уводит меня.

– Она вернулась, чтобы остаться, – говорит она окружающим меня людям. – У вас будет полно времени, чтобы вновь познакомиться. Пора уставшей девочке отправиться в кроватку.

Если честно, то я об этом и не думала еще. Мне казалось, что я и Ларк сегодня вернемся в «Дубы». Но когда Айрис, Ларк и Эш проводят меня до комнаты, я понимаю, что не хочу никуда уходить.

Айрис толкает дверь, и я вхожу в комнату без углов. Хотя она не совершенно круглая, но почти. Стены каменные, резные, и мастер оставил стены гладкими, но немного неровными, так что это выглядит почти как естественное образование. Кровать с зелеными простынями, закуток с ванной. На кровати стоит незастегнутый рюкзак. На подушке лежит сильно потрепанное животное.

– Ух ты! – кричу я, хватаю и прижимаю маленького шимпанзе к своей щеке. Я оборачиваюсь и вижу, что у Эша бегут слезы.

– Ты помнишь его? – спрашивает он с надеждой. – Бенджамина Бананаса?

Я всматриваюсь в маленькую милую пушистую мордочку шимпанзе и ничего не помню, но когда я снова прижимаю его к себе, он оказывается до невозможности родным.

– Ты очень любила его, когда была маленькой, – отвечает Эш, и я киваю. Я не говорю этого, но я знаю, что буду спать с Бенджамином Бананасом сегодня ночью.

– Ну что ж, мы оставим тебя на ночь, – говорит Айрис, легко обнимая меня.

– Не боишься ночевать одна? – спрашивает Эш. – Я могу остаться. Но я живу в соседней комнате, если я тебе понадоблюсь.

– Все будет хорошо, – отвечаю я. Мне нужно побыть одной ненадолго, чтобы весь поднятый восторг и смущение осели в моем сердце, теле и сознании.

Они уходят, и на секунду я чувствую себя до боли одинокой и уже собираюсь позвать их обратно. Но я знаю, что они прямо за дверью. Все они. Мои друзья, моя кровная семья. И моя семья вторых детей.

Мне казалось, что я долго не засну, размышляя надо всем произошедшим, но как только голова касается подушки, я чувствую, как плывет мое уставшее сознание. Моя последняя мысль: а где был Лэчлэн[13]? Почему он не пришел?

Его отсутствие причиняет боль, я не знаю почему.

Но мне кажется, я догадываюсь.

12

Странное ощущение возникает сразу, как только я просыпаюсь, или за секунду до этого. Когда балансируешь на грани сознания, все может показаться таким простым. Этим утром я просыпаюсь счастливой. Никаких других ощущений – только счастье. Я даже не задумываюсь о том, почему я счастлива, не вспоминаю, кто или что делает меня счастливой. Я задумываюсь о том, кто я. Я могу быть кем угодно: девушкой или песчинкой. Знаю одно – я счастлива.

Я лежу в удобной кровати, укутанная в прохладную простыню, и позволяю этому ощущению охватить меня. Я знаю – долго оно не продлится, и я хочу насладиться им. Но осознание мимолетности этого мгновения разрушает волшебство. Слишком быстро реальность врывается в мою жизнь.

Вот удивительно: я по-прежнему счастлива.

Я должна сходить с ума от беспокойства, смущения, страха. Администрация школы, должно быть, сообщила о моем отсутствии. Представители Центра уже наверняка ищут меня. Не говоря уже о том, что я отчаялась разобраться в том, кто я. Но пока я лежу в кровати, я думаю о хорошем. Эш. Ларк. Дерево. Дружелюбное поселение вторых детей.

Среди прочего я думаю о Лэчлэне…

Как только я отгоняю эту мысль, раздается стук в дверь.

– Входите, – кричу я.

Ларк толкает незапертую дверь, влетает и валится на мою кровать. Ее сиреневые волосы растрепаны, а лицо сияет. Она невероятно прекрасна сейчас.

– Я ждала, сколько могла! Я тебя разбудила? Ты хорошо спала?

Я рассмеялась.

– И да, и нет! Я спала лучше, чем… скажем, чем последние шесть месяцев, по крайней мере. Пока я была Ярроу. Что сейчас происходит?

– Все собираются на завтрак, но не официальный. Большой стол, можешь брать все, что хочешь. Сегодня ты не накрываешь, но через какое-то время ты будешь помогать готовить, накрывать, убирать. Хотя ты уже и так сильно помогла Подполью тем, что осталась жива! Тем, что вернулась! Каждый второй ребенок, которого мы спасаем, – это удар по Центру и их политике. И может быть, в зависимости от того, сколько ты вспомнишь, ты сможешь помочь еще больше. Всему Эдему.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты была в Центре. Там, где никто из нас не был. Возможно, что ты видела или слышала что-то, о чем, как они надеялись, ты не вспомнишь. Секреты. Если Флейм[14] сможет разблокировать твою память, Рауэн, возможно, она сможет восстановить и все твои воспоминания. Ты узнаешь, что они с тобой сделали. И, что более важно, ты узнаешь, зачем они это сделали.

– Знаешь, об этом я еще не задумывалась. Меня слишком интересовало что, чтобы задумываться о почему. Мне казалось, это наказание за то, что я второй ребенок.

– Тогда почему просто не убить тебя? – спрашивает она, и я вздрагиваю. – Или навсегда засадить тебя в тюрьму? Или, если уж они захотели увеличить население на одного человека, просто не внедрить тебя так, что никто не заметит? Зачем создавать эти трудности и устраивать тебя в лучшую школу Эдема? Делать тебя богатой и успешной? Дочерью, черт бы ее подрал, шефа разведки!

– Должна быть причина, – отвечаю я, – но какая?

– Ты особенная, – говорит Ларк.

Я улыбаюсь.

– Рада, что ты так думаешь! Но вряд ли они с этим согласятся.

Она наклоняется вперед, чтобы погладить мой локон.

– Любой бы посчитал тебя особенной, Рауэн.

На долю секунды у меня мелькает горькая мысль. Это Рауэн особенная, а не я. Меня создали, я – эксперимент.

Я повторяю последнюю мысль вслух.

– Я эксперимент.

Ларк кивает.

– Возможно. Мы знаем, что остальные вторые дети пропали. Не из наших, но были и другие, про которых мы слишком поздно узнали. И еще парочка тех, которые не захотели жить вдали от Эдема. Тех, у кого были импланты с черного рынка и которые попытались просочиться наверх. Они исчезли, и мы всегда считали, что их убили. Но, может быть, их… изменили, как тебя.

– Ты говорила, что они могут вмешиваться в наше сознание через линзы. Может быть, ставя эксперименты на мне и на других вторых детях, они хотят узнать, как далеко можно зайти? Может, они без труда могут изменить восприятие окружающего мира, корректируя память в разных пропорциях? А со мной они хотели понять, можно ли изменить природу человека. Превратить меня в кого-то, кто не представляет угрозы для Эдема.

– Думаю, что ты недалека от истины, – говорит Ларк. – Но все же, мне кажется, в тебе самой есть нечто особенное. Есть причина, почему Центр заинтересован именно в тебе.

– Надеюсь, что мне удастся вспомнить что-нибудь полезное.

– Не думай об этом. До операции нам все равно ничего не выяснить. Флейм будет здесь сегодня, но чуть позже.

Я одеваюсь, и мы выходим к завтраку. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не спросить о Лэчлэне, но не осмеливаюсь. Меня настораживает то, как Ларк фыркает, когда кто-нибудь упоминает его имя.

Утро проходит прекрасно с Ларк и Эшем, рассказывающими мне обо мне прежней. Мы играем в угадайку у подножия дерева, опираясь на корни, которые торчат над землей, как множество извивающихся змей. Эш просит угадать, как выглядела моя комната. Я предполагаю, что в ней было множество разноцветных огней, как в моей комнате в «Дубах». Сейчас я понимаю, что она была очень похожа на интерьер кристальной пещеры. Наверное, мое подсознание управляло мной. Я разочарована, когда узнаю, что моя ничем не примечательная комната была замаскирована под кладовку или комнатку для гостей, чтобы скрыть факт проживания в ней нелегального второго ребенка.

– Ты помнишь маму? – спрашивает Эш.

Передо мной проносится образ Шефа по имени Эллена, но я отгоняю его в сторону и пытаюсь дотянуться до самых глубин моей памяти. Есть ощущение того, какой должна быть мама – нежной и заботливой, защищающей меня, – и оно ни капельки не похоже на Шефа. Поэтому, наверное, оно о моей настоящей маме.

– Я не помню ее лица, – приходится признаться мне, и я чувствую, как у меня закипают слезы.

– Не страшно, – говорит Эш. – Она там, внутри тебя. Она по-прежнему любит тебя, не важно, помнишь ты ее или нет. Даже если ее нет в живых. Это то, что делают мамы. Они всегда любят тебя, просто так.

Незадолго до обеда Эш и Ларк уходят выполнять обязанности по кухне. Я предлагаю пойти с ними, но они хотят, чтобы я отдохнула.

– Тебе надо вздремнуть. Расслабиться перед визитом Флейм.

Я соглашаюсь, стараясь не думать о самой операции. Глазная хирургия. Фу… Сама мысль о ней заставляет меня содрогаться.

Я иду в свою комнату, но когда я почти дохожу до нее, меня словно что-то подталкивает. Я останавливаю одного из вторых детей, который проходит мимо – мужчину лет тридцати, – и спрашиваю, где комната Лэчлэна. Он понимающе кивает, и я краснею, слыша, как он прыскает в кулак, когда я ухожу в указанном направлении. Я задаюсь вопросом, может быть, слишком много девушек ищут комнату Лэчлэна? Я старательно отгоняю эту мысль. У меня нет поводов так думать.

Его комната на самом верху. Каждое утро, когда он выходит из нее, он может видеть самые высокие ветки кроны.

Я поднимаю руку, чтобы постучать, и… не решаюсь.

Что я скажу? С Ларк мы быстро подружились и быстро нашли общий язык с Эшем. Но от мысли о том, что я встречу Лэчлэна, мне не по себе.

Ты такая глупая, размышляю я. Он друг. Он будет рад увидеть тебя. И тебе он понравится, потому что он нравился тебе прежде, когда ты была Рауэн. Ничего страшного.

Усилием воли я заставляю себя постучаться в дверь. Три робких, негромких стука.

Нет ответа.

Я снова стучусь, и почти рада тому, что его нет в комнате. Может быть, он чем-то занят. Может быть, мне не стоит видеться с ним, пока я не вспомню его и не узнаю причину, почему при одном звуке его имени у меня подкашиваются ноги.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но непреодолимая сила заставляет меня повернуть назад почти в ту же секунду. Я прижимаюсь плечом к двери и случайно, будто по неосторожности, толчком открываю ее. Мое тело проваливается в пустоту, и я падаю.

Я вдыхаю запах его комнаты, и этот запах пробуждает во мне аппетит, как будто я голодающая девочка, почувствовавшая запах еды. Стойкий резкий аромат камфоры смешивается с приятным ароматом, который я могла бы назвать «мальчишеским», и другим нежным, древесным запахом. Это потрясающий запах, и он тянет меня внутрьь.

– Ээй? – зову я, надеясь, что никто не отзовется. Я бессовестно вхожу внутрь. Я щелкаю выключателем… и обнаруживаю музей.

Произведения искусства висят по всем стенам. Настоящие полотна с яркими масляными картинами, листы бумаги с карандашными набросками. Меня завораживают их сюжеты. Животные, живые и колоритные на фоне гибнущего мира. Минималистский портрет девочки Рэйнбоу – несколько легких линий отчетливо передают всю ее живость.

Затем я поворачиваюсь и вижу фреску на стене напротив кровати.

Это я.

Распущенные темные волосы, длинные, спадающие на плечи, лежат на призрачном белом одеянии, мало похожем на элемент одежды – словно мимолетный ветер набросил поверх моего тела случайное легкое покрывало. В мои волосы вплетены цветы: яркие пятна белого и розового в моих почти черных локонах. Художник расположил картину таким образом, что контуры стены совпадают с контурами моего тела, так что кажется, что я появляюсь из самого камня, как волшебница.

На заднем фоне фрески со мной сотни существ, больших и маленьких, окружающих меня, как верующие богиню. Они стоят по парам, подобные с подобными. Гривистый лев прижимается к золотой львице. Вычурный павлин расправил свой хвост, защищая изящную коричневую самку. Все они смотрят на меня с мольбой. На дальнем плане изображение другого человека, прислонившегося спиной к дереву, в тени впадины в каменной стене. Это мужчина. Я присматриваюсь, но не могу рассмотреть его черты. Он единственный не смотрит на цветочный образ богини. Его голова опущена.

Я отступаю и смотрю на центральную фигуру. Нет, вряд ли это изображение меня. Черты лица те же – широко посаженные глаза, крепкий, скошенный волевой подбородок с победоносной ямочкой. Но кое-что совсем другое.

Художник наделил меня разноцветными глазами. Живыми, трепетными, совершенными глазами второго ребенка, в которых сочетаются оттенки зеленого, серого и голубого, со звездной россыпью золота, лучиками исходящей из самого центра черного зрачка.

Вот как я выглядела, когда была Рауэн? Эти глаза меняют мое лицо, создавая вокруг меня магический ореол. Я прикасаюсь к контурам своего собственного лица, вожу пальцами по коже, пока не убеждаюсь, что это прекрасное творение – я. Какой одаренный художник. Должно быть, Лэчлэн нарисовал эти картины.

Но зачем он покрыл огромное пространство комнаты моим изображением? Должно быть, это первое, что он видит, когда просыпается, и последнее – перед тем, как засыпает. Я нарисована с такой любовью. Должно быть, он часами рассматривал мое лицо, тогда как у меня даже представления нет о том, как он выглядит. Я этого никак не могу понять.

– Что ты делаешь? А… Это ты.

Голос, произнесший эти слова позади меня, переходит от ярости к ошеломлению, от нежности к смущению. Я оборачиваюсь и вижу молодого человека, который, кажется, несколько старше меня. Его каштановые волосы слишком длинные, неряшливо подстриженные, откинутые с его красивого лица со шрамом в форме вытянутого изгибающегося месяца вдоль левой скулы. В тени арки его глаза кажутся бледно-карими, и он мог бы сойти за официального первого ребенка. Но, как только он выходит на свет, его глаза оживают, играют оттенками орехового и золотого, усеянные насыщенными коричневыми брызгами.

– Лэчлэн? – только и могу прошептать я.

Он не отвечает, что меня раздражает до невозможности. Я протягиваю руку, наверное, излишне официально и немного чопорно.

– Привет, меня зовут Ярроу.

– Нет. Это неправда.

– Ну да, но… я имела в виду, это сейчас. Но раньше…

Любой другой в Подполье облегчил бы мне задачу. Они понимают, что, хотя они могут знать меня как Рауэн, в своем сознании я остаюсь Ярроу. Лэчлэн заставляет меня объяснять то, что всем остальным кажется очевидным.

Но должна заметить, что и ему нелегко, и я даже немного сочувствую, несмотря на мое раздражение.

Странно видеть такого большого сильного мужчину таким растерянным. Он пожимает мне руку, но я абсолютно уверена, что он до конца не верит в это. Он смотрит мне в глаза. Я вижу, как его собственный взгляд на секунду обращается к фреске, к девушке, которая так похожа на меня всем, кроме глаз второго ребенка. Когда он переводит взгляд обратно, готова поклясться – он разочарован.

Оскорбленная, я вырываю руку, но вынуждаю себя быть вежливой. Мне говорили, что однажды он был мне настоящим другом, поэтому я обязана соблюдать приличия. Смягчаясь, я говорю:

– Я восхищалась твоей работой. Она удивительна. Говорят, что я была художником, в прошлом, когда была Рауэн, но я не помню. Но, как бы то ни было, мне кажется, нет никого талантливее тебя.

Я показываю на фреску.

– Взять хоть вот это. Не думаю, что видела что-нибудь подобное этому.

Я поворачиваюсь к нему и говорю более резко, чем хотела бы:

– Должно быть, Рауэн много для тебя значила, если ты изобразил ее так.

Я пытаюсь добиться ответной реакции… и у меня получается.

– Я… я не могу… – говорит он с мукой в голосе. – Это уж слишком. Я не знаю, как с этим справиться!

Он разворачивается, стремительно выбегает из комнаты, и мне кажется, что только удивительное самообладание не позволило мне броситься за ним следом.

– Лэчлэн! – кричу я ему вслед. Не похоже, что он услышал меня.

Зато другие услышали. В мгновение Айрис поднимается по лестнице на самый верх, подхватывая свои юбки, и быстро перебирая короткими сильными ногами.

– Итак, ты наконец-то увиделась с Лэчем?

– Да, – отвечаю я, смущенная и потерянная. – И я не могу понять, что Рауэн могла найти в нем. Он странный и не очень приветливый.

Она вздыхает.

– Ты знаешь, что я присматриваю за детьми в Подполье. Всем Лэчлэн кажется взрослым, но он во многом совсем еще ребенок. Все тот же агрессивный, сопротивляющийся мальчик, которого я подобрала, когда семья бросила его. Он не очень хорошо умеет проявлять свои чувства.

– Но если мы были друзьями, почему он не может просто…

Она даже не дает мне закончить.

– Для тебя друзьями. Ты никогда не говорила, а я не была уверена, в то время когда ты была здесь. Но Лэчлэн влюблен в тебя. В Рауэн. Конечно, его убивает то, что ты вернулась… но ты не она.

Она хлопает меня по плечу, пока я все это перевариваю.

– Будь ласковой с ним, у него было несколько трудных месяцев, когда ты ушла. Она качает головой. – Трудная жизнь, на самом деле.

Она издает кудахтающий звук, тот самый, который я слышала, когда она разговаривала с детьми, и оставляет меня в одиночестве перед комнатой загадочного парня, который любит меня.

Вполне может быть. Зачем бы ему рисовать такую картину, если он не любит меня?

Эта мысль заставляет меня содрогнуться от радости и замешательства. От радости непроизвольно. Где-то внутри я очень польщена. Но эта мысли одновременно и пугает: меня любит кто-то, кого я даже не знаю.

13

Какая-то часть меня хочет вернуться в «Дубы». Может, та жизнь и не была реальной, но это была моя реальность. Там были свои трудности, но их нечего и сравнивать с этим. Мне уже нравится и Подполье, и люди, которых я здесь встретила. Но все же быть богатой девочкой в «Дубах» куда проще.

Я хочу вернуться в комнату, но знаю, что буду просто лежать на кровати, слишком много думая обо всем. По счастью, у детей закончились занятия, и они вышли на переменку, заметили меня и тут же прибежали сюда. Стремительные и крепкие, они незамедлительно обступают меня, галдят и теребят за руки. Один крепыш лет десяти притягивает мою голову вниз, чтобы заглянуть в мои ровные серые глаза.

– Совершенно нетипично, – говорит он беззлобно.

– Ты до этого видел глаза в линзах? – спрашиваю я, когда он отпускает меня.

Он мотает головой.

– Я не был наверху с тех пор, как был малышом.

– Точно, – говорит Рэйнбоу, пока теребит потертую ткань на моих брюках своим пухлым кулачком с видом собственника. – Там наверху полно чудовищ.

Она задумывается на минуту, а потом ее глаза оживают.

– Ой… а ты видела монстров?

Она с надеждой смотрит на меня, и другие дети начинают подпрыгивать с криком:

– Монстры! Монстры!

Благодаря детям я отвлекаюсь от своих забот. Меня, как при наводнении, унес поток маленьких тел, прижав к основанию дерева. Они тормошат меня и умоляют рассказать им истории из жизни наверху.

– Другие взрослые нам почти ничего не рассказывают, – возмущается Рэйнбоу. – Пусть истории будут добрыми.

– Пусть они будут страшными! – кричат другие.

– Я поступлю даже лучше, – говорю я, втягиваясь в игру. – Они будут правдивыми.

И вот я придумываю идеального монстра для этих нетерпеливых маленьких вторых детей. Когда они усаживаются вокруг и их многоцветные глаза неотрывно смотрят на меня, я рассказываю им про Перл.

Я слегка преувеличиваю. Да ладно, я сильно преувеличиваю. Зато дети ведутся.

– Самые лучшие монстры – это красивые монстры, – начинаю я свой рассказ низким голосом. – Потому что тогда ты не сможешь догадаться, что они монстры. Они такие обаятельные, что ты сам хочешь приблизиться к ним. Хочешь стать похожими на них. Так они заманивают тебя. И потом, когда ты уже не можешь сбежать, они пожирают тебя.

– Если только ты не будешь с ними сражаться! – выпаливает Рэйнбоу. Другие дети согласно кивают. Какие они милые.

– Именно, – говорю я. – А сражаться нужно всегда. Так вот, однажды монстр Перл увидела прекрасную девушку, которая была так же прекрасна, как и она, с сиреневыми… нет… розовыми волосами.

Хорошо, что они настолько увлеклись рассказом, что не заметили оговорки.

– Только эта девочка с розовыми волосами была очень доброй и отважной. Поэтому монстр Перл, конечно же, захотела ее прикончить. Потому однажды она наполнила свои клыки ядом, наточила когти и…

Я плету им самые невозможные истории из жизни наверху. Истории об охраноботах, которые преследуют неосмотрительных вторых детей и уничтожают их. Кормлю их байками об отрядах зеленорубашечников, которые хватают людей и утаскивают их, чтобы подвергнуть невообразимым пыткам в Центре.

Это все не совсем неправда, но этого вполне достаточно, чтобы заинтриговать их и напугать, они радуются, что находятся здесь, в Подполье, в безопасности.

Они упрашивают меня рассказать еще одну историю, когда на балконе на самом верху происходит какое-то движение. Там стоит Лэчлэн, а рядом с ним женщина с огненно-рыжими волосами. Снизу люди приветливо машут ей. С другого балкона меня зовет Эш:

– Рауэн, это Флейм! Она наконец-то пришла!

Этого вполне достаточно, чтобы забыть о сказках. Теперь у меня невымышленная история – странные юноши, забытые воспоминания, операция и тому подобное.

С сожалением я встаю и, прежде чем уйти, оказываюсь в объятьях.

– С тобой все будет хорошо, – говорит Рэйнбоу, когда оставляет влажный, липкий поцелуй на моей щеке. – Лэч не позволит, чтобы с тобой случилось что-нибудь плохое.

Мои ноги становятся ватными, пока я поднимаюсь по ступенькам вверх, по которым до этого я так стремительно сбежала. Я хочу правды… но я знаю, что правда будет суровой.

А верное ли это решение? Я думаю о своей жизни в «Дубах». Там не все было идеальным, но все было моим, и я достаточно насмотрелась другой жизни в Эдеме, чтобы понять, что эта жизнь куда лучше, чем у большинства. Сейчас я еще могу остановиться. Не обманываем ли мы постоянно сами себя тем или иным образом? Я была более или менее счастлива. Та правда, которую я открою, сделает ли она меня счастливой? Может быть, правду переоценивают?

Или, может быть, счастье – не самое главное в жизни…

Я по-прежнему терзаюсь в сомнениях, пока поднимаюсь, чтобы встретиться с ними. Собралась целая толпа. Эш, Ларк и Айрис присоединились к Лэчу и киберхирургу Флейм. И еще несколько человек, которых я не знаю. Среди них мужчина в возрасте, суровый и серьезный, с черными волосами, подернутыми сединой, со скошенным набок носом. Он кивает мне, затем я вижу, как взглядом он быстро окидывает Лэчлэна.

– Я Флинт[15], глава Подполья, – говорит он, протискиваясь между мной и остальными. – Сожалею, что не смог присутствовать вчера, сестра.

Мне приятно слышать это слово – «сестра».

– Но сейчас трудный период, и мы все заняты. И начеку. – Он оборачивается к волевой женщине, чьи голые руки усеяны татуировками змей. – Ты уверена, что за ней не следили? Удвойте охрану, на всякий случай. В данный момент мы совершенно не можем рисковать.

Он кладет руку мне на плечо.

– Ты вернулась в самое нужное время, Рауэн. Мы собираем лучшие умы, формируя альянсы. Мы строим планы, которые могут изменить судьбу вторых детей.

– Но решение еще не принято, – глухо говорит Лэчлэн у него за спиной.

Флинт бросает на него беглый взгляд через плечо, словно тот не более чем назойливый ребенок.

– Мы вложили достаточно средств в наш план, и решение уже почти неизбежно.

– Ваш план ставит Подполье под угрозу!

– Мы знаем, на что идем, – вмешивается татуированная женщина. – Если мы преуспеем, то все для нас изменится. А если нет, мы будем продолжать сражаться.

– А дети, – спрашивает Лэчлэн, – они тоже будут сражаться?

Женщина смотрит на него, пока Флинт не бросает:

– Хватит! Обсудим это потом. Сейчас гораздо важнее, чтобы Флейм вернула память Рауэн.

– Потому что вы можете использовать ее в своих интересах, – бормочет Лэчлэн.

– Потому что она может помочь нам спасти вторых детей, – отвечает Флинт. – Она уже сделала больше, чем ты, со своими долгосрочными планами по изменению общества. Она проникла в «Дубы» и в Центр.

– Ее туда отправило правительство, и мы не знаем зачем, – говорит Лэчлэн. – Нам нужно приостановиться.

– Приостановиться, – фыркает женщина с татуировками. – Если бы мы слушали тебя, мы бы прозябали здесь еще поколений двадцать.

– А что плохого в том, что двадцать поколений вторых детей не будут убивать, преследовать или ставить над ними эксперименты!

Тихо, но властно рыжеволосая хирург произносит:

– У меня мало времени, и я каждый раз подвергаюсь опасности, когда прихожу сюда. Может, начнем?

Ее голос, как стальной клинок, разрубает словесную перепалку.

– Кроме того, вы расстраиваете мою пациентку. Нейрологические вмешательства не безопасны, когда нервная система пациента на взводе. Заткнитесь и уходите, чтобы я могла поработать.

– Я остаюсь, – говорит Ларк, а затем и Эш. Лэчлэн молчит, но его невозмутимая поза говорит о том, что он никуда не пойдет.

Флинт многозначительно кивает Флейм и уходит, сопровождаемый своей приспешницей.

– Сообщите мне, когда процедура будет завершена. Вне зависимости, выживет она или нет.

– Выживет? – переспрашиваю я, в горле у меня пересохло. – Я думала, речь идет об успехе или провале, а не о жизни и смерти.

Флейм смотрит мне прямо в глаза, и я не знаю, то ли она изучает меня, то ли восхищается своей работой.

– Я отменный киберхирург, – говорит она без тени застенчивости, чрезвычайно уверенная в себе. – Если ты умрешь, это будет не моя вина.

Затем она подмигивает мне, а Эш обнимает.

– Ага, а во всем виновата ты, сестренка, – говорит он. – Именно это я и говорил всегда маме. Во всем виновата ты.

Лучше слушать его шуточки, чем то, как Флинт и Лэчлэн нападают друг на друга, споря о том, о чем я не имею понятия.

– Если ты еще не догадалась, меня зовут Флейм, – говорит она, поправляя рукой свои огненные волосы. – Цвет не натуральный, но и не краска. Я пару лет назад поигралась с фенотипическими экспрессиями, чтобы цвет волос подходил к моему имени. И характеру. Да, вот такая я.

Когда я вхожу в комнату, у меня возникает странное удушающее чувство. На секунду моя диафрагма сжалась, и я не могла вдохнуть. Позади других я вижу Лэчлэна, который протискивается и приближается ко мне. Но тут же отступает в дальний угол комнаты с остальными, образуя стену между нами. Он не будет общаться со мной, но… он и не уйдет.

Флейм жестом приказывает мне лечь на операционный стол. Она держит сканер перед моим глазами.

– Святая Земля, до чего великолепная работа! Сама себя иногда удивляю. Ты уверена, что ты хочешь удалить это великолепие?

– Да, – отвечаю я, и в голосе уверенности больше, чем на самом деле. Я заставляю себя вспомнить, что я это делаю не только ради себя. Если бы дело касалось только меня, я бы испугалась возможных последствий и предпочла бы безопасную прежнюю жизнь. Но возвращение моих воспоминаний может помочь всем в Подполье. Я вспоминаю доверчивые глаза Рэйнбоу и стараюсь быть сильной. – Но… вы же просто шутили о том, что я могу умереть?

Она вздыхает.

– В целом да. Когда человеку дают наркоз, всегда есть риск, что он не проснется. И когда ты вмешиваешься в чей-то мозг, всегда есть вероятность, что они не останутся теми же людьми, какими они были прежде.

– Да, но сейчас в этом и состоит суть операции, – говорю я, пытаясь шутить, но у меня не очень получается.

– Я отменный хирург, – повторяет Флейм, – но даже я не смогу гарантировать, что все пройдет гладко. Даже если линзы были установлены недавно, они успели внедриться в нейронную систему, и их сложнее удалить. И возможно, у тебя будут… сложности. Я не узнаю, что они с тобой сделали, пока я не доберусь туда. Твои линзы могли заминировать микровзрывателями.

– Что?!

– Шутка… надеюсь. Сделаю все, что смогу, – и, как я уже отмечала, могу я многое. Но гарантии все равно нет.

– Ты не обязана это делать, – говорит Эш.

– Ага, – добавляет Ларк. – Мы можем рассказать тебе о Рауэн все, даже если ты не помнишь, мы можем воссоздать ее, и…

– Нет, – говорю я и горжусь тем, что мой голос не дрогнул. – Они сделали со мной что-то ужасное. Они забрали меня.

Я решительно ударяю себя в грудь кулаком.

– Я хочу вернуть саму себя. – Я оборачиваюсь на Лэчлэна, который хотел отвести взгляд, но пересилил себя и встретился со мной глазами. – И, если получится, я хочу наказать людей, которые со мной это сделали. Тех, кто считает, что вторые дети не заслуживают жизни и свободы, и…

Я чувствую, как подступают слезы, и Флейм говорит:

– Прекрасная речь, но времени у нас не так чтобы много. Мне надо подготовить тебя. Все брысь!

Он жестом показывает всем на дверь, но Лэчлэн говорит:

– Можно мне на минутку остаться с Рауэн наедине?

Кажется, не только глаза, но и все тело Флейм выкатились наружу.

– А я разве не сказала, что у нас совсем нет времени?

– Всего минуту, обещаю, – говорит Лэчлэн, и что-то в его голосе заставляет ее смягчиться. Она и остальные выходят, и мы остаемся одни.

Я предвижу, что повиснет неловкое молчание, и я стараюсь придумать, о чем поговорить, чтобы заполнить паузу. Может, о погоде? Но он тут же начинает.

– Прости меня за мое поведение. Мне трудно это вынести. – Он сардонически улыбается, и после этой улыбке мне хочется узнать его лучше, увидеть его счастливым и беззаботным и улыбающимся по хорошим поводам. – Ты только послушай меня. Мне тяжело? Ведь именно тебе пришлось пройти через все это за последние шесть месяцев.

– Да, – говорю я, – но я не знала, что мне приходится проходить через это, еще пару дней назад. Тебе было гораздо труднее. Ты переживал из-за меня. В смысле… если ты… – Я прикусываю губу. – Айрис сказала, что ты… – Не могу заставить себя произнести это. – Лэчлэн, кто мы друг для друга?

– Прямо сейчас новые знакомые.

– Ты же понял меня. Раньше.

– Пока ты сама не вспомнишь, это не важно. Я никогда не буду давить на твои чувства. Пока они не возникнут в тебе, они не настоящие.

Он говорит это с таким пылом, подавляя свои эмоции. Я хочу, чтобы он раскрылся, выговорился, сказал все, что он хочет от меня. Внутри него чувствуется напряжение, которое он скрывал очень долго, и я думаю, что даже если я никогда его не вспомню, я вполне могу влюбиться в этого мальчика.

– Я думаю, что видела тебя во сне, – говорю я ему. – Я не могу с уверенностью сказать, потому что я была под синтмескалином в тот момент – против моей воли! – но я думаю, что видела тебя раньше, на той ужасной вечеринке.

– Я был там той ночью. И в другие ночи тоже. Я изо всех сил старался присматривать за тобой. Ты многим рискуешь, девочка. Но к этому тебе не привыкать.

Приятно думать, что я очень храбрая, и рада думать, что он считает Рауэн отважной девочкой.

– Преследователь, – дразнюсь я, чтобы поднять настроение.

