Клыки. Истории о вампирах

TEETH: VAMPIRE TALES

EDITED BY ELLEN DATLOW & TERRI WINDLING

Copyright © 2011 by Ellen Datlow and Terri Windling. All rights reserved

© ООО «Издательство АСТ», 2018

Эллен Датлоу и Терри Виндлинг. Предисловие

Давайте признаем – вампиры очень популярны. Причем, популярны не только среди тех, кто предпочитает все мрачное и опасное (или, в случае с Эдвардом Калленом из «Сумерек», любит рок и блеск), но и среди многих других людей. Сейчас вампиров можно встретить везде – в кино, в ТВ-шоу, на страницах романов о вампирах в любом книжном магазине, где им выделен специальный раздел.

Появились музыкальные группы в духе вампиров, вампирский стиль, блоги и форумы о вампирах, – даже альтернативная субкультура, представители которой утверждают, что на самом деле пьют человеческую кровь. Журналы пишут о «внезапном» увлечении вампирами, которое захватило подростковую культуру. Тем не менее, это увлечение не ново – оно продолжается, по меньшей мере, на протяжении двух столетий. Еще Лорд Байрон и его приятели, которые в то время сами были подростками, написали первый бестселлер о вампирах. Именно тогда родился жанр английской готической литературы.

Но для начала давайте рассмотрим истоки возникновения вампиров в древних мифах, поскольку именно оттуда пошли давние-давние предки Эдварда Каллена. Несмотря на то, что слово «вампир» уходит корнями в легенды и фольклорные поверья славянских народов, вампироподобные существа появлялись во многих старых писаниях по всему миру. Так, различные кровососущие духи упоминались в легендах Ассирии и Вавилона. Некоторые из этих мерзких созданий изначально были людьми – это были неупокоенные души тех, кто умер насильственной смертью или не был похоронен должным образом, а после стал скитаться по земле, где когда-то жил. Другие представляли собой нечто сверхъестественное, например, Лилиту, легенды о которой были хорошо известны во всей Месопотамии. Лилиту была священной фигурой среди шумерских божеств, но спустя какое-то время она превратилась в грозного демона, который соблазнял и пожирал мужчин. По ночам она превращалась в сову и, испытывая непреодолимую жажду крови младенцев (особенно благородного происхождения), кружила в поисках следующей жертвы.

Вампиры Центральной и Южной Америки тоже были женщинами. Иногда они были предательски соблазнительны, иногда, напротив, напоминали отвратительных птиц. Как правило, это были призраки женщин, которые умерли, так и не родив детей, либо скончались во время родов, а после стали жаждать крови живых детей. Во многих африканских племенах были распространены истории о вампироподобных существах, которых мучает нестерпимая жажда молодой и свежей крови.

В поверьях племени Эве Адзе могла появиться в образе светлячка или безобразного человека с черной, как смоль, кожей. Адзе питалась пальмовым маслом и человеческой кровью, и чем моложе была жертва – тем лучше. Обайифо в рассказах Ашанти представлял собой злой дух, поселяющийся в телах обычных мужчин и женщин, заставляя их жаждать детской крови. По ночам, когда они выходили на охоту, их можно было заметить по свету, исходящему из их анусов и подмышек.

Гуль, один из самых мерзких вампирских демонов из старых арабских сказок, был оборотнем, который обитал в пустыне и охотился на путешественников. Он грабил и убивал свою жертву, пил ее кровь, пировал на гниющем трупе, а затем принимал ее облик, дожидаясь следующей добычи. Индийские кладбища были пристанищем разных вампирских духов, которые охотились за живыми людьми – это были злые души тех, кто не был похоронен должным образом. Неупокоенные выходцы с того света были популярны и в Китае. К ним относились как кровососущие и плотоядные создания, так и просто унылые и раздражающие существа. Примечательно, что самым эффективным средством для отпугивания китайских вампиров считался не чеснок, а рис. Странно, но они очень любили считать рис и если бросить его в духа, тот непременно останавливался и не мог двигаться, пока не сосчитает каждое зернышко.

В России и других славянских странах восточной Европы насчитывалось самое большое количество легенд и историй о вампирах, по сравненю с любой другой точкой мира, однако в остальных странах Европы также были популярны другие кровососущие существа. Например, португальская Брукса была соблазнительной женщиной-птицей (схожей с Лилиту), которая обольщала неосторожных мужчин, пила кровь младенцев и практиковала все виды магии. Цыганский Мулло представлял собой оживленный труп мужчины или женщины, которые умерли насильственной смертью и не были отомщены (или, опять же, не были похоронены должным образом). Согласно некоторым легендам, Мулло иногда удавалось скрываться среди людей и даже жениться, но каждый раз его выдавали те или другие странности в поведении. Стриге и Стрегони были итальянскими колдунами, которые принимали человеческую кровь, чтобы усилить свои темные магические способности. Они выпивали жизненную силу из сельскохозяйственных культур и животных, которых особенно боялись. Отличительной особенностью итальянского фольклора является наличие добрых к людям вампиров, например, Стрегони Бенефици, который занимался белой магией, помогал проводить похоронные обряды и защищал население от вреда, причиненного его более злыми сородичами.

В фольклоре британских островов представлено не только большое количество плотоядных выходцев с того света и упырей, но даже и кровососущая фея. Тем не менее, вампиры как таковые не появлялись на английских побережьях (или в английском языке) до восемнадцатого века. Только в 1721 году в английских газетах разошлась новость о том, что честные граждане восточной Пруссии напуганы зверскими нападениями вампиров. Читатели узнали, что вампиры представляли собой мертвых, которые возвращались на землю, чтобы пить кровь и есть плоть живых. Это явление объяснялось либо серьезными прегрешениями по отношению к церкви (например, практика оккультной магии), либо следствием неправильного обряда упокоения, благодаря чему душа могла возвращаться в мертвое тело. Вскоре нападения вампиров охватили всю Габсбургскую монархию, после чего началась массовая истерия, бушующая на территории восточной Европы в течение двух следующих десятилетий. На людей, в которых подозревали вампиров, вели охоту, раскапывали могилы и обносили трупы кольями, пока Габсбургская императрица Мария Терезия не положила этому конец. Она приняла законы, строго запрещающие эксгумацию могил и осквернение мертвых.

Споры о вампирах в XVIII веке (как позже стал известен этот исторический период) по-прежнему продолжались, вдохновляя многих немецких поэтов. К известным произведениям относятся «Вампир» Генриха Августа Оссенфельдера и «Коринфская невеста» Иоганна Вольфганга фон Гете, английские переводы которых пользовались огромной популярностью. Влияние поэзии в восемнадцатом и девятнадцатом веках было несравнимо больше, чем сейчас – ее читали все (по крайней мере, все образованные люди), а самые популярные поэты имели таких же ярых поклонников, как Стефани Майер или Нил Гейман. Английский поэт лорд Байрон, самый известный среди них, оставил после себя шлейф восторженных читателей, которые были очарованы не только его поэзией, но и мрачной, но привлекательной внешностью. Несмотря на то, что он был не первым английским поэтом, написавшем стихи о вампирах (эта слава принадлежит Роберту Саути), именно байроновская популярность в те времена, сродни популярности рок-звезды, способствовала романтизации образа вампира. Вначале он использовал вампирскую тему в своей эпической поэме «Гяур» в 1813, а спустя несколько лет придумал страшилку об английском аристократе, который превратился в вампира. Этот вампир является прапрапрадедушкой вампиров, которых мы знаем и любим сейчас.

Как и все в жизни лорда Байрона, эта история имела любопытный поворот. В 1816 году, когда Байрону было двадцать восемь лет, он собрал своих друзей в особняке в Женеве. Среди приглашенных были двадцатичетырехлетний Перси Биши Шелли (тогда еще неизвестный поэт), его восемнадцатилетняя жена Мэри Шелли (тогда еще неизвестная писательница), сводная сестра Мэри Клэр Клэрмонт, двадцатилетний Джон Полидори, друг и, предположительно, любовник Байрона. Вынужденные сидеть дома в дождь, они стали вместе читать немецкие истории ужасов, чтобы как-то развлечься. Байрон придумал бросить всем вызов – каждый должен был написать свою собственную историю ужасов. Сам Байрон начал сочинять рассказ о двух англичанах, путешествующих в Греции. Один из них умер при загадочных обстоятельствах, а второй человек вернулся в Лондон, где столкнулся со своим похороненным другом и понял, что тот стал вампиром. Байрон так и не закончил этот рассказ (есть только его отрывки), но он подробно обсуждал его с друзьями, в то время как Джон Полидори тихонько делал пометки в своем дневнике. Позднее, Полидори взял свои записи и без ведома и разрешения Байрона написал по ним свой рассказ «Вампир», который после опубликовал под именем лорда Байрона. Байрон был в ярости. Во-первых, вампир-антигерой по имени лорд Рутвен, очень напоминал его самого, и это сходство совсем не льстило поэту. Во-вторых, отчасти благодаря скандалу вокруг «Вампира», произведение имело огромный успех (вначале оно было опубликовано в журнале, затем последовало книжное издание). Мэри Шелли тем временем продолжила работу над рассказом, который начала писать тем же вечером в Женеве. Он назывался «Франкенштейн» и сейчас является классикой готической литературы.

После рассказа Байрона/Полидори не только в печати, но и на сцене театров в Лондоне, Париже и Берлине стали появляться вампирские истории различных авторов. В некоторых постановках в силу отсутствия строгих законов об авторском праве главным героем выступал байроновский вампир лорд Рутвен. В 1828 году Элизабет Кэролайн Грей опубликовала «Готическую сладость по имени граф Скелет, или Любовницу вампира» – первый известный рассказ о вампирах, написанный женщиной. Несмотря на то, что сейчас Элизабет Грей практически забыта, в свое время она была преуспевающей и продающейся писательницей, любимицей читателей-женщин. Все это привело к значительному увеличению числа поклонников вампиров.

В 1847 году сериал-мелодрама Джеймса Малкольма Раймера под названием «Варни-вампир» стал очередной вампирской сенсацией. Это была самая настоящая мыльная опера. Она сыграла важную роль в становлении вампирского канона – не только потому, что имела большую популярность, но и потому, что вампиров стали представлять в более привлекательном свете, как созданий, испытывающих муки от своего образа жизни. С того времени эту тему стали развивать такие авторы, как Джосс Уидон и Стефани Майер. В конце девятнадцатого века вампирская тема обросла новыми авторами и особенностями. Появилась «Кармилла» Джозефа Шеридана Ле Фаню, шокировавшая читателей эротическим лесбийским подтекстом, а также трилогия французского писателя Поля Февраля «Всадник тьмы», «Вампир», «Город вампиров» (1860–1874).

Все эти произведения девятнадцатого века были основаны на мифах о вампирах восточной Европы, поэтому были известны читателям по истории предыдущего столетия. Тем не менее, никто из новых авторов не пытался придерживаться первоисточников, наоборот, каждый писатель изменял и приукрашивал легенды на свой вкус. Так, вампиры, описанные в мифах, выглядят ужасно раздутыми, с красной кожей, и неестественно толстыми после ночных пирушек с питьем крови и поеданием плоти. Вампиры в литературе, наоборот, как правило, бледные, стройные, с аристократическими чертами лицами и сексуальной притягательностью, которой полностью были лишены фольклорные существа. Множество характерных особенностей вампиров было придумано именно в девятнадцатом веке. К ним относятся выступающие клыки, боязнь солнечного света, отсутствие зеркального отражения, схожесть с летучими мышами (распространенными в южной Америке, а не в Европе), а также способность вампиров путешествовать куда угодно, если они возьмут с собой свой гроб и горсть родной земли.

В 1897 году был опубликован роман, оказавший наибольшее влияние на современный образ вампира. Разумеется, речь идет о «Дракуле», написанном ирландским автором Брэмом Стокером. Прежде чем написать роман, который сделает его главного героя по-настоящему бессмертным, писатель провел несколько лет, исследуя историю, мифы и народные поверья восточной Европы. На Брэма Стокера оказали влияние Лорд Рутвен, Варни и другие вампиры английской готической литературы, поэтому его собственный герой-вампир граф Дракула, как и любой популярный вампир с тех пор, является наполовину выдумкой мифов, наполовину – литературным героем. «Дракула» – это имя реально существовавшего человека, Влада Дракулы (что означает «Влад Цепеш»). Это был валашский принц, живший в пятнадцатом веке, который получил дурную славу благодаря тому, что любил пытать своих врагов. В отличие от реального Влада Дракулы, стокеровский вампир жил в карпатских горах в Трансильвании. Легенды о вампирах были популярны в восточной Европе и на Балканах, однако до появления стокеровского романа Трансильвания не ассоциировалась с этими существами. Сербия, а не Румыния, как принято считать, была истинной колыбелью легенд о вампирах. «Дракула» Брэма Стокера получил позитивные отзывы, но не имел ошеломительного успеха, пока не был экранизирован. К сожалению, Брэм Стокер так и не узнал, что его роман стал культовым, а созданный им вампир стал настолько мощным и архетипичным, что повлиял на все дальнейшие истории о вампирах.

В двадцатом веке увлечение вампирами перешло со страниц книг на экраны, и киноиндустрия стала играть большую роль в оформлении вампирской легенды. Такие художественные фильмы, как «Носферату» (1922), «Дракула (1931), «Дочь Дракулы» (1936), возродили интерес к готическим рассказам предыдущего столетия и вдохновили новое поколение писателей. Не осталось в стороне и телевидение. Готическая мыльная опера «Мрачные тени» появилась на экранах в 1960-х годах и представила новый тип вампира, которому люди сопереживали еще больше, чем Варни, – романтический вампир. Американские женщины потеряли голову от Барнабаса Коллинза, вампира из «Мрачных теней», который, несмотря на свою темную сущность, мучился от своей судьбы, был способен любить и, возможно, имел шанс на искупление. «Мрачные тени» вдохновили Мэрилин Росс на создание цикла книг о Барнабасе Коллинзе (1960–1971). Этот цикл стал предшественником серии «паранормальной романтики», известной сегодня.

«Жребий Салема» Стивена Кинга (1975) вновь вывел книги о вампирах в списки бестселлеров. За ним последовал фильм «Интервью с вампиром» (1976), основанный на первой книге «Хроник Вампира» Энн Райс. Эти книги, изданные в штатах Мэн и Новый Орлеан соответственно, внесли большой вклад в уникальную американскую литературу о вампирах. Необходимо отметить также «Гобелен вампиров» Сьюзи Макки Чарнас (1980) и американскую сагу «Сен-Жермен» Челси Куинн Ярбро (впервые изданную в 1978), однако эти произведения больше верны английским готическим традициям. Все эти книги оказали большое влияние на становление готической субкультуры, которая не теряет популярности на протяжении более тридцати лет, и, возможно, станет такой же классической, как вампирская тема.

С 1960-х годов двадцатого века и по сей день привлекательность вампиров в произведениях, изданных в веке девятнадцатом, становится все более ярко выраженной – например, в произведениях Энн Райс, в таких книгах, как «Голод» (1981) Уитли Стрибера и «Анита Блейк» из серии «Охотник на вампиров» Лорэл К. Гамильтон (с 1993 года по настоящее время). Исследователи готической литературы отмечают, что рост эпидемии СПИДа связан с популярностью рассказов о сексе, крови и смерти. Тем не менее, в двадцатом веке случился еще один бум фантастики о вампирах, однако на этот раз эти произведения оказались не в жанре ужасов. Место действия историй о вампирах происходило в коридорах школ и маленьких городах современной Америки. Их основной аудиторией были читатели-подростки, особенно девушки. Причина этого феномена одна – Баффи.

Разумеется, были и другие факторы – подъем жанра городских фантазий в 1980-х, новаторами которого стали такие авторы, как Чарльз де Линт, Эмма Булл, Нил Гейман, Мерседес Лэки; увеличение популярности книг для подростков после ошеломляющего успеха «Гарри Поттера» в 1990-х; и, разумеется, издание «Сумерек» Стефани Майер в 2005 году. Тем не менее, именно «Баффи – истребительница вампиров» Джосса Уидона (телевизионный сериал 1997–2003, а не скучный фильм, предшествовавший ему) проложила путь для «Сумерек» и многих других произведений с элементами паранормальной романтики и расширила область городского фэнтези с конца 1990-х и по сей день.

Большинство из читателей данной книги слишком юны, чтобы помнить дебют Баффи, поэтому просто поверьте нам на слово – до нее не существовало ничего подобного. Во-первых, это была молодая, бесстрашная и сногсшибательная героиня; во-вторых, она не была похожа на Чудо-Женщину и не только выглядела абсолютно обычно, но и переживала о маникюре, туфлях, выпускном бале. В истории Баффи было смешано множество жанров (фэнтези, хоррор, научная фантастика, любовь, детектив, драма), приправленных острым юмором и подкрепленных осторожностью, с которой была создана вселенная Баффи. В те времена смешение жанров было отклонением от нормы, хотя сейчас, после Баффи, никто не замечает, когда писатели городского фэнтези нарушают жанровые границы, сочиняя нежные любовные истории с оборотнями и демонами, или пишут суровые детективы с участием фей, или описывают жизнь вампиров в современном мире. Все это можно найти в разных отделах книжного магазина – на полках с хоррорами, научной фантастикой, мистическими детективами, любовными историями. И, разумеется, на полке с бестселлерами, благодаря серии «Сумерки» Стефани Майер.

Стефани Майер остановилась на одном из самых популярных аспектов саги Баффи – мучительном (и во многом целомудренном) романе с «хорошим» вампиром Ангелом. Писательница создала новую готическую любовную историю для современного поколения подростков. И хотя в «Сумерках» нет таких жанровых поворотов, как в истории Уидона, они затрагивают эмоциональный уровень читателей. Задумчивый герой серии Эдвард Каллен выглядит как классический литературный вампир, собрав в себя все черты от предшествующих Ангела и Барнабаса Коллинза до самого Варни, первого вампира, который вызвал сопереживание читателей. Как и Варни, Эдвард затронул души читателей всех возрастов и социальных групп, а не только поклонников вампирских рассказов. И, как Варни и любой другой любимый литературный вампир со времен лорда Рутвена, он продлит жизнь легенде о вампирах на долгие годы.

Можно по-разному относиться к книгам и фильмам «Сумерки», но не важно, любите ли вы их или ненавидите (поклонники вампиров есть и в том, и в другом лагере), мы все должны быть благодарны Стефани Майер. Необычайный успех «Сумерек» привлек внимание не только к современным произведениям о вампирах, но и к жанру городского фэнтези в целом, что, в свою очередь, привлекает новых читателей и авторов. Некоторые из этих талантливых писателей, наряду с теми, кто давно трудится на этом поприще, представлены в данной книге. (Если какие-то авторы вам неизвестны – настоятельно рекомендуем почитать их предыдущие произведения.)

Каждому новому автору мы высказали следующие пожелания:

«Напишите историю о вампирах для подростков, но пусть она будет необычной и живой. Она может быть смешной, или пугающей, фольклорной или любовной, спокойной или провокационной, жестокой или нежной, – хоть все сразу. Напишите историю, в которую мы сможем вонзить клыки.

И не бойтесь изображать кровь.

Женевьева Валентайн. Что нужно знать о том, каково быть мертвым

Оказывается, если кто-то погибает от несчастного случая, душе иногда не удается покинуть тело, и она вынуждена вечно себя прокармливать.

Конечно, я узнаю́ об этом только после того, как выпившая шесть бокалов кокосового рома Мэдисон Гарднер предлагает подвезти меня домой на отцовском «бумере» и врезается в дерево.

Мэдисон вываливается из водительского сиденья и ковыляет на своих безвкусных платформах, что-то мямля и задыхаясь. Толку от нее, как всегда, ноль. Я ломаю шею и умираю прежде, чем прибывает «скорая». Мэдисон же отделывается легко, и я настолько этим взбешена, что мне требуется несколько минут, чтобы осознать, что я больше не мертва.

(Порой приоритеты выстраиваются не так, как следовало бы.)

Что нужно знать о том, каково быть мертвым:

1. Когда врач «скорой помощи» проверяет твой пульс, он у тебя есть. Его легко подделать. Это как совершать приседания желудочками сердца.

2. Твоя дряхлеющая бабушка смотрит на тебя и говорит: «Ну что же, Сайин, ты мертва», а значит, либо что-то выдает тебя внешне, либо все ошибаются в том, что такое старение.

3. Бабушка говорит, что ты цзян-ши и ходить в школу тебе можно. «Зимнее солнце тебе не помеха», – добавляет она, умалчивая о том, что будет летом.

4. Твои родители понятия не имеют, что происходит. Они просто рады видеть, как ты близка с бабушкой.

В первую ночь я не могла уснуть. Мы с бабушкой пили чай и играли в карты (я и представить себе не могла, что она уделает меня в покер), потом я поднялась в свою комнату и дважды проверила домашку, а заодно пролистала все онлайн-видео, что только сумела найти, стараясь отвлечься.

Я начала задумываться, спят ли цзян-ши в принципе. Если нет, то мне следовало придумать себе новое хобби. А еще найти что-нибудь поесть. (Бабушка сказала, я теперь буду пить кровь. Тогда-то я разозлилась на нее и убежала к себе.)

Наконец, я стала считать тени от листьев, мельтешащие на стене. Это помогло лучше, чем что-либо до этого, но каждый раз, когда я отрубалась, я вспоминала, как Мэдисон, рассмеявшись над собственной шуткой, потянулась к радио, чтобы переключить на другую песню, и в этот самый момент перед нами возникло дерево.

(Я не собиралась соглашаться, но до дома было две мили по темноте, а вы знаете, что случается, когда девушки идут домой пешком одни. Мэдисон была из компании Эмбер, но не такой злобной, как остальные.

Зато она могла выпить столько же, сколько остальные, о чем я, в общем-то, знала, когда садилась к ней в машину.)

Думать об этом мне не хотелось. Хватит уже того, что я умерла, – заново вспоминать те минуты, что я пробыла мертвой, пока находилась в машине, я не горела желанием. Что если от этих мыслей я снова умру?

Должно быть, погибнув, я куда-то перешла, потому что помню возвращение – как будто я распустилась внутри своего тела, а в следующий миг открыла глаза. К тому же никак не получалось избавиться от ощущения, будто я не одна, будто привела некую тьму с собой.

Пожалуй, это была первая ночь в моей жизни, когда я сама хотела остаться в одиночестве.

В понедельник я увидела, что Эмбер и компания собрались во дворе школы за столиками для пикника, хотя на улице было еще довольно прохладно.

– О боже, Мэдисон! – воскликнула Эмбер. – До сих пор не могу поверить. Типа ты же могла умереть. И теперь бы с нами тут не сидела.

(Мэдисон выбирается из машины и, оборачиваясь на меня, со смехом спрашивает: «Круто было, да, Сайин?» – а потом замечает, что я не двигаюсь. После этого она начинает блевать.)

– Ага, – говорю, – жалко было бы.

Мэдисон фыркнула.

– Посмотрим, предложу ли я еще когда-нибудь тебя подвезти, сучка неблагодарная.

Когда я ушла в здание школы, Мэдисон продолжила:

– Серьезно, девчонки, это изменило мою жизнь.

5. Люди пахнут своей кожей. Как только я начинаю по-настоящему чувствовать мужской запах вперемешку с одеколоном у парней и запах лака с духами у девушек, то сразу выбрасываю всю свою косметику.

6. Отказывайся от крови, сколько хочешь, но голод сводит тебя с ума уже на третий день.

Тем утром я не пошла в школу, потому что дрожала и потела, а во рту пересохло так, что я не могла даже сказать маме, что со мной все будет хорошо.

– Пока я не вернусь, бабушка о тебе позаботится, – сказала мама неуверенно. Но я кивнула. Бабушка знала, что к чему.

Родители ушли, и я, оставшись в пустом доме, какое-то время прислушивалась, всасывая губами воздух, в котором даже не нуждалась, и пыталась не дать вскипеть своему мозгу. Я слышала, как кто-то говорил: «Держись, держись», но не знала, кто бы это мог быть – я-то осталась одна. Мне хотелось это выяснить – ведь я не собиралась позволять Смерти настигнуть меня второй раз.

Бабушка принесла две мисочки, по одной в каждой руке. Она была в желтом домашнем платье, а кожа ее пахла смесью чая, лосьона, рыбьей чешуи и витаминов, которые ее заставляла принимать мама.

Отвернувшись от нее, я вцепилась ногтями в колени так сильно, что пошла кровь, – только бы не схватить бабушку за руку и не укусить ее. Моя голова грозила вот-вот взорваться.

В следующий момент я почувствовала что-то на своем плече – густое и землистое. Грязь.

Попыталась заговорить, но во рту было слишком сухо. И я молча лежала, пока бабушка водила пальцами по моим плечам, по шее, по икрам ног.

Вскоре я кое-как успокоилась и сумела взглянуть на нее, уже не боясь самой себя.

Она улыбнулась:

– Подойди сюда, у меня для тебя кое-что есть.

Приближаться мне не хотелось, но я все же села, упершись спиной в изголовье кровати. Грязь действовала успокаивающе – и хорошо пахла, словно навевая сон, – а бабушкино желтое платье, казалось, заполняло всю комнату.

– Вот, – сказала бабушка, перевернув вторую миску.

В ней оказался сухой рис – белые зернышки отчетливо вырисовывались на фоне моего сиреневого покрывала. Мой разум вдруг отключился, и я принялась считать.

Я смутно осознавала, что она уходила и возвращалась, но пока не закончила, счет был единственным, что имело для меня значение.

– Сколько их? – спросила бабушка в какой-то момент и вручила мне теплую кружку.

Я досчитала до конца.

– Четыреста тридцать шесть, – ответила я.

Во рту больше не было сухо. Я даже удивилась, но затем заглянула в кружку и поняла, что уже выпила из нее. На дне оставалось немного крови, а вверху на стенке виднелась запекшаяся пленка. Когда я подняла взгляд, то увидела себя в настольном зеркале – мой рот был окаймлен красным кружком.

– Я отвратительна, – произнесла я, чуть не плача.

Она взяла меня за руку.

– Не волнуйся. Ты со мной.

После этого бабушка села, сложив руки на животе.

– Если ты готова узнать остальное, я тебе расскажу, – проговорила она, и я, счистив грязь с руки, принялась слушать.

7. Цзян-ши должны пить кровь, чтобы их тела не превратились в гробницы; иначе они станут гранитом, а ты окажешься замурована внутри. («Тебе следует научиться охотиться на оленей», – говорит бабушка, но я пропускаю это мимо ушей.)

8. Желтое платье дает мне защиту. («Скажи своим друзьям, чтобы носили желтое», – говорит она, будто у меня есть друзья, которых я хотела бы спасти.)

9. Она может доставать кровь у мясника, («для сосисок», говорит она, подмигивая), если я буду ее подвозить. Самой ей водить больше не разрешают.

10. На вкус кровь отвратительна.

11. Поначалу.

В школу я вошла через черный ход и все утро просто пыталась не уснуть. (Хорошая новость о моих новых желаниях: пометки я теперь себе оставляла чудовищные.)

В столовой царило неприличное оживление, и когда я туда вошла, мое бесполезное сердце все так же стучало в груди. Похоже, старые привычки живут долго.

Эмбер, Мэдисон, Джейсон и остальные сидели за обеденным столиком с пакетами из «Макдоналдса», служившими свидетельством того, что они неимоверно круты, раз могут покидать территорию школы. Джейсон кормил Эмбер картошкой фри, по одной за раз.

– Не обращай на них внимания, – услышала я.

Это был мальчишечий голос. Я осмотрелась по сторонам: никого рядом не оказалось.

– Ты меня не видишь, – сказал голос. – Не озирайся.

– А ты заткнись, – процедила я и двинулась вперед, стараясь прогнать его подальше.

– Теперь, когда ты меня слышишь, нам нужно поговорить, – продолжил он.

– Теперь? То есть ты и раньше здесь был?

Выйдя во двор, я выбрала свободную скамейку и, убедившись, что за мной никто не следовал, уселась на нее.

– Я еще здесь.

Я заволновалась, но быстро вспомнила, что тоже мертва. Похоже, с этим существом у меня было больше общего, чем с кем-либо из тех, кто сидел в столовой.

– И сколько ты пробыл здесь, пока я тебя не слышала? – спросила я, сложив руки с таким видом, будто была слишком крутой, чтобы меня заботил какой-нибудь призрак, следивший за тем, как я чищу зубы.

– Ты сама меня вернула, – ответил он.

Я подумала о прошлом своем ощущении – будто в ту первую долгую ночь кто-то был со мной рядом.

– Оу, надеюсь, ты не извращенец, – проговорила я.

12. Если ты достаточно напугана или достаточно отчаялась, когда возвращаешься в свое тело, то можешь случайно притянуть еще чью-то душу.

13. Его зовут Джейк. Он покончил жизнь самоубийством. (Большего он не рассказывает, а я не давлю. С людьми случаются всякие странности.)

14. Он думает, что все равно легко отделался по сравнению со мной.

– Нам нужно отправить тебя домой, – заявила я той ночью.

На уроках с воображаемым другом было весело (я делала язвительные записи, а он смеялся), а еще лучше – в читальном зале, когда Эмбер и компания шептались и бросали злобные взгляды на ботаников, старавшихся сидеть так, чтобы их не замечали. С воображаемым другом, который мог тайно высказывать, какие они придурки, было вообще идеально.

Но сейчас я собиралась идти в душ, и – сами понимаете.

– Я не знаю, как вернуться, – сказал Джейк. – Не думаю, что у меня все еще есть дом.

– Ну, знаешь ли, моя комната – не место для невидимых мальчишек.

– Я не подсматриваю.

– Как будто я могу это проверить, – посетовала я.

– Мне это не очень интересно, на самом деле, – ответил он.

Я задумалась, значило ли это именно то, что пришло мне в голову. Это во многом объяснило бы, почему он покончил собой, но я на него не давила.

– Ладно, – сказала я. – Надеюсь, ты разбираешься в химии.

– Последнее время были тройки, – сказал он.

Я открыла учебник.

– Тогда читай.

Я не стала заикаться о том, чтобы отправить его обратно. Даже если бы я знала, как это сделать, он вряд ли горел желанием вернуться. Пожалуй, если ты одинок, то хоть какой-нибудь друг – это лучше, чем ничего.

Уж я-то знаю.

Уже в первое время жизни цзян-ши становится понятно, что хуже всего – это наблюдать, как медленно умирает собственное тело.

Это не настолько плохо, как могло бы быть, но очевидно, что если не сумеешь вернуться должным образом, то превратишься в полуразложившийся труп. Отвратительно.

И хоть сто раз повтори себе, что твой внешний вид не так важен, все равно будет ужасно просыпаться каждое утро и видеть, как у тебя седеют волосы, как бледнеет и грубеет кожа, как наливаются кровью глаза, – а ты ничего не можешь с этим поделать.

Я же борюсь. Крашу волосы в черный цвет (пусть и задыхаюсь от вони) и ношу темные очки, отчего кажется, будто я пытаюсь закосить под Джона Леннона.

В один прекрасный момент в коридоре Мэдисон обзывает меня позеркой, но помимо этого, вроде бы никто не замечает во мне ничего нового. Здесь даже после смерти ничего не меняется.

Это должно было бы радовать меня сильнее, чем я способна почувствовать.

– Как думаешь, скоро тебя вычислят?

Пожав плечами, я пересекла пешеходный переход.

– Я не хожу обедать. Если кто и заметит это, то это будет Мэдисон. Она решит, что я хочу похудеть, чтобы можно было носить купальник.

– Ты всегда можешь ее съесть.

– Не дразни меня, – ответила я рефлекторно, но потом призадумалась: вот Мэдисон вопит во все горло, а я втыкаю ей в шею пластиковую вилку и начинаю пить. Это было бы все равно что выпить флакон духов «Викториа’c Сикрет», но ведь я никогда не пробовала свежей крови. Возможно, оно того стоило – надо было только узнать, какова она на вкус, когда горячая, пульсирует и…

Я сделала пометку: держаться подальше от школы, когда чувствую голод.

– Нужно только до колледжа продержаться, – сказала я.

– А ты что, собираешься поступать в колледж? – спросил Джейк.

Иногда самый обычный вопрос способен заставить тебя замереть прямо на улице.

15. Тебя выбьет из колеи то, что все вокруг будут расти, ходить в колледж, изучать искусствоведение, устраиваться на работу, встречаться, жаловаться, выходить замуж, жить нормальными жизнями и умирать, а тебе навсегда останется семнадцать, ты будешь пить кровь кружками и до бесконечности считать полоски на своих обоях.

16. Ты оставляешь себе заметку: спросить бабушку, может ли цзян-ши умереть, и если да, то что тогда произойдет?

Бабушка тихо шаркала по полу в домашних тапочках, заваривая чай. (Последние пару месяцев она утешала меня, как никто другой, и все, что бы она ни делала, приносило мне ощущение умиротворенности.)

– Что будет, когда мне придет время вырасти?

Она задумалась на минуту, а потом бессильно пожала плечами.

– Не знаю, – произнесла она таким тоном, который использовала, говоря о чем-то, что, по ее мнению, не предвещало ничего хорошего. (И использовала она его часто.)

Бабушка поставила передо мной кружку теплой крови.

– Ты что-нибудь придумаешь. Я это точно знаю.

Она верила в меня больше, чем я сама.

Я положила голову ей на плечо, всего на секунду, как маленький ребенок. Затем, прочистив горло, сказала:

– Ладно, я пойду делать домашку. – И забросив рюкзак на плечо, отправилась вверх по лестнице.

Бабушка проводила меня взглядом – сейчас она казалась такой одинокой, какой я еще никогда ее не видела. Заметив это, я почувствовала, как у меня скрутило живот.

Мне снилось, будто школа опустела и заросла виноградными лозами, дорожки разрушились из-за корней деревьев, полки в библиотеке оказались усеяны птичьими гнездами. По вестибюлю струилась небольшая река, и я шагала по нему, не издавая звуков.

Солнечный свет струился сквозь разбитые окна и дыры в потолке, где обрушились балки.

«Все умерли», – подумала я, почему-то зная, что это правда. Я была одна – больше никого не осталось.

Я и не подозревала, что это был кошмар, пока не проснулась и не услышала, как задыхаюсь.

– Прости, – сказал Джейк. – Я пытался тебя разбудить, но…

Я пошарила рукой по постели, ища его. Он вдохнул воздуха и затаил дыхание.

Потом я вспомнила, что он просто дух, некий след, который я притащила с собой, потому что была слишком разозлена, чтобы возвращаться в одиночку. Я ощущала тягучий ужас из сна – он, словно поднимающаяся вода, сочился сквозь меня.

– Почему ты думаешь, что это я тебя вернула? – спросила я безо всякой цели.

Джейк медленно выдохнул. Я задумалась, дышала ли я сама и насколько сильны были мои старые привычки.

– Я искал выход, – ответил он наконец, с таким трудом, будто слова приходилось из него выдавливать. – Я не мог… Не мог там больше оставаться.

Иисусе, подумала я, а сама тихо спросила:

– Почему не мог?

Но ответа не услышала. Он ушел.

В комнате повисла такая тишина, что я услышала первые капли дождя прежде, чем началась буря.

На следующий день на уроке химии Мэдисон сидела так близко к Джейсону, что их ноги соприкасались, а когда она поворачивалась, чтобы на него посмотреть, их губы практически сливались в поцелуе.

Задумавшись, как скоро в связи с этим появятся потерпевшие, я нацарапала на полях блокнота: «А если узнает Эмбер?».

Джейк не отвечал. Впрочем, иного я не ожидала. Да и неважно.

Я стерла пометку.

(Третий урок: машину Мэдисон эвакуируют. Старшая школа будет похлеще американской мафии.)

Джейк молчал весь день. Раньше я не осознавала, насколько мне нравилось, что он был рядом. Ну, я кое-как справлялась – писала заметки с вопросами, рисовала всяких монархов в тетради по истории, как и обычно, – только это было… не то. Иногда к людям привыкаешь.

(И скучаешь по ним.)

17. Ты перестаешь спать по ночам.

18. У тебя возникает все больше неприятностей из-за того, что клюешь носом на уроках.

Я пила кровь уже несколько месяцев, но все равно очутилась в постели – меня бросало в жар и трясло.

Бабушка в этот день сама была у врача и не могла помочь мне, тогда как я еле шевелилась. Я практически горела.

Вдруг я ощутила, как моей шеи коснулось прохладное дыхание.

– Сайин? Сайин.

Это был Джейк. Он вернулся. Я, изнемогая от боли, едва его слышала.

– Сайин, открой глаза.

Усилием воли я разомкнула веки и ахнула от изумления.

В моей комнате стоял мальчик. У него были темные волосы и чуть изогнутые очки. Он был не совсем настоящий: сквозь его тело проглядывал стол, и на месте глаз были пустые глазницы. Зато я хорошо видела силуэты его рук, которые он держал передо мной, выставив пальцы.

– Сосчитаешь мои пальцы? – спросил он.

Несколько мгновений я не могла даже сфокусировать на них взгляд, но затем сосчитала – от одного до десяти. После этого я принялась считать нитки в одеяле, и когда уже выключалась (и меня накрывала паника), в дверь постучала бабушка.

Джейк отступил за занавески.

– В чем дело? – спросила бабушка, наклоняясь ко мне. Кожа у меня была липкой, руки дрожали.

– Я так голодна, – проговорила я. – Вчера я попила, но… – закончить я не смогла, потому что в горле было слишком сухо, и только покачала головой.

Бабушка, сдвинув брови, посмотрела на меня. А потом сказала:

– Посмотрим, чем я могу помочь, – и вручила мне книгу, сказав: – Пересчитай в ней слова. – А потом вышла, закрыв за собой дверь.

Ко времени, когда я была на третьей главе, в руках у меня оказалась кружка. Кровь была горячей и густой, и допив, я постаралась вылизать то, что оставалось на стенках.

Бабушка выглядела уставшей, но улыбнулась мне.

– Мы что-нибудь придумаем, – заверила она. – Что-нибудь придумаем.

Кивнув, я поцеловала ее в щеку. (Она пахла солью, лосьоном и тальком.)

Когда она ушла, Джейк вышел из-за занавесок.

– Спасибо, – поблагодарила я. – За то, что ты сделал.

Он пожал плечами.

– Пустяки, – проговорил он, стараясь не смотреть на меня. – Не буду мешать тебе спать.

Сказав это, он стал таять, будто выгорающая пленка.

– Не уходи, – попросила я.

Он замер. Теперь я могла видеть, когда он задерживает дыхание. Могла видеть, как он кивает, и как его темные волосы при этом спадают на лицо.

Даже если бы он не говорил мне этого, я бы и так поняла, что он покончил с собой от отчаяния. Его глазницы представляли собой две черные дыры, будто его заживо поглотила печаль. Я подумала, появятся ли у него еще когда-нибудь настоящие глаза, или этот след скорби неизгладим.

(Я подумала: испытывал ли он такую жалость к кому-нибудь еще, наблюдал ли еще чьи-то последние мгновения жизни? Мэдисон и остальные были никчемны, но все равно чувствовалась боль, – боль при мысли, что их больше нет, и осталась только я одна. Значит, существовали такие уровни одиночества, которых даже я не знала.)

Он провел рядом со мной всю ночь. Я чувствовала его дыхание, а если вытянуть руку, то ощущала холод, когда мои пальцы проходили сквозь его.

Однажды утром, когда я шла в школу, в небе показалось солнце. Это было летнее солнце, яркое и горячее.

У меня начала закипать кровь.

Я закричала, натянула толстовку на голову и перешла на бег. Солнце палило, у меня все болело, я тряслась и не знала, где спрятаться. Затем, наконец, очутилась возле лесистого участка, который владельцы не могли продать уже пять лет. Он весь зарос деревьями и колючками, погруженный в тень и, к тому же, был безлюден.

Мне же он послужил маяком.

Я бежала, пока могла хоть что-то видеть, а потом упала на колени и прижалась лицом к земле. Этой ночью прошел дождь, и запах сырой земли казался мне успокаивающим, словно объятия.

Я принялась копать. Мои руки были будто мраморными, будто железными, но рьяно разметали грязь и коренья во все стороны.

Я соскользнула в неглубокую яму и принялась засыпать себя землей, пока эта острая боль не прошла. Но меня все равно продолжало колотить, и я открыла рот, но подавилась, набрав грязи внутрь.

Могила давала спасительную прохладу, будто снег, внезапно выпавший посреди лета.

– Сайин? – вдруг прошептал Джейк.

Я заплакала.

Когда стемнело, я выбралась из ямы и побрела домой, стряхивая грязь с одежды. Джейк молчал, но я чувствовала, что он рядом, справа от меня. От него исходила благословенная прохлада, тогда как вокруг становилось теплее.

(В последние дни у моего тела была комнатная температура.)

Домой я зашла как раз вовремя, чтобы застать маму, папу и бабушку за приготовлением ужина. Они замерли, уставившись на меня.

– Я поскользнулась, – проговорила я в тишину.

Мама вздохнула.

– Сайин, что с тобой такое?

– Я все вымою, – пообещала я. – Мне нужно в душ. Извините.

Сбросив ботинки в коридоре, я захлюпала вверх по лестнице, стараясь при этом, насколько возможно, ничего не запачкать.

Если включать только холодную воду, то становится почти приятно.

Когда я спустилась, бабушка уже заваривала чай.

– Как себя чувствуешь? – спросила она.

– Лучше. Ты как?

Она выглядела немного осунувшейся и бледной, но отмахнулась, ответив:

– Лучше. – Мы обе улыбнулись.

На ней была желтая футболка.

Вдруг у меня внутри все упало.

– Бабушка, ты меня боишься?

Она подняла на меня глаза и сощурилась.

– О, нет. Когда ты рядом с цзян-ши, всегда нужно носить желтое. Священники звонили в колокола, чтобы сообщить нам, что те ведут за собой души. – Она улыбнулась. – Ты напоминаешь мне о доме. О том времени.

Я сразу подумала о ее доме в деревушке в провинции Аньхой, где сама никогда не бывала. О том, как бабушку привез сюда папа. И о том, что ее мертвая внучка каким-то образом оказалась лучшим, что с ней случалось.

– Расскажи мне, – попросила я.

Она просияла. И рассказала мне, как ходила там в оперу. Рассказала, как нужно пропаривать каменную лягушку.

А потом обставила меня в рамми[1]. Два раза.

Когда она ушла спать, я осторожно поднялась наверх.

– Ты в порядке? – Джейк сидел на краю кровати, но на меня не смотрел.

– Нет, – ответила я.

Через несколько долгих мгновений я накрыла его просвечивающие пальцы своими. Он посмотрел на это, на его лице возникла улыбка.

– В рамми ты совсем не рубишь, – произнес он.

Я скорчила гримасу.

– Хорош подсматривать!

– Я сидел на кухне, – сказал он. – Ты могла меня увидеть. Просто не смотрела.

– Я была сосредоточена на том, чтобы врубиться в рамми, – ответила я.

– Ага, – усмехнулся он. – У тебя это отлично получилось.

19. Когда ярко светит солнце, цзян-ши должны искать землю. («Это просто боль, – объяснила бабушка. – Ты не сгоришь». Как будто это могло утешить.)

Я снова пошла в школу. Было довольно облачно, поэтому такую боль я могла вынести. О том, что меня колотило, вслух никто не говорил.

Из Сиэтла пришло письмо о моем зачислении. За обедом я села на одну из пустых скамеек и прочитала его дважды. Потом бросила в рюкзак, затолкав на самое дно.

– Тебе надо ехать, – сказал Джейк из-за моей спины. В его голосе звучало такое воодушевление, какого я еще никогда от него не слышала. – Я всегда хотел увидеть Западное побережье.

– Да, конечно, – ответила я. – Вылезать из грязи, чтобы ходить на вечерние занятия и учить то, что никогда не пригодится в жизни, которой у меня никогда не будет. Блестящий план.

– Тебе всего-то нужны пара фальшивых удостоверений и немного тени, – ответил он, вдруг превратившись в чертову группу поддержки и ухмыляясь мне. – Все с тобой будет нормально. Со мной же нормально. Это станет для тебя как приключение. Ты справишься.

Я повернулась к нему.

– Ты думаешь, я смогу учиться в колледже и никто не заметит, что я хожу только на вечерние занятия и никогда не бываю на улице? Что это будет за жизнь? Как я с этим справлюсь? – Я покачала головой. – Я даже дома теперь надолго не могу оставаться. А куда мне еще податься? Я в ловушке.

Его очки блестели поверх пустых глазниц. Он фыркнул и скривился:

– Ух. Не знал, что ты такая трусиха, Сайин. Собираешься просто сбежать?

Тут у меня перед глазами все залило красным.

– Трусиха? – Я снова взглянула на него. – А ты ведь так много знал о том, как со всем этим справиться, но все равно убил себя?

– Заткнись, – проскрежетал он еле слышно.

Я не могла заткнуться, меня теперь было не остановить.

– Ты даже мертвым быть не смог! Поймал попутку с первой встречной, которая могла вернуться, потому что у самого это не получалось, а теперь заявляешь мне, что я трусиха?

Наступило гробовое молчание. Слова упали между нами, но больше ничего не происходило. Я замерла. За его полупрозрачными очками было видно, что глазницы наполнились слезами. Будто влага сочилась из трещины в камне.

А потом он исчез, растворившись в предвечернем небе.

Вот как ты обращаешься с неупокоенным духом, подумала я. Это же надо было достать его до такой степени, что он вернулся к загробной жизни, лишь бы не видеть тебя! Вот и оставайся одна, как хотела.

Да, это все про меня.

20. В школе нет радио. Если ты не в здании, то не узнаешь, что тебя вызывают в приемную, и только с часовым опозданием сообщают, что твоя бабушка умерла.

Родители оставили записку с адресом похоронного бюро.

Я зашла в бабушкину комнату, будто не верила в это, будто она могла оказаться здесь, если я быстро распахну дверь.

В комнате стоял тяжелый запах: бамбук в вазе на подоконнике, моющее средство в комоде. Постель пахла ее кожей, словно бабушка спала на ней прямо сейчас, а я могла протянуть руку и разбудить ее.

Маленькая тумбочка у кровати была вся заставлена бутылочками с лекарствами, глазными каплями и инсулином. Это выглядело столь же дико, как если бы там находились боеприпасы, и я, открыв верхний ящик, смела все туда, чтобы оставить комнату такой, как хотела бы бабушка.

В самом ящике оказались игла, пластиковая трубка и маленькая склянка с узким горлышком, похожая на чернильницу. Все было чисто вымыто, но запах крови чувствовался так сильно, что я осела на кровать.

Когда кровь животных перестала помогать, она придумала кое-что, что меня спасло. Она не говорила мне, что это была человеческая кровь; если бы я узнала, я нашла бы какой-нибудь другой способ ее достать. Почему она мне не сказала?

(«Не волнуйся, – сказала она. – Ты со мной».)

Я задумалась: если бы я попыталась, то вернула бы ее назад. Я могла заглянуть по ту сторону смерти, сомнений не было: если бы я ее вытащила, она составила бы мне компанию, возражать бы не стала, и мы могли бы уйти отсюда и отправиться куда захотим…

Я опустила голову к коленям и, закрыв лицо, заплакала.

21. Ты плачешь кровью.

Выплакавшись, я облизала руки дочиста и выпила остаток крови, что еще была в холодильнике. Теперь я знала, что она бабушкина – странная на вкус, но это был дар любви, а мне требовались силы, чтобы совершить задуманное.

Склянка с пробкой отправились ко мне в рюкзак вместе с необходимыми вещами и наличкой из папиного стола.

Надев желтую футболку, я оставила родителям записку и выдвинулась в путь.

22. Души умерших можно хранить в том предмете, который был им дорог. Неважно, как далеко они умерли, их можно вернуть домой, чтобы они не были рассержены и не чувствовали одиночества. А до тех пор могут спокойно спать в земле.

Меня колотит всю дорогу по шоссе, руки трясутся за рулем, но назад я не поворачиваю. Я в долгу перед бабушкой. И я знаю, как она скучала по дому.

Джейк появляется в тот момент, когда я вхожу в аэропорт.

– Ты и для меня это сделаешь?

Он больше не просвечивается: если бы сквозь него не проходили люди, я бы подумала, что он настоящий.

Он смотрит на меня зелеными глазами.

Я наклоняю голову набок.

– А ты этого хочешь?

Он пожимает плечами.

– Я бы вернулся, если бы ты меня прогнала, но я подумал, тебе, может быть, нужен друг.

– Это я могу сделать и одна, – отвечаю я. Сейчас мне важно иметь возможность быть одной и все равно продолжать существование.

Он проводит рукой по моей руке.

– Я знаю, – произносит он. – Но если захочешь, то я здесь.

Я выжидаю три секунды, а потом улыбаюсь.

23. Это так же странно, как и быть живым. Тоже вникаешь во все по ходу дела.

Стив Берман. Улыбки

Утонуть было вполне реально. Холодный ливень и не думал прекращаться, и Сол промок до нитки. Вся одежда была насквозь сырой – потертое полупальто, украденное им с ранчо «Котре», футболка «Ред Кэпс», купленная на их филадельфийском концерте, вафельная кофта с длинным рукавом, джинсы и трусы-боксеры, которые он вот уже несколько дней не снимал. Носки и кроссовки превратились в губку, и каждый шаг вниз по шоссе заставлял Сола ежиться.

Каждый раз, когда Сол слышал приближение автомобиля, он оборачивался навстречу ветру, подставляя лицо колким каплям дождя, и приглядывался. Если на машине не было эмблемы ранчо, он вытягивал руку с выставленным большим пальцем и голосовал. Но машины одна за другой проносились мимо, и ему приходилось шагать дальше.

Ночью он рисковал замерзнуть до смерти, но подозревал, что после стольких пройденных за последние недели миль даже его труп продолжал бы идти.

Тут в нескольких ярдах впереди затормозила машина. Пассажирская дверь распахнулась. Дождь заливал Солу глаза, и он несколько раз моргнул, чтобы убедиться, что ему не померещилось. Перед ним был темный спортивный седан с тонированными стеклами. Номер штата Нью-Йорк. Как же Сол скучал по Восточному побережью! Статуя Свободы манила его своими обещаниями принять «отверженных и бездомных».

Он подбежал к машине. Из салона повеяло теплом. За рулем сидела темноволосая девушка лет двадцати с небольшим. Она похлопала по пассажирскому сиденью, которое уже успел забрызгать дождь.

– Ной, давно ждешь ковчега?

С заднего сиденья раздался смешок. Сол забрался в машину. Печка – забытый в автомобиле осколок лета – вырабатывала горячий воздух. Сол захлопнул дверцу, и девушка в тот же миг дала газу.

Бардачок был открыт и набит сложенными гармошкой картами и какими-то бумагами.

– Ну что, давай знакомиться, – сказала девушка.

Ее улыбка показалась Солу самой сногсшибательной из всех, что он только видел. Великолепная, выразительная, дорогостоящая. Заметив, как он таращится, девушка улыбнулась еще шире.

– Я Датч, а там, – указала она назад, – Марли.

Марли подался вперед и улыбнулся Солу не менее ослепительной и выразительной улыбкой. Его темные волосы, в отличие от длинных локонов Датч, были пострижены «под ежик». На обоих были одинаковые черные слаксы и белые рубашки, одинаково не застегнутые на верхние пуговицы, чтобы продемонстрировать абсолютно гладкую кожу.

Сол догадался, что перед ним брат и сестра. Оба красивые и уверенные в себе. Должно быть, богатые – а если и нет, то наверняка когда-то были.

– И что такой парнишка забыл на улице в этот вечер? – спросил Марли, сопровождая слова совершенно детским смешком.

– Сбежал откуда-то, – угадала Датч. – Верно? В такую погоду только беглецы отважатся путешествовать автостопом.

Сол кивнул. Для родителей ранчо «Котре» официально называлось «исправительным и оздоровительным учреждением на открытом воздухе», но на самом деле было настоящим концлагерем, где подростков отучали от наркотиков с помощью тяжелого физического труда и армейской дисциплины. Сол попал туда в наказание за курение травки и пару кристаллов метамфетамина – а как еще прикажете ему развлекаться? Родители ведь не спрашивали его мнения, переезжая из Нью-Джерси в Айову.

От движения и жары его потянуло в сон. На ранчо его, как заключенного, поднимали ни свет ни заря, и к вечеру он без сил валился на жесткую кушетку. Но и тогда никто не гарантировал, что ему удастся поспать. Время от времени проводились ночные проверки, когда так называемые «вожатые» подкрадывались к спящим. Если ты не просыпался – тебя на час отправляли мыть полы. Сол быстро научился просыпаться от малейшего скрипа.

– Вы, случаем, не маньяки? У вас тут тесаки нигде не припасены? – спросил он.

Брат с сестрой рассмеялись. По крайней мере смех Датч был нормальным.

– Нет, что ты. Ничего подобного.

Правая рука Сола зачесалась, и он потер ее через пальто. На ранчо он получил столько синяков и ссадин, что и не счесть. Ладони покрывали мозоли и волдыри.

– А где твой заплечный узелок? – Марли дернул Сола за потрепанный воротник. – Мне всегда нравились мультяшные бродяги с узелками.

– Да, я смотрю, ты налегке, – подхватила Датч.

Сол слишком устал, чтобы пожимать плечами.

– Так быстрее.

Говоря по правде, когда родители привезли Сола на ранчо, мучители-надзиратели поместили почти все его личные вещи под замок. Он не слишком-то об этом жалел. Что там говорят о людях с пустыми карманами?

Посмотрев в окно, он грязным ногтем колупнул дешевую тонировочную пленку. Мысли о свободе пьянили его.

– Теперь могу куда угодно отправиться, – прошептал он.

Первоначальный план подразумевал возвращение в Джерси, но теперь с тем же успехом можно было просто постучаться в родительский дом. Солу некуда было податься, и он весьма переживал по этому поводу. Он не мог представить себя в каком-то конкретном месте, словно дождь начисто смыл его способность фантазировать. Когда новые знакомые его высадят, останется лишь ждать следующую машину. И по новой.

– Мы бывали и «где угодно», – на этот раз холодные, будто сосульки, пальцы Марли принялись теребить свалявшиеся волосы Сола, – и между этими местами.

Сол напрягся. Когда ты гей, ты всегда примеряешься к другим парням. Что если Марли тоже? Даже когда ты оказываешься прав, все равно удивляешься. К Солу уже давно никто не притрагивался. Оказаться в бараке с подростками-натуралами, не брезгующими гомосексуальными связями, для кого-то может быть мечтой, но на деле после нескольких дней полевых работ ни у кого не оставалось сил ни на что, кроме хвастовства о прошлых постельных успехах. А спустя пару недель ты уже готов был себе могилу рыть, и все воняли так, что даже приближаться к озабоченному натуралу было опасно.

– Расслабься. Не порти о себе впечатление, – сказала Датч, проводя пальцем по зубам, будто желая удостовериться, что они чистые.

Сол заметил, что на ее ногтях не было лака, а на пальцах – ни одного кольца. Нетипично для богатой девушки. Она обходилась одной лишь улыбкой.

Пока Сол чесал руку, холодные пальцы Марли забрались ему под воротник.

– Значит, ты у нас скромняга?

Сол считал, что «скромняга» не про него. Он, скорее, был любопытным и беспокойным. Как еще себя вести, когда незнакомец ласкает твою шею?

Его правая рука отчаянно зудела, словно под кожу забрались злые муравьи и принялись рвать нервы жвалами. Сол закатал рукав, но это не помогло. Рука буквально горела, будто облитая кислотой. Он начал стягивать пальто и едва не оторвал рукав.

Брат с сестрой опять рассмеялись.

– А ты времени зря не теряешь! – воскликнул один из них, но Сол даже не обратил внимания, кто.

Когда у него наконец получилось оголить руку, боль прошла. На бледной коже отчетливо виднелась татуировка – витиеватая надпись на иврите. Затея сделать татуировку в виде тфилина[2] казалась ему гениальной. «И да будет тебе это знаком на руке твоей». В детстве он часто видел, как его зейде – дедушка – по субботам обматывал руку ремешками, от чего комнату наполнял запах кожи. Зейде рассказывал, что в маленькой кожаной коробочке хранятся волшебные слова.

Его родители, разумеется, были в ужасе – как и задумывалось. Сол вспомнил, как плакала мать. «Теперь ты не сможешь ходить в синагогу, тебя нельзя будет даже похоронить на еврейском кладбище!». Сол считал, что она лицемерит. После смерти зейде его родители посещали синагогу только в Ямим нораим – Дни трепета, и делали вид, что во всей Айове не достать других бейглов[3], кроме замороженных из супермаркета.

Сол ожидал, что из-за надписи на иврите работники ранчо станут насмехаться над ним, но старшему вожатому Фелпсу татуировка понравилась, и он даже порекомендовал добавить краски, чтобы сделать ее еще более похожей на замотанные вокруг предплечья ремни.

Он пригляделся к спутникам. Датч не отрывала взгляда от дороги, сцепив зубы; на ее лице читалось напряжение.

– Его рука, – проворчал с заднего сиденья Марли.

– Вижу, – буркнула Датч, с презрением глядя на Сола.

Тот инстинктивно потянулся к дверной ручке, но тут же понял, что выпрыгивать из машины на большой скорости – не самая безопасная идея. В любом случае, момент был упущен. Датч нажала кнопку, защелкнув дверные замки. Сол еще долго слышал в ушах щелчок.

– Вы точно не маньяки с тесаками? – еле слышно спросил он.

Он всегда старался избегать неприятностей.

В последние дни на ранчо многие вели себя странно. Вожатые были чем-то заняты и переговаривались между собой вполголоса. Некоторые старшие ребята были на взводе – не иначе, некуда было выплеснуть излишки тестостерона. Предчувствуя, что в любой момент им может взбрести в голову сыграть в игру «мочи гомочилу», Сол не стал долго раздумывать и решил поскорее убраться с ранчо.

Ночью Сол притворился спящим, прислушиваясь к каждому доносившемуся до него среди храпа шепоту. Прикрыв лицо рукой, он заметил, как несколько ребят поднялись с коек, и напрягся. Он решил, что не будет ничего зазорного в том, чтобы пнуть другого парня по шарам, если тот решит выкатить их перед ним, но ребята даже не посмотрели в его сторону. Открыв дверь (которая должна была быть заперта!), они выскользнули из барака.

Сол досчитал до тысячи – точнее, собирался досчитать, но уже после двухсот не выдержал и прокрался к выходу. Затаив дыхание, он обнаружил, что дверь осталась незапертой. Кругом было темно, лишь из-под оконных ставень сарая для инструментов (вход куда был запрещен для всех, кроме персонала) лился рыжеватый свет.

Сол прекрасно понимал, что излишнее любопытство будет ни к месту и ни ко времени.

Крадясь по парковке, он подумал было порезать на автомобилях шины, но машин было слишком много. Добравшись до конца подъездной дорожки, он примерился к железным воротам. Цепь запорного механизма напомнила ему велосипедные цепи, которые он любил портить в детстве. Разыскав булыжник размером с ладонь, Сол сбил цепь. Выбросив камень и прошептав благодарности вожатым, научившим его лазать по любой поверхности, резво перемахнул через мокрую от дождя преграду и, не останавливаясь, бросился бежать до самого шоссе.

– Что дальше? – спросила Датч.

Сол понял, что обращаются не к нему.

– Даже не знаю. Я проголодался, а нам обещали еду, – последнюю фразу Марли произнес жалобным тоном.

Датч кивнула.

Сол облокотился на дверцу. От невыносимого жара печки он весь вспотел, но оставался настороже. Он не знал, куда повернуть голову. Смотреть на дорогу было бессмысленно, а таращиться на Датч было все равно что дразнить злую собаку. Отважившись взглянуть на нее вполглаза, Сол вдруг заметил, что девушка ни капли не вспотела. Его собственный лоб был влажным, как при температуре. Фелпс как-то обмолвился, что нельзя доверять тем, кто не потеет.

Автомобиль промчался мимо дорожного знака, который Сол не успел рассмотреть.

– Скоро будет заправка, – сказала Датч.

– Давай остановимся. Когда я голоден, у меня голова не варит. Надо сообразить, что делать с его рукой.

«Чертовы антисемиты», – подумал Сол. Только он решил, что ему несказанно повезло встретить на дороге туристов из Нью-Йорка, как выяснилось, что те не любят евреев. Он прикрыл татуировку ладонью, но в тот же миг кожа вновь принялась зудеть. Не находя разумного объяснения происходящему, Сол был вынужден убрать руку.

Датч въехала на заправку на полном ходу, дав по тормозам только у колонки. Заправлявшаяся у соседней колонки беременная женщина брезгливо поморщилась, прикрыв живот рукой – будто бы это уберегло ее от увечий.

– Бензин на исходе, – сказала Датч.

– Мне бы тоже неплохо подзаправиться, – привычный смешок Марли прозвучал сдавленно и болезненно.

Датч обратилась к Солу:

– Залей полный бак. Мы зайдем в магазин. Попробуешь убежать – убьем ту бабу.

Сол кивнул. Безразличие в голосе Датч напугало его куда больше угрозы. Нет, не угрозы – твердого обещания убить.

– Шевелись, братишка! – скомандовала она, отпирая двери.

Сол на ватных ногах выбрался из машины. Шаги давались с трудом. Марли жестом показал, что они за ним следят, и вышел следом за сестрой. Сол заметил, что оба они были босиком, и их ноги покрывал слой въевшейся грязи. Он шикнул беременной женщине, привлекая ее внимание, но та не отреагировала. Тогда он топнул ногой по луже. Ноль реакции. Тут он заметил у женщины на шее белый шнур. Чертовы айподы. Если бы он дал деру, то и поделом ей.

Но он так легко не дастся. На ранчо «Котре» он открыл себя с новой стороны. Бегая с тяжелым рюкзаком, перебираясь на руках по веревочным переправам над грязными лужами, лазая по старой кирпичной стене, он неоднократно спотыкался, терял равновесие и падал, но подручные Фелпса все равно подгоняли его. Они кричали на него, обзывались и толкали вперед. Это его закалило.

На колонке включилось цифровое табло, и Сол поднял заправочный пистолет. Нужно было придумать отвлекающий маневр. На площадке за колонкой стоял железный мусорный бак, набитый пакетами от фастфуда, банками из-под газировки и пустыми пластиковыми бутылками. Немного бензина, и все это вспыхнет как миленькое. Нажав на рычаг, Сол спрыснул бензином содержимое бака.

Заправившись, беременная женщина уехала. Сол оглянулся проверить, видно ли его из окна станции, и оказался лицом к лицу с Датч. От неожиданности он отскочил. Датч обсасывала указательный палец. Когда она почуяла запах бензина, возбужденное выражение сошло с ее раскрасневшегося лица. Вытащив палец изо рта, она пнула бак, и мусор рассыпался по всей площадке. Сол выругался про себя.

– Заходи, – приказала Датч, толкая Сола к дверям станции.

Марли ждал у холодильников и уже успел набрать полные руки пакетов с молоком. Его губы налились краской, словно он только что усердно кого-то целовал. Он выглядел бы потрясно, если бы не ухмылочка, которая так и просила кулака.

Ящик кассового аппарата был опустошен. «Может, они простые грабители, – потешил себя надеждой Сол, – и лишь запугивают меня». Но тут он заметил торчащую из-за прилавка ногу и едва не вскрикнул – от шока, ужаса, а прежде всего от осознания того, что его спутники безумны. Он удержался, понимая, что крик отрежет ему любые пути к бегству. Стерпел, как терпел на ранчо боль и унижение.

Марли кинул самый маленький пакет Солу. Жирные сливки.

– В племени масаи принято запивать кровь молоком, – Марли выронил один пакет и тот лопнул, расплескав содержимое по линолеуму. – Ой, только не плачь.

От его улыбки Сол испуганно вздрогнул и, к своему стыду, одновременно возбудился. Было что-то зачаровывающее в их улыбках чеширских котов. Сол покосился по сторонам. С одной стороны от него высился стеллаж с чипсами и прочими закусками, а с другой стояли бутылки с лимонадом. В глаза ему бросились упаковки рутбира, по шесть бутылок в каждой. Нужно было как-то выйти из-под контроля улыбок, и эти бутылки были как раз тем, что нужно. Прежде сцены из фильмов, где один герой разбивал бутылку о голову другого, казались Солу дурацкими, но в реальной жизни такое могло сработать.

Прокусив молочный пакет зубами, Марли принялся жадно пить. Несмотря на большие глотки, он ни капли не пролил на рубашку. Датч за спиной Сола рассмеялась.

Открыв пакет сливок, Сол притворился, что собирается пить и, резко развернувшись, выплеснул сливки в лицо Датч. Та отшатнулась. Не успела она поднять крик, как Сол схватил бутылку рутбира за горлышко и с размаху врезал девушке в челюсть, вышибив пару зубов.

Дожидаться реакции Марли он не стал. Ожидание – главная ошибка, которую совершали новички на ранчо. Во время кросса они оглядывались, чтобы понять, насколько оторвались от соперников, принимались обзываться и подкалывать отстающих, и на этом теряли преимущество. Поэтому Сол как можно скорее перелез через железный стеллаж, как делал много раз на полосе препятствий. Под ногами хрустели и лопались пакеты чипсов. Наконец, он спрыгнул с противоположной стороны стеллажа.

Его ботинки не успели просохнуть, и Сол поскользнулся. Удержав равновесие, он перевернул вращающуюся стойку с дорожными картами, отрезая преследователям путь.

Нужно было лишь выскочить на улицу. В лесу за станцией он мог легко уйти от погони. Но тут он совершил ошибку. Камера наблюдения на потолке повернулась к Солу и он, отвлекшись на движение, замешкался.

Сильная рука схватила его за плечо и дернула. Проткнув ткань, в плоть вонзились холодные острые ногти.

– Не стоило нам так с тобой сюсюкаться, – ногти Марли впивались все глубже, и Сол вскрикнул. Другая рука Марли заползла ему под рубашку и принялась царапать живот. – Мы как сороки, отвлекаемся на все красивое и блестящее.

– Коншай иго! – услышал Сол голос Датч, которой сложно было выговаривать слова изувеченным ртом.

Холодные пальцы Марли поползли вниз, к ширинке. Он дыхнул Солу в ухо, и того чуть не стошнило от запаха свернувшегося молока.

– Эта отметина отравила тебе кровь, но я все равно с удовольствием…

Внезапно Сол рванулся вперед, впечатывая Марли в банкомат. Рядом была зона приготовления кофе, но в борьбе у Сола никак не получалось дотянуться до горячей чашки. Его пальцы сомкнулись на ручке одной из пожелтевших от времени керамических кружек, составленных пирамидой, и те с грохотом посыпались на пол. Сол ударил Марли кружкой в бок и солнечное сплетение, и тот, схватившись за живот, повалился на пол.

Сол с удивлением посмотрел на пыльную, покрытую трещинами кружку – настоящий артефакт, который был старше него самого. Черные буквы сбоку гласили: «АЙОВА, ТЫ ДАРИШЬ МНЕ УЛЫБКУ». Прицелившись Марли в пах, Сол бросил кружку и побежал. У самого выхода он боковым зрением уловил движение швабры за мгновение до того, как ее мокрая, похожая на клубок спутанных червей голова врезалась ему в грудь. Сол больно ударился спиной о железный стеллаж. На него посыпались банки и упакованные в пленку продукты. Датч с воплем подсекла шваброй ноги Сола, повалив его.

Она нависла над ним, широко раскрыв щербатый, полный сломанных зубов рот. Крови не было, лишь тонкие струйки слюны свисали с губ и подбородка. Развернув швабру другим концом, Датч занесла ее над головой Сола, и тот увидел, как она пытается улыбнуться.

Ей помешал неизвестно откуда взявшийся свет. Когда Датч обернулась к окну, Сол схватил ее за ногу и дернул, что было сил. Датч упала, с мерзким звуком ударившись головой о линолеум.

«После такого она не поднимется», – подумал Сол, но девушка тут же начала тыкать в него шваброй. Схватив подвернувшийся под руку аэрозольный баллончик с каким-то освежителем воздуха, Сол брызнул им ей в лицо. Воздух наполнился искусственным, приторным ароматом лимонов, и Датч с криком принялась тереть глаза.

Сол поднялся. Остановившийся у колонок автомобиль светил фарами прямо в окна магазина. Сол задержался у прилавка и, стараясь не заглядывать за него, чтобы не видеть тела, взял зажигалку. Ему всегда хотелось попробовать другой трюк из кино – поджечь спрей из баллончика.