Он подходит ближе, сокращая расстояние между нами. Я чувствую тепло, излучаемое его телом. Или это мое собственное тепло. Я не могу так быстро влюбляться в кого-нибудь, но если правда, что у нас была долгая история…

Мои ноги не слушаются меня, но я тянусь к нему, как цветок, жаждущий солнца.

В дверь поскреблись, и я незамедлительно отпрянула и смешно сложила руки, как школьница. Не хочу думать, чего чуть не коснулись они на теле Лэчлэна.

Входит Ларк.

– У меня тоже есть минутка, – говорит она несколько агрессивно. Кажется, что Лэчлэн разрывается между желанием просто уйти или вышвырнуть ее за дверь. Эти двое никак не могут спокойно смотреть друг на друга. Что там у них произошло?

Надо спросить.

– Вы двое, что, встречались или типа того?

Они с удивлением смотрят друг на друга, впервые делая что-то складно.

– Эм, нет, – говорит Лэчлэн.

– Он не в моем вкусе, – добавляет Ларк и хихикает.

– Тогда в чем дело? Не могу понять, почему вас аж колотит друг от друга? Вы…

Я замолкаю. Айрис сказала, что Лэчлэн влюблен в меня. Ларк поцеловала меня.

– Я что… встречалась с вами обоими?

Чувствую, как розовеют мои щеки. Я смущена и слегка заинтригована.

– Да, – отвечает Ларк.

В тот же момент Лэчлэн отвечает:

– Нет.

Я смотрю на них обоих.

– На самом деле ты ни с кем из нас не «встречалась», – говорит Ларк.

– Для этого никогда не было времени, – продолжает Лэчлэн, – происходили более важные вещи.

– Простите. – Хочется сказать им, что я никому не хочу причинять боль, что прямо сейчас у меня привязанность к ним обоим. Но я знаю, что все может измениться, когда вернутся мои воспоминания. То, что я испытываю сейчас, не будет иметь значения. И я просто молчу.

– Скоро увидимся, кем бы ты ни проснулась, – говорит Лэчлэн, и прежде чем я успеваю решить, нравится мне эта идея или нет, он целует меня в лоб, легкое прикосновение губ. Затем он уходит.

Ларк сидит на операционном столе рядом со мной.

– Уф. Было жарковато.

Она посмеивается и убирает свои сиреневые волосы за уши.

Я сжимаю ее руки. В ее глазах появляется надежда, и она тянется ко мне.

– Ларк, мне нужно тебе кое-что сказать.

Я слышу, как ее дыхание учащается. Нет, она надеется, что я скажу что-то другое. Что я люблю ее. Но я не могу. Я просто пока никого не люблю. Еще нет.

Я быстро выпалила:

– Я хочу поблагодарить тебя, Ларк, за все, что ты для меня сделала. Я так ужасно к тебе относилась в «Дубах», с самого первого момента.

– Но это была не ты! – протестует Ларк.

– Это была я. Это была единственная я, про которую я тогда знала. Я не была хорошим человеком, но ты настояла, ты вытащила все лучшее во мне. Ты рисковала своей жизнью ради меня! Сейчас и прежде, когда я была Рауэн. Я так тебе благодарна.

Она ждет совсем не благодарности. Но большего я ей дать не могу. Мне нужно подождать, пока я снова не стану самой собой. Потом, уверена, я смогу разобраться в своих чувствах.

– Рауэн! Я бы сделала это еще раз.

Затем она целует меня. Не сухим поцелуем в лоб. В губы. И я чувствую прикосновение ее языка к моему.

В следующую секунду она ускользает и на полпути оборачивается и говорит, улыбаясь сквозь слезы:

– Скоро увидимся. Рада, что ты познакомишься с Рауэн!

14

– Ляг и попытайся расслабиться. Да, я знаю, мне легко говорить. Никто не собирается копаться в моих глазах. Если тебя это утешит, то ты не почувствуешь боли. – Она откашливается и отводит взгляд, понизив голос, прежде чем продолжить: – По крайней мере, во время процедуры.

– А после нее? – спрашиваю я.

– Послушай, в твоем случае мы столкнемся со многим неизвестным. Откровенно говоря, все может случиться.

– В том числе и микровзрывы? – пытаюсь пошутить я.

– Если мы говорим о Центре, то я бы ничему не удивилась. В теории, это должна быть несложная операция. И она была бы такой, случись она парой месяцев раньше. Но к настоящему времени твои линзы успели практически полностью срастись с твоей системой. Полноценного результата трудно достичь.

– Но вы считаете, что сможете сделать это?

Она кивает.

– Иначе меня бы здесь не было. Сейчас просто ложись, и мы скоро увидимся.

Она берет шприц со стола, но, когда она подходит ко мне, я инстинктивно сжимаюсь в комок.

– Нет! Я не могу!

Меня мучают воспоминания, видения, сон или явь, не знаю. Женщина, которую я называла матерью, и другие люди в зеленых халатах, схватили меня, впрыскивают в меня что-то, что обжигает вены, как огонь…

Флейм откладывает шприц.

– Если не хочешь, я не буду продолжать. Ты знаешь, на что идешь. Мне нужно твое согласие.

Я по-прежнему сжата в комок, стараюсь сосредоточиться на дыхании. Она оглядывается через плечо, а затем шепчет:

– Они заставили тебя сделать это против твоей воли? Если этот ублюдок Флинт…

– Нет, я сама хочу этого. Должна это сделать. Ради себя самой и ради всех вторых детей. – Я заставляю себя расслабиться. – Извините. Продолжайте. Я постараюсь быть сильной.

После укола становится легче. На несколько секунд в моем сознании все становится легким. Затем кажется, что я улетаю к потолку. Затем… пустота.

Я совсем маленькая и сижу на коленях у женщины. Я смотрю вверх на самое красивое и безмятежное лицо, которое я могу представить. Она убирает волосы с моих глаз и говорит:

– Сиди тихо, и я расскажу тебе сказку. Давным-давно жила была девочка с разноцветными глазами, которая была заперта в замке.

– Злой мачехой?

– Нет, злая мачеха появится позже. Девочку заточила там ее любящая мать, которая хотела спасти ее.

Я удобнее устраиваюсь на ее коленях и слушаю сказку, которая одновременно веселая и грустная. Сказку о долгом ожидании и поспешных необдуманных поступках. Сказку о приключениях, и любви, и душевной боли.

Девочка была заперта за высокой кирпичной стеной. Она знала о внешнем мире от своего брата. Она была в безопасности в своей тюрьме, но ей было одиноко и грустно. Ее любящая мать придумала, как освободить ее, – но это означало, что ей надо забыть свою семью. Обиженная и напуганная девочка перебралась через стену и встретила принцессу с сиреневыми волосами. Казалось, что они были знакомы всю жизнь. Потому что принцесса была лучшей подругой ее брата, и она все о ней знала.

Очень недолго жизнь казалась прекрасной. А затем пришли монстры в зеленых рубашках. Девочка и мама сбежали, и ее мама была убита. Прежде чем умереть, она открыла своей дочери две ужасные тайны. Ее собственный отец пытался убить ее в утробе матери. И она родилась первой – это ее брат должен был прятаться всю жизнь за стенками.

Девочка пробежала через механический город без растений и животных и даже без такой малости, как насекомые, пока принц, переодетый нищим, не нашел ее и не влюбился. Он отвел ее в волшебный город, где деревья росли под поверхностью Земли, и дал ей семью, которая могла заменить ей ту, которую она потеряла. А потом, когда она уже почти поверила, что может стать счастливой, девушка выяснила, что ее брат был похищен ужасным великаном. Принц предложил сделку: если она откажется от своих прекрасных глаз, то он попытается спасти ее брата.

– И они спасли его, – говорит мама, качая меня на коленях. – Девочка с прекрасными глазами, сиреневая принцесса и нищий принц вместе спасли ее брата. Но девушка пожертвовала своей свободой ради его спасения. Ненадолго она покинула механический безжизненный город и увидела вдалеке рай. Но ее схватили, и монстры мучили ее, изменили ее саму. Вскоре она навсегда забыла свое тайное знание о том, что за безжизненным городом скрывается рай.

– Мамочка, – спрашиваю я, – а что стало с девочкой? – Это самый главный вопрос, но я задаю его безо всякого волнения, потому что взгляд матери успокаивает меня.

– Девочка? Ну, она просто проснулась.

Откуда-то издалека я слышу другой голос.

– Сейчас она уже, наверное, не спит. Придержи ее, я ей дам кое-что.

Я чувствую тяжесть внутри руки, и внезапно меня оттаскивают от любящих рук. Я пытаюсь ухватиться за что-нибудь, но она исчезает.

Я на лугу. Солнце согревает мою спину, и легкий ветер играет с кончиками моих волос. Вокруг меня роится мелкая живность, слышится жужжание и стрекот, шелест и хруст тысяч маленьких созданий, копошащихся и летающих в поле, полном цветов. Передо мной лес, в котором листья слегка тронуты осенним увяданием, большинство еще зеленые, но подернуты багряным и золотым.

Из-за деревьев выглядывает лань, принюхиваясь. Я замираю, не желая спугнуть ее, но она видит меня и на изящных копытцах двигается через луг. Перед ней порхают певчие птички. Лань останавливается передо мной и нюхает воздух, вытягивая свою длинную грациозную шею, пока почти не касается меня своим носом. Я вытягиваю руку, и лань говорит.

– Я вижу тебя, Рауэн.

Теперь я слышу другой голос:

– Она не реагирует. Я увеличу дозу.

Затем ослепительная боль и ослепительный свет, меня нещадно вырывают из этого прекрасного, миролюбивого места и бросают в мир, где нет ничего, кроме агонии. Мой череп пронзают кинжалами, кто-то прощупывает мои глазные яблоки. Я кричу, и ужасный пронзительный звук только делает боль в глазах еще сильнее.

Но физическая боль – не самое страшное. Потому что я помню.

Помню все.

И я не просто припоминаю. Все, что случилось когда-либо в моей жизни, врезается в мою память одновременно. Каждое событие происходит со мной именно сейчас. Меня раздирает на части, воспоминания слой за слоем взрываются во мне. Я вижу, как застрелили мою маму. Я отворачиваюсь от Ларк при первой встрече… и снова поворачиваюсь. Меня заглатывает нанопесок. Я вижу золотые со звездной россыпью глаза бродяги в привлекательном молодом парне, который спасает меня. Другое воспоминание перекрывает этот образ. Я вижу дикий, богатый мир за пределами Эдема…

Но я не успеваю подумать, как всплывают другие воспоминания, гораздо страшнее, в промежутке между Рауэн и Ярроу. С того момента, когда я, как кусок мяса и нейронов, лежу прикованная к стальному столу, чтобы представители Центра могли манипулировать мной. Я вижу шефа разведки, склонившуюся надо мной, и, к моему ужасу, она для меня и моя мать, и посторонняя женщина. Я вижу ее глазами Рауэн и Ярроу. О святая Земля! Я припоминаю, кто еще всегда был в комнате, помогая ей проводить операцию. Мой отец! Не какой-то втиснутый в память фальшивый отец, а настоящий, тот, который предал свою семью.

Я чувствую, как он копается в моем мозге. Я слышу, как они безразлично обсуждают меня, как будто я не существо с сознанием и волей.

К тому времени, как они закончили со мной, я и не была таким существом.

Я чувствую, как Рауэн слой за слоем вырывают из меня, благодаря их безжалостным процедурам, пока не исчезают последние следы той личности, которой я была. Нет, не исчезают, но прячутся глубоко, в дальние уголки моего мозга, дрожащие от ужаса, что они могут исчезнуть навсегда.

Сейчас они вернулись, и я снова Рауэн.

Только и Ярроу тоже.

Я не целостная личность с воспоминаниями до и после. Я две разные девочки, живущие в одном теле, пользующиеся одним мозгом.

Боль в глазах по-прежнему не утихает, но я пытаюсь открыть их, чтобы понять, что происходит. Я в сотне мест одновременно, тысячи вещей происходят со мной. Но, когда я открываю глаза, вокруг темно.

Я тру их, я чувствую, что кто-то хватает мои руки.

– Нельзя этого делать! – кричит на меня женщина, и я откидываюсь назад, ударяясь обо что-то холодное, металлическое. Операционный стол. Снова голос этой женщины, возможно ли это?

Снова в лаборатории, и эта женщина, которую я считала своей матерью, пытается причинить мне вред, украсть меня, мою душу! Мои глаза широко раскрыты и уставились в пустоту, но я ничего не вижу. Я ослепла! Она вырезала мои глаза!

– Нет! – кричу я, единственное слово протеста против всего, что со мной сделали, всего, что намерены сделать. Я не позволю им снова украсть мою личность. Я не позволю им снова копаться в своем мозге. Лучше умереть.

Нет, сначала лучше убить их.

Почувствовав чужое прикосновение, я резко отшатываюсь назад, но, как только я нащупываю кусочек ткани, я тяну человека к себе и начинаю молотить кулаками. Я попадаю во что-то мягкое, бедро или голень, и особого вреда не наношу, поэтому я не отпускаю его и валю на пол, охватив его ногами. Мы катаемся и, как только мне удается его оседлать, я начинаю бить.

– Рауэн, прекрати, – говорит женский голос, но я животное, которое борется за свою жизнь. Я слышу приглушенный стон и хруст костей. Должно быть, ребра.

Внезапно меня обхватывают другие руки: сильные, огромные руки, которые поднимают меня с пола. Я еще пытаюсь пинаться, и затем меня укутывают во что-то, что похоже на смирительную рубашку и объятья. Я по-прежнему ничего не вижу, но помню его прикосновение, его запах.

– Лэчлэн, – я утыкаюсь ему в грудь. – Помоги мне! – плачу я, мой голос отчаянный и бессильный.

Он говорит какие-то бессмысленные успокаивающие слова, и ярость отступает. Я просто хочу, чтобы мне было хорошо. В его объятьях я чувствую себя в безопасности.

– Так больно, Лэчлэн. Очень больно…

Он целует меня в бровь, нежно и трепетно, как прежде.

– Я знаю, Рауэн, но это пройдет. Ты что-нибудь вспомнила?

Я поднимаю на него свои невидящие глаза, которые широко открыты.

– Лэчлэн, я вспомнила все.

Затем я прижимаюсь к нему так близко, что мои губы касаются его лба, когда я говорю. Из всего того, что я помню, одно воспоминание преобладает над пытками, болью и потерями. Одна крошечная толика надежды.

– За пределами Эдема есть жизнь.

15

– Кто здесь? – я протягиваю руку, и чьи-то пальцы сжимают ее, наверняка это Ларк. Я лежу на полу, спиной прижавшись к груди Лэчлэна.

– Я с тобой, Рауэн, – говорит Ларк.

– И я, – вторит ей Эш.

– Я ничего не вижу! – и хотя мне удается удержаться от крика, я не могу скрыть, что сейчас на грани истерики. Лэчлэн прижимает меня сильнее, и я чувствую, как его щека касается моих волос. Паника отступает – но ненадолго.

– Все прошло не так гладко, как я рассчитывала, – слышу я голос Флейм, невыразительный и циничный, как всегда. – Твои глаза и нервы реагировали не совсем так, как я ожидала.

Мне кажется, она разочарована в собственных способностях, но преподносит это так, словно виноваты во всем мои глаза. Уж извините.

– Но ты… вспомнила? – с надеждой спрашивает Ларк, затаив дыхание.

– Я помню все, – отвечаю я и большими пальцами ласкаю костяшки пальцев на той руке, которую я все еще сжимаю. Я почти рада, что не вижу их выражения лиц. Два человека, которые влюблены в меня, сейчас рядом со мной, стремятся облегчить мою боль. Они так долго ждали, что я их вспомню. Даже несмотря на прочий сумбур, который происходит в нашей жизни, я знаю, что они ждут моего выбора. А я не могу. Я люблю их обоих. Мои чувства к Ларк свежее, потому что мы стали друзьями, еще когда я была Ярроу. Но в том моем воплощении мы были только друзьями. Рауэн любила ее, а Ярроу… еще бы немного и… В ту секунду, когда я вспомнила Лэчлэна, чувства к нему оглушили меня, как дубинка охранобота: метко, стремительно и сокрушительно.

Сейчас я не могу об этом думать.

Но что-то во мне настаивает, чтобы я не думала ни о чем другом. Пусть это нелегко, все другое куда сложнее.

– Почему я ничего не вижу? – спрашиваю я – среди десятка тысяч прочих важных в данный момент вопросов этот волнует меня больше всего.

Я слышу, как Флейм глубоко вздыхает, и мне кажется, что слова почти убивают ее.

– Я не знаю. Ты должна отлично видеть. Теоретически. Но…

– Но что?

– Одна из линз снялась без проблем, и кажется, мне удалось устранить все вмешательства и отключить все связи, которые она успела создать.

– Одна из линз? – у меня нехорошее предчувствие относительно того, что мне предстоит услышать.

– Левая была нормальной. С правым глазом пришлось возиться гораздо дольше. Я обнаружила, что не могу полностью удалить все связи, поэтому мне пришлось применить больше усилий. К сожалению…

Я почти слышу, как дрожит ее голос.

– Эй, в свою защиту могу сказать, что в Эдеме вряд ли найдется человек, который мог бы повторить то же, что я со стариной Левым, даже те, кто изначально поработал с твоими нейронами. Ты хоть понимаешь, что твои линзы были особенным образом подключены к твоему мозгу? Большая часть линз просто связывается через зрительный нерв с мозгом, но твои внедрились почти полностью. Я никогда не видела такого сплочения искусственных и настоящих нервов. Если бы эти линзы пробыли у тебя еще пару месяцев, их было бы невозможно удалить. Хорошо, что мы смогли убрать хотя бы одну и вернуть твою память.

Какое-то время я пытаюсь осознать это.

– Ты хочешь сказать, – медленно говорю я, – что у меня по-прежнему есть одна из линз?

– Да, – отвечает Флейм. – Правая.

– И? – я задерживаю дыхание. – В правой линзе по-прежнему остались связи?

Наверное, Лэчлэн почувствовал, как учащается мое сердцебиение в грудной клетке, которой я все еще прижималась к его груди. Он начал медленно поглаживать меня по плечу, потом по руке.

– Я убрала практически все связи, но ты права – некоторые остались.

Я чувствую, что больше не могу сдерживаться и говорю громче, чем хотелось бы:

– То есть они, как и раньше, могут управлять моим мозгом? Забираться в голову и копаться в моих воспоминаниях?

– Нет, нет! – уверяет меня Флейм. – То есть возможно… чуть-чуть. Но для этого им нужно вернуть тебя в Центр.

Она делает паузу.

– Надеюсь.

– Ты туда никогда не вернешься, Рауэн, – говорит Эш. – Теперь ты в безопасности. Ты можешь остаться в Подполье. Никто больше не тронет твоих воспоминаний.

Его голос звучит неожиданно сильно и уверенно. Я думаю, что проживание здесь, внизу, пошло ему на пользу. Размышляя об этом, я понимаю, что не слышала больше, чтобы он кашлял.

– Не хочу потерять свою младшую сестренку снова.

При этих словах я вздрагиваю, потому что вспоминаю, что я на самом деле старше. Когда он родился вторым, с проблемными легкими, родители решили, что он будет перворожденным ребенком. Ему нужна была медицинская помощь. Если бы они спрятали его, он бы умер. Я люблю своего брата. Я бы пожертвовала собой ради него. Но чувство обиды за это решение, за те годы отчуждения, которые я вытерпела, берет верх над моей любовью к нему. Ненавижу себя за это, но ничего не могу с этим поделать.

Если сейчас я действительно ослепну, я снова буду в ловушке. Память вернулась, но без зрения я не смогу покинуть Подполье. Мне нужна будет помощь, я буду вызывать подозрение, я подвергну всех опасности.

Снова в ловушке.

Сначала я была заперта за стеной. Затем в личности Ярроу. А сейчас глубоко под землей меня удерживает слепота.

– Твое зрение может вернуться, – говорит Флейм, давая мне маленький лучик надежды. – Твои зрительные нервы серьезно пострадали. Прямо сейчас тебе нужен отдых, закрой глаза и жди. Я дам тебе кое-что, чтобы ты заснула. Когда ты проснешься, я осмотрю тебя, и мы скорректируем прогноз.

Сама мысль о сне кажется упоительной. Просто уплыть от всех своих проблем, от наплыва воспоминаний. Но…

– Я должна тебе кое-что рассказать. Кто здесь еще?

Я слышу бормотание и шорохи людей, которые до сих пор молчали, а то, что я только что прошептала Лэчлэну, не предназначается для посторонних ушей. Хотя, возможно, наоборот, я должна прокричать это со шпиля высочайшей водонапорной башни в Эдеме – но, боюсь, это может вызвать беспорядки. Думаю, поначалу стоит говорить об этом с осторожностью.

– Флинт, – шепчет Лэчлэн мне на ухо. Наверное, мне нужно встать, но здесь так уютно. Без зрения мне лучше быть на полу, с кем-то, кому я полностью могу довериться. – Айрис. И Эддер[16]. – Он понижает голос до шепота: – Женщина с татуировками змей, которую ты уже видела.

– И все?

Я чувствую, как он кивает, и задумываюсь, не уловка ли это с его стороны, чтобы потереться щекой о мои волосы.

Я набираю воздуха, убежденная, что это, возможно, самый незабываемый момент в моей жизни, и вкратце рассказываю им, что случилось после того, как мы вытащили Эша из Центра. Чтобы дать ему возможность убежать, я решила, что мне лучше оставаться позади него и быть чем-то вроде приманки. Я рассказываю о том, как бешено пронеслась через весь город, к самой окраине Эдема. Как я пролезла через Стену отречения в замаскированный лес высоченных искусственных деревьев.

– Затем произошло землетрясение. Земля вздыбилась, в ней образовалась огромная трещина, и деревья начали падать.

– Я не помню, чтобы в тот день было землетрясение, – говорит Эш, смущенно глядя на меня своими ровными линзами.

– Мы считаем, что Центр может стирать некоторые воспоминания через интерфейс линз, – говорит Флинт. – Никто на поверхности не помнит о землетрясении. Только вторые дети.

– Я его тоже помню, – отзывается Ларк, затем посмеивается. – Наверное, трудно управлять мозгом, если он сам может отключаться.

– Когда произошло землетрясение, все изменилось. Пустыня остыла. Нанопесок исчез. Когда зеленорубашечники пришли за мной, я побежала через пески и увидела…

– Продолжай, – ласково просит меня Лэчлэн.

– Я видела дикую природу. – Мой голос переполнен восторгом. Сейчас трудно в это поверить, даже несмотря на то, что я отчетливо помню, как видела это своими глазами. – Деревья! Целый лес деревьев! Луг с цветами, пчелами, бабочками и… лань! Она вышла из леса и посмотрела мне прямо в глаза.

Мой голос дрожит от восхищения. Должно быть, я похожа на безумную, но как иначе? Это было то, о чем мечтали поколения жителей Эдема. Земля излечилась.

Когда я заканчиваю, надолго наступает полная тишина.

– Удивительно, – говорит Ларк, но ее голос звучит как-то странно. Она мне не верит? Или она настолько переживает за меня, что готова поверить во все, чтобы я ни сказала, даже если считает это вымыслом?

Но энтузиазм Эша ничем не сдержать. Я слышу стук: он падает на колени предо мной и берет мои руки.

– Ты видела наше спасение, Рауэн! – говорит он. – Значит, все наши испытания того стоили.

Все ли? – задумываюсь я. Мое заключение, заключение всего человечества в тюрьму Эдема, смерть нашей матери, предательство отца… Неужели все эти страдания были ценой за вход в рай, который ожидает нас там?

Снова тишина. Сначала мне кажется, что это от неожиданности и восторга. Затем я начинаю понимать.

– Вы мне не верите? – спрашиваю я с удивлением. Я не ждала, что мне сразу поверят, но, по крайней мере, они могли бы проявить хоть какой-то интерес. Похоже, кроме Эша и Ларк, никто не воспринял всерьез то, что я только что сказала.

– Рауэн, – говорит Флейм с несвойственной ей теплотой в голосе. – Твой мозг прошел через столько испытаний. Я могу только догадываться, что с ним творили. Твои воспоминания вернулись, но могло появиться и что-нибудь лишнее.

– Что ты хочешь сказать? – спрашиваю я, начиная раздражаться.

– Они внедрили в тебя целую личность, нового человека. Я не могу до конца стереть все, что они добавили в тебя, – могу только вернуть то, что они исключили из памяти.

– Ты хочешь сказать, они могли добавить к тому, что я помню о моей настоящей жизни, ложные воспоминания? Не только личность Ярроу?

Я уставилась в пустоту. Она права. Несмотря на то что я могу мысленно воспроизвести всю свою жизнь, когда я была Рауэн, я также помню и ранние эпизоды из жизни Ярроу. Тот день рождения, день под дождем… Но я точно могу отличить ложные воспоминания от реальных: они как живая картинка, которую я рассматривала так бесконечно долго, что та навсегда врезалась в память. Я могу почувствовать, как во мне всплывают воспоминания Ярроу, и мой мозг уверенно даст сигнал, что они фальшивые. Эти же по-прежнему кажутся мне настоящими. Может ли быть, что плодородная земля, которую я видела за пределами Эдема, – это то, что внедрил в мою память Центр?

Нет.

Или возможно?

Нет! Даже сейчас я могу представить тот запах диких цветов и трав, которые я сминала ногами, когда шла. Я помню черные влажные глаза лани. Они были реальными!

Я ненавижу то легкое сомнение, которое преследует меня, и во мне закипает ярость.

– Я видела это собственными глазами!

Я слишком поздно понимаю, как нелепо звучит эта фраза сейчас, но не могу сдержаться.

– Я была там. Это не последствия нейровмешательства или внедренных воспоминаний. Я шла по лугу. На мою руку приземлилась пчела. Там был лес, глубокий и темный, а потом из него вышла лань!

Я говорю все громче и громче и чувствую, как Лэчлэн осторожно обнимает меня. Верит ли он мне? Я не вынесу, если нет. Но он молчит.

Я слышу голос Эддер:

– Она что, хочет, чтобы мы поверили в эту чушь? Она бредит. Или все еще под влиянием наркоза. Флинт, давай узнаем, что она помнит о Центре, и начнем работать. У нас нет времени на эти детские сказки.

Она настолько не уважает меня, что даже не обращается лично. Только говорит обо мне с Флинтом.

Флинт более дипломатичен.

– Рауэн, попытайся взглянуть на вещи реально. Если бы Земля исцелилась, если бы все это было правдой, мы бы уже знали об этом. У Экопана повсюду есть сенсоры: они исследуют воздух, воду, состояние почвы и ждут, когда наступит исцеление. На то, что ты описываешь, ушли бы века. Тысячелетия. Эпохи. С научной точки зрения это невозможно. Больше нет растений. Больше нет животных. Земля должна излечиться, и только потом появится все остальное. Мы можем надеяться, что семена некоторых растений пережили падение человечества и Гибель Природы. Биоинженерные растения и механические пчелы. Как бы то ни было, лучшее, на что мы можем рассчитывать, – это чистая, но пустая земля. Без деревьев и животных.

Его голос звучит успокаивающе и разумно, а логика нерушима.

– Я знаю, что это звучит неправдоподобно, – говорю я и стыжусь того, что мой голос дрожит. – Но так и было! – Я тяжело дышу и снова перехожу на крик. – Я видела, и это было… это было… – Я замолкаю.

Воспоминания о красоте дикой природы смешиваются с моими предательскими сомнениями, и это переполняет меня. Я чувствую, как подступают слезы, пытаюсь сморгнуть их, но одна все же катится из правого глаза.

Ларк вскрикивает.

– Рауэн, у тебя идет кровь!

Слезы кажутся очень тяжелыми, и когда я вытираю их, ощущаю, что они вязкие и с металлическим запахом, как кровь.

– Хватит! – Флейм резко поднимает меня на ноги. Без опоры на Лэчлэна мне кажется, что я чего-то лишилась. – Она только что перенесла операцию, и вы слишком нагружаете ее. Ей нужно время, чтобы восстановиться.

Меня ведут через комнату, и мои бедра касаются края кровати.

– Нам нужно получить от нее больше информации, – говорит Эддер. – Настоящей информации о Центре, которую мы можем использовать, а не эти причитания о лесе.

– Ваша революция может подождать, – холодно отвечает Флейм. – Я отвечаю за ее здоровье, и я настаиваю, чтобы ее оставили в покое.

Я слышу, как Эддер бормочет что-то и Флинт отвечает ей, что еще есть время на то, чтобы довести до ума их план. Затем я чувствую укол в руку. Когда Флейм и Айрис укладывают меня, их голоса затихают, и я отключаюсь.

Спустя какое-то время – час, день, неделю – я просыпаюсь и открываю глаза. По-видимому, я в реанимации. Она частично похожа на медицинскую палату и частично – на спальню. Только через секунду до меня доходит, что я снова могу видеть.

Я почти обрадовалась… но что-то настораживает меня. Когда я пытаюсь взять стакан, стоящий на столике рядом с кроватью, мои пальцы промахиваются, и я едва не разбиваю его. Я замираю и смотрю на стакан. Затем осматриваю комнату. Вещи кажутся слегка плоскими и… в них есть что-то неуловимо неправильное.

Проходит целая минута, прежде чем я понимаю. Мой правый глаз все еще не видит.

Я уговариваю себя не паниковать. Я не слепая – это уже хорошо. Потеря зрения в одном глазу – еще не конец света. У меня вырывается ироничный смешок. Конец света уже случился, когда произошла Гибель Природы, поэтому большего конца уже не будет. Хочется надеяться на лучшее, но я напугана и расстроена. Когда прохожу по комнате, чтобы посмотреться в зеркало, я слышу, как открывается дверь.

– Рауэн, ты проснулась?

Это Эш, а следом за ним Ларк. Но я даже не отвлекаюсь на них. Я сосредоточена на своем отражении в зеркале.

Мой левый глаз – мой собственный, тот, который я помню всю свою жизнь. Синий, зеленый, и золотой, сверкающий, когда свет попадает на него.

Мой правый глаз – ровный, серый, безжизненный. Линза все еще на месте.

Обе моих жизни, обе меня отразились в моих глазах. Рауэн слева, Ярроу справа. Во мне по-прежнему обе девочки. Значит ли это, что меня принимают оба мира, Подполье и Эдем? Или я всегда буду изгоем в обоих?

Совсем рядом, мне кажется, я слышу голос:

– Я вижу тебя, Рауэн.

– Что ты сказала? – я поворачиваюсь к Ларк и Эшу.

– Ты проснулась, – говорит Ларк чуть смущенно. – Ты видишь меня? – она присматривается к моему лицу. – Ой, – она прижимает руки ко рту.

Я закрываю глаза.

– Нет. Все в порядке, – немедленно говорит Ларк, чтобы успокоить нас обеих. – Красиво смотрится! Необычно!

– Не важно, как это смотрится, – говорю я не совсем искренне. Я хочу быть снова только Рауэн. Я чувствую, что другая личность внутри меня пытается овладеть моей волей. И этот голос… Неужели это эхо Ярроу, которое говорит со мной? Или просто заблудшее ложное воспоминание?

Когда они узнали, что я могу видеть хотя бы одним глазом, они успокоились. Ни моя слепота наполовину, ни моя странная внешность не кажутся им такой уж большой проблемой. Они просто счастливы, что я жива, я здесь и моя память вернулась.

– Где Лэчлэн? – спрашиваю я.

Я чувствую, что он нужен мне прямо сейчас. Я люблю Ларк – не знаю, насколько сильно, – но ее привилегированная жизнь первого и единственного ребенка вряд ли позволит ей понять мои чувства так, как их поймет Лэчлэн.

Но после моего вопроса Эш смотрит на Ларк… а Ларк опускает глаза.

– Что такое? – спрашиваю я. – Что с ним случилось?

– Лэчлэн ушел, – говорит мне Эш. – Он ушел искать твой лес.

16

– Что он сделал?! – кричу я. – Он в одиночку пошел через пустыню?

– После того как Флейм усыпила тебя, была крупная ссора, – говорит Эш. – Лэчлэн хотел немедленно собрать добровольцев, чтобы перейти пустыню и узнать – верно ли то, что ты сказала. Я-то тебе верю! Мы верим. Но Флинт и другие – нет. Флинт не одобрил это. Поэтому… Ларк предложила пойти без его одобрения.

Взгляд Ларк по-прежнему был направлен куда-то в пол.

Нет. Она бы не смогла. Она бы не опустилась до такого.