Снаружи ливень сменился моросью. Сол унюхал запах бензина из поваленного мусорного бака. Дверь подъехавшей машины – точнее, пикапа – открылась, и Сол увидел «бесконечную тропу» – эмблему ранчо «Котре». Водителем оказался Фелпс.

Должно быть, Фелпс отправился на его поиски. Сол был рад, что его нашли. В сражении с убийцами он пострадал куда серьезнее, чем в любых испытаниях на ранчо. Но за радостью пришла гнетущая пустота от осознания того, что теперь ему придется вернуться. Начать жизнь с чистого листа не вышло.

– Сол, полезай в машину, – сказал Фелпс, шаря по креслу в поисках чего-то.

Сол подошел и остановился в лучах фар.

– Там пара психопатов.

Баллончик с аэрозолем он держал в руке. Несмотря на дождь, любой огонек наверняка воспламенил бы все вокруг, но Сол не хотел, чтобы Фелпс пострадал из-за него.

– Знаю, – ответил Фелпс.

– Что? Откуда?

– Еще бы мне не знать, – Фелпс достал из пикапа арбалет. – Ребята, которые следят за камерами наблюдения, сказали, что ты неплохо справился.

Он зашагал к магазину.

– Но…

Фелпс осторожно открыл дверь.

– Похоже, что придется прибраться. Тьфу, – сплюнув на пол, он усмехнулся. – Полезай в пикап и даже не вздумай притрагиваться к радио, а то потом ни хрена не поймать будет.

Сол заметил, что в замке зажигания остался ключ, и решил досчитать до ста, пока Фелпс делает грязную работу. Если к тому времени он не вернется…

Но Фелпс вернулся, довольно ухмыляясь, прежде чем Сол успел досчитать до шестидесяти восьми.

По пути Фелпс закурил, а Солу пришлось слушать, как Пэтси Клайн гуляет после полуночи, а Мерл Хаггард избегает смотреться в зеркало.[4]

– Ты должен был узнать об их существовании не раньше Рождества, – Фелпс стряхнул пепел в окно.

– Хануки.

– Ага, Хануки, – Фелпс смог произнести слово без ошибок.

– Значит, другие ребята на ранчо…

– Кто-то знает, кто-то нет. Эту парочку мы несколько месяцев заманивали через интернет. Сегодня ребята должны были выйти на охоту, вот только кто-то ворота сломал.

– Похоже, я влип.

Фелпс ничего не ответил. По кабине гулял холодный, колючий ветер.

Тут Фелпс затормозил прямо посреди дороги.

– Пару миль к северу, и ты в Миннесоте. Только не сходи с дороги. Стоянка грузовиков сразу за границей штата, – он достал потрепанный кожаный кошелек. – За этих ребят была назначена награда – скажем, две сотни.

Он протянул Солу четыре помятых пятидесятидолларовых бумажки.

– Не понимаю, – сказал Сол.

– Ты ведь пустился в бега? Я думал, возвращаться тебе уже не захочется.

– Но…

– Те ребята, которые знают… – Фелпс смял окурок о порядком заполненную пепельницу, – прикладывают все силы, чтобы получить допуск на охоту. По сравнению с этим тренировки, через которые тебе уже пришлось пройти, – все равно что каникулы на Гавайях.

Баллончик с аэрозолем лежал у Сола на коленях. Он уже не мог воспринимать этот предмет так, как раньше. Из дешевого лимонного освежителя воздуха он стал боевым трофеем. Сол чувствовал, что и сам изменился. После того, что он увидел, что он сделал, ему больше не хотелось вылезать из пикапа и идти по шоссе в Миннесоту. Он взглянул Фелпсу в глаза, понимая, что дальнейшие действия повлияют на его решение.

Сол постучал по крышке баллончика.

– Вы когда-нибудь пробовали поджигать спрей? Когда деретесь с ними? Чтобы получился мини-огнемет?

Фелпс сунул деньги обратно в кошелек и убрал его в карман слаксов.

– Мне мое лицо дорого, – ответил он.

Сол понял, что прошел проверку. Развернувшись, они поехали на ранчо. Сол чувствовал, что теперь справится с самыми изнурительными испытаниями, которые ему предложат на ранчо. Он возвращался туда по своей воле, выбирая этот путь как награду, а не как наказание.

Когда Фелпс разогнался, он высунул голову из окна. Его рука не дрогнула, когда он поднес зажигалку к баллончику и нажал на клапан. Когда в воздух взмыли голубовато-желтые языки пламени, Сол широко улыбнулся.

Кристофер Барзак. Академический отпуск

Когда вампиры появились в городе, в спортзале старшей школы проводилось собрание. Ретта и Лотти сидели рядом друг с другом на трибуне, как они делали это изо дня в день в читальном зале, их ладони были сложены между крепко сжатыми коленями. Троица вампиров, стоявшая на сцене, хотела им что-то сказать.

– Мы тоже были людьми, – произнес лидер вампиров, если, конечно, вы могли его так назвать только потому, что он говорил от лица других.

Ему, должно быть, не исполнилось и восемнадцати. Россыпь веснушек на лице. Ирокез мышиного цвета. Плотно облегающая футболка с изображением Pixies[5], которая была настолько короткой, что можно было увидеть полоску обнаженной кожи между ней и его боксерами. Он носил джинсы с ремнем из змеиной кожи, который свободно болтался в шлёвках. Если бы вы увидели его в коридоре, то даже не смогли бы и подумать, что он вампир. Ретта и Лотти не могли поверить, что он вампир, несмотря на сказанное им.

– Мы просто хотим, чтобы вы знали: не все из нас носят шелковые шейные платки и живут в глухих деревеньках в глубине Восточно-Европейских горных хребтов, – рассказал он собравшимся первокурсникам, сидевшим позади старшекурсников. – Мы не обязательно убиваем, хотя некоторые поступают именно так, но не все из нас.

– Боже мой! – воскликнула Лотти. – Не могу поверить, что они ведут разъяснительные работы. Это выглядит настолько жалко. Мне нужны шейные платки, какими бы они ни были. Я хочу глухие деревни из глубин Восточно-Европейских горных хребтов, а не этих неудачников.

– Это «галстуки» – банты, – прошептала Ретта. – Викторианские «галстуки» – банты.

Лотти закатила глаза:

– Ты слишком добра, Ретта.

Ее полное имя было не Ретта, а Лоретта, но с малых лет люди называли ее именно так, потому что они с Лотти были лучшими подругами и девчонками, чьи имена начинались на «Л», а при произношении это утомляло. Лотти и Ретта как-то договорились: они не хотят быть похожими на этих братьев и сестер, которых родители из-за одной только буквы зовут друг за другом, словно шагают по лестнице вверх и вниз. Именно Лотти придумала называть ее Реттой. Сначала она задавалась вопросом, почему именно ей пришлось изменить свое имя, а не Лотти, которая на самом деле была Шарлоттой, но вскоре новое имя закрепилось за Реттой.

– Нам бы также хотелось развеять миф о том, что все мы кровососы, исчадия ада с клыками, – заявил собравшимся лидер вампиров.

Стоявшие позади него собратья одобрительно кивнули. Один из них, пухлый парень небольшого роста, выглядел как участник оркестра, играющий на трубе. Его очки были с одной стороны заклеены, и вообще он создавал впечатление сосунка с маниакальными наклонностями. Другая, ужасно худая девушка с белой, как мел, кожей носила черные сапоги, черные джинсы, черную майку и черные серьги, сделанные из какого-то темного кристалла. У нее были длинные черные волосы, а губы накрашены черной помадой. Не самый лучший выбор лидера вампиров, чтобы представить свою расу с неожиданной стороны. Чтобы люди чувствовали спокойствие, а не разочарование. Ретта хорошо это понимала. У нее было то же самое, когда методист давал ей советы на приеме. Ретта училась в старшей школе и не знала, что ей делать после выпуска, но надеялась найти свое место в этом мире.

– Спасибо, – поблагодарила Ретта за полученный ей пласт мудрости, и, выйдя из кабинета методиста, сказала заходить следующему.

– Этот чувак только что сообщил, что над ним издевались в детстве? – прошептала Лотти. – Конечно же, именно поэтому он и стал вампиром.

– Тссс, – повторила Ретта. – Они тоже заслуживают того, чтобы их послушали.

– Тоже как кто? – спросила Лотти.

– Тоже как и все, – ответила Ретта. – Лотти, не могла бы ты, пожалуйста, не отвлекаться? Мистер Мастерс смотрит на нас. Нас могут оставить после уроков.

Это заставило Лотти замолчать. Нет ничего хуже, чем сидеть в затхлом классе с миссис Марковитц после занятий в школе. Миссис Марковитц, преподававшая алгебру первокурсникам с незапамятных времен, рассчитывает, что вы посмотрите прямо на нее, когда она читает романы за своим столом в течение наказания. Ретта всегда обращала внимание на обложку, на которой был изображен мужчина с мускулистой грудью, обнимающий героиню. Она могла представить себе книгу, текст, и выдумать содержание каждой страницы, которую переворачивала миссис Марковитц. Лотти проводила все это время, прожигая глазами дыры в преподавателе. Ей не хватало воображения.

Лидер вампиров сказал:

– Да, нам нужна еда, но мы не всегда питаемся кровью.

Парень в ряду позади девочек крикнул:

– Конечно, ведь они жрут твою мамашу!

Раздался взрыв смеха, все начали гоготать. Однако лидер вампиров не выглядел веселым.

– Верно, – сказал он, пристально посмотрев на парня, который оскорбил его. – Мы питаемся твоей матерью. Она действительно хороша. Только я немного не понимаю, почему люди так плохо говорят о ней.

– Кем, черт возьми, ты себя возомнил, чувак? – сказал парень, который находился за Реттой и Лотти. Он резко вскочил и стал выше. Все, кто находился на трибунах, повернулись посмотреть на него. Трибуны скрипели, словно корабль в море. Поскольку парень находился прямо позади Лотти и Ретты, то казалось, что все смотрят прямо на них, они в центре всеобщего внимания.

– Тебе лучше следить за своим языком, приятель, – заявил этот парень.

Его толстое лицо покраснело, длинные сальные волосы блестели так, словно их очень давно не мыли. Он выглядел как настоящий вампир. Ретта задавалась вопросом: а что если он просто боялся этого? Вампир, ненавидящий себя. Такие люди существовали.

– Нет, тебе лучше следить за своим языком, приятель, – сказал лидер вампиров, прижав микрофон ко рту и усиливая звучавший в его словах вызов. Все снова повернулись, чтобы посмотреть в его сторону, словно они следили за теннисным матчем. Что-то в его голосе стало другим. И когда Ретта взглянула на него, в его глазах что-то изменилось. Они не блестели и не горели, в них не было ничего необычного. Но эти карие глаза на слегка веснушчатом лице юноши с ирокезом, притягивали ее.

– Ого, – сказала Лотти. – Дело набирает обороты.

Лидер вампиров продолжал пристально смотреть на парня с засаленными волосами, и чем дольше он это делал, тем тише становилось в спортивном зале. Шепот постепенно стихал, пока не настала абсолютная тишина, а затем вдруг юноша с засаленными волосами начал плакать и присел, закрывая лицо руками. Он разрыдался. Парень вытер лицо о плечо. В течение минуты всем было неловко. Затем, наконец, директор вырвался из-под чар лидера вампиров, которые, казалось, были наложены на всех, и сказал:

– Довольно, всё, хватит. Мы привели людей на собрание – чего вы еще хотите?

– Уважения, – ответил лидер вампиров.

Затем он спустился со сцены и пошел к дверям спортзала, а его группа двинулась следом, то и дело оглядываясь.

Когда двери закрылись, директор сказал:

– Извините, что это вышло из-под контроля, но собрание окончено. Теперь вы можете вернуться к своим занятиям и обсудить это в небольших группах.

– Обсудить что? – спросила Лотти.

Ретта толкнула ее локтем, но Лотти сказала это достаточно громко, чтобы директор ее услышал.

– Обсудите, что эти молодые люди хотели сказать, – ответил он, глядя на Лотти. Все повернулись, чтобы снова посмотреть на девочек. – Времена меняются, мисс Кеннеди. Если ты не изменишься вместе с ними, то останешься в прошлом.

– Измениться или умереть, – ухмыльнулась Лотти. – Я понимаю. Но разве нет третьего варианта, мистер Мастерс? Почему бы не стать вампиром? Как они? Тогда вам никогда не придется меняться. И вы никогда не умрете.

– Это стереотип, – сказала девушка в первом ряду. Обернувшись на Лотти, девушка дотронулась до оправы своих очков и сдвинула их вверх по переносице. Лотти показала ей язык. Тогда директор снова велел прекратить и отправил всех на занятия.

Когда они уходили с собрания, Лотти повернулась к Ретте и предложила:

– Сейчас последний урок. К черту. Не хочешь свалить с него?

– И куда мы пойдем?

– Домой, – ответила Лотти. – Мы можем побыть какое-то время у меня.

– Отлично, – сказала Ретта, и они нырнули в коридор, который вел к школьной парковке, где сейчас, в середине мая, сотни автомобилей пылали под полуденным солнцем. «Довольно скоро, буквально через пару недель, я уже никогда не смогу это увидеть», – думала Ретта. Она провела руками по волосам, не зная, должна она радоваться или нет.

Девушки прошли только половину пути, когда Ретта увидела лидера вампиров, стоявшего напротив машины – большого темно-бордового «кадиллака». Он смотрел прямо в их сторону. Его друзья вампиры куда-то исчезли. Лотти что-то говорила о видеоигре, в которую она играла онлайн, о герое, которого создала прошлой ночью, о ком-то, кто носил меч и много доспехов. Ретта постоянно отвечала: «Да? Неужели?», но она не могла выбросить из головы взгляд вампира. И наконец, как только они дошли до машины Лотти, Ретта сказала:

– Возможно, эта была не самая лучшая идея.

– О чем ты?

– Прогулять.

– Да ладно тебе, Ретта, ты серьезно?

– Да, – ответила Ретта. – Я собираюсь вернуться обратно. Ты иди. Прости.

– Ты так странно себя ведешь в последнее время, Ретта, – сказала Лотти. – Но неважно. Хорошо. Пиши для меня конспекты или что-то в этом роде.

Лотти села в машину, и пока заводила ее, демонстративно не смотрела на Ретту, а затем уехала.

Ретта, с другой стороны, повернулась и увидела лидера вампиров, который по-прежнему стоял, прислонившись к своей машине. Он все еще пристально смотрел на нее.

Но вместо того, чтобы пойти на последний урок, она все ближе подходила к нему.

Нужно сказать, что с Лотти очень трудно дружить. Ретта гордилась своим терпением. Лотти почти постоянно была чем-то недовольна.

«В мире полно глупых людей», – любила говорить она.

Ретта не знала, действительно ли Лотти так думала или только так говорила, потому что сильно злилась на людей, которые болтали глупости или совершали их. Как, например, черлидерши. Лотти ненавидела черлидерш – в основном из-за их номеров, насколько они были рьяными, насколько уверенными. Однажды она сказала, что группа поддержки принесла бы куда больше пользы, если бы их номера вызывали сомнение в способностях своей команды, когда они отстают в игре, а не пытались поднять боевой дух.

Но иногда Ретте хотелось чего-то большего, чем сидеть с Лотти и обсуждать непригодность учителей, да злиться на некоторых учеников, заботящихся только о выпускном – что если они пропустят его, то пожалеют. По крайней мере, так говорят родители, учителя и одноклассники, поздравительные открытки Холлмарк и некоторые телепередачи, основывающиеся на моральных тенденциях выпускников 1980–1990 годов. Иногда Ретте просто хотелось большего. Это то, чего она, вероятно, хотела, когда подошла к лидеру вампиров на парковке и сказала:

– Привет. Слышала твою речь. Весьма интересно.

– Интересно? – переспросил лидер вампиров. Покачал головой из стороны в сторону, поджав губы, размышляя над ее заявлением. – Наверное, да, – сказал он. – Интересно, если никогда до этого не видел вампира.

– Ты первый.

– О котором ты знаешь, – уточнил лидер вампиров.

Его глаза расширились после того, как он это сказал, и Ретта начала думать, что, возможно, сделала ошибку: после всего этого вампиры не заслуживают дружбы. Потом парень засмеялся и улыбнулся.

– Просто шутка, – произнес он. – Как тебя зовут?

– Лоретта, – ответила девушка.

У нее возникло ощущение, что она называет ненастоящее имя, будто он может быть маньяком, несмотря на то, что именно Ретта пересекла парковку под жарким солнцем.

– Лоретта? Немного старомодно, – сказал он, и Ретта ответила так, как будто сама раньше над этим думала.

– А почему мы разговариваем, Лоретта? – спросил вампир.

– Просто подумала о том, как представилась. Мне понравилось то, что ты хотел сказать.

– Ты вампир, Лоретта? – спросил он, прищурив глаза и раздув ноздри.

– Я? – ответила Лоретта. – Ха-ха. Я так не думаю.

– Иногда люди – вампиры, но не осознают это, – сказал он. – Вроде меня. Я долго не понимал.

– И как же ты мог этого не замечать?

– По той причине, – ответил он, – что я не пью кровь.

Ретта спросила, что он пьет вместо нее.

– Эмоции, – ответил парень. – Чувства.

При этих словах ее желудок затрепетал.

– Как тебя зовут? – спросила девушка.

– Тревор, – ответил лидер вампиров.

– Хорошо, Тревор, – сказала она. – Было приятно познакомиться. Удачи в вашей борьбе за равенство вампиров.

– Подожди секунду, – попросил он, когда Ретта развернулась, чтобы уйти. – Ты сейчас пойдешь домой?

– Зачем тебе это? – спросила она.

– Я мог бы тебя подвезти, – ответил он.

Ретта смотрела на веснушки на его щеках, которые выглядели как брызги корицы, и пыталась вычислить потенциальную опасность, принимая помощь от вампира. В конце концов, она начала кивать. И наконец, сказала:

– Окей.

Дом Ретты находился всего в двух милях. Она могла бы дойти пешком, как обычно и делала. Казалось, Тревор был разочарован, когда понял, что поездка заняла всего восемь минут, практически все из которых девушка на него не смотрела. Вместо этого она приоткрыла окно, опершись на него руками и положив сверху голову, и наблюдала за домами с клумбами ярких цветов, которые украшали дворы. И когда Тревор задавал вопросы, например, была ли она обеспокоена сценой, произошедшей в спортзале, или нет, она даже не утруждалась посмотреть на него во время ответов, просто говорила: «Даже не знаю», позволяя ветру взять ее слова и бросить их назад.

Жестяные банки гремели по асфальту. Когда машина свернули на улицу, где жила Ретта, она в первый раз прислонилась спиной к горячей коже сиденья.

– Думаешь, нас когда-нибудь примут? – спросил Тревор.

– Кого? Вампиров?

Он кивнул.

– Конечно, – ответила Ретта. – Есть множество подобных прецедентов. Люди с другим цветом кожи. Женщины. Геи. Ведьмы. Я имею в виду, что уже тебя приняла. Так что можешь идти.

– Могу идти? – спросил Тревор, заезжая на обочину и улыбаясь.

– Как ты узнал, что это мой дом? – поинтересовалась Ретта. – Как ты узнал, что я живу на этой улице?

Она не говорила ему, куда ехать.

– А вот как, – ответил Тревор, подняв палец к виску и постучав по нему. – Разве ты не заметила, как я искал информацию?

Ретта долго смотрела на него, прежде чем открыть дверь и выйти из машины.

– Эй, прости, – сказал Тревор. – Я не хотел тебя напугать.

Ретта закрыла дверь и наклонилась, чтобы посмотреть на него в окно машины. Сверху, благодаря ирокезу, он выглядел немного по-птичьи – как коричневый цыпленок, который умел водить машину.

– Ты меня не пугаешь, – ответила она и пошла к крыльцу.

– Эй, Лоретта, – позвал ее Тревор. – Эй, могу я войти?

– Нет, – ответила Лоретта, повернувшись, чтобы посмотреть на него. – Это не самая лучшая идея. Если ты пригласишь вампира в свой дом, то после этого он сможет приходить в любое время, когда только захочет.

– Я не такой вампир, – ухмыльнулся Тревор, потянувшись с водительского сиденья к открытому пассажирскому окну, чтобы удобнее было разговаривать.

– Верно, – ответила Ретта. – А я совсем не такая девушка.

Развернувшись, чтобы продолжить путь, она слегка улыбнулась.

Вампиры появлялись на всех новостных каналах и во всех газетах в течение нескольких месяцев. Обычно они были грустными или злыми, в основном потому, что жили в уединении, которого не понимали люди. Некоторые были взволнованы, потому что, наконец, имели возможность говорить о своей жизни публично, не боясь, что их будут преследовать, загонять осиновый кол в сердце или сжигать в пепел так, что они никогда не восстановятся.

– Ах, если бы, – сказала старая вампирша в гостиной во время интервью Си-Эн-Эн. – Если бы я только могла регенерировать! Я бы никогда не пересадила бедро!

Их было так много, и так много видов, – больше чем Ретта вообще могла себе когда-либо представить. Существовали вампиры, которые питались кровью, и вампиры, питавшиеся чувствами, как Тревор. Другие питались солнечным светом (в основном они жили во Флориде, Калифорнии и на Гавайях, а в определенное время года – на Аляске), а были те, кто питался темнотой с полуночи и до утра. Были вампиры, евшие кору деревьев, и вампиры, которые употребляли в пищу ракообразных, существовали вампиры, которые не питались ничем, кроме звука человеческих голосов. И были вампиры, которые питались любым вниманием, которое они могли получить (они часто ходили в караоке, делали видео на Ютьюбе или прослушивались для реалити-шоу). Они были повсюду, стоило только поискать, хотя до появления Тревора и его друзей Ретта не встречала ни одного из них. Она точно знала, что Тревор слегка подшучивает. Честно говоря, она ожидала чего-то другого. Старомодный вампир с длинными острыми клыками, или, по крайней мере, один из менее ожидаемых вампиров, за которым она могла наблюдать с очарованием, когда они питались во тьме, или хотя бы такой, кто выглядел бы, словно вырезанным из слоновой кости, или с ярко-зелеными глазами, ну или каким-то другим сексуальным и немного потусторонним физическим строением.

Однако, несмотря на то, что они казались безобидными, в минувшие выходные телефонные звонки раздавались из дома в дом, а к воскресенью родители либо ходили нахмуренными, либо с широко раскрытыми от ужаса глазами. Мать Ретты зашла в ее комнату после звонка от лучшей подруги, дочь которой была младше Ретты и также присутствовала на собрании:

– Почему ты не рассказала мне о вампирах, Ретта?

Она стояла в дверном проеме, упершись руками в бока.

– Ах, да, они. Я и забыла совсем.

– Как ты можешь забыть о вампирах, Ретта? Они поссорились с парнем, который сидел позади тебя. Серьезно, я в ярости. О чем мистер Мастерс думал, когда приглашал их на собрание?

– Помочь нам узнать о вампирах?

– Ретта, – сказала мама. – Ты ничего о них не знаешь. Послушай, юная леди, я не буду повторять: никаких вампиров. Ни в этом доме, ни за его пределами. Понятно?

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь, – ответила Ретта, закрыв книгу и вздохнув.

– Я тебя знаю, Ретта. Ты из тех девушек, которых мы называем «впечатлительными».

Когда она ушла, Ретта сказала:

– Кто мы?

Но ее мать не ответила. Она была уже в собственной спальне и кричала на отца Ретты так, как будто существование вампиров его вина.

Ретта хотела бросить их. Она хотела бросить все: свою комнату, дом, улицу, город. Девушка даже хотела, несмотря на двенадцать лет дружбы, бросить Лотти, которая в понедельник во время обеда села напротив нее за столик и сказала без какого-либо приветствия:

– Ну, ты и дрянь.

Ретта отвлеклась от клубничного йогурта и подняла на нее глаза:

– О чем ты говоришь?

– Я видела тебя, – прошептала Лотти грубым голосом. Она наклонилась к столу и сказала: – Я видела, как ты ехала домой с тем вампиром в прошлую пятницу. Ты не вернулась в класс. Ты точно ушла с ним.

– Ты что, маньячка? – спросила Ретта. Размешивая в пластиковом стаканчике ложкой йогурт, она старалась не смотреть на Лотти.

– Маньячка? Серьезно? Вот, значит, как? Я маньячка, а не парень, который говорит, что он вампир. – Лотти заправила волосы за уши и покачала головой.

– Ты так драматизируешь, Лотти.

– Как его зовут?

– Тревор, – ответила Ретта, которая не смогла сдержать легкую улыбку, когда говорила это, как будто она рассказала только половину секрета, а остальное оставляла себе.

– Мерзость, – сказала Лотти. – У него даже имя как у неудачника. И что же ты собираешься делать? Выйти за него замуж и нарожать маленьких вампиров-неудачников?

– Повзрослей, Лотти, – ответила Ретта. – Ты ничего о нем не знаешь.

– Держу пари, ты тоже! – воскликнула Лотти. Она сложила руки на груди и откинулась назад, сидя прямо. – Бьюсь об заклад, ты даже не знаешь, где он живет.

– Да, – согласилась Ретта. – Ты права. Я не знаю.

– Но он знает, где ты живешь, – ухмыльнулась Лотти, наклонив голову в сторону, как будто она только что выиграла партию в шахматы.

– Все в порядке, – ответила Ретта и встала, чтобы выбросить стаканчик от йогурта.

– Эй! – воскликнула Лотти. – Куда ты? Что с тобой происходит? Ретта?

– Я опаздываю на хоровое пение, – ответила Ретта и продолжила идти.

Лотти крикнула ей в след:

– Ретта! Я серьезно! Ты должна быть осторожнее!

– Да, – ответила Ретта. – Я осторожна. Я сама осторожность.

На самом деле Ретте не о чем было беспокоиться: когда закончился последний урок, она пошла на парковку, но Тревора там не было. И на следующий день тоже. Так же как и через день. Сначала прошла среда, а затем и четверг, и хотя все еще говорили о вампирах, казалось, что они их больше никогда не увидят. Появилось несколько человек, которые говорили, что они вампиры: Джейсон Снеллинг, постоянно ковырявшийся в носу, так что никто не был особо удивлен; Тэмми Гэйлор, в прошлом черлидерша, ушедшая из группы поддержки, потому что упала во время номера с верхушки пирамиды и была вынуждена носить гипс до самого паха – пришлось провести несколько операций, чтобы зафиксировать ногу. Именно по этой причине она боялась возвращаться в группу поддержки. По-видимому, она тоже была вампиром, но никогда не рассказывала, к какому типу относится. Большинство людей считало, что она лжет, чтобы привлечь к себе внимание.

Были и другие: тихая библиотекарша, носившая очки «кошачий глаз», белую блузку с перламутровыми пуговицами, обтягивающую темно-синюю юбку; сантехник, живший всего в трех улицах от Ретты, был в ее доме, чтобы починить туалет, но так как ему за это заплатили, то, скорее всего, он не сможет входить, когда ему будет угодно, хоть его и пригласили однажды – по крайней мере, так считал отец Ретты; старик, который ночью играл на саксофоне в центре города по пятницам и субботам и носил солнцезащитные очки, как будто на улице было еще светло. Ретта всегда думала, что он слепой. Поди, разберись.

Это была неделя оживленных дискуссий, вызванных появлением Тревора и его друзей-вампиров. В тот вечер четверга даже родительский комитет провел собрание, чтобы решить, следует ли наказать мистера Мастерса за то, что он вообще позволил вампирам выступать.

– Конечно, нужно, – возмутилась мать Ретты после того как вернулась домой с собрания. – Его нужно уволить. Мы должны подать на него в суд за угрозу для жизни наших детей.

– У нас только один ребенок, – сказал отец Ретты в прихожей, повесив ветровку в шкаф.

– Это фигура речи, Клайд, – ответила ему мать. – Это фигура речи.

Они продолжили спорить на кухне, а Ретта поднялась наверх, чтобы сидеть на кровати и рассматривать свою комнату, как будто в ней вот-вот произойдет что-то особенное. Но все, что она видела, это расческа, щипцы для завивки волос, помада на комоде, смятое покрывало и одежда, которую она не носила долгое время, лежавшая на полу так, что ее можно было принять за жертву убийц, обведенную мелом. Затем зазвонил телефон, и она с особым рвением потянулась за ним, радуясь, что высшие силы, наконец, откликнулись на ее просьбу и прекратили бездействие. Она посмотрела на экран мобильника. Это была Лотти.

– Привет? – сказала Ретта.

– Хэй, ты слышала о родительском собрании?

– Да, мама с папой только что вернулись с него, – ответила Ретта. – Накажут или нет? Бедный мистер Мастерс.

– Похоже, на этот раз они его простят, – сказала Лотти. – Но если он облажается еще раз…

– Лотти, – спросила Ретта, – почему нас вообще это интересует? Мы выпускники. Мы уйдем отсюда. Если я хочу поговорить с вампиром, я могу это сделать. Ведь мы уже взрослые?

На другом конце телефона на секунду повисла тишина. Затем Лотти сказала:

– Ты так горячишься из-за этого мальчишки вампира! Не могу поверить!

– Заткнись! – закричала Ретта. – Ты даже не слушаешь меня.

– Ты даже к себе прислушаться не можешь! – сказала Лотти.

– Неважно, – ответила Ретта. – Что ты собираешься делать этим летом? Или следующей осенью, если что-то пойдет не так?

– Я думаю найти себе занятие, как те люди, которые проводят эксперименты со сном, – ответила Лотти. – Их постоянно рекламируют. Похоже на постоянную работу.

– Хмм, – сказала Ретта. – Звучит так же хорошо, как и мой вариант.

– Колледж? – спросила Лотти.

– О, да. На днях мама принесла заявление в местный колледж и сказала, что я могу остаться здесь, если не захочу учиться в другом месте. Я даже не знаю. Разве у детей в Британии нет академического отпуска после выпуска из школы? Когда они едут на год в какую-нибудь бедную страну в Восточной Европе или остров в Средиземном море, чтобы помочь людям. Это то, что я бы хотела. Возможно.

– Ретта, ты живешь не в Великобритании.

– Я знаю, – ответила Ретта. – Это всего лишь фигура речи.

– Нет, это не так, – возразила Лотти.

Ретта собиралась спросить, не хочет ли Лотти забрать ее завтра по дороге в школу, тогда они бы могли сходить в торговый центр и попялиться на одежду и людей. Но когда она открыла рот, чтобы сказать это, кто-то начал кидать камешки в окно ее спальни.

– Повиси секунду, – попросила Ретта, забыв о торговом центре, и встала с кровати, чтобы выглянуть наружу.

На улице была ночь, но в свете ртутных ламп под большим дубом она могла видеть его – его лицо, покрытое тенью листьев. Руки, бросившие камни прямо в ее окно, как будто он явился из фильма 1950-х годов, теперь лезли в передний карман джинсов. Он вытащил еще один камень, когда Ретта появилась в окне, и замахнулся.

Она сказала Лотти, что ее позвала мама, и выключила телефон прежде, чем подруга начала с ней спорить. Затем подняла окно, высунула голову и прошептала:

– Мне нельзя выйти наружу. Мои родители могут тебя увидеть.

– Могу ли я войти? – прошептал он в ответ.

– Как? – спросила Ретта. – У тебя есть лестница?

В следующее мгновение он уже взбирался по шпалере для роз матери Ретты, подтягиваясь на руках и нащупывая точку опоры носками. Через минуту он был в трех футах от ее окна.

– Можешь меня втащить? – спросил он, потянувшись одной рукой, а другой держась за шпалеру.

– Ты серьезно? – ответила Ретта. – Я не смогу.

– Я легче, чем выгляжу.

Она вздохнула, высунулась из окна и потянула его. Он говорил правду.

Он был легким, настолько легким, что ей показалось, что она втащила на подоконник тряпичную куклу.

– Что с тобой? – спросила она. – Голодовка или что-то вроде того?

– Нет, – ответил он. – Я просто хочу есть.

Они сели на пол, и Тревор сложил ноги, как индийский гуру.

– Так что ты здесь делаешь? – спросила Ретта, стараясь придать своему голосу официальность.

– Я скучал по тебе, – ответил он.

– Ты даже не знаешь меня.

– Я тебя точно знаю, – сказал он. – Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь, помнишь? – Вампир постучал по виску так же, как и в тот день, когда подвез ее.

– Итак, ты читаешь мысли?

– Немного, – ответил он. – Достаточно, чтобы узнать, что тебя интересовал вопрос, где я был всю неделю.

– Всех интересовал вопрос, куда ты со своими друзьями исчез на прошлой неделе, – сказала Ретта. – Не льсти себе.

– Но ты думала об этом больше, чем все остальные, – уточнил он.

Ретта скорчила такую гримасу, как будто хотела сказать «ты такой глупый».

– Ты должна признать это.

– Хорошо, – согласилась она. – Может быть.

– Лоретта, Лоретта, Лоретта, Лоретта, – повторял он, будто ее имя было музыкой.

– Что?

– Я думал о твоем имени. У тебя есть прозвище?

– Нет, – ответила она.

– И совсем никто не называет тебя Ло?

Она отрицательно покачала головой.

– Тогда я буду тебя так называть. Ло.

– Лоретта звучит вполне нормально.

– Но Ло намного лучше. Ты разве это не чувствуешь?

– Чувствую что?

– Ло – это печаль. Страдание.

– Не чувствую, – ответила Ретта. – Нет.

– Тебе просто не нравится чувствовать, – сказал он. Потом встал и подошел к зеркалу, прихорашивая свой ирокез, который на самом деле был не так уж неуместен.

– Тебе не нравится испытывать эмоции, потому что они причиняют тебе боль, – сказал он. – Ты притупляешь свои чувства. Но ты чувствуешь больше, чем когда-либо могла позволить себе это узнать.

– Ладно, Тревор, – сказала Ретта. – Что я чувствую прямо сейчас?

– Ты хочешь вырваться из этого города. Ты чувствуешь, что ждешь, когда что-то произойдет, когда кто-то скажет тебе, чего ты хочешь. Ты чувствуешь все это и даже больше. Ты много испытываешь, Ло, – ответил он. – Ты так много чувствуешь.

Ретта посмотрела на ковер и ничего не сказала. Он отошел от зеркала и приблизился к ней, его красные «конверсы» попали в поле ее зрения. Она подняла глаза и моргнула, не зная, сердиться ли ей или наоборот чувствовать облегчение, что он все это сказал. Он все это знал.

– Я могу помочь, – предложил он. – Мы можем помочь друг другу.

– Как?

– Я могу кое-что у тебя забрать, если ты позволишь.

– Забрать что?

– Некоторые чувства.

– Знаешь, – сказала Ретта, – я была очень терпимой и учитывала ваше положение, но в данный момент нужно сказать, что я никогда не верила тебе и твоим друзьям. Ни старухе с Си-Эн-Эн, ни библиотекарше, ни слепому музыканту в центре города.

Он сел напротив нее и сказал:

– Позволь я покажу тебе.

– На самом-то деле, Тревор, – запротестовала Ретта, но следующие ее слова удивили даже ее: – Хорошо, конечно. Покажи.

Он потянулся и схватил ее руки, лежавшие на коленях; его пальцы, щекоча, скользнули по ее ладоням. Потом вампир закрыл глаза, и Ретта почувствовала, как что-то движется внутри нее, перемещая органы, и вращаясь. Она дрожала. Затем это было у нее в груди. Девушка пыталась сказать: «В конце концов, может, это не то, чем я хочу заниматься», – но не смогла. К тому моменту это было уже у нее в горле. Она сглотнула, пытаясь проглотить, что бы это ни было. Затем она открыла рот и начала пыхтеть и сопеть. Слезы выступили на ее лице, а затем скатились по щекам. Она не могла их остановить. Ретта также не могла забрать у него свои руки, хотя Тревор едва держал их. Ее словно заклинило, она отрывисто дышала и хныкала. Затем вампир открыл глаза, облизал губы и сказал:

– Спасибо.

Девушка убрала от него руки, вытерла слезы и встала, едва не свалившись. Равновесие будто покинуло ее. Сначала комната закружилась, а затем постепенно остановилась. Она чувствовала, что может подняться с пола, подойти к окну и взлететь в небо, если захочет.

– Я думаю, тебе нужно уйти, – сказала она вампиру.

– Теперь я не смогу спуститься по этой шпалере, – ответил Тревор.

Он встал, снова сунул руки в карманы; в этот момент он был слегка застенчивым.

– Сейчас я наелся досыта, – сказал он. – Шпалера, вероятно, не выдержит меня.

Ретта ответила, что он сможет уйти, как только ее родители уснут. Вампир заверил ее, что уйдет так же тихо, как и вошел.

– Где ты был на прошлой неделе? – спросила Ретта.

– В школе, – ответил он. – Я не хожу в твою школу. Я не живу в твоем городе. Я из соседнего города.

– Тамошние люди знают, что ты вампир?

– Да, – ответил Тревор. – Но там довольно свободно в этом плане. Нет никаких проблем.

– Теперь я стану вампиром, потому что ты питался мной? – уточнила она, потому что хотела это знать.

– Нет, – ответил Тревор. – Вампирами не становятся, ими рождаются.

– Я не смогу стать вампиром, даже если захочу?

– Не думаю. Нет.

– Какая утрата, – сказала Ретта. – Какая утрата прекрасного культурного образа.

На следующий день Лотти заявила:

– Я боюсь за нашу дружбу.

– Почему все, в чем ты участвуешь, должно превращаться в девчачье кино? – ответила Ретта.

– Так не должно быть! – возмутилась Лотти. – Серьезно, Ретта, ты была настоящим спейсозоидом[6] в последние несколько недель. Это совсем не круто. Все это заметили.

– Кто все? – спросила Ретта. – Ты моя единственная подруга. Я твоя единственная подруга.

– Я думаю, у меня появились новые друзья, – ответила Лотти.

Она перестала ходить по торговому залу и взяла руку Ретты, мягко сжимая ее. Девушка привела Ретту сюда, в место, где последние несколько лет они проводили большую часть свободного времени, чтобы в последний раз напомнить Ретте об их дружбе, окутать воспоминаниями о совместных покупках, поделиться мыслями, в каких нарядах девушки выглядели бы хорошо. Но когда Ретта посмотрела на все эти неоновые вывески и массовые развлечения вокруг нее, она не смогла сдержать вздох удивления, потому что ничто из этого больше не имело для нее никакого смысла.

Необъятных размеров мужчина, поедающий шоколадное печенье размером с фрисби, прошел мимо Лотти, ожидавшей реакцию Ретты на то, что у нее появились новые друзья. Толстяк относился к такому типу, который Лотти замечала за версту и отпускала фразочку; и тогда бы они вместе могли над ним поиздеваться. Ретта почувствовала, как ее лицо покраснело от смущения. Она не желала быть человеком, который повышает свою самооценку, смеясь над пристрастиями других, ведь девушка сама не знала, чего так же сильно хочет. И хотя она бы и не одобрила колкости Лотти, теперь Ретта просто хотела, чтобы та сказала что-то мерзкое. Тогда ей было бы проще игнорировать ее.

– У тебя новые друзья, – сказала Ретта. – Прекрасно. И кто же они?

Лотти сморщилась. На ней была футболка, которую Ретта купила в мужском магазине и дала ей поносить полгода назад, но подруга ее так и не вернула. На футболке красовалось желтое улыбающееся личико, растянувшееся на внушительных размеров груди Лотти. Девушка скрестила руки, подчеркивая свое несчастье. Даже смайлику в этот момент нельзя было улыбаться.

– Это не важно, Ретта, – ответила Лотти.

– Лоретта, – поправила ее Ретта.

– Важно то, – сказала Лотти, – что сейчас происходит между мной и тобой! Между нами! Что случилось? Мы провели всю нашу жизнь вместе и теперь выпускаемся из школы на следующей неделе, а ты ведешь себя, как «Смотрите, я влюблена в вампира»!

– Я не веду себя, как «Смотрите, я влюблена в вампира»! – возмутилась Ретта. – Я… Я просто расширяю свое окружение. Вот и все.

– Я не могу поверить, что ты стоишь здесь и врешь мне прямо в глаза, Ретта.

– Серьезно, Лотти? – сказала Ретта. – Мы стоим перед Victoria’s Secret[7], а не перед священным местом, чтобы говорить правду. И я не лгу! Вампиры – тормоза! Я могла бы прожить счастливо всю свою оставшуюся жизнь, не встретив ни одного из них. Почему ты не даешь мне быть счастливой?

Челюсть Лотти отвисла:

– Я больше не знаю тебя, Ретта.

– Лоретта.

– Неважно, – ответила Лотти. – Я прекрасно могу обойтись и без Лоретты. Позвони мне, когда Ретта вернется.

Она повернулась, ее руки все еще были скрещены над улыбающимся лицом, а ладони сжимали предплечья, как будто кондиционер в торговом центре слишком сильно охладил воздух, и Лотти ушла, наклонившись вперед, словно брела в гору сквозь метель.

Однако Ретта ничего не чувствовала. Она ничего не чувствовала или просто не хотела ничего чувствовать, как сказал ей Тревор. И как только Лотти исчезла из поля зрения, Ретта вспомнила, что Лотти привезла их в торговый центр, и теперь она здесь застряла.

Девушка позвонила маме на мобильный, чтобы спросить, заберет ли она ее, но в ответ услышала только голосовое сообщение, в котором счастливый голос матери сообщал очевидный факт, что она сейчас не может ответить на звонок. Ретта посмотрела время – шесть часов – и поняла, что ее родители сейчас, вероятно, на пятничной вечеринке, пьют вино в компании веселящихся людей, обмахивающих лица руками, потому что кто-то сказал нечто крайне смешное.

Она пошла пешком.

Ретта ходила пешком в течение следующих нескольких дней финальной недели, которую она проводила в здании, где прошли последние несколько лет ее подростковой жизни. Она шла по своему району, глядя на солнце сквозь молодые листья, и при этом пытаясь не моргнуть. Она шла по недавно выложенному тротуару в понедельник и четверг, направляясь в школу с опущенной головой, и при этом наблюдая, как ее ноги идут туда-сюда. Оба этих дня Лотти проезжала мимо нее и по дороге в школу, и по пути домой, но ни разу не взглянула на Ретту, хотя та смотрела на нее и была готова помахать. Лотти сидела и смотрела вперед, стекла в машине были опущены, поэтому ветер раздувал ее волосы вокруг лица.

Может, так было и лучше – провести последнюю неделю занятий, отвыкая от Лотти, которая использовала последние деньки в школе, пытаясь быстро подружиться с Тэмми Гэйлор, выбрав ее из всех остальных. Бывшая черлидерша, превратившаяся в вампира. Как потом выяснилось, это было выдумкой, как все и предполагали. Ретта считала, что Тэмми отказалась от своего заявления, так же как и ушла из группы поддержки. Казалось, что именно по этой причине она претендовала на роль новой лучшей подруги Лотти. Кстати, к четвергу этой недели Тэмми Гэйлор больше не была Тэмми, а стала Тэм-Тэм, которую все считали милой. И почему они раньше не называли ее так? Ретта могла сказать им. Потому что Тэм-Тэм – не милое имя. Потому что Тэм-Тэм несет в себе желание стать кем-то, кем не являешься.

В пятницу она шла домой и еле тащилась, когда вдруг Тревор подъехал к ней на своей машине. Однако девушка не остановилась. Тогда он начал медленно следовать за ней, время от времени надавливая на педаль газа своего «кадиллака».

– Эй, Ло, – выкрикнул он из окна машины.

Ретта оглянулась и сказала:

– Что?

Он ухмыльнулся, прежде чем сказать:

– Ну, кто-то выглядит не очень-то довольным.

– Правильно, – ответила Ретта. – Мне не очень-то весело. В то же время мне и не грустно. Впрочем, Тревор, ты должен это знать.

– Тогда что ты такое? – спросил Тревор, и Ретта сошла с тротуара на дорогу, открыла дверь со стороны пассажирского сиденья, и, несмотря на то, что его машина стояла на месте, запрыгнула внутрь.

– Я ничто, – ответила она, хлопнув дверью. – Я ничего не чувствую, мне все безразлично, я страдаю тоской, апатией и совершенно безэмоциональна.

– Это не так, – сказал ей Тревор и прибавил газу. – Я пробовал твои чувства. Ты наполнила меня ими. Я был сыт в течение нескольких дней.

– Внутри меня, может, целый шведский стол, а я не могу ничего из этого попробовать, – посетовала Ретта.

Ей хотелось заплакать, потому что сейчас был тот самый кризисный момент, когда человек должен поплакать, признаваясь в своих собственных недостатках и слабостях. Но она не могла. Если бы у нее были слезы, то они с Тревором не протягивали бы руки, оказывая друг другу добровольные услуги.

Когда они подъехали к дому, Ретта спросила:

– Интересно, могу ли я почувствовать что-то еще? Что если ты прав? Что если я такая же, как и ты, просто не знаю этого? Что если я вампир, только не могу чувствовать свои эмоции?

– Думаю, все возможно, – ответил Тревор.

– Если бы я была такой, – спросила Ретта, – ты бы позволил мне попробовать частицу себя?

– Кого? Меня? – сказал Тревор, указывая пальцем на свою грудь, его брови в удивлении поднялись на блестящем лбу.

– Тебя, – ответила Ретта. – Разве в машине есть еще кто-нибудь?

– Конечно, позволил бы, – сказал Тревор, пожимая плечами. – Да, держу пари.

– Тогда мы можем попробовать? – спросила Ретта.

– Ты имеешь в виду сейчас?

– Да, – подтвердила Ретта. – Прямо сейчас. Почему ты продолжаешь отвечать на мои вопросы своими?

– Прости, – ответил Тревор. – Мне кажется, я просто не был готов к этому.

– Ты пришел просто подпитаться мною, не так ли? – спросила Ретта. – А не наоборот.

– Ох… Возможно.

– Не волнуйся, – сказала Ретта. – Если ты прав, и у меня больше чувств, чем я могу себе представить, их должно быть полно. Для нас обоих этого будет более чем достаточно.

Вернувшись в дом, они снова сели, как гуру, на пол ее комнаты, Тревор показал Ретте, как нужно правильно держать руки, объяснил, как продвигаться внутри кого-то другого.

– Если ты действительно вампир, – сказал он, – ты сможешь это сделать. Это не какой-нибудь фокус. Ты просто будешь внутри меня, затратив минимальные усилия. Тогда ты будешь знать, что делать. Доверься мне.

Ретта дотронулась кончиками пальцев до его ладоней и, как он и велел, оттолкнулась вперед. В комнате сразу же потемнело; она даже не могла видеть очертания солнечного света вокруг штор, закрывающих ее окно. Она была внутри него. И когда она продвинулась немного дальше, то обнаружила их, его чувства, которые переплетались в самых запутанных узлах. Она взяла одно, распутала его, сунула в рот и начала жевать. Этот превосходный вкус, горько-сладкий, как дорогой шоколад ее матери, мягкий и липкий, как марципан. Это было именно так, как она себе представляла. Интуитивно. Что-то, во что она могла впиться зубами.

Она распутала одно, другое, третье, пока, наконец, не почувствовала, что поднимается все выше, выше и выше.

Затем девушка вышла из него. Она открыла глаза. Свет ударил ей в лицо, так много света, ей казалось, что она может ослепнуть как тот уличный музыкант в центре города. «Может, он поэтому стал таким?» Мгновение ослепительного блеска после того, как попробовал нечто замечательное? Затем все начало возвращаться на свои места, ее комната снова стала ее комнатой, вокруг были персиковые стены, Тревор сидел перед ней, сопя и вытирая тыльной стороной руки глаза, прямо как тот парень с сальными волосами на собрании.

– Было трудно, – сказал он.

– Тогда забери их у меня, – предложила она. – Забери их все. Просто позволь мне вернуть обратно некоторые из них, когда закончишь.

Он долго смотрел на нее. Гребень его ирокеза выглядел поникшим. Наконец, он сказал:

– Ло, это может стать началом чего-то прекрасного.

Она улыбнулась во весь рот и кивнула.

Утром она поднялась с первыми лучами солнца и подумала о том, как были символичны все ее действия, как быстро все, что она сделала, приобрело неожиданное значение. Это было практически так же, как если бы она могла видеть всех, даже себя, как если бы она была свидетельницей действий других и тех, в ком нуждалась, как если бы она была кем-то другим, а не той девушкой, которой сейчас была. Как будто она плыла над городом, где провела первые восемнадцать лет жизни, задаваясь вопросом, как она туда попала, где она была, куда она направлялась. Теперь она могла видеть все, как будто это была не более чем карта, которую она повесила на стену, отмечая ярко-красными кнопками места, которые хотела бы посетить.

Тревор потерял сознание на ее кровати. Ретти осушила его несколькими часами ранее, забрала и его собственные эмоции, и те, что она дала, распутала их все, кроме одного яркого маленького узла в животе, и оставила совершенно пустым. Когда она осторожно спустилась по лестнице, держа в одной руке его ключи, а в другой – сумку с одеждой, то задавалась вопросом, что он будет делать, когда проснется; спрашивала себя, что сделают родители, когда вместо дочери увидят в ее кровати вампира?

Перед выходом она остановилась на кухне, чтобы нацарапать сообщение на маркерной доске, висевшей на холодильнике. Ей было весело, и она писала фиолетовым, своим любимым цветом. Но уже в процессе поняла, что фиолетовый ей больше не нравится: «Вы все прекрасные люди, но я отправляюсь в академический отпуск. Целую, Лоретта!»

Двадцать миль спустя, когда она пила кофе, мчась по шоссе и с каждой милей увеличивая расстояние, ее телефон зазвонил. Он звонил последние семнадцать часов, но когда это был кто-то из родителей, она просто не отвечала, уверенная, что как только примет вызов, на нее посыплются истерические крики и вопли. Однако на этот раз на экране мерцало имя Лотти. Ретта ответила, но прежде чем смогла что-то сказать, Лотти начала шептать резким голосом.

– Ретта, – сказала она. – Я сижу на церемонии вручения рядом с пустым стулом, на котором написано твое имя. Где ты? Твои родители сходят с ума, а этот вампир написал заявление об угоне машины, так что тебе лучше быть осторожнее. Думаю, я ошибалась насчет тебя. Ты не горячилась из-за него. Ты бросила его. Но я все равно не понимаю. Объясни мне одну вещь, Ретта, – попросила Лотти, и Ретта представила ее сложенные на груди руки, телефон, прижатый к ее уху, синтетическую черную мантию и квадратную шапочку с золотой кисточкой, которую она пыталась перевернуть каждые полчаса, скрещенные ноги в туфлях, одним из носков которых она нервно покачивала. – Что случилось? Почему ты ведешь себя как стерва?

– Это Лоретта! – заорала в телефон Ретта, словно какая-то рок-звезда на концерте. – И это потому, что я вампир, Лотти! Я вампир! Я вампир!

Она выключила телефон и выбросила его в окно.

Было позднее утро. Солнце стояло высоко и казалось красным. Лоретта оскалила зубы в зеркало заднего вида, засмеялась, надавила на газ и помчалась по дороге.

Нил Гейман. Кровавый рассвет

Ночь опустилась, и вот он я –

Выползаю из затхлой могилы.

Я зову, я кричу, я устал быть один;

Одиночество мне не мило…

Ночь опустилась, и вот он я –

Алчный хищник, к охоте готовый;

Я лечу сквозь мрак, и вместе со мной

Лишь летучие мыши и совы.

В той, чей путь пересекся с моим,

Мне снова грезишься ты…

Я ласкаю ее, я целую ее,

Прижимаю к своей груди.

И вновь грядет кровавый рассвет;

Не утолен мой голод…

И вновь грядет кровавый рассвет,

Я ныряю в могильный холод.

Ты образ, ты призрак, ты памяти след,

А виноват кровавый рассвет…

Ночь опустилась, и я иду

Красоток в объятьях нежить.

Смотрите, я нынче щеголь и франт

И совсем не похож на нежить.

Я сверкаю улыбкой, я раздаю

Восхищенные, томные взгляды

В надежде увидеть улыбку твою,

Но, похоже, мне здесь не рады.

Нет, бывает, конечно, что мне везет,

И мне снова грезишься ты…

И пусть мгновенья несутся вперед,

А мы у последней черты.

И вновь грядет кровавый рассвет,

Не утолен мой голод…

И вновь грядет кровавый рассвет,

Я ныряю в могильный холод.

Ты образ, ты призрак, ты памяти след,

А виноват кровавый рассвет…

Делия Шерман. Летящая

Огни ослепляют ее. Платформа под ногами – остров в море пустоты. Твердая перекладина трапеции чуть скользит в присыпанных тальком ладонях. Далеко внизу огромное кольцо опилок, вокруг – ряды воздушных шаров, белые в черный горошек: круглые глаза, распахнутые рты.

Она вытягивает руки над головой, поднимается на носочки, сгибает колени и прыгает, как и тысячи раз до этого. Теплый, пахнущий попкорном ветер бьет в лицо. Мускулы живота, плеч и груди напрягаются, когда она цепляется ногами за перекладину. Она раскачивается, вися на коленях, «конский хвост» щекочет шею и щеки. Белые шарики внизу запрокидываются и ходят из стороны в сторону, музыку – звон колокольчиков – перекрывает всплеск аплодисментов.

Ее отец командует: «Ап!» – и она летит ему навстречу, хватает его за запястья, качается маятником, отпускает, делает сальто, ловит трапецию и возвращается на платформу. Приземляется, принимает нужную позу, кланяется. Аплодисменты становятся громче, музыка стихает – вся, кроме гулкой барабанной дроби, которая ускоряется, как биение испуганного сердца. Она разводит руки – свет играет на серебряных блестках, – приседает и ныряет – неглубоко. Летит, словно ласточка. Бросается вниз, кувыркаясь, забыв о трапеции, силе притяжения и страхе.

Пока, наконец, у самого купола, ее руки и тело не превращаются в свинец. Качающиеся шарики и желтое кольцо арены надвигаются и кричат, пока, вращаясь в воздухе, будто перышко, она падает.

И просыпается.

Хватая ртом воздух, Ленка села в кровати, и нащупала стоявшую в изголовье лампу. Черт, как же она ненавидела этот сон! Но, по крайней мере, на этот раз она не свалилась с кровати и не разбудила родителей. Этого только не хватало: мама, ощупывающая ее, взволнованно спрашивая, не поранилась ли она, и папа, выглядывающий из-за маминого плеча сонно и беспомощно. Они не ругали ее за кошмары – теперь никогда, – даже если она того заслуживала. Говорили, чтобы отдыхала, и предлагали посоветоваться с доктором. Этому не бывать. С докторами и отдыхом покончено. Уже три месяца, как у нее началась ремиссия. Когда родители уходили на работу, Ленка занималась аэробикой в своей комнате и бегала рядом с домом. Пробежки были короткими – она все еще чувствовала слабость, но становилась сильней с каждым днем. По крайней мере, убеждала себя в этом. Скоро она снова будет летать.

* * *

Ленка сидела на кухне, ковыряя в овсянке, и ждала, пока на коврик за дверью шлепнется утренняя газета.

Мама и папа всегда говорили, что доставка газет – это привилегия, получаемая, если живешь на одном месте больше нескольких месяцев. Были еще плюсы: комната для Ленки, деревья за окном, отдельная кухня и гостиная с телевизором.

Ленка плевать на это хотела. Она предпочитала жить за кулисами – какими угодно, – там она выросла, можно сказать, родилась, в пространстве за сценой – большом или маленьком и странно обставленном, где неизменными оставались лишь запахи грима, пота и самодельных салфеток, а еще – ее семья. Легендарные Летающие Кубатовы.

В лучшие времена, перед тем, как Ленка заболела, их было семеро: мама, папа, два старших брата, их жены и она сама. Все в толстовках и костюмах акробатов – в трико с блестками, руки замотаны лентой, на лодыжках – эластичные бинты. Они готовили номера, занимались растяжкой, одевали друг друга, штопали костюмы, подначивали других циркачей и следили, чтобы Ленке выделяли время на английский, математику и социологию. Они занимались с ней. Учили ее летать…

Номер «Кливленд Плейн Дилер» упал на коврик. Ленка открыла дверь и подняла газету, когда мама вошла в кухню.

– Ты сегодня рано проснулась, – укоризненно заметила она.

Ленка скользнула в кресло.

– Все в порядке, мам, правда. Мне приснился кошмар.

Мама закатила глаза и повернулась к холодильнику.

– Я делаю яичницу твоему отцу. Хочешь?

– Нет, – сказала Ленка и открыла газету на разделе развлечений.

Она проглядела киноафишу. Ничего стоящего. Это здорово: на кино нужны деньги. Ее братья и золовки посылали, сколько могли, но все уходило на аренду и докторов. Лейкемия – безумно дорогая болезнь, даже со страховкой, а хорошую работу трудно найти. Мама устроилась бухгалтером, папа – кассиром в «Джайэнт игл»[8]. Этого хватало на еду и членство в «ИМКА»[9], так что родители не потеряют форму, но, как заметила Ленка, всякий раз при разговоре с сыновьями, гастролирующими теперь с братьями Ринглин по Флориде, мама раздражена, а шутки папы становятся еще хуже, чем прежде.

Они были несчастны в Кливленде, так же как и она.

Ее привлек заголовок:

«CIRQUE DES CHAUVE-SOURIS[10]

ЯВИТ ВАМ НАСТОЯЩУЮ МАГИЮ».

Ленка не хотела читать дальше, но ничего не могла с собой поделать.

Прибывший из восточной Европы, Cirque des Chauve-souris – это взгляд в прошлое. Инспектор манежа Баттина привезла Старый свет в Новый: шоу позолоченного века, антикварный деревянный шатер и каллиопа[11]. Детям здесь не место. Никаких заигрываний с публикой и пустой болтовни: бар с пильзенским пивом и настоящая акробатика.

– В город приехал цирк, – сказала Ленка.

Мама даже не обернулась от плиты:

– Нет.

– Батутисты – чехи. Слышала когда-нибудь о Парящих Соколовых?

Мама покачала головой.

– А еще дрессировщица кошек. Ты же любишь номера с кошками. Ну, пожалуйста, мам.

В кухню вошел папа – волосы влажные после душа, рубашка, наброшенная поверх майки, застегнута лишь наполовину.

– В чем дело, berusko[12]?

– Она хочет в цирк, Йоска, – ответила мама. – Я уже сказала: нет. Тебе глазунью или болтунью?

Ленка протянула газету отцу. Он покачал головой, даже не взглянув:

– Мама права. Твой иммунитет под угрозой. Цирк – это дети, а где дети – там микробы. Нездоровая атмосфера, моя принцесса.

– Это же не супершоу, пап. Так, несколько номеров. Прямо из Старого света – тебе понравится. И доктор Вайнер не говорил, что мне нельзя гулять, только, чтобы не переусердствовала.

– Ты не станешь счастливей, видя, как другие летают, – буркнула мама, яростно взбивая яйца.

– Я скучаю по цирку, – Ленка встала и обняла ее напряженные плечи. – Пожалуйста, мам. Я сойду с ума, запертая в четырех стенах, гадая, смогу ли я когда-нибудь снова летать.

Это был шантаж, но за прошедший год она поняла: все становится лучше через боль.

Ленка с родителями приехали из Юниверсити Хай заранее. Перед открытием у них было время осмотреть знаменитый деревянный шатер «Цирка летучих мышей» снаружи.

– Ничего особенного, правда? – сказала мама.

– Это антиквариат, – заметил папа без особого восторга. – Могли бы его покрасить. Он слишком страшный, чтобы трезвонить о нем.

Он изобразил улыбку печального клоуна и взял маму за руку, а другую протянул Ленке. Она мягко сжала его пальцы и высвободилась. Да, было больно ждать в очереди вместо того, чтобы гримироваться и разогреваться за сценой, но лучше бы папа этого не показывал.

Внутри, пока мама занимала места в боковом ряду, Ленка окинула шатер взглядом профессионала. Он оказался просторнее, чем выглядел снаружи, но несколько перекошен. Заостряющийся потолок казался низковат для полетов, а арена – слишком мала для приличного акробатического номера. Рампа переходила в полукруглую сцену с занавесом из выцветшего красного шелка. Зрители сидели вокруг арены на раскладных стульях. В кабинках у стен стояли столы и скамейки, обитые бархатом. Над ними виднелись бледные старинные фрески – картины из цирковой жизни. Освещение оставляло желать лучшего, но Ленка различила двух пьеро, одетую в алое инспектора манежа, девочку на толстеньком пони, мальчика на трапеции.

Она почувствовала, как ее дернули за рукав:

– Начинается.

В шатре стемнело. Каллиопа хрипло завела «умпа-па, умпа-па», и луч света упал на женщину, одетую в бархатный плащ, длинный и коричневый. На голове у нее была полумаска с ушками летучей мыши, острыми и похожими на ивовые листья. Инспектор манежа. Баттина.

Она подняла руки, и плащ упал с ее запястий, будто тяжелые крылья.

– Добро пожаловать, мадам, – пропела она с русским акцентом, густым, как борщ. – Добро пожаловать, месье. Добро пожаловать… в Les Chauve-souris.

Ленка услышала писк под потолком, и внезапно воздух ожил: наполнился едва слышным, еле зримым движением. Испуганно вскрикнула какая-то женщина, а мама спрятала голову в ладонях, когда маленькие тени заметались среди огней, падая на арену. Оглушительный аккорд – и вместо летучих мышей перед ними появилась труппа в коричневых плащах и масках.

Мама сложила руки на коленях:

– Платки и люки. Хотя они быстрые.

Когда каллиопа заиграла «Гром и молнию», Баттина поднялась в воздух, скользя над рампой, с развевающимся за спиной плащом. Все затаили дыхание, даже Ленка. Ни в складках плаща, ни в отсветах «грозы» не было видно ни ремней, ни предательского блеска проволоки. Казалось, Баттина и правда летала.

Она сделала круг над зрителями и исчезла за занавесом.

– Мило, – сказала мама.

– Шшш, – откликнулся папа: – Акро-бэты[13].

Ленка хихикнула.

Парящие Соколы оказались тремя тоненькими юношами с невероятно быстрой реакцией.

Папа смотрел, как они крутят сальто, на миг застывая в воздухе, а потом прошептал Ленке на ухо:

– Они кувыркаются, как во времена твоего дедушки – очень умело, но без капли воображения.

Позади Ленки кто-то встал и направился к бару.

– Они теряют зрителей, – пробормотала мама.

Следующий номер был лучше: огромный мужчина в траченной молью медвежьей шкуре и девочка-змея в чешуйчатом костюме. Она обвивалась вокруг «медведя» так, будто в ее теле вовсе не было костей, пока он не сдернул ее, подкинув в воздух, как живой мяч.

Когда они сняли маски, Ленка увидела, что девочка примерно ее возраста, ее кожа очень бледная, а волосы – короткий боб – очень темные. Принимая аплодисменты, циркачка поклонилась зрителям без тени улыбки – рука поднята, нога чуть выдвинута вперед.

– Очень профессионально, – одобрила мама.

Следующим номером была Баттина, уже без плаща. Бархатные кошачьи ушки торчали из ее густых локонов. Она шествовала по арене, гордая, как королева, а за ней следовали семь кошек с высоко поднятыми головами и хвостами.

Ленка видела кошачьи номера раньше – в основном на Ютьюбе. Кошки остаются собой: даже отлично выдрессированные, они предпочитают бегать по сцене, кататься по полу или умываться. Звери Баттины были не такими. Они ходили по канату, прыгали сквозь обручи, балансировали на шесте и, самое удивительное, абсолютно синхронно танцевали, подбадриваемые писком и мяуканьем дрессировщицы.

– Эта женщина – ведьма! – прошептала мама.

– Шшш! – сказала Ленка.

Когда в антракте зажегся свет, папа встревоженно повернулся к ней:

– Тебе нравится?

– Лучше бы… – начала мама.

– Номер с кошками – крут. И девочка-змея – просто огонь. Можно мне колы? Я очень хочу пить.

После перерыва шоу продолжили шпагоглотательница, японка на моноцикле и канатоходец в полосатом комбинезоне до колен. Ленка сочла, что они чрезвычайно умелы, но лишены вдохновения.

Девочка-змея появилась вновь: выкатилась из-за занавеса и прошлась колесом по арене – простой трюк, ставший зрелищным из-за блестящих нетопырьих крыльев, тянущихся от лодыжек к запястьям. Остановившись в центре, циркачка встала, взялась за невидимую прежде перекладину и медленно поплыла вверх. В горле у Ленки пересохло от зависти.

В шести футах от пола трапеция остановилась. Девочка встала на перекладину и, чуть согнув колени, начала раскачиваться, будто на качелях. Ее крылья трепетали.

– Так она запутается в веревках, – мрачно пробормотала мама.

Этого не случилось. Ленка смотрела, как девочка летала: извивалась, скручиваясь в кольцо, кувыркалась, висела на локтях, шее, ступне, держалась одной рукой, будто закон тяготения отменили специально для нее. Она должна была быть невероятно сильной и дисциплинированной. Никаких походов в гости или в кино, никаких видеоигр, никакого Фейсбука – только тренировки, выступления и сон, и рутина, и уроки, и опять тренировки. Это нельзя было назвать нормальным. Мама и папа говорили, что Ленка привыкнет к нормальной жизни, когда поймет, что не сможет выступать.

Мама и папа ужасно заблуждались.

Милые мама и папа!

Когда вы прочтете это, я буду уже далеко.

Я ухожу не потому, что не люблю вас, и не потому, что считаю плохими или нечестными. Вы – лучшие родители в мире и вы сделали для меня больше, чем доктор Вайнер и больница. Вы спасли мою жизнь – делали все, чтобы я поправилась, и не заставляли чувствовать себя виноватой. Это просто восхитительно.

Дело в том, что я все равно испытываю вину. Я вижу, что моя болезнь сделала с вами. Временная работа? Розничная торговля? Посмотрите правде в глаза. Даже с папиными шутками – это не смешно. Вам нужно вернуться к полетам, и это невозможно, пока вы за мной приглядываете.

Так что я ухожу. Пожалуйста, не ищите меня. Мне восемнадцать. У меня ремиссия, я чувствую себя отлично. Я взяла немного денег на то время, пока не найду работу. Отдых – единственное, от чего я устала. Примерно через месяц я дам о себе знать. Собираюсь позвонить Радеку на мобильный, так что лучше отправляйтесь в путь.

Ленка.

P.S. Знаю, глупо говорить, чтобы вы не волновались, но, правда, не надо. Вы научили меня, как о себе позаботиться.

P.P.S. Люблю.

Ленка знала родителей. Что бы она им ни написала, они искали ее, первым делом заглянув в Cirque des Chauve-souris. Она провела пару дней, скрываясь, в основном зависая в Кливлендском Музее искусств, верно рассудив, что это последнее место на земле, где они ожидали ее встретить.

Когда в цирке началось последнее шоу, Ленка быстро обтерлась губкой в туалете музея и отправилась в центр.

Она надеялась проскользнуть внутрь, смешавшись с выходящей из цирка толпой, но обнаружив, что задний двор пуст, занервничала. Пришлось проскользнуть через служебный вход.

Во тьме раздался голос:

– А мы всё гадали, когда ты явишься.

Ленка замерла.

– Не бойся, – продолжил голос. – Мы не станем звонить в полицию.

– В полицию?

Девочка-змея вышла из тьмы. Приблизившись, она казалась еще более хрупкой и бледной.

– Они приходили дважды, искали Ленку Кубатову, восемнадцать лет, пять футов шесть дюймов, карие глаза, каштановые волосы, сто пятнадцать фунтов, истощенная. Это ведь ты?

«Истощенная?» Ленка пожала плечами:

– Это я.

– Сбежала из дома? Почему? Родители тебя бьют?

– Нет, – сказала Ленка. – Они замечательные.

– Тогда почему?

Ленка расправила плечи:

– Я хочу присоединиться к вам. К этому цирку. Быть на подхвате.

Девочка-змея рассмеялась.

– Это что-то новенькое, – сказала она. – Думаю, тебе лучше поговорить с Баттиной.

Инспектор манежа в Chauve-souris помогала силачу отвинчивать створки кабинок и скамейки от стен. Подсобных рабочих рядом не наблюдалось.

– Беглянка, – сказала она, увидев Ленку. – Гектор, мне надо выпить.

Силач засмеялся и сложил створки в обитый тканью деревянный ящик.

– Позже, – сказал он.

Баттина опустилась на скамейку с невероятным достоинством, как будто не поднимала ее минуту назад.

– Ты должна позвонить родителям, – строго сказала она.

Ленка покачала головой:

– Мне восемнадцать.

– Полицейские говорили, ты больна.

– Я была больна. Мне уже лучше. Я должна жить и дать жить моим родителям. Они – воздушные гимнасты. Им надо летать.

– Чем ты болела? – спросил Гектор.

– Раком, – просто ответила Ленка. – Лейкемией.

Баттина и силач обменялись непонятным взглядом.

– Чего ты хочешь? – спросила инспектор манежа так, будто ответ ее совсем не интересовал.

Сердце Ленки зашлось в груди.

– Хочу поехать с вами, – сказала она. – Знаю, я не готова к выступлениям, но вам, кажется, нужна помощь. Я могу вешать кольца, чистить клетки, следить за реквизитом. Я умею вести хозяйство. Пока можете мне даже не платить. – Глаза защипало от подступающих слез. – Без цирка я не чувствую себя живой. Пожалуйста, позвольте поехать с вами.

Ее голос прервался. Отвратительная самой себе, Ленка полезла в сумочку за салфеткой и вытерла нос.

– Простите, – хрипло сказала она. – Это было непрофессионально.

– Ты сказала правду, – Баттина постучала по зубам ногтем большого пальца. – Не отрицаю, нам нужна помощь того, кто понимает американских chinovnikov, может сидеть на телефоне и составлять планы. – Она уставилась на Ленку темными глазами. – Ты сможешь?

– Никогда ничего такого не делала, – честно ответила Ленка. – Но постараюсь.

– Мы потеряли менеджера в Нью-Йорке, – сказала Баттина. – Он оставил нас с кучей бумаг и ангажементов в городах, о которых я никогда не слышала. Я – артистка, а не секретарь. Как думаешь, наведешь порядок?

Ленка хотела сказать, что она тоже артистка, но пока это было неправдой – не с ее ограниченными возможностями.

– Да.

Взгляд Баттины скользнул поверх Ленкиного плеча.

– Что скажете?

Ленка повернулась и увидела всю труппу Cirque des Chauve-souris. Они так тихо собрались за ее спиной, что она и не заметила. Чрезвычайно бледные в электрическом свете, они смотрели на нее, сузив глаза.

Девочка-змея заговорила:

– Давайте ее возьмем. Не годится артистке сидеть на одном месте.

Эквилибристка серьезно кивнула.

– Почему бы и нет? – сказал канатоходец. – Самое время для новой крови.

Шпагоглотательница хихикнула:

– Борис прав.

Акробаты обменялись взглядами.

– Ей можно доверять? – спросил один из них.

Баттина взглянула на силача:

– Гектор?

Он принялся изучать Ленку – глубоко посаженные глаза блестели под мощными надбровными дугами, а затем наклонился к ней. Не уверенная, что он собирается делать, Ленка напряглась, но не дрогнула. Он понюхал ее волосы, выпрямился и кивнул.

Так она и стала частью цирка.

Конечно, только в определенном смысле.

Девочку-змею звали Рима. «Как девочку-птичку», – объяснила она и добавила, что это имя героини одной старой книги. Баттина на самом деле была мадам Оксаной Валентиновной, Парящие Соколовы – Эженом, Казимиром и Дюсаном, эквилибристку звали Чио-Чио, а шпагоглотательницу – Кармен. Канатоходец представился Борисом и сказал, что он из Ленинграда, хотя говорил, как Берт из Айдахо.

Каждый из них был сам по себе.

Ленке циркачи всегда казались семьей. Даже разговаривая на разных языках, они делились всем: военными историями, мнениями, едой, проблемами, шампунем, моющим средством.

Артисты Cirque des Chauve-souris были другими. Они не разговаривали друг с другом, не отдыхали и не ели вместе.

На пути из Кливленда в Коламбус мадам Оксана объяснила Ленке ее обязанности. Она должна работать, есть и спать в трейлере, где располагается офис. Смотреть шоу, сидя у входа, наблюдая за местным барменом и нанятыми билетерами. Никогда не беспокоить артистов. Не ходить по заднему двору, не смотреть на тренировки. Если ее что-то не устраивает, она может вернуться в Кливленд.

Ленка сжала зубы и согласилась. Папа рассказывал ей об обручах. Новички в «Цирке Первомая» должны были прыгать через них в старые времена. Все лучше, чем возвращение в Кливленд.

Вещи, которые Ленка узнала в Коламбусе, Огайо:

Циркам нужно множество разрешений.

Можно делать практически что угодно, если наладишь контакт с администрацией.

Кошки мадам Оксаны сами добывают себе еду.

Насколько Ленка знала, шоу с кошками отнимали много времени и сил. Животных нужно было приводить в порядок, кормить и поить, а клетки чистить и перевозить с места на место. Такие номера предполагали, по меньшей мере, ряды переносок на заднем дворе и кучу мешков с кошачьим кормом и мусором.

Только не в Cirque des Chauve-souris.

В свободное от выступлений время кошки мадам Оксаны гуляли сами по себе. Ленка видела, как они дремлют на свернутых канатах и скамейках, рыскают на задворках, сидят на крышах цирковых трейлеров. Однажды вечером она заметила большого серого кота с крысой в зубах, спешащего к шатру. Пару ночей спустя, Ленка хотела забраться в постель и обнаружила молодую трехцветную кошечку, вольготно устроившуюся на подушке. Кошка оцарапала Ленку, едва она попыталась взять ее на руки, а затем, будто извиняясь, зализала царапину и провела ночь у нее в ногах, пыхтя, как кипящий чайник.

У Ленки никогда не было кошки, и она оказалась совсем одна. Почти каждую ночь с ней ночевала какая-нибудь из подопечных мадам Оксаны. Ленка не обращала внимания на царапины и покусывания, даже, если просыпалась с саднящим ухом или носом, с кровью на подушке или оттого, что шершавый розовый язычок облизывает ее – в любом случае, это стоило компании.

* * *

Во время второй недели в Коламбусе зрители стали утекать, как кофе сквозь ситечко. Людям, которые предпочитали яркие, широко разрекламированные шоу, было скучно. Даже те, кому нравились маленькие цирки, приходили лишь раз и больше не появлялись.

Мадам Оксану это не волновало.

– Они не ценят настоящее искусство, – говорила она. – Сейчас в моде грязные шутки, ужасная музыка и костюмы, которые ничего не скрывают. В Европе то же самое. Мы что-нибудь придумаем.

А вот Ленку это волновало безмерно.

– Вы не разоритесь, купив новые костюмы. Медведь Гектора на днях совсем разлезется.

Мадам Оксана плавно пожала плечами:

– Новые костюмы – это дорого.

– Привлечете зрителей и сможете себе их позволить. Открытие – великолепно, а Рима и Гектор – просто огонь. Но Парящие Соколовы как будто застряли в прошлом веке, а номер Чио-Чио – скучный. Вот, – она повернулась к лэптопу и включила видео эквилибриста Cirque de Soleil[14].

– Взгляните, – сказала она, повернув экран к мадам Оксане. – Чио-Чио сделала бы это со связанными за спиной руками.

Мадам Оксана смотрела, как хрупкая девочка в синем поднимается из заднего моста в стойку на руках, балансируя на огромном красном мяче.

– Музыка – будто собака воет. И мяч – это недостойно.

«Ходить на руках» – тоже, подумала Ленка, но ничего не сказала.

– Музыку можно подобрать. И это не обязательно должен быть мяч. Она может балансировать на качелях на гибком шесте. Суть в том, что ей нужно больше реквизита. Только так можно вернуть интерес к моноциклу, если не жонглировать.

Спустя некоторое время и десятки видео с акробатами, канатоходцами, шпагоглотателями и гимнастами на неподвижной трапеции, мадам Оксана, кажется, задумалась, а Ленка выбилась из сил. Смотреть выступления воздушных гимнастов было мукой, особенно одно: две женщины и мужчина крутились, качались и ездили по перекладине на огромном металлическом кубе.

Не было номера, который она не могла бы повторить до болезни.

Если бы только она пришла в форму. Если бы могла тренироваться.

В Cirque des Chauve-souris ложились поздно. Без утренних выступлений просыпаться раньше двух или трех дня не имело смысла и, как Ленка знала, артисты никогда не вставали раньше.

Однажды утром в одиннадцать, Ленка прокралась через парковку, убеждая себя, что зря нервничает. Мадам Оксана никогда не говорила о том, что шатер под запретом, как и костюмы, если ими никто не пользуется.

В шатре было темно, пахло пылью и тальком. Ленкино сердце, казалось, вырвется из груди, а ладони стали липкими. Она включила свет, сфокусировавшись на веревках, у которым крепилась неподвижная трапеция, присыпала ладони тальком и, прыгнув, ухватилась за перекладину. Мышцы плеч взорвались болью, приняв на себя ее вес, мускулы живота заныли, когда она закинула ноги наверх. Пару секунд она висела, а потом смогла сесть, раскачиваясь, будто на качелях, восстанавливая дыхание. Ее мышцы болели: лучше бы она надела ремни, прежде чем пробовать что-то необычное. Хотя от одного простого трюка вреда не будет.

Ленка соскользнула с перекладины, выгнула шею и спину и широко развела руки, имитируя распятие. Качаясь, она смотрела на купол шатра. Ей показалось, что маленькая тень мелькнула среди огней. Перед глазами заплясали точки, а потом все померкло. Зашумело в ушах.

«Я, кажется, падаю», – спокойно подумала она.

Ленка очнулась, ощущая во рту металлический привкус. Все тело ныло, но это была боль от растяжений, а не из-за сломанных костей. Она открыла глаза и увидела над головой их лица.

Мадам Оксана была в ярости.

– Ты не следуешь правилам!

Ленка повернулась на бок, пытаясь привстать.

– Я не ходила на заднем дворе. – сказала она. – Никто не тренировался. Я убедилась.

Мадам Оксана зарычала и стала похожа на одну из своих кошек:

– Ты что, адвокат, чтобы со мной спорить? Убьешь себя, и, возможно, твои проблемы закончатся, но только не наши. Ты здесь, чтобы облегчать нам жизнь, а не для того, чтобы полиция задавала вопросы. Если тренируешься – надевай ремни, ponimaesh?

Ленка ухмыльнулась:

– Да, босс.

Мадам Оксана воздела руки к небесам и растворилась среди теней.

Ленка кое-как встала с кровати. Рима не дала ей упасть, взяла под локоть. Ее рука была ледяной и сильной.

– Может, тебе следует подкачаться, прежде чем снова лезть наверх?

Ленка смущенно рассмеялась:

– Ты права.

Самое трудное при возвращении в форму – ощущение собственной слабости прежде, чем сделаешься сильней. Особенно, если начинать после долгого перерыва и сгорать от нетерпения.

Еще большей трудностью оказалось то, что Ленка внезапно стала востребованной.

Рима и Эжен хотели научиться пользоваться Ютьюбом. Чио-Чио, Гектор и Борис тоже заинтересовались, а после кто-нибудь то и дело вваливался в офис, чтобы воспользоваться лэптопом, посмотреть новые фильмы и трюки. Гектор сделал куб, как в том видео, и Рима с Чио-Чио начали готовить выступление. Соколовы работали над новыми номерами, будто одержимые. Каждый раз, когда Ленка появлялась поблизости, кто-то засыпал ее вопросами об американских цирках, американском сленге, американских предпочтениях, пока она не стала ощущать себя человеческим аналогом Гугла.

– Зацени эти трюки, Ленка. Они крутые?

– Человек глотает барный стул, Ленка. Будет клево, если я повторю, или отстойно?

Теперь она могла наблюдать за тренировками. Ленка хотела этого, но, несмотря на внимание труппы, чувствовала себя еще более одинокой, чем прежде. Она старалась не думать, почему циркачи не спрашивают ее о прошлом. Не то чтобы она хотела рассказать о своей семье или болезни, но было бы приятно, если бы они хотели узнать.

После Коламбуса они поехали в Чикаго. Неделю спустя Ленка отправилась в ресторан. В последнее время она чувствовала себя слабой – слишком много фастфуда и попыток привести себя в форму, чтобы позаниматься на кубе Римы и Чио-Чио. А возможно – слишком много мадам Оксаны и труппы, хотя она и не была готова себе в этом признаться.

В любом случае, Ленке нужно было проветриться: мадам Оксана решила, что дела у цирка идут неплохо, и начала ей платить. Одолжив у Римы платье, Ленка взяла такси до ресторана, который нашла через интернет. Кухня была итальянской, как она любила, а сам ресторан не слишком шикарным, но достаточно милым: на столах – чистые скатерти и свечи. Она заказала insalata mista[15], креветку с чесноком и бокал белого вина – официант принес его, не задавая вопросов. Креветка напомнила ей о папе: он всегда их заказывал.

За ужином Ленка размышляла, нужно ли позвонить родителям. Не то, чтобы она была готова сдаться, тем более теперь, когда начала чувствовать себя в цирке как дома, но они, наверное, волновались, и ей хотелось услышать человека, который ее любит, пусть даже будет ругаться.

Ленка вернулась в цирк почти в час ночи. Она устала, ее лихорадило, а голова кружилась сильней, чем бывает от одного бокала вина. По дороге в офис, мечтая поскорей залезть в постель, она надеялась, что кошка ждет ее в трейлере.

Она услышала стон и хотела проигнорировать его. Ленка знала, что иногда артисты оттягиваются с местными и приводят их в трейлеры, особенно Борис и Эжен. Это ее не беспокоило – так поступали все циркачи. Знать больше было ей ни к чему.

Еще один стон – уж точно не чувственный. Кому-то плохо. Кто-то попал в беду.

Ленка тихо вздохнула и, обойдя трейлер-костюмерную, выглянула на задний двор.

Согласно городским правилам, лампочка освещала площадку перед дверью. Глазам Ленки предстали Гектор, Кармен, Казимир, мадам Оксана и Борис с безжизненным телом девушки на руках. Ленка спряталась в тени трейлера – ее щека подергивалась от шока. Девушка застонала вновь, ее голова запрокинулась, как у тряпичной куклы. Из раны под челюстью тихо сочилась кровь.

Гектор выругался. Ленка не подозревала, что он знает такие слова.

– Заткнись, Гектор, – холодно сказала мадам Оксана. – Она еще не умерла, хотя и может, из-за дешевой клоунады Бориса.

Борис обнажил клыки и зашипел на нее, напомнив Ленке кота над добычей.

Мадам Оксана зашипела в ответ.

Борис положил девушку на землю и смотрел, не моргая, как мадам Оксана встает на колени, поворачивает ее голову и медленно лижет сочащуюся рану.

Спустя минуту, показавшуюся Ленке вечностью, Гектор опустил руку на плечо вампирки.

– Нужно остановиться, – сказал он.

Мадам Оксана поднялась и облизала губы. Ее лицо было бледным, как у фарфоровой куклы.

Ленка глядела на девушку. Она лежала в той же позе: руки раскинуты, шея открыта – тихо белеет нетронутая клыками кожа.

Пока она пыталась осознать увиденное, Казимир закинул девушку на плечо, точно мертвого олененка.

– Я намочу ее платье и разолью немного джина. Она ведь уже пьяна, правда, Борис? Если нам повезет, она ничего не вспомнит, когда проснется.

Борис зевнул и сонно потянулся:

– Зачем рисковать? Почему она вообще должна просыпаться?

Гектор одарил его взглядом, от которого свернулось бы молоко.

– Ты – дикарь, Борис, и еще слишком молод. Тебе повезло жить с цивилизованными чудовищами, которые не гадят там, где едят. Казимир унесет твою маленькую любовницу туда, где ее найдут и где о ней позаботятся. А ты… будь осторожней в следующий раз.

Казимир отправился в шатер – темная голова девушки болталась за его плечом. Все расслабились. Кармен сказала:

– Я умираю с голоду, – и внезапно сложилась, будто кусок ткани.

Мгновением позже Ленка увидела летучую мышь, сорвавшуюся с вершины шатра. Поймав восходящий поток, та исчезла во тьме. И вот тогда-то Ленка к своему стыду потеряла сознание.

Она открыла глаза среди тишины и молчания, чувствуя смертельную усталость, как год назад, когда родители поместили ее в реанимацию. Что-то тяжелое давило на грудь.

Она застонала и попыталась сесть, но не смогла пошевелиться.

Прямо под подбородком мяукнула кошка.

– Да, – сказала мадам Оксана. – Я знаю. Слезай, Рима. Мы хотим, чтобы она не дергалась, а не задохнулась.

Рима. Акробатка. Ее подруга. Кошка. Вампир.

Рима спустилась по телу Ленки и плюхнулась ей на лодыжки.

– Ленка Кубатова, – сказала мадам Оксана. – Что же нам с тобой делать? Мы не хотим тебя убивать. Ты нам полезна.

Ленка поежилась:

– Пожалуйста, включите свет. Разговаривать о таком в темноте – жутко. Я чувствую, будто попала в фильм ужасов категории «Б». «Цирк вампиров». Это кажется бредом.

– Не время для шуток, – жестко сказала мадам Оксана, но лампу включила. Ленка обнаружила, что лежит в собственной постели, в офисе, а вокруг на одеяле сгрудились семь кошек. Казалось, она легко бы могла их сбросить, но, сколько не напрягалась, не могла пошевелиться. Они смотрели на нее так, как могут только кошачьи, их круглые, не мигающие глаза горели красным.

Ленка проглотила истерический смешок.

– Правда? А мне кажется, классный бы вышел фильм. Девчонка с лейкемией сбегает из дома, чтобы присоединиться к цирку вампиров, превращающихся в кошек и летучих мышей.

Самый большой кот, коричневый меховой шар, миниатюрный медведь, встряхнулся и стал Гектором, сидящим на ее кровати с грустью в глазах.

– Еще в пауков, – сказал он. – Мы можем превращаться в пауков и комаров, но неприятно быть такими мелкими.

Это было уже чересчур. Ленка засмеялась и хохотала, не в силах остановиться, пока пощечина мадам Оксаны не выбила из нее этот глупый смех, оставив на челюсти синяк.

– Не люблю истерик, – сказала инспектор манежа. – Все очень просто. Ты останешься с нами. Мы купим тебе компьютер. Ты будешь управлять делами цирка и решать проблемы с chinovnikami. А еще – делиться с нами кровью. Будет, как ты говоришь, круто.

– Нет, – ответила Ленка. – Это будет отвратительно.

Кошки превратились в циркачей. Они расселись по комнате. Освободившись, Ленка приподнялась в подушках и обвела их взглядом:

– У меня лейкемия, помните? Болезнь крови, если вы не в курсе.

Дюсан взял ее за руку. Он никогда не прикасался к ней раньше. Его кожа была холодной и восковой по сравнению с ее собственной.

– Для нас – это не яд, – сказал он. – Для нас – это источник новой силы.

– Все эти белые клетки, – добавил Борис, – придают упругость шагу вампира. Мы бы тебя и вполовину так не ценили, будь твоя кровь здоровой.

Ленка попыталась освободиться от хватки Дюсана, но с тем же успехом могла попробовать вывернуться из наручников.

– Может, и так, но у меня ремиссия, не забывайте. Я говорила вам, когда пришла.

Рима наклонилась и шлепнула ее по щеке, будто перышком провела:

– Хорошая попытка. Но у тебя нет ремиссии.

Пока Ленка изумленно взирала на вампирку, Дюсан поднял ее запястье ко рту, прокусил кожу и слизнул выступившие капли крови.

– Вкусно, – заметил он.

– Не любите истерик? – потрясенно сказала Ленка. – Тогда уходите, потому что я вот-вот разрыдаюсь, и вам придется меня убить, чтобы успокоить.

Весь следующий день офисный трейлер оставался закрытым. Внутри было тихо, занавески опущены. Кармен продавала билеты у стойки и вяло флиртовала с барменом. Место оказалось удачным, аплодисменты искренними, шепот, пролетающий по рядам во время смертельного номера, казался многообещающим. Подсчитав выручку, мадам Оксана сказала, что они смогут купить новые костюмы и, возможно, компьютер.

– Ничего хорошего, – заметила Рима, – если Ленка от шока сойдет с ума.

Мадам Оксана пожала плечами:

– Тогда компьютер не понадобится.

На следующий день Борис долго наблюдал за притихшим офисом, а потом спросил, не следует ли им выломать дверь, дабы убедиться, что смертная еще жива.

– Эта девочка не хочет умирать, – сказала мадам Оксана. – Оставьте ее в покое.

Вечером успех повторился. Местные собрались на заднем дворе в надежде поймать улыбку, перекинуться парой слов или даже зависнуть в трейлере. Кармен и Эжен пили нечто более приятное, чем крысиная кровь. В офисе было темно и тихо.

* * *

Следующей ночью, после шоу, Ленка приняла душ, надела платье Римы поверх джинсов, заплела темные волосы и отправилась в шатер, где застала Гектора, Кармен и мадам Оксану.

– Я хочу с вами поговорить.

Три пары глаз мрачно наблюдали за ней. Белки были красными, как если бы все они страдали тяжелой формой конъюнктивита. Ленка удивилась, что не замечала этого раньше.

Мадам Оксана поманила ее к себе.

– Нет, я хочу поговорить со всеми вами. Только один раз.

Инспектор манежа пожала плечами и на секунду закрыла глаза. Ленка услышала шелест крыльев. Три летучие мыши закружились на свету и сорвались вниз, превратившись у самой земли. Трехцветная кошка выскользнула из-за занавеса и стала Римой. Большой серый кот – Борис – мягко прыгнул на арену и уселся в пустой ванночке. Его морда была темной от крови.

– Все в сборе, – объявила мадам Оксана. – Говори.

Ленка облизнула губы.

– Я много думала о той ночи и приняла решение. Во-первых, меня не смущает ваш вампиризм. То есть, вы – прекрасные артисты и не убиваете людей направо и налево…

– Нарочно не убиваем, – прошептал Эжен.

– …или очень часто, иначе, кто-нибудь бы заметил. В любом случае, я вас не выдам, даже если уйду, что, можете мне поверить, я сделаю. Теперь скажите, что я ошибаюсь, и выбора у меня нет.

Она обвела вампиров взглядом, подстрекая к спору, но они смотрели на нее без тени любопытства.

– В Кливленде я сказала, что хочу присоединиться к цирку. Я все еще хочу этого. Сделайте меня полноправным членом труппы, и я останусь.

– Или? – подсказал Казимир.

– Или я сотру все файлы: программу, с помощью которой организую гастроли, контракты с городами, в которых вы выступаете, все разрешения. Абсолютно все.

Эжен пожал плечами:

– Тогда мы не подпустим тебя к компьютеру.

– Вы даже не знаете, как его включать, – напомнила Ленка. – Вы научились лазить в Ютьюбе, но недалек день, когда какой-нибудь полицейский из Юты захочет проверить ваши документы. Вы не можете придумать ничего нового. Помните только то, что умели, когда… обратились. Вот и всё.

Мадам Оксана кивнула:

– Это правда. Так почему мы должны лишать себя твоих знаний, воображения, огня?

– Крови? – добавил Борис, облизывая губы – он уже принял человеческий облик.

– Грубо, – сказала Кармен. – Но он прав.

И тогда Ленка не сдержалась:

– Потому что я больна, эгоистичные вы придурки! Если меня не лечить, я умру, и моя особая, полная энергии, кровь остынет!

Она ошеломила их – маленькая победа. Глаза мадам Оксаны метнулись к Гектору – он грустно покачал головой.

Потрясенная, Рима засмеялась.

– Пусть присоединится к нам. То, что ей известно, она уже не забудет, а новые идеи будем брать с Ютьюба.

– Печально, если ее кровь уйдет в никуда, – сказал Казимир. – Что, если она сохранит свои свойства после обращения?

Ленку трясло, возможно, от облегчения, возможно, от ужаса – два этих чувства переполняли ее. Еще ее мучила слабость. Нужно было съесть что-то еще, кроме чипсов и жевательного мармелада – ее трехдневного рациона.

– Конечно… Почему бы и нет? Есть еще несколько вещей, которые я хочу сделать прежде, чем… стану вампиром. Нужно придумать номер для троих с кубом. И найти того, кто сможет сшить новые костюмы.

Мадам Оксана встала и потянулась.

– Ладно. Будь по-твоему. Я – в офис, смотреть Ютьюб.

Ленка покачала головой:

– Если вы не хотите, чтобы я умерла не по расписанию, принесите мне что-нибудь поесть и дайте поспать. Ютьюб посмотрите завтра.

Йоска и Марьяна Кубатовы присоединились к зрителям, ожидающим начала восьмичасового шоу Cirque des Chauve-souris в Сан-Франциско.

К ним подошла японская девушка:

– Мистер и миссис Кубатовы? Пожалуйста, следуйте за мной.

Мама Ленки увидела, что шатер покрасили и снова покрыли позолотой, выцветшие фрески подновили, медные лампы начистили.

Девушка-унициклистка отвела их в кабинку. На столе стояли два бокала красного вина.

– Ленка просила передать, что не сможет выйти к вам сейчас, но вы увидитесь после шоу. Пожалуйста, наслаждайтесь.

Она ускользнула.

Папа накрыл мамину руку ладонью.

– Не грусти. Ты знаешь, как она нервничает перед выступлением.

– Нервничает из-за того, что я буду кричать, ты имеешь в виду, – мама сжала его пальцы. – Я в порядке, Йоска.

Каллиопу починили. Теперь она играла старые аранжировки популярных песен. Первый номер остался прежним, но другие оказались если не осовременены, то доведены до блеска и обновлены.

Как и шатер. Как и костюмы, которые были закрытыми, но сексуальными, красивыми и яркими.

Кубатовы улыбались, аплодировали и ждали выхода Ленки.

У Баттины появилась новая кошка, короткошерстная и коричневая. Она перелетала на миниатюрной трапеции с одной платформы на другую – хвост торчал позади, будто руль.

– Что за жестокость, – прошептал папа.

Мама шлепнула его по руке.

В конце первого отделения, калиопа заиграла «Она лишь птица в золоченой клетке», и куб из золотых прутьев медленно поднялся в воздух, переливаясь в огне софитов. Из-за занавеса вышли три девушки, одетые в шелковые кимоно с узором из летучих мышей: японка, темноволосая девочка-змея, и, наконец-то, Ленка, но – какая-то другая, с короткой стрижкой, темными тенями и пятнами румян на скулах.

Они спустились с рампы, сбросили кимоно, застыв на секунду в украшенных лентами шароварах и белых шелковых корсетах.

Ленка встала на скрещенные руки партнерш и поднялась к кубу так, будто и впрямь летела, затем подхватила японку, и, вместе, они образовали цепь, по которой вскарабкалась девочка-змея.

Это было захватывающе. Три девушки качались на кубе, зависая на каждом из его прутьев, превращаясь в подобие гирлянды, складываясь и распускаясь будто цветы, образуя живые картины. Последним трюком было соскальзывание. Казалось, Ленка выскользнула из рук девочки-змеи – и полетела вниз головой, в свободном падении. Даже мама Ленки, которая знала в чем здесь секрет, зажала рот ладонью, а потом рассмеялась от облегчения, когда девочка-змея поймала Ленку и невозможным усилием подкинула вверх, возвращая в куб, где та на секунду застыла, паря в воздухе, словно белая птица в блестящей клетке.

Шоу закончилось. Зрители разошлись, пьяные от вина и магии цирка. Родители Ленки сидели в кабинке перед пустыми бокалами и ждали дочь.

– Я не стану плакать, – заявила мама.

– Для этого нет причин, – согласился папа.

Ленка появилась с другой стороны стола. Она переоделась в джинсы и толстовку, но на лице все еще оставался кричащий кукольный грим.

– Мама, – сказала она. – Папа, я рада, что вы здесь.

В голосе не было радости, скорее, вежливость. Мгновение помедлив, отец вышел из-за стола и крепко ее обнял.

– Моя принцесса, – сказал он. – Berusko. Ты стала замечательной артисткой.

Он осмотрел Ленку на расстоянии вытянутой руки.

– Ты в порядке? Твои ладони просто ледяные. Нужно так много друг другу сказать. Ты поужинаешь с нами?

Ленка мрачно на него посмотрела:

– Не могу, папа. Мне очень жаль. Я на особой диете: ужин всем будет в тягость.

Мама подошла к ним. Открыла рот, чтобы ругаться или спрашивать, подняла руки, чтобы прижать дочку к груди, но, когда Ленка обернулась, с подведенными черным глазами, серьезная и какая-то чужая, руки опустились, и мама горько сказала:

– Мы волновались, Ленка.

– Знаю, мама. Простите.

– А твое здоровье?

Тень улыбки скользнула по накрашенным губам:

– Я сильней, чем когда бы то ни было.

– Ты счастлива? – спросил папа.

– Да, – просто ответила Ленка. – Очень.

Трехцветная кошка прыгнула на стол и мяукнула.

– Простите, – повторила Ленка.

Мама коротко кивнула:

– У тебя есть обязанности. Иди. Мы вернемся завтра.

– Шоу то же самое, – уточнила Ленка.

– Пусть так, – сказал папа.

Кошка мяукнула снова, прыгнула Ленке на плечо, обвившись вокруг ее шеи, будто меховой шарф. Две пары глаз, янтарные и темные, смотрели на Кубатовых холодно, безо всякого интереса. Затем Ленка одарила их сияющей улыбкой артистки, отвернулась, шагнула за занавес и исчезла.

Гарт Никс. Вампирская погода

– Эймос, будь дома к пяти, – сказала мать. – По дороге я встретила Теодора, и он сказал, что погода будет вампирская.

Кивнув, Эймос потрогал висевшее на шее ожерелье из крестов. Одиннадцать посеребренных железных крестиков болтались на кожаном шнурке на расстоянии шириной в два пальца. Двоюродный дед рассказывал, что прежде кресты носили только спереди, пока вампиры не научились кусать людей за загривок, как собаки крыс.

Эймос снял с вешалки шляпу из плотного черного фетра, отороченную серебряной нитью. Бросив взгляд на пальто, он решил, что для него еще слишком тепло, пусть Теодор и сказал, что ожидается влажный туман. Теодор никогда не ошибался.

– Не забудь пальто и наручи! – словно прочитав мысли сына, крикнула с кухни мать.

Тяжело вздохнув, Эймос натянул на запястья крепкие кожаные наручи, затянув ремешки зубами, и надел пальто. Оно было куда тяжелее, чем на вид – в воротник и манжеты были вшиты серебряные доллары. Зимой пальто было в самый раз, а вот в любое другое время года таскать на себе такой груз шерсти и серебра было невмоготу.

Эймос никогда не видел вампиров, но твердо знал, что они существуют. Его отец едва спасся от одного еще до того, как Эймос появился на свет. У Старого Франца – двоюродного деда – вся ладонь была в уродливых белых шрамах: пытаясь спасти от вампира свою первую жену и старшую дочь, он в отчаянии плеснул в кровососа пригоршню горячего дегтя.

Церковный пастор частенько напоминал об опасности вампиров, ставя их в один ряд с телевидением, интернетом и запрещенными книгами. За исключением вампиров, все вышеназванные «источники духовного разложения» весьма интересовали Эймоса, но прикоснуться к ним он даже не мечтал. Через год он закончит школу, но жизнь его вряд ли изменится. Ему придется еще больше помогать отцу на лесопилке, а затем – строить собственный дом и жениться. Эймос тешил себя надеждой, что его жена будет из другой общины единоверцев: полдесятка знакомых девочек, с которыми он рос, не слишком ему нравились. Как бы то ни было, жену ему будут выбирать родители, предварительно посоветовавшись с пастором и церковным старостой.

Не успел Эймос выйти на крыльцо, как ему стало жарко. Взглянув в направлении гор, он увидел, что надвигается огромное белое облако. Как всегда, Теодор оказался прав. Не пройдет и часа, как на деревню опустится туман.

Часа было вполне достаточно, чтобы управиться с делами.

Эймос зашагал по дороге, поприветствовав по пути Молодого Франца, который чинил кровлю на крыше отцовского дома.

– За почтой идешь? – прекратив стучать молотком, спросил Молодой Франц, даже не вынимая гвоздей изо рта.

– Да, брат, – ответил Эймос.

Куда еще он мог идти? Походы за почтой были его каждодневной обязанностью.

– Поспеши, чтобы вернуться до тумана, – предупредил Молодой Франц. – Теодор сказал, что погода будет…

– Вампирская, – закончил за него Эймос и тут же об этом пожалел.

Молодой Франц умолк и, вынув гвозди изо рта, вновь принялся за работу.

– Прости, брат! – выпалил Эймос. – Я был невежлив.

Молодой Франц, который был в два раза старше Эймоса и в два раза крупнее и мускулистее, взглянул на него свысока и кивнул.

– Следи за языком, Эймос. Будешь дерзить – я прогоню тебя розгами отсюда до самой церкви, у всех на виду.

– Понимаю. Прости меня, брат, – вновь извинился Эймос, опустив голову и потупив взгляд. О чем он думал, перебивая самого сильного и вспыльчивого брата во всей деревне?

– Ступай, куда шел, – сказал Молодой Франц, не сводя глаз с Эймоса. Подобрав гвозди, он опять сунул их в рот. Каждый второй гвоздь был посеребрен, чтобы вампиры не могли проникнуть в дом через крышу. Дымовые трубы домов тоже были покрыты посеребренной сталью.

С облегчением кивнув, Эймос быстрым шагом продолжил путь. Туман надвигался, опоясывая горную гряду и устремляясь к деревне, чтобы как обычно встретиться там с медленно ползущей со склонов дымкой. Эймосу нравилось быть посыльным. Почтовый ящик служил для общины вратами во внешний мир, пусть и представлял собой всего лишь приделанный к шесту старый топливный бак в двадцати футах от второстепенной горной дороги. Порой мимо Эймоса проезжали машины – невероятно стремительные по сравнению с гужевыми повозками, на которых он раз в месяц ездил в Новый Харешет навещать двоюродных братьев и сестер. Однажды перед ним остановился автобус, из которого высыпала толпа людей, чтобы его сфотографировать. Убегая от них и одновременно прикрывая лицо, Эймос едва не растерял все письма.

Подойдя ближе, Эймос заметил, что флажок на ящике поднят, и обрадовался. Значит, ему не придется скрываться до прибытия почтового фургона. Иногда почту развозили женщины, а Эймосу не разрешалось встречаться, и уж тем более разговаривать с незнакомыми женщинами.

Поспешив к ящику, он осторожно открыл замок подвешенным к ремешку часов ключом. Ключ он носил с гордостью, как знак того, что, не будучи еще настоящим мужчиной, уже не был мальчиком.

Внутри оказался сельскохозяйственный каталог от старой фирмы, гарантировавшей, что в их семенах нет никакой дьявольщины, и два пухлых желтых конверта. Эймос сразу понял, что это письма из других разбросанных по свету общин. Они всегда пользовались одними и теми же конвертами. Весьма вероятно, что эти два вернулись к ним, предварительно побывав в доброй дюжине мест.

Сунув письма и каталог в просторный карман пальто, Эймос закрыл ящик и запер замок. Одновременно со щелчком замка он услышал другой звук – хруст гравия за спиной.

Резко обернувшись, он взглянул на небо.

Убедившись, что солнце еще не скрылось за надвигающимся облаком, он опустил взгляд и увидел… девушку.

– Привет, – сказала та.

Она была очень красивой, примерно одного с Эймосом возраста, но ее вид заставил Эймоса отшатнуться.

Она не носила крестов, а легкое летнее платье не скрывало шею и руки. Сквозь тонкую ткань просвечивала грудь. Девушка шагнула вперед, и на ярком солнце платье стало совсем прозрачным. Эймос судорожно сглотнул.

– Привет, – повторила девушка, подходя еще ближе.

Эймос сложил руки крестом.

– Отойди! – крикнул он. – Не знаю, как ты терпишь солнце, вампир, но тебе меня не взять! Моя вера сильна!

Поморщившись, девушка остановилась.

– Никакой я не вампир, – сказала она. – У меня прививка есть, как у всех нормальных людей. Вот.

Повернув руку, она показала татуировку на внутренней стороне локтя – птицу в квадрате в окружении непонятного кода из цифр и букв.

– Чертовщина эти твои при… – запнулся Эймос, – прилипки. Нормальные люди для защиты от вампиров носят крест.

– Этой ерундой уже лет двадцать никто не занимается, – ответила девушка. – Ладно, предположим, что я вампир. Почему же мне не вредит солнце?

Эймос помотал головой, не находясь, что ответить. Девушка преградила ему дорогу, и пусть она не была вампиром, она была девушкой, к тому же незнакомой. Ему нельзя было ни смотреть на нее, ни разговаривать с ней, но удержаться он не мог.

– Крестов я тоже не боюсь, – продолжила девушка.

Сделав еще три шага к Эймосу, она длинными изящными пальцами игриво перебрала кресты на его шее. У Эймоса захватило дух. Он судорожно принялся вспоминать молитвы об успокоении похоти и греховных мыслей, но на ум ничего не приходило.

Он метнулся обратно к деревне, но смех незнакомки заставил его остановиться и оглянуться.

– Что смешного?

Девушка прекратила смеяться и улыбнулась.

– Не привыкла, чтобы мужчины от меня бегали.

Эймос выпрямил спину. Значит, она приняла его за взрослого. Что бы на это сказали деревенские девчонки?!

– Как тебя зовут? – спросила девушка. – Я Танжерина.

– Эймос, – нерешительно ответил парень. – Меня зовут Эймос.

За спиной Танжерины продолжал спускаться густой влажный туман.

– Приятно познакомиться, Эймос. Ты из той горной деревни?

Эймос кивнул.

– Мы недавно сюда переехали. Живем чуть дальше по дороге, – сказала Танжерина. – Мой папа работает в обсерватории.

Эймос снова кивнул. Про обсерваторию он знал. С северной окраины деревни виднелся ее купол, находившийся на вершине соседней горы.

– Тебе лучше поспешить домой, пока туман не закрыл солнце, – сказал он. – Погода вампирская.

Танжерина не переставала улыбаться. Она улыбалась больше, чем все знакомые Эймоса вместе взятые.

– Я же сказала, что у меня прививка. Вампиры мне не страшны. Слушай, а можно зайти к вам в гости?

Эймос отрицательно помотал головой. Он и представить не мог, какое наказание его ждет, если он приведет в дом полуодетую незнакомку, которая к тому же не носит крестов.

– Дома скучно, – сказала Танжерина. – Папа на работе, соседей нет. Я почти все время провожу с бабушкой.

Туман уже окутывал макушки деревьев на противоположной стороне дороги. Эймос наблюдал за ним, недоумевая, почему до сих пор не бежит домой.

– А где твоя мать?

– Умерла. Очень давно.

Эймос уже чувствовал запах тумана и мог буквально попробовать его на вкус. За белесым облаком могли прятаться вампиры, готовые в любой момент наброситься на него. Но он по-прежнему не двигался с места.

– Я вернусь завтра, – произнес он и бросился бежать со всех ног, крикнув через плечо: – в это же время!

– До встречи! – ответила Танжерина, помахав рукой.

Ее облик так и застыл в памяти Эймоса – неотразимая улыбка, сверкающие на солнце волосы и всколыхнувшаяся со взмахом руки грудь. На фоне молочно-белого тумана девушка производила совершенно сногсшибательное впечатление.

Вернуться домой к пяти и даже к половине шестого Эймос не успел. Он едва опередил основную массу тумана. Входная дверь была уже заперта и забаррикадирована, и ему пришлось стучаться с черного хода. Мать впустила его, с порога отвесив оплеуху, а отец, выйдя из ванной, наложил на него часовую епитимью, к концу которой колени Эймоса заныли, а повторяемые им молитвы потеряли всякий смысл, будто были написаны на чужом, давно забытом им языке.

Все это время он думал только о Танжерине, представлял ее облик, фантазировал о том, что может случиться при их следующей встрече… В конце концов он принялся молиться усерднее и постарался сосредоточиться на тех бессмысленных словах, но так и не смог отвлечься от мыслей о голых руках, ногах и о том, как струились по плечам ее распущенные волосы…

Спал Эймос очень плохо и еще до завтрака получил больше наказаний, чем за весь прошлый месяц. Даже отец, самым действенным наказанием считавший молитвы и епитимьи, был вынужден взяться за ремень. В дело его он, впрочем, не пустил, ограничившись угрозами и поучениями о внимании и послушании.

Наконец пришло время идти за почтой. Эймос не мог допустить, чтобы это поручили кому-то другому. Если кто-то еще встретит Танжерину, то к почтовому ящику Эймоса больше не подпустят. Быстро натянув пальто, наручи и шляпу, он объявил матери, что уходит.

Мать лишь выглянула из-за прялки, не прекращая работу. С каждым нажимом педали челнок бегал взад-вперед.

– Чтоб был дома к пяти! – предупредила она. – Теодор сказал, что сегодня туман будет еще гуще. Вампирская погода может на целый месяц задержаться.

– Хорошо, мама, – ответил Эймос.

Чтобы провести больше времени с Танжериной, он собирался бежать до ящика бегом, как только покинет пределы деревни. Только бы она пришла. Эймосу уже стало казаться, что девушка ему привиделась.

Не забыв поприветствовать Молодого Франца, как и вчера работавшего на крыше отцовского дома, Эймос бросился бежать, едва свернув за поворот. Он мчался так, будто спасался от вампира, и не заметил, что Молодой Франц, забравшись на трубу, наблюдает за ним.

Танжерина уже поджидала его у почтового ящика. Рядом стоял почтовый фургон, и почтальон – мужчина – болтал с Танжериной, опуская письма в ящик. Оба улыбались. Нахмурившись, Эймос сбавил шаг, но не остановился. Раз он уже осмелился заговорить с девушкой, разговор с почтальоном не станет большим прегрешением.

Заметив его приближение, почтальон с Танжериной обернулись. Эймос уже видел этого почтальона, но издалека, и теперь заметил невидимые прежде детали. Мужчина тоже не носил ни крестов, ни наручей под униформой, которая выглядела слишком легкой, чтобы быть прошитой серебром или набитой серебряными монетами.

– Привет, – сказала Танжерина.

На ней было другое, но ничуть не менее откровенное платье. Эймос уставился на нее так, что не обратил никакого внимания на то, как подмигивает ему почтальон.

– Привет, сынок, – сказал тот. – Рад тебя видеть.

– Брат, – сухо поправил его Эймос. – У нас не принято обращаться к людям «сынок».

– Без проблем, брат, – ответил почтальон. – Просто по возрасту я тебе в отцы гожусь, вот и назвал тебя «сынком». Ладно, не стану задерживаться. Мне еще много писем нужно доставить.

– Да и туман надвигается, – добавил Эймос, стараясь проявить дружелюбие, чтобы не упасть в глазах Танжерины. Получалось у него неважно.

– Туман – не беда, – сказал почтальон. – Дорога свободна, и я быстро из него выберусь.

– Я имел в виду, что погода вампирская, – объяснил Эймос.

– Вампирская погода? – удивился мужчина. – Я не слышал этого выражения с тех пор… да, пожалуй, с тех пор, как сам был твоего возраста. Сомневаюсь, что в наших краях остались дикие вампиры. Питаться им нечем, так что они все давно передохли.

– Жену и дочь моего двоюродного деда меньше восьми лет назад убили вампиры, – вспылил Эймос.

– Но как… – почтальон задумался и присмотрелся к Эймосу, заметив на нем ожерелье из крестов и наручи. – Я слышал, что ваш народ живет по старым обычаям, но вам что, даже прививок не делают? Это же противозаконно!

– Нет других законов, кроме слова Божьего, – машинально произнес Эймос.

– Ну, мне пора, – уже без улыбки произнес почтальон. – Мисс, гм, Танжерина, вас подвезти до дома?

– Нет, Фред, спасибо, – ответила Танжерина. – Моя бабушка должна здесь проезжать, я дождусь ее.

– Хорошо. Передавай привет отцу, – сказал почтальон. – До свидания… брат.

Эймос едва заметно кивнул. Если бы он повел себя так в отношении старшего в своей деревне, то ему было бы несдобровать.

– Я уже давно тебя дожидаюсь, – сказала Танжерина, облокотившись на почтовый ящик и склонив голову так, что волосы прикрыли один глаз. – Надеялась, что ты придешь пораньше.

– Всему свое время, – угрюмо ответил Эймос, нерешительно доставая ключ.

Во рту у него пересохло.

– Гм… мне нужно… письма забрать.

– А, разумеется, – Танжерина рассмеялась, отступая от ящика и позволяя Эймосу открыть крышку. Едва не дотронувшись до ее руки, он быстро вынул почту. Сегодня – лишь два пожелтевших конверта.

Пока он запирал ящик на замок, Танжерина, как и вчера, обошла его сзади, преграждая обратный путь.

– Мне пора домой, – сказал Эймос, тыча пальцем в спускающееся с гор облако тумана.

– А как же… поговорить? – спросила Танжерина. – Ты меня заинтересовал. Я прежде не встречала людей вроде тебя.

– Что ты имеешь в виду? – удивился Эймос.

– Ничего плохого! – воскликнула Танжерина, приближаясь и легонько дергая его за отворот пальто.

Эймос отстранился. Кровь прилила к его лицу, и от волнения он не расслышал остальные слова девушки.

– Хочу сказать, что ты очень симпатичный. Вот только с первого взгляда и не поймешь, с этой твоей шляпой, пальто и всем остальным. А еще столько крестов…

– Говорю же, это для защиты… от вампиров, – ответил Эймос.

– Да не нужны они тебе, – возразила Танжерина. – Фред прав, вампиров больше не существует. Они все вымерли, когда появилась вакцина от их укусов.

– Сомневаюсь, – сказал Эймос. – Люди часто видят их в тумане.

– А ты сам видел? – спросила Танжерина.

Эймос помотал головой. Он неоднократно вглядывался в окна, но замечал лишь необычной формы клубы тумана.

– Ну вот, – сказала девушка. – А если ты все равно в них веришь, можешь сделать прививку, как все.

Эймос снова помотал головой.

– Это же как прививка от полиомиелита или кори! – удивилась Танжерина.

Эймос продолжал мотать головой. Его младшая сестра умерла от кори, но взрослые говорили, что на то была воля Божья. Ведь сам он тоже переболел корью, но остался жив.

– Если Господь решит забрать тебя к себе, – сказал он, – никакие прививки ему не помешают.

Танжерина тяжело вздохнула.

– С твоими религиозными убеждениями сложно спорить, – сказала она. – Ты хоть иногда телевизор смотришь?

– Нет, – ответил Эймос. – Через телевизор дьявол завладевает твоим разумом.

– Вы бы нашли общий язык с моим папой. К счастью, он пока не запрещает мне смотреть любимые программы.

– Ты смотришь телевизор? – несколько удивился Эймос.

– Конечно. Приходи как-нибудь, вместе посмотрим. До моего дома всего полмили пешком.

Она указала направление, и Эймос вдруг осознал, что их уже окутывает туман. Холодные, влажные белые щупальца тянулись к нему, спутывались в плотное месиво. Взглянув на вершину горы, он уже не мог разглядеть солнца. Две полосы тумана сошлись, и путь назад в деревню оказался во мгле. Должно быть, Эймос издал испуганный вскрик, потому что Танжерина ласково взяла его за руку.

– Это всего лишь туман, – успокоила она.

– Вампирская погода, – прошептал Эймос, крутя головой по сторонам.

Он смотрел то за спину Танжерине, то оглядывался назад, и в конце концов закрутился так, что не заметил, как Танжерина обняла его.

– Теперь мне не вернуться, – произнес Эймос.

Даже в панике он думал, что объятия Танжерины очень приятны. Ее губы возникли перед ним и прижались к его губам. Эймос сообразил, что это, вероятно, был поцелуй. Ощущение было таким, будто из его легких вытянули воздух. Неприятно не было; напротив, ему захотелось повторить, но Танжерина опустила голову и уткнулась лицом в его шею. Стало тепло и уютно.

Он погладил ее по спине, как его отец однажды гладил мать, прежде чем заметил, что дети наблюдают за их объятиями. Танжерина что-то приглушенно произнесла, но Эймос не расслышал. Следом она отстранилась, но не выпустила его рук.

– Эймос, зачем тебе возвращаться? Пойдем со мной. Оставайся жить у меня.

– Остаться у тебя? – переспросил Эймос. Отчасти ему и правда больше всего хотелось навсегда остаться с этой прекрасной, невероятной девушкой, но другая его часть, чуть большая, стремилась помчаться назад по дороге и как можно скорее вернуться домой. – Я… я не могу. Мне нужно в безопасное место…

Его перебил какой-то шум. Эймос вздрогнул и принялся озираться вокруг, готовый в любой момент сложить руки крестом. Но Танжерина вновь протянула руки и обняла его.

– Глупенький, это же бабушкина машина, – сказала она.

Эймос кивнул, не решаясь ничего ответить. Теперь он заметил машину, сворачивавшую с главной дороги. Маленький белый автомобиль затормозил у почтового ящика, разогнав туман.

Фары погасли, включилась внутренняя подсветка салона. Эймос увидел за рулем седую пожилую женщину. Она помахала рукой и улыбнулась, но улыбка была натянутой и совершенно не похожей на открытую счастливую улыбку Танжерины.

Танжерина не отпускала руки Эймоса, пока бабушка выбиралась из машины. Нечто в ее движениях показалось Эймосу странным. Опершись на крышу автомобиля, она разогнулась, становясь все выше и выше, добрых семи футов росту. Ее руки и ноги вытягивались, пока не достигли нечеловеческих пропорций, и бабушка вовсе перестала быть похожей на человека.

– Боже, бабуля, я так не могу! – испуганно воскликнула Танжерина.

Эймос почувствовал, как его руки оказались свободны. Девушка пихнула его в грудь, отталкивая от себя.

– Беги!

Эймос побежал трусцой, то и дело оглядываясь, пока не увидел раскрытый рот бабушки. В тот же миг он пожалел о том, что увидел, как и о том, что встретил Танжерину и оказался на улице в вампирскую погоду. С криком он помчался прочь, как никогда прежде не бегал.

Вампирша пронеслась мимо внучки, в руке которой осталось ожерелье из крестов. Девушка рыдала, проливая слезы и за бабушку-вампиршу, и за едва знакомого мальчика. Почувствовав, как холодный мокрый ветер дует в шею, и не услышав привычного звона крестов, Эймос понял, что во время поцелуя Танжерина лишила его защиты. Он тоже разрыдался, в равной степени от предательства и от страха. В ту же секунду что-то дернуло его за пальто, и он повалился на землю, скользя и крича, стараясь перевернуться на спину и сложить руки крестом. Вампирша была сильнее; ее руки держали его, будто колодки, сжимаясь, казалось, до самых костей. Эймос не мог пошевелиться, а когда его шеи коснулись жуткие зубы, он обмочился. И тут…

Раздался громкий, пугающий треск, словно толстое дерево проломило крышу дома. Внезапно Эймосу стало легче. Собрав последние силы, он перекатился на спину, на ходу скрещивая наручи, и… увидел перед собой Молодого Франца в расшитых серебром пальто и шляпе, с окровавленным шестифутовым посеребренным колом в руке. Позади стоял и Старый Франц, а также отец Эймоса, все его старшие братья, мать и тетушки в серебристых головных платках, с серебряными кинжалами наготове.

Эймос сел. Его грудь и ноги были засыпаны прахом, от которого несло серой и гнилой плотью. Вонь была такой, что Эймоса вырвало.

Его мать приблизилась, поднеся к голове сына фонарь. Когда Эймос повернулся к ней, она запрокинула ему голову, чтобы посветить на шею.

– Его укусили, – мрачно произнесла она, оглядываясь на мужа.

Тот сперва опешил, но следом протянул руку. Молодой Франц передал ему окровавленный кол.

– Отец… – прошептал Эймос, дотрагиваясь до шеи.

С ужасом он нащупал разверстые края двух ранок и тут же взглянул на пальцы, но увидел лишь крошечное пятнышко крови.

– Да свершится воля Божья, – произнес отец.

Его слова эхом повторила угрюмая толпа.

Он занес кол над головой.

Распластавшись по земле, Эймос зажмурился, но кол не пробил его сердце. Вместо этого он услышал крик:

– Остановитесь! Бабушка! Остановитесь!

Вновь открыв глаза, он вытянул шею и пригляделся.

Кричала Танжерина. Она без труда прорвалась сквозь толпу селян, которая тут же сомкнулась за ней, и склонилась над кучкой дымящейся плоти и пепла, которая была ее бабушкой. В левой руке девушка сжимала Эймосово ожерелье из крестов, а в правой держала какой-то маленький золотистый предмет.

– Еще одна, – сказала мать Эймоса, занося кинжал. – Совсем юная. Ян, готовь кол.

– Нет! – вскрикнул Эймос, вскакивая и хватая отца за ногу. – Она человек! Смотрите, у нее в руке кресты! Она не вампир!

Танжерина отвела взгляд от останков бабушки. Ее лицо было мокрым, но виной тому был не только туман. Ее губы дрожали, и слова с трудом срывались с языка.

– Я… я вызвала полицию! И позвонила папе! Не смейте убивать Эймоса!

Не выпуская из рук кол, отец Эймоса оглядел девушку с головы до ног и, не сводя с нее глаз, обратился к жене:

– У нее и правда кресты.

Женщина фыркнула.

– Не суй нос не в свое дело, чужачка. Моего сына покусал вампир, и мы должны поступить с ним, как полагается.

– А как же прививка?! – всхлипывала Танжерина. – Если сделать ее в течение двадцати четырех часов, ваш сын не заразится!

– Мы не одобряем прививок, – парировала мать Эймоса и скомандовала мужу: – Не медли!

– Нет! – завопила Танжерина, бросаясь на Эймоса, чтобы защитить от кола Яна.

Эймос обнял ее и снова зажмурился.

– Ян, я сказала не медлить!

Эймос открыл глаза. Отец выглядел так, как в тот день, когда сломал свою любимую, служившую ему верой и правдой стамеску.

– Оператор «девять-один-один» все еще на связи! – почти отчаявшись, воскликнула Танжерина. – Послушайте!

Она выставила вперед золотистый предмет, из которого доносился приглушенный голос.

Ян долго смотрел на телефон. На мгновение Эймосу показалось, что отец выбросит его или растопчет, но Ян протянул руку и с опаской взял аппарат двумя крепкими пальцами – как жука, которого собирался раздавить. Поднеся телефон на расстояние примерно шести дюймов от лица, он медленно, серьезным тоном произнес:

– Говорит Ян Коргрим из Новой Руфбы. Укушенному вампиром мальчику нужна «скорая помощь». Он будет у почтового ящика…

Голос из трубки перебил его.

– Нет, с вампиром уже разобрались, – поспешно ответил Ян. Он оглянулся на Танжерину, и в его голосе зазвучали нотки гнева. – Полагаю, это был вампир из старого рода, за которым недосмотрели.

Оператор службы «911» сказал что-то еще, но Ян уже выронил телефон на землю и оставил его лежать. Посмотрев на мужа взглядом, который был острее ее серебряного кинжала, мать Эймоса развернулась и пошла прочь. Остальные селяне молча последовали за ней, высоко держа рассеивающие туман фонари. На случай новой угрозы колы и кинжалы никто не убирал.

– Отец, я…

Ян поднял руку в предостерегающем жесте.

– Эймос, нам больше не о чем говорить. Теперь ты чужак.

– Отец, я не хочу…

Ян отвернулся и зашагал вверх по склону, туда, где тусклый свет фонарей обозначал путь домой.

Танжерина сползла с Эймоса и поднялась на ноги. Эймос заметил, что девушка не может сдержать слез.

– На самом деле… меня зовут не Танжерина, – всхлипнула она. – Я Джейн.

Эймос пожал плечами. Зачем ему теперь это знать? Он вообще не хотел слышать никаких откровений.

– И у меня есть парень.

После этих слов Эймосу захотелось умереть на месте.

– Бабушка попросила меня найти кого-нибудь, чью кровь можно пить. Кого-то, кому не делали прививок. Ей надоело постоянно пить подогретую очищенную плазму. Она обещала, что не станет тебя убивать, но когда я увидела, как она превращается… Прости меня, Эймос, прости!

– Слезами горю не поможешь, – ответил Эймос. – Думаю, тебе лучше уйти.

– Уйти? Нет, я отведу тебя к дороге и встречу «скорую»!

– Не надо, – сказал Эймос, поднимаясь на колени и отталкивая Танжерину… то есть Джейн, когда та попыталась помочь ему встать. – Я туда не пойду.

– Что?

– Недалеко от вершины, в ложбине, есть холодное озеро, – сказал Эймос, пройдя несколько шагов и едва не врезавшись в дерево. – Там и днем и ночью туманно. Отдохну там несколько дней, а потом…

– Ты же превратишься! – воскликнула Джейн, таща его за руку обратно вниз. – Станешь вампиром!

– Стану, – согласился Эймос, мечтательно улыбнувшись. – Тогда я вернусь домой и… несмотря на кресты, серебро и прочую дребедень, я…

– Ну уж нет, – решительно сказала Джейн. – Нет! Вампиром быть ужасно! Бабушка… бабушка ненавидела быть вампиром. Она не могла смотреть на солнце и на улицу выходила лишь в туманные дни. Ей всегда было холодно… очень холодно.

– Холодно, – кивнул Эймос.

Ему тоже было холодно. Холод пробирал его насквозь. Кому вообще нужно это солнце?

– Я тебе помогу, – заявила Джейн. – Ты поправишься и сможешь даже смотреть телевизор!

Эймос тупо, отстраненно посмотрел на нее. У него не было сил даже оплакать ту жизнь, которую он потерял.

– Отведи меня к озеру, – прошептал он, спотыкаясь об еще одно дерево. Он почти ничего не видел и едва передвигал ноги. – Неужели после всего, что ты натворила, я слишком многого прошу?

– Нет, – ответила Джейн. – Хорошо, держись за меня.

Эймос ухватился за ее горячую руку – настолько горячую, что он испугался обжечься. Джейн держала его твердо, пока он ковылял вперед, бормоча о том, как будет пить кровь девушек со странными именами вроде Хепзибы и Феннаны, и как убьет какого-то Молодого Франца.

Он настолько увлекся своей литанией, что не заметил, как Джейн довела его до дороги и усадила на землю, прислонив спиной к почтовому ящику.

– Что? – простонал он, опускаясь. – Где мы?

– Отдохни немного, – успокоила его Джейн. – Совсем чуть-чуть.

Она хотела погладить его по голове, но он отдернулся, и девушка едва вновь не разразилась рыданиями, увидев, что от прикосновения ее пальцев на лбу Эймоса остались красные полосы.

Через несколько минут прибыла «скорая» в сопровождении двух полицейских машин. Быстро допросив Джейн, полицейские уехали в деревню. Медики дали Эймосу успокоительное и сделали укол антивампирина, после чего начали переливание плазмы. После короткого разговора с Джейн, они дали успокоительное и ей и уложили девушку на носилки рядом с Эймосом. Лежа она наблюдала за бессознательным мальчиком, опутанным пальцами проникшего в машину «скорой помощи» тумана.

Старший из медиков заглянул в кузов и глубоко вдохнул, прежде чем захлопнуть дверь.

– Люблю горный туман, – довольно сказал он. – Нет ничего лучше вампирской погоды.

Сьюзи Макки Чарнас. Поздний цветок

Вампиры появились тем летом, когда Джош работал в антикварном магазине Айвена.

Работа не была идеей Джоша. Он не просил его сюда устраивать.

Семья Айвена была зациклена на материальных вещах, а что есть антикварный магазин, если не эти самые вещи? А родители Джоша были одаренными людьми. Его мать, Майя Черни Бёрнем, – хорошо известная художница-пейзажист. Его отец преподавал высшую математику в техническом колледже. Оба устремленные ввысь, они никогда не стеснялись намекнуть ему, что ожидают от своего ребенка великих достижений.

Это вполне нормально, все родители, так или иначе, давят на своих детей. Джош был не единственным ребенком, который посещал дополнительные занятия по естественным наукам, математике и факультатив по творческому письму. Стоит отметить, он неплохо справлялся. Ему даже нравилось писать творческие работы. Учитель ставил ему четверки с минусом и плюсом, и он действительно их заслуживал.

Потом он сломал ногу. Затем его укусила бешеная собака Стива Боулинга, да так, что потребовалось провести две операции. Позднее он подхватил мононуклеоз (уж лучше, чем заболеть бешенством, не правда ли). Целая полоса страданий. Неудивительно, что он облажался во время сдачи выпускных экзаменов.

Отец как-то сказал ему:

– Джош, сначала ты должен услышать это от меня: если бы твоим главным талантом была наука, то мы бы это уже заметили.

А мать добавила:

– Что ж, пусть ты и не следующий Ричард Фейнман[16] или Том Вулф[17]. В твоем мизинце больше творческого потенциала, чем у всех учеников старшей школы вместе взятых.

Так он стал заниматься в Центре Творчества: масло, глина, акварель, гравюра, и даже ходил на занятия по работе с различными тканями, которые (несмотря на сильное поощрение со стороны преподавателя) скоро забросил. Придурки в школе уже пустили слух, что он гей. В то же время он стал меньше заниматься командными видами спорта. Вам же не хотелось быть тем самым хилым парнем на поле с настоящими Трансформерами, которые думают (или просто притворяются ради удовольствия), что парень, занимающийся искусством, должно быть, голубой.

Однако хуже всего было то, что портфолио с его самыми лучшими рисунками не помогло поступить ему в Институт искусств на углубленную программу. Наверное, ему не стоило помещать туда страницы комиксов, которыми он так гордился. Для поступления сюда его навыки не были достаточно хороши, но существует ведь и художественная школа? Она-то и может помочь вам в совершенствовании.

Родители говорили: «Некоторые творческие люди – просто поздние цветы».

Они ободряюще улыбались, но разочарование нависло над ним, как те маленькие черные дождевые тучи, которые плывут над грустными персонажами мультфильма. Джош тоже впал в депрессию. Он бросил рисовать, писать и даже перестал зависать в местном музее (небольшая коллекция, но у них были две потрясающих картины Баския[18] и множество впечатляющих акварельных рисунков одного паренька – он все равно мог представлять их в своем воображении, они были такими хорошими).

Он укрыл себя щитом звука с помощью своего айпода настолько, насколько вообще мог: Coldplay[19], пара рэперов и несколько более старых групп, таких как Clash[20]. Верхние позиции его плей-листа всегда занимала группа the Decemberists[21], потому что он слышал их вживую, и зрелище потрясло его.

В субботу на фермерском рынке он услышал выступление группы и остановился, чтобы послушать.

Они направлялись на музыкальный фестиваль в Колорадо, по крайней мере, так гласила картонная вывеска, подпирающая открытый чехол гитары: крепкий парень на складном стуле с одним барабаном брал легкий ритм; тощий, скачущий по сцене гитарист, который надел на голову футболку, и она болталась словно шутовской колпак с бубенчиками; невысокая блондинка, бегавшая вокруг с полуоткрытыми глазами, перебирала сладчайшие рифы, какие когда-либо слышал Джош; девушка с квадратными плечами, голос которой был словно рупор, без передышки пела о любви и исполняла социальные баллады.

Они были слишком крутыми, чтобы заговорить с ними, – в свои двадцать лет, играя босиком на траве ради денег на топливо, – но Джош не уходил, пока их репертуар не начал повторяться. Их песни были хорошими – причудливыми, запоминающимися, ироничными, грустными. Пусть они и не были Danger Mouse[22] или the Decemberists. Но они выглядели такими, как эти группы, когда те только начинали: талантливые друзья, которые выходили играть все, что умели, чтобы кто-то услышал, учась создавать отличные песни.

Это то, что ему нужно было попробовать. Это была та самая жизнь, которую он хотел.

Именно поэтому, когда классному спектаклю, оригинальному мюзиклу, понадобилось больше песен, он вызвался помочь. В награду ему поручили написание двух песен вместе с Энни Фрай.

Написание стихов (и о чем он только думал? Теперь-то его точно убьют в мужском душе) с Чудачкой Фрай! Но с Энни было весело работать, и тексты на ее музыку пришли на удивление легко. Разве это ничего не значило?

Энни познакомила его с парой старшеклассников, выступавших по всему городу за деньги на выпивку. Они называли свою группу «Мистер Ложь», и им нужен был человек, который писал бы для них тексты (это было совершенно очевидно). Он начал проводить с ними время, репетируя в гараже Брэндона Уайта. Энни поссорилась с барабанщиком и ушла. Джош остался, и теперь не просто писал песни, но и исполнял их. Его голос становился лучше. Они сказали, что если он отрастит приличную щетину, то может стать вполне приемлемым фронтменом.

У него были две большие проблемы. Во-первых, его мать считала, что поп-музыка глупая и уничтожает музыкальный слух, поэтому первое время она просила Джоша одуматься, а не поддерживала.

Во-вторых, он сильно отставал! Казалось, он не может научиться читать ноты. Единственный инструмент, на котором он мог играть, был синтезатор фирмы Касио (и то подержанный, купленный им в магазине Айвена). Он существовал, говоря языком музыкантов, в другой вселенной от the Decemberists и подобных им.

Несмотря на это группе Брэндона нравились его тексты, и иногда его слова и их музыка творили вместе удивительные вещи. Девушка Брэндона, Беттс, знала кое-каких людей в Портленде. Они предлагала отправиться туда, чтобы сделать демозапись. Все шло хорошо.

Затем родители Беттс переехали на противоположный берег реки, а дом Брэндона конфисковали после того, как его семья в одночасье исчезла. Остальные тоже ушли, и все кончилось.

Джош не выходил из своей комнаты и писал тексты о суициде. Он сказал родителям, что не вернется в школу на выпускной год.

После неминуемого краха мать Джоша устроила его на летнюю подработку в магазин Айвена без каких-либо «если», «и» и «но». Очевидно, его родители надеялись, что микроскопическая зарплата за тяжелый труд в «реальном мире» и немного «времени, чтобы все обдумать» изменят его решение.

Ну конечно! Все, чего он хотел – выбраться из Доджа и поехать куда-нибудь, где смог бы найти новых музыкантов для работы, куда-нибудь с настоящей музыкальной сценой, на которой не играли бы заунывное кантри, сальсу и плохой рок. Ему нужно было начать все сначала, в Портленде или Сиэтле – где-нибудь. Как только он доберется туда, его происхождение не будет проблемой. Колин Мелой[23] был из Монтаны.

Но больше всего он хотел, чтобы мир остановился на некоторое время, чтобы он мог стать действительно хорошим музыкантом. Ему нужно было наверстать все время, потраченное на науку и искусство.

Появление вампиров, конечно же, все изменило.

Предварительная продажа имущества старой миссис Ледли продолжалась до одиннадцати часов вечера пятницы. Джош находился в дальнем павильоне, получив приказ смотреть во все глаза. В основном, люди, находившиеся в магазине, были продавцами, но вы не смогли бы уследить за всеми в огромном складском помещении, разбитом на сорок пять разных павильонов и четыре прохода.

Джош устал от звуков перетаскивания мебели и коробок, которые можно было услышать в течение всего дня благодаря арендаторам Айвена (все они имели проблемы со спиной, потому что долгие годы таскали мебель и коробки). Он сидел за старым дубовым столом в кабинке сорок один (вещи викторианской эпохи, в основном игрушки и детская мебель), черкая в блокноте для рисования. Он бы работал над текстами песен («день пролетает мимо моих мечтательных глаз…»), но ему мешал Синатра, буквально кричавший песню «Мой путь» из павильона впереди, в котором продавали старые виниловые пластинки.

Услышав слабое тик-тик прямо рядом с собой, Джош взглянул вверх.

Женщина в зеленом льняном костюме стояла напротив прохода, постукивая карандашом по передним зубам и изучая экспозицию в стеклянном шкафу. Джош сразу отметил: она могла бы стать примером Мадонны в готическом стиле – острое лицо, оливковая кожа и густые темные волосы.

В следующий раз, когда он посмотрел на нее, то встретил испепеляющий взгляд. Ее глаза, с опущенными внешними уголками, были покрыты тенями такого же голубого цвета, в какой были покрашены ногти (прощай, Мадонна).

Он закрыл блокнот и спросил у нее, не хотела бы она посмотреть на что-нибудь из запертых шкафов.

– Вы продаете меха? – спросила женщина. Она говорила по-английски с акцентом. – Целые лисьи шкуры, чтобы можно было носить на воротнике зимой?

Джош покачал головой:

– Несколько поступило вместе с имуществом, но их уже отправили в магазин винтажной одежды.

Она вздохнула:

– Тогда покажите мне, что вы рисуете.

Он хотел отказаться, но почему-то протянул ей свой блокнот.