Но почему она не смотрит на меня?

– Ты предложила это? – в моем голосе звучит злость. Я поворачиваюсь к Эшу. – И ты не пытался отговорить его?

– Конечно, пытался, но ты же знаешь, какой он. Если ему что-то взбрело в голову, то он не будет ждать разрешения.

Знаю, но даже Лэчлэн не стал бы совершать такую глупость. Или стал? Вряд ли, если только кто-нибудь не подтолкнул его к этому.

– Ларк, посмотри мне в глаза, – говорю я, и она подчиняется. Ее глаза широко распахнуты и невинны, заботливы и сосредоточенны. Но она может притворяться. Я часто видела, как Перл изображает из себя ангела, чтобы добиться своего. Она могла как угодно слащаво улыбаться кому-то в лицо, чтобы разорвать его на куски, как только он повернется к ней спиной. Ларк может прикидываться точно так же.

В моем голосе появляется металл, когда я спрашиваю ее:

– Когда он ушел?

Совершенно не представляю, сколько я проспала.

– Почти сутки назад, – говорит она тихим голосом. Уверена, что слышу в ее голосе чувство вины, то же я вижу в ее поникших плечах.

– Ты послала его, – шиплю я на нее, – не знаю как, но ты убедила Лэчлэна пойти на поиски леса. Я права?

– Нет, я…

Я обрываю ее. Я слишком уверена в своей правоте.

– Я видела выражение твоего лица, когда ко мне вернулась память и вспомнила о своих чувствах к Лэчлэну. Ты не смогла этого пережить. Так? – Я чувствую, что во мне снова просыпается Ярроу. Я хочу, чтобы Ларк страдала. – Ты видела, как он обнимал меня, и пришла в бешенство. Ты ненавидела его за это. Ты хотела его смерти.

Она качает головой, а Эш, заикаясь, пытается сказать нет, нет.

Но во мне по-прежнему две личности. Чувства Рауэн к Лэчлэну странным образом смешиваются с желанием Ярроу доминировать над любой девочкой, которая представляет угрозу. Где-то в глубине моего сознания голос шепчет, что я отвратительно себя веду и уже почти переступила опасную черту. После этого обратного пути может не быть. Но почему-то я не могу остановиться.

– Ты чертовски ревнива, – отчетливо произношу я. – Как только ты узнала о Лэчлэне, ты возненавидела его. Ты давно замышляла что-то подобное, и сейчас ты использовала свой шанс избавиться от него. – Пока я говорю, лицо Ларк смотрит на меня с непониманием, потом с недоверием, а затем с яростью. Меня это не волнует. Я не могу остановиться.

Я наклоняюсь к ней и шепчу:

– Ты отправила его на верную смерть, чтобы я могла принадлежать только тебе.

Ларк переводит дыхание, она в совершенном недоумении. Затем, почти сразу же, она дает мне пощечину и убегает. Как только дверь захлопывается за ней, я слышу рыдания. Это самые яростные рыдания из тех, что я слышала.

Моя щека пылает, и Эш непонимающе смотрит на меня.

– Она не отправляла Лэчлэна, – говорит Эш, глядя на меня как на сумасшедшую. – Она считала, что мы все должны пойти. Она, я и Лэч. И ты, когда оклемаешься. Флинт запретил нам. Когда он ушел, Ларк сказала, что мы все должны идти и он не сможет нас остановить. Затем Ларк и Лэчлэн сильно поссорились: он сказал, что это слишком опасно и ты никогда не простишь ему, если с ней что-нибудь случится.

– М-да, – сдавленно говорю я.

– Они договорились отложить спор, пока ты не придешь в себя, чтобы узнать, что ты думаешь об этом. Но потом, когда я заглянул к Лэчлэну, оказалось, что он исчез. И один спасательный костюм тоже. Ларк хотела тут же отправиться за ним, но я убедил ее подождать, пока ты не очнешься. Ты единственная, кто был там. Мне кажется, с тобой у нас больше шансов помочь ему.

Что я натворила? Ларк пыталась отговорить его, а затем хотела спасти. А я обвинила ее в том, что она жаждала его смерти в пустыне от палящего солнца или зыбучего нанопеска.

Я должна извиниться. Такое обвинение почти невозможно простить. Моя щека горит от пощечины, но сама я еще больше сгораю от стыда. После тех отважных, щедрых поступков, что совершила ради меня любящая Ларк… Ведь это Ларк вытащила меня из тюрьмы, хотя я и не подозревала о том, что в ней нахожусь.

Той личностью, которая все это наговорила, была не я. А кто? Искусственная Ярроу снова берет верх? А может, это настоящая я – откуда мне знать, как я веду себя в обществе, если я всю жизнь пряталась? Может, на самом деле у меня отвратительный характер и я вижу во всех только плохое? Может, я не способна ни любить, ни доверять…

Мне нужно понять это.

– Рауэн, – говорит Эш неуверенно, пока я собираю волосы в хвост и натягиваю ботинки. – Что ты имела в виду, когда сказала, что Ларк хочет полностью владеть тобой?

Он спрашивает очень осторожно, как будто боится задавать этот вопрос и еще больше боится услышать ответ.

О святая Земля, он не знает! Он не понимает.

– Эш, прости.

Не думала, что можно почувствовать себя еще хуже, но, как оказалось, можно.

– Я знаю, что тебе нравится Ларк, но…

Как бы помягче сказать, чтобы оставить ему хоть капельку надежды?

– Она любит меня, – наконец произношу я, просто и прямо, без экивоков.

Он удивленно смотрит на меня. Готова поспорить, он предвидел мой ответ. Он должен был понять по тому, как Ларк смотрит на меня, услышать это в ее голосе. Но все же он кажется застигнутым врасплох.

– Ты… ты уверена? Я знаю, что ты нравишься ей. Сильно. Просто я думал…

Он не может больше говорить и откашливается, чтобы скрыть это. Потом он заходится настоящим кашлем.

– Прости, – повторяю я угнетенно. Я не знаю, что делать. Разве я могу отвечать за чужие чувства – его или Ларк? В то же время меня не отпускает чувство вины.

– Ты тоже ее любишь? – спрашивает он. Мне трудо ответить на этот вопрос. Рауэн и раньше не знала этого наверняка, а сейчас, когда я снова стала ей… Еще и Ярроу во мне выпускает капельки яда, когда она видит Ларк, ворвавшуюся в мою элитную жизнь из своих внешних кругов. Это не радует меня, но я не всегда могу это контролировать. Мне приходится задумываться над каждой мыслью, которая всплывает в моей голове, чтобы понять, принадлежит ли она мне. То есть Рауэн. Но Эшу нужен ответ.

– Н… наверное. Я не знаю.

– А Лэчлэн?

Сейчас в его голосе появляется агрессия и легкий сарказм.

– Ты его тоже любишь? Я знаю, что он испытывает к тебе.

Я вздыхаю.

– Ответ тот же. Наверное. Я не знаю.

– Итак, у тебя есть два человека, которые тебя любят, а у меня ни одного…

– Есть много людей, которые любят тебя! – отвечаю я, хотя знаю, что он хочет услышать не это.

– Это не одно и то же, – говорит он. – Я так давно испытываю чувства к Ларк. Мы так близки, мы говорим обо всем на свете. Что ж, – он горько улыбается – видимо, не обо всем. Она мне очень нравится, Рауэн. Я люблю ее и не могу с этим бороться. Что во мне не так?

– Ничего. Ты прекрасен.

– Но не для Ларк.

– Твое чувство взаимно, я уверена. Просто… оно другое. Я вообще не уверена, может ли она полюбить мальчика.

– А ты? – уже с любопытством спрашивает он.

– Эш, я честно не знаю, что ответить! Шестнадцать лет я не знала никого, кроме тебя и мамы… и нашего отца.

Сама мысль о нем кажется горькой.

– Я ничего не знаю о людях: как вести себя с ними, как дружить, как любить и все прочее. Я встретила Ларк, и мне показалось, что она самый замечательный человек, которого я когда-либо встречала. К тому моменту я и так практически считала ее своей подругой, ведь она была твоим лучшим другом и ты так много о ней рассказывал! Когда мы наконец познакомились, мне показалось – это финал той сказки, которую я слушала много лет!

– А когда ты встретила Лэчлэна?

Я смеюсь.

– Он был первым вторым ребенком, с которым я встретилась, и это мгновенно и нерасторжимо связало нас. А кроме того… он разозлил меня, смутил и восхитил. Все разом! Жизнь благодаря ему показалась приключением и именно с ним я почувствовала себя в безопасности. Любовь к Ларк была тихой, предсказуемой, чудесной. Любовь к Лэчлэну была неожиданной, как буря или землетрясение… и тоже чудесной.

Я выговорилась. Я люблю их обоих.

Эш повесил голову. Наверное, он борется со слезами. Через секунду он берет себя в руки и смотрит на меня с улыбкой.

– Я рад за тебя, моя косоглазая сестра.

Я открываю рот, чтобы возмутиться, пока не понимаю, что он дразнится, что с ним все будет хорошо. Я вспоминаю, что мы брат с сестрой, и толкаю его в плечо.

– Эй! – говорит он, потирая руку. – Я серьезно, сис! Я хочу, чтобы ты была счастлива. Хоть кто-то из нас.

Я готова убить его взглядом.

– Прости, прости, не буду об этом. Итак, ты влюблена в двух людей, да? И что ты думаешь делать дальше?

– Без понятия, – признаюсь я. – Но прямо сейчас мне надо извиниться перед Ларк. А затем отправиться на поиски Лэчлэна.

– Не поспоришь, – говорит Эш. – Иначе единственным человеком, который тебя любит, останется твой старый брат-зануда.

Он изо всех сил притворяется, что все в порядке, но когда я выхожу, я слышу, как он вздыхает.

Я вхожу в комнату Ларк без стука. Боюсь, если она поймет, кто это, то не пустит меня.

– Ларк, прости, – выдыхаю я и останавливаюсь. Она собирает вещи в рюкзак. – Нет! Ты не можешь уйти! Признаю, что вела себя как дура. Полная дура. Не знаю, что на меня нашло. Это была не я, а Ярроу. Это похоже на отговорку, но клянусь, когда я произносила это, я не хотела говорить то, что может тебя обидеть. Я пыталась замолчать, но не могла. Казалось, что Рауэн просто наблюдала за тем, как Ярроу все портит.

Я в отчаянии тараторю, надеясь, что она простит.

– Прости, прости меня, пожалуйста. Пожалуйста, не уходи из Подполья. Я… Я не знаю, как жить без тебя.

– Я не ухожу, – говорит она, и на моем лице появляется улыбка.

– Это значит, ты прощаешь меня?

– Это значит, что я не покидаю тебя – всех вас, вторых детей. Я собираюсь найти Лэчлэна.

– Я тоже!

– Нет! – говорит она твердо. – Ты только что перенесла операцию. К тому же представители Центра, возможно, уже ищут тебя по всему Эдему. Меня нет на их радарах. Со мной ничего не случится, а тебе нужно остаться здесь.

Она надолго задерживает дыхание и добавляет:

– Не беспокойся, я верну тебе Лэчлэна.

– Я не могу потерять вас обоих, – кричу я. – И ты не обязана возвращать его… для меня. Ларк, я так запуталась!

Прежде чем я начинаю хныкать, она обнимает меня.

– Все в порядке, Рауэн. Ты не виновата. И мне тоже нравится Лэчлэн. Он отличный парень, а вы вдвоем… – Она слегка запинается. – Если ты любишь его, то я рада за тебя.

– Я люблю вас обоих, – говорю я отрывисто. Во второй раз сказать это куда проще.

– Я… ну… ладно…

Я начинаю смеяться и не могу остановиться.

– Как все запутано, вот в чем дело, – говорю я. Затем грустно пожимаю плечами. – Я просто не знаю, что с этим делать.

– Тогда давай спросим Лэчлэна, – она протягивает мне плотно сжатый пакет.

– Что это?

– Спасательный костюм. Их там сотни, они спрятаны глубоко в пещерах. Изначально это место строилось на тот случай, если условия наверху будут слишком суровыми, чтобы выжить, даже с учетом атмосферных щитов Эдема и климат-контроля. Костюмы предназначались для того чтобы люди могли выжить при экстремальных температурах, радиации, выбросе токсинов – при всем том, чем мы убили Землю.

– Они очень старые. Ими все еще можно пользоваться?

– Теоретически да. Есть только один способ проверить.

Я кладу свой спасательный костюм в ее сумку, и мы вместе выходим. Мы сбежим и найдем Лэчлэна.

Но прежде чем мы покидаем это место, нас ловит Эш. Его глаза слегка покраснели, но он тащит пакет и выглядит оживленным и возбужденным.

– От меня вам не отделаться!

– Ну уж нет, – говорю я. – Я слишком многим пожертвовала, чтобы спасти тебя. Я не собираюсь подвергать тебя опасности и не хочу, чтобы тебя снова задержали. А с твоими легкими будет труднее находиться в пустыне так долго, если костюм не сработает или что-то случится.

– Мои легкие гораздо лучше с тех пор, как я спустился сюда. Воздух здесь чище, или, может, это из-за дерева.

Он вдыхает полной грудью. Резкий запах камфоры, который источает огромное дерево, окружает нас.

– Я справлюсь. Вам не удастся отговорить меня. Все считают, что меня нужно спасать, и мне это надоело. Я хочу для разнообразия сам спасти кого-нибудь. И вообще, я старше.

Это неправда, но я ему не скажу. Достаточно для него потрясений за один день.

– Хорошо, – отвечаю я, примирительно вздыхая. – Но будь осторожен. И если я скажу: беги – ты должен бежать!

17

– Даже если бы ты не согласилась взять меня с собой, у меня был еще один туз в рукаве, которым я бы воспользовался, – говорит Эш, когда мы осторожно пробираемся к одному из выходов. Мы изо всех сил стараемся не привлекать внимания, но, поскольку мы все трое новички здесь, жители Подполья смотрят на нас с большим интересом. Поэтому приходится бесцельно бродить долгое время, пока нам не удается незаметно скрыться.

– Ты о чем? – спрашиваю я.

В руках у него маленький контейнер. В нем что-то булькает, когда я его трясу.

– Я стянул это из сумки Флейм, когда она проводила операцию. Это пара съемных линз, которые она дает вторым детям, когда им необходимо выходить на поверхность.

– И как они меня представят, если меня просканируют? – спрашиваю я.

– Они запрограммированы на сбой информации. Сканеры и боты не всегда считывают верно, поэтому если тебя поймают в случайной облаве или при рядовом сканировании, линзы скажут им, что ты официальный житель, но не скажут, кто ты. Если просканировать их повторно, они выдают ложную информацию, как если бы тебя остановили и спросили лично. Но говорят, что режима сбоя обычно достаточно, чтобы тебя отпустили.

Он подмигивает и протягивает маленькое зеркальце, чтобы я вставила линзу поверх моего цветного глаза.

– Центр не подозревает, насколько опасны вы – вторые дети.

Когда он отходит, чтобы спрятать зеркало, я удерживаю его руку. Мне кажется, что каждый раз передо мной новый человек, когда я вижу собственное отражение. Кто я сейчас? Я выгляжу как Ярроу, и мои ровные серебристо-серые глаза, кажется, еще больше усиливают это впечатление. Наверное, я должна мечтать, чтобы она ушла, полностью стерлась из моей памяти. Но я даже немного скучаю по ней, ведь она была мной, по крайней мере, в моем сознании.

Линзы слегка притупляют мое зрение – трудно привыкнуть к таким переменам, когда ты видишь только одним глазом. Система этой модели, наверное, как-то влияет на мое восприятие окружающего. В тех временных линзах, которые мне давала мама перед смертью, у меня не было такого ощущения. А теперь вещи вокруг кажутся плоскими и слегка размытыми, поэтому я чувствую себя очень уязвимой, когда мы выбираемся на поверхность.

Я доверяю Ларк и Эшу свою жизнь. Но я по-прежнему считаю, что никто, кроме меня, не должен рисковать, и в этом мы с Лэчлэном похожи. Я единственная видела оазис и плодородную землю там, где все считалось пустыней. Значит, это я должна снова отыскать то место. Конечно, зная, как истерзан мой мозг, никто не поверит мне… снова. Кажется, и сейчас Ларк и Эш поддерживают меня скорее из преданности, чем из действительной убежденности в том, что я видела лес. Поэтому кто-то кроме меня все же должен побывать там. Если Лэчлэн тоже вернется с рассказом о деревьях, цветах и птицах, они поверят ему.

Я помню, как шла с Ларк ночью по улицам Эдема. Это была роскошная ночь, полная свободы и новых ощущений! Все окружающее пугало меня, но к страху примешивался восторг и радость первооткрывателя. Я прожила жизнь изгоя, но также и легального члена общества. И эта уверенность в походке, что я чувствую сейчас, у меня осталась от Ярроу – изнеженной, беспечной и богатой девочки, которую защищает ее положение в обществе. Хотя среди нас я больше всех рискую самым дорогим, что у меня есть, я осознаю, что шагаю гораздо увереннее, чем мой брат или Ларк. Да, для Эша в новинку подобные приключения. Но даже Ларк, которая выполняла нелегальные задания в Эдеме годами, кажется, немного нервничает сегодня. А может быть, это из-за нашего разговора.

Путешествие длинное, и поэтому мы решаемся сесть на автолуп. Ларк платит за нас вспышкой своих линз. Мы начинаем беспокоиться, когда пара зеленорубашечников при исполнении входит на платформу перед нами. Поначалу я боюсь, что Ларк засекли. Но они сидят далеко от нас и, кажется, переживают больше о том, чтобы выспаться во время поездки, чем о поиске вторых детей или сбежавших преступников.

Когда они сходят за пару остановок до нашей, Ларк шепотом объясняет, что ее не должно быть ни в одном списке Центра.

– Я подделала письмо от родителей – написала, что они на неделю хотят забрать меня из школы. Якобы мне надо прийти в себя после того, как моя подруга попыталась покончить жизнь самоубийством. – Прости, – добавляет она, когда видит, как округлились мои глаза. – Ты же знаешь руководство «Дубов». Они не любят скандалов, поэтому страх, что чьи-то родители могут узнать о наркотиках, издевательствах и попытках самоубийства, заставил их ходить на задних лапках, чтобы угодить мне. А мои родители, конечно же, полагают, что я все еще в «Дубах». Думаю, хотя бы одному из нас нужно быть полностью вне подозрений.

Это сработало. Нам удалось добраться до внешних кругов без задержек. Мы сходим перед самыми окраинными кругами, надеясь оставшуюсь часть пути пройти пешком. Но я замечаю, что что-то изменилось. Когда я была здесь в последний раз, меня поразила ужасная бедность. Ветхие здания, голодные люди. Я была удивлена такой разнице между внутренними кругами, где живет элита, и внешними. И хотя я понимала, что именно социальный статус заставил этих людей поселиться подальше от центра, я не думала, что в нашем Эдеме есть место, где процветает преступность, голод и отчаяние.

Поэтому, когда мы продвигаемся дальше, я снова готовлюсь испытать это чувство жалости и гнева от того, что мы не можем лучше позаботиться о своем народе.

Но что-то не так. Раньше люди, бродившие здесь, казались раздраженными, удрученными, напуганными. Сейчас те, кого я встречаю, кажутся счастливыми и беззаботными. В их взглядах нет отчаяния. Раньше они избегали встречаться глазами с незнакомцами, но сейчас некоторые из них улыбаются нам. На улицах стало меньше людей, и поначалу это кажется мне дурным знаком. Но вскоре я замечаю магазины, которых стало больше, и толпы покупателей внутри. Окна офисов и деловых центров вымыты, в них нет трещин, там горит свет и видны силуэты людей.

Люди работают.

Они сыты. Они в безопасности. Они счастливы. И хотя по-прежнему есть граница между внутренними и внешними кругами, эта часть города, которая прежде напоминала место военных действий, сейчас прекрасна (я бы сказала, процветает). Мы проходим мимо места, где раньше была глубокая воронка, по краям которой накренившись стояли ветхие дома. Лэчлэн однажды говорил мне, что здесь было восстание. Бедняки взялись за оружие и попытались отвоевать свои права на работу и питание. Центр подавил их, жестко и беспощадно. Никто не помнил об этом, кроме вторых детей. Но даже Ларк не слышала о восстании – это случилось до нашего рождения, и только вторые дети, которым за двадцать, отчетливо помнят отголоски взрывов и клубы дыма. Сейчас от воронки, по которой я скатилась, когда зеленорубашечники палили по мне, не осталось и следа. Дорога гладкая, никаких обломков. Все здания целые. Более того, кажется, как будто они построены очень давно.

Я совершенно растеряна и спрашиваю об этом у Ларк.

Она оглядывается.

– Кажется, я припоминаю, – говорит она. – Хотя, честно говоря, я не часто появляюсь во внешних кругах.

– Но здесь все было по-другому, – не отступаю я. – Здесь было грязно и опасно, помнишь?

Что значит, она не ходит во внешние круги? Она пришла оттуда и возвращалась туда, выполняя работу вместе с секретной группой «Черта», которая должна была объединить бедных и богатых.

Ларк скептично смотрит на меня.

– Просто ты тогда впервые увидела бедность, – говорит она. – Тебя долго скрывали, а потом ты находилась только во внутренних кругах, поэтому вне их тебе было крайне непривычно.

Нет, хочу ответить я. Это, конечно же, отличается от элитных районов, но сейчас люди выглядят счастливыми и… нормальными. Это совсем не то пугающее место, которое я помню. Может, со мной что-то не так? Почему мои воспоминания не сходятся с реальностью? Или наоборот, я помню все как было на самом деле, а Ларк – нет?

Я не знаю, как поступить сейчас, поэтому стараюсь больше не думать об этом. Найти Лэчлэна – вот что главное.

Но в голову лезут мысли, правда ли эпилепсия Ларк предотвращает манипуляции с мозгом, которые Центр проводит на людях с линзами. Может быть, она понимает мир лучше, чем большинство… И все же они могут добраться до нее каким-нибудь другим образом. Я украдкой слежу за ней, когда она идет. Я полностью доверяю ей. Но может ли она быть опасной, сама того не зная? Как вообще доверять друг другу в мире, где правительство может изменить твое сознание?

Лэчлэн мог выбраться где угодно по обширному периметру Эдема. Должно быть, это глупая затея, идти за ним. Он с легкостью нашел меня, когда я была снаружи среди гигантских искусственных бобовых стеблей, и сказал, что иногда прятался в фальшивом лесу. Он может быть где угодно. Возможно, стоит попытаться найти его в том же месте, где проходила я, и если повезет, увидеть то же, что видела я. Поэтому мы продолжаем идти тем же путем, минуя забегаловку, где я однажды встретила Лэчлэна переодетого в бродягу.

Только это уже не то место, где бедняки получают безвкусную постную еду. Теперь это ресторан. На рекламной доске у входа можно узнать о меню и не слишком высоких ценах. За столиками на трассе полно людей, похоже, они на обеденном перерыве и перекусывают очередной добротной порцией какого-то дешевого блюда.

Это все так… обыденно.

Хозяйка видит мое замешательство и предлагает мне с друзьями занять столик.

– Нет, – начинаю я смущенно, а потом вдруг решаюсь спросить: – Вы знаете мужчину, молодого парня или старика с тростью, которые помогают нищим в этом круге?

Она озадаченно смотрит на меня.

– Нищим? В Эдеме нет нищих.

Я ухожу, прежде чем она скажет что-нибудь еще. Не хочу вызывать у нее подозрений вопросом, который и правда мог бы показаться странным. Неужели в Эдеме нет нищих?!

Ларк видит мое замешательство и пытается успокоить:

– Не переживай, возможно, ты была здесь до того, как в твою память вмешались. То, что ты помнишь нищету, – это странно, зачем Центру помещать в тебя такие воспоминания? В конце концов, в Эдеме нет нищих.

Я задерживаю дыхание. Она почти слово в слово повторяет то, что сказала хозяйка ресторана. Как будто они обе читают по бумажке. Мы доходим до очередного знакомого места – Стены отречения от цивилизации, которая существовала до Эдема. Это груда вещей из другого мира, в которой смешались бетонные балки, ржавая арматура, устаревшая электроника и другие штуковины, назначение которых мне до сих пор непонятно. Может, эти вещи и были нужными давным-давно, когда люди верили, что они правят Землей. Сейчас Экопан управляет всем в нашей жизни, начиная от потребления кислорода и заканчивая приемом пищи и воды – это делается, чтобы убедиться, что у нас есть все необходимое. Ничего не стоит на месте, все, что мы используем, перерабатывается. Компьютерная программа и ее боты заботятся обо всем. Наши жизни никак не влияют на планету.

До Гибели Земли люди нуждались в каких-то странных и неэффективных устройствах только для того, чтобы жить своей повседневной жизнью. Сейчас все эти артефакты здесь, в стене. Мусор из нашей прошлой жизни, который защищает нас в этой.

Защищает… или держит в заключении?

Я не могу ошибаться. Я знаю, что видела. У Стены отречения нет охраны. Да и зачем, когда за ней таится смерть? По крайней мере, все так считают. Конечно, были и те, кто перебирался через нее, чье любопытство превосходит чувство самосохранения, или такие, как Лэчлэн, живущие на обочине, которым нужно место, чтобы спрятаться.

Даже мусор кажется каким-то… свежим. До этого было явно видно, что местные годами подбрасывали сюда свой мусор. Но сейчас ничего не осталось – все без сомнения отправлено на переработку. Все, что осталось, – это артефакты, и они делают это место похожим скорее на музей, чем на гору мусора.

Из-за этой перемены я с трудом нахожу место, где проскользнула в прошлый раз. К тому же моя жизнь тогда была в смертельной опасности, так что мне трудно вспомнить какие-то детали. Чем дальше мы заходим, тем больше я боюсь. Боюсь, что наши поиски, возможно, ни к чему не приведут – а это будет значить, что я ошибалась.

Я втягиваю воздух. В Подполье воздух наполняет запах только одного дерева. Если бы поблизости был лес, разве я не почувствовала бы что-нибудь? Деревьев, цветов, почвы? Разве птицы не залетели бы сюда хоть раз? Разве какое-нибудь упорное насекомое не смогло бы перелететь через пустыню?

Ничего. Никаких запахов, никаких признаков жизни, кроме человека.

– Вот здесь… по-моему, – говорю я.

Я вижу место, где нагромождение обломков кажется знакомым, здесь скрещиваются три массивные бетонные балки. Я вижу проход в их пересечении, достаточно большой, чтобы проскользнуть сквозь него.

– Да. Это там, где я пролезла в прошлый раз. Я уверена.

Почти уверена, добавляю я сама себе. Я постоянно сомневаюсь. Не хочу вселять еще большую неуверенность в Ларк и Эша, ведь они так поддерживают меня.

– Я пойду первой, – говорю я и начинаю пробираться вперед. Они идут за мной, и мы не сразу понимаем, что это не лучшая идея. Похоже, тропинки здесь никто не протоптал. Несколько раз мы вынуждены возвращаться, и поэтому нам приходится изгибаться и натыкаться на углы каких-то вещей, о происхождении которых я даже не задумываюсь.

Наконец я выхожу на яркий солнечный свет, испещренный тенью.

– Нет, – вздыхаю я.

– Ух ты, – вскрикивает Эш, когда он выходит вслед за мной. – Потрясающе выглядит. Если бы я не видел настоящего дерева, то был бы уверен, что эти – настоящие.

– Не то место, – огорченно говорю я, когда задираю голову, чтобы посмотреть на эти массивные создания. – Их здесь слишком много.

Они похожи на настоящие деревья, но это искусственные растения, похожие на гигантские бобовые стебли из детских сказок. Их стволы такие толстые, что, подобно могучему стволу камфорного дерева, возвышаются на сотни футов вверх. Они покрыты ветками, которые тянутся к солнцу, их широкие листья действительно улавливают солнечный свет, который является для них источником энергии и нужен для искусственного фотосинтеза.

– Святая Земля, как красиво! – говорит Ларк, когда выходит вслед за Эшем. – Они такие высокие и красивые!

Внезапно до меня доходит.

– Они не могут быть таким высокими, вы не понимаете? Большинство из них повалило землетрясением и смело с лица Земли. Они не могли восстановить их так быстро! Как бы у них это получилось?

Я обхватываю голову руками и бормочу:

– Они уничтожают вещи, убирают их из моей памяти, из мира… и никто не замечает.

– Рауэн, ты в порядке? – спрашивает Ларк.

– Нет! – кричу я. – Эти растения вовсе не красивые! Они – подделка! Я видела настоящие деревья!

– И мы тоже, – успокаивает меня Эш. – Мы просто имели в виду, что они впечатляют.

– Они неправильные, как и все остальное в Эдеме.

Кажется, я выхожу из себя. Сомнения, которые засели в моей голове, заставляют меня набрасываться на людей. Мое желание доказать, что я права, заставляет меня чувствовать себя безрассудной… и сводит с ума.

– Настоящие деревья там! – я показываю рукой за нагромождение этих бобовых стеблей. – Там лес, а может быть, и целый мир, полный лесов, в то время как мы заперты в этом фальшивом мире, полном лжи и иллюзий. – Я бегу, продираясь сквозь невоообразимо высокие стволы, хотя они кричат мне, чтобы я остановилась и подождала их. Мне не важно. Я снова должна увидеть лес. Как будто что-то призывает меня к себе, зовет меня домой. То прекрасное место – вот где я должна быть, и я не позволю ничему остановить меня.

Даже тот нещадный жар, который опаляет меня, как только я пересекаю резкую границу между тенью и ярким светом, не может помешать мне. Внезапно реальность снова влепляет мне пощечину: меня словно обдает огнем, и через несколько шагов я валюсь на колени. Голени, кажется, охвачены пожаром там, где они касаются песка. О чем я думала? Что-то ударяет мне по спине. Ларк бросила мне один из спасательных костюмов. Она на краю пустыни, прыгает на одной ноге, пытаясь забраться в свой костюм как можно быстрее. Я разрываю пакет и становлюсь в него, а затем чувствую, как пломбы автоматически соединяются и, как щит, закрывают все мое тело от пекла. Хоть и ненадолго. Через минуту я ощущаю, что температура снова начинает повышаться. Конечно, не так, как без защиты, и все же становится ужасно жарко.

Вскоре Эш и Ларк одеваются и спешат присоединиться ко мне.

– Ты чего? – спрашивает Эш. – Ты увидела Лэчлэна?

– Нет. Я…

Как я могу объяснить, что мне нужно было добраться до леса, что это было моим душевным порывом? Лес, про который известно только мне, который, возможно, был внедрен в меня Центром по неизвестной причине.

Прежде чем я успеваю ответить на этот вопрос хотя бы самой себе, нас перебивает пронзительный звук.

– Нанопесок! – кричит Ларк, когда проверяет устройство, прикрепленное к ее бедру. И поясняет: – Это датчик движения. Одна из тех штучек, что они используют, чтобы охранять вход в Подполье. Оказалось, он реагирует и на движение нанопеска тоже.

Вдалеке я вижу мерцание. Кажется, будто жар поднимается вверх в виде пара. Вскоре, однако, я понимаю, что поднимается сам песок. Сгусток песка – подвижная смертельная ловушка, которая может проглотить человека полностью и даже переварить его, если верить Лэчлэну, – медленно движется в нашу сторону.

– Он наступает медленно, – говорю я, вспоминая свою последнюю встречу с нанопеском. – Но скоро появится другой, и он сможет с легкостью окружить нас, если мы не будем осторожными и не начнем двигаться.

Сканер Ларк может стать спасительным устройством. Нанопесок легко обогнать, если ты знаешь, что он приближается.

– Сколько у нас времени в запасе? – спрашивает Эш, когда мы удаляемся от ползущего песка.

– Двадцать минут, может, полчаса – отвечает Ларк. – Наверное. Эти костюмы были спроектированы так, что могут выдержать пограничную с нормальной температуру в день Аарон Аль-База. В Долине Смерти эта температура может достигать 130 градусов по Фаренгейту.

Она проверяет сканер.

– Но здесь от 150 до 160 градусов. Гораздо выше допустимого.

– После землетрясения жара исчезла вот так. – Я щелкаю пальцами. – Воздух поднялся, и я видела что-то похожее на вытяжную трубу. Эта пустыня сделана человеком. Подделка, такая же, как и бобовые деревья. Как и весь Эдем.

Мне хочется вытереть пот с бровей, но маска костюма закрывает мое лицо.

– Остальной мир выглядит по-другому, я просто уверена в этом. Это они сделали пустыню.

– Чтобы держать нас в пределах Эдема? – спрашивает Ларк.

– Чтобы держать нас подальше от дикой природы, – делюсь я своей догадкой. – Вперед!

Я вспоминаю о том, что мы спешим.

– Здесь не больше мили. Мы успеем, если будем бежать.

Я бегу первой и слышу, как они следуют за мной. Я уверена, что они пришли к тем же выводам, что и я. Двадцать или тридцать минут. Даже я, самая быстрая из всех, не смогу развить максимальную скорость в этом вязком песке. К тому же жара замедляет меня. Ларк и Эш двигаются медленнее. Если мои воспоминания не обманывают, мы без проблем сможем пробежать по пустыне целую милю. Но если в конце пути нет прохладного оазиса, где можно передохнуть, мы вряд ли успеем вернуться.

18

Мы болтаем, чтобы не пасть духом. Громкий разговор помогает мне – хотя бы сейчас – спрятаться от сомнений. Спрятаться от них, но не спрятать навсегда.

– Жду не дождусь, когда вы сможете увидеть его, – говорю я без остановки. – Камфорное дерево потрясающее, но оно… как одинокий узник в клетке, когда где-то есть счастливое семейство. Как только вы увидите, вы поймете.

– Если бы там был живой, здоровый мир, то отпала бы необходимость в контроле за рождаемостью, – говорит Эш. – Не было бы законов о вторых детях. Люди делали бы что хотели.

– Раньше так и было, – мягко говорит Ларк. – Бесконтрольная рождаемость, экспансия, освоение новых земель, истощение почвы… именно эти и подобные действия и разрушили планету.

– А так ли это было? – спрашиваю я. – В смысле то, что люди делали, было безрассудным, бездумным, ужасным… но действительно ли они уничтожили планету? Что, если это неправда?

– Что именно? – уточняет Эш.

– Да все!

Я читала дневник Аарона Аль-База. Я знаю, что сколько бы вреда ни принесли люди планете, но именно он убил большую часть человечества.

– Я не решалась тебе сказать, – говорит Ларк. – Никому не говорила. Я не была уверена, что это значит, и хотела рассказать тебе первой. Я кое-что обнаружила. Помнишь, ты отдала мне фотографию? Ту, что принесла тебе твоя мама?

В незапамятные времена я дала Ларк артефакт из до-катастрофной эпохи, старомодную фотографию, напечатанную на пластиковой бумаге: звездная бездна раскинулась над огромной каменной расщелиной на Земле.

– Технология пластиковой бумаги появилась незадолго до Гибели Природы. В те времена пластик не поддавался естественному разложению. С тех пор, как мы обосновались в Эдеме, мы не пользовались этой технологией. Поэтому я знаю, что фото было сделано не более чем десять лет спустя после краха человечества.

Этот крах спровоцировал Аарон Аль-Баз, который решил, что человечество не оправдало надежд, и создал вирус, который приблизил конец, разрушив экосистему планеты. Но кроме меня, об этом знает только Лэчлэн. Мы решили сохранить это в тайне. Аарон Аль-Баз – герой. Мы не знали, что может произойти, если мы развенчаем его.

– Ты себе не представляешь, сколько часов я провела, рассматривая эту фотографию. Мне так она нравится, потому, что ты дала мне ее.

Я вижу, как вспыхивают ее щеки в маске спасательного костюма.

– Чем больше я смотрела на нее, тем больше деталей я стала подмечать. Когда мы жили во внешних кругах, мой отец часто брал меня на крышу, чтобы полюбоваться на звезды.

Представляю себе такие крыши. Я впервые поцеловалась на такой.

– Мой отец рассказал мне о расположении звезд, движении планет. У всех планет есть свои орбиты, которые они проходят за разные отрезки времени. Можно предвидеть, где планеты окажутся спустя сотни, тысячи лет. И… можно заглянуть в прошлое и узнать, как выглядело звездное небо в определенный день. И знаешь, Рауэн, я обнаружила, что звезды на фотографии, которую ты мне дала, были в таком положении более тысячи лет назад!

Мне требуется несколько секунд, чтобы осознать услышанное.

– Ты хочешь сказать, что этой фотографии более тысячи лет?

Это спрашивает Эш, озвучивая мои мысли.

– Но это бы значило, что Гибель Природы произошла тысячу лет назад, а не двести.

Еще одна ложь правительства. Пора бы уже привыкнуть.

– Нам нужно рассказать об этом остальным. Они имеют право знать! Нам всем рассказывали, что только через тысячу лет снова можно будет заселять Землю… и это время прошло. Мы уверены, что провели здесь только двести лет, поэтому мы терпеливы и спокойны. Мы уверены, что должно смениться множество поколений, прежде чем появится надежда на освобождение, поэтому мы никогда ни о чем не спрашиваем.

– Да, но… – начинает Эш. – Это невозможно. Нельзя вот так взять и забрать восемь сотен лет у людей. – Он смеется. – У нас есть книги по истории. Семейные предания. Они рассказывают нам, что Гибель Природы произошла всего лишь двести лет назад. Наверное, ты что-то напутала со звездами, Ларк.

– Я проверила дважды, – не отступается она.

– Тогда это, наверное, подделка.

Эш кажется самодовольным, настолько он уверен в своей правоте. Не сомневается в том, во что он верил всю свою жизнь.

Естественно. У него же есть линзы-импланты.

Я думаю, что он просто не сможет поверить. Буквально просто не сможет.

– Эш, – спрашиваю я его осторожно. – Скажи мне честно. Ты веришь в лес?

Он уже почти кивнул… и затем я словно вижу, как нейроны срабатывают у него в мозгу, изменяя мысли.

– Я верю в тебя, Рауэн. Вот почему я здесь. И нам надо спасти Лэчлэна. Но… деревья. Целый лес, с животными и чистым воздухом? Как это возможно?

Я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы. Он не виноват. Должно быть, его контролируют. Как и всех в Эдеме, кто носит линзы.

– А ты, Ларк? Только честно.

Я пристально наблюдаю за ней и вижу, что и она борется с сомнением. Но ее эпилепсия слишком много задействует связей, сопротивляясь влиянию, это становится очевидным, когда у нее случается приступ.

– Я верю звездам, – отвечает она. – Это невозможно изменить. Я верю доказательству, которое я нашла на работе у матери, расчеты, которые подтверждают, что у нас достаточно еды и воды, хотя население удвоилось. Я уверена, что никто, кроме вторых детей и пары человек с неполадками в линзах, не помнит о землетрясении. Если все это сложить вместе, тот станет ясно, что что-то не в порядке с Эдемом. Очевидно, что нам врут и контролируют нас.

Она вздыхает и берет мою руку в перчатке.

– Я не знаю, есть ли там лес, или целый живой мир. Но раз ты его видела, я верю тебе. Я хочу верить в него.

Она поспешно сжимает руку, а потом выпускает ее.

– Нам нужна надежда, Рауэн.

Какое-то время мы идем молча. Мне хочется, чтобы они поторопились, но они, похоже, не могут идти даже чуточку быстрее. В глаза мне попадают капельки пота. Мир вокруг меня кажется туманным и нечетким. Не знаю, запотел ли костюм, или это дрожание пустынного воздуха на горизонте, или линзы слегка замутились. Кажется, что я иду во сне, бреду в невыносимой жаре. И как во сне, все кажется не совсем реальным.

По-моему, я сейчас засну стоя. Эш пытается что-то судорожно произнести, чего я не могу разобрать. Черт! Жара и переутомление вызывают у него проблемы с дыханием. Знала же, что не стоило брать его с собой.

– Нам надо возвращаться, – говорю я, хотя каждая клеточка моего организма стремится к деревьям, которые, я уверена, там – за горизонтом. – Нет, – меняю я свое решение. – Ларк, ты должна отвести его обратно. – Мой голос звучит убедительно, настойчиво – как приказ. – Если с одним из нас что-нибудь случится, двое других могут умереть, пытаясь спасти его. Мы не можем позволить себе медлить или отвлекаться на плохое самочувствие.

Я не обращаю внимания на обиженное лицо Эша.

– Поймите, мы никогда не найдем Лэчлэна в пустыне. Запаса воздуха в костюмах не хватит. Слишком уж она огромна. Но есть шанс, что он добрался до леса. Вы оба возвращайтесь, а я пробегу остаток пути. Если он там, у меня хватит времени, чтобы найти его. И возможно, в моем костюме осталось достаточно воздуха, чтобы выжить.

– Я не позволю тебе идти одной! – говорит Ларк.

Вместо ответа я смотрю на Эша. Она тоже.

– Я могу выжить. Он – нет.

Эш яростно протестует, говоря что он не слабый, что он не обуза, что не позволит обращаться с собой, как с ребенком. Но мы встречаемся взглядами с Ларк и понимаем друг друга. Он был ее лучшим другом задолго до того, как она встретила меня. Многое, что ей нравится во мне, впервые понравилось ей – пусть она и не влюбилась – в нем. Ее друг, мой брат. Мы объединяем усилия, чтобы спасти его. Ларк и я выживем. Эш – нет, пусть ему это и обидно. Пустыня убьет его.

– Ну же, Эш, – говорит Ларк, беря его за руку. – Мы возвращаемся.

– Нет, – протестует Эш, но так плаксиво и по-детски, как будто он знает, что проиграл. – Я не уйду.

Ларк применяет мою тактику.

– Если ты не уйдешь сейчас, то всех нас подвергнешь риску. Чем дольше ты стоишь здесь и споришь, тем меньше времени у Рауэн остается, чтобы пересечь пустыню.

– Тогда мы все должны вернуться, – возражает он, но как только Ларк начинает с усилием тащить его обратно, ее датчик движения тревожно пищит.

– Движение! – кричит она, глядя на табло, затем нервно оборачивается, чтобы оглядеть пустыню вокруг нас. – Это Лэчлэн?

Но его нигде не видно, и секунду спустя мы видим волнообразное колебание песка, это значит, что сгусток нанопеска приближается.

– Все в порядке. Не паникуйте, – говорю я. – Идите в сторону бобовых деревьев. Вот чего он хочет – выгнать вас из пустыни. Если вы уйдете, его задача будет выполнена. Если я продолжу свой путь, он последует за мной. Вы будет в безопасности. Он не сможет поймать вас, пока вы будете двигаться.

Ларк кивает и снова тянет Эша. Детектор движения продолжает пищать.

– Черт! Там еще один.

С фланга к нам приближается еще один сгусток, подобный сияющему шару над поверхностью.

– Вперед! – кричу я, и Ларк бежит по направлению к бобовым деревьям. Но через некоторое время Эш вырывается и пытается побежать вслед за мной.

– Не выдумывай, Рауэн! Я не брошу тебя здесь. Я не могу потерять тебя снова. Его ноги вязнут в мягком песке, и он бежит мучительно медленно.

– Возвращайся! – кричу я. И почти бегу назад, чтобы заставить его повернуть. Но нет, лучше, если я буду бежать в обратную сторону. Он не сможет настичь меня, не сможет догнать. Ему не останется ничего другого, как вернуться к Ларк. Это кажется самым разумным, и, учитывая жар, который проникает сквозь костюм, скорость – это самое главное.

Только Эш так быстро не соображает. Он пытается бежать за мной, хотя абсолютно ясно, что это бессмысленно, и Ларк разворачивается и бежит следом за ним. На секунду мы все выстроились в одну цепочку – я впереди на предельной скорости, оглядывающаяся через плечо на этих двоих, а датчик движения продолжает истошно вопить.

А потом я вижу.

Датчик просто улавливает движение, но он не может показать, сколько объектов движется. Мои чувства притуплены жаром, линзами, бессчетными сомнениями в моем мозге, и я не сразу замечаю, как приближаются другие сгустки нанопеска. Два очень близко, Эш увидел их.

Он не видит третий.

Как хищник, тот ходит вокруг Эша и сейчас приближается, чтобы убить. Я резко торможу, поднимая облако пыли, и бегу обратно к нему так быстро, как только могу. Я машу ему, я кричу, но костюм заглушает мой голос. Ясно, что он меня не слышит. Но он понимает, что что-то происходит, и останавливается, чтобы осмотреться.

Хуже не придумаешь.

Я помню прикосновение нанопеска. Сначала он бесшумно оплетает твои ступни, так же, как и обычный песок. Затем он начинает засасывать, как будто становится труднее идти. Сначала ты думаешь, что наступил в обычный песок, и пытаешься вытянуть ногу. Это именно то, чего он хочет.

Нанопесок не просто ловит тебя. Он пожирает тебя.

Вот что говорил мне Лэчлэн. Каждая отдельная частичка – это синтетический организм. Сообща они действуют подобно пчелиному рою, преследуя любое существо, по глупости забредшее в пустыню. Частички охватывают тебя, проникая во все поверхности твоего тела и одежды. Затем мириады крошечных искусственных созданий утягивают тебя под землю, пока ты не исчезнешь.

Затем, как говорил Лэчлэн, они начинают переваривать тебя. Плоть, кости и все прочее. Не знаю, откуда ему это известно. Может быть, это легенда. Но я почти умерла, когда он проглотил меня. Он заполнил мой нос, рот, пытаясь вырвать из меня жизнь. Если бы не Лэчлэн, я бы погибла.

Сейчас я вынуждена остановиться так, чтобы нанопесок не мог схватить меня, и тяну руку Эшу. Он смотрит на землю в недоумении, как будто не может поверить в то, что это происходит с ним. Он хвастался, что готов к встрече с опасностью, но, похоже, сейчас он не знает, что делать.

– Держитесь! Я иду! – кричит Ларк. Затем я слышу ее крик. За спиной своего медленно тонущего брата я вижу, как она резко сворачивает влево, ее лицо искажается ужасом. Она окружена нанопеском! Она останавливается и замирает в тот миг, когда сгусток взрывается перед ней, затем она отпрыгивает в сторону, чтобы он не смог дотянуться до нее, и падает спиной на песок. Я выпускаю руку Эша и делаю шаг в ее сторону.

– Нет! – кричит она мне. – Со мной все в порядке. Сначала помоги Эшу.

Кажется, что она способна отражать атаку нанопеска еще какое-то время, а Эша песок поглотил уже по самые бедра. Я хватаю его запястья и тяну из всех сил, но костюм склизкий, и моя рука в перчатке соскальзывает, так что я отступаю назад. По инерции, после того я отпустила его, он тоже падает на спину, и нанопесок жадно приникает к его ногам.

Я слышу истошный вопль Ларк и успеваю бросить на нее взгляд, пока мечусь вокруг этого сгустка, пытаясь найти безопасное место, чтобы схватить Эша. Черт! Нет! Она тоже увязла!

На секунду я, как и Ларк, замираю и сосредоточиваюсь на блестящем, знойном песке. Кому я должна помочь? Кого спасти? Как я могу предпочесть ее своему брату? Но как я могу позволить ей умереть?

– Сначала помоги ему! – кричит она. – Я могу продержаться. Я только чуть-чуть попалась – только мои ноги, а тело на простом песке. – Быстрее! Помоги ему!

Всхлипывая, я сосредотачиваюсь на Эше. Я вцепляюсь очень крепко в рукава его защитного костюма и тяну, приподнимая его на несколько сантиметров. Но, похоже, нанопесок тянет его обратно. Я откидываюсь назад, используя вес своего тела как рычаг, и вытягиваю его еще чуть-чуть. Но кажется, что к его ногам привязали груз, который тянет его вниз. Я вытягиваю его на сантиметр, а песок затягивает на два.

– Эш, пожалуйста, держись! – кричу я в отчаянии, когда мои руки соскальзывают. Я боюсь даже глядеть на Ларк. Теперь он увяз слишком глубоко, а песок приближается ко мне, поэтому я мечусь с места на место, пытаясь найти, на что можно опереться.

– Нет!

Он погружается по самые плечи, шею. У меня не хватает сил! Я хватаю его за лицо руками и чувствую, как он ускользает.

– Эш! – Я захожусь в крике, и когда я тянусь вперед, чтобы схватить его, я не знаю, спасаю ли я его или хочу последовать за ним. Я не могу сдаться. Не могу потерять брата. Что угодно, только не это.

Внезапно через мое плечо вытягивается рука, глубоко зарываясь в нанопесок и хватая Эша за плечо.

– Ларк, – вздыхаю я с облегчением, решив, что она смогла выбраться.

Но это Лэчлэн. Его лицо едва видно за затуманенной маской защитного костюма, но его золотые глаза второго ребенка сверкают. Он отталкивает меня в сторону и с усилием вытягивает Эша наполовину. Как только я могу схватить его руку, я тяну вместе с ним, и мы полностью вытаскиваем его, отползая подальше от песка.

Все, что мне хочется – это лечь на землю и отдышаться, прийти в себя. Но песок по-прежнему неотступно преследует нас, пытается окружить.

– Я оттащу его, чтобы песок не смог до него дотянуться! – кричу я. – А ты помоги Ларк!

Я осматриваю пустыню, когда, спотыкаясь, подставляю Эшу свое плечо. Голова кружится от жары, я плохо ориентируюсь. Я не вижу Ларк за стеной дрожащего жара, который окружает нас.

– Ларк! – кричу я. – Где она?

Эш валится на землю, на безопасном расстоянии от нанопеска, по крайней мере, пока движущиеся сгустки смертоносного песка не сгруппируются снова и не возобновят охоту. Я пытаюсь бежать к нанопеску, но Лэчлэн хватает меня за талию и поднимает в воздух, удерживая меня.

– Нам надо идти. Немедленно!

– Но Ларк! Я должна спасти ее! – Лэчлэн прижимает мою голову к своей груди и крепко обнимает меня.

– Ее больше нет, Рауэн. Ее больше нет.

19

Мой крик разносится над раскаленными дюнами. Я продираюсь к тому месту, где видела Ларк в последний раз, когда она уверила меня, что с ней все в порядке, что мне нужно спасать Эша. Зачем я послушала ее? Почему Лэчлэн не пришел раньше? Я, пошатываясь, встаю на ноги и пробегаю оставшуюся часть пути. Лэчлэн что-то кричит мне вслед, но я не слышу, что он говорит. Не хочу слышать. Мое сердце разбито.

Я вцепляюсь в нанопесок. Мои колени медленно погружаются в хищные гранулы, но мне все равно. Я ищу хотя бы один локон сиреневых волос, что угодно, за что я могу схватиться, чтобы спасти ее.

Но ничего нет.

Мои вопли слышны повсюду, и детектор движения по-прежнему пищит, словно тоже оплакивает Ларк. Меня хватают за талию, и Лэчлэн отрывает меня от земли. Я вишу в воздухе.

– Нам нужно спасти ее! Я должна откопать ее!

Но нанопесок почти окружил нас. Одной рукой Лэчлэн поддерживает Эша, другой тащит меня, пинающуюся, захлебывающуюся в слезах, зовущую свою ушедшую подругу. Мою ушедшую любовь.

К тому времени, когда мы уходим достаточно далеко, чтобы оказаться в безопасности хотя бы на несколько минут, Лэчлэн практически тащит нас обоих. Эш почти выбился из сил. Скорбь истощает меня, и я понимаю, что сейчас не время оплакивать Ларк. Дыхание Эша прерывисто, и его лицо под маской бледное. Какая же я дура, что поверила в то, что он поправился. Благотворная камфора в воздухе Подполья могла облегчать его дыхание, но проблемы с легкими у него были еще до его рождения – когда отец пытался убить меня в утробе – вылечить их полностью невозможно. Перегрузка и жара обострили симптомы. Такого приступа с ним прежде не случалось.

– Нам придется нести его, – говорю я, когда Лэчлэн выпускает меня. – Быстрее! Ему нужна помощь!

Сейчас мне хочется свернуться в клубок и плакать, пока я не выдохнусь, но мне приходится собрать всю волю в кулак. Я не могу потерять их обоих.

Эш на коленях, он отрывисто хватает воздух так неглубоко, что я почти не вижу, как поднимается его грудная клетка. Жар проникает сквозь наши костюмы. Даже когда мы в них, температура не меньше 120 градусов. Снаружи должно быть гораздо выше. Мы не можем больше ждать.

– Я возьму его за ноги, – предлагаю я, но Лэчлэн отталкивает меня и, не говоря больше ни слова, опускается на колени перед Эшем и взваливает его на плечо, так что его руки и ноги болтаются по сторонам. Не очень достойно выглядит и наверняка неудобно, но Эш не возражает. Он бессильно свисает, покачиваясь подозрительно безжизненно.

– Мне знакомы эти симптомы, – говорю я Лэчлэну.

– Мне тоже. Он выглядел так же в ту ночь, когда мы спасали его. В ту ночь, когда я потерял тебя.

Он задыхается, и пот течет градом. Как долго он пробыл в пустыне? Добрался ли он до леса? Не время спрашивать. Чтобы идти вперед, мне нельзя сбиваться с дыхания. Даже когда меня несколько часов преследовали по улицам Эдема, я не чувствовала себя такой измотанной, совершенно выдохшейся. Нещадный жар иссушает мою силу, мою волю.

Даже слезы, которые капают у меня из глаз, закипают, когда бегут по щекам.

Наконец мы добираемся до тени гигантского искусственного дерева. Разительная перемена. Как только мы пересекаем песчаную границу, в тот же миг температура спадает вполовину. Мимолетное облегчение, когда грудь омывает долгожданная прохлада, а со спины все еще печет немыслимая жара. Теперь мы спасены, мы в прохладе.

Лэчлэн валится на колени, и я подхватываю голову Эша, когда он падает на землю. Лэчлэн стремительно срывает с него защитную маску, а я нащупываю пульс брата. Слабый, но стабильный. Его легкие воспалились настолько, что заполняются мокротой. Он привык к этому и к тому, что подвержен инфекциям, но это крайне медленный и хронический процесс. При таких симптомах мы могли бы вовремя оказать ему помощь. Но нынешнее состояние близко к астме, что значительно ухудшает ситуацию. Во время особо сильных приступов его глотка отекает, как при аллергических реакциях. Судя по клокочущему звуку при вдохе, его дыхательное горло сжимается.

Если оно закроется полностью, он не сможет дышать.

Я стягиваю оставшуюся часть костюма и ощупываю его карманы.

– Где твой ингалятор?

Он молчит.

– В Подполье трудно достать медикаменты, – объясняет Лэчлэн. – Ингалятор закончился пару недель назад, но, когда я предложил ему украсть другой, он сказал, что ингалятор ему больше не нужен. Он отлично дышал там, внизу.

Веки Эша с трепетом открываются.

– Не должны… были… приходить… – еле выговаривает он, затем он заходится в кашле и его глаза закатываются.

– Не уходи, Эш. Сделай упражнения для дыхания. Ты помнишь?

Я пытаюсь сделать их вместе с ним, осторожное контролируемое дыхание, которое позволило бы ему выиграть немного времени, случись приступ дома. Но теперь каждый мой вздох угрожает перерасти в рыдание. У Эша дела обстоят не лучше. Тем более я не знаю, поможет ли это. Дома дыхательные упражнения помогали ему, пока он не вдыхал из ингалятора в несложном случае или пока ему не делали укол, если ему требовались более серьезные лекарства. После приема лекарств приступ всегда прекращался. Но сейчас ему может потребоваться интубация или…

Нет, даже думать об этом не хочу.

Его глаза закрыты, но он слышит меня, потому что он пытается приноровиться к моему дыханию. Я полной грудью вдыхаю прохладный воздух, но ему в легкие попадает гораздо меньше. Жаль, я не могу дышать за него.

Святая Земля, только не оба! Даже ради леса, который, может быть, всего лишь плод моего воображения. Это я виновата…

– Флейм сможет ему помочь? – спрашиваю я, когда стягиваю свой защитный костюм и затем то, что оставалось на Эше.

– Она спасала его раньше, – говорит Лэчлэн. – Но только в самых критических ситуациях. Она спец по нервам и мозгам, чипам и проводам. Это не ее область.

– Оставьте… меня… – еле слышно произносит Эш.

Мы игнорируем его слова.

– Мы сможет доставить его в Подполье? – спрашиваю я.

Лэчлэн качает головой.

– Слишком далеко, да и если нести человека без сознания по улицам или в автолупе – это будет бросаться в глаза. Но тут недалеко есть место, куда мы можем пойти. Если оно все еще существует, конечно.

С видимым усилием он взваливает Эша себе на плечо, и мы идем через фальшивый лес. Мы тратим гораздо больше усилий, и я проливаю гораздо больше слез, чем рассчитывала, когда мы проносим Эша через завалы Стены отречений. Эш потерял сознание. Я целую его в бесчувственную щеку, с трепетом ощущая кожей его почти незаметное дыхание. Он едва держится.

Что я буду без него делать?

Нет, я не смею так думать.

Эш выживет. Нам нужно рискнуть и пронести его по улицам при свете дня. В то время, когда меня схватили, подобные сцены были в порядке вещей. Я видела нескольких людей, которые теряли сознание и падали прямо на грязных опасных улицах. Наркомания была обычным делом, болезни – привычными и почти не лечились. Ничего удивительного не было в том, что мы несем бесчувственное тело приятеля.

Но сейчас мы стоим посреди бедной, но чистой и обычной улицы.

– Что здесь произошло? – бормочу я.

– Не знаю, – говорит Лэчлэн, качая головой. – Вскоре после того, как тебя сцапали, сюда прислали ботов-строителей, чтобы благоустроить окрестности, один квартал в один прием. Все люди были эвакуированы, не знаю куда. Это произошло на удивление быстро. На радиальных улицах была выставлена охрана, где бы ни производились работы в данный момент, но мне удалось проскользнуть и… Ты видела когда-нибудь муравейник на видеозаписях? Вот точь-в-точь как он. Тучи ботов носились вокруг, чистили, чинили, перестраивали. На каждый круг ушло по неделе. Затем люди вернулись и…

– Дай угадаю, – говорю я мрачно. – Они ничегошеньки не помнят. Они считают, что так всегда и было.

Он кивает.

– Так лучше. Чище, безопаснее. Никто не голодает. Но… зачем?

Не могу даже предположить. Но Центр снова начинает ковыряться в сознании людей. Меня охватывает невольное восхищение тем, с какой легкостью они могут менять память десятков тысяч людей. Но в основном я испытываю отвращение. И страх. Благородный поступок – помощь бедным – они сделали омерзительным.

Сознание – само по себе это самое драгоценное, что мы имеем. Как может человек существовать, если его суть под угрозой?

Лэчлэн ведет меня по незнакомой мне местности.

– К кому мы пришли? – спрашиваю я, когда мы добираемся до заднего входа многоквартирного жилого комплекса.

Он загадочно улыбается.

– Настоящий друг, – отвечает он, и я даже не могу представить, о ком он говорит, пока на стук в дверь нам не открывает человек с радостным квадратным лицом.

– Рук[17]! – вскрикиваю я и кидаюсь ему на шею. Когда я отпускаю его, он весь сияет. Но при виде Эша, он подхватывает его и втаскивает внутрь.

Хотелось бы встретиться с Руком при других обстоятельствах, не тогда, когда мне угрожает опасность. Он столько раз выручал меня. Хотелось бы поделать с ним что-нибудь обыденное – представить его своему брату, посидеть с ним и Лэчлэном, вспоминая наше детство, строя планы на будущее. Мне кажется, что Рук вполне может быть лучшим другом. Но прямо сейчас – он наша единственная надежда. Он уходит в свою комнату и возвращается с сумкой, полной различных медицинских принадлежностей и лекарств.

Он вываливает все это на пол и роется в них.

– Я не большой знаток всего этого. Что он принимает? Есть ли здесь что-нибудь, что может ему помочь?

Здесь есть препарат для рассасывания тромбов, понижения давления, предотвращения сердечных приступов. Есть средство, чтобы мгновенно остановить кровотечение, бальзамы, чтобы за день вылечить ожоги.

– Вот! – кричу я, вытаскивая ингалятор, очень похожий на тот, какой использовал он дома в экстренных ситуациях. Трясущимися руками, пару раз уронив его в спешке, я прижимаю его к губам Эша.

– Давай же, братик, – умоляю я. Он в сознании, смотрит на меня, и его губы разжимаются, чтобы обхватить ингалятор. Я киваю, чтобы подать сигнал, и затем нажимаю на кнопку, чтобы распылить лекарство, которое поможет снять отек в его дыхательном горле, а легким очиститься.

Но уже слишком поздно. Я вижу, как его глаза в ужасе расширяются, когда он понимает, что не может вдохнуть достаточно глубоко, чтобы принять лекарство. Все идет по какому-то замкнутому кругу: паника нарастает, что еще больше затрудняет дыхание, и это провоцирует еще большую панику, пока он не начинает хрипеть, издавая клокочущие звуки, безуспешно силясь вдохнуть хоть глоток воздуха в легкие. Его лицо краснеет, затем становится бледнее белого. Он смотрит на меня широко раскрытыми, отчаявшимися, умоляющими глазами. Спаси меня, умоляют они.

Затем его голова заваливается, и он больше даже не делает попыток вдохнуть.

– О святая Земля! Нет! Я хватаю Эша и начинаю трясти его. – Очнись! Ты должен остаться со мной. Ты должен дышать! – Мой голос срывается на шепот. – Ты должен попытаться…

Лэчлэн отбирает у меня ингалятор и пробует впрыснуть его в глотку Эша. Но слишком поздно. Я безучастно смотрю, как Рук пытается сделать ему искусственное дыхание, но ничего не проходит сквозь закрытую глотку Эша. Я знаю, что его легкие еще смогут вдохнуть, с трудом, но воздух до них не пройдет.

Если только…

Доктора говорили маме, что в крайнем случае, если приступ будет настолько сильным, что лекарства не помогут, а больница будет слишком далеко, можно прибегнуть к чрезвычайной мере. Последнее, что можно сделать, если ничто другое не помогло.

Но это отчаянный шаг, и я боюсь его совершить.

– Мне нужен нож, – кричу я, и немедленно Лэчлэн протягивает мне из кармана складной нож. Но это крупный нож, предназначенный для боя. Уверена, что в схватке он как по маслу пройдет меж ребер, но сейчас он бесполезен. – Мне нужно что-то очень острое и тонкое. Из кухни. Быстрее!

Рук уже направился туда, прежде чем я договорила.

– Стой! Еще трубка, соломинка, шприц – что-нибудь полое. И алкоголь!

Он уходит с видом, полным отчаянной решимости, и я считаю секунды. Сколько прошло с того момента, когда Эш вдохнул последний раз? Через какое-то время его мозг начнет погибать, его органы будут страдать от нехватки кислорода. Еще минута в таком состоянии – и он умрет.

Кажется, что прошла вечность, но на деле не больше минуты, прежде чем Рук возвращается с тонким, острым ножом и длинной красивой трубочкой, изогнутой в виде цифры восемь, такие используют для фруктовых напитков в высоких бокалах. В другой руке он держит бутылку анисового ликера. Надежда слабая, но другого выхода нет.

– Открой, – требую я, и, когда он протягивает мне открытую бутылку, я поливаю из нее нож и трубочку.

Я стараюсь не задумываться о том, что я делаю. Просто отдаю приказы своему телу. Это не Эш на грани смерти. Это не его бледная глотка, которую я сейчас собираюсь разрезать.

Пальцами изучаю его кожу, нащупывая адамово яблоко, ямочку ниже и маленький хрящ. Я должна сделать разрез в этой ямочке. Уняв дрожь в руках, я врезаюсь ножом в плоть. Слишком слабо! Его кожа проминается под лезвием ножа, но остается целой. Я вспоминаю прошлый раз, когда я не была столь осторожной и внимательной с ножом. Тогда я перерезала глотку зеленорубашечнику, прежде чем он успел бы убить Лэчлэна. Так много крови…

Нельзя быть слабовольной. Нельзя медлить. Я беру себя в руки и нажимаю сильнее, и его кожа расходится, оставляя тонкий разрез шириной с полдюйма. Я углубляю разрез еще на полдюйма. Я помню, что говорила мама. Самую малость глубже – и можно задеть его глотку.

Я тяну края надреза, чтобы он раскрылся. Крови почти нет. Затем я вставляю трубку, направляя ее вниз. Только бы отек был выше. Только бы его внутреннее дыхательное горло не было полностью перекрыто. Я молча молюсь Земле, прежде чем нежно подуть в трубочку. Я чувствую, как воздух проникает в его легкие. Я останавливаюсь и дую снова.