Она пролистала страницы:

– Иисус и овечки? Вы католик?

– Как бы то ни было, здесь вы рано или поздно сможете продать картину на религиозную тему, – ответил он, складывая руки в защитной позе. – Маленькая зарплата – отстой.

– Неплохие работы, – сказала она. – Но на вашем месте, я бы не уходила из школы.

А что она ожидала увидеть, Микеланджело?

– Я собираюсь бросить учебу. – Не то чтобы, конечно, это было ее дело.

– Тогда это место прекрасно вам подходит, – сказала она, возвращая блокнот. – Здесь всегда можно заработать на жизнь.

– Это всего лишь летняя подработка, – пробормотал он. – Вообще-то я музыкант.

– Правда? И на чем же вы играете?

– На синтезаторе. Но в основном я пишу песни.

Она подошла ближе. От ее духов слезились глаза.

– Не могли бы вы спеть что-нибудь из своего творчества? Меня зовут Одетт Делони; я знаю многих людей. Может, я смогу познакомить вас кое с кем, а?..

– Джош, – пробурчал он, – и я пишу песни.

Он не собирался ничего петь на концерте под стать этому зданию, в котором находились лишь старые пердуны, ориентировавшиеся на Стиви Уандера. Он не хотел упоминать два размытых видеоклипа с Брэндоном и Беттси, выложенных на Ютьюб. Ему пришлось вспомнить глупые вещи.

Взгляд Одетт Делони заставлял Джоша испытывать странное чувство. Его ноги слегка касались стула позади, а голова хотела наклониться ближе к ней.

Она внезапно повернулась на высоких каблуках и показала на экспонат, игрушку:

– Если этот осёл работает, я возьму его.

Она постепенно уходила от его павильона, унося заводного железного осла, который сидел на корточках с парой маленьких тарелочек между передними копытцами.

Вокруг раздался шум, создаваемый многочисленных продавцами, как будто Джош резко выдернул наушники: разговор о Джули Эндрюс[24], способной покорить любую вершину, шаркающие шаги.

Одетт Делони? Была ли она кем-то? Упустил ли он только что большой шанс?

Слишком поздно; она уже ушла.

Джош задержался допоздна, чтобы подмести и выключить свет. Время было после полуночи. Его серый «Цивик»[25] был единственной машиной, оставшейся на стоянке.

В свете прожектора, находившегося снаружи, он увидел пухлую темнокожую девушку, сидевшую на прогнутой скамейке у входной двери. У нее на голове были дреды, одно ухо проколото блестящей сережкой с белым бутоном, в руке она держала сигарету. В джинсах, майке и розовых сандалиях с маленькими ромашками на ремешках, ей можно было дать не больше четырнадцати.

– Эй, – сказала она, – как думаешь, я смогу найти здесь работу? Мне нужны карманные деньги, а моя тетка такая скряга.

– Однако же она позволяет тебе разгуливать допоздна и курить травку, – ответил он.

Она насмешливо фыркнула и вздохнула. Айвен не одобрил бы ее кандидатуру по многим признакам. Продавцы и покупатели магазина – в основном старые, белокожие и приехавшие из глуши – не стремились, как говорил Айвен, попасть в прогрессивные круги (ахаха, прогрессивные круги, поняли?)

– Работать здесь так же скучно, как мне кажется? – спросила она.

– Намного хуже. – Он показал на ее айпод. – Итак, что ты слушаешь?

– Эми Уайнхаус, – прищурилась она. – А чего ты ожидал? Jonas Brothers[26]?

Джош быстро выкрутился:

– M.I.A.[27].

– Джей Хо. – Она тянула слова, но при этом выражение ее лица оставалось спокойным. – А ты Джош? Моя тетя Одетт встретила тебя в магазине.

– Она купила музыкальную игрушку, верно? Забавно, мне показалось, что ей не подходят подобные вещи.

– Она найдет им где-нибудь покупателя. Эти старые наборы игрушечных животных сейчас быстро раскупают.

Получается, тетушка была просто еще одним продавцом антиквариата, а не лучшей подругой продюсера, вот так сюрприз.

– Тебя что, удочерили? – спросил он.

Посмотрев на него прищуренными глазами, девушка медленно выпустила еще один завиток дыма:

– Моя родная мать сбежала с басистом из Чикаго. У них совершенно поехала крыша, и они разошлись, оставив меня с соседкой. Я зову ее тетушкой, мне так проще. Думаю, меня можно назвать «удочеренной». Ты музыкант?

– Ага, – ответил он, и этого вполне было достаточно. Он не хотел выглядеть тупым позером. – Ты тоже коллекционируешь вещи, как твоя тетя?

– Конечно, – ответила она, двигаясь по скамейке. – Садись, я покажу тебе одну вещицу, которую нашла сегодня вечером.

Едва Джош сел на скамейку, как она схватила его стальной хваткой, прижала свое лицо к вырезу его футболки и укусила в шею. Он кричал считаные секунды, но это ни к чему не привело. Его захлестнула волна паники, когда он упал, не в состоянии кричать и шевелиться, глядя на неоновую вывеску бара через дорогу, находившуюся выше головы девушки.

Я умираю?

– Достаточно, Кристал.

Чмоканье рядом с его подбородком прекратилось. Кто-то другой занял место девушки. Он знал аромат этих духов. Губы женщины были тугими и прохладными, словно к горлу прижалась кожа спелого нектарина.

Он подошел к водительскому сиденью «Цивик» с чувством жжения в груди и головной болью.

– Проклятье, что произошло?

Кристал прошептала прямо ему на ухо:

– Одетт хочет поговорить с тобой.

Воспоминания вернулись к нему, парализуя его снова потным ужасом.

– Джош, – сказала Одетт Делони с заднего сиденья. – Я приехала в ваш город на некоторое время, чтобы купить антиквариат. Мне нужно осведомленное лицо здесь, чтобы помочь найти те предметы, которые я хочу, а затем быть уверенной, что я их получу. Сегодня вечером я просто загляну на склад. Если мне что-нибудь приглянется, ты покажешь это своему начальнику завтра…

– Кузену, – прохрипел Джош. – Это место принадлежит моему кузену Айвену.

– Покажи эту вещь своему кузену Айвену и скажи, что нашел покупателя. Я приду вечером и приобрету ее.

Между ним и этими двумя только что произошло что-то странное, но что именно? Из-за спокойного тона Одетт стало невозможным напрямую спросить об этом, не показавшись сумасшедшим.

«Пожалуйста, уходите!» – молил он про себя.

– Вы могли бы просто забрать то, что вам нужно, – пробормотал он. – Я бы ничего не сказал.

– Да, могли бы, – вздохнула Одетт. – Но я не ворую. И не прошу воровать тебя.

«Вот здорово, спасибо».

Дрожащими пальцами Джош нащупал горячую, сочившуюся кровью ранку в нижней части своего горла.

– Боже! – застонал он. – Как я объясню это своим родителям?

– Никак, – ответила Одетт. – Одна из нас будет зализывать раны, и они заживут. Наша слюна лечит места укусов.

«Ага, слюна вампира».

Он застучал зубами:

– Вы собираетесь превратить меня в… такого как вы?

– С помощью одного только маленького укуса? – хмыкнула Кристал. – Если ты так хочешь…

– Конечно, нет, – ответила Одетт, игнорируя ее. – Делай, что я говорю, и тебе не о чем беспокоиться. Мы здесь ненадолго, и наше пребывание принесет тебе выгоду. Я выплачу тебе комиссионные за каждую покупку, которую сделаю.

Из его груди вырвался истерический смех, который перешел в рыдание:

– Я должен работать на тебя? Все знают, как это происходит: сначала Ренфилд ест жуков, а затем Дракула убивает его!

– Мы не будем спускать с тебя глаз, – самодовольно пропела Кристал. – Теперь будет так: ты никому не рассказываешь о нас, поэтому нам нет нужды убивать тебя.

– Ну, или ты всегда можешь отказаться, – добавила Одетт.

Именно так Джош начал сотрудничать с Одетт Делони и ее «племянницей» Кристал Дарк[28] (шутка; Кристал, как оказалось, была заядлым поклонником фантастических фильмов).

Это было правдой: он не мог никому рассказать. Когда он пытался заговорить о вампирах, его мозг как будто затуманивался и не прояснялся в течение нескольких часов. Это было даже хорошо. Все, что ему нужно было помнить, это что на Джоша Бёрнема напали, а затем наняли на работу две вампирши из другого города.

Прикидываясь, как будто нашел новую группу, с которой можно пообщаться после работы, он сказал родителям, что придет домой поздно вечером. К счастью, Джош был не в том возрасте, чтобы его могли наказать. Мать закатила настоящую истерику, но в духовке допоздна стояла горячая пища, оставленная ему (что было особенно важно теперь, когда он внезапно стал основным донором крови).

Отец, поглощенный переизданием учебника, соавтором которого он был, сказал:

– Никаких наркотиков – это все, что я прошу.

Два раза в неделю после закрытия магазина Джош пропускал вампирш через двери склада, скрытые с улицы основной частью здания. Они освободили место в подсобке на рабочем столе, который Айвен использовал для ремонта старой мебели, и шли туда, где должны были лежать недавно привезенные вещи.

Всегда находилось что-нибудь новое. Бизнес процветал. Айвен назвал это «эффектом антикварного Road show»[29], то есть фондовым рынком. Люди отчаянно пытались вложить свои деньги в нечто стабильное – вещи, которые, как они думали, станут более ценными, несмотря ни на что.

За первую неделю Одетт купила: мундштук из панциря черепахи и слоновой кости (пятнадцать долларов), книгодержатель в виде бронзовой головы коня (двадцать восемь долларов), три флакона для духов из цветного стекла (тридцать долларов), флюгер в форме петуха (двадцать пять долларов) и четырехдюймовую ведьму в обнимку с тыквой из литого оранжевого пластика (семь долларов пятьдесят центов).

– У твоей тети, – сказал Джош, – странный вкус.

Кристал пожала плечами (это был ее любимый жест):

– Здесь в глухомани все дешево. В настоящих городах Достойные будут готовы заплатить лишний доллар за одну и ту же вещицу, иногда просто для того, чтобы она не досталась другому коллекционеру.

Под «Достойными» она подразумевала вампиров.

Джош набрался смелости и спросил у Одетт:

– Для кого эта ведьма с тыквой?

– Для одного старого дурака из Сиэтла. Не все из нас богатые эстеты, как показывают в фильмах, Джош.

«Эстеты». Вот как она разговаривала. Это был один из разговоров, который происходил в те ночи, когда вампирам приходилось осматривать кучу картонных коробок и ящиков, откидывая тараканов в сторону (тараканы были всегда, несмотря на то, что у Айвена их регулярно травили) и решая, что Одетт купит на следующий день.

Они также могли выпить немного крови Джоша.

Это ужасало до ломоты в костях, но поскольку он был полностью в их власти, ничего не оставалось делать, кроме как просто принять то, чем они занимались. Вместо того чтобы сходить с ума, Джош с одержимостью начал работу над песнями о таинственных ночных посетителях и опасных подружках, при этом в его айподе играли Rasputina[30], Theatre of Tragedy[31] и Voltaire[32].

Не то чтобы Кристал можно было назвать подружкой. Скорее она была просто чьей-то младшей сестрой, на которую никогда не обратил бы внимание (не будь она кровопийцей). Во всяком случае, она сказала, что сейчас соблюдает целибат, пытаясь утолить свой аппетит после последнего занятия сексом. Правда это была или нет (кто их знает, этих вампиров?), но Джош узнал больше, чем того хотел – наверняка, поэтому она и рассказала ему все это.

Странно, но он почему-то чувствовал себя довольно оптимистично. Мрачные стихи, созданные вследствие определенных обстоятельств, прямо-таки лились из него. Вдохновение казалось справедливым обменом на небольшое количество крови. Временами Джош был доволен своими работами, хотя и не всегда. Время от времени он взлетал на волне острых ощущений, когда его слова соединялись вместе, и мельком думал, что мог бы сделать – он мог писать песни, учащие летать других.

Осуши мою душу холодными, сухими губами,

Так, чтобы у меня не осталось слез…

Единственная проблема заключалась в том, что он пребывал в изоляции. Как его песни могли стать лучше без настоящих музыкантов? Он писал тексты на музыку других людей, и эта практика устраивала его лишь до сих пор.

Чтобы перейти на следующий уровень, нужно было двигаться дальше. Ему уже исполнилось семнадцать! Нужно было многое наверстать.

Ни один старый певец не сможет пробиться на сцену.

* * *

Профессия Одетт была идеальной: она работала массажисткой. Вампирша использовала чары, чтобы привлечь клиентов к месту работы (арендованному в Карденасе[33]), поэтому ей никогда не приходилось выходить на солнце. Ее клиенты уходили, чувствуя себя полностью расслабленными (Джош знал это по своему личному опыту). В этом и заключался смысл массажа, поэтому они рекомендовали ее своим друзьям. Одетт, по-видимому, не нужно было спать; она оставляла вечерние часы для работающих людей, оплата производилась по скользящей шкале (почему бы и нет? Она всегда могла забрать разницу кровью).

Кристал спала весь день или же зависала в игре «На пике славы» – аркаде, в которой детям предстояло пройти фантастическое приключение (Одетт называла «Пик славы» «казино для детей»). Ночью, в кабинете Айвена, она просматривала на компьютере антикварные сайты по просьбе Одетт.

Однажды Джош спросил, скучает ли она по сплетням и хихиканью с другими девочками в школе.

– Фу! Я что, выгляжу сумасшедшей? Кто хочет сидеть взаперти с кучей вонючих, прыщавых, озабоченных подростков и учителей, которые их ненавидят, в месте, похожем на тюрьму?

– Ты именно так думаешь, когда пьешь мою кровь – насколько я прыщавый и вонючий? («Озабоченный» просто не подходило под описание Джоша.)

– О-о, – сказала она, – не начинай.

Джош решил отпраздновать появление у себя новых сил для написания песен, избавившись от жалкого нагромождения проектов, выполненных на занятиях в Центре искусств (мобильный телефон, сделанный из вешалок и колечек от пивных банок, гравюра по дереву, на которой были изображены сражающиеся вороны), которые он прятал ото всех в переноске на дне шкафа. Он мог бы даже заработать несколько долларов, выставив весь этот мусор для продажи в торговом центре, вместе с теми продавцами, которые были готовы его выставлять. (Как они любили говорить: «Покупатель найдется на всё».)

Когда он пришел, двое полицейских попросили Айвена подойти к кассе. Джош начал выкладывать из сумки предметы в шкафчик у входной двери, накрывая их сверху толстовкой, чтобы не выпали, так что он мог слышать всё.

Копы спросили об известном метамфетаминщике, который накануне появлялся здесь, пытаясь продать старинные монеты.

– Украденные, верно? – спросил Айвен.

Они кивнули, окинув многозначительным взглядом соседние павильоны.

Айвен облокотился толстыми руками на стеклянную столешницу:

– Вот почему я никогда не покупаю товар с улицы – он всегда краденый. Вы также не найдете какие-либо ценные вещи у моих продавцов – слишком уж их легко стащить. Такие товары просто привлекают воров… Итак, – спросил он, когда объявил себя абсолютно невиновным, – что-то случилось, после того как я выгнал отсюда этого паренька?

– Прочитайте газеты, – ответил один из полицейских.

В «Джорнал» сообщалось, что парень был найден рано утром в старом аэропорту с перерезанным горлом. Монеты исчезли.

Задрожав, Джош нырнул в угол для книг и DVD-дисков. Для него «перерезанное горло» звучало как «замаскированный укус вампира».

Он приходил в себя примерно полчаса, изучая психоделические изображения на упаковках от долгоиграющих пластинок.

Кристал появилась в полночь – с опухшими, слезящимися глазами и повязкой вокруг одной руки. Джош спросил, в порядке ли она, но девушка исчезла в полумраке торгового центра, не ответив.

В офисе Одетт объяснила с нотками раздражения в голосе:

– Вчера на этой стоянке к нам пристал какой-то мальчишка. Пытался продать нам монеты, или ограбить, или и то, и другое. Я его послала. А вот Кристал была не в настроении, поэтому она последовала за ним. Я говорила ей тысячу раз, что мы не пьем людей до дна, чтобы потом отбросить их в сторону, как выжатые апельсины. Это глупо.

– Она выпила у того парня всю кровь?

– У нее аппетит подростка, – пожала плечами Одетт. – И она плохо справляется со своими порывами.

– Она сказала мне, что ей семьдесят пять лет!

Еле сдерживая себя, Одетт крутилась на компьютерном стуле (из-за того, что Кристал была временно выведена из строя, Одетт пришлось самой просматривать сайты, это сделало ее раздражительной).

– Годы не имеют значения. Ее жизнь не такая как твоя, Джош. Она не взрослеет со временем. Части мозга, которые на момент превращения еще не были развиты, так и останутся в таком положении. Она застряла между тринадцатью и четырнадцатью годами своим телом и разумом. Навсегда. Только представь, что ты никогда не избавишься от детской пухлости, прыщей или подростковых перепадов настроения.

– Ого, – сказал он.

– Вот именно, ого.

– Ну, а… у парня был нож или вроде того? Ее рука…

– Ты должен понимать, что я ее единственная семья и защита, – произнесла Одетт. – Иногда я должна быть жесткой с ней, но это ради ее собственного блага. Она не сможет выжить, имея разум взрослого в детском теле. Она ребенок, который жив только потому, что я ее защищаю.

– Защищаешь? – Кристал явно была ранена, но она также и убила кого-то. – От кого?

– От ее собственной безрассудной натуры, – язвительно сказала Одетт, – и от древних вампиров. Достойные не любят молодых представителей нашего вида по объективным причинам: безрассудство подвергает всех нас риску. Воспитание помогает в краткосрочной перспективе, но не избавляет от детского поведения того, кто, по сути, вечный ребенок.

Колкость Кристал начала приобретать больше смысла.

– Так почему ты тогда не бросишь ее?

Одетт раздраженно ткнула в клавиатуру длинным, переливающимся всеми цветами радуги ногтем:

– Молодежь способна к адаптации и приспосабливается в современном мире. Она может быть очень полезной.

Она имела в виду «удобной».

– Так-так! – Что-то на мониторе привлекло внимание Одетт. – Я смотрю, Аксель Хохауэр продал свои фигуры Великой Армии[34] за кругленькую сумму. – Она улыбнулась. – Должно быть, Горецкий в ярости.

Джош знал, что его только что уволили.

Он обнаружил Кристал плачущей в ванной. Нервно прочистив горло, Джош спросил:

– Кристал? Она что-то с тобой сделала?

– Она заставляла меня держать руку под солнечными лучами, – пробормотала девчонка сквозь слезы. – Смотри!

Кожа с тыльной стороны ее кисти была дряблой, кое-где еще проступали розовые пятна ожога.

Кристал снова замотала руку.

– Раньше выглядело намного хуже – мы быстро исцеляемся. Но это совсем не значит, что мне не было больно. Ненавижу эту старую злую суку!

Да, она убила метамфетаминщика, но ее собственная ситуация была ненамного лучше. Джош не смог не пожалеть ее. Обнять или сделать что-то подобное было нельзя, но хотелось как-то посочувствовать.

– Эй, – сказал он, притиснувшись к раковине. – Хочешь услышать новую песню? Она еще не совсем закончена – я имею в виду, я не работаю над ней, но мне кажется, начало довольно хорошее. Я называю ее «Птицы любви».

И он запел в полголоса:

Рейвен ненавидит свой резкий голос,

Она хрипит и кашляет, выплевывая слова.

Проглоти ее бритвенно-острый поцелуй,

Соленый, холодный, легкий как кость,

Чтобы сделать песню Рейвен благозвучной.

Она станет твоей возлюбленной, твоей горлицей,

Если ты сделаешь ее песню благозвучней.

– Горлица? – презрительно передразнила его Кристал. – В каком веке ты живешь? Хотя, это не имеет никакого смысла… Что ж, круто. Ты не можешь питаться музыкой, а я умираю с голоду.

Эта девчонка всегда была голодна, и всегда нужно было напоминать, чтобы она вовремя остановилась.

В следующий раз все казалось более чем нормальным. Кристал, чемпион Grand Theft Auto[35] с плюшевым аркадным медведем в качестве приза, снова была за монитором, отслеживая предметы, аналогичные последней находке Одетт: редкой китайской трубе, состоящей из изящно изогнутых латунных трубок и резного дерева. Джош, использованный двумя вампиршами, дремал в старом кресле по другую сторону стола Айвена.

– Ни фига себе! – Кристал откинулась на спинку кресла и закричала: – Одетт! МакКардл в Далласе!

Одетт влетела в офис и склонилась над монитором, чтобы увидеть фото из новостей. На снимке был тощий, самодовольного вида парень с подтяжками, поддерживающими штаны; он пожимал руку какого-то чудака в аукционном зале.

Одетт еле слышно зарычала, оскалив блестящие клыки. (Джош отвернулся – он ненавидел думать о том, где еще недавно были эти зубы.) Но она только сказала: «Хорошо. Он там, а мы здесь», после чего вернулась к осмотру китайской трубы.

Кристал яростно прошептала:

– Проклятье! Если МакКардл начнет вынюхивать здесь, нам придется уехать.

Джош был потрясен осознанием этого: он не хотел, чтобы они уезжали – по крайней мере, без него. (Боже, неужели он действительно так думает?)

– Он выглядит безобидным, – сказал Джош. – И совсем не похож на Ван Хельсинга.

– Он Достойный, дурачок. Он всегда подкрадывается в тот момент, когда Одетт пытается первой заполучить приличный товар, а это делает Одетт такой свирепой! Не думаю, что она тебе понравится, когда разозлится, – сказала Кристал, шевеля пальцами руки, снова выглядящей безупречно.

– Она позеленеет и разнесет это место?

– Я не шучу, – ответила Кристал.

– Ладно, неужели все это на самом деле так? Люди, которые живут вечно, питаясь человеческой кровью, тратят время на борьбу за дорогое барахло?

Кристал фыркнула:

– Ты издеваешься? Они обожают сражаться за рухлядь – старые уродливые вазы, сувенирные пепельницы из Атлантик-Сити, усохшие детские туфли. Некоторые из них пристрастились к вещам из своего времени. В основном речь идет о собственной гордости и защите инвестиций.

– Они выслеживают эмалированную посуду, как какой-нибудь нищий отставной водитель автобуса, и ты называешь это гордостью и защитой инвестиций?

– Эй, оглянись вокруг, – сказала она. – Даже безделушки массового производства становятся ценными, если пролежат достаточно долго. Вампир может ждать столетие, пока его жестяные тарелки станут редкостью, а затем продать их за кучу денег. Ты испытываешь острые ощущения, когда находишь какую-то вещицу первым, и потому стараешься приехать за ней быстрее конкурента. Одетт изумительна в этом деле. Расчет времени на рынке для них – реальная конкуренция; они даже делают ставки друг на друга. Азартные игры всегда были любимым занятием высших сословий. Ну, а сословия не идут ни в какое сравнение с Достойными.

В мозгу Джоша вспыхнула идея:

– Кристал? А что коллекционирует Одетт?

– Зачем тебе это нужно? – она посмотрела на него с подозрением. – В любом случае, ты спрашиваешь не у того человека.

– Все без исключения предметы не могут быть для нее просто товаром, – настаивал он. – Что из найденного ею она не будет продавать?

Кристал рассеянно крутила уши трофейного медведя, размышляя об этом.

– Необычные вещи, – наконец, произнесла она. – Единственные в своем роде: снимки, резные фигуры, картины.

– Живопись, – подсказал Джош.

– Верно, живопись. И художников. Если у тебя есть то, что она называет «настоящим творческим талантом», то ты получаешь крестную-вампира на всю жизнь, хочешь того или нет.

Одетт не просила его показать свои рисунки еще раз…

«А что насчет моих песен?»

– Из всей последней музыки Одетт понравился менуэт, – сказала Кристал, закатывая глаза. – К тому же плюс у нее тончайший слух, и она ненавидит поэзию.

Джош не отставал:

– Ну, а что еще? Что еще она любит?

Если бы он смог найти что-то особенное, что можно было показать Одетт, быть с ней на одной волне и стать настолько полезным, чтобы его не оставили позади…

– Ну, скажем, вот этот квилт[36], – сказала Кристал. – Грязная, старая вещь: красивая ручная строчка – крохотные шелковые полосы, составленные из мужских галстуков, кимоно и тому подобного. Она много за него заплатила. И до сих пор не продала.

– Но почему? Почему именно эта вещь?

– Откуда мне знать? – Кристал нахмурилась, а затем стала чуть мягче. – Я однажды слышала, что ее брат был известным ювелиром, пару веков назад. У него случился инсульт, так что она занялась дизайном украшений для богачей под именем своего брата. Это, может быть, и правдивая история, но кто знает? Она не из тех, кто рассказывает о своей жизни до превращения, как некоторые Достойные. Особенно очень старые, пытающиеся сохранить свои воспоминания. Во всяком случае, может быть, она была талантлива сама, в те времена.

Джош кивнул, напряженно думая. Он не собирался оставаться в этой глуши, если бы появилась возможность что-нибудь сделать.

Еще два Достойных возникли у Айвена на следующем вечере открытых дверей. Один из них, высокий, бледный и широкоплечий, был отчасти похож на грифа (эффект создавался благодаря ковбойским сапогам, узким джинсам и рубашке с жемчужными пуговицами). Сложно было не догадаться, зачем он пришел: несколько футов индийских ожерелий украшали его впалую грудь. Другая, полная азиатская женщина со стрижкой ёжиком, носила цепи и связки ключей, звеневшие на ее поясе, сапогах и кожаном жилете.

– Что она ищет? Плетки и наручники? – прошептал Джош.

Кристал ухмыльнулась:

– Болван. Это Алисия Чанг. Одетт говорит, что у нее лучшая в Америке коллекция оперных сувениров девятнадцатого века.

– Она ищет здесь старые оперные плакаты?

Кристал пожала плечами:

– Никогда не знаешь наверняка. В этом-то и проблема.

Первое, что сказала Одетт в рабочем кабинете после закрытия:

– Если Чанг здесь, то скоро сюда нагрянет и МакКардл. Надо собраться сегодня вечером, Кристал.

У Джоша выступил ледяной пот. У него не было времени на любезности.

– Одетт? – Его голос дрогнул. – Возьми меня с собой.

– Нет, – ответила она, даже не взглянув на него.

– Кристал странствует с тобой!

– Кристал – Достойная, и у нее нет живых родителей. Мы должны убить твою мать и отца, чтобы они не искали тебя?

С голосом Кристал, все еще звучащим у него в голове («Оох, до чего грубо, Одетт!»), Джош побежал в ванную и его вырвало.

Он поехал домой, не помня, включил ли фары, заснул прямо в одежде, а во сне видел Энни Фрай, кусающую его шею. Позже парень сидел в темноте, наигрывая самые мрачные мелодии, какие только можно извлечь из синтезатора.

Его группа распалась, никто в школе не хотел с ним общаться, а теперь даже вампиры бросают его…

Мать постучала в дверь его комнаты в семь утра и спросила, не хочет ли он «поговорить».

– Твоя музыка звучит так грустно, милый, – сказала она. Как будто он писал свои песни для нее!

– Это просто музыка, – с этими словами Джош нагнулся над синтезатором в ожидании, что она уйдет.

«Как он сможет прожить в этом доме хотя бы еще один день?»

Она вошла внутрь:

– Джош, я все вижу. Ты хочешь уехать из города со своими новыми друзьями?

Он запаниковал, а потом понял, что она имеет в виду его воображаемых друзей-музыкантов.

– Нет.

– Все равно, я думаю, пришло время встретиться с ними, – настаивала она.

– Почему ты не можешь оставить меня в покое? Ты делаешь только хуже!

– Ты и сам прекрасно с этим справляешься! – возразила она.

Они кричали друг на друга, пытаясь максимально ранить, не проливая при этом крови, пока мать не спустилась вниз, чтобы закончить рисунки для выставки в Сан-Хосе. Удар был жестоким.

Естественно, она собиралась на открытие своей выставки.

Все могли уехать из этой глуши в мир настоящих творческих достижений и славы, кроме самого Джоша.

Он проскользнул в ее студию, когда она ушла. В детстве он проводил здесь так много времени, наблюдая, как его мать работает. Яркий спектр красок, жесткие и соболиные кисти, но главное – холсты с целой радугой цветов, на которые он мог смотреть часами, завороженный. Там на подоконнике, как он вспомнил во время их ссоры, лежало кое-что, что могло бы убедить Одетт взять его с собой.

Айвен несколько лет входил в байкерскую банду. Позднее он запечатлел этот момент своей жизни и попросил мать Джоша оставить это у себя (его жена не хотела, чтобы память о тех днях хранилась в ее доме).

Айвен скрутил из серебряной проволоки блестящий трехдюймовый мотоцикл с колесами из бирюзовых шариков. Вещица была прекрасна, как и всё, сделанное с любовью. Она походила на драгоценную стрекозу. Посетители предлагали матери Джоша за нее деньги.

Ценная, уникальная, красивая, выполненная вручную – она была идеальна.

Джош быстро упаковал мотоцикл в коробку от рождественских украшений, предварительно завернув в ткань. На работе он спрятал коробку в ящике викторианского дубового стола в павильоне, куда иногда ходил поспать после «перекуса» вампиров. Одетт придет сегодня поздно вечером. После того, как последняя антикварная вещь будет отправлена, она уйдет навсегда. Это был его последний шанс убедить ее.

После закрытия он помчался за пиццей, а когда вернулся в темный торговый центр, то был поражен, обнаружив Кристал сидящий за дубовым столом в свете маленькой латунной лампы.

– Как ты сюда попала? – спросил он. Девушка угрюмо пожала плечами. Сверток лежал открытым прямо перед ней.

– Где Одетт?

Молчаливый этаж торгового центра еще никогда не был таким мрачным.

– Она опаздывает, – ответила Кристал. – Я устала ждать, поэтому решила сыграть в «Пик славы». Это, вроде, твое, верно? Как бы то ни было, что это?

– Прощальный подарок для Одетт. Для тебя у меня тоже есть кое-что, – добавил он, лихорадочно пытаясь придумать, что можно подарить Кристал.

– Правда? – Ее красная кожаная сумочка, тяжелая от четвертаков для игровых автоматов, угрожающе раскачивалась на тонком ремне, точно хвост сердитого кота. – Ты собираешься мне кое-что подарить? Ты лжец, Джош.

Он с дрожью подумал о том, что, возможно, часть монет в этой набитой битком маленькой красной сумочке когда-то принадлежала метамфетаминщику.

Внезапно она закричала:

– Думаешь, ты сможешь подкупить Одетт этим маленьким блестящим куском мусора?! Ты притворяешься моим другом, но на самом деле хочешь занять мое место!

Она набросилась на него, замахиваясь сумочкой. Он уклонился, но споткнулся и беспомощно рухнул, со всего размаху ударившись затылком.

Кристал навалилась на него сверху, и ее жадные глотки из его горла были последним, что парень помнил, прежде чем отключиться.

Джош очнулся, лежа на диване тридцатых годов возле кабинета Айвена, в самом центре торгового зала. Монитор компьютера светился неестественно ярко, в его свете можно было увидеть комнату и коридор снаружи. Его рубашка прилипла к груди, а горло как будто онемело. Он потрогал шею. С одной стороны там был влажная, но безболезненная ранка.

– Кристал ест неряшливо, но не волнуйся, рана быстро заживет.

Одетт, сидевшая на стуле около дивана, держала в руках миниатюрный мотоцикл.

– Я думаю, ты принес это мне? Спасибо, Джош. Он великолепен.

Он сел. Во рту был металлический привкус, но ничего не болело.

– Где Кристал?

– Она сбежала, – ответила Одетт. – Кристал знает, что у нее будут серьезные проблемы из-за того, что она убила тебя. Помнишь, что я говорила о подростковой импульсивности? Теперь ты понимаешь, о чем я. Она не протянет долго, с появлением здесь Достойных и потерей моей защиты. Это очень плохо, но, честно говоря, оно и к лучшему. Я устала от ее истерик.

Джош почувствовал, как страх медленно тянет к нему холодные щупальца:

– Убила меня?

– Фактически – да, но я подоспела вовремя, чтобы предотвратить процесс. Привкус во рту – моя кровь. Это необходимая мера, которая также утолит первую жажду в твоем новом состоянии. Ты же не хочешь, чтобы твоя новая жизнь в качестве не-мертвого началась с какой-нибудь сумасшедшей глупости из-за голода?

Джош провел языком по зубам; странное ощущение – как будто они стали больше. Его желудок ненадолго забурлил.

– Я думал, ты не хотела… обращать меня…

Она вздохнула:

– Конечно же, нет. Кому нужен еще один вампир-подросток? Но трупы молодых людей вызывают вопросы, а Кристал уже оставила один рядом с аэропортом. Кроме того, с ее уходом мне понадобился помощник. Твой выбор этой вещи, – сказала она, аккуратно поставив мотоцикл на стол на уровне подлокотника, – по крайней мере, говорит о хорошем вкусе. Я думаю, пройдя обучение, ты займешь подобающее место среди Достойных.

Обучение? С тем же успехом он мог бы вернуться в школу!

Одетт встала, приглаживая юбку, и подняла с пола сумку-переноску.

– Я нашла это в шкафчике. Твоя толстовка, не так ли? Сними футболку и надень ее. Она не слишком чистая, но ты не можешь ходить здесь как герой кровавого фильма о зомби. Еще ты должен оставить записку родителям. Напиши, что отправился на поиски счастья.

Его мысли кипели в голове, когда он снимал окровавленную футболку. С его домом, друзьями и родителями – со всем этим было покончено. Она просто хотела отвязаться от него, когда прежде говорила об убийстве родителей. Пути назад не было. Плюс был в том, что Джош, наконец, сможет выбраться из этой дыры, путешествуя с Одетт по настоящему миру.

Может поэтому он чувствовал кайф, вместо того, чтобы мучиться от мыслей, что стал живым мертвецом?

Это поразило его: мертвец? Он, наконец-таки, сможет полноценно жить.

Он радостно закричал:

– Берегись, Колин Мелой! Грядут песни Джоша Бёрнема!

С любопытством осмотрев содержимое сумки, Одетт подняла глаза:

– Забудь о своих песнях, Джош. Ты умер. Мертвецы ничего не создают: ни детей, ни картин, ни музыки, ни рецептов блюд или дизайна одежды. Мне жаль, но такова наша реальность.

– Ты не понимаешь! – кричал он. – Послушай, я все еще новичок, но я хорош, хоть и понимаю, что всего лишь новичок. Теперь у меня есть годы, – даже целые столетия, – чтобы стать лучшим чертовым автором-исполнителем! Ну и что, что я застрял в своем возрасте, как ты говорила о Кристал? Оставаться молодым – залог успеха в музыкальном бизнесе! Я могу использовать чары, чтобы заставить работать со мной лучших музыкантов, учить меня…

– Ты можешь научиться практике, – терпеливо сказала она. – Можешь подражать. Но ты уже никогда не сможешь творить, даже если до обращения у тебя был гений начинающего Сондхайма[37], но насколько я знаю, его у тебя не было. По словам Кристал, твой лирический дар был… скажем так, несущественным. Я надеюсь, ты не будешь надоедать мне этим, Джош.

– Кристал просто завидовала! – закричал он, окрыленный хоть каким-то возмещением недель беспрекословного рабства. – И ты тоже! Она рассказала о тебе, как ты делала ювелирные украшения для богатых людей…

– Это был кто-то другой! – рявкнула Одетт. – Я создавала гобелены. Как новичку тебе простительна грубость, но, по крайней мере, научись находить достоверную информацию.

– Все дело в том, что на момент обращения ты была уже достаточно старой, и весь твой талант иссяк, не так ли? Так что теперь ты просто не можешь признать, что у кого-то он все еще есть!

– Мой талант, – сказала она ледяным голосом, – был не просто значительным. Он продолжал раскрываться, пока не исчез в процессе становления того, чем ты сейчас являешься.

Она уставилась на него взглядом дракона и прошипела:

– Глупый мальчишка, как ты думаешь, почему я коллекционирую?

Он чуть не засмеялся: что это еще за странная версия его ссоры с матерью, похожая на фильм ужасов? Что ж, добъем ее:

– У меня все по-другому! Я только начинал, а теперь могу совершенствоваться вечно!

Пожав плечами, Одетт вернулась к содержимому сумки:

– Можешь попробовать. Кто знает, может, ты и добьешься успеха…

Она остановилась, держа чашу в стиле фэнтези, которую Джош сделал на занятиях по лепке в Центре искусств. Это был провисающий шарик, который даже не мог твердо стоять на кривой ножке.

– Что это?

– Ты должна знать, – смущенно пробормотал он. – Ты же у нас эксперт по ценным вещам. Это краска и глина, вот и все. Еще с тех времен, когда я искал свой путь, свою стезю. Я привез сюда все эти вещи, чтобы попытаться продать, но забыл – знаешь, меня кто-то отвлек.

– Ты сделал это.

Она провела большим пальцем по толстой глазированной поверхности, которую Джош небрежно украсил завитками цвета лимона и индиго.

– И что? – спросил он. – Вот, просто выкинь весь этот мешок с барахлом.

За дверью офиса стоял мусорный мешок. Джош толкнул его к ней ногой.

Одетт аккуратно отложила чашу в сторону, вернулась к сумке и достала оттуда кусок мятой ткани.

О, нет, только не эта чертова вышивка!

На занятиях с тканью Джош был настолько чекнутым, что решил сделать копию ацтекского плаща – блестящего, со слоями перьев тропических птиц, который он видел в музее. Он только освоил косые стежки, поэтому полотно приняло форму бриллианта. Хуже всего было то, что шерстяная пряжа была не такой глянцевой, и парень решил добавить кусочки металла, черепки, стекла и любые блестящие частички, которые пришил и привязал на поверхность с неровными швами.

Этот умник Микки Крейг однажды застал его за работой над плащом и дразнил «шьешь, словно девчонка». Тогда Джош вышел из кабинета и спрятал незаконченное полотно в своем шкафчике, где его никто никогда не увидит.

Да уж, вот повезло так повезло.

Может, он сможет убедить Одетт, что это работа его матери?

– Боже милостивый, – решительно сказала Одетт. – Боже. Милостивый. Если я когда-нибудь догоню эту девчонку, то оторву ей голову.

Глаза вампирши блестели от злости, но Джош видел, как по ее щеке скатилась слеза.

Одетт плакала.

И вот она, основа для его первой песни о жизни мертвеца, разрывающая душу утратой всего и победой, рассказывающая о его последнем лете, когда он еще был подростком: «Слезы вампира». Все, что ему нужно было сделать, так это написать пару строк и найти мелодию для работы.

Все, что ему нужно было… почему он не мог думать?

Все, что ему нужно было… Его мысли висели, как густой прохладный туман. Он обнаружил себя смотрящим на грубое, скомканное полотно, яркое и блестящее, которое Одетт держала в своих костлявых руках.

Он начал смотреть на нее, эту дерзкую работу, сделанную его собственными руками дилетанта. Грязные края обрамляли разноцветные краски, словно взятые с перьев попугая, полотно было усыпано сверкающими кусочками.

Он даже не закончил работу, но она была прекрасна.

«О, – подумал он. – О…»

Это было то, чем он должен был заниматься все это время. Не рисовать комиксы или придумывать тексты песен, а создавать подобное умопомрачительное взаимодействие цветов, форм и текстур. Это было его призванием, его умопомрачительным талантом.

Так почему он не мог представить это произведение искусства в готовом виде?

Джош широко раскрыл глаза, затем прищурился, но видел он только незаконченную работу. В его разуме, сером, плоском и безмятежном, не было ничего, кроме поднимающейся волны страха.

Несмотря на то, что прямо сейчас он не мог описать суровый взгляд на лице Одетт в своей песне, Джош прекрасно понимал – ничего не изменится. Это идет изнутри.

Он выглядел как тот, кто смотрел в будущее, полное абсолютной невозможности завести детей, сотворить одно-единственное прекрасное и оригинальное произведение. Вдохновение покинуло его навсегда.

Если Джошу нужна оригинальность, вдохновение и красота – все, что он когда-либо хотел, – то он должен заполучить это как Одетт или другие Достойные.

Ему придется стать коллекционером…

Каарон Уоррен. Список верных смертей

Иногда вечеринки становились сущим наказанием. Клаудия ненавидела большие собрания людей – и в том числе вампиров. Те смеялись над шутками «для своих», которые были ей непонятны, а за их разговорами она никак не поспевала следить.

Ей нравилось быть в компании одного или двоих. Беседовать о жизни и о будущем. О прошлом. Она встречалась с людьми, которые были свидетелями самой истории и при этом оставались в живых и могли об этом рассказать. Это было интересно. Не то что бестолковые ночи, полные танцев, смеха, обжорства и секса. Пожалуй, она была слишком серьезной, и в этом заключалась ее проблема. Другим же либо было все равно, либо они вообще не задумывались. Она хотела относиться ко всему так же, но в ней осталось слишком много от ее смертного «Я».

Ее парень, Джоэл, помахал рукой перед ее лицом.

– Ты голодная? Идем поедим. – Он ткнул ее. – Хватит мечтать. Идем. Скоро ночь, а ты тут сидишь, будто совсем не хочешь есть.

На самом деле ее мучило грызущее чувство голода.

– Да, голодная. Конечно. Но есть в компании мне не хочется.

Джоэл закатил глаза:

– Ты меня достала. Понимаешь? Достала, достала, достала!

– Ну, меня и саму это все достало. А тебя разве нет? Эта фатальность. Не надоело, что тебе всегда девятнадцать? Не хочешь узнать, каково это, когда тебе тридцать? Или сорок?

Клаудию обратили в 1942-м, за три недели перед выпускными экзаменами, и она всегда об этом жалела. Тогда она усиленно готовилась, очень старалась и знала все, что от нее требовалось. Могла написать доклад о любой из жен Генриха VIII, о детской смертности во всем мире, о системах голосования почти в любой стране. Войну на уроках они не обсуждали. Учителя говорили, что там все меняется слишком быстро, и нужно сначала подождать и только потом делать какие-либо выводы. Но если бы выиграла Германия, их учебники по истории полностью заменили бы, и это знали все.

Она была первой девочкой в своей семье, которая достигла столь многого, и одной из всего лишь пяти девочек, заканчивавших среднюю школу. Большинство ее подруг работали в магазинах, а некоторые даже записывались медсестрами, чтобы спасать жизни храбрых солдат. И находить храбрых раненых мужей. Порой Клаудия завидовала такой обычной жизни, но в то же время – знала, что ей самой причиталось гораздо больше.

Ее семья всегда была богата. Все благодаря обуви – ведь люди не могут без обуви. Отец много путешествовал по свету в интересах семейного бизнеса, хотя Клаудия знала, что дело было не только в этом. Он возвращался из своих командировок изнуренным и – нередко – раненым. Пальцы его каждый раз были в порезах и занозах, вокруг глаз залегали синяки. Руки были исцарапаны. Пока она училась, мать кормила ее постоянным, размеренным потоком здоровой и нездоровой пищи. Клаудия знала, что остальные в семье обходились без этого, тогда как ей еда требовалась, чтобы продолжать учиться. Редкое красивое яблоко. Толстые ломтики хлеба с маслом и малиновым вареньем. Иногда – если соседи объединяли свои ресурсы – кусок пирога. Клаудия знала, что ей жилось лучше других.

Однажды мать пожарила курицу и щедро приправила ее чесноком. Потом залила жирное мясо и картошку чесночным соусом, а по бокам выложила толстые ломти хлеба.

Вот что Клаудия помнила о еде, когда вызывала в памяти прошлую жизнь. Она не пробовала чеснок уже семьдесят лет, по крайней мере в обычном виде, хотя иногда бывало, что кровь, которую она пила, имела его привкус. И ей это нравилось.

Как-то вскоре после обращения она попробовала мертвую кровь – и слегла на несколько дней. Большинству вампиров не по нраву даже находиться рядом с мертвецами. Их отвращает запах: все, что было хорошего, оказывается испорчено, а некогда теплая кровь – остывшей.

Впрочем, попробовать стоило. Ее друзья-вампиры (все они путешествовали по миру) считали Клаудию сумасшедшей, и к такому же мнению приходили остальные вампиры, которым она об этом рассказывала. Но с каждым разом, когда она убивала что-нибудь живое, память о родителях ослабевала. Клаудия почти чувствовала это: память вырывалась и растворялась в инородной крови, что струилась по ее венам. Она не хотела забывать родителей, убитых теми же вампирами, которые обратили ее. Было бы лучше, чтобы они обратили и их, вместо того чтобы убить.

– Нам не нужны вампиры-старики, – сказали они тогда Клаудии. – Обойдемся без старых правил и без стариков. Чтобы быть среди нас, нужно быть молодыми.

Клаудия думала об отце и о тысячах ран, что нанесли ему вампиры. Тайная жизнь охотника на вампиров навлекла на него беду. Он был уже почти мертв, когда они привели Клаудию и обратили ее у него на глазах. Последним, что он увидел, были вампирские глаза дочери.

Теперь от родителей у нее оставались только воспоминания, и, когда ей выпадала возможность сделать это без посторонних глаз, Клаудия пила мертвую кровь, отчего испытывала слабость и тошноту, но сохраняла память.

Джоэл запрыгнул на диван и сделал с него сальто назад, едва не задев кофейный столик.

– А сорокалетний так сможет? Ты же хочешь всерьез состариться!

– Не хочу. Но я устала от всего этого. От этой жизни. Я живу так уже семьдесят лет. Если бы они хоть подождали, пока мне исполнится двадцать один… Тогда мне было бы гораздо легче, чем девятнадцатилетней. Меня бы брали на настоящую работу.

– В двадцать один ты была бы уже старая, – возразил Джоэл. – Кто хочет быть старым? Хотя ты и так будто старая. Грустная и нудная. Вот так.

И он ушел, подобно многим другим. После этого они еще иногда виделись, но отношениям настал конец.

Клаудия знала, что человеческие парни были такими же – резкими в решениях, не думающими о том, чтобы смягчить удар. Но затем они вырастали и превращались в мужчин. Приобретали способность заботиться, становились рассудительными. Она видела это в Кене – как он научился любить свою жену Соню и детей. Они все заботились друг о друге и о многом другом.

Впервые Клаудия встретила его пятьдесят лет назад. Она охотилась с группой (она была вампиром уже двадцать лет, и группа непрерывно менялась, но суть оставалась прежней), и они нацелились на аппетитного молодого парня, который сидел в баре один. Табуретки по обе стороны от него пустовали, хотя остальные места в помещении были заняты.

– Давай ты, – велел Клаудии один из вампиров. – Ты уже давно никого не приводила.

Клаудия ненавидела соблазнять жертв. И ненавидела, как все, пить из одних и тех же вен одну и ту же кровь. Но она знала, что ей было положено к ним присоединиться, либо ее саму могли разорвать.

Она подсела к одинокому парню. Тот посмотрел на нее, будто с удивлением.

– Ничего, если я здесь сяду? – спросила она.

Он кивнул. «Молчун», – подумала Клаудия, почувствовав к нему жалость, но и довольная тем, что его жизнь почти подошла к концу.

Она заказала кока-колу – не хотелось, чтобы бармен спрашивал у нее удостоверение. Даже в шестидесятых не одобрялось, когда малолетние напивались.

– Похоже, сегодня тихо, – сказала она. У нее это действительно плохо получалось. – Ты кого-то ждешь? – Сначала следовало выяснить, не хватится ли его кто-нибудь.

– Нет, не жду. Просто пришел, потому что дома слишком давит тишина. Тебя как зовут? Меня Кен.

– Клаудия. – Как зовут его, ей знать не хотелось. – Так ты живешь один?

Он не ответил.

– А чем занимаешься?

– Работаю в офисе коронера.

– С мертвыми телами?

– Да, с мертвыми телами. – Он ответил раздраженно, будто уже был готов к тому, что она скажет дальше. Похоже, это происходило много раз. Люди уходили в отвращении.

– Круто, – ответила она. – Так ты их касаешься?

Кен отпил пива и не стал отвечать.

– Ты прикасаешься к мертвым? – повторила вопрос Клаудия. Будто это было что-то важное.

– Да, прикасаюсь. Хотя больше работаю с документами. Списки и всякое такое.

– А-а.

– Но не только. Ты сама их когда-нибудь трогала? – Клаудия видела, что он оживился, думая, что она, может быть, та, что ему нужна.

– Трогала. – И вдруг у нее мелькнула мысль: – А что там у тебя за списки?

– Мне нельзя об этом говорить. Люди не должны узнать.

Она наклонилась поближе. В другой части помещения вампиры уже теряли терпение. И хорошо. Пусть ищут собственную жертву.

– Что это за списки?

– Мы ведем учет неизлечимо больных. Просто чтобы заранее знать. Чтобы коронер мог составить план. Но людям это кажется слишком неприятным, поэтому мы не слишком распространяемся на сей счет.

Она ощутила нечто вроде растущего возбуждения.

– И люди в списке точно должны умереть? Прямо наверняка?

– Если верить врачам, некоторые сомнения все же есть.

В душе она порадовалась, что он не ответил: «Мы все умрем».

– А мы можем сходить посмотреть на мертвецов? – спросила Клаудия. – Мне бы очень хотелось.

Она взяла его за руку и повела мимо столика, за которым сидели вампиры. По пути она покачала головой и, наклонившись к своему парню того времени (как же его звали? Теперь она едва могла вспомнить его лицо), шепнула:

– Не трогайте его. Он живет с матерью. Слишком накладно.

– Тогда что ты делаешь? – спросил ее парень. Но она знала, что ему нет до этого дела.

– Скоро вернусь. Ешьте без меня.

Вся группа повернулась к ней спиной, – в буквальном смысле, – но ей было все равно. Она к такому привыкла.

Так она получила свой первый список неизлечимо больных. Это было примерно то время, когда Адольфа Эйхмана повесили за военные преступления[38], и смерть находилась у многих в центре внимания. Снова надвигалась война, и каждая смерть стоила скорби, а каждая жизнь – памяти.

Первой из списка она убила женщину за сорок. Клаудия никогда не видела, чтобы человек когда-либо страдал от такой сильной боли. Она молила о смерти изо дня в день. Каждый день.

Когда Клаудия забрала ее, она сказала:

– Спасибо.

Когда Клаудия выпила крови, провалов в памяти не стало. Родителей она помнила отчетливо.

Кен давал ей обновленные редакции списка, если она просила, и никогда не спрашивал, зачем те были ей нужны. Ему было достаточно лишь ее внимания. Их дружба не угасла даже когда он понял, что с ней что-то не так. Он полностью с этим смирился. Они виделись время от времени, хотя для Кена это, казалось, значило больше, чем для нее. Клаудия помогла ему найти Соню и удержать ее. Сама она никогда ее не видела, и это было к лучшему. Но без Клаудии Кен никогда не набрался бы достаточной уверенности, чтобы создать семью. Ее же он видел с десятками парней (в основном это были вампиры), и большинство из них ему не нравились.

Сначала, когда их с Кеном видели вместе, их принимали за брата и сестру. Потом за отца и дочь. В последнее время – скорее, за деда и внучку.

Он давно ушел из морга и работал в других местах, но к своим восьмидесяти годам Клаудия научилась многому и могла взламывать компьютеры и в любое время доставать свои списки.

Пока Клаудия спускалась к дамбе, ее тяготили мысли о Джоэле и не выходил из головы Кен. Запах соли и дуновение ветра, ощущаемое на лице, приносили ей наслаждение. Джоэл говорил, что по-настоящему она испытывает только голод, а все остальное – лишь воспоминания былых ощущений.

– У тебя очень хорошая память, – заметил он жестоко.

Дамба была высокой, и спуск к воде с другой стороны тянулся вниз на почтительное расстояние. Подростки ходили там вдоль натянутого каната, и хотя в том месте было довольно широко, выглядело это весьма опасно.

Клаудия медленно шагала в угасающем освещении раннего вечера. Ей нравилось это время, когда естественного света еще было достаточно, чтобы что-то видеть. Ей нравилось, как надвигалась ночь, как вырастала тьма. Нравилось, что приходилось напрягать зрение.

Она села на вершину дамбы, свесив ноги. Вытащила блокнот, проверила свое расписание. Джоэл об этом не знал – и ни один из них. Все и так считали ее нудной. Можно было себе представить, что бы они подумали, узнав, что у нее был список будущих источников пищи со сведениями об их передвижениях, номерами телефонов и прочим. Впрочем, чтобы найти пищу в этот вечер, заглядывать в записи было не обязательно. Она знала, где та окажется. Записи нужны были просто для успокоения и – для ощущения контроля.

Тьма постепенно сгущалась, а половина уличных фонарей, похоже, не работала. Брызги морской воды говорили о том, что берег окутывает туман.

Подняв голову, Клаудия увидела, что кто-то стоит на дамбе с вытянутыми в стороны руками. Зрителей рядом не было, значит, это не какой-нибудь подросток, пытающийся показать свою удаль. Она подошла ближе и увидела, что это Кен.

Он не слышал, как она подошла. Лицо его заливали слезы, он надрывно рыдал, словно старался выплеснуть все, что накопилось у него внутри.

– Кен? – позвала она.

Она тайно следила за ним уже полтора месяца и знала обо всех его передвижениях. После их многолетней дружбы такое сближение казалось чем-то странным. Пусть даже она не узнавала ничего нового, наблюдая за этим стариком, пока тот думал, что один. Он был просто хорошим, добрым мужчиной, который иногда ковырялся в носу.

Каждое утро он покидал дом и отправлялся посидеть на дамбе, где искушал себя до самого вечера, после чего вставал и возвращался домой.

Глядя на него, Клаудия думала: ведь они почти одного возраста, и он помнит то, что помнит она. Ту же музыку, те же фильмы. Но он – старик, а она – нет. В такие минуты она чувствовала удовлетворение от того, что была вампиром. Она была рада, что осталась молодой в двадцать первом веке и может принимать изменения в мире, будучи молодой.

– Кен, – повторила она.

Он повернулся на голос.

– Как думаешь, если я спрыгну – умру или только покалечусь?

Крепко держась за край, она взобралась на стенку и выглянула вниз.

– Покалечишься. Но если упадешь головой вниз, думаю, можешь и утонуть.

Он подсел к ней. От него странно пахло – запах казался каким-то неправильным.

Но это был не запах мертвого. Пока что нет.

Все еще балансируя на краю, Кен наклонился к воде.

– Я теперь у тебя в списке?

– Хочешь, я позвоню Соне? Или детям? – спросила Клаудия, заранее зная ответ.

– Это ни к чему. Она просто приедет за мной, и всё.

Клаудия прищурилась.

– А ты этого не хотел бы?

– Нет. Нет, не хотел бы. Я не хочу, чтобы она снова меня видела. Это для нее слишком тяжело.

Его голос был напряжен, и Клаудия поняла, что его терзает сильнейшая боль.

– А ты… сама в порядке? – Наклонив голову набок, он внимательно посмотрел на нее. – Ты всегда была так добра.

– Моя мама была добра. Но мне кажется, всей этой доброте пришел конец.

– Не теряй ее, – сказал Кен. – Хотел бы я и сам быть добрее ко всем. К друзьям, к незнакомцам.

Клаудия не ответила: «Никогда не поздно», потому что слышала по его голосу, что это не так.

– Что с тобой? – спросила она с вампирской прямотой. Опять же, ответ был ей известен, но нужно было, чтобы он сам это произнес. Это входило в обязательную часть процесса.

– Я болен. Очень болен. Впереди только боль и страдания для моих детей. А дети не должны видеть страданий родителей. И ты не должна была этого видеть.

– А что врачи? Не могут помочь?

– Только через боль. Но какой в этом смысл? Я хочу уйти тихо, мирно, владея собой. Разве я не имею на это права?

Клаудия несколько мгновений смотрела на него, затем повернулась к морю.

– Ты со всеми попрощался? Все дела закончил? Умирать с нерешенными проблемами нехорошо.

Он, похоже, удивился.

– Спасибо. Что выслушала, что не пытаешься отговорить. – Он говорил сдавленным голосом, настолько исполненным боли, что Клаудия чуть ли не сама ее чувствовала. – Я все закончил, со всеми попрощался, сказал, что всех люблю. И оставил кое-какие подарки внукам и сообщения для правнуков. Извинился перед людьми. Все уладил. Но просто не могу решиться. – Он умолк, наклонился вперед, зажал уши руками. – Кишка тонка сделать то, что нужно.

У Клаудии засвербели зубы.

– Я могу помочь, – прошептала она. И слегка ощерившись, повторила громче: – Я могу помочь.

Повернувшись к ней, он увидел ее клыки.

– Список… Так вот зачем он тебе нужен?

Она кивнула.

– Я аккуратно, – сказала она и, наклонившись вперед, впилась в пульсирующую вену на его шее.

Она пила до самого конца, пока он не умер, а потом усадила его на землю, прислонила к стене и вызвала «скорую». Она не хотела, чтобы его ограбили или повредили тело. Его жене и детям следовало скорее узнать о случившемся и увидеть его, пока он еще оставался свеж.

Она проследила за прибытием «скорой» с противоположной стороны улицы, а потом двинулась домой, ощущая удовлетворение и нутром, и сердцем. Тем самым, которого, по заверению других, у нее не было.

Сесил Кастеллучи. Лучшие друзья навек

Они улыбались друг другу, как принято у лучших друзей.

Но какими разными были их улыбки! Зубы Джины, серые и почти прозрачные, казались хрупкими и редкими. Белоснежные зубы Эми ярко сверкали даже в тускло освещенной комнате. И, конечно, у нее были клыки. Длинные и острые. Полые на концах, идеальные, чтобы пить кровь.

– Хочешь? – спросила Джина.

– Хочешь? – спросила Эми.

Они встретились два года назад. В вечерней школе.

Эми ходила туда кормиться. Джина – получить свидетельство об окончании школы.

Эми думала, что без труда поужинает в туннеле, связывающем парковку и кампус. Джина казалась идеальной жертвой. Шла, не замечая ничего вокруг. Слушала музыку на своем айподе – слишком громко: мелодия разливалась в воздухе, наполняя туннель тихим эхом. Джина подпевала, не попадая в ноты.

Даже звук шагов Эми – стук сапог «гоу-гоу» – не открыл ей: в туннеле она не одна.

«Лучшее из убийств, – подумала Эми. – Легкое, и в крови нет привкуса страха. Вкуснотища».

Она перестала красться, побежала, настигая добычу, и вдруг отшатнулась.

Сперва она решила, что всему виной наполнившие туннель мерзкие человеческие запахи: затхлый воздух, вонь немытого тела, сигарет и мочи, но по мере того, как она приближалась, стало ясно: несет от девчонки. Эми поняла: с ее жертвой что-то не так.

Джина обернулась.

Эми, согнувшись вдвое, отшатнулась вновь.

Так они встретились.

– Привет, – сказала Джина, вынимая один из наушников и оставив его болтаться в воздухе. Музыка в туннеле стала чуть громче. Эми узнала песню – старую – когда-то она ей нравилась.

– Ну и воняет здесь, а? – продолжила Джина.

Эми кивнула. Ее клыки вытянулись – она опустила лицо и оперлась на стену туннеля, чтобы не упасть, пока не смирит кипящее внутри бешенство и не справится с ними.

– Меня на прошлой неделе чуть не вырвало, – поделилась Джина.

Эми снова кивнула. Трудно общаться, когда рот трансформируется. Обычно она не говорила – ела и всё.

– С тобой все в порядке? У меня в сумке бутылка с водой, если надо.

– Минутку, – сказала Эми, так четко, как только могла. – Все будет хорошо.

Будет. Такое случалось и раньше – сорванное убийство. Не все жертвы оказывались жертвами. В этом восторг жизни охотника. Собранная, справившаяся с лицом, она распрямилась и обернулась к Джине.

Эми увидела, что девчонка очень маленькая, очень худая и очень бледная. Бледнее ее самой. Бледнее любого знакомого ей вампира. Кожа Джины была матовой, белее слоновой кости, синие вены просвечивали сквозь нее с неприятной яркостью. Волосы, некогда рыжие, а ныне тусклые и безжизненные, смотрелись как солома.

Одно Эми знала точно: девчонка – не жилец. Она умрет. Не сразу, но скоро.

– У тебя тут занятия? – спросила Эми. Самый нормальный вопрос, который она смогла придумать и задать той, что едва не стала ее ужином.

Джина кивнула.

– Заканчиваю школу, – сказала она и протянула ей тощую руку. Эми взяла ее: ладонь оказалась такой же холодной, как и собственная. Она содрогнулась. Никогда еще не встречала людей, в которых не осталось тепла.

– Я Джина, – сказала девчонка. – Мне нравятся твои сапоги, хотя я и не тащусь по семидесятым.

На ней было бархатное, цвета морской волны, платье с высоким горлом и множеством крохотных пуговиц. Винтаж, 1910 год, с кружевным воротничком. На ногах – толстые белые колготки с узором и ботинки, тоже винтажные.

– Я – Эми, – представилась вампирка.

Теперь, когда Джина назвала себя, она – больше не пища. Эми давно решила, что не будет кормиться, если увидит в жертве личность. Она утоляла голод, рассматривая незнакомцев, как животных. Как мясо. Но едва они обретали индивидуальность, напоминая ей о прошлом, едва у них появлялись имена, жажда крови угасала. Девчонка больше не была добычей. Она была Джиной, человеком.

Эми удивилась, обнаружив, что они идут, бок о бок, и уже вошли в кампус.

Она поняла, что сегодня не собирается есть, и отправилась на занятия.

Вот так Эми, наконец, закончила школу: случайно познакомившись с Джиной.

Эми умерла и воскресла в 1976 году. Не мечтала об этом – все случилось внезапно в одной из нью-йоркских подворотен. Был День Независимости. Эми смотрела, как по Гудзону поднимаются огромные корабли. Они с друзьями закинулись кислотой в Бэттери парке, и она отправилась на поиски туалета. Увидев приближающегося вампира, Эми рассмеялась. Решила, что это – часть трипа. Отпадный глюк. Он был прекрасен, и она открыла ему объятия. Вампир начал целовать ее в шею, и Эми стало щекотно. Затем он укусил ее. Эми все еще смеялась, когда вампир пил ее кровь, хотя боль была адской. В небе гремели взрывы, а она тряслась, как сумасшедшая.

Он остановился, прежде чем убил ее. Признался потом, что его смутил ее смех. Кроме того, он тоже галлюцинировал. Оторвавшись от нее, он увидел всех женщин, которых любил. Всех, которых убил. Мать, теток, сестру, племянницу, жену – все они смеялись над ним – это его остановило. Он ощутил раскаянье. Хотел узнать, в чем причина ее смеха, но не смог бы спросить у мертвой. Нужно было обратить ее, чтобы найти ответ.

Он ослабил хватку.

Эми упала на землю. Перевернулась на бок. В ушах звенело от фейерверков.

– Они красивые? – спросила она, ни за что не желая пропустить салют. Надеялась вернуться к приятелям прежде, чем он начнется, но поняла: с ней что-то не так. Эми чувствовала странную слабость и подозревала – дело не в кислоте. Она чувствовала, что ее жизнь в опасности.

– Я собираюсь обратить тебя, – сказал вампир. – И должен спросить, желаешь ли ты этого?

– Да, обрати меня, дай мне увидеть небо, – ответила она, решив, что хочет умереть, глядя, как в небе расцветают фейерверки.

Приподняв ее, он прокусил себе запястье и влил несколько капель крови ей в рот. Эми воскресла в смерти под красно-бело-голубые всполохи.

Джина была холодным ребенком. Просто ледышкой. Ее тонкие руки и ноги постоянно мерзли. Всю жизнь она балансировала на нижней границе нормы – слишком маленькая и тощая, чтобы казаться здоровой.

– У нее плохая циркуляция крови, – успокаивал доктор взволнованных родителей. – Ничего не поделаешь. Помогут спорт, солнце и молоко. Время расставит все по местам: в юности произойдет скачок роста. Все наладится.

Ее родители чувствовали, что он ошибается, но не хотели этого признавать.

Джина приходила с детской площадки с волдырями – раздраженная кожа вздувалась и лопалась. Сперва это казалось случайностью, хотя на самом деле она впитывала слишком много ультрафиолета, и в конце концов тот яростно вырывался наружу. К первому классу стало ясно: у нее аллергия на солнечный свет.

Необходимо было принять меры. На каждом окне появились плотные шторы. Некогда гостеприимная, счастливая семья погрузилась в вечную ночь. Тьма душила их. Довела до предела. Отдалила друг от друга.

Чтобы солнце не коснулось ее кожи, Джина носила особые вещи, а солнцезащитным кремом пользовалась как дневным. Шляпы, темные очки, брюки в пол, длинные рукава и перчатки стали основой ее гардероба.

В детстве она выглядела болезненно и странно. С первого дня в школе поняла, что никогда не станет своей, а к середине обучения смирилась с ролью фрика. Носила винтажные наряды и цилиндры, платья и театральные перчатки. Несмотря на то, что Джина мечтала встретить родственную душу, реальных друзей у нее не было.

Тем вечером первым был урок литературы. Узнав, что они проходят «Суровое испытание»[39], пьесу, которую она читала перед тем, как обратиться, Эми была потрясена. Она все еще помнила ее сюжет. Удивляясь самой себе, Эми поднимала руку и отвечала на вопросы. Возможно, причина состояла в том, что она уже тридцать лет не ходила в школу, и знакомая обстановка напомнила ей о прошлом. Тогда в 1976-м, ее куда больше интересовали травка и минеты. Она была среди отстающих – плохих девчонок, что сбегали с уроков, носили короткие топики, вплетали в волосы перья, слушали тяжелый рок и плевать хотели на школу.

Возможно, Эми повзрослела за годы вампирьей не-жизни, и теперь, наконец, хотела учиться. Неважно, сколько времени прошло, она по-прежнему чувствовала себя шестнадцатилетней, и это было совсем не так круто, как могло показаться. Ее страхи никуда не ушли: жизнь осталась непредсказуемой, а интересы – подростковыми, хотя она изучила темную сторону бытия куда лучше, чем ей хотелось.

Следующим уроком оказалась математика. Эми немного волновалась. Вспомнит ли она что-нибудь из тригонометрии? Не вышло. Впрочем, было забавно учить все заново.

После уроков Эми приняла решение: она будет посещать вечернюю школу на законных основаниях. Эми зарегистрировалась в главном офисе под чужим именем, использовав чужой номер социального страхования. Ей выдали расписание занятий и список необходимых учебников.

Голова у нее шла кругом.

Она не говорила об этом в клане. У любого вампира есть тайны. Каждый делает, что хочет, лишь бы избавиться от тяготы вечной жизни.

Одни ходили к проституткам.

Другие убивали только животных.

Некоторые работали по ночам.

Эми заканчивала школу.

Кое-что в Эми сразу понравилось Джине. Возможно, ее спокойствие. Может быть, уверенность, с которой она носила винтажные вещи, а может, оригинальный взгляд на мир и мнения, которые она высказывала в классе. Казалось, Эми разбирается в жизни и людях. Будто она многое повидала. Будто была искушенной.

Эми тоже нравилась Джина. С ней было здорово зависать на переменах. Эми знала, что, несмотря на эксцентричность и трудности с общением, у Джины доброе сердце. Встреть ее Эми, когда была жива, – и словом бы не перекинулась, извела бы насмешками, но ученицы вечерней школы оказались оторваны от жизни обычных подростков, а значит, могли быть крутыми все. Джина была крутой и доброжелательной. Она привечала и понимала всех.

Этим Джина разительно отличалась от крутых девчонок времен Эми: они казались ей суками. Их волосы вились, а тени для век были идеально синими. Они встречались с самыми популярными парнями в школе. Эми подозревала, что если она как следует присмотрится к себе живой, то поймет, что была такой же. Больше ей этого не хотелось.

В вечерней школе она хранила молчание, с удовольствием прислушиваясь к чужим разговорам, чтобы вставить пару слов, если спросят, и поделиться домашним заданием с любой, кому нужна помощь.

Вскоре Джина спросила Эми, не хочет ли она оттянуться, и пригласила ее в кино.

Они устраивали пижамные вечеринки, ходили на концерты и скоро стали лучшими подругами.

Поделились всеми секретами.

Ну, почти.

Джина сказала, что у нее аллергия на солнце, но не знала, как объяснить, что она умирает.

Эми сказала, что она несколько старше, чем кажется, но не знала, как объяснить, что она – вампир.