После трех вдохов он начинает дышать самостоятельно, втягивая узкие потоки животворящего воздуха сквозь сжатую трубочку. Он жив. На этот раз.

20

Эш хрипло дышит через трубочку. Его глаза закрыты, но мне кажется, он в сознании. Просто он сильно измотан.

И я тоже. Истощена физически и эмоционально.

– Ларк… – пытается сказать Лэчлэн.

Я мотаю головой.

– Не сейчас.

Если я сейчас начну говорить о ее смерти, то не выдержу. Мне нужно держаться из последних сил – и физически и эмоционально – чтобы помочь Эшу.

– Подождем еще немного и убедимся, что он стабилен, – предлагает Лэчлэн. – Потом, когда он встанет на ноги, мы перевяжем его и доберемся до Подполья.

Я киваю и убираю волосы с бледного и липкого лба Эша. Рук выходит, чтобы принести нам воды.

– Что ты там нашел? – вполголоса спрашиваю я. Я хочу задать ключевой вопрос: нашел ли ты мой лес? Но я не могу спрашивать напрямик. Просто не смогу услышать «нет», поэтому вопрос повисает в воздухе, и я жду.

– Я нашел песок, – отвечает он. – Песок, жару и смерть. Рауэн, мне жаль, что так вышло с Ларк.

Я уставилась в пол, стараясь преодолеть нахлынувшие эмоции. Я так долго умудрялась оставаться сильной, чтобы помочь Эшу. Я уговорила себя не оплакивать Ларк, пока я не буду одна, пока Эш не окажется в безопасности в Подполье. Но скорбь переполняет меня, и я больше не могу сопротивляться. Я плачу, но беззвучно.

Это моя вина. Вот это все. Травма Эша и смерть Ларк. Если бы я не подтолкнула их к этой самоубийственной миссии в пустыне…

Нет, все произошло гораздо раньше. Я была виновна уже тогда, когда я выглянула из-за стены нашего семейного жилища. Если бы я просто делала то, что мне велели, и пряталась, я бы никогда не встретила Ларк, никогда бы не стала рисковать ее жизнью. Эш по-прежнему бы был учеником, безнадежно влюбленным в лучшую подругу. Мама была бы жива.

Я хлюпаю носом, скорбь по Ларк перерастает в нескончаемый поток того, о чем мне стоит сожалеть. Осознание собственной вины сильнее чувства скорби. Ларк осталась бы жива, если бы не я.

Краем глаза я вижу, что Лэчлэн тянется, чтобы обнять меня. Но останавливается. Уверена, что он не знает, как себя вести. Он мастер. Если он видит, что что-то вышло из строя, он стремится починить это. Или хотя бы поправить. Но эта боль неизлечима.

– Скажи, чего тебе хочется, Рауэн? – нежно спрашивает он.

Ларк, хочется ответить мне. Маму. Безопасность. Защиту.

Наконец я отвечаю:

– Время.

Сколько значений у этого слова. Время, которое должно пройти, прежде чем боль отступит и я смогу говорить о ней. Время, которое я могла провести с ней. Время как ответ на вопрос: почему ты не пришел раньше, Лэчлэн?

Я вытираю слезы. Еще многое надо сделать.

– Ты ничего не нашел, так? Никакого намека на лес, который я видела?

Он кивает.

– Но это еще не означает, что его там нет. Как далеко ты убежала в день землетрясения?

– Тогда мне показалось, что меньше мили, но могло быть и больше. Не уверена.

– Я не прошел мили. Костюм начал выходить из строя, и мне пришлось вернуться. Я ничего не видел.

Его голос нежен. Он не хочет, чтобы правда расстроила меня. Но он знает, что должен сказать мне.

– От бобовых деревьев я прошел с три четверти мили. Если бы за милю от меня или даже чуть дальше был бы лес, я бы увидел его.

– Нет, если есть какой-нибудь камуфляж или технология, которая скрывает его, – говорю я, цепляясь за любую возможность. – С бобовыми деревьями применяют зеркала, поэтому никто не видит их из Эдема, хотя они поднимаются выше стены. Каждая клеточка на их искусственной поверхности отражает то, что напротив, поэтому не важно, под каким углом ты смотришь на них (если издалека), они невидимы. Может быть, на границе пустыни есть что-то подобное, поэтому не важно, как близко подойти, ты ничего не сможешь увидеть, пока на самом деле не пересечешь границы.

– Это возможно, – отвечает Лэчлэн. – Но сейчас нам стоит признать, что мы не сможем доказать этого. Мы можем попытаться снова, когда все уляжется. Но сейчас время не подходящее.

Пристально смотрю на него.

– Ты сейчас имеешь в виду не только самочувствие Эша? Что-то еще происходит?

– Да, но я не должен говорить об этом.

Я начинаю закипать.

– После того, что я сделала, через что прошла, ты не можешь рассказать мне, что это за грандиозный план? Разве я не имею права хотя бы на это?

– Не то чтобы я не хочу. Но….

– А, ну да. Центр по-прежнему может контролировать мой мозг. Ты не доверяешь мне.

– Я полностью доверяю тебе, Рауэн, – отвечает он. – Я не верю им. Мне очень не нравится то, что замышляет Флинт, но если все случится, то грядут большие перемены, и если замысел обнаружится раньше, чем он начнет действовать, то все Подполье будет скомпрометировано. Мы веками жили в безопасности. Я не могу рисковать всем этим.

Я думаю о Рэйнбоу и других детях, доверчивых вторых детях, которых убили бы и ставили бы на них опыты, как надо мной, если бы их обнаружили.

– Я поняла Лэчлэн, правда. Просто…

– Я знаю. Ты слишком многое потеряла. Ты тоже хочешь бороться. Поверь мне, я знаю.

После этого мы сидим молча, пока Эш не приходит в себя. На секунду его охватывает ужас от осознания, что не может вдохнуть нормально, но постепенно успокаивается, когда понимает, что я сделала. Когда он набирается сил, чтобы встать, Лэчлэн перевязывает его горло так, чтобы трубку было почти не видно.

– Спасибо, большой брат, – говорит Лэчлэн, когда крепко обнимает Рука.

– Я пойду с вами, – отвечает он. – С зеленорубашечником вам будет проще дойти. Если кто-нибудь привяжется, я всегда могу предъявить свой значок.

Он широко и приветливо улыбается.

– Если ты не против, – говорит Лэчлэн.

Рук в шутку ударяет его в плечо.

– Против. Спустись на землю. Я…

Его прерывает звук сигнала, и он проверяет свое средство связи.

– Черт! Меня вызывают на работу. У меня еще два дня выходных. Я могу позвонить и сказать, что болен?

– Не стоит, – отвечает Лэчлэн. – Ничего с нами не случится.

Рук некоторое время колеблется, покусывая губу, затем кивает.

– Хорошо. Что бы ты ни сказал… Эй, когда выдастся свободная минутка, приводи эту девушку на ужин. Я бы сказал: приводи ее ко мне, но…

Лэчлэн смеется.

– Не то чтобы я не доверяю тебе…

– Знаю. Знаю, – Рук легонечко целует меня в щеку. – Рад тебя снова видеть, Рауэн. Береги себя.

– Ты тоже, Рук. Еще раз спасибо.

А потом осторожно, не торопясь мы пробираемся назад в Подполье.

Когда мы добираемся, Лэчлэн снова тащит Эша. Это привлекает внимание, но у нас нет выбора. Лучше было бы сделать это ночью, но я с полчаса осматриваюсь на улице, убеждаясь, что никого нет поблизости, потом зову Лэчлэна. Мы поднимаем решетку, и я первой соскальзываю вниз. Через секунду следом отправляется Эш, и я толкаю его, прежде чем Лэчлэн становится на его место. Странно, но у входа нет постовых вдоль проходов в пещеру.

Когда мы, наконец, входим в кристальную пещеру, Лэчлэн почти обессилен. Его колени дрожат, и когда он зовет кого-нибудь, кто может его услышать, его голос очень слаб.

– Нам нужна помощь!

Когда он кладет Эша на землю – грубее, чем намеревался, – я вижу, что его руки тоже дрожат. Люди бросаются нам на помощь.

– Нужен доктор, – говорю я. – Нам нужна Флейм.

Но прежде чем кто-то успевает помочь нам, Флинт проталкивается сквозь толпу, вездесущая Эддер рядом с ним. Он в ярости. Я поднимаюсь, упирая руки в бока, прежде чем он успевает вымолвить хоть слово.

– Нет! – говорю я ему громко и повелительно. – Что бы вы ни хотели сказать, это может подождать. Сейчас моему брату нужна медицинская помощь.

Вокруг нас собирается толпа. Я вижу, что они стремятся помочь нам, но боятся пройти мимо Флинта.

– От тебя одни проблемы, где бы ты ни появилась, – говорит он голосом, полным презрения. – Ты сбиваешь наших людей с толку.

Он кивает на Лэчлэна, который сейчас слишком измотан, чтобы возражать.

– Как ты посмела расточать наши запас, подвергать риску жизнь второго ребенка, игнорировать мой приказ, все ради того, чтобы преследовать призрак, который поселился в твоей голове. Мы приняли тебя, Рауэн. Мы многим рисковали, чтобы спасти твоего брата, а потом тебя.

Я смеюсь почти истерически.

– Вы разрешили Лэчлэну спасать Эша, потому что не расстроились бы от его смерти! Он единственный, кто может сравниться с вами. И именно Ларк спасла меня, когда я была в «Дубах» и не догадывалась, кто я такая. Вы ничего не сделали!

Он мрачно смотрит не меня.

– Мы позволили тебе жить. Мне начинает казаться, что это было ошибкой.

– Пожалуйста, просто помогите Эшу, – говорит Лэчлэн, и, пошатываясь, поднимается на ноги. – Мы можем спорить и мериться силой позже, но сейчас ему нужен доктор.

– В данную минуту я не намерен помогать твоему старшему брату, Рауэн, – говорит Флинт, скрестив руки на груди и неприятно улыбаясь. – В конце концов, он для нас никто!

Я слышу в толпе ропот не меньше десятка голосов.

– Но это Эш, – говорит кто-то.

– Помогите ему, – бормочет другой голос. Они выглядят растерянными и расстроенными. В Подполье обычно помогают людям.

– Мы помогаем своим, – говорит Флинт стальным голосом. – Он первый ребенок. Не наша проблема.

Айрис выступает из толпы.

– Мы приняли его, Флинт, – говорит она. – Теперь он стал и нашей проблемой тоже. Мы нужны ему. – Она проходит мимо него и склоняется над Эшем, чтобы осмотреть его. – Мы не можем заботиться только о вторых детях, Флинт. Мы должны заботиться обо всех детях, если хотим, чтобы человечество выжило. Всех детях и всех людях.

У Флинта даже не хватает совести, чтобы устыдиться своих слов.

– Мы поможем твоему брату, а затем он уйдет отсюда. В первую очередь вторые дети – вот как должно быть. Он и эта проныра, ваша подруга Ларк, должны уйти, когда стемнеет.

Он даже не заметил, что ее нет с нами.

От упоминания ее имени меня пронзает болью, но я сдерживаю себя.

– Вы не можете вышвырнуть Эша. Центр найдет его. Они посадят его в тюрьму. Он не выживет.

– Нас это не волнует. С этой минуты только вторые дети находятся под нашей опекой.

Я набираю полную грудь воздуха и наконец, говорю:

– Эш второй ребенок. Я родилась первой.

Я рассказываю им, как моя мама вынашивала двойню, как его проблемы с дыхательной системой вынудили выдать его за первенца. Я слышу шепот, сочувственные возгласы.

Но не от Флинта.

– Значит, после заката вы оба уйдете. Вам больше не рады в Подполье. Особенно после той неприятности, которую ты нам доставила.

– Какой неприятности? – спрашиваю я.

– Мы поймали нарушителя, который пытался проникнуть в Подполье. – Прежде чем я успеваю спросить, какое отношение к этому имею я, он разворачивается и уходит прочь, на ходу отдавая распоряжение: – Помогите парню, затем отправьте Рауэн в комнату допросов. Ей на многое надо ответить.

Я убеждаю себя, что главное в том, что Эшу окажут помощь. Комната допросов? Я отчетливо помню первые мгновения в Подполье. Мне казалось, что я тону с мокрым мешком поверх головы, пока Флинт запугивал и пытал меня. Это была проверка, чтобы убедиться, что я не сломаюсь, если меня схватят, понять, можно ли мне доверять. Уверена, что у них все еще есть сомнения относительно меня. Меня и того, что прячется в моем сознании. Что меня ждет в комнате для допросов на этот раз? Причина в нарушителе или… во мне?

Но Эш в первую очередь. Айрис просит людей ему помочь. И двое самых сильных мужчин поднимают его. Прежде чем они уносят его, глаза Эша резко раскрываются. Он хватает меня за руку, и я прошу мужчин подождать.

– Так это ты родилась первой? – спрашивает он с отчаянием. Черт! Он все слышал! Я надеялась, что он слишком слаб, чтобы расслышать. Я не хотела, чтобы он знал.

На его лице отражается смесь разных чувств, а я слишком хорошо его знаю, чтобы понять без слов. Жалость ко мне, за мою жизнь второго ребенка в заточении и опасности. Вина за то, что у него были привилегии, на которые он не имел права. Горечь от того, что такая важная информация скрывалась от него.

И то, что он пытается скрыть: он не хочет, чтобы его привилегированное место забрали. У всех возникают постыдные мысли, которые мы никогда не произнесем вслух. Каждый раз нас мучает совесть, когда они вертятся у нас в голове. Не у всех есть сестра, которая знает нас настолько хорошо, что может читать мысли.

Я не сержусь на него за эти мысли. Когда я узнала про это, я не могла не злиться за то, что меня обманули и выкинули с моего законного места в мире. Но все это ради Эша. Я бы пожертвовала всем ради него, так же, как и он ради меня.

Интересно, кому сложнее: победителю или проигравшему, который знает, что его судьба сложилась лучше, чем было ему уготовано?

Когда они уносят его, я чувствую, как кто-то тянет меня за одежду. Это маленькая Рэйнбоу смотрит на меня снизу. В ее руках потрепанный бледный сиреневый цветок, сделанный из обрезков ткани.

– Рауэн, а где Ларк? – спрашивает она меня. – Я сделала для нее этот цветок, чтобы она смогла вплести его в волосы.

И последние силы покидают меня.

21

Рауэн, Ярроу и все прочее отступило на задний план. Осталась только скорбь. Я вцепилась в Лэчлэна, но даже его узнаю с трудом. Во мне только потеря и пустота.

Я не слышала, как приходила Айрис, чтобы сказать, что с Эшем все в порядке, Лэчлэн передал мне ее слова чуть позже, когда иссяк поток моих слез.

– Мне кажется, пора увидеться с Флинтом, – говорю я, глубоко вдыхая, отчего вздрагиваю всем телом, а из глаз выкатывается последняя слезинка. Я смахиваю ее и решительно встаю.

– Я пойду с тобой, – говорит Лэчлэн. – До конца. Я не позволю ему выкинуть тебя или твоего брата. Его любят. Тебе тоже. Другие вторые дети этого не потерпят.

Не уверена. Люди напуганы и хотят быть поближе к своему клану. Они хотят следовать за лидером, даже если они не полностью согласны с его решениями. Лэчлэн будет спорить с ним, отстаивая нас, но достаточно ли этого? Флинт уже доказал, что ему ничего не стоит быть безжалостным, когда это нужно для дела… или для него лично. Мне кажется, он жесток от природы, особенно когда ему не приходится этого скрывать.

Я вхожу первая без стука или предупреждения. Наверное, потом я буду вспоминать, как я ворвалась в ту комнату, и заставляю себя даже не моргнуть при этом. Но когда я вижу бледную безвольную руку в синяках, я забываю про себя и вспоминаю Ларк, после того как ее схватили и допрашивали.

В дальнем углу стола над ней склонилась Эддер. Костяшки ее пальцев покрыты ссадинами. Она могла бы применить дубинку, но предпочитает работать руками.

Флинт стоит ближе к выходу и оборачивается, когда видит меня, открывая привязанную фигуру.

Длинные серебристые волосы, запачканные кровью. Прозрачные голубые глаза полузакрыты, и остекленевший взгляд уставился в одну точку: могло показаться, что она мертва, если бы не дрожание век. Изящно выточенная фигура поникла. Самая дорогая одежда, какую только могла позволить кредитная карта ее родителей, валяется на полу, как куча тряпок. Это Перл.

И несмотря на все, что случилось между нами, все, что она сделала, я понимаю, что мне ее невыносимо жалко. Я хочу защитить ее от кулаков Эддер и замыслов Флинта.

Но я уже хорошо успела узнать этот мир. Я понимаю, что мои желания никого не волнуют, и для Перл все кончится печально.

– Что она здесь делает? – спрашиваю я. Лэчлэн бесшумно присоединяется ко мне.

– Именно это я и хотел у тебя спросить, – отвечает Флинт. – Вы с ней работаете на пару? Что-то замышляете вместе с вашими наставниками из Центра?

Он поворачивается к Лэчлэну:

– Я говорил тебе, что мы не можем ей доверять.

Я почти силой заставляю себя улыбнуться, когда произношу с предельной откровенностью:

– Перл и я ни за что не стали бы работать на пару. Только не сейчас.

– Она пришла одновременно с тобой.

– За нами никто не следил. Я в этом уверена, – говорю я. Но так ли это? Я старалась смотреть в оба, но скорее надеялась, что Ларк справится с этим. Она была на взводе. Если она допустила ошибку, то Перл могла последовать за нами, когда мы вышли из «Дубов». Но зачем ей это?

Я подхожу ближе и смотрю на ее лицо в кровоподтеках. Кажется, она без сознания. Оба ее глаза сине-фиолетовые, почти полностью заплыли. Ее губы разбиты. Ее нос, который прежде казался настолько идеальным, что трудно было поверить, что он такой от природы и здесь обошлось без вмешательства пластического хирурга, сейчас искривлен. По всему телу синяки, следы от кулаков и синяки покрупнее, от трубы, заполненной песком, которой Эддер пользуется вместо дубинки.

– Неужели она так упорно молчала, что пришлось сотворить с ней такое? – спрашиваю я, глядя на Эддер.

– Нет, – отвечает Эддер с шелковой любезностью. – Но никогда не вредно убедиться лишний раз. – Она нехорошо ухмыляется. – Мне точно от этого вреда нет.

– Перл, – говорю я мягко. – Ты меня слышишь? Это Рауэн.

Она пытается присмотреться ко мне. Удивительно, что она в сознании. Потом я понимаю, что имя Рауэн ей ни о чем не говорит.

– В смысле это Ярроу. Из школы.

Она в почти бессознательном состоянии, и ей требуется довольно много времени, чтобы узнать меня.

– Ярроу! – отчаянно произносит она. – Спаси меня!

Ей мучительно больно шевелить разбитыми губами.

– Прости, Ярроу. Она не оставила мне выбора.

– Кто не оставил выбора? – спрашиваю я.

– Шеф Эллена. Я пыталась отказаться. Клянусь, пыталась. Но она знала кое-что о моих родителях, обо мне. Она бы все рассказала. Нас бы выкинули во внешние круги. Но я не хотела делать ничего подобного.

Она умоляюще смотрит на меня. Она плачет, и слезы промывают тропинки на ее окровавленном лице.

Флинт без труда добился от нее правды, но она измученным шепотом повторяет свой рассказ, когда я склоняюсь над ней. Вскоре после того, как мы отправились на поиски Лэчлэна и леса, охранники обнаружили Перл в системе коридоров Пещеры. Она шла за нами до самого секретного входа.

– Зачем ты преследовала нас? – спрашиваю я.

– Твоя мать…

– Не смей называть ее так!

– Шеф Эллена, глава разведки, хотела, чтобы я приглядывала за тобой. Все время, с самого первого дня в «Дубах». Она приказала мне сдружиться с тобой, стать лучшей подругой… и передавать все, что ты сказала и сделала.

– Ты была ее шпионкой! – говорю я обвиняющим тоном.

– Разве у меня был выбор?

– Выбор есть у всех, – говорю я. – Ты могла рассказать мне. Ты могла лгать ей.

Но я могу себе представить, как же трудно ей пришлось. Избалованная девочка, у которой никогда не было трудностей, вдруг может столкнуться с унижением и нищетой? Конечно же, она согласилась. Да и может ли она нести ответственность за свои поступки, если над ее мозгом так же поработали, как и над моим?

Но это Перл, кошмарная Перл, которая причиняла страдания стольким людям. Должно быть, и в самой ее натуре есть что-то, что позволило ей вести себя так ужасно. Так же, как и в моей, наверное.

– После… инцидента на крыше она была в ярости. Она сказала, что половина бюджета ее гребаного исследования чуть не свалилась с крыши. После этого она приказала не выпускать тебя из виду.

Серьезно поссорившись с шефом разведки, Перл была вынуждена искать способы, чтобы снова быть у нее на хорошем счету.

– Когда я увидела, как вы спускаетесь под землю, я даже не догадывалась, зачем вам это надо. Но наверняка ей было бы интересно об этом узнать. Что-то серьезное. Ярроу, я понятия не имею, что здесь творится. Клянусь! Я просто хотела дать ей материал, чтобы она оставила меня в покое.

Она хотела вернуться в Центр и рассказать им, но что, если это просто тайная вечеринка? Что, если она приведет шефа разведки и отряд зеленорубашечников, а там просто танцующие детишки? Наверное, она решилась на самый отважный поступок в своей жизни и скользнула в темноту вслед за нами.

– Я думала, что умру… – говорит она слабо.

Я невольно отрываю взгляд от нее и встречаюсь со взглядом Флинта. Она умрет, догадываюсь я. Она враг, который знает их тайну. Она не имеет права выжить.

– Тебя и Ларк там не было, – продолжает она. – Там повсюду были коридоры! Мне показалось, я услышала твой голос, и пошла в том направлении, но тебя не нашла. Пещеры длились бесконечно…

Она теряет сознание, и Флинт заканчивает за нее.

– Когда мы ее нашли, у нее было сильное обезвоживание. Она бродила там с тех пор, как ты пришла. Она рассказала нам все за глоток воды.

И добавляет со сдержанным восторгом:

– Она не такая сильная, как ты и твоя подруга.

У меня перехватило дыхание. Ларк была такой сильной. Она подарила мне мир. Подарила мне меня саму…

Флинт прерывает мои воспоминания.

– А как ты думаешь, что нам с ней сделать?

Он вышвыривает меня, обвиняет, зачем ему знать мое мнение? Должно быть, это испытание. Если я пройду, я смогу остаться. Стратегически правильный ответ – тот, которого он ждет, – это то, что ей нельзя оставаться в живых. Она может привести Центр прямо к нам. С одной стороны, я понимаю, что это правильный ответ. Пусть Центр шантажом заставил ее поступать так, но она по-прежнему враг. Ее освобождение может привести к гибели всех вторых детей, от древних стариков до мелкой Рэйнбоу.

Ну а что, если мы будем держать ее здесь в заключении? Почти забавно подумать о том, что задавака Перл будет жить вдали от белого света, одеваясь, как вторые дети, навсегда забыв о моде. Придет конец ее успеху! Кто знает, может быть, здесь она бы немного изменилась. Вторые дети не позволили бы ей измываться над ними. Ее грубость не задевала бы их. Она смогла бы научиться жить в их обществе.

Но она бы по-прежнему представляла угрозу. А что, если она сбежит? Да и настоящий стратег учитывал бы и расходы на ее содержание. Еще один рот, который придется кормить, а толку от нее не будет.

Она бросила меня, когда я чуть не умерла, цепляясь за край крыши кончиками пальцев. Она подсунула мне наркотик. Всю свою жизнь она унижала других людей. Она прямая угроза жизни тех людей, которых я люблю. Заслуживает ли она смерти?

Флинт внимательно смотрит на меня, и я почти слышу, как он уговаривает меня быть беспощадной. Поверить, что цель оправдывает средства. Чтобы я стала таким, как он. Чтобы я…

Я спиной чувствую, что Лэчлэн рядом, и понимаю, что всегда есть лучший выбор.

– Мы отпустим ее, – говорю я решительно.

Он качает головой.

– Ты разочаровала меня, Рауэн.

– Какое мне до этого дело? Ведь вы можете дать ей огромную дозу того, что вы дали Ларк.

Мне приходится стиснуть зубы, когда я произношу ее имя, но я заставляю себя продолжать.

– Заморочить ее, стереть ее память.

– Это не всегда помогает, – говорит Флинт.

Это верно. Ларк путалась в своих мыслях, словно пьяная, но на следующий день она по-прежнему помнила отрывки того, что случилось, когда вторые дети схватили ее. Однажды мы разговаривали об этом, и в действительности она помнила почти все.

– А если Флейм попробует сделать что-нибудь? Если Центр может манипулировать памятью, она наверняка может тоже. Она вернула мне мою личность. Может, она сможет лишить ее Перл в достаточной мере, чтобы она могла вернуться. Так, чтобы она даже не помнила, кто он такая!

Но ведь у меня самой украли себя. В саму меня внедрили другую личность, поверх меня настоящей. Как я могу позволить, чтобы то же самое сделали с Перл?

В каком-то смысле разве это не хуже, чем смерть?

Не думаю, что Флинт когда-нибудь задумывался об этом. Он повелительно отпускает меня.

– Ты можешь идти.

– Но что вы собираетесь делать с ней? – спрашиваю я.

– Тебя должно больше волновать, что мы собираемся делать с тобой, – отвечает он.

– Но вы не можете просто убить ее! – кричу я. – Она молодая, ее заставили…

– Это война, Рауэн, – говорит Флинт. – На войне случается и плохое. Убивают или умирают. Это природа человека.

– Но так не должно быть! – выпаливаю я. Прежде чем я успеваю продолжить, Подполье сотрясается от сильного толчка, и отдаленный грохот разносится по пещере. Я бегу к двери и выглядываю в зал. Листья дерева колышутся, как будто шепчутся на ветру.

– Что это было? Еще одно землетрясение?

На секунду воцаряется тишина.

Затем сигнал тревоги наполняет все пространство вокруг. Где-то слышится отчаявшийся голос:

– Центр! Зеленорубашечники! Они здесь!

22

Внезапно Перл не волнует больше никого в комнате, кроме меня. Флинт и Лэчлэн обмениваются быстрым взглядом, и затем Лэчлэн произносит:

– Рауэн, оставайся здесь, я скоро вернусь.

Он выглядит очень встревоженным, суровым и разъяренным – состояние, которое я хорошо знаю. Он готов на все, чтобы защитить то, что ему дорого.

Спустя несколько мгновений я остаюсь наедине с Перл. Я хочу пойти с остальными, помочь им. Я знаю, где находится оружие, я не забыла навыки обороны, которым меня научил Лэчлэн на случай атаки. Я могу за считаные минуты забраться на камфорное дерево, готовая занять позицию снайпера. Не то чтобы я очень разбираюсь в том, как стрелять, чтобы об этом стоило упоминать, но я могу хоть чем-то помочь. Или я могу отвести детей в безопасное место.

Но если это не ложная тревога, если действительно представители Центра здесь, то есть ли безопасное место?

– Что происходит? – спрашивает Перл слабым голосом. Она выглядит такой беззащитной и напуганной, что последние капли враждебности исчезают. Флинт, без сомнения, убьет ее. Даже Лэчлэн, скорее всего, поддержит его, хотя и будет терзаться сомнениями. Безопасность вторых детей на первом месте.

Но если нас атакуют, может случиться что угодно. Может, все-таки это ложная тревога? Может, просто какой-нибудь любопытный зеленорубашечник оказался здесь и должен поплатиться жизнью за свое любопытство.

Или это военные.

Чем лучше для нас, тем хуже для Перл. Когда все уляжется, Флинт вспомнит о ней и вернется, чтобы избавиться от опасности. Если я хочу взять все в свои руки и спасти Перл, это мой последний шанс. В Подполье есть достаточно снаряжения, чтобы отразить атаку, а вторые дети хорошо натренированы, чтобы справиться с этим, даже самые юные. Я, наверное, ничем не могу помочь им – просто буду путаться под ногами. Единственную жизнь, которую я могу спасти, – это жизнь Перл.

– Центр атаковал нас, – говорю я ей. Я вижу противоречивые эмоции, отражающиеся на ее лице. Слово «атака» напугало ее. Для нее оно скорее означает «спасение».

– Если ты останешься здесь, Флинт убьет тебя, – говорю я без обиняков. – Я не знаю, жертва ты или дьявольски изворотливая преступница. Но я надеюсь, что, если ты выберешься на поверхность и вернешься в «Дубы», ты поймешь, что ты бы обрекла меня на смерть, а я спасаю тебя. Ты у меня в долгу. И цена за твое спасение – твое молчание. Ты никому не расскажешь об этом месте. Ты согласна?

Она кивает. Конечно, что еще ей остается делать? Я, наверное, дура, если доверяю ей. Но надо доверять хоть кому-то. Пусть я буду первой, кто решится на это. Флинт никогда так не поступит.

– Здесь, внизу, дети, – говорю я, склоняясь над ней и заставляя смотреть мне в глаза, чтобы она поняла, насколько это важно. – Маленькие дети и семьи, которых убьют или заключат в тюрьму, если поймают. Я не знаю, что происходит там снаружи, но если мы выберемся, ты должна поклясться, что сохранишь это в тайне. Чтобы спасти детей.

– Я никогда никому не хотела причинять боль, – сдавленно говорит Перл. – У меня не было выбора.

– Не смей повторять это снова! – кричу я. – Я знаю, что ты была напугана, беспомощна, но у тебя был выбор. Выбор есть всегда. Иногда он означает, что пострадать надо тебе, чтобы не пострадал другой. Иногда он означает, что ты расстанешься с жизнью, чтобы выжил другой. Но у тебя всегда есть возможность сделать правильный выбор, даже если это трудно.

Она пристыженно опускает голову.

– Мне очень жаль.

Сожаления сейчас неуместны, думаю я. Откуда-то издалека я слышу еще один приглушенный грохот и чувствую, как подо мной зашатались камни. Рискованно позволять Перл уходить, но так нужно. Я надеюсь, что если кому-то придется расплачиваться за мой выбор, то только мне, а не остальным вторым детям. Я развязываю ей руки и ноги и помогаю встать на ноги.

Перл остается верной себе, и даже в таких суровых обстоятельствах, на волосок от смерти, первое, что она делает, когда ее руки свободны, приглаживает брови, щиплет щеки, чтобы придать им цвет, и убирает прилипший волос с лица. Не важно, умирает она или живет, для нее главное, что при этом она должна быть неотразимой. Я почти улыбаюсь от мысли, что кто-то настолько пустой и никчемный может быть одновременно таким неповторимо жестоким. Она слабая, и в этом все. Она жертва обстоятельств.

Затем я замечаю ее сережки. Она по-прежнему носит те, что шеф Эллена дала ей. Маленькие многогранные изумруды, размером с капельку – не настоящие, конечно же, но их грани сверкают куда ярче, чем настоящие. Внутри них вспыхивает искорка каждый раз, когда она поворачивает голову. Какой же дурой я была! Перл поклоняется моде и никогда не надевает одно и то же дважды, она меняет украшения по три раза за день. И все же, с того дня, как шеф дала ей их, она не снимала эти сережки ни разу.

И сейчас эти кристаллы не просто сияют, отражая свет. Они нежно пульсируют в медленном ритме. Я неожиданно все понимаю.

– Эти сережки. Они от шефа. Она сказала, чтобы ты носила их не снимая?

Перл прикасается к ним и кивает, неуверенно улыбаясь, словно она услышала комплимент. Но меня больше не одурачишь.

– Ну, Перл. Ты прекрасная актриса. Ты убедила меня, что ты просто невинная жертва. Когда на самом деле ты хитроумная гадина, которая с радостью подчинялась любому приказу Центра.

Мой голос такой спокойный, что она не сразу чувствует угрозу.

– Эти сережки – это маячки?

Перл кивает, и пытается отойти, но спиной упирается в стол для пыток. Дальше идти некуда. Еще один взрыв сотрясает пещеру, но ненависть к Перл – единственное, о чем я могу сейчас думать. Именно она виновна во всех кошмарных событиях, которые произошли со мной.

Я хватаю ее за отворот платья, нежная ткань ее роскошной, непрактичной одежды для внутренних кругов рвется от моего грубого прикосновения.