* * *

Эми вошла в двадцать первый век. Мобильник, лэптоп, странички в соцсетях. Ее отношение к убийству изменилось: теперь у нее была подруга, и она больше общалась с другими девочками. Вампиры из ее клана предупреждали, что случится, если она станет ближе к людям. Они все рано или поздно с этим сталкивались. Эми не хотела им верить, но позже признала: они были правы.

Она не переключилась на животных, не устроилась в больницу или донорский пункт, чтобы брать свое, как делали остальные. По-прежнему пила человеческую кровь – люди были слишком вкусными, – но значительно реже, и только когда ее жертвы уже умирали – от пули или ножа, в аварии или решившись на самоубийство. Эми рассудила, что они и так уже покойники, а кровь, вытекшая из их вен, уйдет в никуда. Ее совесть успокоилась.

Один древний вампир из ее клана научил ее вынюхивать этих несчастных на расстоянии многих миль. Показал, как бежать быстрее ветра. Он всегда так кормился, с самого обращения. Называл это последней милостью. Говорил, что чувствует себя ангелом.

Он объяснил, что слюнные железы вампиров вырабатывают болеутоляющее вещество. Эми никогда не умела им пользоваться. Ее добыча погибала в муках и ужасе. Вампир показал Эми, как смешать вещество со слюной, а затем влить жертве в рот, чтобы та умерла, ощущая приятное тепло.

Облегчение, которое она дарила, позволило ей не переживать из-за убийств. Она смогла смотреть в глаза Джине и другим девочкам из вечерней школы, не чувствуя себя виноватой.

Приближался день рожденья Джины. Она знала, что ее время на исходе. Ей всегда хотелось оказаться на пляже, но, конечно, из-за солнца это было немыслимо.

– Почему бы тебе не сходить в «Тропический рай Эйба: солярий и спа»? – спросила одна из девочек на перемене.

– Ты тоже пойдешь, Эми, – сказала Джина. – Мы обе такие бледные, что каждой потребуется по два тюбика автозагара.

Все засмеялись. Даже Эми. Она тосковала по солнцу.

«Эйб гарантирует райский отдых в вашем родном городе. Не нужно никуда ехать! Приносите пляжное полотенце! Плещитесь в свободной от хищников лагуне! Настоящий ямайский песок! Гавайский тики-бар. Организация праздников! Автозагар бесплатно!»

– Хорошая идея, – признала Джина.

Все девочки обещали прийти. Особенно Эми. Эту вечеринку она бы не пропустила ни за что. Родители Джины знали, что дочери осталось недолго, и когда та попросила отметить шестнадцатилетие с таким размахом, охотно заплатили полторы тысячи, чтобы устроить ей и ее подругам собственное тропическое приключение.

Все девочки собрали пляжные сумки, взяли шлепанцы и отправились вечером в город.

Лагуна с тики-баром, в котором подавали безалкогольную «Маргариту», утопала в песке, шелесте волн и птичьем пении. Тут были инфракрасные лампы и никакого опасного ультрафиолета. Они просто обогревали комнату. Единственным способом загореть был автозагар Эйба. У него еще оставались солярии, но они стояли в кладовке: лицензия кончилась. Люди не желали рака кожи – только тропических приключений.

Эми прибыла первой. Эйб позволил ей осмотреться, и она с любопытством принялась открывать двери и кладовки.

В одной из комнат Эми обнаружила солярии, похожие на футуристические гробы, и не смогла устоять перед искушением. Она никогда не спала в гробу. У нее были друзья-вампиры, клявшиеся: это – самый лучший отдых, какой только можно вообразить: ты заключен в кромешной тьме. К сожалению, гробы вышли из моды. Такой заказ на дом теперь привлечет излишнее внимание. Дни, когда смерть была обычным явлением, остались в прошлом.

Эми захотелось попробовать. Она открыла один из соляриев и легла, опустив крышку. Стало очень темно. Она проверила, что провод отсоединен и убедилась: машина не заработает. Лишенная зрения, Эми стала лучше слышать. В ушах отдавался стук сердец всех, кто входил в спа. Две. Пять. Одиннадцать. Она ощущала запах их пота. Могла точно определить, у кого из девочек самая сладкая кровь. Эми на миг представила, какова та на вкус, но решила, что убьет позже, и незнакомца. Правила есть правила.

Она расслабилась. Вздохнула с облегчением впервые за долгие годы, задремала… и проснулась, услышав, как девочки входят в комнату. Эми не хотела, чтобы они решили, будто она странная, так что просто лежала в солярии, ожидая, когда они уйдут.

– Мы можем оставить здесь вещи и сумки, чтобы не мешали. Зачем нам зимние пальто и сапоги в тропическом раю? – спросила Джина.

Тогда это и случилось.

Камень лег Эми на грудь. Ее пригвоздило к ложу немыслимой тяжестью.

– О, мама! Ты купила мне розы! – сказала Джина.

– Да, но они не растут в тропиках. Пусть лежат в сумке, а дома мы поставим их в вазу.

Букет красных роз с шипами, который мать внезапно подарила на день рожденья своей девочке, убрали в сумку. Ни о чем не подозревая, Джина поставила ее на крышку солярия и заперла подругу внутри.

Эми никогда не верила тому, что другие вампиры говорили о розах. Это казалось сказкой. Цветы были слишком прекрасны, чтобы пленить нежить.

Но факт оставался фактом: она в ловушке. Заперта в солярии.

Из своей клетки Эми слушала, как Джина и другие девочки притворяются, что плавают в море и греются на солнце. Они плескались и бегали по лагуне в бикини. А Эми всю вечеринку пролежала в похожем на гроб солярии, в соседней комнате, не в силах закричать, двинуться и позвать на помощь, прислушиваясь к веселью, которое пропустила.

Это была смерть, но она оставалась в сознании.

Джина пыталась веселиться, как могла. Но, если честно, была зла на Эми, что та не явилась на ее день рожденья. Она поклялась никогда не говорить с ней вновь.

Прошли часы, прежде чем комната опустела. Букет роз забрали, поэтому у Эми хватило сил поднять крышку и восстать из временной могилы.

Прежде она никогда не думала, что ей, вампиру, можно причинить вред. Что, несмотря на бессмертие, она уязвима. Что по сути она – чудовище, и ее нужно остановить. Это было похоже на внезапное пробуждение. Теперь Эми знала, лучше быть мертвой, чем притворяться живой в вампирском аду.

После инцидента в солярии она неделю не ходила в школу – боялась, что общение с людьми поставит ее жизнь под угрозу. Время, проведенное во тьме, повредило ей.

Однажды вечером она увидела Джину в кофейне. Подруга ела суп.

Эми скучала по ней. Они так и не созвонились: Эми – чтобы извиниться, Джина – чтобы спросить, где та была. Не то, чтобы Эми не могла сказать правду, но ее терзала обида. Она забыла, насколько может быть больно.

Эми постучала по витрине и помахала подруге. Джина подняла глаза и поманила ее. Так Эми впервые в жизни оказалась в кофейне. В конце концов, ее ведь впустили. Это было крутое местечко, повсюду висели рождественские гирлянды. В зале, заставленном креслами и диванами, тусовались модники с разноцветными волосами, татуировками и пирсингом, с видом знатоков потягивая эспрессо и зеленый чай.

Эми устроилась напротив Джины. Та молчала, вертя в пальцах большую ложку. В черном платье она казалась худой как скелет, особенно среди огромных, горчичного цвета подушек, сваленных в кресле.

– Я правда хотела прийти, – сказала Эми.

– Я думала, мы – друзья, – сказала Джина.

Эми замерла. Вспомнила прошлое. Вечеринки в Рю Плейленд[40], прогулки по Кони-Айленду. Вспомнила девичники. Вспомнила, как они с девчонками делали друг другу прически и макияж и вновь и вновь ставили одни и те же пластинки. Вспомнила бесконечное чтение модных журналов, походы в кино, флирт с парнями на баскетбольной площадке. Свою подругу Стефани, и то, как не могла дождаться рассвета, чтобы рассказать ей какую-нибудь тайну. Вспомнила, как писала ей каждый день во время летних каникул, как они брались за руки, задувая шестнадцать свечей – на дне рождении каждой.

Эми поняла: такой будет Джина. Подруга-человек.

– Мы – друзья, – сказала она. – Лучшие.

– Да ладно, – ответила Джина. – Лучшая подруга пришла бы на мой праздник.

– Я правда пыталась, – сказала Эми.

Как объяснить, что она была там, прислушивалась к их веселью, обезумев от ужаса, запечатанная в солярии букетом роз?

Эми молчала. Просто смотрела на Джину.

– У меня мало времени, чтобы тратить его на неудачников, – заявила Джина.

– Знаю, – ответила Эми.

Настал момент истины. Они смотрели друг другу в глаза, в души. На секунду им показалось, что их самые темные тайны так и останутся невысказанными, но этот миг прошел.

– Я умираю, – призналась Джина.

– Я мертва, – призналась Эми.

Обеим стало легче, когда самое страшное вышло наружу.

С тех пор они никогда не лгали друг другу и ничего не скрывали.

– Укол – каждое утро, еще один – вечером. Первый – выводить токсины, второй – активизировать красные кровяные тельца.

– Маленькие вкуснее всего: дети, младенцы. Я пытаюсь убивать тех, кто уже пожил, но не всегда могу противостоять очарованию юности.

– Я целовалась с парнем, но никогда не трогала его там.

– В школе меня прозвали королевой минета. Я была настоящей шлюхой.

– Мне больше жаль моих родителей, чем себя.

– Мне тоже. Они решили, я убежала из дома. Состарились, веря, что я их ненавижу.

– Знаешь, чего я хочу? – спросила Джина.

– Чего?

– Забудь. Это глупость.

– Не думаю. Скажи мне, – потребовала Эми.

– Жить.

– Правда, забавно, что я больше всего на свете хочу умереть?

Они не смеялись.

Забавно не было.

В середине их последнего года в вечерней школе, стало ясно, что Джина угасает. Она сделалась еще тоньше, чем прежде. Ее кожа просвечивала. Она пропустила много занятий, и учительница объяснила Эми, что Джина не сможет закончить семестр. Эми так и не сказала ей об этом – просто приносила задания на дом, как ни в чем не бывало. Словно Джина еще могла под ее руководством догнать класс, приложив немного усилий. Эми учила бы Джину всему, что знала сама, но та не могла сконцентрироваться и отключалась после пятнадцати минут разговора.

Иногда, проснувшись, она смотрела на Эми, будто хотела ее о чем-то спросить, но не знала как. Джина шевелила губами, почти выговаривая слова, но останавливалась, морщила нос и улыбалась, будто они были чушью.

Эми не могла видеть, как ее подруга страдает.

– Я могу подарить тебе новую жизнь, если хочешь, – медленно сказала она.

– Вечную?

– Да, – подтвердила Эми. – В ней не будет боли. Ты выздоровеешь, станешь другой.

– Ты исполнишь мое заветное желание?

– Конечно, – ответила Эми. – Мы ведь подруги. Только попроси себя обратить, иначе я не смогу.

– Это больно?

Эми пыталась вспомнить: судороги, окоченение. Все органы отказали, а потом заработали вновь. Казалось, с нее содрали кожу, сожгли заживо, а после агонии, онемевшую от боли, оставили на теплом, чудесном облаке, которое медленно превращалось в лед.

– Немного, – солгала она. – Но потом ты придешь в норму.

– Мы можем быть вампирками вместе, – сказала Джина.

– Лучшие друзья навек, – сказала Эми.

Она уперлась локтями в колени, опустила голову: могла бы – расплакалась. Если есть хотя бы один шанс избавить Джину от этой кошмарной полужизни, если она и правда хочет этого, Эми поможет своей единственной подруге без колебаний.

– Ты сделаешь это, если я попрошу? – спросила Джина.

– Клянусь душой, – сказала Эми, хотя не знала, осталась ли она у нее.

Джина улыбнулась, радуясь, что может не умирать, если не захочет.

– Я убью тебя, если ты попросишь, – сказала она.

– Правда? – спросила Эми.

– Да.

– Это трудно. Нужно отрубить мне голову или сжечь.

– Знаю, я гуглила.

Они больше не возвращались к этому разговору. Джине стало хуже. Эми сдавала экзамены. Они виделись реже и реже – каждая вела свою борьбу.

Джина любила носить длинные ночные сорочки, принадлежавшие ее прапрабабке, хотя они совсем не грели, поэтому в палате жарило отопление. Она куталась в шаль, но и это не помогало.

Эми принесла ей из шкафа шерстяной халат, но Джина не стала его надевать.

– Фу, – сказала она, возвращая халат Эми. – Не хочу умереть в этом.

Они смотрели комедию, смеялись удачным шуткам, сплетничали. Медсестра зашла в палату поправить простыни и сменить капельницу. Взглянула на Джину, сказала Эми, что она может остаться на ночь, если захочет, и удалилась.

Джина мутными глазами смотрела на Эми.

– Помнишь, о чем мы говорили? – спросила она.

– Напомни, – ответила Эми, хотя ничего не забыла. Хотела убедиться, что Джина уверена в своем решении.

– О моем обращении, – сказала Джина.

Эми кивнула.

– Я много думала. Ты можешь обратить меня, а потом я тебя убью.

Эми представляла это иначе. Думала, что, став вампиром, Джина не исполнит ее желания и она, проклятая, будет вечно блуждать по Нью-Йорку, на сей раз – с лучшей подругой.

Они посмотрели друг на друга. Приготовились.

– Хочешь?

– Хочешь?

Лицо Эми вытянулось, клыки обнажились.

Рука Джины скользнула под подушку. Она вытащила аэрозоль – лак для волос – и зажигалку. Там же, увидела Эми, ждал своего часа кухонный нож, большой и блестящий.

Они смотрели друг на друга, ожидая разрешения двинуться – единственного слова.

Одна хотела жить, другая – умереть, вот только кто именно?

Затем, как по волшебству, – а может из-за родства душ и искренней любви, – они поняли, что не смогут оставить лучшего друга в своем аду.

Одна отступила.

Другая отложила оружие.

Эми вернулась в кресло и открыла журнал, оставшись наедине с вечностью.

Джина откинулась на подушки, закрыла глаза и тихо умерла во сне.

Джеффри Форд. Ночь с мертвецом

Люк сидел за компьютером в своей комнате, просматривая сайты о продаже подержанных автомобилей. Зазвонил мобильный телефон, и он ответил на звонок по громкой связи.

– Дарин? – спросил он.

– Грейси умерла, – ответила Дарин.

Люку сразу вспомнилась покойница: полная женщина в цветастых брюках-стретч, с прической, напоминавшей шлем. Серьги – дискотечные шары в ушах, сантиметровый слой пудры на лице и бледно-зеленая помада. Он встречался с ней на барбекю у Дарин. «У тебя проблемы, пацан. Да благословит тебя Господь», – сказала она тогда Люку и чмокнула в щеку, оставив зеленый отпечаток.

– Хреново, – ответил Люк.

– Это все, что ты можешь сказать? – удивилась Дарин.

– Я же только раз ее видел, – сказал он. – Тем не менее, мне жаль это слышать.

– Отец приглашает тебя посторожить мертвеца.

– Посторожить мертвеца? – переспросил Люк.

– Это семейный ритуал.

– Мне же не придется к ней прикасаться?

– Что за ерунда, – ответила Дарин. – Тебе всего лишь нужно будет несколько часов посидеть в церкви рядом с телом.

– Что-то вроде бдения? – предположил Люк.

– Да, только там никого не будет, кроме тебя и еще одного человека.

– И мне не нужно будет ничего делать? – уточнил Люк.

– Двоим членам нашей семьи нужно просто сидеть рядом с Грейси, пока не придет время ее хоронить. Такая у нас традиция.

– Звучит как сущий пустяк.

– Твоя смена в полночь.

– Ты и я?

– Нет, ты и дядя Сфортунадо.

Люк закатил глаза и покачал головой.

– Считай это посвящением в нашу семью, – сказала Дарин. – Отец сказал, что это – проверка твоей мужественности.

Люк усмехнулся.

– Я-то вижу, что ты еще недостаточно повзрослел, – поддела его Дарин.

Двумя днями ранее они ездили на озеро. Люк сидел на скамейке, а Дарин – у него на коленях лицом к нему. Было по-осеннему прохладно, но когда они целовались, от Дарин исходило невероятное тепло.

– Идет. Запиши меня, – согласился на предложение Люк. – Одна проблема – я без колес. Родители забрали машину на выходные.

– Тогда я заеду за тобой в полдвенадцатого, – сказала Дарин.

Люк выключил компьютер и пошел в душ.

На любых мероприятиях семейства Кабадула его почему-то всегда сажали рядом с дядей Сфортунадо. Спустя некоторое время до Люка дошло, что родственники не слишком-то любили находиться рядом со старейшиной. Тот нередко говорил на каком-то незнакомом языке, а его фразы на английском обычно сводились к чепухе о животных, вроде «луна кормит рыбу в озере» или «паук во рту – к пустым карманам». Стоило Люку взглянуть на него с недоумением, как старик непременно произносил «гадуче», что по мнению Люка означало «болван» или даже хуже. По воскресеньям семья Дарин ходила в церковь, но Люк так толком и не понял, какую религию они исповедовали. Он даже как-то спросил Сфортунадо, где родина семейства Кабадула. На каждую его догадку – Греция, Италия, Румыния, Турция, Россия – старик лишь щурился и отрицательно мотал головой.

– Вы цыгане? – решился спросить Люк.

– Если бы, – ответил Сфортунадо.

– Тогда сдаюсь. Откуда вы?

– Из другой страны.

– Какой?

– Древней горной страны! – громко ответил старик, раздраженно потрясая головой.

Включив воду погорячее, чтобы пошел пар, Люк закрыл глаза. «Надо бы курнуть для бодрости», – подумал он.

Дарин приехала на старом «чероки» ровно в полдвенадцатого. Это был первый раз на памяти Люка, когда она не опоздала. Он сел в машину. Дарин была одета во все черное – футболку, куртку, джинсы. Люку не были видны ее ноги, но он точно знал, что на них черные носки и кроссовки. Прежде чем он потянулся к ней, чтобы обнять, Дарин быстро поцеловала его, завела машину и отъехала от тротуара.

– Пристегнись, – сказала она.

– Куда едем? – спросил Люк, трогая локон ее волос.

– В церковь на Геббл-стрит.

– Убогий райончик.

– Это наша семейная церковь, – строго парировала Дарин.

– Может, поедем лучше на озеро, и ты сама проверишь мою мужественность? – предложил Люк, посмеиваясь.

– Ты что, накурился?

– Да не, – ответил он. – Просто устал. Твой звонок меня разбудил.

Дарин вздохнула и до самой церкви не произнесла ни слова.

– Мне с тобой нельзя, – сказала она, открывая дверцу.

Люк выбрался из машины. Дарин обняла его за талию, и ему пришлось облокотиться на капот.

– Я понимаю, что все это выглядит глупо, – сказала она, – но для меня это важно.

Она посмотрела ему в глаза и улыбнулась, после чего уткнулась лицом ему в грудь.

– Не волнуйся, – ответил Люк, – я посижу с Грейси, как мой папаша на банкетах.

– Хватит дурачиться, – ответила Дарин.

– Положись на меня.

Не прошло и минуты, как она уже закрыла за ним церковные двери. Оказавшись в мрачном алькове, Люк почувствовал сильный запах ладана и старого дерева. Он вздрогнул. Сквозь проем осмотрел темные ряды скамеек и увидел алтарь из белого мрамора, окруженный статуями, перед которым стоял освещенный свечами гроб с телом Грейси. Набрав в грудь воздуха, Люк шагнул к свету.

Между первым рядом скамеек и алтарем сидел дядя Сфортунадо, рядом с которым стоял пустой складной стул.

– Здравствуйте, – чересчур громко сказал Люк, и по церкви разнеслось эхо.

Старик повернулся к нему, пристально глядя сквозь толстые стекла очков. На нем был серый кардиган, в нескольких местах прожженный сигаретами. Его волосы были растрепаны, белая как снег борода небрита как минимум неделю.

– Гадуче, – произнес он, поднимая дрожащую руку, и звучно пукнул.

– Рад вас снова видеть, – сказал Люк.

– Вот, значит, кого мне подсунули? – скривившись, крикнул Сфортунадо во тьму. – Из-за кошки у совы кровь идет…

– Отец Дарин попросил меня прийти.

– Ну да, ну да, – старик отмахнулся от него дрожащей рукой.

– Примите мои соболезнования, – сказал Люк.

Сфортунадо усмехнулся и указал на алтарь.

– Ей свои соболезнования выскажи.

Люк поднялся и осторожно подошел к гробу. Его глазам предстала Грейси, сделанная будто из опавшего теста. На ней было белое платье – взрослая версия платья для детских утренников. На губах виднелась привычная зеленая помада, а шлем светлых волос слегка покосился. За край гроба схватилась чья-то рука – сперва Люк испугался, но затем понял, что это дядя Сфортунадо.

– Дерьмово выглядит, – произнес старик. – А ты как думаешь?

Люк растерянно почесал затылок и, наконец, ответил:

– Ну… она же мертва.

Пожав плечами, Сфортунадо кивнул:

– Что верно, то верно.

– Что с ней случилось?

– Кое-что очень плохое.

Люк уселся обратно на стул. Сфортунадо пробормотал что-то, обращаясь к Грейси, после чего заявил:

– Она пахнет цветами.

Запрокинув голову, он расхохотался. Эхо загремело так, что Люку захотелось убежать. Старик проковылял к своему стулу и спустя каких-то пять минут уснул.

Люк поразглядывал скульптуры на алтаре – застывшие в мучительных позах вытянутые мраморные фигуры, полукругом выстроившиеся перед огромным золотым солнцем. Достав телефон, он отправил Дарин сообщение: «ккую релгю вы испвдте?». Дядя Сфортунадо похрапывал, сложа руки на впалой груди, и постепенно сползал со стула. Вскоре пришел ответ от Дарин: «Никаких смс. Увдмся на рссвте».

Свечи горели; время, казалось, застыло, и Люк прислушивался к доносившимся отовсюду тихим скрипам. Где-то во тьме шуршала мышь или какой-то другой мелкий грызун. Где-то капала вода. Сперва Люку было жутко, но совсем скоро стало скучно. Он подумал, что здесь не помешал бы телевизор. Потом подумал о Дарин. Они встречались с прошлой осени – с первого курса. Семейные традиции Дарин – к какой бы культуре они ни относились – требовали от молодых людей соблюдения старомодных формальностей. Им не запрещалось ходить вместе на вечеринки, в кино и на концерты, но Дарин настаивала, чтобы Люк непременно познакомился со всей ее семьей и ходил на все их семейные праздники и дни рождения.

Его друзья, как парни, так и девушки, звали его подкаблучником, но Люку было плевать. Ради черных, кажущихся живыми локонов Дарин, ее мягкой смуглой кожи, зеленых глаз и искреннего смеха он готов был терпеть любые насмешки. Дарин была девушкой решительной и всегда знала, чего хочет, а он не слишком хорошо учился, да и внешность у него была заурядная. Ему интересно было гадать, что же она в нем нашла.

Люк снова предался воспоминаниям о том вечере у озера. Чуть погодя он проверил телефон. Ему казалось, что прошло по меньшей мере пара часов, но выяснилось, что Сфортунадо уснул всего полчаса назад. Решив последовать примеру старика, Люк сунул телефон в карман, сложил руки на груди и закрыл глаза.

Когда он задремал, аромат ладана уступил место какому-то зловонному запаху, который, как сперва показалось, исходил от дяди Сфортунадо. «Грейси не бальзамировали», – подумал он напоследок, прежде чем уснуть. Ему снилось, как он среди ночи голым сдает какие-то дурацкие экзамены.

«Грейси не бальзамировали», – подумал он первым делом, просыпаясь от внезапного прикосновения к плечу. В церкви было холодно, и запах смерти теперь был стойким, как запах духов в парфюмерном магазине. Обернувшись, он едва не подскочил от неожиданности, увидев в трясущейся руке старика револьвер. Люк готов был броситься бежать, но Сфортунадо вытаращил глаза и поднес палец к губам, после чего махнул револьвером в сторону алтаря.

– Белка разрывает мне сердце, – прошептал он.

Люк снова дернулся, но старик схватил его за руку.

– Фаштулина, – произнес он, тыча револьвером себе в грудь. Отпустив Люка, он обратил взгляд к алтарю.

– Ладно, – ничего не понимая, сказал Люк, нерешительно усаживаясь обратно на стул.

– Это у нее в крови, – прошептал Сфортунадо.

– Что у кого в крови? – переспросил Люк.

– У Грейси, – ответил старик. – Каждые пятьдесят лет или около того в семье Кабадула рождается человек с гричино в крови. Пока они не умрут, определить это невозможно. Но насчет нее, – Сфортунадо указал на гроб, – у меня всегда было предчувствие.

– Гричино? – недоумевал Люк.

В то же мгновение Сфортунадо постучал пожелтевшим ногтем среднего пальца левой руки по стеклам очков, а затем поцеловал палец.

– Чувствуешь ветер? – спросил он.

Люк почувствовал на коже холодное дуновение. Пламя свечей бешено заплясало.

– Ну и холодрыга, – произнес он, стуча зубами. Изо рта вырывались облачка пара.

– Это ветер вечности, – сказал старик, опять взмахнув револьвером в сторону алтаря.

Люк успел заметить, как крышка гроба медленно закрывается.

– Какого хрена, – только и смог выговорить он.

От страха он не мог даже убежать. Ветер усиливался, гудя вокруг церкви и завывая под куполом. Люк дрожал. Дядя Сфортунадо тоже. Но стоило гробу медленно воспарить над постаментом, как старик распрямился и прицелился из револьвера.

Будто на невидимых нитях гроб поднялся на шесть футов над постаментом и полетел, словно медлительная деревянная торпеда. Когда он промчался над скамьями, дядя Сфортунадо выстрелил. Раздались три громких хлопка, подхваченные эхом, и вокруг брызнули щепки. Когда гроб скрылся в темном алькове, Сфортунадо постучал по лбу дулом револьвера, и произнес:

– Фашиль.

– Надо отсюда сматываться, – дрожа, сказал Люк.

Поднявшись, он увидел, как гроб выплывает из сумерек и направляется обратно к алтарю. Люк пригнулся. Дядя Сфортунадо выстрелил еще дважды, когда гроб пролетел над его головой. Щепки посыпались Люку на голову. Он заметил, как гроб накренился и, ускорившись, спикировал на алтарь, сминая металлическое солнце и снеся голову одной из скульптур.

Как только дядя Сфортунадо шагнул к алтарю, крышка гроба сорвалась с петель, и останки Грейси взмыли в воздух. Тело зависло вертикально. Светлый парик Грейси окончательно сполз набок, кожа лица свисала уродливыми складками. Она была белой, как снег; белым был даже язык, а в глазах исчезли зрачки. За ухмылкой зеленых губ виднелись острые клыки.

– Она же гребаный вампир, – выдохнул Люк.

– Лети как крапивник, – сказал Сфортунадо через плечо, и в этот раз Люку не пришлось расшифровывать команду.

Он бросился между скамьями к выходу. За его спиной снова раздались выстрелы, и он оглянулся. Старик торопливо ковылял за ним, жестом приказывая не останавливаться. Грейси корчилась на алтаре, визжа, словно побитая кошка.

Примчавшись к выходу, Люк выскочил на улицу и придержал дверь для дяди Сфортунадо. Прихрамывая, тот спешил изо всех сил, но ему оставалось преодолеть еще полпути. Грейси уже пришла в себя и снова воспарила над алтарем.

– Скорее! – крикнул Люк.

В тот же миг, когда Сфортунадо добрался до выхода, Грейси бросилась за ним. Люк схватил старика за руку и буквально выдернул наружу, захлопнув дверь. Раздался глухой удар.

– Она не остановится, – старик прислонился к двери и, согнувшись в три погибели, пытался отдышаться. Между вздохами он поднял палец и продолжил: – Но до рассвета ей из церкви не выбраться.

Дядя Сфортунадо усмехнулся и снова перевел дух.

– Я знал, что она гричино, – сказал он. – Я всем говорил, а они в ответ: «Ах, Сфортунадо, совсем из ума выжил на старости лет».

– Она не сможет выйти? – спросил Люк.

– Я же сказал. Позвони Дарин, расскажи ей про гричино. Пускай приезжают с оружием.

Достав телефон, Люк сделал, как велено, несмотря на то, что ему хотелось бегом бежать до самого дома и усесться в наушниках за компьютер. После долгих гудков Дарин ответила.

– Вы хоть понимаете, на что вы меня подписали?! – выпалил Люк.

– Хватит ныть, – ответила Дарин, – уже полночи прошло.

– Гричино, – выдохнул он. – Грейси взбесилась.

Вместо ответа Люк услышал топот ног Дарин и ее крик:

– Папа, Грейси гричино!

Прошло две минуты, прежде чем Дарин снова взяла трубку. Дядя Сфортунадо доковылял до каменной скамьи у входа и, охнув, сел.

– Никуда не уходи, – сказала Дарин по телефону. – Мы скоро приедем.

– Твой дядя сказал, чтобы вы приезжали с оружием. Дарин, что вообще происходит?

Она повесила трубку. Люк подошел к скамье и уселся рядом со стариком.

– Безумие какое-то, – сказал он.

Сфортунадо улыбнулся:

– Настоящее безумие начнется, если мы ее не убьем.

– «Мы»? Ну уж нет, – ответил Люк. – Я сваливаю.

Старик отмахнулся от него:

– Трусам не достается сокровище.

– Какое еще сокровище?

– Если убить гричино и отрезать левую ногу, то найдешь алмаз. Вот здесь, – старик нагнулся и ткнул пальцем в икру. – За икроножной мышцей. Подарок от великого духа за убийство чудовища.

– Да вы спятили, – сказал Люк.

– Вот такой большой, – Сфортунадо сжал руку в кулак. – Поможешь убить гричино – получишь свою долю.

– И как убить гричино? – поинтересовался Люк.

– Гмм, – задумался старик, покачиваясь взад-вперед. – Иногда совсем нетрудно. Стреляешь, стреляешь, стреляешь, пока гричино не перестанет двигаться, а потом пробиваешь ей голову.

– Чем?

– Медным гвоздем. Вот такой длины, – Сфортунадо расставил большой и указательный пальцы на расстояние шести дюймов. – Бить надо сюда, молотком, – он прикоснулся к центру лба и изобразил могучий удар. – Паф, и конец.

– А если она достанет меня первой?

– Гричино любит всякий ливер. Печень, почки, сердце. И кровь, конечно же.

– Почему?

– Это у них в крови. Раньше люди называли это одержимостью демонами, бесами, злыми духами. Но мы живем в двадцать первом веке. Можно сказать, что это наследственное заболевание. Из-за него гричино и появляются примерно каждые пятьдесят лет.

– Если это наследственная болезнь, откуда в ее ноге взяться алмазу? – с подозрением спросил Люк.

Дядя Сфортунадо пожал плечами:

– Слишком много вопросов. Помалкивай и помоги убить гричино.

– А летающий гроб – тоже технология двадцать первого века? – спросил Люк.

– Гадуче, – покачав головой, произнес старик.

Через пять минут на парковке остановился черный «мерседес» мистера Кабадулы. Не успел он затормозить, как Дарин выскочила из машины и побежала к скамье. Люк поднялся ей навстречу, но она бросилась прямиком к дяде Сфортунадо.

– Ты не ранен? – спросила она, обнимая его.

– Нет, нет. Гадуче мне помог, – сказал тот, поглядывая на Люка.

Подошел мистер Кабадула и о чем-то переговорил со Сфортунадо на своем языке. Дарин подошла к Люку и под руку увела его за угол церкви.

– Прости, что так вышло, – прошептала она.

– Издеваешься? Грейси оказалась вампиром! – возмутился Люк.

– Каждые пятьдесят лет это случается с кем-то из семьи. Жаль, что это оказалась Грейси.

– Может, вызовем, наконец, копов и уберемся отсюда?

– Нужно ее убить, – ответила Дарин. – Это семейный долг.

– Бред какой-то.

– Не оставайся, если не хочешь, – сказала Дарин. – Я вызову тебе такси.

– Послушай, я видел Грейси. Ее так просто не одолеть. Поехали вместе.

– Не могу.

– Ну что, готовы? – спросил мистер Кабадула, подходя к дочери. Он встал, скрестив руки на груди. У него были волнистые волосы с проседью и густые усы.

– Люк собрался домой, – сказала ему Дарин.

– Домой, значит, – бесстрастно произнес ее отец.

– Нет, я помогу, – передумал Люк.

– Стрелял когда-нибудь из пистолета? – спросил мистер Кабадула.

– Да, – не колеблясь, ответил Люк, ни разу не державший пистолет в руках.

– Пойдем к машине, – сказал отец Дарин.

Они последовали за ним. Дарин приобняла Люка и чмокнула в ухо.

– Мои родители не обрадуются, если меня убьют, – шепнул он.

Сфортунадо уже поджидал их. Мистер Кабадула открыл багажник «мерседеса» и шагнул в сторону.

– Выбирай, – подозвал он Люка.

В багажнике на бежевом шерстяном покрывале лежало шесть пистолетов, непохожих на те, что он видел в кино. Они были старыми, с гладкими деревянными рукоятями и серебряной филигранью на стволах.

– У тебя три выстрела, – сказал отец Дарин, когда Люк выбрал пистолет.

– Это что за пистолет такой, которого хватает всего на три выстрела? – удивился Люк, отходя от багажника и поближе рассматривая оружие.

– Три выстрела, – повторил мистер Кабадула. – Внутри каждой пули – ведьмина кость.

Люк опустил пистолет дулом вниз, опасаясь, что от старости или волшебства он может произвольно выстрелить. Отец Дарин раздал всем фонарики.

Сфортунадо оставил револьвер, который был у него с собой, и взял два пистолета. Так же поступил и его племянник. Дарин сунула свой за пояс джинсов.

Они собрались у входа в церковь, и мистер Кабадула начал инструктаж. Как только Люк услышал, что Грейси может поджидать их прямо за дверью, то испугался так, что не разобрал дальнейших указаний. Заметив смятение Люка, Дарин тронула его за руку.

– Понял, что делать? – спросила она.

Люк кивнул. Сунув один пистолет в карман мешковатых штанов, дядя Сфортунадо ухватился за дверную ручку. Мистер Кабадула пригнулся и нацелил пистолеты. Дарин тоже достала оружие и отодвинула Люка назад.

– Давай, – скомандовал мистер Кабадула, и дверь открылась. – Фонари! – крикнул он следом.

Люк и Дарин направили лучи в темный зал.

– Хорошо, – сказал мистер Кабадула. – Заходим.

Не успел Люк и глазом моргнуть, как Дарин с отцом прошли уже полпути до алтаря, а сам он остался во мраке алькова со стариком. Кругом стоял запах тлена, температура не поднялась ни на градус.

– Гадуче, – окликнул его Сфортунадо, – рассвет близится.

Словно очнувшись, Люк направился к алтарю, светя вперед фонариком. Он ожидал, что Грейси в любой момент спикирует на него из-под потолка или выскочит из-под скамьи, облизывая зеленые губы. Люк настолько напрягся, что едва машинально не нажал на спусковой крючок пистолета. Свечи на алтаре потухли. Таинственный ветер стих.

– Помни об алмазе, – шепнул Сфортунадо.

Волосы на загривке Люка встали дыбом. Развернувшись, он посветил фонариком назад, под скамьи, затем наверх, под потолок и, наконец, на Сфортунадо, который сам выглядел так, будто только что выполз из могилы.

Старик усмехнулся и махнул обоими пистолетами вперед. Люк не сводил глаз с луча фонарика Дарин. Девушка с отцом обходили алтарь слева.

– Направо, – скомандовал Сфортунадо, когда они с Люком достигли первого ряда скамеек. Люк посветил на алтарь – или то, что от него осталось после падения гроба. В этой части церкви было темнее. Толстые деревянные балки под куполом казались ребрами какого-то древнего чудовища.

С противоположной стороны раздался голос мистера Кабадулы:

– Сюда!

Люк обернулся и увидел, что фонарь Дарин светит вверх. Что-то мелькнуло в его луче. Тут же Люк увидел оранжевый всполох и услышал громкий хлопок.

– Дарин! – крикнул он, бросаясь назад вдоль скамеек.

У прохода к алтарю он услышал оклик Сфортунадо:

– Ложись!

Кинувшись на пол, Люк почувствовал, что Грейси пролетела прямо над ним. Раздались еще два выстрела. Люк съежился и заткнул уши. К нему подскочила Дарин и помогла подняться. Мистер Кабадула вновь зажигал свечи и расставлял их на алтаре. Горели они тускло, но даже этот свет дарил надежду на удачный исход.

Шаркая, из сумрака появился ворчащий Сфортунадо. Вся четверка собралась у алтаря и с оружием наготове встала спиной к стене.

– Как вы ее разглядели? – спросил Люк у Сфортунадо. – Фонарик же был у меня.

– Я и без всякого света понял, что ты напортачил.

– Вы умеете читать мысли?

– Пригнуться-то успел? – спросил старик.

– Пойду поищу выключатель, – сказал мистер Кабадула. – В темноте гоняться за ней глупо. Если включить свет, управимся за полчаса.

Никто не возражал. Слышно было, как Грейси шевелится где-то во мраке, куда не добирался свет свечей. Люк стоял перед разбитым гробом и дрожал. Дарин стояла рядом.

– Ну и вонь здесь, – сказала она.

– Ветер вечности, – произнес Сфортунадо.

Сунув один пистолет в кобуру, мистер Кабадула забрал у Люка фонарик и спустился по ступенькам с алтаря.

– Скоро вернусь, – сказал он через плечо.

Когда он скрылся во тьме, остальные могли следить за ним лишь по лучу фонаря, но вскоре пропал и тот.

Люк слышал, как Грейси ворчит, перемещаясь между скамьями где-то у выхода. Не прошло и минуты, как она переместилась ближе, к самому кругу свечей.

– Держитесь за мной, – сказал Сфортунадо, делая шаг вперед. – Я ее призову.

– Зачем? – удивился Люк.

– Дарин, объясни, – прошептал старик.

– Дядя Сфортунадо произнесет ламенталату, чтобы приманить Грейси, а мы ее расстреляем, – сказала Дарин. – Встань сбоку и на пару футов сзади, и держи пистолет наготове. Я встану с другой стороны.

Люк занял позицию и дрожащей рукой поднял пистолет.

Сфортунадо покосился на него.

– Не забудь, что когда ты спускаешь курок, из пистолета вылетают пули, – усмехнулся он и тут же позвал Грейси высоким, колеблющимся голосом.

От неожиданности Люк повернулся к Дарин. Та улыбнулась.

Пять раз выкрикнув имя Грейси, Сфортунадо на мгновение умолк и еще более высоким тоном принялся издавать звуки, похожие на птичьи – свист, чириканье, карканье, пение. Люк не смог сдержать смех даже несмотря на то, что в любой момент Грейси могла броситься на него из темноты. Нервный приступ смеха длился недолго, пока белый силуэт не спустился в круг рассеянного света в проходе. Бледное пятно колебалось вместе с огоньками свечей и, наконец, стало ярче, отчетливее – это была Грейси, на четвереньках ползущая к алтарю.

Сфортунадо продолжал присвистывать и ухать, брызжа слюной во все стороны. Он отчаянно замахал руками и поднялся на цыпочки, по-птичьи дергая головой взад-вперед. «Как бы старик не отдал концы от чрезмерного усердия», – подумал Люк.

Грейси подобралась ближе; ее ворчание эхом разносилось повсюду. Шагнув на алтарь, она зарычала и поднялась на ноги. Парик слетел, обнажив абсолютно лысую макушку. Глаза Грейси были закрыты, бледный язык свесился с подбородка. Она захрапела.

Птичий спектакль Сфортунадо окончился; пошатнувшись, старик растянулся на алтаре.

– Давай, – скомандовала Дарин, выступая с пистолетом вперед.

Люк на мгновение застыл, и в этот же миг в церкви включилось освещение. Люк прищурился и прикрыл глаза рукой, защищаясь от яркого света. Сквозь пальцы он заметил, как веки Грейси поднялись. Обнажились клыки. Летучей дикой кошкой она взметнулась в воздух. Раздался выстрел, затем еще один, и прежде чем Люк успел моргнуть, Грейси спикировала на Сфортунадо и впилась клыками в его левую икру. Кровь брызнула на алтарь, старик завопил от боли.

Крик Сфортунадо отрезвил Люка. Прицелившись Грейси в спину, он спустил курок. Отдача пистолета оказалась сильнее, чем он ожидал, и выстрел ушел в пол. Дарин метко поразила Грейси в бок, и вампирша скатилась с дяди Сфортунадо под ноги Люка. Тот отскочил и случайно выстрелил, разнеся половицы в щепки. Выстрел отпугнул Грейси, и вампирша метнулась назад. Одним прыжком она добралась до Дарин и принялась ее душить. Руки Дарин оказались зажаты между руками Грейси, и она никак не могла отбиться от приближающихся бледных губ.

«Во что я ввязался?» – в очередной раз подумал Люк, бросаясь девушке на помощь. Ему удалось обхватить Грейси за шею рукой, в которой был пистолет. Другой рукой он схватился за ствол и изо всех сил прижал пистолет к горлу вампирши. Оторвавшись от Дарин, Грейси попыталась освободиться от захвата. Дергаясь во все стороны, она закружилась на месте, и Люк едва не разжал руки. Мокрое тело Грейси напоминало глину, от которой разило гнилым мясом. Она вцепилась в руки Люка ногтями, и тому пришлось ударить ее головой в затылок. Вампирша зарычала и, пошатнувшись, свалилась с алтаря, увлекая Люка за собой. Он успел заметить, как Дарин целится в их сторону из пистолета, и не знал, стоит ли ему дальше хвататься за Грейси или отпустить ее. Упасть почти наверняка означало упустить вампиршу. Люк мысленно приготовился к удару о дощатый церковный пол, но его не последовало. Открыв глаза, Люк понял, что Грейси летит, и он вместе с ней. Взглянув вниз, он взвизгнул от страха.

– Отпусти ее! – крикнула Дарин.

Люк цеплялся только сильнее. Они поднимались все выше, к самому куполу, где Грейси выпрямилась и полетела вперед, выставив руки, как Супермен. Они кружили внутри купола, и, даже несмотря на панику, Люк смог разглядеть фрески, изображавшие людей с птичьими головами, поедающих насекомых, восседающего на троне кузнечика с нимбом над головой, а также леса и горы на фоне голубого, покрытого белыми облаками неба.

Грейси бормотала какую-то тарабарщину и летела спокойно, так что Люк смог ослабить хватку и устроиться поудобнее. Все происходящее казалось сном.

– Люк! – раздался голос снизу.

Встряхнувшись, он взглянул вниз с головокружительной высоты. Мистер Кабадула и Дарин сами казались кузнечиками. На полу рядом с ними корчился от боли Сфортунадо.

– Души ее! – крикнул отец Дарин, держа пистолет двумя руками, как и Люк, и прижимая к собственному горлу.

– Душить ее, – шепотом повторил Люк.

Отдышавшись, он с силой потянул за ствол пистолета. Грейси захрипела и задвигала бедрами, чтобы сбросить Люка. Они начали спускаться по спирали.

– Что бы ни случилось, не отпускай! – крикнул мистер Кабадула.

Выглянув из-за плеча Грейси, Люк увидел, как отец протягивает Дарин молоток и длинный медный гвоздь. Девушка подошла к самому краю алтаря. Мистер Кабадула спустился с противоположной стороны и присел.

Достигнув определенной высоты, Грейси перестала снижаться, как бы ни душил ее Люк. Они кружили в пятнадцати футах над алтарем, летая к скамьям и обратно.

– Я долго не продержусь! – крикнул Люк.

– Еще минутку! – ответила Дарин.

На пути к алтарю Люк заметил Дарин и услышал команду ее отца: «Давай, Дарин!»

Работая руками, девушка как заправский спринтер рванулась к отцу. Ее волосы развевались. Тот поджидал ее, вытянув сложенные руки перед собой и сплетя пальцы. Дарин вспрыгнула на руки отца левой ногой, и тот мгновенно вытолкнул ее высоко вверх.

Люк наблюдал, как ему казалось, издалека. Но когда Дарин взмыла в воздух, он понял, как близко они на самом деле были. Он рванул Грейси, опасаясь столкновения. Дарин исполнила в воздухе сальто, развернув тело так, чтобы, падая, пролететь мимо Люка и вампирши головой вниз и лицом к ним. В нужный момент она протянула руку с медным гвоздем и, махнув молотком, разом вколотила его Грейси в лоб.

Раздался тошнотворный хруст костей, и Грейси обмякла. Люк почувствовал рядом Дарин. Она с силой толкнула его, и он, выпустив вампиршу, с криком полетел прямо в руки поджидавшего внизу мистера Кабадулы. Тот осторожно опустил его на алтарь. Они оба взглянули вверх. Дарин сняла ремень и накинула его на шею Грейси, обмотав концы вокруг запястий. Оседлав поверженную гричино, девушка свесила ноги и, как могла, управляла снижением, потягивая ремень то в одну сторону, то в другую. Вампирша медленно, по извилистой траектории, снижалась прямо в открытый гроб. От такой невероятной точности Люка передернуло. В последний момент Дарин соскочила со спины Грейси, и та рухнула в гроб. Крышка закрылась без посторонней помощи, захлопнувшись с отчетливым щелчком. Спустя мгновение гроб испарился.

– Да ладно! – выдохнул Люк, закрыв лицо левой рукой.

Сфортунадо стонал, и Дарин с отцом наклонились, чтобы помочь ему. Люк подошел было ближе, но решил, что не слишком хочет видеть истерзанную ногу старика или, хуже того, смотреть ему в лицо. Вскоре мистер Кабадула отвел Дарин к Люку.

– Вот ключи, – сказал он, передавая дочери брелок. – Поезжайте без меня. Тут нужно все привести в порядок.

Со слезами на глазах Дарин кивнула.

– А что со Сфортунадо? – спросил Люк. – Он тоже превратится в гричино, как в историях про вампиров?

– Не беспокойся, – ответил мистер Кабадула, взводя курок пистолета. – Не стоит верить всему, что показывают в фильмах.

– Идем, – приобняв Люка, сказала Дарин и повела его вдоль скамеек к выходу.

Воздух снаружи был чист и свеж. На горизонте уже вилась лента рассвета. Где-то неподалеку пела птица. Люк и Дарин сели в черный «мерседес». Включив зажигание, Дарин выехала с парковки. Никто не решался ничего сказать, и Люк задремал, очнувшись только когда машина остановилась. Открыв глаза, он понял, что Дарин привезла их к озеру.

Они уселись на скамейку под соснами, встречая рассвет и слушая плеск воды. Люк обнял Дарин, а та положила голову ему на плечо.

– С ума сойти, – произнес он. – Что у вас за семейка?

– Ты все еще меня любишь? – спросила Дарин.

– Мне понравилось, как ты прибила Грейси гвоздем. Вы с отцом словно циркачи какие-то.

– Нас с детства этому учат, – ответила Дарин.

– Так что будет со Сфортунадо? Он не стал гричино? – спросил Люк. – Мне показалось, что твой отец собирается его прикончить.

– Не волнуйся о нем, – сказала Дарин, рисуя ногтем указательного пальца какой-то узор у Люка на лбу.

Люк почувствовал, как расслабляется. Его глаза закрылись, и спустя секунду он погрузился в сон. Когда он проснулся, солнце ярко светило, а рядом не было ни следа Дарин и «мерседеса».

В понедельник и вторник Люк пропустил занятия, сказавшись больным. Оба дня он просидел за компьютером, лазая в интернете и гоняя в Need for Speed. От воспоминаний о встрече с гричино ему становилось дурно. Люк думал позвонить Дарин или хотя бы написать, но стоило ему взять телефон, как перед глазами вновь появлялась летящая вниз головой девушка, пробивающая гвоздем череп Грейси. Дарин стала для него куда большей загадкой, чем «ветер вечности».

В среду он вернулся на занятия и узнал, что Дарин тоже не появлялась в школе. Люк искал ее повсюду – в привычное время в местах, где они обычно встречались. Он расспрашивал одноклассников и друзей, но никто не знал, где Дарин. К пятому уроку стало ясно, что в школе ее не было. Люк решил не пойти на седьмой урок и смылся из школы через спортзал. По пути через лес он выкурил косяк и спустя полчаса оказался у дома Дарин.

На окнах не было занавесок, и с первого взгляда стало понятно, что дом пустует. Рядом с подъездной дорожкой красовался знак «ПРОДАЕТСЯ».

– Она уехала, – вслух произнес Люк, не до конца понимая, огорчаться ему или радоваться.

Два дня спустя Люк проснулся среди ночи оттого, что кто-то тронул его за руку. Ему снился кошмар про церковь.

– Тсс, – раздался шепот.

Сперва Люк решил, что это мама услышала его крик во сне. Он повернул голову, ожидая увидеть ее, но вместо этого ему предстал тускло освещенный призрачный лик, который, казалось, просто парил над кроватью. У Люка перехватило дух, и он со стоном вжался в спинку кровати.

– Фаштулина, – сказал незваный гость. Призрачное лицо пошевелилось, и Люк понял, что освещавший его тусклый свет исходил от фонарика.

– Дядя Сфортунадо? – догадался Люк.

– Кто же еще?

– Чего вам нужно? – спросил Люк, включая настольную лампу.

На старике был длинное черное пальто и берет.

– Не ожидал меня увидеть, гадуче? – Сфортунадо погасил фонарик и сунул в карман.

– Как ваша нога? – спросил Люк и сглотнул.

– От осы глаза слезятся, – как всегда загадочно ответил старик и вздохнул. – Ох уж эта Грейси, укусила так укусила.

– Зачем вы пришли? Куда пропала Дарин?

– Хочу отдать тебе вот это, – рукой в перчатке Сфортунадо извлек из кармана пальто толстую пачку денег, перетянутую красной резинкой. – Здесь три тысячи, – сказал он, кладя деньги на тумбочку.

– Вы даете мне три тысячи долларов? – опешил Люк.

– Твоя доля за алмаз.

– Так это была правда?

– Я же говорил, – улыбнулся Сфортунадо.

– А что с Дарин?

– В наказание им приказали вернуться на родину.

– В наказание за что?

– У них не хватило воли. Я говорил им, что они должны от меня избавиться, но мой племянник слишком любит дядюшку.

– Значит, вы теперь тоже гричино? Грейси вас укусила и заразила? – предположил Люк.

Шаркнув ногами, Сфортунадо присел на край кровати.

– Почку я вам не дам! – воскликнул Люк, отдергивая ноги.

– Сдалась мне твоя почка, – ответил Сфортунадо. – По крайней мере, сегодня. Я хочу попросить тебя пробить мне голову медным гвоздем, – старик указал на точку над переносицей. – Дарин с отцом не смогли, и были изгнаны из этой страны. В моей крови теперь гричино, и я не мог отправиться с ними. Я останусь прежним старым Сфортунадо, пока не умру, но потом я стану таким, как Грейси.

Люк слушал с недоумением.

– Даже не просите, – сказал он.

Сфортунадо достал из глубоких карманов длинный медный гвоздь и молоток.

– Видишь ли, – сказал старик, – теперь здесь не осталось никого из семьи Кабадула. Когда я восстану из гроба, некому будет меня остановить. Многие станут моими жертвами. Это неизбежно.

– Да ну, – не поверил Люк.

– Пораженный гвоздем, я испарюсь, как гричино. Тогда Дарин и ее семья смогут вернуться. Гадуче, я вижу, что ты скучаешь по девочке, – сказал Сфортунадо и протянул Люку молоток с гвоздем.

– Нет! – крикнул Люк.

Сфортунадо поднялся.

– Не трусь! – рявкнул он.

Дрогнувшие губы старика на миг обнажили острые клыки. Он приблизился к Люку, но тут с лестницы и из коридора донеслись шаги. По-птичьи дернув головой, Сфортунадо насторожился.

– Родители идут, – сказал Люк.

– Выключи свет, – приказал Сфортунадо.

Как только в комнате стало темно, Люк пожалел о том, что послушался.

– Подумай о моем предложении, гадуче. Когда будешь готов, просто возьми телефон и трижды прошепчи мое имя. Я приду с молотком и гвоздем.

Дверная ручка щелкнула.

Сфортунадо отступил от кровати, и его силуэт растворился во тьме. Дверь открылась, зажегся свет, и на пороге комнаты появились родители Люка. Старика и след простыл.

– Мы слышали голоса, а потом ты крикнул «Нет!», – сказал отец Люка.

– Откуда эти деньги? – удивилась мама.

Люк не ответил. Повернувшись на бок, он свернулся калачиком и натянул на голову одеяло.

Натан Бэллингруд. Обгоревший

– Мы Божьи прекрасные творенья, – произнес вампир, и в его голосе послышалась довольная нотка, впервые с тех пор, как четыре дня назад он прокрался под пол этого дома. – Мы – вершина его искусства. Если, конечно, ты во все это веришь. Вот почему мы активны по ночам. А он развешивает в небе самоцветы, чтобы те нам светили. Люди считают это неудобством – что мы не можем выходить при свете солнца. Но кому он нужен? Дни коротки и ограниченны, им светит всего одна дрянная звездочка.

– А вы верите в Бога? – спросил Джошуа.

В подполье было тесно и жарко, его тело блестело от пота. По его руке полз таракан, и он стряхнул его. Позднее лето придавило городок на берегу Миссисипи, будто наступив пяткой ботинка. Жару впору было рассматривать как акт насилия.

– Меня воспитывали баптистом, но мое мнение по этому вопросу довольно запутанное.

Стенами подполья служили алюминиевые листы и гниющие деревянные решетки. У одной из таких решеток Джошуа и сидел, прячась от солнечных лучей, пронзающих тени и создающих вокруг него защитную клетку.

– Вот почему нас так легко соблазнить. Бог любит нас и нас любит весь мир. Соблазн – твое оружие, мелкий. Тебе сколько, пятнадцать? Тебе кажется, соблазнить кого-то – это как резко тронуться со светофора. Ты ничего не знаешь. Но узнаешь, очень скоро.

Сокрытый тенью, вампир пошевелился, и воздух вдруг наполнился запахом горелой плоти и порченого мяса. Джошуа знал, что вампир, насколько мог, старался не двигаться, чтобы залечить свои раны, но поскольку углы падения лучей менялись, это было невозможно. Мальчик сощурился, пытаясь различить его фигуру, но бесполезно. Зато он кое-что чувствовал – темное, трепещущее присутствие. Что-то крылатое.

– Пригласи меня, – попросил вампир.

– Потом, – ответил Джошуа. – Еще рано. Сначала обрати меня.

Вампир прокашлялся – звук при этом вышел такой, будто треснули какие-нибудь кости. На землю упало что-то влажное.

– Тогда иди сюда, парень.

Он снова пошевелился, на этот раз ближе к янтарному свету. Его лицо возникло из тени – будто нечто поднявшееся с глубины. Сидя на коленях, он ссутулился и повел головой, как собака, пытающаяся уловить запах. Лицо его оказалось сожжено. Тонкие полоски кожи свисали с почерневших сухожилий и мышц. Вместо глаз зияли темные глубокие впадины. Но даже в таком несчастном состоянии он выглядел удивительно изящным. Как танцор, притворяющийся пауком.

Джошуа во второй раз улегся на мягкую, кишащую муравьями и тараканами, многоножками и червями землю, расположившись так, чтобы верхняя часть его тела оказалась недоступна для света. Тем временем уже темнело, а угол падения света становился почти параллельным земле. Вечер спускался на землю.

Вампир нежно, будто любовник, прижал длинные обгоревшие пальцы к его груди. По телу Джошуа разлилось тепло. Каждый его нерв дрожал, словно пламя свечи. Вампир прикоснулся губами к его горлу, нашел языком уязвимую, насыщенную вену. И впился зубами в его плоть.

Приятная острая боль.

Джошуа смотрел на дом снизу – ржавые трубы, изолента, желтые листы утеплителя. Отсюда все казалось совсем другим. Уродливым. Он услышал шаги сверху – кто-то, кого он любил, прошелся из одной комнаты в другую.

Четыре дня назад он стоял ранним утром на крыльце своего дома, наблюдая, как воды Залива набегают на пляж. Это было его любимое время суток – одинокая сладкая петля между тьмой и светом, когда можно было притвориться, что ты один во всем мире и волен делать все по-своему. Через минуту уже пора было заходить в дом, будить пятилетнего брата Майкла, готовить ему завтрак, а потом собираться в школу, пока мать отсыпалась после ночной смены в «Красном лобстере».

Но этот короткий отрезок времени принадлежал только ему.

Вампир появился со стороны города: оставляя след из черного дыма, он быстро пересекал ничейный участок между домом Джошуа и ближайшим к нему зданием. Когда-то в том месте был жилой район, но несколько лет назад его смело ураганом. То, что осталось, сначала походило на ряд сломанных зубов, но затем правительство штата решило сровнять все с землей. Их дом тоже был серьезно поврежден: буря содрала верхний этаж, выбросив его куда-то в Залив, но остальное сохранилось, хоть и круто накренилось на одну сторону, а в прохладные дни теперь можно было ощущать проходящий сквозь стены ветер.

По этому пустому участку вампир и бежал – сначала источая дым, будто дизельный двигатель, а потом, когда солнце рассекло горизонт, и вовсе вспыхнув.

Вампир подбежал прямо к его дому и влез в щель, открывавшуюся в подполье, под ступенями на крыльце. Из-под досок повалил маслянистый дым, который тут же растворялся в светлеющем небе.

Джошуа все это время стоял неподвижно и лишь чувствовал, как внутри него поднимается немой крик.

Мама должна была вернуться с работы поздно – особенно если пошла куда-то с этим придурошным Тайлером, – поэтому Джошуа сам покормил брата и уложил его спать. Направляясь в спальню, они прошли рядом с лестничным пролетом, который раньше вел на второй этаж, а теперь был накрыт листом фанеры.

– Почитать тебе книжку? – спросил он, доставая с тумбочки «Ветер в ивах»[41]. Майкл не вполне понимал сюжет, но ему нравилось, как Джошуа читал разными голосами.

– Нет, – отказался брат, запрыгивая в кровать и натягивая на себя одеяло.

– Не надо? Точно?

– Просто хочу спать.

– Ладно, – проговорил Джошуа, чувствуя себя странно обделенным. Затем включил Майклу ночник и выключил лампу.

– Сделаем обнимашки, Джош? – спросил младший брат.

– Я не буду делать обнимашки, но могу полежать с тобой немного.

– Ладно.

«Обнимашки» было словом, которое часто использовал отец, пока не бросил их, и Джошуа смущало, что Майкл взял его на вооружение. Он лег поверх одеяла и позволил брату положить голову ему на плечо.

– Ты чего-то боишься, Джош?

– Чего-то типа монстров?

– Не знаю. Наверное.

– Нет, я не боюсь монстров. И вообще ничего не боюсь.

Майкл задумался на минуту, а потом признался:

– Я боюсь бурь.

– Это же ерунда. Просто сгусток ветра и дождя.

– …Я знаю.

Майкл погрузился в молчание. Джошуа ощущал смутную вину за то, что вот так заткнул его, но у него сейчас в самом деле не было сил снова говорить о бурях. Этот страх Майклу следовало перебороть самостоятельно, потому что логические доводы слабо влияли на его мнение.

Слушая дыхание брата и дожидаясь, пока тот уснет, Джошуа вдруг осознал, что думает, как изменится его отношение к родным после того, как завершится превращение. Он опасался, что утратит к ним чувства. Или, что еще хуже, примет их за пищу. Он сомневался, что такое произойдет, поскольку все, прочитанное им о вампирах, вроде бы указывало на то, что они сохраняли все свои прижизненные воспоминания и эмоции. Но такие мысли все равно сеяли в нем тревогу.

Вот почему он не впускал вампира в дом, пока сам не стал им. Он хотел убедиться, что тот нападет на кого нужно. Нельзя было допустить, чтобы он добрался до кого-нибудь из его семьи.

С любовью вообще было сложно. Джошуа чувствовал, что должен защитить маму и брата, но это ощущение было тяжело сопоставить со словом «любовь». Возможно, это было одно и то же; он, честно, не знал. Он пытался представить, что почувствует, если их не станет, но это у него не слишком получалось.

И эта мысль вызывала еще бо́льшую тревогу.

Возможно, Майкл и мама были для него как домашние животные. Это предположение его развеселило.

Люди любили своих питомцев.

Пока Джошуа не вышел из спальни, Майкл притворялся спящим. Он любил старшего брата крепко, открыто, как любят дети, а с недавних пор научился определять эмоциональную погоду в доме и теперь чувствовал, что настроение Джошуа стало нестабильным, как никогда. Он сердился по пустякам, например, когда Майкл хотел взяться за руки или когда мама приводила домой Тайлера. Майкл считал Тайлера чудаком из-за того, что тот не желал с ними разговаривать, но не понимал, почему Джошуа так злился.

Он послушал, как шаги брата удалялись по коридору. Затем выждал немного, чтобы убедиться, что тот действительно ушел. Тогда Майкл соскользнул с кровати, закатившись под нее, лег на живот и прижал ухо к полу. Дом дрожал и скрипел, наполняя ночь странными звуками. Он ненавидел жить в нем с тех пор, как прошла буря. Он чувствовал, будто обитает в животе у монстра.

Пролежав так несколько минут, Майкл услышал голос.

Джошуа открыл окно и принялся ждать. Он больше не пытался уснуть, хотя и постоянно чувствовал усталость. Ночь стояла ясная и прохладная, с моря доносился легкий ветерок. На другой стороне улицы тихонько шелестели пальмы – лохматые гиганты словно делились друг с другом секретами.

Спустя примерно полчаса вампир выполз из щели в задней части дома, что открывалась всего в нескольких футах от его окна. Сердце Джошуа забилось сильнее. Он ощутил знакомый непроизвольный страх – тот самый, который испытывают стадные животные при появлении льва.

Вампир выпрямился, посмотрел на море. Бо́льшая часть его плоти обгорела; лунный свет отражался на белом изгибе его черепа. Одежда, превратившаяся в темные лохмотья, развевалась на ветру.

Впереди на подъездную дорожку заехал автомобиль – двигатель несколько секунд проработал вхолостую, но затем отключился. Мама вернулась.

Вампира словно скрутило, каждый его мускул вдруг напрягся. Он воздел кверху нос, поводил им, принюхиваясь.

Джошуа услышал смех матери, затем мужской голос. Она была с Тайлером.

Вампир сделал шаг в сторону передней части дома – его суставы при этом дернулись так, будто были налиты жидкостью, а не состояли из костей и связок. Но даже в таком разбитом, полумертвом состоянии вампир двигался быстро и плавно. Джошуа вновь невольно сравнил его с танцором. Задумался, как двигался вампир, когда был полностью здоров и когда ночь возносила его, будто бумажного змея. Должно быть, он мог перемещаться по воздуху, как угорь по воде.

– Возьми его, – прошептал Джошуа.

Вампир обратил к нему безглазое лицо.

Джошуа улыбнулся.

– Возьми его, – повторил он.

– Ты знаешь, я не могу, – ответил вампир, и в его голосе отчетливо послышался гнев. – Почему, черт возьми, ты меня не впустишь?

– Мы так не договаривались, – сказал Джошуа. – Потом впущу. А пока забирай Тайлера.

Он услышал, как открылась парадная дверь и голоса стали доноситься изнутри. Мама и Тайлер были в гостиной, хихикали и переговаривались шепотом, уже подвыпившие.

– Его-то мне как раз хватит, – сказал вампир. – Такой здоровый деревенский парень…

Тут в комнату Джошуа постучали и донесся голос матери:

– Джош? Ты там по телефону говоришь? Тебе давно пора спать!

– Прости, мам, – бросил он через плечо.

Затем послышался сдавленный голос Тайлера, и мама засмеялась.

– Тс-с-с!

От этого у Джошуа скрутило живот. Когда он снова выглянул в окно, вампир уже успел ускользнуть в подполье.

Вздохнув, мальчик высунул голову наружу, ощущая кожей прохладный ветерок. Все вокруг окутывала безграничная ночь. Он представил, как взмывает сквозь облака, наваленные, как сугробы, к звездному небу, к безграничной россыпи ледяных кристаллов звезд. Выше и выше, туда, где царят холод и тьма.

Занятия в школе тянулись, словно нескончаемая тяжелая пытка. Сосредоточиться на чем-либо Джошуа становилось все труднее. Все его тело, по ощущениям, состояло из свинца. Никогда еще в жизни он не испытывал такой усталости, но каждый раз, как закрывал глаза, его переполняла безумная энергия, от которой он начинал ерзать на стуле. И тогда ему требовалось прилагать усилия, чтобы не вскочить и не забегать по классу.

В мозгу вскипал жар. Прикасаясь ладонью ко лбу, Джошуа приходил в изумление от собственной температуры. Звуки в голове раскалывались, а свет, проникающий в окна, словно был заострен по краям. Джошуа блуждал взглядом по классу, фокусируясь на своих товарищах, сгорбившихся за партами, беспечно шепчущихся на задних рядах или уставившихся в никуда, точно безмозглые животные. Он никогда не был таким, как они, и хорошо. Просто так сложилось. Раньше он чувствовал себя меньше их, каким-то незначительным, будто родился без некого важного гена, при отсутствии которого не мог считаться приемлемым в сравнении с остальными.

Но сейчас он воспринимал их по-новому. Они вдруг стали казаться ему другими. Выглядели как жертвы. Как маленькие розовые свинки, которые ждали того, кто исполнит их предназначение, перерезав им глотки. Джошуа представлял, будто весь класс залит кровью, а он шагает по нему, будто ворон среди мертвых туш.

Джошуа был на полпути к подполу, когда его одолела тошнота, и тело стало содрогаться от рвотных позывов. Мышцы то и дело сокращались от боли. Он свернулся калачиком, прижавшись лицом к холодной земле, пока тошнота не прошла, оставив его, изможденного, лежать и ловить ртом воздух. Горло, почувствовал он, опухло и пересохло.

– Я не могу уснуть, – проговорил вампир из тени.

Джошуа моргнул и, еще не отрывая головы от земли, поднял глаза. Он сомневался, что ему хватит на это сил даже при всем желании.

Вампир находился где-то в дальнем углу под домом, за полосами света, косо падающими сквозь решетку.

– Здесь свет движется слишком быстро, – проговорил он, явно не обращая внимания на боль, мучившую Джошуа. – Я не могу расслабиться. А мне нужен покой.

Джошуа молчал. Он не знал, что должен на это ответить.

– Пригласи меня, – сказал вампир. – Внутри я смогу сделать, чтобы было темно.

– Что со мной происходит? – спросил Джошуа. Ему пришлось с усилием вытолкнуть воздух из легких, чтобы заговорить. Он с трудом слышал сам себя.

– Ты меняешься. Уже почти закончил.

– Я будто умираю.

– Ха-ха, забавно.

Джошуа уткнулся лицом в землю. Ощутил слабое покалывание, будто что-то взбиралось по его штанине.

– Я помню, как сам умирал. Было страшно. Это нормально, что ты боишься, Джошуа.

Это прозвучало смешно. Мальчик прищурился и всмотрелся туда, откуда исходил голос.

– Я тогда был в том сарае. Помогал на ферме, где выращивали сахарный тростник. Мы с ребятами спали там на чердаке. А однажды один парень пропал. Мы не придавали этому особого значения. Добродушный мальчик, хорошо работал, только он был немного того, и мы считали, что рано или поздно он попадет в какую-нибудь беду. Мы решили, что дождемся выходных и тогда пойдем его искать. Но он вернулся раньше. Появился ночью из окна на втором этаже. Я тогда чуть не обоссался. Он как будто залетел в облаке. И не успели мы ничего сказать, как он на нас напал. Забил больше половины, как собак. Но троих из нас оставил. Может, потому что мы относились к нему добрее, не знаю. Но он решил сделать нас такими же, как сам. Кто знает, почему. Но видишь ли, ему не хватило ума рассказать нам, в чем дело. Да он, наверное, и сам этого не знал. Просто держал нас там ночь за ночью и понемногу кормил. И все это время наши мертвые друзья валялись рядом, облепленные мухами.

– Почему вы не убежали, когда взошло солнце? – Джошуа даже позабыл о своей боли. Он уже сел, приблизившись к полосам света и засунув голову в подпол.

– Сукин сын прибил наши ноги гвоздями к полу и обмотал нам руки колючей проволокой. Он действовал очень уверенно, стоит отдать ему должное. Так что из дома никто не выходил. И не нужно быть гением, чтобы понять, почему. – Вампир сделал паузу, будто пытаясь вспомнить. – В общем, вскоре мы начали новую жизнь. А он ушел бог знает куда. И остальные двое следом. С тех пор я никого из них не видел.

Джошуа внимательно выслушал историю, а потом ощутил, что его тело вновь начало содрогаться.

– Я беспокоюсь за свою семью, – сказал он. – Беспокоюсь, что они не поймут.

– Скоро ты перестанешь быть таким сентиментальным.

Джошуа почувствовал, что не в силах осознать все это сразу, и решил немного поспать. Позволить жару утихнуть, а затем вновь подумать обо всем на свежую голову.

– Пойду прилягу, – сказал он, отворачиваясь к щели. Свет жарил, как кипящий котел, но мысль о том, чтобы полежать в собственной постели, казалась достаточно привлекательной, чтобы отправиться сквозь него.

– Подожди! – одернул его вампир. – Сначала мне нужно подкормиться.

Джошуа решил не обращать на него внимания. Он уже вылезал, а сил поворачивать обратно у него не было.

– ПАРЕНЬ!

Он застыл на месте и обернулся. Вампир бросился к нему, войдя головой в область, освещенную лучом. Плоть зашипела, выпустив тонкий клубок дыма. Казалось, вспыхнуло пламя, и зловоние горелой плоти прокатилась волной, будто рядом кто-то порвал мешок с прогорклым мясом.

Вампир отпрянул, его слепые глазницы словно плавали внутри тусклого белого черепа.

– Не шути со мной, парень.

– Я не шучу, – ответил Джошуа. – Я вернусь позже.

И он выбрался на свет.

Проснувшись, он увидел перед собой мать. Та была в своей белой форменной футболке из «Красного лобстера» с именным бейджем и глуповатым галстуком. Одну руку она держала у него на лбу, одновременно измеряя ему температуру и откидывая с лица волосы.

– Привет, милый, – проговорила она.

– Мама? – Джошуа отстранился от нее и прикрыл рукой глаза. Оказалось, он лежал на диване в гостиной. Через окно проникал предвечерний свет. Должно быть, прошло не более часа. – Почему ты дома?

– Мне позвонил Майки. Сказал, что ты упал в обморок.

Джошуа заметил, что брат сидит в кресле в другой части комнаты. Майкл печально смотрел на него, сложив свои маленькие ручки на коленях, словно находился в церкви.

– Ты белый как простыня, – заметила мать. – Давно тебе нездоровится?

– Не знаю. Сегодня началось, наверное.

– Думаю, тебя нужно отвезти в больницу.

– Нет! – Он попытался встать. – Нет, я в порядке. Мне только нужно немного отдохнуть.

Мать выпрямилась, и Джошуа увидел, что она обдумывает, как поступить. Мальчик знал, что ей хотелось ехать в больницу не больше, чем ему самому. У них мало того что не было страховки, так она еще и пропускала смену на работе.

– Серьезно, я в порядке. Тем более там знаешь насколько все затянется, а сегодня же должен заехать Тайлер?

Мама напряглась. Она пытливо взглянула на него, будто пыталась прояснить его мотив. После чего сказала:

– Джошуа, ты для меня важнее, чем Тайлер. Ты же это знаешь, правда?

Он отвел взгляд, чувствуя, что залился краской, и не желая показывать этого.

– Знаю, – ответил мальчик.

– Я понимаю, он тебе не нравится.

– Дело не в этом, – возразил он, хотя дело было, конечно, именно в этом. Тайлер должен был находиться здесь, чтобы Джошуа смог скормить его вампиру. Мальчика не покидало стойкое ощущение, что это должно было произойти именно сегодня. Он не знал точно, сколько еще так протянет, – слишком уж он был слаб.

В этот момент заговорил Майкл, осторожным, но бодрым голосом:

– Это неважно, потому что все равно скоро вернется папа.

Мать, вздохнув, повернулась к нему. Джошуа увидел в ее лице всю тяжесть прожитых лет, и его вдруг охватило неожиданное сочувствие к ней.

– Нет, Майки. Не вернется.

– Вернется, мам, он мне сказал. Еще спросил, будем ли мы ему рады.

– Он вам что, звонил? – В голосе матери слышалось напряжение, хотя она и попыталась это скрыть. Она перевела взгляд на старшего сына, ожидая от него подтверждения.

– Мне – нет, – ответил Джошуа.

Тут он подумал, что отец мог позвонить, пока сам он был в подполье и разговаривал с вампиром. И тут же почувствовал себя виноватым за то, что оставил брата одного, разозлился, что пропустил звонок.

– В следующий раз, когда он позвонит, скажи ему, чтобы спрашивал об этом меня, – проговорила мать, уже не пытаясь скрыть свой гнев. – И вообще – не говори с ним. Если еще раз позвонит – сразу вешай трубку. А еще лучше я внесу номер этого сукина сына в «черный список».

Глаза Майкла наполнились слезами, и он повесил нос. Попытавшись сдержать чувства, малыш содрогнулся всем телом. Теперь уже Джошуа захлестнул гнев, и он словно позабыл о том, что был охвачен жаром.

– Заткнись уже! – крикнул он. – Хватит так про папу! Ты думаешь, Тайлер лучше? Он даже смотреть на нас не может! Он вообще гребаный кретин!

Мама посмотрела на него в тяжелом изумлении и задержала взгляд на несколько долгих мгновений. Затем, закрыв рот рукой, испустила сдавленный всхлип. Майкл, ошеломленный, маленькой испуганной ракетой бросился к ней. Обхватив ее руками, он приник личиком к материнской груди.

– Все хорошо, мама, все хорошо!

Джошуа слез с дивана и прошел в свою комнату. Лицо его горело от гнева и стыда. Он не знал, что ему делать. Не знал, что чувствовать. Закрыв за собой дверь, он приглушил голоса утешающих друг друга матери и брата. Упав на кровать, Джошуа натянул на себя одеяло, скрыв под ним и лицо. Теперь он слышал только деревянные стоны дома, качающегося на своем фундаменте, заглушая пульсирующую кровь у него в голове.

Отец уехал сразу после урагана. До этого он работал на нефтевышках. Мог сесть в вертолет и исчезнуть на несколько недель, а потом на банковском счету вдруг появлялись деньги. Потом отец приезжал на неделю, и они хорошо проводили время вместе. Бывало, он ссорился с мамой, но каждый раз уезжал обратно на море до того, как их отношения успевали испортиться окончательно.

После урагана же работы у него не осталось. Вышки оказались в опасности, и нефтяная промышленность на побережье Залива застопорилась. Папа застрял дома. Работы, которая могла положить конец ругани, внезапно не стало. Довольно скоро он переехал в Калифорнию, сказав детям, что заберет их к себе, когда найдет работу. Через неделю мама рассказала им правду.

Джошуа до сих пор помнил ночь, когда бушевала буря. Они все вчетвером отсиживались в доме. Шум стоял такой, будто сам ад разверзся прямо у них за окном. Но внутри они чувствовали себя в безопасности. Даже когда верхний этаж сорвало, и весь металл, дерево и пластик словно закричали, явив им черное беспокойное небо, Джошуа все равно не ощутил настоящей опасности. Ничем не примечательное небо, которое он знал всю жизнь, вдруг превратилось в нечто живое и живущее в трех измерениях.

Он словно смотрел, как мир разрывается на части, обнажая свое сокрытое сердце.

Отец сидел рядом с ним. Они наблюдали за происходящим с изумлением, ухмыляясь, как парочка блаженных психов.

Джошуа услышал, как кто-то тихо постучал в дверь.

– Я иду в магазин, – сообщила мама. – Куплю тебе что-нибудь, чтобы сбить жар. На ужин что хочешь?

– Я не хочу есть.

Он дождался, пока ее машина покинет подъездную дорожку, и только тогда спустил ноги с кровати и попытался встать. Но получалось у него неважно, да и то держась одной рукой за стену. И при этом его тяготила невероятная усталость. Все тело прошибал озноб, и он не чувствовал своих пальцев. Это должно было случиться нынешней ночью. Но данная неизбежность не вызывала у Джошуа ни возбуждения, ни радости, ни страха. Его тело слишком оцепенело, чтобы что-либо чувствовать. Он просто хотел, чтобы все закончилось и этот неприятный период остался позади.

Мальчик кое-как выбрался из своей комнаты и прошел по коридору. Нужно было покормить вампира, и он хотел спуститься к нему прежде, чем вернется мама.

Проходя мимо двери брата, он вдруг остановился. Из-за нее доносился шепот.

Джошуа открыл дверь и увидел, что брат лежал на полу, наполовину скрытый под кроватью. В углах комнаты уже собрались вечерние тени. В тусклом освещении лицо Майкла походило на маленькую луну, ухо было прижато к дереву пола, а губы еле слышно двигались.

– Майкл?

Тело брата дернулось от неожиданности, и он быстро сел, виновато посмотрев на Джошуа. Тот включил свет.

– Что это ты делаешь? – Внутри него стремительно рос какой-то холод.

Майкл пожал плечами.

– Скажи мне!

– Разговариваю с папой.

– Не может быть.

– Он живет под домом. Он хочет, чтобы мы его впустили обратно. Я боялся, что мама может на меня разозлиться.

– Ох, Майки. – Голос Джошуа дрогнул. – Это не папа. Совсем не папа!

Не помня себя, он двинулся дальше по коридору, теперь уже быстро, подгоняемый новой энергией. В своем теле он чувствовал себя посторонним – со сдержанным любопытством наблюдал, как роется в кухонном шкафчике в поисках молотка-гвоздодера, который держала там мама. С боязливым предвкушением толкнув входную дверь, в угасающем свете спустился по ступенькам крыльца, даже не задержавшись, чтобы собрать свою силу, прежде чем подцепить молотком ближайшую к себе решетку и сорвать здоровый ее кусок.

– Мы ведь договаривались! – вскричал он, принимаясь за следующий кусок решетки. – Сукин ты сын! Мы ведь договаривались! – Он орудовал быстро, разбивая деревянные решетки на куски, а алюминиевые просто отрывая. – Ты мне наврал! Наврал! – Гвозди скрипели, когда он их выдирал. Солнце висело слишком низко, чтобы проникать под дом, но на следующий день вампиру было бы здесь не укрыться.

Он заметил вампира всего раз – тот сидел молча и следил за его работой.

Солнце скользило по небу, проливая свет на землю и рассеивая его по морской глади. С востока, рассыпая звезды, подступала тьма.

Джошуа поспешил вернуться в дом, где бросил молоток на пол и упал на диван, совершенно изнуренный. Где-то на грани его сознания витало чувство глубокой утраты. Он отверг что-то, какую-то огромную возможность. И теперь знал, что вскоре последует боль.

Через некоторое время вернулась мать, и Джошуа принял кое-какие лекарства, которые она купила, хоть и не ожидал, что они хоть сколько-нибудь помогут. Затем предпринял ненавязчивую попытку поесть немного пиццы, также принесенной ею, но у него не было аппетита. Мать села рядом на диван и убрала ему волосы со лба. Они стали смотреть телевизор, и Джошуа несколько раз то проваливался в сон, то выныривал обратно. В какой-то момент он посмотрел в окно. Там луна прочерчивала по небу сверкающую дугу, а сверху вращались созвездия и планеты. Джошуа ощутил такую тоску, что она едва не вытянула его из собственного тела.

Теперь он видел на миллиарды миль вперед.

Джошуа почувствовал, как мама подняла его с дивана и повела в его комнату. Проходя мимо комнаты Майкла, он заглянул в нее и увидел, что брат крепко спит.

– Ты же знаешь, что я люблю тебя, Джош, – сказала ему мама, дойдя до его двери.

Он кивнул:

– Знаю, мам. Я тебя тоже люблю.

Его тело горело в агонии. Он не сомневался, что скоро умрет, но был слишком изможден, чтобы об этом беспокоиться.

Джошуа разбудил крик. Быстрые тяжелые шаги по лестнице, затем падение.

И тишина.

Он попытался подняться. Почувствовал, что теряет контроль над своим телом. С трудом разомкнул веки. Увидел брата, стоящего в дверях, по его лицу стекали слезы.

– О нет, Джош, нет, нет.

Джошуа лишился чувств.

На следующее утро он снова смог пошевелиться. Ночью жар периодически спадал, но сейчас Джошуа осознал, что простыни пропитаны потом.

Мать лежала на кухонном столе. На полу валялись тарелки и столовое серебро, словно здесь происходила некая борьба. Голова матери свисала с края стола, а сама она была грубо обескровлена. Лишь на полу под ней виднелось красное пятно. Глаза ее остекленели.

Майкл был подвешен за ноги в гостиной, привязанный ремнем к вентилятору, наполовину выпавшему из своего крепления. Брат также был обескровлен. На нем была надета пижама. На полу в нескольких футах валялась открытка, которую он сделал для отца в честь его возвращения.

Лист фанеры, накрывавший лестничную клетку, теперь был вырван. Вампир стоял наверху лестницы и смотрел в темно-синее небо зарождающегося дня. Джошуа остановился на нижней площадке и уставился на него. Обожженную кожу вампира покрывал прозрачный слой гноя и лимфатической жидкости – раны начинали заживать. Глазницы теперь заполняла белая масса, похожая на паучьи яйца. На ободранной голове торчали пучки черных волос.

– Я ждал тебя, – произнес вампир.

У Джошуа задрожала нижняя губа, когда он попытался что-то ответить. Собственный голос отказывался ему подчиняться.

Вампир протянул руку.

– Подойди сюда. Солнце вот-вот взойдет.

Почти против своей воли, мальчик поднялся по лестнице к открытому небу. Вампир обхватил пальцами голову Джошуа и притянул его поближе. Коснулся губами его шеи. Провел языком по коже.

– Спасибо тебе за эту семью, – сказал он.

– Нет…

Вампир впился зубами в шею Джошуа и снова испил из нее. По телу мальчика разлилось приятное тепло, и он почувствовал, как его мягко положили на вершину лестницы.

– Это нормально, что ты боишься, – сказал вампир.

Голова Джошуа свесилась набок, и он посмотрел сверху на то, что когда-то было вторым этажом. Там находилась его старая комната. И комната Майкла. И та, в которой спали его родители. Сейчас все это было под открытом небом.

– Теперь это мой дом, – заявил вампир, стоя над ним и осматривая то, что их окружало. – По крайней мере, на несколько дней. – Он посмотрел на Джошуа своими новыми глазами. – И я был бы признателен, если бы ты его покинул.

Вампир спустился по лестнице.

Через несколько минут взошло солнце – сначала просто розовое пятнышко, затем разлив света на краю мира. Джошуа снова почувствовал поднимающееся в нем тепло – яркое очищающее сияние, берущее начало в районе живота и стремительно распространяющееся повсюду. Он услышал горелый запах, исходивший от него самого, увидел поднимающийся кверху дым.

А потом день словно сдвинул с неба тяжелую крышку. Земля раскалилась, как наковальня, и солнце, точно ударив молотом, разукрасило день в свои цвета.

Кейт Коджа. Малыш

Здесь внутри жарко. В воздухе стоит приторный запах. Пахнет чем-то сладким, сладким и жженым, как ладан. Сам запах мне нравится, но он мне вреден. У меня ведь аллергия, верно? Аллергия на благовония, на сигаретный дым, на дым «травки», на любой дым вообще, в том числе, и на дым от гриля в «Ребрышках Роба». Так что прощай, Роб. Я уйду и даже не обернусь, так я ненавижу эту работу. Мясницкие фартуки похожи на цирковые шатры, а остроконечные бумажные колпаки, которые мы обязаны носить, – «СПЕЦ ПО ДЫМКУ», о, Господи! – они похожи на огромные белые клоунские колпаки. Даже Рико выглядит идиотом в таком колпаке, а ведь Рико крутой. Я никогда не видела таких крутых, как он.

Единственное, что можно сказать хорошего о работе здесь, – помимо Рико, – это то, что после смены можно потусоваться на крыше, пока Роб или кто-то другой из вечерней смены прибирается в патио. Мы перебрасываемся шуточками и заигрываниями, а если Роб не особо внимательно следит за нами, то мы с Рико пропускаем по паре банок пивка «Текате» или чего-нибудь еще в этом роде. Затем я крепко сжимаю перила и, ощущая сквозь рубашку холод металла, как можно дальше перегибаюсь через них. Иногда я отрываю ноги от пола, всего на несколько дюймов, и просто балансирую в воздухе на перилах… Энди вечно пугается, когда я делаю это, и каждый раз повторяет: «О, Джейни, не делай этого, Джейни, ты ведь можешь расшибиться! Ты можешь упасть!»

– Эх, Энди, – всегда говорю я. Энди совсем как наседка. – Успокойся, это всего лишь сила тяжести, всего шесть этажей.

Нет, конечно, если упасть, то превратишься в коронное блюдо Роба, какое здесь подают по вторникам вечером – косточки в красном соусе; иными словами, от вас останется лишь мокрое место. Брр. Но я все равно люблю это делать. В такие мгновения чувствуешь, как между зданиями, словно невидимый поток, проносится ветер, как он наполняет вам легкие, отчего на миг перехватывает дыхание. Это так жутко, но это ваш собственный выбор… Как то чувство, которое ты всегда вселял в меня, Малыш.

Смешно, но я никогда не называла тебя иначе, чем просто Малыш. Смешно уже то, что я нашла тебя там, в Бабулиной кладовке, или в дупле, или как там называется это место. Ведь это даже не чердак, в нем едва можно выпрямиться во весь рост.

Там повсюду громоздятся коробки, но я нарыла лишь старый фарфоровый сервиз, а также кучу настольных игр с недостающими частями – «Стратего», «Монополия» и «Улика». У меня дома тоже была «Улика», я обожала эту игру, хотя иногда, играя в нее, любила сжульничать. Вообще-то, не «иногда», а «всегда». Потому что страшно хотела выиграть.

А еще там бесчисленные коробки со старыми книгами Дедули, книги по медицине. Одна называлась «Хирургические процедуры и лицевые деформации», и, поверьте мне, вряд ли бы вам захотелось смотреть на это. Помнится, я нарыла там одну фотку, где рот у парня был на боку, а глаза – вернее, один глаз… ладно, обойдемся без подробностей.

Скажу лишь, что у меня напрочь пропало желание рыться в коробках с книгами.

А потом я нашла тебя, Малыш, засунутого в большую коробку с одеждой, – шифоновыми шарфиками и ветхими кружевами, юбками, обрезанными от бальных платьев, старыми рубашками, вроде как от военной формы, со стальными пуговицами и нашивками. На дне коробки была всевозможная обувь, высоченные шпильки и пара атласных вечерних сумочек со сломанными застежками. Сначала я подумала, что ты тоже сумочка или ридикюль, – небольшая, желтая и кожаная.

Но потом я перевернула тебя и увидела, что у тебя есть лицо.

Мне тотчас же захотелось потрогать тебя, твою гладкую, хотя и в мелких морщинках, кожу, странную старую куклу-пупса со стеклянными глазами навыкате – они были похожи на стеклянные. А еще у тебя был маленький красный рот, и пальцы, которые могли сжиматься и разжиматься. Когда ты сделал это в первый раз, когда вцепился в меня, я страшно испугалась, но потом увидела, что ты можешь делать это по моему желанию. И тогда мне захотелось.

В тот первый день, узнав, что ты можешь делать, я долго играла с тобой, пока не пришла мать и не накричала на меня за то, что я куда-то якобы «пропала». Насколько велик был Бабулин дом? Да не очень велик; мать просто злилась из-за того, что вынуждена там жить, пусть даже всего раз в году. Даже это было для нее слишком. Мать и Бабуля никогда не ладили.

– Говори по-английски! – обычно кричала на нее мать. – Это Огайо!

Поэтому, когда она накричала на меня, я не удивилась.

– Что ты здесь делаешь?

Дверь позади нее открыта, и дневной свет, совсем как ведьма, заглядывает в игрушечный домик. Я не ожидала, что там будет так темно, но я прекрасно видела твое лицо. Мне хватило ума спрятать тебя, Малыш. Сама не знаю, почему, но я засунула тебя в складки одной из вечерних юбок.

– Я просто наряжаюсь, – сказала я, но мать разозлилась и на это.

– Держись подальше от этого хлама. Все эти тряпки остались от нацистского танцзала, здесь все съедено молью и, вообще, омерзительно. И в любом случае, мы сейчас уезжаем.

– Могу я взять хотя бы это? – спросила я, указывая на настольные игры.

Я выбросила их, когда привезла тебя домой. Помнишь, ты спал со мной в эту первую ночь? Ты забрался под одеяло и вцепился… Тогда я впервые испытала это чувство, похожее на то, когда вертишься на одном месте, чтобы закружилась голова, или когда собираешься напиться, но только в сто раз приятнее. Как будто взлетаешь на невидимой волне. Когда ты это делал, я могла заглянуть внутрь вещей, заглянуть в небо, в себя, увидеть свое собственное сердцебиение.

Это был так круто!

Это тоже забавно, ведь мне никогда не нравились куклы-пупсы, да и вообще любые куклы. Бабуля купила мне, наверное, целый миллион кукол Барби, но я не помню, чтобы я хоть раз играла с ними. Или куклы мадам Морис, которые в любом случае не предназначены для того, чтобы с ними играть, и, в конце концов, мать продала их на интернет-аукционе. Но ты – другое дело.

С тобой я играла не так, как обычно играют с куклой. Я не была мамой, а ты не был дочкой, мне не нужно было наряжать тебя, заставлять ходить и говорить. Ты сам по себе был почти как живой… Будь я чуть старше, я бы наверняка удивлялась этому больше. Я это к тому, что даже тогда я знала, что на самом деле ты не игрушка. И не «настоящий» ребенок. Во-первых, ты никогда не плакал.

И от того, что ты ел, ты не рос.

Но я знала: ты полюбил меня в ту минуту, когда я вытащила тебя из той коробки, и поэтому ты делал для меня разные вещи. Все, что я хотела, чтобы ты делал. Например, когда Алиша Пэрриш сломала мой медальон и даже не извинилась, ты заляпал рвотой – или, не знаю, что это было, – весь ее спальный мешок! Вот это было круто! Или когда я бросила ключи от маминой машины в колодец желаний в парке, и она сказала мне, что я могу не возвращаться домой, пока их не найду. Для нее это явно был сюрприз, верно, Малыш?

Я ведь тоже позволяла тебе делать то, что ты хочешь. Например, как в тот раз, когда мы нашли возле сарая дохлого енота, помнишь? Или когда я слегла с гриппом, и от сильного жара у меня начались глюки, и я позволила тебе летать по всей комнате. Ты улыбался, Малыш, и как будто плавал в воздухе. Я потом думала: неужели это потому, что у меня был сильный жар и мне все это привиделось? Я потом еще долго продолжала следить за тобой – вдруг ты снова улыбнешься или взлетишь… Это все равно, что заиметь кошку или собаку, которая стала твоим другом.

А также секретом. Я всегда знала, даже не задумываясь об этом, что никогда не смогу показать тебя никому – ни близким подружкам, ни другим одноклассникам, вообще никому, так как ты мой и только мой. Ты тоже это знал. И ты был счастлив, ведь тебе никто не был нужен, кроме меня.

Моя мать точно никогда тебя не видела – она даже не входит в мою комнату, – но Роджер знал о тебе или о чем-то догадывался. Помнишь Роджера? Такой лысый и с усами? Он всегда как-то странно смотрел на меня, как будто грустил или что-то в этом роде, и пару раз спросил, все ли со мной в порядке:

– У тебя все хорошо, Джейни? Ты хорошо себя чувствуешь?

– Да, все нормально.

– Ты ни о чем не хочешь поговорить со мной? Если ты не очень хорошо себя чувствуешь или что-то еще, ты всегда можешь поговорить об этом с мамой.

Роджер не очень хорошо знал мою мать. Да и пробыл он тоже недолго.

Определенно, Флако знал о тебе. Не могу сказать, откуда, но он точно знал. Наконец, он застукал нас в коридоре, в доме в Пенсаколе, когда мать была в спортзале, а он выскочил из уборной, как будто стоял там и нарочно выжидал момент.

– Так это и есть твоя сантерийская[42] игрушка? – спросил он. – Не вредничай, Джейни, дай взглянуть на нее.

От него пахло лосьоном после бритья и «травкой». Он улыбался. В пыльном свете коридора ты выглядел более желтым, чем обычно. Я чувствовала, как от тебя исходит жар, как то обычно бывает, когда ты проголодался. Я попыталась спрятать тебя под мышкой.

– Да это просто кукла, – ответила я.

– Э нет, это не кукла, девочка. Это Бэт Бой! Это дух. У моего дяди Феликса был такой, он называл его Крошка Феликс. Мы обычно говорили, что это маленький братец дьявола. – Флако все еще улыбался; у меня же от запаха его «травки» саднило горло. – Он кусается, когда ты его просишь, верно? Делает все, что ты ему говоришь?

Я не знала, что ответить. Не знала, что именно ему было известно.

– Дух? Чей?

– Маленького братца дьявола. Его родственник.

Ты извивался у меня под мышкой, и я не могла понять, сердишься ты или чем-то напуган.

– Они способны на самые разные фокусы, эти духи. Ладно тебе, я не скажу твоей маме. Дай посмотреть… – И он попытался выхватить тебя, он положил на тебя руку и…

– Прекрати! – крикнула я.

– Эй, дай глянуть хотя бы разок!

– Прекрати, или я скажу маме, что ты пытался трогать меня. Скажу, что ты пытался залезть ко мне под рубашку.

– Я бы никогда не… Не надо ля-ля, Джейни!

Но мы оба знали: мать мне поверит. Флако был еще тот кобель. Тогда он оставил нас в покое, помнишь, Малыш? И он никогда больше ничего не говорил о тебе, ни мне, ни моей матери, хотя я позволила тебе кое-что делать с ним, пару раз… ну, хорошо, даже чаще. В любом случае, он бывал в отрубоне, когда ты это делал, и вообще, он ведь это заслужил, верно? И хотя он знал – не мог не знать, – как они появились, эти укусы, он никогда не промолвил ни словечка.

Флако съехал на Рождество, забрав с собой все подарки: свои и наши. «Настоящий мужской поступок», – сказала мать и закатила шумную рождественскую вечеринку, чтобы отпраздновать, как следует, и получить еще больше подарков. Мать заявила, что она в любом случае устала от Флако и его закидонов, и жутко устала от Пенсаколы. Кстати, и я тоже.

Поэтому я спрятала тебя в рюкзак, и мы вернулись в Огайо, Бэй-Ридж, штат Огайо. Как же я ненавидела это место! Ненавидела школу, ненавидела девчонок, которые смеялись над моими джинсами и называли меня страхолюдиной и потаскухой. Мне было всего одиннадцать лет, как я могла быть потаскухой? Даже в Бэй-Ридже?

В Огайо ты сморщился, как изюм, и почти не двигался – наверно, тебе там было слишком холодно, наверно, ты плохо переносишь холод. В Пенсаколе от тебя всегда немного пованивало, словно старыми кроссовками, которые завалялись в шкафу, или игрушкой-грызушкой для собаки, но, по крайней мере, ты двигался. Пару раз в Бэй-Ридже ты так одеревенел, лежа у меня в рюкзаке, что я испугалась, что ты умер, Малыш, и даже расплакалась. Рыдала горькими слезами.

Когда мы переехали снова, на этот раз в Клируотер, все стало лучше. Тебе там понравилось больше. По крайней мере, в самом начале, верно я говорю? По крайней мере, там было тепло. Я начала учиться в старших классах, что намного веселее, чем в средних, и наш дом был намного лучше: две ванные комнаты, солярий с джакузи, хотя оно и подтекало, и домашний офис, где работает мать. Теперь она онлайн-консультант…

– Какой консультант?

– Я советник по отношениям.

– Каким отношениям?

…но чем больше я спрашивала, тем сильнее она злилась, у нее возле уголков рта собирались морщины, и она становилась похожа на Бабулю. Но, если честно, какое мне до этого дело, верно? По крайней мере, сейчас у нас есть деньги, и, по крайней мере, больше нет мужиков, блуждающих по всему дому в белых трусах в облипку. Во всяком случае, не в ее…

Когда я сделала это в первый раз, с парнем, ты ведь каким-то образом это узнал, ведь так, Малыш? Когда я вернулась с весенней вечеринки старшеклассников, ты обнюхал мне руки и лицо, а потом весь закоченел, лежа на краю кровати, и не хотел цепляться до тех пор, пока я не заставила тебя. А когда я проснулась на следующее утро, тебя там не было, хотя я везде тебя искала, и мать кричала на меня, что я опаздываю в школу, и что «я больше не буду звонить и выгораживать тебя, Джейни, клянусь тебе!».

Весь день я думала: «Боже, что будет, если мать вдруг найдет Малыша?» Я даже не представляла, что она сделает с тобой или со мной. Убьет меня, или… кто знает, на что способна моя мать?

Я была жутко напугана и была не в себе, когда вернулась домой.

Мать спала, и поэтому я снова перевернула вверх дном весь дом и, наконец, нашла тебя: ты свернулся калачиком за стиральной машиной, где мать могла увидеть тебя в любую секунду, если бы потрудилась посмотреть. Если бы она хоть раз потрудилась загрузить в машину одежду…

– Где ты был? – спросила я. Кажется, я слегка потрясла тебя или даже сильно потрясла. – Где ты, черт возьми, был?

Ты же просто закатил стеклянные глаза и не издал ни звука. Такой печальный, холодный и жесткий, похожий на кусок вяленого мяса или что-то в этом роде, ты был ужасен. Поэтому я запихнула тебя в старый рюкзак, а рюкзак забросила в заднюю часть шкафа и почти не выпускала тебя. Почти. Правда, в конце концов, я все же сдалась и позволила тебе зацепиться. И ты был счастлив, Малыш, это я точно тебе говорю, и в ту ночь мы оба как будто летали. После этого, даже если я делала это с кем-то, и даже если не возвращалась на ночь домой, ты уже больше не убегал от меня. Тогда я поняла, что нужна тебе больше, чем ты мне. И еще я поняла, что могу обойтись без тебя.

Но ведь это все равно должно было случиться, правда? Ведь чем старше я становлюсь, тем больше я могу сделать для себя, и тем меньше мне нужно то, что можешь сделать ты, – а то, что я не могу получить, ты тоже не можешь получить. Я ведь не могу отправить тебя в винный магазин, верно? Заберись в холодильник и принеси мне упаковку с шестью банками «Текате», Малыш! И наши с тобой игры, хотя мы все еще это делаем, и мне это по-прежнему нравится… теперь я могу добраться до этого места и без тебя. Водить на головокружительной скорости машину, курить «травку», а затем пить… это почти такое же чувство, пусть и не такое чистое или… не такое приятное, как с тобой, но я могу быть с другими людьми, когда я его испытываю. Такими, как Бобби, или Джастин, или Колин. Или Рико. Особенно Рико.

Я рассказала о тебе Рико, Малыш. Я не собиралась этого делать, но так получилось. Мы были в кладовке – Роб поручил нам распаковать салфетки, там их было коробок пятьдесят, – но вместо этого мы с Рико прикалывались и заигрывали, и я пыталась придумать, как его разговорить. Мне хотелось, чтобы все было именно так: только мы вдвоем, и как можно дольше. Я хотела показать ему, что я… не такая, что я не похожа на других, что я отличаюсь от Кармен и Кайлы, и от других девчонок, этих извращенок из ночной смены. Хотела, чтобы он кое-что узнал обо мне. Чтобы… лучше узнал меня. Поэтому я рассказала ему о тебе.

Сначала он вроде как был поражен:

– Ух, ты, вот это чертовщина! И где только твоя бабуля раздобыла эту фиговину? Она, типа, была на войне или что-то в этом роде?

«Ее шмотки из нацистского танцзала»… на самом деле мне было страшно об этом думать, и я никогда не думала о том, откуда ты взялся, Малыш, или как попал к деду. Или кто мог тебя сделать, или что-то в этом роде. Ты ведь явно родился ненормальным. Тут уж никаких сомнений.

– Ты говоришь, будто эта кукла, живая, да, Джейни? Серьезно?

– Не совсем. Но он двигается и все такое. Видел бы ты, как он ест!

Рико улыбнулся:

– Ну и жуть!.. – но я так и не поняла, что он имел виду: то ли это жуть как круто, то ли жуть как страшно. Что, если я, сказав ему, совершила большую ошибку? Кто знает. А потом Роб сам пришел за салфетками и отчитал нас за то, что мы так долго здесь засиделись:

– Чем это вы тут, ребята, занимались?

Все засмеялись, и Рико тоже. Потом я спросила Рико, не хочет ли он приехать ко мне и понежиться в ванне с гидромассажем, но он сказал, что занят, и не проще ли просто потусоваться на работе? Так что, сдается мне, ты вряд ли сможешь мне помочь с Рико, Малыш.

И даже если бы я хотела расспросить о тебе Бабулю или вернуть тебя обратно, я не могу: потому что ее больше нет – она в конечном итоге умерла в этом своем хосписе в Огайо. Мать сказала, что узнала об этом слишком поздно и не смогла поехать на похороны, зато она точно успела вовремя на оглашение завещания. Она наверняка забрала себе половину мебели из того дома. Интересно, что стало с остальным барахлом, со всей этой старой одеждой, с книгами по медицине?.. Может, мне следовало спросить о тебе у Флако, когда у меня была такая возможность.

Дело в том, Малыш, что Рико, наконец, сказал «да». Когда мы прошлой ночью были на крыше, я перегнулась через перила, а он стоял рядом со мной, и я сказала ему, что пятница была моим последним вечером в «Ребрышках Роба», что я ухожу, чтобы вернуться в школу. Это онлайн-школа, но все же. Мать сказала, что я могу бросить работу, если соберусь пройти хотя бы один учебный курс, и в любом случае я не сказала ему об этом.

– Я бы хотела побыть с тобой, – сказала я Рико. – Прежде чем я уволюсь.

И он улыбнулся, отчего стали видны все его ямочки, на щеках и подбородке. О Боже, какой же он красавчик! А потом он сказал:

– Хорошо, безбашенная детка, как насчет завтра? Мне надо съездить в Нортфилд, но я смогу вернуться до полуночи.

Мать может быть дома, но меня это не колышет: ей все равно, что я делаю. Поэтому я сказала: «Прекрасно», и добавила: «Приходи, когда захочешь».

Но дело в том, что ты не можешь быть там, Малыш. Я не хочу, чтобы ты был там, я не хочу, чтобы Рико спросил: «Эй, где эта твоя ненормальная кукла?» И если он это спросит, я хотела бы сказать: «А, ты вон про что? У меня ее больше нет».

Но я не хочу… не хочу хоронить тебя заживо в какой-нибудь коробке со старыми тряпками. Тебе это не понравилось и в первый раз, верно, когда Бабуля или Дедуля засунули тебя туда? Я точно знаю, что нет. Точно так же, как тебе не нравится жить в моем старом рюкзаке с дурацкими наклейками и черными клетчатыми галстуками-бабочками, засунутом в заднюю часть моего шкафа, за покрывалом с принцессой Жасмин из мультика.

Когда я вытаскиваю тебя, чтобы накормить, ты лишь… смотришь на меня. Мне не нравится, как ты на меня смотришь… Я уже слишком взрослая, чтобы играть с куклами.

Здесь и впрямь пахнет ладаном, горящей, сладковатой древесиной. Посторонним вход в коптильню запрещен – Роб делает все сам, даже уборку, зато Энди помогает загружать печь, и он говорит, что это несложно; он тоже мне поможет. Он не знает, что в рюкзаке, и когда он спросил, я ответила: «Воспоминания», и он кивнул. Энди сделает то, что я от него хочу; как и ты, Малыш. В коптильне поддерживают температуру в 250 градусов, но ее можно поднять и выше, намного выше, раскочегарить пожарче. Держу пари, тебе даже не будет больно. Не то, что упасть с крыши, верно? Никакого специального блюда вторника, просто пепел, и все… Я собираюсь заодно бросить туда еще и этот дурацкий колпак «СПЕЦ ПО ДЫМКУ».

Интересно, догадался ли ты, почему я позволила тебе зацепиться прошлой ночью, в последний раз? Ты, похоже, был рад выбраться из шкафа и рюкзака, чтобы снова побыть рядом со мной… Я снова вытащу тебя, чтобы попрощаться, прямо здесь, за полками, но если я посмотрю на тебя, на твои печальные стеклянные глаза, я, возможно, этого не сделаю. Возможно. Но я не могу вечно хранить тебя, к тому же сегодня вечером ко мне придет Рико.

Запах дыма здесь повсюду, он царапает мне горло и грудь, будто колючая проволока, и меня бьет кашель… Позже, когда Энди сделает свое дело, я поднимусь на крышу и перегнусь через перила, чтобы мои ноги зависли в воздухе и мне показалось, будто я лечу. Лечу и плачу, о тебе и обо мне. Да, я плачу, Малыш, совсем чуть-чуть, потому, что я буду сильно скучать по тебе.

Кэтрин М. Валенте. В будущем, когда все хорошо

В наши дни в вампира вас превратит все, что угодно.

У нас в школе проводятся эти глупые семинары по безопасности жизни и здоровья. Раньше это была программа «Скажи нет наркотикам», и, о Боже, если вы хотя бы искоса посмотрите на автобус, который отправляется в ту часть города, в вас ударит струя из пожарного шланга, полная «ангельской пыли»[43], и вы ничего не можете с этим поделать, поэтому просто оставайтесь в своей комнате и даже не думайте о пиве. Вы хотя бы знаете, как выглядит «ангельская пыль»? Лично я понятия не имею.

Помню, как нам вешали лапшу на уши, говоря, что «ангельская пыль» заставит вас думать, будто вы умеете летать. Теперь это кажется смешным.

Во всяком случае, теперь есть списки. Точнее, два списка. На первом же занятии по основам безопасности жизни и здоровья учитель их всем раздает. Они всегда одни и те же, я их практически знаю наизусть. Один называется так: ОСНОВНЫЕ ПРИЧИНЫ. Второй вот такой: ГРУППЫ ВЫСОКОГО РИСКА. Так что на всякий случай, если ты, гребаный бездельник, прогулял тот учебный день, чтобы смотаться в ту часть города и присосаться к пожарному шлангу, давай, я их тебе перечислю:

ОСНОВНЫЕ ПРИЧИНЫ (ОП)

• Аморальное поведение

• Депрессия

• Черная кошка, переходящая дорогу беременной или кормящей матери

• Неправильное захоронение

• Животные (чаще всего черные), перепрыгивающие через могилу или труп

• Птица (чаще всего черная), пролетающая над могилой или трупом

• Бабочка, севшая на надгробный камень

• Употребление в пищу мяса животных, убитых волком

• Смерть до крещения

• Если захоронить труп на перекрестке

• Если не захоронить труп на перекрестке

• Прямое инфицирование

• Переливания крови, полученные в 2011–2013 годах.

ГРУППЫ ВЫСОКОГО РИСКА (ГВР)

• Лица, родившиеся с лишним соском, рудиментарным хвостом, избыточным оволосением, зубами или вперед ягодицами

• Лица, чьи матери встречали во время беременности черных кошек

• Лица, чьи матери потребляли при беременности недостаточно соли

• Седьмой ребенок любого пола

• Дети, зачатые в субботу

• Внебрачные дети

• Дети, вакцинированные от полиомиелита в 1999–2002 годах

• Дети, у которых диагностирован аутизм/обсессивно-компульсивное расстройство

• Беспорядочные половые связи юношества

• Лица с лохматыми бровями

• Лица с необычными родинками или родимыми пятнами

• Рыжие с голубыми глазами.

Честное слово, невозможно даже пройти по улице и не вампирнуться. И кто только придумал этот список? И чем он думал, составляя его? Так что, теперь половине выпускников получать аттестат, не высовывая носа на улицу? Плюс, сдается мне, они просто добавили в этот долбаный список пункт о беспорядочных половых связях юношества, потому что это, типа, их долг как учителей – следить за тем, чтобы никто не занимался сексом. Кто вообще сейчас употребляет слово «юношество»? Проблема с этими основами безопасности жизни и здоровья заключается в том, что, как и в случае с большой страшилкой «ангельской пыли», мы все знаем, где ее взять, если нам вдруг приспичит, так что все это дело просто… убей меня сейчас, чтобы я могла получить этот долбаный молочный коктейль.

Мой отец говорит, что это все из-за иммигрантов, наехавших из Румынии, Болгарии, Украины. Ну, не знаю. Я читала «Дракулу» и все такое. Лично мне это кажется не очень реалистичным. Вампиры – это такая штука, которая просто случается с тобой. Вроде выпускных экзаменов. Знаю, люди привыкли думать, что они все повелители ночи и все такое прочее, и, наверно, так оно и есть. Но с моей подругой Эмми это случилось на прошлой неделе потому, что ее дом неправильно обошла черная собака. Просто иногда случается всякая хрень, но не потому, что в Болгарии произошла революция.

Предполагаю, все дело в том, что скоро я закончу школу, и я просто жду, не дождусь, когда это случится. Перед колледжем будет целое лето, и это как целый миллион лет, а у меня рыжие волосы и голубые глаза, поэтому, в конце концов, что-то большое и черное усядется мне на грудь и будет сидеть там, пока я не умру. Я сказала Эмми:

– Это не твоя вина. Это вовсе не значит, что ты плохая. Это просто случайность. Обыкновенная случайность.

Как в лотерее.

Кстати, меня зовут Скаут. Да-да, моя мать в свое время прочла «Убить пересмешника». Пусть она думает, что обязательная программа по чтению в пятом классе требует глубокого изучения. У нее также проблема с сердцем, и ей приходится сидеть на диете с низким содержанием натрия, еще с тех пор, когда ей было столько лет, сколько сейчас мне, что означает, что она была беременна мной, так что спасибо, мамуля. С группами высокого риска птицам даже не нужно пролетать над вашей собственной могилой. Если вы находитесь рядом, она может быть чьей угодно могилой. Это как ударная волна. Мне рассказывали про одного чувака из группы высокого риска в соседнем городе. Так вот, он был седьмым сыном, у него были сросшиеся брови, и рыжие волосы, и он родился ягодицами вперед, и что же? Он вампирнулся сам по себе. Просто сидел на уроке английского языка и вдруг – бац. Вот что меня пугает больше всего. Как будто что-то уже сидит внутри тебя, и ты не можешь это остановить, или даже не знаешь, что оно там, но есть маленькие часики, и они все время тикают, как на том уроке английского языка.

Недавно я зависала с Эмми, пыталась быть ей верной подругой, как то полагается. На занятиях по безопасности жизни и здоровья говорят, что дети из группы высокого риска должны прекратить общаться со своими друзьями, если те вдруг превратятся в вампиров. Это как в одном из тех фильмов о школе, где царит насилие, и мы все будем чураться Эмми в понедельник, если на ней вдруг окажется чуть больше черного, чем обычно. Можно подумать, я когда-нибудь так поступлю.

– И как это? – спросила я. Потому что именно этого вам и не говорят. Какие бывают ощущения. «Ангельская пыль» – плохая штука, из-за нее люди прыгают с крыш домов. Да, а перед этим? На что это похоже? До того, как тебе захочется крови, и ты начнешь бродить по ночам. На что это похоже?

– Просто какая-то хрень. Мои волосы становятся черными. Я должна каждые две недели ходить к врачу сдавать анализы. Ну, я не знаю… меня, типа, тянет спать в грязи, что ли? Стоит мне устать, как в голову лезут мысли о том, как хорошо было бы выкопать во дворе яму, забраться в нее и спать там. Как когда-то я думала о ванне с гидромассажем.

– Ты еще… не пробовала?

– Ты про кровь? Да. Этан позволил мне сразу же. Он в этом хорош. – Эмми убрала с глаз челку. Она сильно накрасилась, наложила как минимум тонну тонального крема. В том году «Поцелуй солнца» был самым крутым оттенком. Скрывает бледность, но не превращает тебя полностью в умпа-лумпу[44]. – Что? Что ты хочешь услышать? Что это мерзко, или что это кайф?

– Не знаю. Все, что угодно.

– Это… как пообедать, Скаут. Когда кто-то прилагает небольшие усилия, чтобы сделать тебе приятно, это кайфово. Когда едят здоровую пищу и хорошо моются, но только так, чтобы не оставался вкус мыла. Когда тебе разрешают. Но иногда это просто помогает тебе протянуть ночь. – Она закурила сигарету и посмотрела на меня так, будто хотела сказать «Почему бы мне сейчас это не сделать?».

– Ты слышала про Кимберли? Она вампирнулась в старом стиле – ее обратил этот странный тип из Загреба, и теперь она может летать. Черт, как же это несправедливо!

Эмми, даже вампирнувшись, не слишком изменилась. У нас был такой же самый разговор после того, как она лишилась девственности, – кстати, снова Этан постарался. Тогда она тоже говорила, мол, «это то, что оно есть» с дополнительной порцией «я теперь часть священного сестринства». Эмми всегда была хреновой подругой, но я знаю ее с тех пор, как играла с куклой Барби и в детский футбол, так что, подумаешь, верно?

Не знаю, наверно, это глупо, но между девушками, которые знают друг друга так долго, порой происходят странные вещи. Например, когда нам было тринадцать, мы учились целоваться и лизались друг с дружкой. Мы часами тусовались в моей комнате, а когда вы так запираетесь, в комнате потом все бывает вверх дном. Мы сидели, скрестив ноги, на моем розовом парчовом покрывале и целовались, потому что мы были одиноки, и мы ничего не знали, кроме того, что мы хотели стать старше и иметь бойфрендов, потому что у наших сестер они имелись, а ее губы были такими мягкими. Я даже не знала, что нужно использовать язык, вот такой наивной я была в тринадцать лет. Да и она тоже. Мы никогда никому об этом не рассказывали, потому что… ну, просто не рассказывали и все. Наверно, я говорю об этом сейчас, потому той ночью я позволила Эмми выпить моей крови, хотя я в группе высокого риска, а это примерно одно и то же.

Но после этого я видела ее редко. Было как-то неловко. Думаю, это обычное дело после окончания школы.

Люди расходятся.

Еще в седьмом классе, сразу после того, как начали появляться первые вампиры, могло показаться, будто все обязательные для чтения книги нарочно были про вампиров. Вот тогда я прочла «Дракулу», «Камиллу» и «Коринфскую невесту», «Вампира», «Землю за лесом»[45] и «Варни-вампира». В общем, классику… нам говорили, что все современные книжки – это сплошь агитпроп, что бы это ни значило. Что довольно странно, потому что тогда во всем мире было, может быть, два-три десятка вампиров, а люди только и делали, что сочиняли и сочиняли про них книги. Хотя на самом деле статистически просто невозможно, чтобы этот парень, Стокер, сам когда-нибудь встретил вампира. Теперь же вокруг сплошные вампиры. Гугл говорит, что их почти столько же, что и обычных людей. У них есть виджет. Зато никто уже давно не писал о вампирах никаких книг.

Так что в последнее время я зависаю на кладбищах. Я ведь знаю, верно? В смысле, раньше? Да ни за что на свете. Вы видели, сколько стоят черный лак для ногтей и чулки в сеточку? И теперь для нас, кто в группе высокого риска, вроде меня, это все равно, что перерезать запястья в ванной с помощью бритвы для чувствительной кожи. Всем известно, что ты это несерьезно, но всегда есть шанс облажаться и отправить себя на тот свет. Если тебе не терпится вампирнуться, не нужно гоняться за этим. Во всяком случае, не стоит брать плохой стейк за двенадцать с половиной долларов, лучше найти парня на Бельфлер-стрит, который сделает это за меньшие деньги.

Итак, я одна из тех девушек. Можно подумать, вы этого еще не поняли. Как будто сами никогда не делали ничего постыдного. Во всяком случае, это мирно. Ну, вообще-то не совсем. Типа, скучно. Я ничего не делаю. Я сижу на холме и думаю о том, что там похоронена половина моей семьи. В любую секунду над кем-то из них могла пролететь черная птица. Интересно, видна ли она вам, эта волна родственной близости? Видите ли вы, какого она цвета. Так ее называет мисс Киннелли – волна родственной близости. Она ведет внеклассную группу для лиц высокого риска, в которую отец хочет меня запихнуть.

Он выбрал мисс Киннелли, потому что она расистская стерва, или, как он выразился, «проводит строгую политику в отношении приезжающих к нам восточных европейцев». Я попыталась было вякнуть, мол, «А как же мы, евреи? И разве Бабуля была не из Латвии или как там она называется?» А он мне, мол, «евреи – не славяне, главная проблема в славянах. Как ты думаешь, почему они еще до нас знали все о векторах групп риска?». И я тогда подумала: «Откуда тебе что-то знать о векторах групп риска? Твои брови, черт побери, не срослись на переносице!».

Во всяком случае, группа эта абсолютно бессмысленна. В основном мы говорим о том, кого мы знаем, о том, кто вампирнулся на этой неделе, и как это произошло. Или о том, как нам всем страшно, хотя, если продолжать говорить о том, как вам страшно, то в конечном итоге перестаешь бояться, что, по-моему, и было главной целью группы. Но, похоже, это не так, просто этим людям нравится щекотать себе страшилками нервы. Они взахлеб рассказывают о том, как это случилось с их другом или с его братом. Как будто за самый невероятный способ им положен приз.

Одна девушка говорит: «Нет, вы представляете, мой двоюродный брат выпил целых три бутылки водки и отрубился прямо в Stop & Rob, а проснулся вампиром!» И хотя это чушь собачья, и, скорее всего, в действительности так не бывает, по крайней мере, пока еще ни разу не было, все издают равнодушное «ахххх», как будто она всего лишь продекламировала им «Сказание о старом мореходе» Кольриджа. О, да. Мы проходили его на уроках. Оно даже не про вампиров, а про зомби, что вообще-то не одно и то же, но, видимо, оно из списка дополнительного чтения или типа того.

Так или иначе, мисс Киннелли вот уже сотню лет читает нотации о том, что аморальное поведение – это самый пагубный из всех сценариев причинно-следственных связей, потому что вы никогда не можете знать, где проходит эта самая «моральная черта». К тому моменту, когда она заводит песню о том, что «воздержание – единственный разумный выбор», мне уже хочется вонзить ей в глаза ее же собственные накладные ногти. Однажды я сказала: «Я слышала, что можно полностью вампирнуться, если выпить из стакана, из которого до этого пил он». И все ахнули, как будто я сказала это серьезно. Боже. Раньше я бы даже на три секунды не задержалась после школы с этими болванами. Но спортивная программа, похоже, накрылась окончательно.

И вот как-то раз Эйдан из моей группы по геометрии завел речь о том, чтобы сажать их на кол, как в старых фильмах. Все тотчас притихли. Но вообще-то в реале все не так, как в этих фильмах. Тело вампира никуда не денется, если с ним что-то сделать. Не испарится и не исчезнет. Он просто будет лежать, как любой мертвец, и вам придется его похоронить, а ведь в наши дни хоронить кого-то самостоятельно – это практически преступление. На любых похоронах всегда присутствует команда дезинфекторов. Это закон, он действует вот уже три года. К тому же, у нас не такой большой город. Все друг друга знают, и получается, что вы пытаетесь ударить ножом в сердце того парня, с которым когда-то играли в софтбол. Я бы не смогла так поступить. Они те же, что и прежде. Они все еще играют в софтбол. А мы – те, кто перестал играть.

Иногда, когда я сижу на холме рядом с мавзолеем Гринбаума, я думаю об Эмми. Интересно, она все еще собирается осенью в университет?

Наверное, нет.

В выпускном классе я какое-то время встречалась с одним парнем. Его звали Ной. Нормальный такой чувак. Супервысокий, играл в баскетбол, один из немногих видов спорта, в которые мы тогда еще играли. В спортивном зале, верно? Я помню, когда футбольные команды тоже перебрались в зал. Это было ужасно, кроссовки скрипели на полу, потому что тот был натерт воском. Раньше футбол был единственной игрой, которая мне действительно нравилась. Я обожала бегать по траве, на солнышке. Есть свой кайф в том, когда пинаешь мяч так, что он взлетает в воздух, потому что ты правильно поддела его. Я играла в футбол с четырех лет. Во всех лигах.

А затем его просто отменили. Мол, слишком опасно, да и недостаточно желающих девушек. Теперь нельзя просто так бегать по травке. Вы можете упасть. Порезаться. Ободрать коленку. Так что вместо беговых упражнений я вынуждена в миллионный раз читать «Землю за лесом» и сидеть в четырех стенах. Блин, да я превращаюсь в одну из этих заносчивых умниц-хипстерш!

Ах, да, Ной. Смотрите: девушки, играющие в футбол, встречаются с парнями-баскетболистами.

Мы на втором ярусе. Игроки в бейсбол где-то чуть ниже нас, за ними идет стрельба из лука и еще ниже – современные танцы. А затем все те, кто льют слезы у своих кабинок, потому что не могут попасть по мячу. Футболисты и их группы поддержки все еще на самом верху, хотя сейчас не 1957 год и мы не на Среднем Западе, где все еще играют в футбол. Но кое-что не меняется. Наверно потому, что по телеку по-прежнему показывают обычную среднюю школу. Это сетевая вещь. Никто не хочет показывать, как вампиры заполоняют собой общество, как ходят на свидания с шахматными вундеркиндами, пересыпая все это приколами в духе «мыльной оперы». Нет, на телевидении все по-старому. Поэтому мы ведем себя так, как будто все, что мы делали в шестом классе, важно, хотя на самом деле никто не играет в футбол, и нет никаких групп поддержки. Как будто мы остановились в развитии три или четыре года назад и никогда не станем старше.

Во всяком случае, я помню, как Ной каждый день выпивал две огромные бутылки диетической колы. Он приносил бутыль в класс и ставил ее рядом со своим столом. Когда мы целовались, у его губ был вкус кока-колы. Все думали, будто мы с ним спим, но на самом деле этого не было. Не то, чтобы я думала, что еще к этому не готова или что-то в этом роде. Просто секс больше не казался мне чем-то серьезным. Хотя, по идее, должен был. Мой отец говорит, что это определенно квалифицируется как аморальное поведение. Я же просто не думаю об этом.

Типа, какое мне дело, что Алексис позволила редактору школьного альманаха лечь на нее в фотолаборатории, или что она всего неделю спустя узнала, что вакцина от гепатита, которую ей вкололи перед поездкой в Испанию, была заражена, и теперь ей страшно, когда учитель роняет мел, потому что она вынуждена пересчитывать крошки? Все это не так уж и важно. Плюс, эта пара, с которой мы с Ноем иногда зависали, Дилан и Бетани, они оба вампирнулись, когда трахались, просто, раз – и все. Без всякого предупреждения, в один момент. Вскоре после этого мы расстались. Не видели особого смысла. К тому же, я больше не смотрю телевизор.

Но в последнее время я часто его вижу. Он вампирнулся в середине семестра. Думаю, он даже какое-то время встречался с Эмми. Я не против. Мне это даже понятно. У них было много общего. Я просто не хотела это знать. Во всяком случае, не скажу, что у меня имелись на него виды. Одну минуту я почти не думаю о нем, а в следующую мы за полночь сидим на качелях в парке Наррагансетт, пинаем ногами гравий и говорим о том, что он все еще пьет диетическую колу.

Но теперь у нее какой-то странный вкус.

– Раньше это была просто кола. А теперь я чувствую в ней один аспартам. Ну, или не сам аспартам, а химические вещества, из которых он состоит. Я нутром чувствую, что там есть аспартам. Но меня все еще ломает и трясет. Так что я дошел до одной банки в день.

Я бы не сказала, что Ной симпатичный. Баскетболисты редко бывают красавчиками, не то, что футболисты. Он слишком длинный и худой, и вся его вампирская сущность проявляется лишь в черных волосах и бледной коже. Когда-то у него были жутко красивые зеленые глаза.

– Как это случилось с тобой? – я отлично понимала, как глупо звучит мой вопрос. Но это было единственное, что пришло мне в голову. Как это случается? Можно подумать, как автомобильная авария. – Но если не хочешь, можешь не говорить. Если это… ну, ты знаешь, личное.

Ной пересчитывал кусочки гравия. Он не хотел, чтобы я знала, что он это делает, но он, когда их считал, шевелил губами. Вот почему обсессивно-компульсивное расстройство включено в список высокого риска. Потому что вампиры навязчиво пересчитывают все вокруг. Хотя мне кажется, что все наоборот. Вы не вампирнетесь потому, что у вас обсессивно-компульсивное расстройство. Расстройство возникает у вас потому, что вампирнулись.

– Да, нет, тут нет ничего личного. Просто это неинтересно. Помнишь, когда появился первый список высокого риска? Я сразу струхнул, потому что был зачат в субботу, и у меня есть родинка на бедре. Я был уверен, что вампирнусь раньше всех остальных. Но это случилось не так, как я думал, например, когда резко вампирнулась та третьеклашка, Анна Круз, и спецы из Центра контроля заболеваний выяснили, что это произошло потому, что ее мать – больная на всю голову кошатница. Мол, она даже дорогу не перейдет, если до нее там не пробежит черная кошка. Я думал, со мной так и будет. Как с Анной.

И я постоянно думал о том, как это будет. Вот идешь себе по улице, и тут – бац. Но все было не так. Однажды ночью я проснулся, и в мое окно заглядывала женщина. Она была старше. Правда, симпатичная. Она показалась мне… доброй, наверно.

– Сколько ей было лет?

– Как оказалось, она одна из самых старых в Калифорнии, их около шести, что ли? Ее звали Мария. Раньше она была анестезиологом в больнице.

– Вы с ней… были вместе? Или как?

– Нет, Скаут, мы с ней по большей части разговаривали. Потом оставалось только ждать, и она была такая милая. Она осталась со мной. Держала меня за руку. Хотя в этом не было необходимости.

Во всяком случае, я открыл окно, но не пустил ее внутрь. Я же не идиот. Я просто сидел и смотрел на нее. Сама знаешь, как они выглядят после первой пары лет. Вылитые волки, сильные, крепкие. И наконец, она сказала: «Зачем ждать?». И я подумал: «Черт, она права. Это произойдет рано или поздно». Я мог бы тянуть и дальше. Но если сделать это сейчас, по крайней мере, я могу больше не думать об этом. Поэтому я вылез. – Он усмехнулся, как будто пролаял. – Я ее не пригласил в дом. Она пригласила меня на улицу. Наверное, это смешно. Да ты сама знаешь, как это бывает. Не хочу вдаваться в подробности. Сначала это было очень грубо. Кровь на вкус – как кровь, ну ты знаешь? Как горячий сироп. Но потом все меняется. Я как будто слышал ее пение, хотя она все время молчала. В любом случае, когда просыпаешься следующей ночью, тебе больно. Ты как будто отлежал во сне руку, только в данном случае затекла не рука, а все тело. Моя мать была зла, как черт.

Я принялась отдирать облупившуюся краску на боку качелей.

– Я думаю об этом.

– О! Ты хочешь, чтобы я… – Боже, Ной всегда был так чертовски рад угодить. Он как щенок.

Я ответила не сразу. Сначала я долго молчала. Я полностью с ним согласна. Зачем ждать? Но, в конце концов, я только вздохнула.

– Нет, лучше не надо. Завтра у меня контрольная по биологии.

– Как скажешь. – Ной закурил сигарету, совсем как Эмми. «Ну и болван, – подумала я. – Этакий вампирнувшийся Ковбой Мальборо или типа того».

– Какой сейчас вкус у крови? – спросила я. Не смогла удержаться. Я все еще хочу знать. Я всегда хочу знать.

– Похожий на пение, – пробормотал он, не вытаскивая сигарету изо рта, и, не затягиваясь, выпустил дым.

На прошлой неделе к нам гости приехал мой дядя Джек. Он живет в Чикаго и работает в какой-то большой рекламной компании. Это он сотворил тот самый рекламный щит с детской одеждой, на котором дети обтянуты лентой с надписью «биологическая угроза». Моя мама приготовила обед, а это значит, что в нем не было соли, а дядя Джек этого не терпит. Он во все поездки берет с собой баночку соли «Мортон». Он также лично убедился, что у моего стейка вкус настоящей говядины.

– Подростки в твоем состоянии должны быть очень осторожны, – заявил он.

– Да, но я не беременна, дядя Джек.

– Тебе нельзя рисковать, Скаут. Ты должна думать о своем будущем. В наши дни слишком много кровянки.

Это наверняка расскажет вам все, что вам нужно знать о том, какой великий подхалим мой дядя. Он будет сыпать жуткими каламбурами, чтобы рассказать о чем-то таком, что, вероятно, убьет меня. Он утверждал, что, мол, тот список основных причин уже давно устарел. Вроде того как когда-то дети пользовались учебниками, в которых говорилось: «Когда-нибудь человек прогуляется по поверхности Луны». Примерно год назад некоторые из этих причин начали обрастать новыми. Теперь это не просто мясо животного, убитого волком, это может быть любой хищник, поэтому охота исключается. И не только для групп высокого риска.

Мы всегда соблюдали кашрут[46], поэтому для нас это не проблема, но вот многие другие запреты – это да. Например, секс. Послушать их, так можно подумать, что он с самого начала был в списке запретных вещей, но это вряд ли. Скорее, это придумали недавно. Если в старину в Венгрии секс мог в два счета превратить вас в вампира, то мы все к этому времени пили бы самогон.

Некоторые люди, те, что сущие придурки, называют это «кровянкой». Но никогда в присутствии людей из группы риска. Это считается грубым.

Мой дядя Джек – настоящий мудак. Я, кажется, уже сказала, что он работает в рекламе, не так ли?

– Моя фирма спонсирует «чистый» лагерь в Висконсине. Полностью безопасная для здоровья окружающая среда, полностью очищенная. Для группы риска это самое безопасное место. Господи, будь я в группе риска, это единственное место, которое я бы выбрал! Подумай об этом.

– У меня нет желания переезжать в Висконсин.

– Мы все равно будем волноваться за нее, Джек, – тихо сказала моя мать. – Пусть лучше она остается рядом с нами. Мы принимаем меры предосторожности, делаем ей уколы.

Дядя Джек сделал фальшиво-сочувственное лицо и засюсюкал так, как это делают старые люди, когда хотят показать, как они за вас переживают, хотя на самом деле им на вас плевать.

– Мое сердце просто разрывается по поводу тебя, Скаут, дорогая. Особенно, по поводу тебя. Тебе должно быть страшно, бедняжка! Мне кажется, сумей мы разобраться в векторах риска, и мы точно продвинулись бы вперед в этом деле. Совершенно очевидно, что европейское эмбарго не приносит никакой пользы.

– Наверное, потому, что это не румынский грипп, дядя Джек. Ведь невозможно блокировать воздух. К тому же, я не думаю, что это действительно началось там. Практически в каждой культуре есть легенды о вампирах.

Мать недоуменно выгнула бровь.

– Да ладно тебе, мам. Ничего другого не остается, кроме как читать. Я не тупая.

– Знаешь, Скаут, – продолжал дядя Джек противным «как-ты-смеешь-говорить-так-как-будто-ты-взрослая» голосом. – Здесь мы не видим, как люди откручивают себе головы и летают с торчащим наружу позвоночником, или железными зубами едят обрезки ногтей, так что, по-моему, можно с уверенностью сказать, что славянские регионы это наиболее вероятный источник.

– А СПИД пришел из Африки, верно? Разве не смешно, что ничего не приходит от нас? Мы никогда не делали ошибок. Мы просто жертвы.

Дядя Джек тихо отодвинул вилку, сложил руки на коленях и холодно посмотрел на меня. Его лицо оставалось пугающе спокойным.

– Думаю, столь дерзкий тон в адрес старших должен расцениваться как аморальное поведение, юная леди.

Мать застыла, не донеся стакан до губ. Я же просто встала и, громко топая, ушла. «К черту тебя и твои речи, понял?» Но уходя, я слышала его слова. Он хотел, чтобы я его услышала.

Ну и отлично, а я хотела, чтобы он услышал, как я топаю.

– Кэрол, я знаю, это трудно, но нельзя же так привязываться. В наши дни дети, вроде нее, – это пропащие люди. Группа риска? Да они уже почти готовые вампиры.

Проблема в том, что они живут вечно, и у них не может быть детей. Да-да. В этом вся проблема. Они не верят в американскую мечту. Они не будут плясать под чью-то дудку. Им наплевать, на каком автомобиле они ездят. Им наплевать, что там идет по телеку. Им достаточно знать, что в телеке их нет, так зачем брать в голову? Такие, как дядя Джек, не могут им ничего продать. Ну да, они пьют кровь, но можно подумать, никого не убивали, и никто не исчезал до того, как они появились. Во всяком случае, Ной говорит, что когда они новички, то в основном питаются друг другом.

Кровь – это кровь. Коровья, человеческая, оленья.

Они все думают, будто я этого не понимаю. Считают, что я просто тупая телка, которой кажется, что вампиры – это круто. А все потому, что все они выросли, читая эти глупые книжки, где какая-то деваха теряет голову от любви к мальчику-вампиру, потому что он такой глубокий и мечтательный, и он прожил века, ожидая ее. Брехня. Наверное, поэтому это дерьмо и запретили. Никто не хочет, чтобы их дочери вдруг решили, что это так круто. Но знаете что? У них нет телесных жидкостей. У них только кровь. Выводы делайте сами.

А потом возвращайтесь, когда наблюетесь, как следует. Никто не бегает на свидания с вампирами. Во всяком случае, я не тупая. Как можно быть тупой, когда половина ваших друзей выходит гулять только ночью. Тут все ясно. Скоро их станет больше, чем нас.

А потом, вскоре после этого, мы все будем такими.

Мы с Ноем часто ходили по ночам в парк. Никто нам там не мешал… во всяком случае, дети в парках больше не играют. Там просто пусто. К тому же летом было так жарко, что я просто не могла оставаться дома. Даже ночью я задыхалась от зноя.

Однажды Ной привел с собой Эмми. Я даже не психанула. Я знала, что они больше не встречаются. Сплетни никого не щадят, так ведь? Наверно, это жутко тоскливо – все время встречаться с обычной девушкой и объяснять ей про свои особенности. Они сидели вместе на сделанных из шин качелях и типа обнимали друг друга руками и ногами. Не трахались, просто сидели.

– Ребят, вам надо какое-то время побыть одним? – спросила я. Хорошо, признаюсь, я все же слегка психанула.

– Нет, Скаут, это не то, что ты думаешь, – ответила Эмми, вздохнув. – Мы просто согреваем друг друга. Холодно ведь.

– Ты шутишь? Сейчас вон какая жарища.

– Не для нас, – терпеливо сказала Эмми.

– Дело не только в этом, – добавил Ной. – Ты когда-нибудь видела фотки волчат? Как они сбиваются в кучу? Так вот, несколько дней, мы с нашими друзьями спали так. Это… так уютно.

Я уселась на пластмассового дракона, из тех, что раскачиваются взад-вперед на большой пружине, и пару раз покачалась на нем. Я не знала, что на это сказать.

– А что вы будете делать осенью?

Они просто посмотрели друг на друга, как-то глуповато посмотрели.

Ной закинул ногу на ногу Эмми. Это был самый несексуальный жест, какой я когда-либо видела.

– Мы подумали, не отправиться ли нам в Канаду. Многие из наших уезжают туда. Там есть работа. Например, на рыбацких лодках или типа того. В Гудзоновом заливе. Ночи там… по-настоящему долгие. Это безопаснее. Там есть целые города, в которых живут одни наши. Там все свои. И… Ты ведь слышала про Эйдана?

Эйдан – парень из группы, который думает, что он Ван Хельсинг.

Эмми немного пошмыгала носом и затянулась сигаретой.

– Ну, он типа встречался с Бетани?

– Что? Бетани вампирнулась год назад! С чего ему тогда прикасаться к ней?

Они одинаково пожали плечами.

– В общем, они возились в задней части его грузовичка, и он внезапно убил ее, – прошептал Ной, как будто сам в это не верил. – Она доверяла ему. Я имею в виду… Боже, он давал ей пить свою кровь! Это все равно как… Не знаю даже, как тебе объяснить, чтобы ты поняла, Скаут. Для нас это серьезно. Более интимно, чем просто трахаться. Это договор. Обещание.

Мы с Эмми переглянулись, но ничего не сказали. Есть вещи, о которых не хочется говорить.