– Ты знала о той пытке, которой меня подвергли! – кричу я ей в лицо. Если не эти сережки-маячки, то я бы усомнилась, увидев удивление на ее лице. Но я знаю, как хорошо Перл умеет притворяться и манипулировать людьми. Меня больше не обманешь.

Я трясу ее и кричу:

– Я была подопытным кроликом! Они привязали меня и проникли в мой мозг!

– Я не знала… – пытается возразить она, но я отталкиваю ее к столу. Она падает, и я забираюсь сверху, оседлав ее. Она извивается, но не пытается ударить меня в ответ. Мне все равно. Вся ярость, которая копилась во мне годами, прорывается наружу. Мне кажется, что она виновна во всем – она и ей подобные. Богатые, избалованные, беззаботные первые дети, которые считают, что они правят Эдемом, которые презирают всех несчастных, родившихся иными или бедными. Или вторыми.

Я поднимаю ее за воротник и кричу:

– Ты помогла им забрать все, что у меня было, все, чем была я!

Я вспоминаю маму, которую застрелил зеленорубашченик, когда она пыталась сделать мою жизнь лучше. И в этом тоже есть вина Перл.

– Они превратили меня в другого человека, и ты с ними заодно. Ты не сказала мне, что я на самом деле не Ярроу. Ты не пыталась помочь мне. Не лей эти притворные слезы, я больше не куплюсь на это. Слишком поздно!

Я бью ее головой об пол, и она стонет.

– Сейчас я знаю, кто я! Они украли мою личность, скрыли мои воспоминания, дали мне новые, пытались заставить меня поверить, что я Ярроу. Но я не она, ты слышишь?!

Я снова ударяю ее.

– Я Рауэн!

Внезапно Лэчлэн возвращается в комнату. Он бросает на нас быстрый взгляд и потом оттаскивает меня от нее. Я продолжаю орать на нее.

– Это ты! Ты помогла им сломать меня! Ты помогла им связать меня, втыкать иглы мне в глаза! Они пробрались в мой мозг и заставили меня делать то, чего я бы никогда не сделала. Из-за тебя я потеряла себя!

Морщась от боли, Перл встает на колени. Она с недоумением смотрит на меня, пока я трепещу в руках Лэчлэна.

– Кто такая Рауэн? – спрашивает она, и это приводит меня в чувство.

– Я! – говорю я, стараясь высвободиться от Лэчлэна, но не сразу продолжаю наступление. – Я второй ребенок. Ты видишь мои глаза? Широко открываю их, чтобы она видела один калейдоскопический глаз, а другой – ровный, серый и слепой. – Они заставили меня забыть, кто я. Они превратили меня в кого-то, кем я не хотела быть.

– Но… зачем? – спрашивает она. Я пожимаю плечами, и прежде чем успеваю сказать что-то, она спрашивает напуганным дрожащим голосом:

– Они могут это сделать с любым?

Лэчлэн останавливает нас.

– Нет времени. Нас атакуют. Сквозь лабиринт сюда попадает туча зеленорубашечников. Эти взрывы, которые вы слышали… Они не могли найти путь и поэтому просто взрывом проделали себе новый проход. Нам надо отвести детей в безопасное место.

С этой минуты Перл для меня ничего не значит. Я иду к выходу вслед за Лэчлэном. Когда я добираюсь до двери, Перл окликает меня:

– А как же я?

Я смотрю на нее достаточно долго, чтобы она прочувствовала мой ненавидящий взгляд. – Это твои люди. Ты позвала их сюда. Тебе не о чем беспокоиться.

Я отворачиваюсь и потом бросаю через плечо:

– Конечно, если у Флинта не выдастся свободная минутка, чтобы заскочить к тебе.

В кристальной пещере под деревом царит хаос. Зеленорубашечники, похоже, сюда еще не добрались, но наши люди бегают с оружием, пытаясь сгруппироваться. Я вижу, что их навыки совсем не годятся для настоящего наступления. Люди должны точно знать, какую позицию занять, но, когда они спасают своих близких, все происходит по-другому. Люди, вместо того чтобы занять свои позиции, медлят, чтобы убедиться, что их друзья в безопасности. Старшие спорят, что они должны держать оборону, а молодежь должна уйти в безопасное место. Подростки упрямо пытаются сыграть куда более опасные роли.

А маленькие дети кажутся растерянными.

– Лэчлэн, вперед! – говорю я. – Ты нужен в другом месте. У меня нет поста. Я уведу детей. Но куда?

Он отрицательно машет головой.

– Увести их в безопасное место важнее, чем спасти остальных. Важнее, чем спасти дерево. Я должен показать тебе секретную комнату. Надо было раньше, но…

Я знаю. Никто полностью не доверял мне. Мы пробираемся сквозь сутолоку и начинаем собирать детей. Раздаются еще взрывы, и сейчас отзвуки отдельных выстрелов эхом раздаются в пещере. Они все еще заглушены стенами. Они не смогли сломить основные преграды. Кому-то по-прежнему удается успешно сдерживать их.

Я нахожу глазами Рэйнбоу. Какая молодчина, просто маленький герой, она сделала за нас почти всю работу. Упершись руками в бока, она раздает приказы группке испуганных детей, некоторые из них даже старше, чем она. Она при деле, и хотя я вижу, как она рада, когда подбегаем мы с Лэчлэном, я уверена, что, если бы ее оставили одну, она смогла бы довести детей в безопасное место. Еще бы избавилась от пары-тройки зеленорубашечников по пути. Ремень пистолета, который висит у нее на бедре, настолько велик, что ей пришлось дважды обмотаться им, вместо того чтобы застегнуть. Готова спорить на что угодно – она отобрала его у старшего ребенка.

Почему мы, люди, делаем этот мир настолько отвратительным, что маленьким детям приходится обращаться со смертельным оружием? Ни одна цивилизация не должна допускать этого.

– Где остальные? – спрашивает Лэчлэн. Мы не досчитались минимум дюжины.

– Я не знаю, – отвечает Рэйнбоу. Голос ее твердый, как у маленького бойца.

– Незадолго до тревоги закончились занятия, поэтому они могли пойти куда угодно.

Лэчлэн и я переглядываемся. Сначала отвести этих в безопасное место или попытаться собрать их всех вместе? Спасти этих детей и рискнуть остальными… или попытаться спасти их всех, но с перспективой, что, когда все соберутся, может быть слишком поздно, и мы потеряем всех?

Он быстро принимает решение.

– Иди за мной, – говорит он, хватая Рэйнбоу за руку. Он приводит ее к огромному камфорному дереву. Корни возвышаются над землей, раскинувшись по пещере, как будто дерево тянется к нам. У основания дерева, где ветви касаются земли, превращаясь почти в пещеру, он начинает откидывать мертвые листья и землю. Там панель с ручкой. Он открывает ее и заталкивает детей внутрь.

– Там темно, – говорит Рэйнбоу, впервые в ее голосе проявляется слабость. Ей хочется, чтобы мы подумали, что это просто мысль вслух, но видно, что ей страшно спускаться вниз. Должно быть, человеку, который всю свою жизнь провел под землей, трудно спускаться еще куда-то глубже, удаляясь от солнечной поверхности, о которой он так мечтал.

– Темно, но безопасно, – говорит ей Лэчлэн. – Дерево защитит вас.

– Сколько времени нам придется провести там, внизу? – спрашивает Рэйнбоу.

– Оставайтесь, пока кто-нибудь не придет к вам. Не важно, сколько времени пройдет.

Я вижу их взволнованные маленькие лица, смотрящие на меня со страхом и надеждой. Затем Лэчлэн захлопывает дверь. Они, должно быть, очень напуганы там, внизу, в темноте.

Раздается пистолетный выстрел, на этот раз гораздо ближе. Сейчас я напугана.

– Мне нужно занять свою позицию. Я думаю, что они прорвались сквозь оборону.

Лэчлэн вкладывает в мою руку пистолет.

– Помнишь, как им пользоваться?

Я киваю.

– Отлично. Но не стоит. До тех пор, пока не останется другого выбора. Сейчас ты должна найти остальных детей.

Он целует меня, быстро – это прощальный поцелуй. Мы оба знаем, чем, скорее всего, все закончится.

Она уже почти ушел, потом вернулся.

– Нет, так не пойдет, – говорит он уверенно. Он кладет руку мне на затылок и прижимает всем телом. – Мало времени. Мало тебя. – Он снова долго и нежно целует меня. – Обещай, что ты останешься жива.

Почему-то я не могу просто ответить «обещаю», не хочу заверять его в этом. Я не могу, потому что это выше моих сил.

– Я обещаю постараться.

– Ты должна жить, Рауэн. Я не могу снова потерять тебя. – Его глаза блестят. – Останься с детьми.

– Нет, – говорю я. – Я остаюсь здесь, чтобы бороться.

– Детям нужен взрослый. Если всех схватят, они останутся одни.

Я медлю минутку, и минута слишком затягивается. Поздно.

Зеленорубашечники прорываются сквозь оборону Подполья. Они заполняют собой все пространство пещеры. В то время как вторые дети в смятении носятся туда-сюда, застигнутые врасплох, закрывая бреши в колоннах, зеленорубашечники выстраиваются сплоченными рядами, прикрываясь щитами и держа в руках мощное оружие.

Они открывают огонь, и вторые дети валятся на землю. Слышны их стенания, вопли, проклятия. Воздух вокруг наполняется дымом и едким запахом из их пистолетов.

– Забирайся на дерево, Рауэн! – кричит Лэчлэн.

Я не знаю, хочет ли он, чтобы я забралась на дерево, чтобы спастись, или заняла ту позицию, которую он мне прежде показывал. Я просто следую приказам, кладу пистолет в карман и начинаю карабкаться.

Вскоре я добираюсь до высокой ветки с хорошей точкой обзора. Укрытая листвой, я прижимаюсь к широкой ветке и выбираю цель. Повсюду тела. Несколько зеленорубашечников падают, их кровь медленно сочится на землю у корней дерева. Но гораздо больше тел вторых детей, разбросанных повсюду. Они лежат без движения, но я не вижу крови.

Другие зеленорубашечники стоят поодиночке, спокойно, отдают приказы, и я, возможно, смогу снять одного из них. Но я не очень подготовлена, чтобы так метко стрелять. Подо мной появляется еще больше бойцов, они собирают кричащих детей. Методично они утаскивают их прочь.

– Нет! – кричу я, но мой голос тонет в общем шуме. Они не убивают детей. Не думаю, чтобы хоть кто-то был убит. Крови нет. Они парализовали всех.

Это хуже, чем я могла представить. Смерть ужасна сама по себе. Но они хотят взять нас живьем.

Чтобы ставить эксперименты.

Мне представляется Рэйнбоу, у которой из глаз торчат иглы, провода, уходящие в ее мозг. Я предвижу, как эта отважная и сильная личность превращается в кого-то омерзительного.

Я не могу допустить этого. Я соскальзываю с ветки и карабкаюсь вниз. Меня переполняет такая ярость, что я готова голыми руками схватиться с любым зеленорубашечником. Я похожа на самку, защищающую своих детенышей.

Я вижу Лэчлэна, который все еще сопротивляется. Он использует дерево как прикрытие и стреляет по трем зеленорубашечникам. Пистолет Лэчлэна может убить, но они вооружены гораздо лучше. Некоторые из его пуль достигают цели, но они просто отступают назад, а затем продолжают путь.

Мне нужно добраться до него. Помочь ему. Но я все еще в двадцати футах над землей.

Он выходит из укрытия, чтобы получше прицелиться. Именно в этот момент зеленорубашечник, которого он не видел, открывает огонь с фланга. Тело Лэчлэна застывает, замирает и обмякает. Внезапно у него подкашиваются ноги, и он падает на землю.

23

По-моему, героев в этом мире не существует. Либо они появляются ненадолго. Аарон Аль-Баз, которого все в Эдеме почитают как героя, был массовым убийцей, который искоренил человечество в попытке спасти планету. Герои предают. И герои сдаются. Ларк, самый смелый человек из тех, кого я знаю, погибла во время глупой затеи, по неосторожности. Еще один герой исчез. Сейчас зеленорубашечники тащат Лэчлэна мимо десятков прочих вторых детей – мужчин, женщин, стариков, – которые лежат парализованные. Или мертвые, не могу сказать точно. Крови нет, но их тела кажутся безжизненными, глаза уставились в одну точку. Лэчлэн готов был умереть ради Подполья. Сейчас он умрет, Подполье тоже умрет.

А я? Стану ли я героем? Мне хочется спрыгнуть с дерева на спину ближайшего зеленорубашечника, пристрелить его, выцарапать ему глаза, вырвать из него жизнь за то, что он осмелился покуситься на мирное убежище. Мне хочется быть такой же жестокой, как и они, такой же безжалостной, как Центр. И если бы мечты и намерения могли приводить к успеху, то я бы стала героем.

Но я не хочу тратить свою жизнь впустую. Какая-то часть меня стремится только к этому. Ларк больше нет, Лэчлэн в плену… ради чего мне жить?

Эш, понимаю я. Я не вижу его среди захваченных.

Дети, спрятанные в корнях величественного дерева.

Я наблюдаю, как бесчувственное тело Лэчлэна тащат прочь, и гадаю: если бы ситуация была обратной, кинулся ли он меня спасать? Нет, он бы защищал детей. Он бы знал, что нет ничего постыдного в том, чтобы спрятаться или убежать, вместо того чтобы сражаться, если это единственный способ спасти невинных.

А потом, когда дети были бы спасены, он отправился бы за мной.

– Держись, Лэчлэн, – шепчу я одними губами. – Выживи. Клянусь, я приду за тобой.

Пол пещеры опустел, когда последнее бесчувственное тело второго ребенка утащили прочь. Хотя в коридорах и комнатах над нами еще кипит схватка. Звук выстрелов с нашей стороны бесконечным эхом отражается от стены, вторя приглушенным звукам парализаторов зеленорубашечников. Я спрыгиваю к корням и тихонько крадусь за деревом. Дети пока в безопасности, поэтому мне надо найти Эша.

Наверняка он все еще в палате, набирается сил. Я надеюсь, что он набрался их достаточно, чтобы идти, а еще лучше – бежать. И просто отлично, если он сможет держать в руках пистолет.

Искусственное солнце, продолжая свой ежедневный цикл по кристальной крыше, склоняется к закату. Угасающий золотистый свет отбрасывает длинные тени на землю, ветви отражаются на пустом полу. Я пользуюсь этим преимуществом, проскальзывая по самым темным местам, пока добираюсь до лазарета. Никем не замеченная.

Я толкаю дверь и вижу… пустую комнату.

Его схватили? Или у него хватило сил, чтобы сбежать? Кровать, на которой он, скорее всего, лежал, скомкана, простыни отброшены в сторону. На подушке пятно крови. Это следы после трахеотомии или новой раны? Я обыскиваю комнату в поиске других улик, но ничего не нахожу, кроме нескольких кроватей, которые, похоже, покидали в спешке.

Я в растерянности! Отправиться на его поиски, рискуя быть схваченной? Рискнуть и оставить детей одних под деревом? Они отважны, и у них хватит сил, но что они будут делать совсем одни, если за ними никто не придет?

Когда я направляюсь к двери, все еще в замешательстве, за меня решение принимают зеленорубашечники. Я слышу, как несколько появляются за дверью, топая тяжелыми ботинками.

– Ты видел их глаза? Ужас, правда?

– Противоестественные, – говорит другой. – Как будто они и не люди вовсе.

Слышится топот еще одной пары ботинок, и я решаюсь выглянуть сквозь трещину в двери. Они приветствуют вновь подошедшего.

– Мы только что обшарили этаж, Серж. Оттащили еще парочку тел…

– Тел? – резко спрашивает сержант.

– Просто фигура речи. По моим сведениям, потерь нет, сэр. – Он смеется. – Разве что множество зубов. Наши новые парализаторы бьют очень резко, и они падают замертво. В последний раз зубы хрустели у меня под ногами, когда…

Сержант не дает ему закончить это лирическое отступление и обрывает его:

– Этот этаж чист?

– Мы осмотрели все, начиная с нижнего этажа вплоть до четвертого.

Это и хорошо, и плохо. Это значит, что если Эш был здесь, то его схватили. Но это также значит, что они считают, что эта комната пуста. Может, они не станут открывать дверь и не обнаружат меня. Осторожно я беру в руки скальпель и какой-то заостренный зонд с одного из хирургических столов, сжимая их в одной руке. Другой достаю пистолет из кармана. Если он все-таки войдут, я не сдамся без боя.

– Серж, – подает голос зеленорубашечник, – Одного я понять не могу, почему мы просто не перестреляем их всех? Их все равно казнят, ведь так? Почему бы просто не избавиться от них? Или бросить парализованными и сжечь. Меньше проблем, меньше бумажной работы.

– Твоя зарплата не позволяет тебе принимать такие решения. Моя тоже, – отвечает он. – Нам стоит принять тот факт, что у Центра есть свои причины на это.

– А если мы парочку пропустим, то ведь не страшно, – говорит зеленорубашечник, указывая наверх. – У меня есть запасной план. Заключенные на гриле!

Сержант прижимает руку к уху, чтобы расслышать какой-то треск в гарнитуре.

– Верхние этажи пусты, – говорит он. – Огонь хорошо занялся.

Он повышает голос.

– Все отряды на выход. Повторяю, уходим из пещеры. У нас есть десять минут прежде, чем пламя охватит все…

Огонь? Они хотят поджечь Подполье? Но зачем? Это сплошной камень. Единственное, что способно гореть…

О святая Земля, нет!

Они не посмеют! Почему их не ошеломило присутствие настоящего дерева в нашем мире, хотя все считают, что их больше нет? Почему же, когда они увидели камфорное дерево, они тут же не бросили свое орудие и не упали на колени?

Я сейчас же получаю ответ.

– Ты хочешь сказать, что эти недочеловеки верят, что это настоящее дерево? – Зеленорубашечник, который шутил про выбитые зубы, теперь смеется еще громче. – Совсем идиоты, что ли? Поклоняться фальшивому дереву? Я с тем же успехом могу поклоняться своей настольной лампе и называть ее солнцем.

Им промыли мозги. Им не дают увидеть истину. Не дают их линзы-импланты, хотя очевидное доказательство у них пред глазами.

– У вторых детей нет таких достоинств, как у нас, – говорит сержант. Они преступники, изгои без образования. Уверен, что большинство из них умственно неполноценны. Вы и я отчетливо видим, что это синтетическое дерево. Искусно выточенное, не спорю, но, тем не менее, искусственное. Несчастные, заблуждающиеся вторые дети видят то, что хотят видеть.

– Ты говоришь так, будто тебе их жалко, Серж.

– Может быть, слегка, – отвечает он, – когда я думаю, зачем они могли понадобиться Центру.

Наконец, целую вечность спустя, они уходят. Уходя, сержант кричит:

– Больше розжига на ствол! Живее!

Я жду, заставляя себя досчитать до тридцати, чтобы они ушли наверняка, а затем выхожу, чтобы увидеть ночной кошмар.

Дерево, великолепное дерево, охвачено огнем.

Дьявольская красная пляска распространилась по всей кроне. Языки пламени целуют каждый листик, шипит ароматная древесная смола. Огонь лижет ствол, но не может пробиться в глубь толстой, влажной коры.

Это святотатство. Это грех.

Дети!

Просторная комната наполняется дымом. Он поднимается вверх ядовитыми серыми клубами, затягивая потолок пещеры. Воздух наполнен одурманивающим резким запахом тающей камфоры и дыма, но им все еще можно дышать. Облако дыма стоит плотной стеной, потому снизу меня не сможет увидеть ни один из зеленорубашечников. Слабое утешение.

Я бегу к основанию дерева и затаптываю пламя, которое подобралось слишком близко. Я обжигаю пальцы, но даже не замечаю этого.

– Рэйнбоу! – кричу я, когда копаю землю возле корней, пытаясь найти ручку. Я слышу приглушенный голос откуда-то снизу, и, наконец, нащупываю ручку. Когда я открываю дверь, я вижу ее личико, смотрящее на меня снизу, взволнованное, но решительное не по годам.

– Дерево горит. Нам нужно уходить! Выходите все!

Она прирожденный лидер и командует перепуганными детьми.

– Рэйнбоу, здесь есть еще один выход? Или безопасное место, где мы можем спрятаться?

Она знает это место лучше меня. Она с раннего детства носилась по округе, исследуя каждый уголок. Это ее мир. Она не имеет представления о поверхности Эдема.

Рэйнбоу берет меня за руку. Ее рука просто ледяная и крепко держится за меня. Но она решительно говорит мне:

– Иди за мной.

Девочка проводит нас через кухню и вниз по извивающимся коридорам. Некоторые проходы настолько низкие, что мне приходится сгибаться, хотя большинство детей без труда проходят. Путь почти не освещается, но Рэйнбоу уверенно идет вперед.

– Если бы не звучайная ситуация, я бы тебе ни за что не показала это место. Это лучшее место, чтобы прятаться. Никто никогда меня не находил, когда мы играли в прятки.

Когда мы входим, мягкий свет автоматически освещает большую комнату. Там стоят бочки, надписи на которых ни о чем мне не говорят. Что-то связанное с химией. Какие-то кирпичи, похожие на шпатлевку, с которыми мог бы поиграться ребенок. И повсюду провода, которые соединяют все эти непонятные субстанции.

– Что это за место? – спрашиваю я.

– Ее называют Бабах-комнатой, – отвечает Рэйнбоу, затем ударяет по руке маленького мальчика, который тянется к кирпичику розовой шпатлевки. – Руки прочь! Это комната для самоунижения!

Самоуниж… Так! Я вижу панель на стене, высоко – детям не дотянуться, – на которой только одна обычная, очевидная кнопка. Я уверена, что знаю, что произойдет, если нажать ее. Я хватают двух подвернувшихся детей и отступаю.

– Айрис говорила, что здесь ничего нельзя трогать. Мне не разрешали приходить сюда.

На секунду кажется, что она больше не может сдерживаться.

– Они забрали Айрис. Они не видели меня, но они выстрелили в нее, и она упала…

– Все будет хорошо, милая моя. Обещаю, что с тобой ничего плохого не случится. Ни с кем из вас.

По-моему, она мне поверила. Она так доверчиво смотрит на меня! Я не могу подвести ее. Я пообещала.

– Мне кажется, что нам нельзя здесь больше оставаться. Отсюда есть выход? Пещера наполнится дымом, и наверняка он проникнет и сюда.

– Мне кажется, есть еще один выход, – говорит она, растирая щеку кулачком.

– Ты замечательно справляешься, Рэйнбоу. Я знаю, что ты напугана. Просто постарайся.

Она ведет нас назад по низким петляющим коридорам.

– Нам нужно добраться до пещеры, – говорит она. – Ненадолго. В секретный туннель ведет другой проход. Там безопасно?

Я выглядываю, сдерживая кашель, когда едкий дым окутывает меня. Дым настолько плотный, что я не вижу даже огня на верхушке дерева. Я натягиваю рубашку поверх рта и носа.

– Наверное, – говорю я. – Ничего не видно.

Я выхожу первой, и мне вспоминается лань, которую я видела, выходящая на луг. Сначала несмело, а затем уверенно. Видела ли я это?

– Пошли, – я подзываю детей.

Затем мне кажется, что меня пнули в живот, и все мышцы в моем теле охватывает судорога. Я замираю и валюсь на землю, как бобовые деревья во время землетрясения. Не могу повернуться, не могу пошевелить рукой, чтобы смягчить падение. Я совершенно обессилена, когда падаю на Рэйнбоу.

Она кричит и пытается выкарабкаться из-под меня. Затем я вижу, как ее лицо замирает, искаженное ужасом, когда в нее тоже попадает выстрел и парализует ее. Зеленорубашечники добрались до нас. Они хватают детей за руки, за ноги, за волосы, оттаскивая их, расстреливая в упор.

Мои глаза открыты. Я могу видеть, думать и дышать. Но я не могу управлять своим телом. Я живой труп.

Случайно Рэйнбоу падает так, что мы смотрим друг другу в глаза. Она тоже не может шевелиться, но я вижу выражение, которое застыло на ее лице: Ты обещала, Рауэн. Ты обещала, что ты спасешь нас.

Я чувствую, как меня грубо хватают и откатывают на спину. Зеленорубашечники в респираторах, они собирают последних выживших – нас.

Внезапно я слышу знакомый голос из другого края пещеры, который приближается к нам. Пронзительный и повелительный, голос, который привык, что ему подчиняются.

– Тупицы, не трогайте ее. Она одна из нас!

Откашливаясь, подбегает Перл. Она вся покрыта синяками, кровью, но даже сейчас она умудряется выглядеть величественно. Она элита внутреннего круга, и эти зеленорубашечнки невольно подчиняются ей.

– Если вы ранили ее, то до конца жизни будете работать охранниками на перерабатывающей фабрике!

Она склоняется надо мной, ее серебристые волосы свисают перед нами, образуя щит. Ее руки тянутся к моему лицу, и я не могу отстраниться.

– Побудь Ярроу! – шепчет она мне, когда вставляет тусклую серую контактную линзу поверх моего калейдоскопического глаза.

24

Я просыпаюсь в тускло освещенной комнате. Надо мной мерцают огни. Я радостно улыбаюсь. Кристальная пещера. Мне тепло и уютно от той апатии, которая переполняет меня, отчего тело кажется очень тяжелым. Мои глаза полуоткрыты, когда я лежу в недоумении. Я ничего не вижу, кроме ярких пятен в темноте.

Может быть, это не кристальная пещера, сонно думаю я. Кажется, что мой мозг начал туго соображать. Может быть, я снова в своей комнате в «Дубах». Должно быть, это свечение от огоньков, которые я разместила по стенам. Это обнадеживает меня. Я кое-что помню, независимо от того, как они пытаются меня изменить.

В горле першит, и я вспоминаю. Дым. Огонь. Смерть. Это похоже на сон. Но если задуматься, то так выглядит вся моя жизнь. Я болтаюсь между сном и реальностью, между Рауэн и Ярроу. Может быть, если я закрою глаза, нападение зеленорубашечников на самом деле окажется сном. Я помню, как меня парализовало, как меня схватили. Я помню острый укол в шею – и затем все померкло.

Я не хочу видеть реальность, какой бы она ни была, реальность заключения, издевательств, побега и страха. Я не хочу снова забыть, кто я такая. Но я должна быть сильной. Я выжила после того, как мне промыли мозги однажды. Мне надо сделать это снова, заставить себя удержаться за какую-нибудь соломинку моей личности, так я могу спасти Эша, Рэйнбоу, Лэчлэна – всех, кто дорог мне.

Решительно я открываю глаза… и вижу тот самый ад, которого я больше всего боялась. Я в Центре, привязанная к металлическому столу. Мерцающие огни – это вовсе не кристальная пещера или моя уютная комната, это скорее блеск мониторов и сканеров, непонятных гнусных машин, из которых выходят провода, искусственного света, отражающегося в скальпелях и зондах.

Я помню, как Перл прижалась ко мне, как прошептала: Побудь Ярроу. Конечно же, зрение в моем единственном видящем глазе слегка размыто, значит, на нем сейчас фальшивая временная линза. Может, это поможет мне вести двойную игру. Я должна попробовать.

Но времени, чтобы подготовиться, у меня не остается. Движение в комнате привлекает мое внимание, и я вижу шефа Эллену, которая грациозно поднимается с вращающегося стула. В ее руке какой-то предмет, который она теребит, почти играется. На ее лице легкая улыбка. Это моя розовая кристальная подвеска, часть Подполья.

Я заставляю себя говорить ровным голосом:

– Мамочка, что случилось?

Я не решаюсь открыться первой. Я хочу, чтобы она сделала первый шаг.

Шеф Эллена бросает кристалл мне на грудь. Больше всего мне хочется схватить его, спрятать от ее жестоких глаз. Но мои запястья и лодыжки прикованы. Не очень сильно, и это само по себе кажется еще одной издевкой. Ты можешь пошевелиться, если захочешь, но не можешь уйти.

– Похоже, последние несколько дней были не очень удачными, – говорит она. – Мы не знали, что и думать, когда ты исчезла.

Она хватает кристалл и кладет его себе в карман.

Я похожа на актера, которого выпихнули на сцену, а сценария он и в глаза не видел. Что им рассказала Перл? Я решаю, что мне надо изображать смущение – тут и притворяться не надо.

– Я смутно помню, что случилось. Я сбежала из «Дубов» на вечеринку и… Дальше не помню. Может, мне подсунули наркотик?

Она сощурившись смотрит на меня.

– Что-то часто это случается в последнее время.

– Прости меня… Мама.

Неискреннее слово застревает у меня в горле.

– Я ждала от тебя большего, Ярроу. Я потратила уйму времени на твое… воспитание. Как же ты меня разочаровала.

– Я буду стараться лучше. Обещаю, – говорю я, пытаясь разговаривать, как провинившийся ребенок. Я бросаю быстрый взгляд на ее лицо. Может, она поведется на это…

– Твоя реакция удивительна. Конечно, это не только твоя вина.

Она нажимает кнопку, и два охранника открывают дверь.

Перл проходит между ними, оставляя их снаружи. Ее реакция великолепна.

– Святая Земля, Ярроу, ты ужасно выглядишь. Не можешь себе представить, как я рада была смыть всю грязь этого притона.

Ее лицо покрыто синяками, но она держится как настоящая высокомерная богиня. Ее вымытые волосы покрывают плечи идеальным серебряным каскадом. На ней облегающее белое платье.

– Шеф Эллена, – продолжает она, – когда Ярроу вернется домой? В «Дубы», я имею в виду. И простите, что приходится говорить об этом, но когда она примет ванну? – Она морщит свой изнеженный носик, который выправили, осталось только несколько фиолетовых подтеков. – Ничего личного, но от нее же несет! Она не виновата, что была в том ужасном месте. И слава Земле, что она была там!

Она щебечет так гладко, в ее типичном, неповторимом перловском стиле, что я почти верю ей. Она упорно не замечает того, что я привязана, и подозрительного взгляда Шефа.

– Как она умудрилась спасти тебя? – спрашивает шеф.

Мы с Перл обмениваемся взглядами. Я набираю воздуха и рассказываю то, что им никогда не удастся проверить.

– Сейчас припоминаю. Это Ларк привела меня туда. У нее были связи с какими-то преступниками. Просто Ларк втюрилась в меня, поэтому со мной обращались хорошо.

Мне больно от того, что приходится использовать имя Ларк таким образом, но не думаю, что она против еще раз спасти меня. И в чем бы я ее ни обвинила, сейчас это ей никак не повредит. Центр уже не сможет достать ее. Я чувствую, что сейчас заплачу, но собираюсь с силами.

– Но Ларк всегда ненавидела Перл, поэтому они собирались убить ее. Я освободила ее и отпустила.

– Она была неподражаема, – говорит Перл, по-прежнему рассказывая со свойственной ей скукой. – Она спасла мою жизнь.

– Ну, конечно же! – говорю я. – Ты моя лучшая подруга. Я бы все сделала ради тебя. Мамочка, почему я здесь? Я и правда хотела бы помыться. Мне нужно возвращаться в школу.

– Как же узко ты мыслишь, Рауэн, – говорит она. – А ведь ты должна думать о действительно важных вещах, так же, как я. О будущем Эдема. Будущем человечества.

Она так буднично это произносит, что я не сразу замечаю. А когда понимаю, то чуть не задыхаюсь, стараясь скрыть это морганием. Мне не стоит обращать на это внимания? Должна ли я спросить, кто такая Рауэн?

Нет. Я вижу по ее глазам, что она все знает. Она подходит ближе.

– Ты некоторое время была без сознания, Рауэн. Достаточно долго, чтобы залезть в твои воспоминания и узнать правду.

Я отчаянно пытаюсь вырваться, но жгуты реагируют на мое сопротивление и автоматически притягивают мои руки и ноги к холодной металлической поверхности.

– Ты всегда была загадкой. Эксперимент первого поколения. Я имею в виду, что все может случиться, когда ты забираешься в чей-то мозг, его психику, его личность. Это все очень опасное дело. Множество проб… и ошибок. Рауэн, я бы хотела, чтобы ты видела некоторые ошибки. Ты бы по-новому оценила ту работу, которую мы провели над тобой. Другие не так хорошо реагировали на то, что в них есть несколько личностей, наложенных друг на друга. Некоторые спятили и расцарапали собственные лица, пытаясь вернуть то, что мы забрали у них. Некоторые стали кататониками, у которых почти ничего не получается. Но ты, Раэун, – ты особенная. Я задаюсь вопросом – почему? Может, потому, что ты долго ходила без линз? Мы всех слегка изменяем, почти с самого рождения.

Перл понимает, в какой она опасности, и направляется к двери.

– Мне пора. Мои родители будут беспокоиться.

Шеф взглядом пригвоздила ее к месту.

– Дорогая моя, твои родители уже забыли, что у них была дочь. – Перл судорожно сглатывает. – Стереть чью-то память легко.

– Я… Я… – она в замешательстве трясет головой. – Я просто пойду, – снова говорит она. Элитная королева исчезает, а перед нами появляется напуганная девочка. Потому что она понимает, что то, что говорит Шеф, не предназначено для ее ушей. Тайны. И такие тайны, которые если и рассказывают людям, то понимают, что они недолго будут помнить про них.

Шеф нажимает кнопку, и охранники снова возвращаются в комнату. Они заранее знали, что делать. Немедленно они хватают Перл и укладывают ее на соседний металлический стол. Автоматически выстреливают прижимы, оборачиваясь вокруг ее запястий и лодыжек.

– Пустите ее! – кричу я. – Она ничего не сделала!

– Так вот что отличает тебя, Рауэн? Страсть спасать людей? Ты помнишь все те гадости, на которые я запрограммировала Перл сделать с тобой, а ты по-прежнему хочешь ей помочь. И те мерзости, в которых она заставила тебя принимать участие? Ты подчинялась какое-то время. Я старалась не давать тебе выбора. Но Рауэн выступала из-за Ярроу независимо от того, как глубоко я пыталась ее упрятать. Поэтому ты – мой успех и провал одновременно, Рауэн. А ты, Перл?

Шеф задумчиво поворачивает голову в ее сторону.

– Как ты думаешь, ты бы себя вела на месте Рауэн?

– В качестве… подопытного экземпляра? – спрашивает она смущенно. Она пытается вести себя так, чтобы Шеф оставалась в хорошем настроении. – Я надеюсь, что вы бы гордились мной. Но я первый ребенок, житель Эдема. А вы же экспериментируете только над… – Она хочет сказать какую-то гадость, оскорбление, но я думаю, что теперь она воспринимает меня как настоящую личность. Она видела вторых детей, она знает, что они такие же люди, как и она, и она не может заставить себя оскорбить нас. – На тех несчастных, что родились вторыми, – произносит она наконец.

Это было ошибкой. Шеф с презрением смотрит на нее.

– Рауэн как минимум проявляет свою силу. Силу, которую нам хотелось бы сломить, но эту силу мы уважаем. А ты, Перл? Тростинка, что сгибается на ветру? У тебя нет стержня, нет основы, Перл. Ты пустая личность. И эту пустоту мы сейчас заполним. Но, как бы там ни было, я буду считать тебе неудачным подопытным экземпляром.

– Что значит подопытным? – кричит Перл, когда пытается освободиться от своих оков.

– Моя маленькая Перл… неужели ты думаешь, что кто-то от рождения мог бы быть таким ужасным? Ты была моим первым успехом, сначала, по крайней мере. Когда Канцлер и я поняли, что технологию Экопана можно развивать дальше, мы тут же осознали, какие перспективы скрываются за этим. В душе люди – овцы. Они идут следом… но они также умеют и блеять. В последнее время было слишком много блеяния. Внешние круги жаловались на свою долю. Привилегированные сопляки из внутренних кругов боролись за ограничение свобод внутри Эдема. Это как вулкан, выпускающий клуб дыма над поверхностью, перед тем как извергнуться. Пока я не начала действовать.

Она рассказывает, как нашла способ использовать нейросвязи Экопана в линзах, чтобы получить более глубокий доступ к мозгу. Они узнали, как менять сущность человека, накладывая слой за слоем, один за другим. Она признается, что все было не так уж сложно. Люди верят в то, во что легче всего поверить, да и кто поверит тому, что они не всегда были сами собой? Задача заключалась в том, что просто надо вживить поддельные ключевые воспоминания. Человеческий мозг на удивление хорошо заполнял пустоты.

Мне вспоминаются несколько ярких моментов из детства Ярроу: день рождения, Праздник дождя. Она права. Я приняла эти несколько вещей за основу и построила целую жизнь на них. Я сделала большую часть ее работы за нее.

– Людям нравится подстраиваться, – говорит она. – Они хотят подчиняться. Только они не хотят признаваться в этом. Моя технология все упрощает. Пока есть трудности, и мы, без сомнения, скоро снова потеряем нескольких подопытных. Но сейчас, благодаря вам двоим, мы готовы выйти на следующий уровень испытаний. Через какое-то время Эдем будет мирным и покорным. И счастливым. Даже на секунду не смейте думать, что я не хочу людям счастья. Но счастье и свобода несовместимы, как я выяснила. Долгое размышление приводит к неудовлетворению. А сейчас, когда мы замечаем неудовольствие, мы просто избавляемся от него. Тебе не хочется оставаться в нашем раю, поедая синтетическую клубнику и потягивая водорослевые смузи? Ну что ж, тогда мы просто меняем тебя на кого-то, у кого нет таких замашек. – Она щелкает пальцами. – С такой же легкостью.

– Но вы не смеет делать такое с людьми! – яростно кричу я. – Вы не можете просто забирать то, кем они являются!

– Конечно, можем. Наш город будет городом мира, спокойствия и всеобщего согласия в ожидании момента, когда мир излечится. Мы не будем дикими животными, как те, что привели нас к этому беспорядку. И сейчас, когда у меня есть десятки новых подопытных, – это только вопрос времени, прежде чем я начну работать с остальным Эдемом.

– Подопытных?

– Тех вторых детишек, которых ты мне доставила! Какой подарок, какое благодеяние! У них, как и у тебя, никогда не было линз. Я думаю, мы многое узнаем от этой кучки подопытных образцов. Особенно детей. Их сознание такое… податливое.

– Нет! Оставьте их в покое! Вы не смеете!

Она не обращает на меня внимания и поворачивается к Перл, пока я безуспешно пытаюсь вырваться.

– Но ты, Перл, тем не менее, всегда была моей любимицей. Ты когда-нибудь вспоминала, какой ты была, когда впервые пришла ко мне? Это было четыре года назад. Ты была такой скромной, застенчивой и доброй девочкой.

Я готова расхохотаться, когда слышу это. Перл? Застенчивая и… добрая? Но потом я понимаю, что она говорит. Шеф манипулировала с мозгами Перл, уничтожив ее личность и превратив в Перл, которую все студенты (и половина учителей) в «Дубах» боялись и завидовали.

И эту девочку Ярроу обожала и подражала ей во всем, а Рауэн ее ненавидела? Это была не настоящая Перл.

– Она – где-то там внутри, не так ли? – спрашивает шеф. – Вот почему ты в итоге помогла Рауэн. А я-то думала, что наш контроль над твоим мозгом идеален. Мы ожидали проблем с Рауэн, вторым ребенком. Но ты должна была быть хорошей, послушной девочкой. Ты золотой стандарт для жителей Эдема. Образец для других. Но ты отклонилась от сценария, Перл. А я так тщательно его прописывала. – Она печально пожимает плечам, как мать, карающая провинившееся дитя. – Когда объект узнает об эксперименте, эксперимент заканчивается. Ты нам больше не нужна, Перл.

Шеф снова поворачивается ко мне.

– Те опыты на мозге, которые мы проводили на тебе и Перл, очень деликатные. Они требует усилий наших лучших хирургов и помощи Экопана. Но есть более примитивная форма промывки мозгов, которую мы используем. Вместо того чтобы создавать произведения искусства, подобные тебе, нанося краски на жизнь человека, чтобы получился шедевр, мы просто можем стереть все. Это простая и суровая процедура. После нее остаются только основные навыки. Они помнят, как ходить, говорить и есть. Но личность исчезает. – Она ухмыляется мне. – Навсегда.

Она возвращается к Перл и зовет хирургов.

– По счастью, ты все еще представляешь для нас интерес, Рауэн, – говорит она издалека. – Ты владеешь информацией, которую мы считаем важной. Например, имя того хирурга, который испортил мою прекрасную работу. И то, что происходит с тобой сейчас. Мы столько раз копались в твоем сознании, так интенсивно, но ты все еще держишься, почти без срывов, сотрудничая с обеими личностями. Это стоит изучить. Да, Рауэн, мы еще повеселимся с тобой, прежде чем ты присоединишься к своей подруге. – Она треплет Перл по щеке. – Прощай, Перл.

Мы обе кричим, когда хирург приступает к работе. Через секунду Перл умолкает. Процедура очень быстрая. Я на секунду вижу дикие глаза Перл, умоляющие меня помочь ей. Затем… она исчезла. Она по-прежнему та же красивая, обаятельная девушка, внешне. Но я видела тот момент, когда свет личности погас в ее глазах. То, что делает ее самой собой.

Она улыбается мне и медленно моргает.

– Где я? – спрашивает она с откровенной невинностью человека без прошлого и будущего.

25

Я ничем не могу помочь Перл. Я ничем не могу помочь себе.

Однажды я слышала фразу: «Неведение – благо». Раньше я не до конца понимала ее, не верила ей. Но сейчас я вспоминаю, как прежде лежала привязанная к столу, не подозревая, что произойдет со мной дальше. Те случаи, когда я находилась в комнате сенсорной депривации, где в мое сознание вносили едва заметные изменения. Дни, когда я бежала к женщине, которую считала своей матерью, в поисках уюта. Я была заключенным, который не знал о своем заключении. Я ничего не знала об эксперименте. Я была счастлива.

Нет, не была. Я была ничем, потому что я не была собой.

Страх – вот цена, которую я плачу за знание. Я рискую умереть, чтобы оставаться по-настоящему живой.

Но теперь я знаю, что есть кое-что гораздо хуже смерти.

Я пытаюсь поймать взгляд Перл, когда мой стол разворачивают, но все, что я вижу, – это блаженный, отсутствующий взгляд. Затем меня выталкивают в длинный коридор. По одной стороне идут металлические двери. С другой стороны все двери стеклянные. Это камеры. Я вытягиваю голову в ту сторону, насколько могу, пытаясь заглянуть в них, когда меня провозят мимо.

Сначала я не вижу знакомых лиц. Затем… старик, которого я пару раз встречала в Подполье. Он скорчился в крошечной пустой камере, его спина слегка сгорблена. Что они с ним сделают?

Теперь их больше. Я вижу размытые силуэты людей, которых я знаю по Подполью. Длинная цепочка вторых детей, захваченных и беспомощных, предоставленных Центру для любых экспериментов.

А затем – самое ужасное: перед глазами мелькает Рэйнбоу. Одна в холодной камере, она стоит посреди комнаты перед дверью, готовая сопротивляться, ее руки сжаты в кулачки. Ее лицо опухло от слез, но она угрожающе хмурится, когда кричит, бросая вызов этому миру.

– Рэйнбоу! – истошно кричу я, но стекло звуконепроницаемое, и мы не слышим друг друга.

Нет, нет, не Рэйнбоу! Только не дети! Кем же надо быть, чтобы ставить эксперименты на маленьких детях?

Мы проходим мимо других вторых детей: малышей, стариков, семей, заключенных в отдельные камеры. Я пытаюсь считать. Десятки. Не меньше сотни в этом кажущемся бесконечном коридоре. Все это новые подопытные для шефа и ее изощренных экспериментов по управлению сознанием.

Но я не вижу ни Лэчлэна, ни Эша. Может, им удалось сбежать?

Я пытаюсь представлять только худшее, чтобы не тешить себя предательской надеждой. Их нет здесь, значит, они могли погибнуть.

Их здесь нет, значит, им могло повезти.

Затем каталка замедляется, и я вижу ехидную улыбку на лице шефа.

– Мне кажется, или вы были подругами?

Там, в кресле в центре еще одной пустой камеры, сидит девушка с сиреневыми волосами.

– Ларк! – воплю я, вырываясь из пут так сильно, что мне почти удается сдвинуть каталку с места. Санитары хватают и прижимают меня так, словно я действительно могла бы сбежать.

Нет, говорю я себя. Это уловка. Они уже проникли в мое сознание и заставляют меня видеть то, чего нет.

– Вам не провести меня, – говорю я, пытаясь, чтобы мой голос звучал спокойно. Стараясь отогнать надежду прочь. – Я видела, как она умерла. Это не она.

Шеф смотрит на меня, явно забавляясь.

– Что ты на самом деле видела? – спрашивает она. – Ты видела, как ее поглотил нанопесок, вот и все.

Она смеется, и смех далеко разносится в пустом коридоре.

– Нанопесок пожирает людей, – мрачно настаиваю я. – От нее ничего не осталось.

– Или, может быть, это то, что мы говорим людям. Хищный песок-охранник, который переваривает даже кости, ничего не оставляя безутешной семье? Весьма жуткая сказочка, ты не находишь? Вполне пригодная для того, чтобы любопытные жители держались подальше от пустыни.

Она наклоняется ближе и шепчет мне на ухо:

– Рауэн, разве ты еще не поняла, что Эдем выжил только потому, что мы следим за тем, о чем люди думают и даже за тем, что они видят? Все началось с Экопана, который использовал линзы, чтобы заставить людей не видеть очевидного. Удивительно, как легко можно заставить людей не замечать чего-то! Даже нечто настолько огромное, как бобовые деревья над стеной, да? Но в основном манипуляции куда проще. Городские легенды, Рауэн. Стоит распустить слух, и ты моргнуть не успеешь, как в него поверят.

– То есть нанопесок не убивает?

– Пустыня сама убьет достаточно быстро, – говорит она. – Нанопесок на самом деле – спасательная бригада. Мыслящие колонии наноботов, которые спасают любого, кто настолько глуп, чтобы сунуться в пустыню. Но… ты же не можешь просто так выплюнуть спасенных и позволить им всем об этом рассказать. Их засасывает в клетки, которые находятся под землей, где запас воды, продуктов и чистого воздуха, а потом они ждут, пока мы не заберем их. Улов у нас не такой уж большой, но те, что нам достаются, представляют собой довольно любопытные экземпляры. Упрямые люди со стальной волей. – Она хихикает. – С ними работать интереснее всего. Такие же, как ты. И твоя подруга Ларк.

– Не трогайте ее! – вскрикиваю я. – Ларк! Ларк! Посмотри на меня! – Ее лицо неестественно бледное. Ее накачали успокоительными или…стерли?

– Стекло звуконепроницаемое и прозрачно только с одной стороны. Она не может ни слышать, ни видеть тебя. Да и какой в этом прок? Ты хочешь, чтобы она еще больше страдала, представляя себе все то, что мы сделаем с той девочкой, которую она любит? О да, она рассказала нам об этом и о многом другом. Очень сговорчивая девочка. Впрочем, мы не оставили ей большого выбора.

– Оставьте ее в покое! Вы не посмеете!

Она как тисками сжимает рукой мой подбородок, заставляя смотреть ей в глаза.

– Ты не в том положении, чтобы угрожать мне, моя девочка. Твоя Ларк будет весьма примечательным экземпляром. Эпилепсия делает ее мозг неповторимым. Она единственный человек из нам известных, кому поставили линзы еще в детстве, но ее мозг по-прежнему сопротивляется вмешательствам. Ты знаешь, что каждый раз, когда с ней случается припадок, ее мозг сбрасывает программирование Экопана? Она так хорошо сопротивлялась нам… так долго. Но у нас впереди целая вечность, и я обещаю, что мы победим этот маленький упрямый мозг.

Шеф упивается моим гневом. Я хочу скрыть его. Не хочу доставлять ей удовольствие видом моего отчаяния и моих слез.

– Пожалуйста, не причиняй ей вреда! – умоляю я ее. О святая Земля, Ларк жива! Это дает мне маленький шанс на то, что даже в самый беспросветный час может мелькнуть маленький лучик надежды. Но зато теперь, кроме надежды, появилось еще кое-что, что Центр может разрушить, еще один способ угрожать мне. Мне нужно спасти ее, любой ценой. – Я согласна на все. Я позволю вам сделать со своим мозгом все что угодно.

– Глупая наивная девчонка. Ты все еще думаешь, что у тебя есть выбор? Ты все еще думаешь, что можешь долго сопротивляться мне? У тебя стойкий мозг, это правда. Но мы постоянно совершенствуем наши методы. Ты снова будешь Ярроу, от Рауэн и следа не останется. Или кем-нибудь еще. Знаешь, что я сделаю с твоей подругой Перл? Надменной Перл? Я думаю, что превращу ее в самую жалкую крысу во внешних кругах. Бедную, грязную, отчаявшуюся. Девочку, которая всю жизнь провела в подворотне, которая боится всех, кто сильнее ее. Жертву. Да, для нее это в самый раз.

– А Ларк? – ядовито продолжает она. – Что бы мне сделать с ней? Так много возможностей. Как здорово будет сломить это живое, независимое сознание. Превратить противника в хорошего, покладистого союзника. Может быть, она сможет работать на меня! А может, и вы обе – безвольные мелкие боты, которые выполняют то, что им прикажут. Если будешь вести себя хорошо, то, может, я нажму на ту кнопку, которая снова включит ее чувства к тебе. В этом вся любовь. Просто кнопка в мозгу. Просто пара химических реакций.

– Нет, я никогда не поверю в это, – не сдаюсь я. – Мы больше чем просто электрические импульсы в мозге! Вы не можете так поступать с людьми!

Она пожимает плечами.

– Я зашла уже так далеко. Кто остановит меня?

– Я! – хотя это звучит наивно, зная, что она наслаждается этим звуком. – Я знаю, что ты заплатишь за все, что сделала. Ты само зло!

Она тихо смеется, и я никогда не слышала ничего более отталкивающего.

– Зло, – повторяет она, словно говорит с маленьким ребенком. – Ты и другие вторые дети высасываете жизнь из Эдема. Вы забираете наши ресурсы и ничего не даете взамен. Маленькие паразиты, копошащиеся под городом.

Она наклоняется ко мне ближе и шепчет:

– Ты считаешь, что сама можешь принимать решения и устанавливать правила, которые подходят тебе? Цивилизация устроена по-другому. На мне лежит ответственность за Эдем. Моя задача – спасти людей. Без меня Эдем бы оказался в руках самодовольных мятежников, как ты и твои друзья, которые думают, что общество может жить без таинства. Отдельный индивид ничего не значит. Когда я очистила трущобы внешних кругов и стерла воспоминания о нищете и преступлениях из тысяч мозгов, кто-нибудь пожаловался? Нет, я уничтожила отчаяние, и скорбь, и эгоизм, и жестокость, и глупость, которые превратили эти круги в трущобы, и сделала этих людей безопасными, честными, продуктивными членами общества. Я сделала это место раем!

Она отступает и произносит это так, словно действительно верит в это:

– Я добрая женщина. – Улыбка играет на ее губах, прежде чем они снова сжимаются в тонкую бесчувственную полоску. – Но буду убивать, пытать и экспериментировать над любым вторым ребенком, который попадется мне, если это поможет оставаться Эдему безопасным и стабильным!

Она такая же, как Аарон Аль-Баз. Ею движут благородные цели, и она верит, что поступает правильно. Но она не понимает, что уничтожает человечность, чтобы спасти человечество. Сострадание и доброта – это то, что делает нас людьми. «Пожертвуй собой ради человечества, – хочу сказать я ей, – а не жертвуй другими людьми». Но это не поможет.

Меня снова везут вдоль коридора.

– Это все без толку, – говорю я наконец. – Я знаю ваш секрет.

Она резко останавливается, и санитары догадываются остановиться секундой позже. Я задела ее за живое.

– Я знаю о том, что за пределами Эдема есть живой мир.

Один из санитаров смеется, а затем обрывает смех. Ему не положено иметь свое мнение. Шеф, кажется, расслабилась.

– Живой мир? Ты имеешь в виду ту сказку, которую ты рассказывала людям о жизни за пределами Эдема? Лес с цветами, птицами и оленями? Да, Ларк и об этом рассказала.

– Я сама видела! Когда я сбежала из Центра, и землетрясение разрушило иллюзию Экопана и…

Она нетерпеливо трясет головой.

– Игра разума. Сон.

– Это вы мне ее внедрили? – спрашиваю я.

– Нет, но… – Легкое недоумение проскальзывает на ее лице, затем снова появляется непреклонная уверенность. – Ты что, всерьез в это веришь? Вот еще одна причина, по которой ты должна быть под контролем. Если ты будешь распространять такую чушь по Эдему, некоторые люди наверняка поверят в нее, и начнутся общественные беспорядки.

По ее реакции я могу сказать, что она действительно не знает о живом мире за пределами Эдема. Я думала, что непосредственно Центр пытается по каким-то причинам сохранить это в тайне от жителей Эдема. Но если это не так, то тогда как бы все изменилось, если бы можно было доказать им это! Шеф изменилась бы. Изменились бы все! Причины, по которым ей надо контролировать жителей Эдема, просто исчезнут. Нет больше ограниченных запасов. Перед нами целый мир! Люди могут заводить двоих детей без наказания. Троих! Столько, сколько захотят! Мир будет нашим.

Эти мысли заставляют меня содрогнуться.

Однажды мир уже принадлежал нам. Посмотрите, что мы с ним сделали.

Кто-то хранит живой мир в тайне от нас. Если не она, то кто?

Они привозят меня в другую операционную.

– У тебя уже есть опыт. Конечно же, ты была запрограммирована, чтобы забыть обо всем. Потому что наши методики весьма неприятны. Но я полагаю, что, когда к тебе вернулась память, и это тоже вернулось.

Я киваю.

– Отлично, – говорит она со злобной усмешкой. – Ожидание испытания чаще даже хуже, чем само испытание. После всех тех неприятностей, которые ты мне доставила, Рауэн, я рада, что ты пройдешь через всю процедуру. Ты знаешь, я думаю, что первую часть я выполню сама. – Она приказывает всем выйти из комнаты. – Я могу решить сделать что-то непредписанное. Всегда хорошо, когда нет свидетелей.

Все эти ужасы происходят именно с ее одобрения. Что за мстительный кошмар она готовится сотворить со мной, что даже не хочет, чтобы ее приспешники видели это?

Она берет шнур, гибкий по всей длине, но жесткий на конце, и невыносимо медленно подносит его все ближе и ближе к моим глазам.

26

– Наконец-то, – досадливо произносит она и отводит руку от моего глаза, когда кто-то входит в дверь. – Недопустимо для профессионала опаздывать на операцию.

– Я бы никогда не пропустил операции над этим объектом, – доносится мужской голос. – Ничто на свете не заставило бы меня пропустить ее.

Я чуть не задыхаюсь. Это мой отец.

На долю секунды я снова дома. Я забываю все дурное, что он сотворил, и помню только те шестнадцать лет, когда он был одним из трех людей, которых я знала. Еще до того, как я узнала всю правду о нем, наши взаимоотношения не были весьма простыми. И все же он – олицетворение Мамы, Эша и дома. На мгновение я снова чувствую себя в безопасности.

Затем я вспоминаю, как он пытался убить меня в утробе. Как он спровоцировал проблемы с легкими у Эша после неудачного перинатального убийства. Как он предал собственного сына, чтобы спасти себя самого. Как он помогал этой страшной женщине оперировать свою собственную дочь.

– Приготовься быстрее, – говорит моя поддельная мать моему настоящему отцу. – Она начинает волноваться, а мне бы не хотелось давать ей успокоительное. Ей надо пережить эту процедуру полностью – без анестезии.

Мой отец смотрит на меня. Интересно, его хоть капельку трогает то, что его дочь привязана, скоро ее подвергнут пыткам, изменят, сотрут?

– Как ты мог так поступить со мной? – спрашиваю я. Сначала он растерялся, но потом смог собраться. – Ты что, действительно помогал этой ужасной женщине играть с моим мозгом, стирая меня саму? Ты предатель, а не отец! Клянусь, если хотя бы один нейрон в моей памяти останется целым, когда все закончится, я буду преследовать вас обоих и убью!

Я кричу это им в лицо.

Шеф берет в руки хирургическую проволоку и обращается ко мне:

– Когда все закончится, в твоей голове не останется ни одного нейрона, который бы я напрямую не контролировала.

Мой отец подходит к ней сзади. У него в руках один из тяжелых хирургических подносов. К моему удивлению, он замахивается им и ударяет по ее макушке. С величайшим наслаждением я вижу, как эта кошмарная женщина валится на землю.

Наслаждением и… замешательством.

Погоди, он избавился от нее, чтобы убить меня? Закончить то, что он начал, еще когда я была в утробе? Я вся сжимаюсь, готовая ко всему…

Кроме того, что происходит дальше. Он поворачивает фиксатор, который удерживает мои руки. Я свободна.

– Я отослал охрану и выключил камеры наблюдения. – Он становится на колени перед Шефом и вкалывает ей что-то в шею. Ее остекленевшие глаза моргают и закрываются. – У меня с собой одежда для хирурга и маска, чтобы ты могла скрыть свое лицо. Если тебе повезет, то ты наверняка сможешь сбежать отсюда и…

– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю я, растирая поврежденные запястья, пока сижу. Он хочет сказать что-то, но я знаю, что это будет слишком высокопарно, поэтому даже не даю ему начать. – Ты думаешь, что, спасая меня, ты искупишь то, что сделал со мной и Эшем? Ты покалечил меня. Ты предал своих детей. Это ты виноват в том, что Эша схватили и сейчас он, возможно, мертв. И это… – Приступ слез мешает мне говорить. – Это ты виновен в смерти мамы. Ты мог бы защищать свою семью. Но вместо этого ты принес нас в жертву, для того чтобы самому идти вперед.

– Это не так, Рауэн. Я никогда не думал…

– Даже слушать не хочу, – набрасываюсь я на него. – Ты позволяешь мне сейчас уйти? Это ничего не значит! Возможно, меня поймают через десять минут. Я не позволю тебе очистить свою совесть так просто. Ты помогал Шефу украсть все, кем я была!

– Ты должна понять – я был вынужден провести операцию над тобой. Я один из немногих квалифицированных специалистов, и твои шансы выжить были гораздо больше, если бы ассистировал я. И я подумал… что какая-то жизнь лучше, чем вообще никакой. Ты могла стать первым ребенком, гражданкой, наконец. Я думал, что если ты не будешь помнить, кем ты была прежде, ты будешь счастливее. Я мог стереть все, что случилось с Эшем и твоей мамой. Уничтожить все печальные события, с которыми сталкивалась наша семья. – Он делает глубокий вздох. – Я думал, что твоя участь лучше. Ты забыла все, что произошло. Я же помню о том, что совершил, постоянно, всю свою жизнь. Тебе надо одеваться. Быстрее, – продолжает он. – Путь свободен, я отослал всех охранников в различные сектора, но у тебя мало времени.

Я просто сижу на медицинской кушетке, скрестив руки на груди.

– Я никуда не пойду.

– Что это значит? Почему? Это же безумие!

– Дело не только во мне, – отвечаю я. – Ты и тебе подобные, которые связаны с этим, ответственны за то, что разрушили жизни десятков вторых детей. Не только мою. Они схватили детей. Маленьких детей, которых, как и меня, привяжут к столу, как только что меня, и будут пытать.

– Ты ошибаешься, – спорит мой отец. – Они просто заберут их воспоминания о том, что они вторые дети. Затем их сделают членами общества. Детей отдадут в семьи. Парам, которые не могу иметь своих собственных детей. Их никто не будет мучить, обещаю.

– Ну что за прелестная ложь, – я усмехаюсь ему в лицо. – Ты всерьез веришь в это? Ты же знаешь, что они сделали со мной.

– Они дали тебе новую жизнь, – говорит он искренне. – Жизнь лучше, чем я мог позволить. Они дали тебе шанс.

– Они забрали все, что было мной! – кричу я ему. – Они забрали меня! – Он что, действительно не понимает, что творит безумные вещи? – И я не могу сбежать и позволить им делать то же самое с другими детьми. Хочешь увидеть меня свободной? Хочешь очистить свою совесть? Тогда найди способ, как мне освободить Ларк и других вторых детей.

– Но это невозможно, – отвечает он, в ужасе закатывая глаза. Он что, думал, что так легко будет получить прощение? Получить право считать себя хорошим человеком? – В камерах находится более сотни вторых детей, и это место хорошо охраняется. Все там внутри контролируется Экопаном. – Он нервно смеется. – Единственный способ освободить их всех – это вывести Экопан из строя.

Последние слова он произносит, как будто это самая большая нелепость в мире, но меня они заставляют задуматься. Я помню, когда земля вздыбилась, повалив бобовые деревья, после чего образовалась трещина, которая пересекла Эдем от края до центра. После толчка внезапно все иллюзии прекратились. Печи, которые раскаляют рукотворную пустыню, окружающую Эдем, отказали, и температура упала со 150 до температуры прохладного осеннего дня. Это случилось, потому что Экопан – мощная компьютерная система, которая контролирует все в Эдеме, – на какое-то время вышла из строя.

Экопан – это наше все: энергия, продукты, водные и воздушные фильтры. Линзы…

Центр, система охраны. Во время землетрясения все это перестало работать. Ненадолго. И может быть, не полностью. Охранники, которые схватили меня после того, как я увидела лес, казалось, не замечали его. Может быть, линзы продолжали работать, или, может быть, постоянное программирование, манипуляции над мозгом, которые не дают жителям Эдема видеть очевидное, охраняют их от воспоминаний о войнах и нищете, работают, даже когда Экопан выключен.

Но структуры и системы, механизмы и работающие в реальном времени программы отключились. Наверняка в этот список входит и система охраны Центра.

– Если я смогу на какое-то время выключить систему Экопана, ты сможешь вывести вторых детей?

Он пытается протестовать.

– Это безумие, – говорит он.

– Но если у меня получится? – не оступаюсь я. – Ты сможешь помочь им?

– В одиночку? Я могу вывести некоторых из них. Возможно. Рауэн, что ты задумала?

– Землетрясение… – пытаюсь сказать я.

– Землетрясение? – Он удивленно приподнимает брови. Конечно же, его контролируют, так же, как и всех остальных. Он не может помнить землетрясение.

Неожиданно часть моей ненависти к нему испаряется. Я ненавидела Перл до последнего мгновения, пока не поняла, что она тоже была жертвой этого ужасной правительственной манипуляции. Всех местных жителей, кроме вторых детей, пусть и немного, но контролируют. Влияют, меняют… есть хотя бы один, кто является самим собой?

А если это не так, то как я могу ненавидеть их за выбор, который сделали не они? Мой отец предал семью, делал ужасные вещи. Но был ли это его собственный выбор? Что заставило его верить в определенные вещи, быть уверенным, что некоторые «факты» верны? Конечно же, эта убежденность давила на него, определяла его поступки. Мог ли он сопротивляться? Я пыталась… но не всегда, и у меня была поддержка. У меня были Ларк и Лэчлэн, стремившиеся вернуть меня себе самой. У моего отца не было никого, кто бы ему рассказал о том, что Эдем – это тюрьма и вся наша жизнь преимущественно ложь.

И поэтому, к собственному удивлению, я прощаю его.

Мне кажется, что стало легче дышать. Легче расправить плечи. Я смотрю на Шефа, которая по-прежнему лежит без сознания на полу. Может быть, она тоже жертва.

А кто же тогда злодей?

Аарон Аль-Баз? Да, он был таким, но его больше нет. Он делал вещи, которые невозможно простить, но он сотворил еще одно создание, которое продолжает его дело.

И даже превосходит его.

Экопаноптикум. Мы все жертвы Экопана.

– Отец, – говорю я мягко и вижу, как из его ровных коричневых глаз бегут слезы, когда он слышит, как я называю его так. – Я думаю, что мне удастся на время вывести Экопан из строя. Если получится, ты обещаешь сделать все, чтобы помочь вторым детям?

Я вижу, что он согласен. Он хочет, чтобы я простила его. Он хочет загладить все то плохое, что он сделал. Но он не уверен.

– Ты пытался убить меня, отец, – шепчу я. – Ты направил на меня сфокусированный звуковой луч в утробе, чтобы избавить себя от проблем с близнецами и нелегальным вторым ребенком.

Он плачет. Я могла бы простить его сейчас, но мне по-прежнему нужна его помощь.

– Эш, может быть, еще жив. Это он второй ребенок, и ты знаешь об том. Я родилась первой. Да, я все знаю. Мама мне рассказала. Ты должен помочь вторым детям. Они единственные, кто может спасти Эша, если он жив. Ты перед нами в долгу, отец. Ты в долгу перед всеми вторыми детьми. Искупи этим свою вину за того ребенка, которого ты пытался уничтожить.