Голос Ноя дрогнул:

– Он же вогнал ей в сердце кусок ограды своего отца. Его даже не стали арестовывать. Нет, ты представляешь, Скаут? Ему присудили штраф. Безнадзорная Утилизация Опасных Материалов.

– Похоже, самое время сделать отсюда ноги, – тихо сказала Эмми. Ее глаза вспыхнули в темноте, как у кошки.

– Ты могла бы поехать с нами, – сказал Ной полушутливый тоном. – Готов спорить, ты никогда не видела снега.

Ну, вы знаете, что он имел в виду.

– У меня есть стипендия. Я буду учительницей. Буду учить маленьких детей математике и прочему.

Ной вздохнул:

– Скаут, зачем тебе это?

– Потому что я должна что-то делать.

* * *

Всякий раз, когда у людей есть более пяти секунд, чтобы поговорить об этом, они всегда приходят к одному и тому же.

Почему так случилось? С чего это началось?

Вы помните телешоу, которое когда-то вам нравилось? Где-то в третьем сезоне произошло нечто такое потрясное и безумное, и вы просто должны были узнать ответ на ту загадку, кто убил девушку-студентку или как тот парень воскрес из мертвых? Вы не спали ночами, торчали в интернете, искали подсказки, и все равно вам пришлось ждать целое лето, чтобы все это узнать? Нет, вы были уверены, что разгадка вас разочарует, но вам все равно жутко хотелось ее знать. И, блин, у каждого имелась своя теория.

Такие дела. Все делают вид, будто это вопрос национальной безопасности, и все мы обязаны знать, но если серьезно, это уже никого не колышет. Как говорится, проехали. Это просто… желание узнать всю историю. Желание заглянуть в конец и все узнать.

Хотите знать, что я думаю? Вампиры были всегда. Мы это знаем. Их есть около десятка из числа тех, кто были еще до Наполеона или типа того. Их держат в специальной тюрьме в Небраске, и время от времени кто-нибудь устраивает шум по поводу их гражданских прав, правда, теперь уже не такой громкий, как раньше. Но что-то случилось, и внезапно возникли люди из группы риска и списки самых частых причин, а также «чистые» лагеря, и повсюду рекламные щиты дяди Джека, и мертвая Бетани в задней части грузовика, и, о, Боже, нам вечно твердили, будто «ангельская пыль» заставляет вас думать, будто вы умеете летать, и я больше никогда не буду играть в футбол, и причиной всему – рот Эмми в темноте, и звук ее двигающихся челюстей. Ни с того, ни с сего. Всего один день, и все меняется. Это как половое созревание. Сегодня ты играешь с игрушечной кухонной печкой, а завтра у тебя появляется грудь, и все смотрят на тебя по-другому, и у тебя начинаются месячные, но это секрет, которым ты не можешь ни с кем поделиться. Ты же даже не знала, что это скоро произойдет. Ты не знала, что по ту сторону этих выделений, этой кровавой мерзости у тебя между ног есть другой мир, просто ожидающий своего дня.

Хотите знать, что я думаю? Я думаю, что блеснула на контрольной по биологии. Я думаю, что в любой достаточно разнообразной популяции мутации происходят всегда. И если новая адаптация оказывается более жизнеспособной, то все эти белые бабочки, плавающие в лондонской саже, начинают чернеть одна за другой.

Видите? Я не тупая. Может, когда-то была тупой. Может, раньше, когда быть тупой было не стыдно. Потому что я знаю, что раньше была кем-то еще. Я помню ее. Раньше я была просто хорошей девочкой. Я умела ладить с другими детьми. Я знала, как поддеть ногой мяч, и это было именно так. Но я приспособилась. Это то, что ты делаешь, когда ты – обезьяна, а ветви дерева в этом сезоне чуть выше, чем в прошлом. Во всяком случае, это не имеет большого значения. Если вам легче от того, что вы будете думать, что Бог нас ненавидит, или что какая-то мутация порфирии передалась воздушным путем, или что в квантовом смысле наши собственные культурные мемы всегда были просто отголосками альтернативных матриц, а иногда, лишь иногда, возникает некий безумный гибрид, или что болгарская революция захлестнула другие страны волной инфицированных беженцев? Ломайте головы, сколько угодно. Но никаких причин нет. Почему малышка Анна Круз вампирнулась в мгновение ока, я же ждала все лето и гуляла в темноте с Эмми и Ноем, и со мной все в порядке, хотя у меня гораздо больше факторов риска, чем у нее? Это не важно. Это все случайность. Это не значит, что вы плохие или хорошие. Это просто означает, что вы или быстрые, или тормозные.

После захода солнца я пришла в парк Наррагансетт. Небо все еще было чуть светлым и в больших красных облаках. Я бы сказала, что это цвет крови, но вы же знаете, теперь буквально все заставляет меня думать о крови. Во всяком случае, было еще довольно светло, чтобы я увидела их еще до того, как свернула на автостоянку. Ной и Эмми, их тени на качелях. Я подошла к ним, и Ной разомкнул объятья.

– Я принес тебе подарок, – сказал он. Затем потянулся к рюкзаку и вытащил футбольный мяч.

Я широко улыбнулась. Он уронил мяч на землю и поддал его мне. Я легонько отбила его ногой в сторону Эмми. Та усмехнулась и убрала от глаз челку. Было жутко приятно пинать этот дурацкий мяч. Глядя на него, сиявшего в свете уличного фонаря, я чувствовала, как сжимается мое горло.

Эмми с силой ударила по мячу. Пролетев над моей головой, он упал в мокрую траву, и мы все со смехом бросились за ним. Мы пинали его, гоняли взад-вперед – удивительный, потрясающий звук, похожий на биение сердца, когда кроссовки ударяют по мячу, и эта трава, длинная и нестриженная, у нас под ногами, и кровавое, кровоточащее небо. Я подумала: «Вот она. Моя последняя ночь в этой жизни».

Я изо всех сил пнула мяч. Он взлетел в воздух, и Ной, как вратарь, поймал его обеими руками. Все еще держа мяч, как идиот, он посмотрел на меня и заплакал.

Они плачут кровью. Выглядит это жутковато. Когда они плачут, они похожи на монстров.

– Ну что, – сказала я. – Гудзонов залив?

Мелисса Марр. Переход

ЗАВТРА

Себастьян опустил тело на землю посередине гравийной дорожки в дальнем конце старого кладбища.

– Элиана, перекрестки важны.

Вынув длинный тонкий клинок, он вспорол трупу живот и по самый локоть погрузил руку в тело. Другую руку, в которой был нож, он прижал к ее груди.

– До этого момента она могла очнуться.

Элиана промолчала, даже не пошевелилась.

– Но особенно важны сердца.

Он вытащил руку. В его ладони было что-то красное и скользкое.

Он бросил сердце Элиане.

– Его надо похоронить в освященной земле, а ее… – он выпрямился, снял с себя рубашку и вытер ею с руки кровь, – …оставить на перекрестке.

Боясь уронить сердце, Элиана сжимала его обеими руками. На самом деле, какая разница, уронит она его или нет, но ей все равно не хотелось, чтобы оно упало в грязь.

«Куда мы его и положим».

Но похоронить его в освященной земле – это совсем не то, что уронить на дорогу.

Себастьян выудил из кармана какую-то штуковину, открыл трупу рот и сунул это нечто в мертвые губы.

– В рот кладутся облатки, священные для любой религии. Когда-то рот мы зашивали, но сегодня это привлекает слишком много внимания.

– А мертвые тела без сердец?

– И они тоже. – Он легонько пожал плечами.

– И все же? – спросила Элиана, оторвав немигающий взгляд от сердца в своих ладонях.

– Нужно знать способы, как не дать мертвым проснуться, я же сегодня сентиментален.

Он направился к склепу, где лежала их одежда, предоставив ей самой решать, следовать за ним или остаться.

СЕГОДНЯ

– Вернусь позднее! – крикнула Элиана, выскальзывая через кухонную дверь на улицу.

Дверь с проволочной сеткой грохнула у нее за спиной, под ногами скрипнули доски крыльца. Иногда ей казалось, что дядя с тетей запустили дом нарочно, чтобы никто не мог незаметно прошмыгнуть в него или выйти наружу. Разумеется, из этого следовало, что они замечали ее присутствие.

«Хотя, с какой стати им быть другими?»

Она прошла мимо шаткого шезлонга, стоявшего возле детского надувного бассейна на заросшей лужайке. В выходные здесь гостили малышки-кузины, и никто до сих пор не удосужился затащить этот бассейн в сарай. Черт, так душно, что неплохо бы наполнить его из шланга и полежать под звездами.

«Вот только совершенно нет сил двигаться».

Элиана закрыла глаза и запрокинула голову. Виски сдавил очередной приступ головной боли. Последние пару месяцев они мучили ее чуть ли не ежедневно. Врач сказал, что это мигрень, или последствия стресса, или, может быть, предменструальный синдром. Ей было плевать, отчего они, лишь бы они прекратились. Прописанные таблетки помогали мало – да и тетя каждый потраченный на нее лишний цент сопровождала вздохами о том, как дорого она им обходится.

«Остается запасной план: самолечение».

Задрав юбку, чтобы не запачкать подол в грязи, она поставила ноги в ботинках на край детского бассейна и заметила на икре новый синяк. Эти вечные синяки и головные боли не на шутку пугали ее: вдруг с ней что-то не так? Впрочем, кроме нее, похоже, это никого больше не волновало.

Закрыв глаза, она ждала прибытия лекарства.

– Почему ты спишь на улице? – Грегори оглянулся на ее пустое парадное крыльцо. – С тобой все в порядке?

– Да. – Она пару раз моргнула и посмотрела на него. – Просто вновь разболелась голова. Который час?

– Я опоздал, но… – он взял ее за руки и помог подняться, – я заглажу свою вину. У меня для тебя сюрприз.

Он вложил ей в ладонь таблетку. Она не стала спрашивать, что это, да и какая разница? Просто сунула таблетку в рот и протянула руку. Он подал ей бутылку содовой, и горечь таблетки слилась во рту со вкусом подмешанного в колу спиртного. В отличие от пилюль и прочих вещей, раздобыть хороший алкоголь было делом непростым.

Несколько кварталов они шли молча, а потом он закурил косячок.

Темные дома, мимо которых они проходили, однозначно говорили о том, что уже поздно, и никто больше не выйдет посидеть на веранде или же погулять с детьми. Даже если бы их засекли, никто не сказал бы наверняка, сигарета это или что-то другое. К тому же, Грегори курил редко и за этим занятием замечен не был. Так что никто на него не подумал бы и не настучал.

– Головные боли, от которых вырубаешься на несколько часов, не могут быть… – она вдохнула, втягивая в горло и легкие восхитительный, пьянящий дым, – ерундой. Тот врач… – она выдохнула, – ни фига не понимает.

Грегори обнял ее за талию.

– На несколько часов?

Элиана кивнула. Когда она рассказала врачу, что у нее провалы в памяти, тот подозрительно посмотрел на нее и спросил про наркотики, однако тогда она честно могла ответить, что никаких наркотиков не принимала. Наркотики начались после того, как врач не смог определить, что с ней не так. Она принимала лекарства, исключила из рациона шипучку, ела разную полезную еду. Головные боли и синяки не проходили.

«Как и провалы в памяти».

– Может, тебе надо просто… ну, сама понимаешь, расслабиться?

Грегори поцеловал ее в шею.

Элиана не отстранилась. Парень он был неплохой, пусть и не того типа, что ей нравятся. Хотя они никогда этого не обсуждали, но договор между ними был прост. Он приносил таблетки, помогавшие снять головную боль, она же исполняла роль подружки. Ей досталась лучшая часть сделки – таблетки и приглашение на любую вечеринку. Так благодаря головным болям она за пару месяцев превратилась из безвылазно сидящей дома зубрилки в завсегдатая шумных сборищ.

– Мы пришли, – пробормотал он.

Она еще раз окинула глазами ворота кладбища Сент-Бартоломью.

– Давай, Эл. – Грегори выпустил ее из объятий и распахнул кладбищенские ворота. Вообще-то им полагалось быть запертыми, но замок висел скорее для украшения. Элиана была рада: лезть через ограду, да еще в юбке, ей сегодня хотелось меньше всего.

Грегори затворил ворота, поправил замок, чтобы казалось, будто они заперты, и взял ее за руку.

Элиана вообразила себя сидящей с длинным мундштуком между пальцев в прокуренном ночном клубе. На нем щеголеватый костюм, на ней – короткое платье в стиле эпохи джаза. Возможно, он спас ее от нудной работы, и она его любовница. Зажигали они, как ненормальные, ведь он только что ограбил банк и…

– Давай.

Он потянул ее к склону холма возле старых склепов.

Трава была скользкой от росы, блестевшей в лунном свете, но она заставила себя внимательно смотреть под ноги. От головной боли и таблеток мир стремительно вращался. На вершине холма она остановилась и сделала глубокую затяжку. Порой она могла поклясться, что неким внутренним зрением видит, как дым клубится над ее языком, как с каждым вдохом он проникает ей в легкие.

Грегори сунул холодную ладонь ей под блузку, и она закрыла глаза. На ногах она удержалась лишь благодаря подпиравшему ей спину могильному камню.

«Поддерживающие меня камни, и возносящий меня дым».

– Давай, Элиана, – бормотал он ей прямо в горло. – Я хочу тебя.

Элиана сосредоточилась на тяжести дыма в легких, на тающем на губах послевкусии дешевого спиртного, на сладком зуде во всем теле.

«Перестань Грегори говорить, перестань дышать, будь он… будь он кем-то еще, – вдруг подумалось ей. – Чем-то еще…».

Его дыхание жаром обдавало ей горло.

Она вообразила, что дыхание у него такое жаркое, потому что он только что кого-то прикончил, только что высосал последние капли жизни из какого-нибудь злодея. «Злодея, который…» – при одной мысли об этом кайф улетучился, и тогда ее фантазия метнулась в другую сторону.

Он убивал лишь злодеев и только что спас ее от чего-то ужасного. И вот теперь она должна его отблагодарить.

– Прямо тут, – прошептала она. Села на землю и взглянула на него снизу вверх.

– Под открытым небом?

– Да.

Она привалилась к камню, запрокинула голову и отбросила назад волосы, подставляя ему горло.

«Разрешение погрузить свои клыки в меня… Он просил разрешение. Он всегда сначала просил».

Грегори опустился перед ней на колени и поцеловал в горло. Впрочем, никаких клыков у него не было – только бешеный пульс и слишком живое тело. Он не походил на героев рассказов, которые она взахлеб читала на ночь, на смутный образ из ее фантазий.

Грегори был рядом. Этого было довольно.

Она чуть отстранилась, чтобы прилечь на траву.

Грегори все еще целовал ее горло, плечи, ложбинку голой кожи между грудями в чашечках бюстгальтера. Она хотела не этого. Ей хотелось не его. Но он – то, что у нее было.

– Укуси меня.

Он отпрянул и пристально посмотрел на нее.

– Элиа…

– Укуси меня! – повторила она.

Он укусил ее нежно, и она отвернулась к надгробной плите. И прочла: «НЕТ, СМЕРТИ НЕТ! ЧТО ЕЮ КАЖЕТСЯ – ЛИШЬ ПЕРЕХОД».

– Переход, – прошептала она. Именно этого, перехода к чему-то новому, ей и хотелось. Вместо этого она растянулась на мокрой от росы траве, уставясь на бескрылого ангела, склонившегося над склепом за спиной Грегори. Он возвышался как раз по центру двери склепа и как будто наблюдал за ней.

Она вздрогнула и облизнула губы.

Грегори задрал на ней блузку. Элиана издала вздох, и он принял это за поощрение. Но предназначался вздох не ему, а посещавшей ее каждую ночь фантазии.

Лицо монстра Элиане разглядеть ни разу не удавалось. Однако он снова и снова находил ее, шептал обещания и соблазнял жгучими наслаждениями, и она отвечала согласием. Она не могла вспомнить его вопросов, но точно знала, что он спрашивал. Эту подробность она помнила отчетливее всего. Разве фантазиям не положено быть отчетливыми? В этом-то и вся суть.

Фантазиям положено быть яркими, в противовес блеклой, унылой яви.

Отгоняя от себя фантазии, так как головная боль угрожала вернуться снова, она открыла глаза и увидела, что к ним вверх по холму поднимается девушка. Ноги ее практически целиком скрывали высокие блестящие сапоги, почти доходя до черной мини-юбки, но прямо под ней – чуть ниже полупрозрачного черного подола – между мраком глянцевого винила и шелком юбки белели бледные полоски кожи.

– Гори! Ты смылся с вечеринки до того, как мы туда пришли. Я говорила тебе, что хочу вечером с тобой увидеться.

Грегори посмотрел через плечо.

– Никки, я занят.

Ничуть не смутившись, Никки вспрыгнула на надгробную плиту у головы Элианы и посмотрел на них сверху вниз.

– Тебя как зовут?

– Эл… Элиана.

– Извини, Эл, – пробормотал Грегори. Он чуть отодвинулся, оперся на локоть и улыбнулся Никки. – Можем встретиться попозже?

– Но я уже здесь.

Никки взбрыкнула ногами и уставилась на Элиану. Та поморгала, пытаясь сфокусировать взгляд. Это не помогло: бескрылый ангел, казалось, перенесся на другой склеп. Тогда она отвернулась от него и посмотрела на Грегори.

– Гори, у меня опять заболела голова.

– Тише, Эл. Все хорошо. – Он погладил ее по волосам, а потом сердито посмотрел на Никки. – Поди, прогуляйся.

– Но у меня вопрос к Элли. – Никки спрыгнула и встала подле них. – Элли, у тебя с Гори любовь? И Гори тот особенный, ради кого ты готова умереть?

Элиана понятия не имела, что это за девица, но была не в том настроении, чтобы лгать.

– Нет.

– Эл… – Грегори придвинулся снова и оказался на ней. Глаза его были широко раскрыты. Похоже, он пережил настоящий шок.

Переступив через Грегори, Никки встала над Грегори и Элианой и наклонилась, чтобы заглянуть ей в глаза.

– Встретила кого-то еще? Того, о ком мечтаешь…

– Прекрати, Николь, – произнес другой голос.

На какой-то миг Элиана подумала, что это заговорил бескрылый ангел с гробницы. Ей захотелось посмотреть, но Никки протянула вниз руку и заставила Элиану посмотреть ей в глаза.

– Каменные ангелы разговаривают? – прошептала Элиана.

– Бедняга Гори, – покачала головой Никки… и прижалась к Грегори. – Умереть за девушку, которая даже не считает тебя особенным. И вправду печально.

Он попытался оттолкнуть ее.

– Это не смешно…

Никки еще сильнее прижалась к его спине.

– Ты вроде неплохой парень, Гори и я хотела, чтобы твои последние минуты были особенными. Честное слово, хотела, но… – она протянула руку и коротким ножом вспорола Грегори горло, – …ты слишком большое трепло.

Кровь брызнула на Элиану, на траву, на Никки. Та наклонилась и вонзила зубы в кровоточащее горло Грегори. Тот выгнулся и дернулся, пытаясь высвободиться, пытаясь убежать, но Никки крепко оседлала его, глотала его кровь и прижимала его к Элиане.

Элиана заорала, но Никки закрыла ей ладонью рот и нос.

– Заткнись, Элли.

Элиана не могла пошевелиться, повернуть голову и даже дышать. Чувствуя, что задыхается, она в ужасе уставилась на Никки, глядя, как та слизывает с губ кровь Грегори. Она пыталась пошевелить ногами, на которые тот все еще давил своим весом, тщетно старалась схватить Никки за запястья. Она царапала и била Никки. Когда же та стала ее душить, в глазах у нее потемнело.

Кладбищенская земля набилась Элиане в рот, и вокруг была страшная сырость. Она открыла глаза, пару раз моргнула и выплюнула грязь. Но это все, на что она в данный момент была способна. Ее тело изменилось: нервы посылали сигналы слишком быстро, с каждым вдохом язык и нос ощущали больше запахов, чем она могла распознать, да и само дыхание стало другим. Она задержала его, ожидая давления в груди, ожидая, что начнет задыхаться, ожидая чего-то в этом роде. Ничего такого не произошло. Дыхание было нужно, чтобы распознать вкус воздуха, а не для наполнения легких. Элиана осторожно повернула голову.

Лежала она уже в другом месте, однако на вершине могильного камня стоял и смотрел на нее все тот же бескрылый ангел. Он был живой. Он смотрел на нее темными глазами, и она удивилась, как она могла так ошибиться и принять его за скульптуру.

«Потому что я не могла видеть отчетливо… или обонять… или слышать». Она шумно сглотнула, поняв то, чего не услышала: смотревший на нее ангел тоже был неживой.

Она потерла глаза и смахнула с век что-то липкое. Буквально пару часов назад – так ей казалось – она густо накрасила ресницы тушью и жирно подвела глаза черным. Но по виску она размазала не подводку. Нет. Вдруг ей вспомнилось, как все лицо ей заливала кровь Грегори.

Ей были слышны голоса и шаги людей за оградой кладбища, она чувствовала специфический аромат одеколона надгробного ангела, тяжелый прелый запах земли во рту. И кровь. Кровь Грегори на ее губах. Она машинально подняла руку, слизнула запекшуюся кровь – и ее вкус ничуть не смутил и не отвратил ее.

– Встань!

В ребра ей уперся сапог.

Элиана, не глядя, вцепилась в него и нащупала на упругой ноге гладкий винил. Крепко схватив сапог, она оторвала взгляд от надгробного ангела и уставилась на владелицу сапога.

– Никки, – проговорила Элиана. – Ты – Никки.

– Верно. – Никки присела с ней рядом. – Пора вставать.

Элиана была трезва, или, возможно, окончательно сошла с ума.

Ее лицо было влажно от крови и грязи, и она лежала на холмике свежей земли. По крайней мере, это не яма. Ее не зарыли в землю. Распростершись на спине, она лежала на ее поверхности.

«Как тогда, когда Никки убила Гори… и меня».

Однако лунный свет, падавший на перепачканное землей тело Элианы, как будто нес в себе поток энергии, разгоняя хаос мыслей, преображая ее. Он насыщал землю, в которой она лежала, и их совместная энергия щекотала ей кожу, словно ее от макушки до пят покусывали крохотные зубки. Ей хотелось остаться лежать, напитываясь лунным светом и землей, пока все вновь не станет ясно и понятно.

– Поднимайся! – Никки запустила пальцы в волосы Элианы и встала.

Элиана вскочила на ноги, хотя предпочла бы все так же лежать или хотя бы задержаться еще чуть-чуть на рыхлой, свежеразрытой земле.

«По крайней мере, лунный свет продолжает литься».

Он напоминал легкий дождик, осязаемый, но едва уловимый.

Она сделала шаг назад, и Никки отпустила ее.

– Ты убила меня, – сказала Элиана. Это был не вопрос и не обвинение, просто что-то такое, что касалось лишь их двоих. Все было зыбко и неясно: воспоминания, реальность и логика противоречили друг другу. – Задушила.

– Это точно. – Никки отошла и с усилием отворила дверь склепа, на котором стоял ангел. – Проходи, не то останешься голодной.

Ангел с крипты прошел между Элианой и Николь.

– Николь, убей ее и покончи с этим. Эти игры становятся утомительными. Ты доказала свое.

– Не усложняй, или ты… – Никки привстала на цыпочки и поцеловала его, – …тоже останешься голодным.

Он не шевельнулся, даже когда она прильнула к нему всем телом. Лицо ангела осталось непроницаемым.

– Думаешь, она имеет значение? Просто очередная тёлка.

– Нет. Она… – Никки схватила Элиану за руку и встряхнула ее, – доказательство того, что ты ее выбрал. Снова. Сколько их уже было? Двадцать? Пятьдесят?

– Я стал неосмотрителен, – пожал плечами ангел. – Глупо ее мучить, но если тебя забавляет…

Схватив Элиану за руку, Никки пристально на него посмотрела. И, не отпуская Элиану, вошла в склеп.

– Умойся. Вон там вода… – Никки ткнула в угол, где стоял чан с тающим льдом, – а… твой прикид?

Элиана рухнула на пол перед тающим льдом. Никки же обернулась к застывшему в дверях ангелу, потом открыла стоящий на полу деревянный сундук.

– Что думаешь?

– Тебе не понравится.

И ангел вышел.

Себастьян смотрел на Элиану с еще большим сомнением. В этот раз он старался выбрать сильную.

«Кровь и лунный свет».

Вот в чем суть.

«Убить в полнолуние и когда в них уже довольно вампирской крови».

Целых два месяца он прятал ее, кормил, подготавливал, а она стоит тут безмозглой овцой.

Николь всегда ждала их пробуждения. Она знала, что он часто ей изменял, но все равно надеялась. Подчас недавно умершим девушкам для пробуждения недоставало вампирской крови. Николь воспринимала это как победу, как будто те из них, в ком не хватило его крови, доказывали, что она оставалась для него особенной. Ничуть. Если бы он мог, он убил бы ее много десятков лет назад, но его преобразила ее кровь, а ни один вампир некогда не убьет преобразившего. «И смертные не могут нас убить». Это почти не оставляло ему выбора.

– Эй, ты куда? – Николь бросилась за ним и толкнула его лицом в стену другого склепа. – Ты не смеешь просто взять и уйти, когда у меня есть вопросы! Во что мне переодеться, если приходится гадать, как я выгляжу? Что если…

– Николь, ты прекрасно выглядишь.

Он вытер со лба струйку крови.

– Правда?

– Всегда.

Он протянул ей окровавленный палец, и она слизнула кровь поцелуем.

Спорить с ней не имело смысла. Как и оттягивать неизбежное. Он же был не в том настроении, чтобы смотреть, как Николь срывает свое раздражение на полуживой девушке-вампире, глядевшей на них с порога склепа, где та ее оставила.

– Ей нужно помочь, – произнес он.

Вслед за ним на дрожащую девушку глянула и Николь.

– Так наряди ее. Хочу с ней поиграть, прежде чем убью.

– Точно?

– Тебя это беспокоит? Она для тебя важна? – спросила Николь с беззащитностью, когда-то казавшейся ему столь притягательной.

– Нет, – прошептал Себастьян. – Нисколько.

Ангел и Николь вернулись. Смутный внутренний голос шептал Элиане, что ей не следует здесь стоять и нехорошо находиться в грязном склепе, но потом Николь улыбнулась, и рассудок Элианы затуманился.

– Элли, Себастьян скажет тебе, что надеть. – Николь протянула ей руку ладонью вверх. Элиана покорно подала ей свою, и Николь поднесла руку Элианы к губам.

– Не говори ни слова, – прошептала Николь, прежде чем поцеловать кончик каждого пальца Элианы. – Хорошо?

– Хорошо, – ответила Элиана.

– Я же… – сломала ей палец Никки, – тебе сказала… – и еще один, – не… – и еще один – говорить ни слова.

От боли Элиана отшатнулась назад.

Себастьян подхватил ее и прижал к себе, не давая упасть.

– Пуговицы. – Николь указала на деревянный сундук. – Там брюки с застежкой на пуговицах сверху донизу каждой штанины. Она может их надеть.

Элиана проводила ее взглядом. Как только Никки скрылась из виду, разум ее вновь слегка прояснился.

– Я тебя помню. – Элиана пристально посмотрела на Себастьяна. – Ты откуда-то… я тебя знаю.

Он не ответил. Вместо этого он протянул пару брюк с застежкой на маленьких пуговицах, идущей от лодыжки до бедра.

– Зачем это? – спросила она. – Не понимаю.

Поскольку она не пошевелилась, он опустился на землю и стянул с нее туфли. Движения, ощущение его близости, казались знакомыми.

– Элиана, ты только что проснулась. Голова постепенно прояснится.

– Нет, – возразила Элиана и подняла руку. – Почему она меня убила? Почему сломала мне пальцы?

– Потому, что может.

Он стянул с нее грязные джинсы и окровавленную блузку, оставив дрожать в одном нижнем белье. Молча разорвал извлеченную из сундука футболку, окунул в ледяную воду, и принялся смывать с нее кровь.

– Можешь справиться с этим? – спросил он. – Сама?

Элиана схватила влажную футболку. От боли в руке из глаз должны были брызнуть слезы.

«От многого».

Ей хотелось сбежать, удрать от Никки.

«И от него тоже».

Ее рука пульсировала болью, однако голод обуревал еще сильнее.

– Я могу больше, чем ты думаешь.

Себастьян переоделся в черную рубашку и, как ни странно, сунул в карман брюк темный шелковый шарф. Взгляд его был непроницаемым.

– Не говори об этом Николь.

– Она убила меня… и Гори, но… – Элиана, дрожа, смывала с себя кровь Грегори и стыдилась того, что при ее виде у нее урчало в животе. – Я не… она… ты…

– Как и ты. Мертвец. Нежить. Вампир. Называй, как тебе больше нравится.

Себастьян взял у нее мокрую футболку и протянул брюки.

– Надевай.

– Понимаю, почему ты ее выбрал, – услышала Элиана голос Никки. – Будет жаль, когда она умрет.

Элиана в упор посмотрела на нее.

«Когда я умру? – Она перевела взгляд на Себастьяна. – Он меня выбрал? Для чего?»

На миг оба вампира замерли и не проронили ни слова, Элиане же расхотелось произносить свой вопрос вслух, да и вообще, вряд ли бы это ей помогло.

– Мы готовы идти, – проговорила она.

«Я не готова к этому. Честное слово, не готова. Но оставаться здесь еще хуже».

Она точно знала: вырваться с кладбища – для начала очень даже неплохо.

«Возможно, это поможет мне не умереть. В очередной раз».

Себастьян заключил Николь в объятия. Он смотрел, как Элиана оценивает их обоих, как мысленно взвешивает и прикидывает, какую информацию можно извлечь из происходящего, и был несказанно рад. Новая вампирша была в полном сознании и зла, а о нем не помнила. После стольких мертвых девушек, он нашел, наконец, ту, которую искал.

«Должно быть, то же самое чувствовала Николь, найдя меня».

При этой мысли он был готов ее простить. Почти.

– Ник, идем на обед, – он с трудом сдерживал дрожь в голосе.

Николь улыбнулась и одарила его поцелуем, вложив в него ту страсть, которой они пылали друг к другу много десятилетий, в расчете на то, что он это оценит. Но Элиана была голодна, а он предвкушал новое будущее.

С плетущейся за ними Элианой, он пронес Николь через кладбище и дальше по улице.

«Так же, как когда мы впервые были вместе?»

Он думал, что это станет их последней ночью, а вместо этого почувствовал новый прилив нежности к ней.

«И надежду».

Пока они шли по улицам на вечеринку, никто не произнес ни слова.

Себастьян опустил Николь на землю перед самым домом, и она провела их внутрь. Она не сомневалась в своем превосходстве.

Да и с какой стати ей сомневаться? Элиана уступала Николь в драке, и Себастьян был физически неспособен ее ударить. Если только Элиана не решится взять ситуацию в свои руки, ей ничего не грозит, а Элиана на исходе ночи умрет.

«И мне придется начать… сначала».

Люди не удивились, увидев их. Более того, поймав на себе несколько оценивающих взглядов, Себастьян пожалел о том, что он вряд ли сумеет оставить себе на время и Николь, и Элиану. Увы, вампиры одного пола редко могли обойтись без территориальных конфликтов, если только не состояли в романтических отношениях.

Гремела музыка. Пьяные люди танцевали и обжимались в темных углах. Найти еду было несложно. Себастьян скучал по настоящей охоте. Николь настаивала на том, чтобы оставаться на кладбище, но утратила к охоте всякий вкус.

«Что противоречит строгому соблюдению традиции».

Он терпеть не мог выбирать людей, как товар в бакалейной лавке. Тоска зеленая. Он ненавидел обитать во мраке и сырости кладбищ. Жить можно, где угодно. Люди – расходный ресурс, двуногая еда, только с банковскими счетами. Реши они действовать по-новому, как начал он, они могли бы ни в чем себе не отказывать: охотиться, собирать деньги и путешествовать.

«Изменись она, мне бы не пришлось этого делать».

Он заключил лицо Николь в ладони, поцеловал ее и вновь попытался манипулировать ею:

– Я могу за ней присмотреть, пока ты…

– Пойди, найди перекусить… – но Элиану Николь схватила за руку, не давая новой вампирше самостоятельно отыскать еду, – …ты ведь еще не ел. Мы обе будем здесь.

Элиана пристально глядела на него, очевидно, в надежде увидеть за его словами и поступками правду. Ее он так просто не обманет. Добиться ее одобрения будет сложно.

«Не то, что одобрения от Николь».

Вампиры склоны потворствовать и потакать своим обращенным, поэтому Николь, несмотря на его вечные измены, так его и не убила.

«Она проявляет слабость. Я не стану этого делать».

Он убил Элиану не сам. В ее жилах текла его кровь, но он ее не убивал.

Он смотрел на них обеих. Играла музыка, бились сердца, их окружали теплые тела. Они обе, и Николь и Элиана, оглянулись на него, но он заставил себя посмотреть только на Николь, и улыбнулся:

– Миледи.

Голодный взгляд Никки, которым она проводила Себастьяна, вызвал у Элианы жалость. При всей своей жестокости вампирша отчаянно жаждала его внимания.

– Он прекрасен, – пробормотала Элиана, – тем не менее, похоже, он не твой.

Никки смерила Элиану колючим взглядом.

– Он был моим, когда ты даже не родилась.

Причиной нарастающего в Элиане чувства собственности был не столько сам Себастьян, сколько желание оторвать его от Никки. Он привлекателен, однако драться за привлекательных парней – увольте.

«В особенности за тех из них, которые, отойдя в сторонку, смотрели, как тебя убивают».

– Похоже, он готов переспать с первой встречной, – проговорила Элиана и умолкла. Да-да, он такой, она даже не сомневалась. Все эти ее головные боли и фантазии, теперь понятно, откуда они.

Себастьян подошел к ней на выходе из библиотеки. Он был галантен, он обратил на нее внимание. Попросил пойти с ней, поцеловать ее, коснуться ее, укусить ее.

«Он дал мне свою кровь. – Для этого разрешения он не просил. – И заставил меня забыть».

– Это были не фантазии, а… воспоминания. Когда мне хотелось, чтобы Гори меня кусал… это все из-за Себастьяна.

– Да, – прошипела Никки и стиснула руку Элианы. – Только не воображай, что ты особенная. Он и раньше ходил на сторону. Он…

– Особенная? – засмеялась Элиана. – Я не хочу быть для него особенной. В отличие от тебя.

«Он сказал, что буду с ним, если окажусь достаточно сильной».

Себастьян стоял посреди лестницы. Он был великолепен. И если ее воспоминания верны, то без одежды, обнаженный – тем более. Она облизнула губы и к своему удивлению увидела его ответную улыбку.

«Он не говорил, что меня убьют».

– Ник? – он обращался к Николь, однако смотрел не на нее, а на Элиану. – Я передумал. Пойдете со мной?

В животе у Элианы громко урчало, и хотя грохот музыки заглушал урчание, Никки его слышала. Элиана помнила кровь, ее вкус, сколько раз она глотала ее. Он заверил ее, что когда она вспомнит, то станет сильной.

«Элли, но пока ты не проснешься, ты не сможешь вспомнить, – бывало, повторял он. – Тогда ты станешь сильной и умной, ты поймешь, что делать».

Она знала, что делать. Держа Никки за руку, Элиана пробилась сквозь толпу.

На верху лестницы к стене прислонилась девушка.

Элиана тусовалась с ней на вечеринках пару раз, но не так часто, чтобы вспомнить, как ее зовут. Себастьян впился поцелуем девушке в горло. При этом он вытянул руку за спину, и Никки ее взяла.

Себастьян притянул ее к себе и обнял за талию. Рядом с ними была открытая дверь. Одной рукой обнимая девушку и целуя ее в горло, а другой держа Никки, он сделал шаг к свободной спальне.

– Эй! – девушка бросила взгляд на Себастьяна и отшатнулась. – Что…

– Тсс! – он отпустил Никки и втащил девушку в спальню. – Элиана, закрой дверь.

Затем он толкнул девушку к Элиане. Та подхватила ее обеими руками, не давая упасть. Элиане на миг стало ее жалко, но голод взял свое.

– Ты и вправду хочешь ее угостить? – спросила Никки. Ее лицо осветилось отчаянной надеждой. Поднявшись на цыпочки, она поцеловала Себастьяна. Тот ответил на ее поцелуй, однако не спускал глаз с Элианы. Пьяная девица переводила взгляд с Себастьяна на Элиану и обратно.

– На групповуху я не подписывалась. То есть… я не… я думала, что он… – девица посмотрела на Себастьяна. – Понятия не имею, что тут у вас такое.

– Тсс, тише! – Элиана нежно погладила лицо девушки и притянула ее себе. – Это не групповуха. Все хорошо.

Девица кивнула. Элиана нагнулась к ее горлу и прильнула губами к тому самому месту, куда только что целовал Себастьян. Ею двигала природа, а не логика. Она знала, где кусать. Простая биология заставила ее клыки вытянуться и прокусить кожу.

Продолжая целовать Никки, Себастьян широко открытыми глазами смотрел, как Элиана укусила девушку.

Она не ощутила никакого отвращения. Ну, хорошо, ощутила, но не до дурноты. Ею двигал инстинкт. Как и любое живое существо, Элиана проголодалась и теперь утоляла голод.

Она не жадничала, не убивала девушку, – просто глотала кровь до тех пор, пока не ощутила прилив сил. Как будто слегка поддала. Кайф, который она испытывала, был чем-то средним между хорошим приходом от косячка и удовольствием от вкусного обеда. И он бы ей знаком. Вкус крови не был для нее в новинку. Его кровь была лучше.

Элиана оставила девушку лежать на полу и посмотрела на него.

Себастьян и Никки были целиком заняты собой. Никки прижала его к стене, заслонив от Элианы спиной, а он обхватил затылок Никки одной рукой. Другая лежала у нее на пояснице.

– Николь, – пробормотал он и поцеловал ее ключицу. А потом, не прекращая ласкать ее, поднял взгляд и посмотрел на Элиану.

Искушение вырвать Никки из его рук было внезапным и яростным. А также иррациональным, злобным и крайне приятным. Ей хотелось одного: вцепиться другой вампирше в глотку, причем, не ради насыщения, а грубо и больно. Как та разорвала горло Гори. Увы, Элиана не могла: в честной схватке Никки бы ее убила.

Она почувствовала, как ее собственные зубы впиваются ей в губу, а изо рта рвется наружу рычание.

Она сделала шаг вперед. Руки сами сжались в кулаки.

Кулаков недостаточно.

– Мне нужна… – она посмотрела на Себастьяна, – помощь.

Себастьян повернулся так, что Никки оказалась у стены, и придавил ее всем телом. Одной рукой он схватил ее запястье и прижал к стене. Никки смотрела из-за него на Элиану.

– Много веков он был мой. Пара проведенных с тобой недель – ничто.

– Пара месяцев, – пробормотал он и, схватив Никки за второе запястье, одной рукой прижал обе ее руки к стене и впился в нее поцелуем. Никки закрыла глаза.

Тогда Себастьян завел вторую руку за спину и задрал подол рубахи. В потертых кожаных ножнах у позвоночника был нож. Подойдя к нему сзади, Элиана обеими руками взялась за рукоятку и застыла, касаясь костяшками пальцев его кожи.

«Он сделал меня такой. Он знал, что она меня убьет. – Элиана вспомнила его кровь и его поцелуи. Он выбрал ее, изменил ее жизнь. – Но Никки меня задушила».

Элиане хотелось убить их обоих. Но она не могла. Даже подставь он ей свое горло, поднять руку на него она была не в состоянии. Она не знала почему, просто не могла, и все.

«Зато с его помощью я могу убить Никки».

Издав рык, Элиана вонзила нож в горло Никки.

Себастьян не дал ей упасть, прижимая к себе ее тело, и пока Никки билась в конвульсиях, продолжал целовать ее. Так он заглушил ее крики, и их никто не услышал.

Наконец он отстранился и протянул руку. Элиана шагнула к ним и ладонью закрыла Никки рот, точно так же, как когда-то Никки поступила с ней самой.

– Продолжай, – прошептал он.

Элиана наклонилась к ране на горле Никки и сделала глоток. Ее кровь отличалась от крови той девушки, она была гуще, богаче на вкус.

Как у Себастьяна.

Никки отбивалась, но Себастьян не отпускал ее. Он обнимал их обеих, пока Элиана пила кровь из горла своей убийцы. Это продолжалось больше минуты. Бульканье крови и глухую возню борьбы перекрывал доносившийся снизу шум.

Затем Никки перестала шевелиться, и Элиана отпрянула. Себастьян отпустил ее. Взяв Никки на руки, он сел на кровать и пил кровь уже из ее неподвижного тела. Если бы не остекленевшие глаза девушки и безвольно повисшая рука, это походило бы на нежную сцену.

Насытившись, Себастьян обмотал горло Николь принесенным шарфом, чтобы скрыть рану. Затем оба смыли с лиц и рук ее кровь. В смежной со спальней ванной они стояли бок о бок.

Вернувшись в спальню, он сунул в карманы несколько безделушек и вынул из шкафа большую сумку. Элиана молчала. За весь вечер она не проронила ни слова.

– В шкафу есть одежда, она будет тебе в пору, – сказал Себастьян.

Она молча переоделась.

Он взял окровавленную одежду и сунул ее в сумку, затем поднял Николь на руки, положил ее голову себе на плечо и понес ее – так же, как принес сюда. Они молча спустились вниз и вышли на улицу. Пару человек проводили их пьяными остекленевшими взглядами, однако большинство были слишком заняты сексом или выпивкой.

Убийство Никки встревожило Элиану сильнее, чем собственная смерть от ее рук – главным образом, потому, что это доставило ей огромное удовольствие.

Закрыв за собой дверь дома, она на миг замерла. Может, убежать? Она не знала куда, ничего не знала о том, кто она такая, кроме того, что она мертва и стала чудовищем. Есть ли пределы? Было лишь два способа узнать, верно ли то, что ей было известно о слабостях вампиров из телепередач и книг: испытать на себе или спросить.

Вместо того чтобы идти за Себастьяном, она прибавила шагу и поравнялась с ним.

– Ответишь на вопросы?

– На некоторые, – улыбнулся он, – если останешься.

Элиана кивнула. Именно этого она и ожидала после сегодняшнего вечера. Она шла по все еще темным улицам, возвращаясь на кладбище, где была убита, провожая тело убитой ею.

На кладбище они прошли к подножью холма в дальнем его конце, где находились самые старые могилы.

– Элиана, перекрестки важны.

Вынув из сапога Никки длинный тонкий клинок, он вспорол ей живот и по самый локоть погрузил руку в тело. Другую руку, в которой был нож, прижал к ее груди, удерживая неподвижно.

– До этого момента она могла очнуться.

Элиана промолчала, даже не пошевелилась.

– Но особенно важны сердца.

Он вытащил руку. В его ладони было что-то красное и скользкое.

Он бросил сердце Элиане.

– Его надо похоронить в освященной земле, а ее… – Он выпрямился, снял с себя рубашку и вытер ею с руки кровь, – …оставить на перекрестке.

Боясь уронить сердце, Элиана сжимала его в обеих руках. На самом деле, какая разница, уронит она его или нет, но ей все равно не хотелось, чтобы оно упало в грязь.

«Куда мы его и положим».

Но похоронить его в освященной земле, это совсем не то, что уронить на дорогу.

Себастьян выудил из кармана нечто, открыл Никки рот, и сунул ей между губ.

– В рот кладутся облатки, священные у любой конфессии. Когда-то рот зашивали, но сегодня это привлекает слишком много внимания.

– А мертвые тела без сердец?

– Тоже.

Он легонько пожал плечами.

Элиана оторвала взгляд от сердца в ладонях и спросила:

– И все же?

– Надо знать способы, как не дать мертвым проснуться. Я же сегодня сентиментален.

Он направился к склепу, где лежала их остальная одежда, предоставив ей самой решать, следовать за ним или же уйти. И она, бережно неся сердце Никки, пошла за ним следом.

– Важно, когда происходит убийство, в новолуние или полнолуние, – добавил он, когда она его догнала.

«С его помощью… из-за него… как животное. – И вот теперь он стоял перед ней, без рубашки и весь в крови. – Это потому, что я спала с ним?»

Элиана слушала слова, которые он говорил ей сейчас, пытаясь вспомнить, что он говорил ей тогда. Те слова тоже важны.

«Он все спланировал. Он знал, что она убьет меня. Он следил».

– Она убила меня в полнолуние, – сказала Элиана.

– Да, – Себастьян завернул сердце Николь в свою рубашку. – Ты родилась вновь, с кровью и лунным светом.

– Почему?

– Элиана, некоторые животные зорко охраняют свою территорию.

Он посмотрел на нее, и этот взгляд как будто помог ей вспомнить. Точно так же он смотрел на нее тогда, при первой встрече, когда она была живой и ей было скучно: этот взгляд говорил, что она важна, что для него она важнее всех в мире.

«А теперь – я».

Он смотрел на нее так же, как смотрела на него Никки. Потом убрал с ее лица прядь волос.

– Мы – животные территориальные, поэтому, когда мы трогаем кого-то другого, наши партнеры реагируют неадекватно.

– Зачем же ты был со мной? Ты знал, что… – она не смогла договорить.

– Что она убьет тебя? – Он снова пожал плечами, но не отступил назад, чтобы дать ей больше пространства. – Да, когда она найдет тебя, когда я буду готов.

– Так ты хотел, чтобы она убила меня? – Элиана положила обе руки ему на грудь и пристально на него посмотрела.

– Было лучше, чтобы это сделала она, – сказал он. – Я все тщательно спланировал. Я выбрал тебя.

– Ты выбрал меня? – эхом повторила она. – Выбрал меня, чтобы меня убили?

– Нет, чтобы ты изменилась, – Себастьян нежно взял в ладони ее лицо и поднял ей голову, чтобы она посмотрела ему в глаза. – Ты была нужна мне, Элиана. Смертным не хватает сил нас убить, мы же не можем поразить того, чья кровь нас изменила. Тот, чья кровь течет в наших жилах, защищен от нашего гнева. Ты не можешь убить меня. Я не мог убить ее.

– Ты хотел, чтобы она нашла меня и убила, и чтобы потом я убила ее для тебя? – спросила Элиана. Ей казалось, что ее вот-вот вырвет. Ее использовали. Она убила ради него, она была убита для него.

– Я устал от Николь, но дело не только в этом, – он обнял ее за талию и, когда Элиана попыталась отстраниться, привлек к себе. – Нам нужны те же питательные вещества, как и когда мы были людьми, только наши тела уже не могут извлекать их из твердой пищи. Поэтому мы пьем кровь тех, кто эти питательные вещества извлекать может.

– Людей.

Он кивнул.

– Нам много не надо, а люди от шока и боли о нас забывают. Сама понимаешь, когда вам зубами впиваются в кожу, это больно.

Внезапно вспомнив боль, Элиана машинально потрогала ногу. Было и вправду больно. Все бедро после этого было в синяках.

«И грудь. – Тогда она не могла вспомнить, откуда эти синяки. – И в локтевом сгибе».

Он нежно поцеловал ее в горло, так же, как в ее фантазиях, которые она принимала за сон, когда головные боли не давали ей вспомнить больше.

– Зачем? – спросила она снова. – Тебе нужны были еда и убийца. Это не значит, что тебе надо было меня трахнуть.

– О, ты была мне нужна. Еще как нужна! – Его дыхание не согревало ей горло, влажный бриз, который, по идее, должен быть ей неприятен. – Такая живая, такая теплая… а ты была совершенна. Были и другие, но за них я не держался. С тобой я был осторожен.

Она вспомнила, как он на нее смотрел и спрашивал разрешения.

– Иногда я не могу устоять и сплю со смертными, но я не дорожу ими. Теперь мы вместе. – Он поцеловал ее в горло, но не там, где пульс, а там, где шея переходит плечо. – Я тебя выбрал.

Элиана не отстранилась.

– Однако Никки узнала, – выдохнул он.

– И убила меня.

Элиана отпрянула, освобождаясь из его объятий. Себастьян пристально посмотрел ей в глаза. Его взгляд был непроницаем.

– Конечно. А разве ты поступила бы иначе?

– Я…

– Брось я тебя сегодня ночью и спутайся с другой – или другим – ты бы меня простила? – он потянулся к ней, сплетая свои пальцы с ее. – Не разъярилась бы, поцелуй я кого-то так, как целую тебя? Встань я перед кем-то на колени и попроси разрешения…

– Да. – Она сжимала его руку до тех пор, пока не увидела, как он поморщился. – Да.

Себастьян кивнул.

– Как я уже сказал, мы зорко охраняем свою территорию.

Элиана покачала головой.

– И это все? Мы убиваем, но только не в полнолуние или новолуние. Мы пьем кровь, но на самом деле не так много. Если мы все-таки убиваем, то из-за какой-то территориальной хрени.

– Территория может прокормить не так много хищников. У меня есть ты, а у тебя – я.

– Итак, я убила Николь, и теперь ты со мной? – Она не могла сказать, что испытывала в эти минуты – волнение или отвращение.

«Или то и другое?»

– Да, пока один из нас не выбесит другого настолько, что тому хватит сил его убить, – прошептал Себастьян.

Она вырвала руку из его пальцев.

– Да? И как мне это сделать?

Она глазом не успела моргнуть, как Себастьян прижал ее к стене склепа.

– Я не говорю, что обязательно, Элиана. Это часть игры. – Он с притворной нежностью прижался лбом к ее лбу.

Она посмотрела на пол склепа, куда упало сердце Николь. Окровавленная рубашка лежала на тонком слое земли, покрывавшей потрескавшийся цементный пол. Стены сырой каморки густо поросли мхом.

«Переход». Элиана слышала эхо собственного голоса, но та девушка, которой она была, умерла.

Она посмотрела на Себастьяна и улыбнулась. «Игра?» Возможно, пока еще она не в состоянии его убить, однако что-нибудь наверняка придумает. Можно найти помощника, только в отличие от Себастьяна, она не будет настолько наивна в своей заносчивости, чтобы оставить порожденного ею вампира, способного убить ее саму, в живых.

«А пока…»

Мило улыбнувшись, она обняла его.

– Я опять голодна. Пригласишь меня на обед? Или… – она наклонила голову, заглядывая ему в глаза, – …давай найдем обиталище повеселее? Или же и то, и другое?

– С удовольствием.

Он поглядел на нее с отчаянием, какое она уже видела во взгляде Никки, когда та смотрела на Себастьяна.

«Это пригодится…»

Элиана притянула его к себе, чтобы поцеловать, – и ей стало немного жаль, что придется его убить.

Совсем чуть-чуть.

Эллен Кашнер. История

– Ты проехал на красный! – восклицает она не без восхищения.

– Знаю, – как всегда самодовольно отвечает он и, поддав газу, обгоняет маячивший перед ними вот уже несколько кварталов фургон. – Я люблю скорость.

Он слишком стар для нее, но ей все равно. Возраст никогда не был помехой. Она историк – почти. Еще пара статей, и ей присудят степень в старейшем университете страны. Беспокоит другое: он не делится с ней подробностями истории своей жизни.

– Я забыл, – отвечает он, когда она настаивает. – Это было так давно.

Он помнит. Она знает, что он помнит. Просто не хочет рассказывать.

– Почему ты по-прежнему ездишь на машине с механической коробкой передач? – придирчиво спрашивает она.

– Все должны ездить на механике. Ты что, не умеешь?

– Конечно, умею. Но в городском траффике автомат удобнее.

Он аккуратно пересекает оживленную площадь, окруженную старинными зданиями. Здесь водителям приходится сражаться за пространство с опаздывающими студентами – юными интеллектуалами, считающими, что машины обязаны останавливаться перед ними, – а также с попрошайками, туристами и рассеянными преподавателями вышеупомянутых студентов. Когда он впервые увидел эту площадь, она кишела студентами другого сорта – в черных мантиях и грязных сапогах, смотрящих не перед собой, а то вверх, в поисках вывесок постоялых дворов, то вниз – чтобы не наступить в кучку конского навоза, гнилую кочерыжку или ненароком не споткнуться о надравшегося крестьянина. Сегодняшние студенты не смотрят под ноги, да и вверх голову не задирают.

– С дороги, придурок! – рявкает он на белобрысого бродягу с рюкзаком, шагнувшего на проезжую часть, не дожидаясь зеленого сигнала.

Он любит водить машину и ругаться. В молодости ему не доводилось делать ни того, ни другого. С тех пор прошло очень много лет. Также он любит рок-н-ролл и блюз.

– Ничто не сравнится с американским блюзом, – говорит он. – Эрик Клэптон – жалкая копия Мадди Уотерса[47].

– Ты бывал в Америке? – спрашивает она.

– Однажды, – кривится он. – Ужасное место.

Она давно уяснила, что не стоит отпускать шуточки про тягу к родной земле. Он терпеть их не может. Порой она все равно шутит, когда хочет его позлить, но не более того.

Она пытается разговорить его, пока он еще не отошел ото сна.

– Расскажи о Мировой войне, – спрашивает она, но он лишь отворачивается.

– О которой? – бормочет он.

– Которая больше понравилась.

– Та, где был тот коротышка на коне. Он стоял на холме, осматривая костры, у которых собрались остатки его армии. Сущий сброд. Солнце клонилось к закату. Обращаясь к адьютанту, он сказал: «Друг мой…»

Она шлепает его по голове книжной закладкой.

– Я тоже смотрела этот фильм!

Они гуляют вдоль реки в самом центре города. Набережная у моста полна торговцев, неистово пытающихся всучить им всякую дребедень: бижутерию, дешевые подделки брендовых сумочек, старые комиксы, акварельные рисунки с изображением собора. Карикатурист рисует портреты. Вопреки расхожему мнению, ее возлюбленный отражается в зеркалах, но она почему-то уверена, что нарисовать на него карикатуру будет невозможно. Как вообще может выглядеть такая карикатура? Его главные черты не видны глазу. Она украдкой косится в сторону. Он стоит, глядя на собор. У него длинный тонкий нос, высокий лоб, волосы зачесаны назад… Тут ей приходит в голову новая мысль:

– Тебя когда-нибудь рисовали?

– Я…

Если он снова скажет «я не помню», она ему как следует врежет. Но он лишь мрачнеет.

Его рисовали. Красками, карандашами, и даже маслом. Кажется, какой-то студент на каком-то чердаке написал его портрет углем, пока он спал. А одна девушка под зонтиком пыталась изобразить его акварелью.

Он молчит, зная, что она и так все знает. Он не отвечает. Вместо этого он указывает на одну из фальшивых сумочек:

– Только посмотри. Неужели кому-то в здравом уме нравится такой цвет? Это же лучшая иллюстрация тяжелого похмелья.

У него вообще бывает похмелье? Однажды у него поднималась температура, но всего на пару часов. Он говорил, что заразился от кого-то на улице. Жаловался, что больные люди не носят специальных ошейников с пометкой «Не кусай меня, я заразный!». Уже на следующий день он чувствовал себя прекрасно. Если бы она могла так же быстро поправляться от простуды, то уж точно не стала бы жаловаться!

Он почти ничего не пьет, и ест лишь изредка. Когда они ужинают с ее друзьями, он может глотнуть немного пива, но она всегда допивает за него. Он любит, когда она выпивает – говорит, что так ему спокойнее спится. Он более-менее научился спать по ночам, но только когда она рядом. Когда она медленно и глубоко дышит. С ней ему мягко и тепло.

Его длинные волосы всегда пахнут свежим снегом.

Совсем скоро ей нужно публиковать статью, и она запирается в квартире. Ей нужно спать и рационально расходовать силы, а с ним этого не получится. Он оставляет на пороге подарки – богатую железом еду вроде шпинатного салата с орешками из дорогого бистро или полбутылки красного вина. Однажды он даже принес прекрасно приготовленный стейк в фольге.

Она понятия не имеет, где он спит, когда не остается с ней. Она и не хочет этого знать. Быть может, он вообще не спит. Возможно, сон с любовницами нужен ему исключительно для удовольствия, как и секс.

По правде говоря, сейчас она на него зла. Она вечерами ломает голову в библиотеке, просиживая над микрофильмами и книгами, которые дозволено листать лишь в специальных перчатках, пытаясь понять, что произошло с мятежниками, когда замерзла река и с холмов спустились волки – или хотя бы внятно аргументировать свою теорию о законах социальных сословий и типографиях.

Ее аргументы не выдерживают критики. В ее теориях зияют дыры. Огромные фактические пробелы. Нужных документов не найти. Она день за днем просматривает файлы, ночами просиживает над печатными текстами и письмами людей с ужасным почер-ком, написанными дешевыми чернилами, которые за каких-то триста лет стали едва различимы. Такая работа повергает ее в скуку. Она ищет то, чего вовсе могло не существовать, собирает подтверждения событий, которых могло и не быть.

Не то чтобы она стремится прославиться или кому-то что-то доказать. Это было бы неплохо, но причина в другом. Она просто любит изучать события давно минувших дней. Знать о них правду – вот чего ей хочется.

Он знает эту правду. Она знает, что он знает. Он жил в те времена.

Взять хотя бы его волосы. Они как раз той длины, что люди носили в интересующую ее эпоху и, как и все его тело, не менялись с момента его превращения. Стоит ему их подстричь – и, разумеется, однажды он позволил ей сделать это самой, – как они буквально за ночь отрастают обратно.

– Я – организм, способный к полной регенерации, – гордо заявляет он.

Он гордится своим словарным запасом, гордится знанием псевдонаучных терминов. Их-то он прекрасно помнит.

Был ли он прежде ученым? Уж точно не крестьянином. Не то чтобы крестьянин не мог родиться одаренным и заняться самообразованием, но на него это не похоже. Она готова биться об заклад, что ее возлюбленный ни перед кем не склонял головы. Он всегда был в центре внимания. Пусть его собственное имя и не оставило следа в истории, он наверняка был знаком с теми, чьи имена гремели сквозь века.

Она вновь и вновь спрашивает его. Просит рассказать о волчьих охотах, о бале тысячи свечей, о чуме.

– Я забыл, – каждый раз отвечает он. – Столько времени прошло; как, по-твоему, я должен все упомнить?

Она начинает подозревать, что это может быть правдой. Память у него действительно неважная. Он теряет ключи от машины, забывает передать ей, что звонила мама. Подарков ко дню рождения, который совсем скоро, она уже и не ждет.

Она продолжает копаться в книгах, но ищет уже не факты, а старые изображения похожих на него людей. Вот какие-то строго одетые люди в кружевных воротничках подписывают документ. Гражданское соглашение тысяча шестьсот тридцать пятого года. Вдруг это он стоит сбоку от стола и внимательно смотрит, словно проверяя подписи? У него нередко бывает такой же проницательный, критический и насмешливый взгляд. Можно ли где-то найти список людей, подписавших соглашение? Должно быть нетрудно. Другие ученые уже наверняка проделали нужную работу за нее.

Вот и список. Она просматривает фамилии подписантов. Что теперь – перечислять их ему поочередно и угадывать, как королева угадывала имя Румпельштильцхена? Посреди ночи нашептывать имена давно мертвых политиков ему на ухо, пока он не вскочит с возгласом «Здесь, ваше высочество!»?

Она проверяет дату на изображении. Черт, это гравюра, написанная в честь пятидесятилетнего юбилея события. Художник наверняка либо выдумал облик участников, либо списал со старых портретов.

Приглядевшись к лицам, она осознает, что они представляют собой лишь набор схематичных линий.

Соскучившись по нему, она отпирает дверь, и он, словно прочитав ее мысли, в тот же день появляется на пороге библиотеки и провожает ее домой.

– Хочешь где-нибудь поужинать? – спрашивает он.

Он всегда платит за них обоих – вероятно, с какого-то многовекового банковского счета, по которому проценты набежали точно так, как говаривал ее папа: «Вкладывай каждый год по пенни, и когда вырастешь, сможешь купить себе все, что пожелаешь!»

Ужинать она не хочет. Она хочет его. Она принимается срывать с него одежду еще на лестнице. Одевается он модно (о этот чудный банковский счет!). Его тело прекрасно. Кожа упругая, как у юноши. Какой бы разгульный образ жизни он ни вел, как бы ни подводила его память, его тело не увядало.

Доживут ли они вместе до старости? Точнее, останется ли он с ней до ее старости? В этом она серьезно сомневается. «Тренируйся на мужчинах в годах, – говорила ее бабушка, – но замуж выходи за молодого». Ох, бабуля!

Он не спрашивает, как продвигается ее статья.

Они приглашены на день рождения ее однокурсницы. Идти недалеко, но он решает отправиться в обход, вдоль изгиба реки, и им приходится дважды пересекать мосты. Ей понятно, что он вообще не хочет никуда идти. Он терпеть не может вечеринки и ее друзей. Он считает их всех глупыми, хоть это и не так. Напротив, все они – лучшие студенты в группах. Просто ему не нравится выслушивать их рассказы о жизни. Они повергают его в уныние, пусть прямо он об этом и не говорит. Ее друзья в основном увлекаются историей и литературой, и в их окружении ему скучно. Он с трудом сдерживается от колкостей и ехидных замечаний насчет их молодости, неопытности и глупых мечтаний, но она твердо дала понять, что бросит его, если он позволит себе хоть малейшую грубость.

Сегодня он вынужден пойти с ней, потому что она уже приходила на множество вечеринок без него, и столько же пропустила из-за него. Поначалу отговорка о том, что ее взрослый бойфренд слишком занят, работала, но они были вместе уже достаточно давно, чтобы его постоянное отсутствие стало вызывать подозрения. Ей не хотелось, чтобы другие попусту за нее беспокоились. Она уговорила его, сказав, что на вечеринке будет Тео – бойфренд Анны, физик. Он обожает беседовать с Тео о физике.

Над рекой носятся ласточки, на лету хватая вечернюю мошкару. Небо становится иссиня-серым, но он не снимает массивных, модных солнцезащитных очков. От солнечного света у него болят глаза – это факт.

– Цветок для дамы?

Один из нищих подростков, продающих алые розы на длинных стеблях, завернутые в перевязанный лентами целлофан. Из-за очков парнишка, должно быть, принял его за туриста. К ее удивлению, он останавливается. Он никогда этого не делал. Он смотрит на парня, хотя никогда прежде не обращал внимания на незнакомцев.

– Эй, – говорит он.

Мальчишка смотрит на него.

– Хотите цветок?

Она держит его под руку и чувствует, как та дергается. Он порывается было достать кошелек, но останавливается и отказывается от этой затеи.

– Нет, спасибо.

Не оборачиваясь, он увлекает ее за собой.

Может, он знал этого парнишку до того, как встретился с ней? Вряд ли – уж слишком тот юн. Может, это его сын от прошлой возлюбленной? Нет, он же говорит, что бесплоден и не может иметь детей (вот повезло!). Неожиданно она вспоминает год, когда поступила в университет. Ей было грустно и одиноко, и однажды утром по дороге на занятия она увидела на пешеходном переходе Софи, футболистку из одной с ней школы. Но тут она поняла, что это невозможно, ведь Софи в прошлом году попала под машину. Это была другая девушка – такого же роста, с такой же прической, с такой же осанкой. Наверное, он чувствовал то же самое, везде замечая людей, которых он когда-то знал. Но это были совсем другие люди.

– Осталась я без цветов, – жалуется она, чтобы привлечь его внимание.

Вдруг в этот раз ей удастся что-нибудь узнать? Она чувствует, что он в легком замешательстве.

– Если мне захочется купить тебе цветов, они будут другими, – он отпускает ее руку. – Я вообще когда-нибудь дарил тебе цветы?

– Конечно, – беззаботно отвечает она. – Ты что, забыл ту корзину лилий и белых роз?

Он косится на нее, сильно сомневаясь в правдивости ее слов, но на всякий случай пытаясь вспомнить.

– А тот огромный букет гортензий, что ты принес на мой экзамен по фольклору? – продолжает она. – Мне даже пришлось одолжить у Анны вазу, чтобы поставить их. Но больше всего мне понравились те маленькие розы и фрезии, что ты подарил мне на день рождения.

Он замедляет шаг, но не останавливается. Она чувствует напряжение.

– Правда?

– Нет, – она обгоняет его. Ее каблуки стучат по мостовой. – Ты не дарил мне цветов.

Он отстает, но вскоре нагоняет ее. Ей немного стыдно. Совсем чуть-чуть.

– Эй, – говорит он, снимая очки. Волосы падают ему на глаза, и он рукой зачесывает их назад. – Экзамен по фольклору я бы точно вспомнил.

– Тогда мы еще не были знакомы.

– Я не знал, что ты любишь, когда тебе дарят цветы, – невинно оправдывается он.

– Все женщины любят цветы. Ты за столько веков этого не запомнил?

Он бросает камушек в воду и делает шаг назад, присматриваясь. Течение быстрое, и ей не видно, как камень уходит под воду, но, возможно, он видит лучше нее.

– В далеких странах, – декламирует он, – древние герои дремлют в пещерах, ожидая сигнала рога или колокола, чтобы вновь встать на защиту родных земель в час нужды, – он хмуро швыряет еще один камушек. – Хорошо же им. Могут спать и видеть сны о прошлых победах, пока не придет время повторить. Наша страна таких лентяев не терпит.

– Правда?

– Да. Никому не позволено валяться, когда родина в опасности. Где угодно, только не здесь. У нас тут другая система.

Ну наконец-то! Она не может поверить, что он ей это рассказывает.

– И ты – часть этой системы?

– Вот именно.

Она старается не выдать своего возбуждения.

– Мне всегда было любопытно, кто и как решает, что приходит этот самый час нужды.

– Мне тоже. Но ежегодно этих часов набирается изрядно.

– Значит, без дела ты не сидишь?

– Если бы. Тружусь, не получая ни почета, ни славы, – в реку летит новый камушек. – Как, по-твоему, нам удалось отстоять свои границы до сорок первого года? Когда русские в Ленинграде варили суп из сапог?

Она довольно поёживается.

– Ты ел нацистов?

– Ел? – он с пренебрежением смотрит на нее. – Я что, похож на передвижной утилизатор отходов? Нет, я просто пугал их до смерти, – на фоне неба его профиль выглядит совершенным, будто отчеканенным на монете или медали за отвагу. – Разумеется, питаться я тоже не забывал. На войне бережливость в цене, и так далее.

Она вспоминает, что слышала этот лозунг от бабушки.

– Но чужая кровь не питает так, как кровь родной земли, – заканчивает он.

– Поэтому ты не любишь путешествовать?

– Это одна из причин.

– Кровь родной земли?

Он приближается к ней, несмотря на то, что был уже достаточно близко. Кладет руку ей на затылок и склоняется, вдыхая запах ее волос.

Ее сердце колотится, будто уже перешло на службу к нему. Подняв голову, она притягивает его к себе. Прохожим они кажутся обычной парочкой, обжимающейся на живописной набережной. Возможно, они даже попадут на фотографии каких-нибудь туристов. Он обнимает ее сильнее, прижимаясь губами к шее.

– Когда-то я был высоким, – шепчет он. – Очень, очень высоким. Настолько, что люди таращились на меня на улице. А теперь я… обычный?

– Ничуть не обычный, – она всегда чувствует безумную радость, когда его губы приближаются к ее венам.

– После войны люди хорошо питались, – ворчит он. – Молоко, план Маршалла, акселерация… А теперь все глотают витамины. Когда-нибудь мне придется встречаться с карликами, которые будут одного со мной роста.

Возможно, он сказал еще что-то, но от прилива крови к ушам она ничего не слышит. Для нее нет ничего приятнее, чем позволить частичке себя влиться в него. Если бы они были дома, она бы впустила и его в себя. Она глубоко вдыхает, и воздух кажется слаще всего на свете. Ей не хочется, чтобы он прекращал, но он останавливается.

Она потеряла счет времени. Все длилось недолго, если судить по никуда не девшимся птицам. Она хватается за шерстяной отворот его пальто, чтобы не упасть. Он аккуратно, нежно отстраняется и быстро вытирает губы белым хлопковым платком. Это его привычка – вытирать там почти нечего, но он никогда не пользуется для этого салфетками.

Обняв ее за талию, он поддерживает ее, пока они идут по набережной. Солнце опускается за горизонт, и в нем пробуждается энергия.

– Пойдем домой? – спрашивает он. – Пойдем? Вместе.

Когда он напьется, то всегда хочет продолжения. Без этого у него мало что получается.

У нее кружится голова, и она пропускает намек мимо ушей, по-прежнему думая о его рассказе.

– Ты настоящий герой, – мечтательно произносит она. – Ты охраняешь границы в тяжелые времена.