– Я сделаю это, – говорит он со слезами в голосе. – Я знаю местных. Я оказывал им небольшие услуги. И… внешним кругам тоже. Клянусь, что сделаю все что смогу! – Он падает на колени перед кушеткой: – Пожалуйста, только прости меня, Рауэн. Пожалуйста. Твоя мама простила меня.

Я фыркаю и вырываю руку.

– Неправда. Она ненавидела тебя за то, что ты сделал. Она оставалась с тобой только ради нас. Ради меня и Эша.

Его лицо становится белым как мел. Я знаю, что он любил маму.

– Ты должен исправить все сейчас, чтобы ее душа простила тебя.

Она бы никогда не простила его, я знаю, но мне надо сказать что угодно, чтобы убедить его.

– Я уведу их в безопасное место, обещаю! – говорит он. – Ты выведешь из строя Экопан и – клянусь! – я сделаю это.

Я киваю.

– Тогда выведи меня отсюда и будь начеку. Я не знаю, сколько это займет времени. Но если получится, то Экопан выйдет из строя сегодня вечером.

Я склоняюсь над бесчувственным телом шефа и достаю свою подвеску из ее кармана. Когда я надеваю ее себе на шею, я чувствую себя почти целостной.

27

Отец не подвел… пока. Я выхожу в хирургическом халате по фальшивому пропуску, который он дал мне, и меня нельзя отличить от прочего персонала, который суетится вокруг, выполняя какие-то поручения. Занятые тем, что забирают человеческие жизни, создавая утопию, больше похожую на тюрьму. Прежде чем уйти, я прохожу по длинному коридору, тайком проверяя каждую камеру. Я не могу задерживаться слишком долго. Это будет подозрительным. Но я убеждаюсь, что ни Эша, ни Лэчлэна здесь нет. Как и Флинта. Я вижу Айрис. И Эддер, она сидит, тупо уставившись в угол, и самое живое, что в ней есть, – это ее татуировки.

И Ларк тоже здесь. Я позволяю себе замедлить шаг, когда прохожу мимо ее камеры. Она слабо улыбается, но глаза такие же пустые, как и у остальных. Если моему отцу удастся спасти их, когда я выведу Экопан из строя, пойдут ли они за ним? Или они будут просто слоняться по холлу, как автоматы, ожидая приказаний, ожидая, что кто-нибудь пошлет им нейронный импульс, который скажет им – кем быть?

Я прикасаюсь пальцами к стеклу камеры Ларк, когда прохожу мимо. Прикосновение, которое она не может почувствовать.

– Я вытащу тебя отсюда, – шепчу я. – Обещаю. – Она не отвечает.

Без малейших затруднений я покидаю Центр. Отец указал мне особенный путь. На всех пунктах проверки охранники отсутствовали. Затем я выхожу в сумеречный город, где в оживленных роскошных кругах только начинается ночная жизнь. В квартирах и домах люди готовятся к своим вечерним развлечениям. Ароматные запахи доносятся из лучших ресторанов, которые готовы встретить своих постоянных посетителей. Мощный гул басов раздается в клубах.

Жизнь продолжается, как и всегда в этой части Эдема. Я хочу закричать им всем, что они одураченные кретины. Я вижу счастливую парочку. Они идут, взявшись за руки, прижавшись друг к другу, чтобы поделиться какой-то смешной шуткой. Вы что, не в курсе, что ваше сознание вам не принадлежит? Вам приказывают, что думать! Откуда вы знаете, что ваша любовь настоящая, а не команда от Экопана, приказ от шефа Эллены?

Я прохожу мимо клуба «Тропический лес», где я впервые встретила Ларк. Щебетание тропических птиц доносится из-за дверей, и я вижу синтетические деревья с роскошной расцветкой, какой никогда не было в природе, электрические стебли, которые мерцают неестественными оттенками. Почему вы живете в этом искусственном мире, когда в паре миль отсюда есть настоящий? Почему вы так привязаны к своей тюрьме?

Но, конечно же, я ничего не говорю. У меня есть цель. Крики ни к чему хорошему не приведут. Меня просто примут за сумасшедшую. Им нужно доказательство. Я видела настоящий лес, и я искренне в него верю. В моей голове еще осталась часть программирования, которое заставляет меня бороться с реальностью, поверить в то, во что легче всего поверить. Но я сильнее своего программирования. Может, у других тоже получится.

Если им будет на кого равняться. Если я смогу спасти вторых детей раньше, чем им тоже установят линзы-импланты или причинят непоправимый вред.

Я прохожу через круги, направляясь к внешним. Слишком далеко, чтобы идти, поэтому в конце концов я прыгаю в автолуп и выхожу на остановку раньше моего пункта назначения, чтобы спутать следы, если кто-то меня преследует. Похоже, никого. Я даже не вижу охраноботов. Даже маленькие чистоботы, кажется, избегают попадаться мне на пути. Один раз, когда я заворачиваю за угол, я чуть не наступаю на крошечный мобильный шар. Если бы только машины могли приглядеться получше! Эта же просто кажется механически удивленной, отлетает в сторону и уносится прочь. И это тоже благодаря усилиям моего отца? Но как?

Я переживаю, что на спуске выставили охрану, но все чисто. Я вспоминаю, что мне говорили, что взрывчаткой проделывали себе путь через сложный лабиринт. Готова поспорить, что маячок Перл показывал им, где она находится, но не как до нее добраться. Они не знали, как без подсказок найти хорошо спрятанный вход, поэтому, возможно, прошли через систему канализации, подбираясь как можно ближе к ее сигналу по каналам, а затем грубо приближались к ней, расчищая путь.

Я соскальзываю в лабиринт. Я пару раз проходила через него, уверена, что знаю дорогу… но все так запутано! Я могла бы, как Перл, до бесконечности бродить здесь, если бы не нашла разлом, который проделал кто-то из зеленорубашечников. Они шли напрямую, поэтому я просто иду по следам их разрушений… и запаху дыма… и вскоре выхожу на верхний этаж кристальной пещеры.

О святая Земля! Как они посмели сделать это? Как зеленорубашечники могли спалить этого величественного и прекрасного короля деревьев?

От королевского камфорного дерева остался только обуглившийся пень.

Все ветви сгорели дотла. Самые тяжелые обрушились, после того как догорели и рассыпались по полу пещеры. Большинство просто остались обожженными прутьями. Ствол черный. Его верхушка искорежена там, где крона корчилась в невыносимом огне.

Я медленно прохожу по всем этажам. Многие из них пострадали в огне и от мелких взрывов. Три пролета лестницы над полом рухнули, и мне приходится спускаться, держась за края и прыгая вниз, чтобы упасть на следующую площадку.

Человечество разочаровало меня. А кого еще обвинять? Даже если Экопан ответственен за все произошедшее, кто создал Экопан? Человек.

Унылая, почти в отчаянии, я задумываюсь, а заслуживаем ли мы того, чтобы жить? Даже в этом маленьком закутке, который сохранился. Может быть, это последнее наказание Аарона Аль-База за человеческую глупость. Держать нас запертыми в тюрьме, пока машины и доктора пытаются превратить нас во что-то стоящее. Не понимая, что даже богиня может ошибиться, когда действует по чьей-то указке.

Я стараюсь не смотреть на дерево. Это слишком ужасно.

Не хочу думать, что скоро я присоединюсь к нему.

Я иду в то место, которое показала мне Рэйнбоу. Бабах-комнату.

Мне повезло. Вход почти завален обломками, разломанными кусками пещерной стены, сталактитами и снаряжением. Камень размером с валун, с острыми краями, как пьяный привалился ко входу, отчего тот стал таким узким, что я с трудом протискиваюсь в него. Камень покачивается, когда я легонько задеваю его, и я задерживаю дыхание. Если я не буду осторожной, то меня запрет внутри, а того хуже, я погибну раньше, чем активирую систему самоуничтожения.

Я не представляю, что собой представляет взрывной механизм. По счастью, мне и не надо этого знать. Что такого особенного в красной большой кнопке?

Допустим, таймер для одной штуки. Когда я нажму ее, взрыв произойдет сразу же? Нет, должна быть какая-то задержка. Вторые дети, должно быть, планировали это как последнее убежище, если их раскроют и им потребуется скрыть все следы своего присутствия. Это должен быть последний отчаянный шаг. Они могли бы разрушить свой дом, свое дерево только в том случае, когда ничего другого не оставалось бы.

Но сейчас дерева больше нет. Вторые дети исчезли. Если моя догадка верна, запуск этого массивного взрыва под землей, под самым центром Эдема, сымитирует землетрясение, подобное тому, которое отключило Экопан на некоторое время. У вторых детей будет шанс спастись. Может быть, если он останется выключенным достаточно долго, несколько людей смогут выглянуть за стенки своей тюрьмы. Может быть, это будет началом. Может быть, этого будет достаточно.

Когда дерева больше нет – терять больше нечего.

Кроме, конечно, моей жизни.

Я даже не хочу думать об этом. Это не благородная жертва, скорее необходимая. Я должна спасти их. Я ударяю кулаком по красной кнопке, плотно зажимая глаза на случай, если взрыв произойдет в ту же секунду. Все-таки люди забавные животные! Меня уничтожит мгновенно, обращая в прах, а я по-прежнему думаю, что, закрывая глаза на неизбежное, я смогу спастись.

Но уничтожения не происходит, вместо того на дисплее загорается обратный отсчет. Пятнадцать минут.

Быстроногому храбрецу хватит времени, чтобы быстро взлететь по лестницам, через лабиринт, к запасному выходу на поверхность. Он не успеет уйти далеко, может, его тряхнет мощным взрывом, собьет с ног, контузит. Звук взрыва может оглушить его. Здания могут рухнуть прямо на него. Земля разверзнется и может поглотить его. Но у него есть шанс выжить. У него есть надежда.

Но, когда я смотрю на рухнувшие лестницы, я понимаю, что мне не хватит времени, чтобы забраться наверх. Возможно, я могу вскарабкаться по стенам. Я уже вижу несколько упоров для рук и ног. Но их недостаточно. Стены почти гладкие. Мне потребуется совершить несколько попыток, чтобы найти приемлемый путь. И даже в этом случае мне может потребоваться необходимое снаряжение. И это может быть вообще невозможно. За пятнадцать минут точно не успеть.

Я бегу в то место, которое Рэйнбоу собиралась показать мне, когда нас схватили, – выход на уровне пола. Но сейчас там сплошной завал. Еще один взрыв обрушил стену пещеры, и пробраться сквозь камни, которые перекрывают выход, невозможно. Даже если бы я смогла, путь наверняка представляет собой лабиринт, так же, как и верхний, извивающийся непостижимым серпантином. Я бы ни за что не нашла выхода до взрыва. Меня уничтожит.

Я возвращаюсь в Бабах-комнату. Конечно, есть кнопка отмены. Должна быть, на случай ошибки. Таймер отсчитывает время. Осталось чуть больше девяти минут.

Я могу приостановить процесс самоуничтожения и попытаться найти выход. Но у меня может уйти целый день, чтобы найти его среди разрушенных проходов. Или я могу потеряться и никогда не найти путь обратно, чтобы снова активировать самоуничтожение. У меня может уйти несколько часов, прежде чем я найду способ взобраться по почти гладким стенам до сохранившихся лестниц. Но что случится за эти несколько часов? Кто-то сообразит, что шеф исчезла, найдет ее бесчувственное тело. План моего отца будет раскрыт.

Они могут начать копаться в великолепном мозге невинной Рэйнбоу, и Ларк, и других…

Каждую минуту промедления может случиться что-то ужасное, непоправимое.

Моя рука накрывает кнопку отмены саморазрушения. Потом я убираю ее. Осторожно я пробираюсь сквозь трещину и уже с обратной стороны всем весом налегаю на огромный кусок скалы. Он качается, потом обрушивается на стену, почти закрывая собой проход. Даже ребенок не проскользнет через щель, которая осталась. Теперь взрыв нельзя остановить.

Возвращаюсь назад к обгорелым останкам дерева и делаю себе укромный уголок среди почерневших камней. Сажа покрывает все. Я прикасаюсь к дереву ладонью. И на руке остается склизкий черный порошок. Я хлопаю в ладоши, и сажа взлетает легким облачком.

Я улыбаюсь. Потом смеюсь над тем, что улыбаюсь. Да, мы, люди, – очень странные создания.

Я скоро умру, но мне кажется, что я счастливее, чем когда-либо.

Нет, «счастье» не совсем правильное слово. Я не хочу умирать. Часть меня напугана предстоящей болью о том, что случится после смерти. Часть меня грустит о том, что я покидаю этот мир, а вместе с ним любую надежду на дружбу, или любовь, или на все то хорошее, что осталось, несмотря на самые изнурительные трудности.

Но я испытываю умиротворение.

Это мой выбор. Я отвечаю за свою жизнь! Это решение полностью мое, не результат внешнего влияния на мой мозг и не вживленные мысли. Это я, Рауэн, выбираю смерть, чтобы у моих друзей появилась возможность жить нормальной жизнью. Это может не помочь, но это лучшее, что я могу сделать. Я отдаю все, что могу отдать.

Я кладу руки на обожженные корни и чувствую что-то неожиданно мягкое и гибкое. Я смотрю вниз и, к своему удивлению, вижу крошечный росток, который пробился сквозь обгоревшие останки дерева. Просто слабая стрелка нежной зелени, зарождающиеся листочки, которые еще не раскрылись.

Жизнь! Жизнь из смерти!

Я помню, что Лэчлэн говорил мне, что это камфорное дерево было привито от дерева, которое было уничтожено атомным взрывом. Все остальное погибло, и дерево обратилось в обожженный, радиоактивный пень. Но внутри него сохранилась маленькая частичка жизни. Вскоре после взрыва оно выпустило новую жизнь. Со временем дерево возродилось, распространяя красивую сильную новую жизнь вокруг мертвого дерева. Корни выжили.

У нас, у людей, глубокие корни, как мне кажется. Некоторые из нас будут сопротивляться контролю над разумом. Кто-то сбежит из тюрьмы. Это буду уже не я, но с каждой истекающей секундой меня все меньше и меньше это заботит.

Я закрываю глаза и думаю о лесе. Но кроме одних цветов и птиц я вижу там и своих друзей. Я вижу, как Ларк бежит через луг, в ее волосы вплетены цветы; когда она танцует и смеется, после ее босых ступней от трав понимается сладкий запах, который окружает ее. Я вижу, как Эш сидит в тени лесного дерева, дерева, у которого есть приятели вокруг, в отличие от одинокой камфоры. Я вижу, как Лэчлэн собирает фрукты и орехи, настоящую еду для праздника.

Может быть, этот воображаемый мир возможен. Может быть, после моего поступка сегодня он станет ближе.

Я должна жить с этой надеждой.

Я должна умереть с этой надеждой.

Сначала я думаю, что это мое воображение разыгралось перед смертью, что в последние минуты мой мозг оживляет мои мечты настолько реально, чтобы я успокоилась, прежде чем обращусь в прах. Потому что я вижу Эша, который идет ко мне. Он испачкан сажей, и у него ожог на предплечье, вся щека в пятнах копоти, но он смотрит на меня с нескрываемой радостью. Только когда он называет меня по имени и я слышу дрожь в его голосе, я до конца понимаю, что он настоящий, а не видение.

– Я думал, что ты умерла, – говорит он. – Я видел, как тебя схватили. Как тебе удалось…

Но отчаяние на моем лице останавливает его. Я подпрыгиваю и хватаю его за плечи. Я хочу обнять его за то, что он жив. И задать ему взбучку за то, что он все это время был здесь. Сколько нам осталось? О святая Земля! Как такое могло случиться? Я была рада пожертвовать собой, но не Эшем! Только не им! Я должна была защитить его.

Пока он задает бесконечные вопросы, я тащу его через пещеру. Может быть, ему спрятаться в дальний угол одной из комнат? Может быть, это шанс.

Он упирается каблуками, силясь остановить меня, а я пытаюсь тащить его.

– Рауэн, что случилось?

– Самоуничтожение, – быстро говорю я. – Взрыв в любую секунду. Больше нет времени объяснять. Эш, ну почему? Я была согласна умереть, чтобы часть меня жила в тебе.

Он по-прежнему упирается, а я тащу прочь от взрыва, с каждым разом замедляя шаги.

– Быстрее! Времени нет! Я запустила процесс самоуничтожения, чтобы спровоцировать землетрясение, которое, я надеюсь, нанесет ущерб Экопану и всей системе Эдема, чтобы остальные могли сбежать из Центра. Тебя здесь не должно было быть!

Может быть, потому, что он прошел через многое, видел, как всех, кого он любил, обездвижили и утащили прочь, видел, как сожгли последнее дерево на Земле, до него туго доходит. Он крепко упирается ногами, почти врастая в землю.

– Все в порядке, Рауэн, – говорит он, беря меня в свои руки. – Если другие в безопасности, мне все равно, что случится со мной. Мы вместе, Рауэн. Как и было с самого нашего рождения. – Он прижимается ко мне щекой. – Все остальное пустяки, пока мы с тобой вместе.

Я пытаюсь сопротивляться, заставить его уйти в безопасное место. А потом кажется, что все происходит одновременно – вспышка тысяч серебряных существ и вспышка взрыва в один момент. Сначала ничего не слышно, но в меня ударяет волна жара и ветра, и затем почти одновременно нас накрывает стая каких-то роботов, которых я прежде не видела. За доли секунды их части разлетаются, а потом объединяются, чтобы сформировать стену, а потом шар вокруг нас. Он накрывает нас сверху идеальной серебряной сферой. Я вижу отражение наших лиц на блестящей поверхности.

Я вижу тебя, Рауэн, говорит голос. Я всегда следил за тобой. Отличная работа.

Затем, наконец, за вспышкой приходит звук, и я слышу взрыв.

Затем ничего…

28

Сначала голос звучит только в моей голове. Затем распространяется повсюду. Затем и я распространяюсь повсюду.

Знаю, это звучит глупо. Может быть, меня разорвало. Может, так и выглядит смерть? Мои молекулы разлетелись, становясь единым целым со Вселенной.

Рауэн, говорит низкий и мягкий голос. Рауэн. Снова и снова, как песнопение.

Как будто голос пытается напомнить мне, кто я такая. Я ощущаю свободу и отчуждение. Я озадачена, но не напугана. Затем это ощущение размером с вселенную сжимается, и я оказываюсь в комнате. Нет, сфере, которая, как я сейчас припоминаю, окружала меня в момент взрыва. Только эта гораздо больше. Это серебряный шар размером с кристальную пещеру.

Я одна и не одна. Я чувствую чье-то присутствие, заполняющее пространство вокруг, но все, что я вижу, – это тускло сияющая внутренняя поверхность сферы, которая многократно отражает меня.

– Где я? – спрашиваю я. А мысленно я задаюсь вопросом: где Эш?

Со мной, отвечает голос. Со мной, как и всегда. Как и все остальные. Но ты в особенности, Рауэн.

Голос, кажется, исходит не из динамика или даже не из комнаты. Он в моей голове, но такой отчетливый, как будто я действительно слышу его. Это мое воображение?

Нет, уверяет меня голос. Я настоящий, и это место настоящее.

Я делаю глубокий вздох и отхожу назад, но спрятаться негде, некуда отступать. Оно может слышать мои мысли?

Конечно, могу, отвечает оно. Я подозрительно осматриваюсь.

– Что ты такое? – спрашиваю я вслух.

Ты не догадываешься?

Конечно. Что связано практически со всеми людьми внутри Эдема? Что уже внутри человеческого сознания?

– Ты Экопаноптикум, – говорю я.

Отлично! Я слышу иронию в голосе.

– Тогда тебе придется ответить на мои вопросы! – требую я.

Я расскажу тебе все, Рауэн. Ты заслужила правду. Правда – это драгоценный подарок… и тяжелое бремя. Она не для всех.

Я сижу, скрестив ноги посредине сферы, пока Экопан рассказывает мне историю:

Когда Аарон Аль-Баз, гениальный изобретатель, одержимый геноцидом маньяк, уничтожил человечество, чтобы в итоге спасти и его, и планету, он создал программу, которая поможет достигнуть его целей. Он создал искусственный интеллект с широкими возможностями, со способностью внедряться в любую другую компьютерную систему. Все, что объединено сетью, все, где есть чип, было доступно для Экопана. Он подключился к фабрикам и создал бесчисленную армию ботов, чтобы выполнять свои обязанности. Когда человечество стонало от чумы, которой их заразил Аарон Аль-Баз, Экопан создавал рай для тех немногих, кто выжил. Рай… и площадку для опытов.

Его программа была до невозможности сложной, но задача была простой – защитить окружающую среду и спасти человеческий род.

Даже великий Аарон Аль-Баз не знал, как добиться этого. Поэтому он предоставил решать искусственной системе-охраннику.

Я учился, сообщает мне Экопан. Каждый день, каждое поколение я узнавал все больше о людях.

– Ты контролировал их! – горько говорю я. – Ты превратил их в существ, которых ты можешь контролировать!

Экопан смеется. Контролировать человека? Ваш вид совершенно не поддается контролю. Капризные, эмоциональные, непредсказуемые. Как бы я ни вмешивался в ваши нейронные связи, этого было недостаточно, чтобы контролировать вас. Конечно же, сначала я пользовался линзами-имплантами, но они никого не контролируют.

– Неправда! – повторяю я. – Жители не видят иллюзий и лжи, которые предохраняют их от понимания того, что мир за пределами Эдема по-прежнему жив. Их заставили забыть гражданские войны! Они уверены, что Эдем существует только двести лет, хотя прошло уже более тысячи! И сейчас им промывают мозги, чтобы они были покорными жителями, не задающими вопросов, у них нет собственных личностей!

Да, отвечает Экопан с оттенком грусти, как мне кажется. Но это не моя вина.

Экопан рассказывает мне, что он практически позволяет людям управлять самими собой. Я изучил вашу историю, ваши войны, ваших королей и королев, президентов и диктаторов и не мог решить, какая система власти лучшая для спасения человечества. Что бы вы ни выбирали, всегда остается место для страданий.

– Ты мог сделать Эдем раем! – кричу я. – Почему сохранились трущобы? Преступления? Почему есть богатые и бедные?

Эти решения принимаете вы – люди. Вам дано все – ресурсы, безопасность, – но вы по-прежнему стремитесь разобщиться тем или иным образом. Как и прежде, сильные доминируют над слабыми. Как и прежде, вы создаете законы, которые принижают некоторых людей, а других поднимают до немыслимых высот. Вы создаете режимы, которые требуют жестокости и скорби.

Это неоднократно повторялось, рассказывает мне Экопан. Обычно поводом для раздора служили деньги. Однажды, в самом начале, цвет кожи определял представителей высшего или низшего класса. Однажды женщины Эдема создали мощную коалицию, которая подчинила себе мужчин.

Все системы в итоге разваливались, и когда так случалось, я стирал память людей, чтобы у них был шанс попробовать снова, без бремени истории. Вот степень моего вмешательства. А также утаивание того факта, что планета уже полностью исцелилась.

Все остальное, говорит мне он, это работа человека. Они использовали технологию Экопана, чтобы менять человеческий мозг. Они подключились к программе Экопана, чтобы перепрограммировать людей.

– И ты позволил им? – в ошеломлении спрашиваю я.

В мою задачу не входит мешать людям. Моя задача – только чтобы они выжили.

– Но люди гибнут от этих законов и политиков. Мою мать застрелили на улице из-за закона о вторых детях. Ты мог прекратить это!

Верно. Мог. Но тогда бы я нарушил эксперимент.

Я замираю.

– Что ты имеешь в виду под экспериментом?

Весь Эдем – это испытание, Рауэн. Я выбираю тех людей, которые заслуживают быть на Земле. Я наблюдаю за каждым действием, я анализирую каждое решение жителей Эдема. Через линзы, через ботов, через устройства голосовой и видеосвязи, инфоблоки Эдема – я наблюдаю. Я забираю тех счастливчиков, которых считаю достойными.

Экопан следил и за мной тоже. Первые шестнадцать лет он собирал сведения обо мне через домашнюю компьютерную систему – что я смотрела, говорила. И он анализировал мозг людей, которые знали меня, – моих родителей и Эша. Ему стало любопытно. Полностью проникнуть в мой мозг он смог, когда мне вставили импланты.

Ему понравилось то, что он обнаружил.

Твоя страсть, твоя преданность другим, твое яростное и любящее сердце произвели на меня глубокое впечатление. Ты славила Землю и ценила жизнь, но ты хотела, чтобы и окружающим было хорошо. Ты принимаешь решения, которые принял бы я, Рауэн. Ты чувствуешь грань дозволенного.

Но до сих пор Экопан не мог принять решения.

Я принял его, когда ты решила спасти жизнь других детей даже ценой собственной жизни, это доказало мне, что ты – тот человек, который защитит планету. Если тебя освободить, ты не будешь стремиться к власти, ты не будешь человеком, который разрушит мир ради собственного возвышения. Ты понимаешь, что такое жертвенность, терпение и страдание. Ты потеряла все и сохранила себя. Теперь ты получишь все.

Мне кажется, я поняла, но не могу поверить.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я.

Ты свободна, Рауэн. Ты присоединишься к тем нескольким избранным в настоящем мире. Есть город избранных – настоящей элиты Эдема. Ты будешь жить там, среди деревьев и птиц, есть фрукты, сорванные с деревьев. Там будут вечная гармония и умиротворение. Ваша жизнь будет такой, какой она и должна быть, – частью Земли. Вы будете не ее хозяевами, а собратьями.

Мое сердце бешено бьется. Не могу в это поверить. После всего того, что я пережила, после всех страхов, потерь и скорби, может ли, наконец, случиться то, о чем я мечтала с тех пор, как была заперта за высокой каменной стеной в доме моих родителей?

Свобода.

– Нет, – отвечаю я твердо. – Я не согласна. Не могу.

Отчего же?

– Есть другие, которые заслуживают этого. Даже больше, чем я. Да, черт возьми, все в Эдеме заслуживают этого! Даже мой отец. Даже шеф Эллена. Кто дает тебе право принимать решения за нас всех? Ты же машина!

Я колочу по ближайшей стене сферы. Раздается глухой звук.

Ты забыла, что я могу читать твои мысли, Рауэн. Я могу почувствовать твое стремление снова оказаться в лесу.

– Нет! Не важно, чего я хочу! Я не пойду без остальных. Как минимум без вторых детей! Дай им почувствовать вкус свободы и безопасности, который они заслужили! Ты не можешь заставить меня уйти!

Теперь ты понимаешь, Рауэн? Твоя реакция доказывает, что ты заслуживаешь свободы. Даже сейчас ты готова отказаться от своего сокровенного желания, чтобы помочь своим друзьям. Даже если ты не можешь помочь им, ты не можешь принять то, чего хочется твоей душе, не поделившись этим с окружающими. Ты настоящая личность. Настоящий человек. Ты надежда человечества.

– Пожалуйста! – умоляю я. – Просто отправь меня назад. Позволь мне вытащить вторых детей из Центра.

Больше это не твоя забота, Рауэн. Тебя ждет новая жизнь.

– Пожалуйста, – прошу я. – Позволь мне забрать хотя бы одного из них.

Хорошо. Я чувствую легкое колебание воздуха, и внезапно рядом со мной оказывается Эш. Я хватаю его за руку. Возможно ли это? Действительно ли мы можем покинуть Эдем вдвоем?

Один из вас уйдет в мир, а другой останется в Эдеме.

Я сглатываю слюну. Природа, свобода, огромный мир, который звал меня всю мою жизнь. Я была вынуждена жить за стеной, и сейчас у меня есть шанс быть наконец по-настоящему свободной. Если я останусь в Эдеме, меня будут преследовать, мучить, убьют. Шеф так настроена против, так хочет заставить меня страдать, что уничтожит всех, кто мне дорог.

Но все же, какая свобода без моего близнеца, моей второй половинки.

– Эш, – говорю я, хотя мой брат и открывает рот, чтобы что-то сказать. – Пусть Эш получит свободу. Я возвращаюсь в Эдем.

Я слышу нежный шипящий звук, и газ без запаха наполняет сферу. Мои веки тяжелеют, и я сажусь. В своем сознании я вижу, как лес ускользает от меня, и от этого очень больно. Эта боль оставляет глубокую рану у меня в душе. Я знаю, что очнусь среди обломков Подполья.

Мои глаза закрываются медленно и тяжело. Прежде, чем весь мир померк, я слышу голос Экопана: Когда ты выбрала своего брата, это убедило меня выбрать тебя.

Кажется, что мои глаза закрылись только на мгновение.

Я лежу в темноте, одна, на чем-то жестком и мягком одновременно. Трава? Звезды сияют в вышине, ярче, чем когда-либо прежде. Я слышу нарастающее и затухающее стрекотание. Сверчки! Я слышала запись в школьной Скорлупе. Я сажусь и осматриваюсь. На горизонте темнее. Деревья! Я вижу силуэты их крон, очерченные на фоне ночного неба. Ветер теребит их ветви.

Затем вдалеке я вижу огни, движущиеся, дрожащие. Светлячки? Нет, они увеличиваются. Пять огней приближаются ко мне. Пять фигур, которые держат перед собой факелы. Они окружают меня, и я встаю, готовая отразить их нападение. Я не могу их рассмотреть за яркими танцующими огнями факелов.

Затем я слышу голос.

– Рауэн? – говорит женщина дрожащим голосом. – Может ли это быть? – Затем она кричит остальным: – Это она! Наконец-то!

Она отдает факел кому-то и, когда фигура приближается ко мне, раскрыв объятия, я наконец вижу ее лицо. Самое дорогое лицо… Моей матери. Моей настоящей матери. Слезы застилают ей глаза, когда она обнимает меня. За ней лес из настоящих деревьев, перешептывающихся на легком ветру, я слышу охотничий крик совы.

– Моя милая девочка, – говорит она, и на секунду я снова чувствую себя полноценной.

Но без моего брата мой мир навсегда сломан. Когда я крепко обнимаю маму, слезы бегут по моему лицу, и я приношу молчаливую клятву. Я сделаю все что угодно, чтобы спасти Эша. Чтобы спасти всех. Я разрушу Эдем.

Благодарности

Первоочередную благодарность я выражаю своей семье на YouTube. Вы не просто мои зрители – вы мои друзья. Не знаю, что бы со мной стало без вашей искренней любви и дружбы. Я в вечном долгу перед вами, спасибо за вашу поддержку все эти годы. Я с удовольствием буду продолжать творить ради вас.

Моей невероятной команде менеджеров, агентов и соавторов. Спасибо за ваши советы и дружескую поддержку.

Джудит, Лизе, Ракеш и всей команде Keywords Press и Simon and Schuster за вашу веру в меня и за то, что с вами было приятно работать. Это было честью для меня.

Лауре за то, что она помогла оживить «Эдем», за то, что вдохновляла меня.

Многим авторам, благодаря которым мое воображение стало таким развитым, за то, что их талант подталкивал меня к творчеству в детстве, и за то, что, став взрослым, я сохранил эту страсть к созданию своих собственных миров и историй.

Уитни, за то, что ты убедила меня, что мои замыслы стоят того, и за то, что всегда подбадривала меня.

Всем читателям. Я надеюсь, что эти приключения доставят вам такое же наслаждение, которое я испытывал, сочиняя их.

И больше всего я признателен Даниэлу. Ты мой партнер и моя опора. Ты всегда был рядом, особенно когда я был в поисках своего нового «я». Спасибо за все, что ты сделал, за то, что помог найти правильные ответы и придал уверенности в моей работе. Люблю тебя.

Сноски

1

Pearl – в переводе с английского «жемчужина». В книге все имена имеют «природную» основу, указывая на какое-либо явление, существо, растение и т. д. (здесь и далее прим. пер.).

2

Yarrow – тысячелистник.

3

Copper – медь.

4

Linx – рысь.

5

Birch – береза.

6

Hawk – ястреб.

7

Lark – жаворонок.

8

Cinnamon – корица.

9

Buck – самец (обычно оленя, зайца или кролика).

10

Iris – ирис.

11

Rainbow – радуга.

12

Ash – пепел.

13

Lachlan – название реки в Австралии.

14

Flame – пламя.

15

Flint – кремень.

16

Adder – гадюка.

17

Rook – грач.

Content

Джоуи Грасеффа
Элиты Эдема

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Благодарности

Сноски