– Точно. Уверен, что тебе хочется выразить мне свою благодарность.

– А как насчет осады восемьдесят третьего года? Ты был там?

– Какого именно восемьдесят третьего? – поддразнивает он.

Она щиплет его за плечо.

– Ты прекрасно знаешь, какого. «Кофейная осада». Та, где были турки.

– Ой, смотри-ка! – он внезапно останавливается посреди улицы. – Я ведь тут жил!

Она смотрит туда, куда он указывает. Они на границе туристического квартала и квартала красных фонарей, напротив кебабной. Дома здесь и правда старые – но старых домов хватает по всему городу.

– А может, чуть дальше. Слушай, здесь же была пекарня! Запах по утрам был просто божественный…

Ясно, отвлекающий маневр. Она закрывает на это глаза, потому что правда и исторические факты уже не так интересуют ее. Теперь ей больше всего хочется вернуться домой и затащить его в постель.

На вечеринку можно и опоздать. Не в первый раз.

На этой же неделе он дарит ей цветы. И на следующей – в день ее рождения.

– А ты становишься сентиментальным, – замечает она.

– Просто я к тебе привязался, – отвечает он.

Она старается не заснуть, раздумывая, что бы это значило, но рядом с его теплым, согретым ее кровью телом она всегда засыпает. Кровь – это ее дар ему. Совсем крошечный дар, как глоток старого коньяка. Он наслаждается ею всецело, как никогда не наслаждался и не будет наслаждаться ни один мужчина. Она чувствует, что ради нее он готов на многое. Он красив, но не молод. Трудно ждать от него большего.

Но она никак не может оставить его в покое.

– Расскажи, – просит она, нередко в те моменты, когда его губы еще смыкаются на ее шее. – Расскажи, каково было находиться при дворе последнего короля? Расскажи об испанских посланцах и меморандуме Окрента. А правда, что у герцогини Октавии действительно был роман с гувернанткой и горничной?

– Все это было так давно. Давай лучше прогуляемся. Что идет в кино?

– Расскажи, когда ты впервые увидел электрическую лампу. Расскажи, сколько времени в тысяча семьсот восьмом году занимала прогулка с одного конца города на другой.

– Откуда мне все это помнить?

– Что любила есть твоя мать? Когда ты научился водить машину? Ты когда-нибудь дрался на дуэли? Расскажи же!

– Я не помню, – отвечает он.

Он все помнит. Она в этом уверена.

– А меня ты будешь помнить?

– Разумеется, – говорит он.

И это, возможно, правда.

Кассандра Клэр и Холли Блэк. Идеальный ужин

1. Расслабься! Гостям не будет весело, пока не будет весело хозяйке

Ты заходишь в столовую. На тебе зеленая рубашка, бледная, как трава, а волосы собраны сверкающей заколкой. Ты прикусываешь губу.

– Чудесно, – замечает Чарльз, и тебе становится приятно. Как-никак, ты наряжалась ради него.

Ты объясняешь, что твоя подруга Бетенни, к сожалению, прийти не смогла. У нее был танцевальный концерт, и к тому же она просто побоялась улизнуть из дома. Не то что ты.

Бьюсь об заклад, ты познакомилась с Чарльзом так же, как он знакомился со всеми девушками: пока шатался по торговому центру, как в те времена, когда еще был жив. Только раньше он носил тонкие галстуки и слушал нью-вейв. Сейчас он рад, что тонкие галстуки вернулись. Сегодня у него на шее такой же.

Ты беспокойно смотришь на меня. Наверное, думаешь, я слишком молода, чтобы пить вино, которое ты стащила у родителей. Думаешь, мне здесь не будет весело.

Или может быть, просто задаешься вопросом о том, что случилось с остальными гостями.

Когда я тебе улыбаюсь, ты смущенно отворачиваешься. От этого моя улыбка становится только шире.

Когда я была помладше, рядом со мной всегда крутился один парень. Однажды он меня выбесил (ткнул пальцем мне в подбородок и спросил: «Что это у тебя?», а когда я посмотрела вниз, щелкнул меня по носу и рассмеялся), и мне вспомнилось, что в шкафу завалялся чай с ароматом миндаля.

Поскольку дело было в восьмидесятых, в новостях часто упоминался цианид. А мы все знали, что по вкусу он как раз напоминал миндаль. Устроить чаепитие на двоих было довольно просто. Мне – чашку обычного, ему – с ароматом миндаля.

Потом я принялась ему рассказывать, как сожалею о том, что отравила его. И продолжала, пока он не начал плакать. И даже после этого не спешила останавливаться.

Наши ужины всегда напоминают мне о том, как тогда было весело.

2. Пара простых изменений в убранстве дома придадут ему атмосферу праздника

Чарльз отодвигает твой стул и кажется, все складывается ровно так, как ты предполагала. Ты видишь пару подростков, одетых, как для похода в церковь, – они держат в руках дорогой фарфор своих родителей, чтобы придать особый вкус этому ужину посреди ночи.

Взрослая вечеринка со свечами, ярко горящими в серебряных подсвечниках, со стеклянными бокалами и салфетками, сложенными в форме лебедей. Чарльз наливает из бутылки вино, которое процедил час назад.

Ты делаешь долгий глоток. Это твой первый минус. Ты явно понятия не имеешь, как вести себя с хорошим вином – как улавливать его аромат, как поболтать в бокале, чтобы увидеть цвет. Ты заглатываешь его, будто хочешь запить горсть пилюлей. Потом с шумом ставишь стакан на стол. Я прыгаю.

– Вот здорово! – говоришь ты. На зубах у тебя губная помада.

Чарльз смотрит на меня. Я гляжу в ответ – хмуро, неодобрительно. «Он мог привести кого-нибудь получше», – говорит мой взгляд.

Чарльз поднимается.

– Пойду принесу первое.

Он выходит из комнаты, и за столом воцаряется тишина. Я и не против. Я вообще могу часами молчать. Но ты к такому не привыкла. Я замечаю, как ты ерзаешь в кресле. Поднимаешь руки, возишься со своими заколками, снимаешь их, закрепляешь снова. А потом говоришь:

– Так значит, ты младшая сестра Чарльза? А сколько тебе лет?

– Четырнадцать, – лгу я. При этом стараюсь не пускать в свой голос горечь, потому что нет ничего хуже неприветливой хозяйки. Пусть это и непросто. Если Чарльз большой и может сойти за взрослого, то я выдаю себя за четырнадцатилетнюю с трудом.

Да ты и сама, с плоской грудью и большими глазами, выглядишь довольно юной. Еще один твой минус.

Через минуту Чарльз возвращается с супницами. Первую ставит перед тобой. Как и полагается. «Он становится настоящим джентльменом», – сказал бы мистер Дюшан.

– Твои родители куда-то уехали? – спрашиваешь ты. – Должно быть, они тебе сильно доверяют, раз оставили дома одну.

– Они доверяют Чарльзу, – отвечаю я с лукавой улыбкой.

Улыбается и Чарльз, которому поручено присматривать за младшей сестренкой. Я думаю о родителях, закопанных в подвале на глубину шесть футов с монетами в глазницах.

Мистер Дюшан сказал, монеты нужны, чтобы лодочник отвез их к берегам мертвых. Мистер Дюшан предусмотрел все.

3. Выбирайте гостей, с которыми весело и интересно и которые оживят разговор

Ты берешь ложку и погружаешь ее в суп так, будто ковыряешь дыню. Я не сомневаюсь, что когда ты начнешь есть, то станешь хлебать с шумом.

Так и есть. Минус номер три. Я смотрю на Чарльза, приподняв брови, но он не обращает на меня внимания.

– Так, – говоришь ты, – Чарльз рассказал тебе, где мы познакомились?

Я качаю головой, хотя на самом деле знаю, где. Разумеется, знаю. Здесь всегда один ответ. И я понятия не имею, почему ты считаешь, что мне это может быть интересно. Мистер Дюшан всегда говорил, что гостям рассказывать о себе не положено. Они должны вести вежливые беседы на темы, которые интересны всем.

– Это случилось на концерте. – Ты добавляешь название группы, о которой я никогда не слышала.

– Они играли здорово, – вмешался Чарльз, – но ты была вообще восхитительна.

Лишь опасение грубо нарушить правила этикета сдержало меня от рвотного позыва.

Вы оба вступаете в длинный и скучный разговор с перечислением достоинств Ladyhawke[48], Franz Ferdinand[49], Le Tigre[50], The Faint[51] и The Killers[52]. Чарльз при этом до того забывается, что восклицает, как он рад тому, что Devo[53] записывают очередной альбом. Но твой непонимающий взгляд предостерегает его, и он, прочистив горло, предлагает тебе еще вина.

Ты соглашаешься. Более того, выпиваешь его так быстро, что ему приходится наполнить еще бокал. На твоих щеках появляется румянец. Глаза блестят. Не думаю, что ты когда-либо выглядела милее, чем сейчас.

Мистер Дюшан всегда говорил, что внешний вид – не главное. Он говорил, что то, как женщина держит себя, как она говорит, какие у нее манеры – более важно, чем то, какие у нее красные губы и щеки или как блестят глаза. «Взгляды увядают, – говорил он, – хотя и не в нашем случае, конечно». И поднимал бокал за меня. «Над ней не властны годы, – добавлял он затем. – Не прискучит ее разнообразие вовек»[54].

Что бы это ни значило.

Я подношу ложку супа к губам, улыбаюсь и снова ее опускаю. Это мистер Дюшан научил меня, как притворяться, будто ем, как жестами и смехом отвлекать гостей, чтобы те не заметили, что я не беру в рот ни крошки.

Мистер Дюшан многому нас научил. Он научил Чарльза вставать, когда в помещение входит дама, принимать у нее верхнюю одежду. Он научил меня не обращаться к взрослым по имени и всегда сидеть, скрестив ноги. Ему также не нравились брюки и он не одобрял, когда в них ходили девочки. Он научил нас быть пунктуальными в светской жизни, хотя с тех пор, как он к нам переехал, вся наша светская жизнь была связана с ним.

Когда он только появился, было ужасно. Я проснулась посреди ночи от шума, доносившегося снизу. Подумала, это родители ссорятся – они много ссорились, из-за дома, который постоянно нужно было ремонтировать, из-за маминой привычки прятать выпивку и лекарства, из-за девиц с папиной работы, которые звонили ему по выходным. Я спустилась на кухню в ночнушке и увидела, что кориановая столешница забрызгана кровью.

Мама лежала на полу, а над ней нависал какой-то странный мужчина. От папы я видела только ступню, торчащую из-за барной стойки.

Наверное, я ахнула, потому что мистер Дюшан поднял на меня глаза. Нижняя половина его лица была вся красная.

– Ой, – сказал он. – Привет.

Я успела добежать до лестницы, прежде чем он настиг меня.

4. Не скупитесь на еду и напитки. Расставьте их красиво и позвольте гостям накладывать себе самим!

Чарльз уносит наши супницы и возвращается с основным блюдом. Это лазанья – единственное, что я умею готовить. Знаю, мистер Дюшан сказал бы, что мне следует освоить что-нибудь более изысканное – паштеты, бульоны, петуха в вине, баранину, фаршированную изюмом и инжиром, возможно, в сладком сливовом соусе. Но мне тяжело учиться, когда нет денег на ингредиенты и нельзя попробовать на вкус то, что получается.

Лазанья немного пригорела по краям, но вряд ли ты это замечаешь. Ты уже захмелела, да и вообще мало кому удается доесть основное блюдо.

Пока ты копаешься в еде, я задумываюсь, замечаешь ли ты, что здесь повсюду висят плотные занавески и они покрыты толстым слоем пыли. Я задумываюсь, замечаешь ли ты странные царапины на полу. И замечаешь ли, что в доме нет ничего новее 1984 года.

Я жду, пока Чарльз пошевелится, но он ничего не делает. Просто ухмыляется тебе, как идиот.

– Не мог бы ты выйти со мной на кухню? – спрашиваю я у Чарльза, будто это и не вопрос вовсе.

Он смотрит на меня так, будто только сейчас вспомнил, что я тоже нахожусь за столом.

– Конечно, – бормочет он. – Хорошо.

Мы отодвигаем свои стулья. Мама раньше жаловалась, что наша кухня была не свободной планировки, и хотела снести одну из перегородок. Но отец говорил, что это слишком дорого, да и кому нужен старый викторианский дом с современной кухней?

Я рада, что она старомодная и что если закрыть дверь, тебя уже не услышат.

– У нас нет десерта, – сообщаю я Чарльзу.

– Ничего страшного, – отвечает он. – Я сбегаю за мороженым.

– Нет, – возражаю я. – Мне она не нравится. Она не проходит проверку.

Он бьет кулаком по барной стойке.

– Ее вообще никто не проходит, твою дурацкую проверку!

Я смотрю на Чарльза, на его тонкий галстук и блестящую поношенную рубашку. Я устала от него. Он устал от меня. Это тянется уже слишком долго.

– Это серьезное дело, – говорю я. – Превратить кого-то в одного из нас. Этот человек останется с нами навечно.

– А я хочу остаться с ней навечно, – отвечает Чарльз, и я думаю, знаешь ли ты об этом и о том, что он к тебе чувствует. Я думаю, осознает ли Чарльз, что сказал «я» вместо «мы».

– Она умная, – говорит он. – И веселая. Ей нравится та же музыка, что и мне.

– Она скучная. И манеры отвратительные.

– Манеры, – повторяет Чарльз, будто это какое-то ругательство. – Вечно ты одержима своими манерами.

– Мистер Дюшан говорит… – начинаю я, но он перебивает.

– Мистер Дюшан убил наших родителей! – кричит он так громко, что и ты, наверное, можешь услышать. – Тем более мы уже несколько месяцев его не видели. Он ушел работать визирем, гофмейстером или кем там он нанялся.

Чарльз прекрасно знает, чем занимается мистер Дюшан. Он присматривает за хозяйством величайшего вампира нашего штата. И пользуется его благосклонностью. Это очень почетная должность. Раньше он без конца рассказывал, как он прошел путь от скромного птенца до организатора правительственных обедов, где развлекал представителей элиты от Нового Орлеана до Вашингтона. Чарльз находил эти истории скучными, но меня они неизменно завораживали.

Хотя мне не нравился мистер Дюшан, я любила слушать, как он преуспел в том, чтобы окружить себя властными ниточками. Он использовал возможности, которые другие и не подумали бы использовать. Мне нравилось думать, что окажись я на его месте, я тоже не упустила бы свой шанс. Думаю, такая мысль потешила бы каждого.

– Мистер Дюшан научил нас, как себя вести, – говорю я. – Наши родители этого бы не сделали. А если вести себя не умеешь, это значит, что ты не лучше остальных.

Чарльз упрямится:

– Ладно, если хочешь делать все, что он сказал, то помни, что он сказал также стараться быть самими собой.

– Только если это будет выглядеть подобающе! Он сказал еще, что некоторые люди не стремятся стать лучше.

Столько всяких уроков. Сначала – как держать бокал вина, вилку, не есть с ножа, не жевать жвачки, отвечать, когда к тебе обращаются, сидеть, положив руки на колени, говорить «пожалуйста» и «извините». Потом – как убивать быстро, находить жертвы, не оставлять после себя беспорядок и «правило трех» – кусать, сжигать и закапывать останки, если не хочешь создать больше тебе подобных.

– Это касается не всех, – говорю. – Он просто нас предупредил.

– Дело не в нем, – спорит Чарльз. – Это ты не хочешь, чтобы у нас появился кто-то еще. Почему охотиться всегда должен только я? Почему мы всегда едим девушек, которых я привожу домой, вместе? А как же твои друзья? Ах, да, забыл, у тебя же их нет.

Я непроизвольно издаю звук, похожий на шипение воздуха, выпускаемого из воздушного шарика.

– Я не могу… – начинаю я, потом делаю глубокий вдох и начинаю заново: – Когда я хожу одна по торговому центру, другие девочки ходят с мамами. Когда-то я ходила к игровым автоматам, но парни, которые там сидят, не желают со мной даже разговаривать. Им не интересны девочки, по крайней мере моего возраста. Это ты у нас можешь выходить в свет один. Это ты можешь притворяться, будто молодо выглядишь, а я для них – просто ребенок.

– Слушай, – говорит Чарльз, – ты же знаешь, я о тебе беспокоюсь. Я пытаюсь быть хорошим братом. Привожу девчонок на эти дурацкие ужины и усаживаю здесь, как плюшевых мишек, пока ты разливаешь по чашкам игрушечный чай. Все, чего я прошу, это чтобы сегодня было по-другому, Дженни. Только сегодня. Ради меня.

– Ладно.

Я разворачиваюсь и выхожу в столовую. Потом резко останавливаюсь – так резко, что Чарльз, идущий следом, чуть не врезается мне в спину. Не обладай он такой хорошей реакцией, точно бы врезался.

Ты сидишь на своем месте, и я думаю о том, что Чарльз сказал по поводу этих чаепитий. Ты держишься строго, будто кукла с красными кружками на щеках, нарисованными краской. Рядом с тобой стоит мистер Дюшан, его рука покоится на спинке твоего стула. Завидев нас, он улыбается.

– Здравствуйте, дети, – говорит он.

5. В каждой вечеринке должен быть элемент неожиданности, который сделает ее незабываемой. Подумайте о фондю!

– Мы как раз приготовили для вас место, – говорю я, хотя на самом деле это место предназначалось для твоей подруги.

Он смеется, очевидно, не веря, и проводит пальцем по пыли на подоконнике.

– К сожалению, я уже поел.

– О, – говорю я, но быстро вспоминаю о манерах: – Как ваши дела?

Он снисходительно улыбается.

– Благодарю, очень хорошо, за исключением одного. – Затем его поведение меняется, на лице сгущается тьма, и он встает, сжимая твою руку. Ты смотришь на него в ужасе. – За исключением того, что вы должны были принести дань моему хозяину в течение шести месяцев. Я пытался связаться с вами – результата нет. Вы, мои подопечные, меня позорите. Разве этому я вас учил? Я улаживаю все дела хозяина, но не могу справиться с вами – как это выглядит со стороны?

Я смотрю на Чарльза. В его взгляде видна решительность, но не удивление.

– Чарльз? – спрашиваю. – Что за дань?

Он качает головой.

– Шесть девушек, живьем.

Я перевожу взгляд обратно на мистера Дюшана. Он хмурится, будто пытаясь решить какую-то задачку.

– Вы не получили моего сообщения?

– Я получил, – отвечает Чарльз. – И порвал его.

– Это неприемлемо, – говорит мистер Дюшан.

– Ничего не понимаю, – ты вмешиваешься своим тоненьким человеческим голоском. – Что происходит?

Мистер Дюшан поворачивается ко мне.

– Дамы, – произносит он. – Не желаете ли уединиться в гостиной, пока я переговорю с господином Чарльзом наедине?

Я уже знаю, что ты не согласишься. Ты не понимаешь, что предложения уединиться следует принимать всегда. Ты уже начинаешь брызгать слюной, когда я беру тебя за руку. Сжимаю ее немного, и твое лицо белеет.

– Ай! – говоришь ты. – Ай, ты что делаешь с моей рукой?

– Ничего, – отвечаю. – Ничего я не делаю. – Моя мама делала так, когда я плохо себя вела в супермаркете. Она щипала меня на сгибе локтя и сладко улыбалась, так же, как я теперь. Хотя ущипнуть так же сильно, как я, она не могла. – После ужина дамы уходят в гостиную.

Ты смотришь на Чарльза.

– Никуда я не пойду с твоей ненормальной сестрой.

– Я подойду через минуту, – заверяет тебя Чарльз. – Побудь пока с Дженни.

Ты хоть и с шумом, ноя всю дорогу, но выходишь.

В гостиной вся мебель накрыта большими белыми простынями. Так удобнее всего. Когда они забрызгиваются кровью, их можно убрать, отстирать и повесить обратно. Диван похож на большой белый айсберг в окружении льдин поменьше, которые держатся на плаву в темноте. Ты кашляешь и чихаешь – это все от пыли. Здесь есть камин, полный старого пепла, и окна, закрытые фанерой. Я задумываюсь, не начинаешь ли ты понимать, что этот дом явно не совсем нормальный.

Я толкаю тебя на диван и возвращаюсь к двери. Если встать за ней, то можно услышать Чарльза и мистера Дюшана, так, чтобы они меня не видели.

– Это неправильно, – говорит Чарльз. – Одно дело – убивать тех, кого нужно убить, потому что нам нужно жить, но те девушки… они были так напуганы. И я ничего не знал. Одну из них я сильно поранил, потому что не знал, как крепко нужно вязать веревку. А другая прорыдала все пять часов, что мы ехали. Это невыносимо. Больше я такого делать не буду.

– В этом же суть всего этикета, Чарльз. Он учит нас делать то, чего мы не хотим.

– Я не буду это делать, – повторяет Чарльз.

– Это очень грубо. А ты сам знаешь, грубости я не терплю.

– Что происходит? – робко спрашиваешь ты из-за моей спины.

– Он собирается убить Чарльза, – отвечаю я, и мой голос звучит не намного смелее твоего.

– Что ты такое? – спрашиваешь ты. Кажется, ты трезвеешь. – И кто он? – Ты указываешь на мистера Дюшана.

Я ощериваюсь на тебя. Ведь так проще всего показать, что я такое. Правда, раньше я делала это только перед теми, кого собиралась убить.

Твои глаза округляются, когда ты видишь клыки. Но назад ты не отступаешь.

– И он тоже? И собирается убить Чарльза?

Ты такая дура. Я же тебе уже сказала.

– Он собирается его убить.

– Но… почему?

– За то, что ослушался правил, – объясняю я. – Вот почему правила так важны.

– Но вы же просто дети, – говоришь ты. Ты привыкла, что тебе всегда дают второй шанс, приговаривая: «В следующий раз будут последствия, юная леди!» У тебя на глазах не убивали твою мать. Ты не пила кровь собственного брата.

– Я стара, – говорю я. – Старше тебя. Старше твоей матери.

Я понимаю, почему Чарльз не рассказал мне о дани. В душе он все еще считает меня маленькой. Вот и защищает меня от этого – как и защищает меня, оставаясь в этом старом доме, пусть даже сам того не хочет. Это несправедливо. Он ведь только что говорил, что был мне хорошим братом. Нельзя его за это убивать.

– А у тебя есть кол? – спрашиваешь ты.

Я не отвечаю, что это то же самое, что спрашивать у французского аристократа, нет ли у него гильотины. Вместо этого я указываю на камин.

Ты схватываешь на удивление быстро. Не слишком изящно, конечно, но и не совсем бездумно. «Уличная смекалка», – сказал бы мистер Дюшан. Ты берешь кочергу и, не медля ни минуты, выбегаешь в столовую.

Я тоже высовываюсь из проема. Мистер Дюшан прижимает Чарльза к стене. Обхватил своей ручищей его шею и сжимает ее. Если захочет, он может ее сломать, но это моего брата не убьет. Мистер Дюшан делает это просто из удовольствия.

Когда мы только начинали учиться охотиться, самым трудным для меня было прекратить преследование и перейти к атаке. Тогда наступает неловкий момент – ты сближаешься с жертвой, но нанести удар еще не успеваешь. Между задуманным и воплощенным может оказаться целая пропасть, и, к тому же, если будешь медлить, тебя заметят.

У тебя же, видно, проблем с этим нет. Ты бьешь мистера Дюшана кочергой по голове так сильно, что это заставляет его пошатнуться. По его щеке струится кровь, он с шипением открывает рот, являя свои клыки.

Прежде чем он успевает сориентироваться, я присасываюсь ртом к его горлу, будто минога. До этого мне никогда еще не доводилось пить кровь себе подобного. По ощущениям это как выпить молнию. Она стекает по моему пищеводу, а кулаки мистера Дюшана все это время барабанят по моим плечам, но я не отпускаю. Он ревет, как пойманный тигр, но я не отпускаю. И даже когда он падает на пол, я не отпускаю, пока Чарльз не оттаскивает меня от трупа, будто налитого клеща, такого жирного, что ему уже все равно.

– Хватит, Дженни, – говорит он. – Он мертв.

6. Никогда не начинайте убирать со стола в присутствии гостей

Многие думают, что вампиры, умирая, взрываются или воспламеняются. Это неправда. При наступлении смерти подобные нам медленно обращаются в пепел – точно фрукты, которые плесневеют и гниют в ускоренном режиме воспроизведения. Мы стоим, выстроившись треугольником, и наблюдаем, как мистер Дюшан постепенно чернеет, как крошатся кончики его пальцев.

Ты начинаешь плакать, и это кажется глупым, но Чарльз уводит тебя в другую комнату и говорит с тобой нежно, как говорил со мной, когда я была маленькой.

Так я остаюсь последним свидетелем кончины мистера Дюшана. Затем беру возле камина маленький веник и сметаю то, что осталось среди выжженной древесины и костей.

Когда вы с Чарльзом возвращаетесь, я стою посреди комнаты с метлой, напоминая Золушку. Чарльз обнимает тебя одной рукой. Твое лицо покрыто пятнами, нос красный – все это так по-человечески.

– Нам нужно бежать, Дженни, – заявляет Чарльз. – Хозяин мистера Дюшана знал, куда он отправился. Скоро он начнет его искать. И не знаю, что он сделает, когда узнает, что произошло.

– Бежать? – эхом повторяю я. – Куда бежать?

Я никогда нигде не была, кроме этого места. Не жила нигде, кроме этого дома.

Ты рассказываешь, что у тебя есть дядя, который живет за городом. Вы с Чарльзом собираетесь укрыться там. Мне, конечно, тоже будут рады. Мне, его ненормальной сестре.

Этого Чарльз всегда и хотел – настоящую девушку, которая будет его любить, слушать с ним музыку и делать вид, будто он обычный парень. Надеюсь, ты будешь все это делать. Вы можете остаться друг с другом надолго.

– Нет, – я отказываюсь. – Мне есть куда пойти.

Чарльз приподнимает бровь.

– Нет, тебе больше некуда пойти.

– Есть, – повторяю я и смотрю на него так зловеще, как только могу.

Думаю, он не хотел по-настоящему, чтобы я ехала с ними, потому что он перестает настаивать. Вместо этого поднимается наверх собирать вещи, и ты вместе с ним.

Остатки ужина еще на столе. Бокалы наполнены вином. Тарелок четыре, но еда только в одной. Все, что осталось от нашего последнего ужина.

Когда я заканчиваю убираться, прощаюсь с тобой и Чарльзом, когда ты оставляешь мне адрес на случай, если я передумаю, когда ты обнимаешь меня, так что наши шеи сближаются настолько, что я слышу запах крови сквозь поры твоей кожи – тогда я тоже оказываюсь готова.

Для меня шесть девушек – пустяки. Я могу попросить их найти мою маму на парковке, поискать котят, помочь подняться после того, как упала с велосипеда и ободрала коленку… Мне без разницы, будут ли они плакать или кричать. Может, это и покажется немного раздражительным, но не более того.

Самое сложное – это вести машину, сидя на телефонном справочнике. Но я что-нибудь придумаю. Если я хочу получить работу, мне придется показать хозяину, что я не хуже мистера Дюшана. Мне известна каждая подробность его истории о том, как он обрел власть. Я слышала ее сотню раз. Все, что сделал он, – сумею и я.

Покидая город, я бросаю это письмо в ящик, просто чтобы ты знала о моих намерениях.

Большое спасибо, что пришла на мой ужин. Мне очень понравился этот вечер.

Люциус Шепард. Срез жизни

Я никогла не делала это с другой девушкой, но глядя на Сандрин, думаю, как это могло бы быть. Я завидую ее стройному телу, ее длинным ногам, да и сверху у нее есть все из того, что нравится парням. У нее крупный, похожий на клюв нос, который моментально бросается в глаза на узком лице, но если присмотреться, то он очень даже подходит к ее большому, чувственному рту, становясь частью ее красоты. Свет, которым овеяна ее жизнь, отражаясь в бессчетном количестве осколков зеркала, мешает прийти к единому впечатлению. Обычно она не более чем набросок с несколькими едва прорисованными деталями, но мне кажется, что если ей вернуть весь ее цвет, то ее волосы будут черными, как вороново крыло, а глаза – синими, как океан, омывающий в солнечный день песчаную отмель.

Она говорит, что я никогда ее не покину, что мы с ней одинаковые, и кто знает, вдруг она права?

Если бы только вы родились в этих местах, – в одном из унылых, диких, бедных городков на берегу реки Сент-Джонс-Ривер, давно превратившихся в скопище трущоб, остовы старых особняков с провалившимися крышами и разбитыми окнами. Их обитатели – серые, как старые доски, заживо гниют среди дубов и невысоких корявых сосен, окруженные мусором рыболовных лавчонок, трейлерных стоянок и бетонными блоками мотелей, где торговцы кокаином из числа реднеков за хрустящую стодолларовую бумажку отвалят нужную вам дозу, а у барной стойки скучают пятидесятидолларовые проститутки, мечтая о том, как их с ветерком умчит отсюда какой-нибудь «кадиллак».

«Городки, такие, как Дюбарри, – говорит Сандрин, – оставляют на вас свои пятна, делают вас уязвимыми к их обману. Можно уехать в Даллас, или в Новый Орлеан или куда-то еще, где говорят на другом языке, и прожить там остаток дней, но это ничего не изменит. Как бы далеко вы ни уехали, как бы долго ни прожили там, вы никогда не будете собой. Вы всегда будете ощущать себя обманщиком, вам будет постоянно казаться, будто вы пытаетесь кого-то надуть, даже если на самом деле вы совершенно честны».

Я ни разу не была южнее Дейтоны или западнее Окалы, или севернее Джексонвиля и поэтому не могу сказать, так это или нет. Но возможно, Сандрин права. На лицах тех, кто после долгих лет отсутствия возвращаются в Дюбарри, читается облегчение, как будто они сбросили с себя тяжкое бремя, и ждут, не дожутся, когда начнут усыхать и растворяться в липкой духоте городка, словно свиные ножки на прилавке в магазинчике Тоби, что мутируют в банке с зеленоватым рассолом.

Взять, к примеу, Чэндлер Мейсон.

Окончив университет штата Флорида, она отправилась в Нью-Йорк, где ее взяли на работу в «И-Эс-Пи-Эн». Начинала она диктором в одном спортивном ток-шоу, и ей вскоре поручили освещать игры Национальной баскетбольной лиги. Затем, через несколько лет, без каких-либо на то причин, она вернулась в Дюбарри и взялась разгуливать по улицам в своих дизайнерских шмотках.

Всякий раз, когда она проходила мимо, мужчины, сидевшие в ржавых садовых креслах перед магазином Тоби, рисковали свернуть себе шеи. Вскоре, после бурного романа, она вышла замуж за Леса Стаггерса, бывшего морского пехотинца, работавшего учителем физкультуры и алгебры в местной школе, произвела на свет троих детей, набрала пятьдесят… нет, шестьдесят фунтов. И теперь, когда она проходит мимо, мужики, сидящие в садовых креслах, говорят что-то вроде «слоны вышли на водопой» и обмениваются гадкими смешками.

Дважды в неделю она позволяет себе принять лишку, и тогда, воняя мокрыми памперсами, нетвердой походкой направляется к винному магазину, а по воскресеньям сопровождает мужа в Джексонвиль, где тот заделался пастором в одной церкви – из тех, где прихожане дергаются и орут, как припадочные. В остальное время она, опустив жалюзи, сидит дома и под вопли своих отпрысков потягивает джин с грейпфрутовым соком. При этом телек в ее доме вечно орет на полную громкость, заглушая двадцать первый век.

Сандрин говорит, что это самое большее, что мне здесь светит, если только я не помогу ей или она не поможет мне. Учитывая мою репутацию, все может быть гораздо хуже.

– Сгинь на фиг! – говорю я ей.

– Я только это и делаю, – отвечает Сандрин.

* * *

Моя репутация попала под огонь с той стороны, с какой можно было ожидать. Мальчишки, которым я не даю притронуться к себе даже пальцем, пишут мое имя на стенах туалетов и рассказывают о том, что я с ними делала – хотя о таких вещах знают лишь понаслышке. Всякий раз увидев меня, они дружно начинают петь «Луи, Луи, Луи». Луи – это сокращение от Луизы. Это имя пристало ко мне еще в начальной школе, потому что я была сорванцом, и с тех пор, когда они затягивали эту дурацкую песню, я пыталась убедить моих друзей укоротить это прозвище и звать меня Элль. Не то, чтобы это пение сильно доставало меня… но оно все равно действует мне на нервы. В любом случае, в будущем я непременно возьму себе имя Элль. Старые привычки отмирают с трудом. Наверно, пока я зависаю здесь, в Дюбарри, мне придется мириться с «Луи».

Мать как-то раз призналась мне, что те вещи, которые рассказывают обо мне, заставляют ее плакать по ночам. На что я ответила:

– Извини, моя комната напротив твоей, но я ни разу не слышала, чтобы из нее доносилось что-то похожее на плач. Зато, судя по скрипу кровати, ты трахаешься с Бобби Денбо. Или с Крэгом Сеттлмайром. Я вечно их путаю.

– Я взрослая женщина! И имею право на личную жизнь!

– Как же, как же, – ответила я.

Мой школьный психолог, Джуди Дженретт, не раз выражала искренную озабоченность по поводу моей половой распущенности, считая ее следствием низкой самооценки. Со своей стороны, я пыталась задавить эту ее обеспокоенность в самом зародыше, уверяя ее, что с самооценкой у меня все в порядке. Но судя по ее плотно сжатым губам и дрожащему подбородку, я заподозрила, что она видела во мне себя в юном возрасте и пыталась подавить Ужасный Секрет, который терзал ее и по сей день. Прежде чем я успела это предотвратить, она выплеснула на меня печальную историю своей подростковой беременности и ее последствий. Таких историй на женском телеканале я насмотрелась около десятка, правда, в этой обошлось без горячих парней.

– Я ценю, что вы рассказали мне это. Честное слово.

Джуди шмыгнула носом, вытерла глаза салфеткой и вымучила улыбку.

– Правда, эта история ко мне не подходит. Мы с вами кошки разных пород. Вы влюбились. Я же трахаюсь от скуки. А так как я живу здесь, то когда я не сплю, мне всегда скучно.

– Следи за языком, Луи!

– Я принимаю таблетки и не подпущу к себе никого без презика. Если же я вдруг залечу, уж поверьте, моя мать за шиворот притащит меня к гинекологу и подпишет согласие на аборт. Я – главная помеха ее личной жизни. Ребенок добил бы ее окончательно.

Джуди сказала, что беременность – не единственное, что ее тревожит. По ее словам, столь ранняя половая жизнь может привести меня к серьезным эмоциональным травмам.

Она протянула мне брошюрку о Подростковом Воздержании. На обложке девушки-чирлидерши сияли улыбками по поводу полного отсутствия у них этой самой половой жизни. Пробежав брошюрку глазами, я уяснила главное: если сохранить девственность до брака, то Иисус возлюбит тебя, кока-кола будет вкуснее, ну и так далее в том же духе. Затем в интернете я погуглила компанию, которая ее напечатала. Оказалось, что это филиал корпорации, известной своими кондитерскими изделиями. Что навело меня на мысль о том, что отсутствие половой жизни вынуждает вас есть больше капкейков, и что целое поколение юных диабетиков, строго хранящих свою девственность, на самом деле – жертвы лживой рекламной кампании.

Ну кто бы знал, что даже на антирекламе секса можно получить неплохой навар?

Сандрин живет рядом с автострадой, в паре миль к югу от Дюбарри, в двухкомнатной рыбацкой лачуге, притулившейся к берегу реки в окружении зарослей папоротника, свисающих бород испанского мха, и скрытой от посторонних глаз кустами виргинской черемухи и поваленным дубом. Если не искать ее специально, вы ни за что ее не заметите, и вообще, даже не подойдете близко, если вы в своем уме. Развалины дома не имеют крыши и густо заросли паутиной. Прогнившие доски такие трухлявые, что их можно разломать голыми руками. Войдя внутрь, вы увидите, что буквально каждый дюйм стен и часть пола покрыты осколками зеркала. Если же вы войдете сюда ночью, в промежуток времени за три дня до и три дня после полнолуния, то скорее всего, назад вы уже отсюда не вернетесь.

Нет, Сандрин не сможет удержать вас, как когда-то, но ей хватит сил замедлить ваши движения. Вы увидите, как она шагнет к вам. Вы в ужасе отшатнетесь, даже не будучи уверены в том, реальна она или нет. Затем вы увидите в ее глазах голодный блеск, и это на секунду заставит вас замереть на месте.

Этой секунды будет достаточно.

Сандрин не любит говорить о прошлом, предпочитая слушать рассказы о моей жизни, жизни, которую я бы с радостью оставила здесь. Впрочем, в иные ночи мне удается ее разговорить, и тогда она рассказывает мне о том, что родилась в 1887 году в небольшом каджунском[55] городке Солт-Харвест, штат Луизиана, и что в двадцать три года ее укусил некий клык, который затем бросил ее, и она была вынуждена в одиночку гадать, кем же она стала.

В этой лачуге она живет с 1971 года, питаясь разной живностью. В основном лягушками. Она редко вдается в подробности, но однажды ночью мы сидели на поваленном дубе, как раз на границе, которую ей нельзя переступать, глядя на водяные гиацинты, которыми густо заросла поверхность реки и которые колышутся вместе с течением, а их жесткие глянцевые листья тихо шлепаются о берег. И тогда я спросила у нее, как она здесь оказалась. Она только что поела и потому была менее прозрачной, чем обычно. И все же сквозь ее силуэт мне были видны звезды, а когда она чуть подвинулась, то и неоновая вывеска мотеля на другом берегу. Приторный гнилостный запах смешивался с влажным запахом реки, создавая «аромат», который напомнил мне мокрый матрас на заднем дворе Фредди Свифта.

– Джададжи, – ответила Сандрин. – Их называют и по-другому, но именно так называл их Рой. Тот самый клык, вместе с которым я бродяжничала в семьдесят первом году… и какое-то время до этого.

– А что такое жадажи?

– Не жадажи. Джададжи.

Нас одолевали москиты, но Сандрин их, похоже, не замечала.

Она посмотрела на юг, на мотель на другом берегу.

– Они похожи на людей, но они не люди. Только принимают их вид. Рой слышал, что в семнадцатом веке их создал один старый еврейский колдун, чтобы они охотились на клыков. Они сильнее клыков и владеют одним видом чар. Это и держит меня здесь. Вот почему я такая. Джададжи, который слопал Роя, обожрался и не мог больше есть. Потому он засолил меня и оставил на потом.

– И бросил тебя на сорок лет?

– Может, его сбил автобус. Или он забыл. Они не очень умные. Но рано или поздно он вспомнит, где оставил меня, или же меня вынюхает кто-то другой. – Она посмотрела на меня, и ее взгляд как будто пронзил мне череп. – Это лучшее, что может произойти, если ты не поможешь мне.

– Неужели об этом нужно говорить всякий раз, когда я прихожу сюда? Я же сказала, что подумаю об этом.

Сандрин еще несколько мгновений смотрела на меня, затем печально вздохнула.

– Такие вещи требуют времени, чтобы их обдумать, – сказала я. – Стать серийным убийцей…

– Убивать буду я.

– Верно, но заманивать их буду я. Это еще омерзительнее.

– Послушай, Луи. Я…

– Элль!

– Извини. Элль.

Откуда-то с середины реки, где была открытая вода, донесся всплеск.

– Мне нужны лишь пятеро, – сказала она.

– Я знаю, что тебе нужно. Можно подумать, ты мне этого не говорила.

– По одному за ночь, пять ночей подряд. И тогда я снова стану сильной и смогу вырваться отсюда. Это должны быть пятеро тех, кого ты больше всего ненавидишь в этом городе. Пятеро таких же, как и первый.

– Дай мне чуть больше времени.

Мы умолкли, пойманные каждая в своем дурном настроении, как две мухи, угодившие в липкую грязь. Я подумала, что должна сказать ей, что мне пора, но мне не хотелось уходить. После короткой борьбы со стеблем гиацинта Сандрин оторвала синий цветок и протянула мне. Я взяла его. Ее пальцы коснулись моих, и я ощутила прилив тепла, как будто быстро потерла кончиками пальцев о шершавую поверхность.

– Скажи, магия джададжи действует на обыкновенных людей? – спросила я.

– Нет. В любом случае, вы им неинтересны. Им нужны только клыки.

– Допустим, ты вырвешься отсюда. Что ты будешь делать?

– Наверно, подамся в Южную Каролину. Там есть группа клыков, которые хорошо защищены. Они не любят чужаков, но я устала жить одна. Так что, пожалуй, рискну.

– А если бы ты была не одна?

– Ты хочешь сказать, если бы ты была со мной?

Я пожала плечами:

– Да.

– Тогда я бы, пожалуй, осталась.

Я тотчас насторожилась.

– В Дюбарри?

– Нет-нет, во Флориде. Большая часть клыков в этом полушарии обитают в Латинской Америке.

– Это еще почему?

– Там легче спрятаться после убийства. Но есть и обратная сторона. Поскольку большинство клыков там, то и большинство джададжи тоже. Тот, что поймал меня, был лишь четвертым, которого я здесь видела, а первых трех – более ста лет назад.

Из-под лепестка цветка, который мне вручила Сандрин, выполз жук, и я положила его на бревно, на котором мы сидели.

– С тобой все хорошо, cher[56]?

– Расскажи мне больше об этих джададжи.

– Я почти ничего не знаю. У них широкие рты… и они умеют их растягивать. При желании они могут проглотить футбольный мяч. Могут раскусить его пополам. А еще у них тонкий нюх. Если рядом с тобой был клык, они это тотчас учуют. Рой сказал мне, что они все прекрасны, и те, которых я видела, действительно были красивы… и глупы. Глупы как курицы.

Над гиацинтом низко пролетела яркая птица, а откуда-то выше по реке донеслось урчание генератора.

– Сними ради меня свой топик, – сказала Сандрин.

– Я не…

– Я не прикоснусь к тебе. Знаю, ты застенчивая и ты еще не готова, но я хочу разок посмотреть на тебя. – Она с притворной обидой надула губы. – Согласись, нечестно, что ты видишь меня, а я никогда не вижу тебя.

Поколебавшись, я завела руки за шею и расстегнула бретельки топика. Устремив взгляд на красный подмигивающий свет наверху водонапорной башни на другом берегу реки, я пару секунд удерживала топик на месте, а потом дала ему упасть.

– О боже, – сказала она. – Я забыла.

– Что такое? – спросила я. – Ты…

– Тсс! – она наклонилась к реке и, зачерпнув пригоршню воды, дала ей стечь между пальцев мне на грудь. Приятные, прохладные ручейки побежали вниз, повторяя контуры моего тела. Я чувствовала себя прекрасной и величественной, точно гора, разделенная водными потоками. Там, где вода коснулась меня, кожа пошла мурашками. Один сосок затвердел.

Топик соскользнул с моих коленей. Сандрин подняла его и, вручив мне, сказала, что я могу надеть его снова.

– Мне и так хорошо. – Волосы скрывали мое лицо и написанное на нем волнение. – Так приятно… посидеть без всего.

Однажды, когда мне было пятнадцать лет и у меня выдалось плохое настроение, я отправилась на старое кладбище на опушке флоридских джунглей к югу от городка и, сидя рядом с огромным серым ангелом, пила лимонную водку, которую стырила из загашника матери. Однажды ночью, сорок лет назад, компания местных подростков отправилась к океану купаться голышом неподалеку от Сент-Огастине. Их тела так никогда и не были найдены (считалось, что их унесло отливом), и тогда в память о них горожане воздвигли этого ангела под корявым дубом. Не иначе как они недоплатили скульптору или же имели в виду что-то другое… или же, поскольку памятник раз пять в год подвергался вандализму, это не могло не оставить свой след, потому что кроме более-менее узнаваемых крыльев, он, скорее, напоминал нечто среднее между женщиной и насекомым высотой девять футов.

Смотрители кладбища давно махнули рукой и не соскребали с него краску, отчего голова и торс статуи со временем покрылись блестящей коркой, придававшей ей еще более странный вид. Когда-то рядом с этим ангелом любили собираться готы. Они зажигали свечи и что-то пели ему. Это дало одному проповеднику-баптисту хороший повод развернуть широкую кампанию против поклонения дьяволу, и родители быстро вправили своим отпрыскам-готам мозги. Теперь подростки приходят сюда, чтобы разбивать о голову статуи бутылки, обжиматься и трахаться. Подозреваю, что кто-то из них думает, что если помочиться на ангела или намазать его краской, то это поможет им победить смерть, и такое поведение больше соответствует моральным стандартам горожан.

Изрядно приняв, я легла на спину и принялась мысленно переноситься от одной печальной темы к другой, глядя, как среди дубовых ветвей постепенно опускаются сумерки, а потом и темнота. Внезапно на грунтовой дороге послышалось урчание автомобильного мотора, или нет, мотор работал почти бесшумно, и я услышала лишь скрежет гравия под колесами. В следующий миг в меня ударил свет фар. Решив, что это прибыла очередная банда подростков, я не обратила на это внимания. Внезапно кто-то подошел и встал надо мной. Как оказалось, тот самый коммивояжер, который подвез меня сюда – немолодой, лысый, в клетчатой куртке.

– Ты все еще здесь? – спросил он.

– Нет, – ответила я, смутно задаваясь вопросом, что он здесь забыл. Помнится, он говорил, что ему нужно сделать остановки в Гастингсе и Палатке.

Поддав носком ботинка водочную бутылку, он внезапно протянул мне руку.

– Вставай, я отвезу тебя обратно в город. Здесь не место для юной леди.

Назвав меня юной леди, он нажал во мне отцовскую кнопочку, потому что я позволила ему поднять меня на ноги. И хотя он надушился одеколоном, я все равно чувствовала запах его пота. Притянув меня к себе, он провел рукой по моим ягодицам и хрипло прошептал:

– А ты такая сладенькая цыпа.

Я как будто вся окаменела, но затем вспомнила слова матери.

– Рядом с Ориндж-Парком есть мотель, в котором не задают лишних вопросов, – сказала я. Не думаю, что он купился на мои слова. Он как будто был сбит с толку и лишь сильнее прижал меня к себе. А затем его как будто слепленная из теста физиономия расплылась в плотоядной улыбке.

– Черт! – воскликнул он. – Я уже проехал полдороги до Гастингса, когда до меня дошло, что ты подавала мне сигналы.

Сидя тогда в его машине, я старалась не смотреть на него и лишь что-то мычала в ответ на его вопросы.

Он облапил мне одну грудь. Я потерлась об него и легкомысленно бросила:

– Это точно!

– Нравится? – спросил он.

Свободной рукой я задрала футболку, обнажая вторую грудь. Он поиграл с ней, пока сосок не затвердел, затем ухмыльнулся с таким видом, как будто только он способен на такие подвиги.

– Я наблюдал за тобой часа полтора, – заявил он. – Мы могли бы неплохо развлечься.

Положив мне на поясницу руку, как это обычно делают кавалеры на школьном балу, он повел меня к своей машине – низко прильнувшей к земле твари с глазами-фарами. Я вырвалась и ударила его коленом в пах. Он застонал, согнулся пополам и схватился за свои причиндалы. Из его рта, посеребренная светом фар, тянулась нитка слюны. Тяжело дыша, он опустился на четвереньки, и я с силой пнула его в бок. В этом месте я отошла от того плана действий, который рекомендовала мне мать. Вместо того, чтобы броситься наутек, я схватила водочную бутылку, отбила о могильный камень ее донышко и заявила, что если он не уберется отсюда к такой-то матери, я раскромсаю его в хлам. Сыпля проклятиями, он неуклюже ринулся на меня – этакий лысый медведь в яркой спортивной куртке – и попытался схватить своими лапищами.

Полоснув бутылкой ему по ладони, я бросилась к деревьям. Он же остался вопить от боли посреди речной грязи.

Какое-то время мне были слышны его крики и треск веток, когда он попробовал ломиться через кусты. Я взяла в сторону от производимого им шума, пытаясь обойти его, но вскоре заблудилась. Около получаса я сидела, притаившись в зарослях, но потом решила, что он махнул на это дело рукой. На небе всходила большая кривая луна. Мой нос улавливал речные запахи, но никаких других примет, которые подсказали бы мне, в какой стороне осталось кладбище, не было. Обнаружив реку, я, обойдя густые заросли, тяжело зашагала вдоль берега. Мне казалось, что я иду на север, но на глаза мне неожиданно попала одна примета. Неугомонно трещали сверчки, заливисто квакали лягушки, лучи лунного света пронзали полог леса, превращая речной берег в хаос растительных форм, раскиданных по кривым черно-белым клеткам шахматной доски шизофреника.

Не порежь я его, сказала я себе, он бы наверняка слинял отсюда. Таких как он, говорила мать, лучше не раздражать лишний раз. Иначе потом они не отстанут.

Отведя в сторону пальмовую ветку, я нырнула под нее и застыла, как вкопанная. Стоя по колено в траве примерно в сорока футах от меня в полосе лунного света, коммивояжер с задумчивым видом смотрел на другую сторону реки, как будто размышляя о главной цели своей жизни. Он где-то потерял куртку и был без рубашки – вернее, ею была обмотана его левая, порезанная рука. Над поясным ремнем свисало небольшое брюшко. Я отступила на шаг и осторожно отпустила ветку, возвращая ее на место. Его взгляд был направлен прямо на меня. Я была готова поклясться, что он меня не видит, просто заметил краем глаза какое-то движение и насторожился. В следующий миг он бросился ко мне.

Пробежав несколько шагов, я споткнулась и кубарем полетела в овраг, ударившись при этом головой с такой силой, что из глаз посыпались искры. Оклемавшись, я поняла, что приземлилась среди папоротников рядом с заброшенной лачугой. Дверь болталась на одной петле. Крыши не было. Луна светила внутрь, но для обычного лунного света тот, что внутри, был слишком ярок – он отбрасывал тени, напоминавшие глубокие могилы, и подобно ртути растекался по паутине, которой были затянуты разбитые окна и щели в досках. Внутренние стены, напоминая фрагменты разрезной картинки, правда, одного цвета и одинаковой формы, сплошь покрывали осколки стекла. Я поднялась и тотчас же застыла на месте, зачарованная испуганной девчонкой с расквашенным носом, что отражалась в осколках зеркала.

– Сука!

Коммивояжер резко развернул меня и, врезав кулаком под дых, втолкнул внутрь хижины. Не успела я прийти в себя, как он уселся на меня верхом. Прижав коленями мои руки к полу, он одной рукой принялся расстегивать ширинку, говоря мне при этом, какие у него планы на остаток вечера. Когда же я попыталась столкнуть его с себя, он стукнул меня головой о дверь. Внезапно он как будто что-то заметил позади меня. Я закатила глаза, пытаясь рассмотреть то, что его отвлекло.

Призрак!

Такой была моя первая мысль. Впрочем, он, скорее, походил на картинку из мультика – контуры обнаженной женской фигуры, которую забыли раскрасить.

Коммивояжер поднялся на ноги. Призрачная фигура обвилась вокруг него, словно удав, и, стиснув в крепких объятиях, потащила в дальнюю комнату, где они исчезли, как будто проскользнув в шов, который открылся в воздухе и, не оставив следа, тотчас закрылся за ними. При этом он не издал ни звука.

У меня было лишь одно желание: уйти. Я поднялась на колени. Увы, это движение отняло у меня последние силы, и я вырубилась.

Очнувшись, я услышала, как призрачная женщина что-то напевает себе под нос. Я слегка приоткрыла глаза. Скрестив ноги, она сидела рядом со мной. Теперь она была различима лучше, ее контуры были четче, хотя и по-прежнему бледными… только ниже ее ключицы алела капля крови. Она улыбнулась, и мне стали видны ее клыки. Я отпрянула, однако тотчас поняла, что теперь я в ее власти.

– Не бойся, cher, – сказала она. – Я тебя не обижу.

Заметив каплю крови, она дотронулась до нее пальцем и слизала. От ужаса я лишилась дара речи.

– Этот мужчина… – сказала она. – Он больше не тронет тебя.

Моя голова начала проясняться; я почувствовала, что вот-вот сорвусь.

– Он мертв?

– Нет, не мертв. Он… ждет меня.

– Где он? Что происходит?

– Он там, где я сплю. А теперь остынь, успокойся, и я все тебе расскажу.

Ее слова возымели мгновенный эффект – она как будто снизила мою температуру.

– Мое имя Сандрин, – сказала она. – А твое?

– Луи.

Она повторила его, медленно, врастяжку, как будто пробуя языком.

– Если ты хочешь уйти, я не стану тебя задерживать, но я так давно ни с кем не говорила. Посидишь со мной? Хотя бы недолго?

Сил во мне не оставалось, голова кружилась, мысли пугались. Мой взгляд скользил по осколкам зеркала. И в каждом из них было лицо Сандрин – задумчивое, пугающее, хмурое, спокойное, но оно двигалось, как живое. Несколько сот Сандрин, почти вся она, пойманная в эти крошечные серебряные поверхности.

Наверно, я что-то спросила, потому что Сандрин усмехнулась и сказала:

– Я разговариваю с ними вот уже сорок лет, и они мне ни разу не ответили. Но такой красивой девушке, как ты, они наверняка что-то нашепчут.

* * *

«Райский уголок» расположен примерно в четырех милях от Дюбарри на Семнадцатом шоссе и представляет собой просторный одноэтажный бетонный блок синего цвета, стоящий посреди поросшего травой клочка белого песка, круглого, как лысина, и окруженного скрюченными соснами.

В отличие от других заведений, на нем нет яркой неоновой вывески, лишь небольшая пластмассовая, над дверью: «ПИВО МИЛЛЕР. БОЛЬШЕ, ЧЕМ ПРОСТО ПИВО». А еще там узкие окна, к тому же закрашенные краской, чтобы в них никто не заглядывал.

Когда я была младше, мать уходила развлекаться, а меня оставляла запертой в машине, полагая, что стекло защитит меня от мужчин, если те станут заглядывать в окно. Я от скуки предавалась фантазиям о внутреннем убранстве, основываясь на том, что успевала заметить, когда входная дверь распахивалась. Даже сегодня, когда я была там уже несколько раз, все равно это место остается для меня чем-то вроде фантазии. Я зависаю на парковке, потягивая вино, которое тайком вынес мне кто-то из приятелей матери, и представляю себе стройных официанток, танцующих босиком на брызгающих жиром жареных колбасках и подающих путешественникам в мыльницах ломтики жареного яда. А в это время на залитом фиолетовым светом танцполе кассирши из «Пигли-Уигли», угреватые продавщицы из «Вай-райт» и смазливые девчонки из «Уолмарта» в клоунской боевой раскраске и с прическами прошлого десятилетия дергаются под музыку, входя в раж самого низкого пошиба, делают бедрами намеки, от которых зеленеет мелочь в карманах мужчин, вырезают шпильками сердца и пентаграммы на залитом пивом полу, мечтая при этом о «любви и только любви» и о симпатичном дуплексе в Джекс-Бич.

Несколько дней назад, жаркой июльской ночью, когда лунный свет заставлял песок мерцать и переливаться и серебрил капоты машин, взявших в плотное кольцо клуб, в который набилась пара сотен реднеков, я стояла на парковке – курила и разговарила с двумя девчонками из Нью-Джерси, Энн-Дженет и Кармен, которые тем же вечером собирались принять участие в конкурсе мокрых футболок. Хорошенькие, слегка за двадцать, с мелированием и большими сиськами, в бикини и футболках с логотипом мотеля, они надували пузырями жевательную резинку и сыпали крепкими словечками. Они сказали мне, что находятся в бегах от бойфренда Энн-Дженет, которому в Ист-Ориндже принадлежит компания по переработке отходов. Обе девушки работали в этой компании секретаршами и нарыли кое-какие бумажки, которые им не полагалось видеть. Бойфренд настучал на них одному местному мафиози, и они были вынуждены в срочном порядке уносить ноги. С тех пор они путешествуют вдоль восточного побережья, направляясь в Майами, где у Кармен были знакомые. При этом они всегда участвуют в конкурсе мокрых футболок, чтобы скопить деньжат и пожить несколько месяцев за границей. По их словам, они до сих пор выигрывали почти все конкурсы, в которых участвовали, и считали себя профессионалками в этом деле.

– Ты бы тоже могла бы попробовать, – сказала Кармен, ткнув локтем мне в грудь. – Деньги платят до пятого места.

На что я ответила ей, что мне всего шестнадцать.

– Шестнадцать! Даже не скажешь. – Энн-Дженет стряхнула пепел с сигареты. У нее были золотые ногти с крошечными черными ромбиками. – Да тебе можно дать все двадцать. Согласись, Кармен.

– Это точно, – поддакнула та. – Ты смотри, с такой фигурой. Младшая сестренка Энн-Дженет еще в школе носила третий размер, а когда ей было шестнадцать, ей было в пору отрезать лишнее.

– Мне скоро будет семнадцать, – ответила я. – Вряд ли они вырастут еще больше.

– О, господи! – закатила глаза Энн-Дженет.

– В ее семье все женщины крупные, – пояснила Кармен. – Видела бы ты ее мать. Вот уж кого можно пожалеть. Так что поверь мне, дорогуша, твои сиськи еще могут о-го-го как вырасти!

Два старшеклассника стояли, прислонившись к пикапу, и наблюдали за нами.

– Луи! Луи! Луи! – вскоре запели они.

Заметив, как я сконфузилась, Энн-Дженет подошла к пикапу и с полминуты поговорила с ними. Когда она вернулась, парни уже запрыгнули в свой пикап и пытались завести мотор.

– Что ты им сказала? – радостно спросила я.

– То, что они гребаные говнюки, – ответила она.

Кармен обняла ее, поцеловала в щеку и сказала:

– Энн-Дженет отбреет кого угодно!

– Терпеть не могу безмозглых долбаков. – Энн-Дженет довольно посмотрела на свои ногти. – Мужики – козлы. Нет, конечно, иногда с ними приятно перепихнуться, но в большинстве своем они гребаные говнюки.

– Нам пора, – сказала Кармен – Чувак, который проводит конкуре, тот еще хмырь. Не хотелось бы пролететь с первым местом.

– Остальные чувихи здесь ни кожи, ни рожи, без нас это будет не конкурс, а полный отстой. А вот если бы в нем участвовала Луи, еще не известно, кто бы выиграл. – Энн-Дженет смачно чмокнула меня в губы, чего я от нее не ожидала, и добавила: – Ладно, может, еще когда-нибудь увидимся, куколка!

Помахав мне на прощанье, они взявшись за руки зашагали прочь, покачиваясь на неровной земле на своих высоченных шпильках.

Я запрыгнула на капот какой-то машины и, закрыв глаза, подумала о Сандрин. Она наверняка рассердится на меня за то, что я к ней не пришла, но я устала от того, что на меня что-то давит. Я подумала, что когда я приду к ней завтра вечером, то это давление пройдет. И в ближайшую пару дней я никак не смогу привести ей пять живых тел, так что вряд ли она станет ко мне приставать с этим делом, и мы сможем немного расслабиться. В следующий момент дверь распахнулась, и на меня обрушился грохот музыки и шум голосов. Я подняла глаза, но она тотчас захлопнулась снова. Перед дверью стоял белобрысый парень и смотрел в мою сторону. Поколебавшись пару секунд, он подошел ко мне.

Явно староват для меня – на вид двадцать с небольшим, – но до чего же хорош собой! Голубые глаза, длинные светлые ресницы, красиво очерченный рот, который так и хотелось потрогать, чтобы убедиться, что это не наваждение. В общем, писаный красавчик – такие часто бывают геями. Впрочем, этот не производил впечатления гомосека. Я решила, что ради него могу снять привычные возрастные ограничения.

Он наклонился к капоту машины, и моя температура подскочила на одно деление вверх.

– Ты приятно пахнешь, – сказал он.

– Это потому, что я регулярно принимаю душ.

Он серьезно кивнул, как будто ежедневная гигиеническая процедура заинтриговала его, и он решил, что ему стоит попробовать то же самое.

Его умение поддержать разговор было ниже среднего. «Наверно потому, что он нервничает», – решила я и сказала:

– Это как понимать, что я приятно пахну? Чем именно – весенней травой или мятной свежестью, или чем-то еще?

Похоже, мой вопрос был выше его понимания.

– Ты откуда? – спросила я.

– С севера, – ответил он. – У меня там работа.

Я поерзала на капоте и задела бедром его руку. Его кожа была горячей, но не потной.

– Где? В ЦРУ? – спросила я. – Так ты поэтому такой осторожный? Потому что ты шпион и тебя научили остерегаться таких, как я?

У него от удивления отвисла челюсть. Я испугалась даже, что у него внутри что-то перегорело, и для проверки моей теории, спросила, как его зовут.

– Джонни, – сказал он. – Джонни Джекс.

Джонни Джекс. Ну и имечко! Более дурацкого не придумаешь. Нет, тут явно что-то не так. Последний парень, с которым я трахнулась исключительно из-за его смазливой физиономии, потом лежал, пихал локтем мою грудь и хохотал, глядя, как она трясется.

– Ну, ладно. Джонни. – Я соскользнула с капота. – Увидимся позже.

Он было увязался за мной к двери, но я обернулась и крикнула:

– Ни с места! Сядь и не вздумай идти за мной!

Приоткрыв дверь, я спросила вышибалу Уэйна, не хочет ли он покурить со мной и помочь мне отшить одного назойливого типа, который действует мне на нервы.

– Блин, ну и духотища, – сказал Уэйн. – Зайди, посиди внутри.

Я была только рада. Внутри работал кондей, и капли пота лопались, словно пузырьки шампанского. Тед Хортон, диск-жокей, который заправляет конкурсами мокрых футболок, был в ударе – микрофон буквально разрывался от его воплей. Толпа истошно вопила и свистела.

Уэйн не разрешил мне заглянуть за угол на сцену. Я сумела заметить, что в дальней части бара какие-то старпёры играли в бильярд.

Повертев в руках чернильную печать Уэйна, я даже поставила себе на запястье несколько десятков размазанных логотипов «Райского уголка». Заметив это, он нахмурился и вырвал ее у меня из рук. Тед как раз объявлял победительниц. Правда, я не расслышала имен. Толпа начала бесноваться. Они последними словами осыпали Теда. Он – их.

– Идите в жопу! – Это первое, что я четко услышала из его уст. Потом Уэйн вновь вытолкал меня в духоту.

Парковка была пуста. Я облеченно вздохнула и одновременно расстроилась. К этому моменту я частично изменила свою позицию по Джонни Джексу, но, похоже, тот уже утратил интерес. Из зала в сопровождении Уйэна и его коллег, вывалил народ, некоторые с разбитыми носами. Я заметила рядом с белым фургоном Энн-Дженет и Кармен. Их промокшие насквозь футболки магнитом притягивали к себе мужские взгляды. Но стоило какому-нибудь мужику подойти к ним, как он тотчас отскакивал прочь, как ошпаренный. Я спросила, как их дела.

– Вот же сукин сын! – Энн-Дженет буквально задыхалась от злости. – Он отдал первый приз своей телке.

– Тед Хортон? – уточнила я.

– Да у этой сучки сисек нет от слова «совсем». Когда ее облили водой, она стояла и тряслась… и за это ей первое место! Увольте!

Как я поняла, они имели в виду невесту Теда Хортона Серафину, темнокожую кубинку, плоскую, как доска.

– Клянусь господом богом, я ее придушу, – заявила Энн-Дженет. – Я не оставлю на ней живого места.

Тогда я снова спросила, какое у них место.

– Второе и третье, – ответила Кармен и прикурила сигарету. – Народ так возмутился, что я испугалась, что дело кончится мордобоем.

Похоже, она была сама не прочь выпустить пар. Я объяснила ей, что Серафина недавно потеряла работу и скорее всего Тед просто пытался ей помочь.

– Да мне насрать, что она безработная! – Энн-Дженет обвела взглядом парковку. – Это еще не значит, что ей можно красть деньги из моего кармана.

– Такое порой случается, – призналась Кармен. – Сама понимаешь, без зависти не обходится. Нет, мы понимаем, что всех денег не выиграть, но то, что было сегодня, это курам на смех!

– Они идут! – крикнула Энн-Дженет.

Из дверей показался Тед, тщедушный тип с ирокезом на голове, а с ним темнокожая девушка, завернутая в пляжное полотенце. Низко пригнув головы, они крались вдоль стены к дальнему краю парковки. Энн-Дженет тотчас направилась в их сторону. Кармен за ней следом. Тед обернулся в самый последний момент и потому не успел им помешать. Энн-Дженет резко развернула Серафину и с размаху врезала ей. Кармен запрыгнула на Теда сзади и повалила на землю, а Энн-Дженет принялась пинать его по ребрам.

Это была первая серьезная драка, начатая женщинами, которую я видела. Скажу честно: оно того стоило. Вокруг них, загородив мне обзор, тотчас собралась толпа. Народ начал подбадривать девушек. В просветы между телами я заметила, как Энн-Дженет вырвала из рук Серафины сумочку. Вскоре сюда нагрянет полиция. Я нехотя направилась к шоссе в надежде, что меня подвезет кто-то из тех, кто будет уезжать отсюда. И тут меня сзади обняла чья-то рука. Я обернулась: это был Джонни Джекс.

– Отпусти! – сказала я.

По его пустому, красивому лицу как будто что-то промелькнуло, но увы, слишком быстро, чтобы понять, что именно.

– Отпусти меня, пидор!

Я кое-как высвободилась из его медвежьих объятий, но он по-прежнему цепко сжимал мое запястье. Его хватка была крепкой и жгла, как раскаленное железо. Я попыталась вырвать руку и даже сказала:

– Если ты меня не отпустишь, я закричу.

– Ты мне нравишься, – сказал он.

Скажу честно, от этих его слов мне внезапно стало страшно.

– Отпусти ее, чувак! – пророкотал за моей спиной чей-то бас.

Это был Эверетт, самый клевый из бывших приятелей моей матери – поджарый, мускулистый, с мрачным, костистым лицом. Седые волосы зачесаны назад и убраны в хвост, в правой руке – мотоциклетный шлем, с джинсов на цепочке свисает бумажник. Огромной левой пятерней размером со сковороду он уперся Джонни Джексу в грудь и что есть силы толкнул моего обидчика. Джонни отпустил мою руку, однако отлетел не так далеко, как я ожидала.

– Ну, так что? – спросил у него Эверетт. – Тебе от нее что-то нужно?

– Ты мне нравишься, – повторил Джонни Джекс.

Не сводя с меня глаз, он зашагал прочь и вскоре растворился в толпе.

– Что это было? – спросил Эверетт.

– Очередной вечер пятницы в клубе «Райский уголок». Подвезешь меня?

– Садись.

Я обхватила Эверетта за талию и, прижавшись головой к его плечу, слушала на фоне рева его байка завывание полицейских сирен, и пока встречный ветер трепал мои волосы, мечтала унестись далеко-далеко и больше никогда не возвращаться в обнесенное сеткой-рабицей убогое флоридское бунгало с жалким клочком пожухлой травы перед ним.

Когда мы приехали туда, окна дома были темны, и машины моей матери перед ним не было. Над головой тихонько гудел тот же самый уличный фонарь, и в его свете мельтешил рой мошкары.

– Спасибо, – поблагодарила я, слезая с мотоцикла.

– Не думай, что с тобой рядом всегда будем кто-то, кто защитит тебя, – сказал Эверетт. – Надеюсь, ты это понимаешь?

– Понимаю.

Он серьезно посмотрел на меня – он единственный из приятелей моей матери смотрел мне прямо в глаза, а не футом ниже.

– Кстати, ты в курсе, что я купил тот магазин запчастей в Джексонвилле?

– Да, мать говорила мне.

– Не хочешь приехать и посмотреть? Я мог бы дать тебе работу. Поживешь у меня, пока не подыщешь себе крышу над головой.

– Эверетт! – я похлопала ресницами. – Я не знала, что тебе не все равно.

– По крайней мере, кто-то будет за тобой присматривать. Здесь ты не делаешь ничего такого, чем не могла бы заняться там.

– Ты серьезно? Я же не разбираюсь в байках!

– Тебе не надо в них разбираться. Зато, глядишь, поймешь, к чему у тебя лежит душа.

– Я подумаю. Честное слово, подумаю.

– Только не затягивай с этим делом. Люди нам нужны сейчас. – Эверетт запустил мотор. – Ты умная девушка, Луи. Не знаю, как ты довела себя до такой жизни.

Я открыла было рот, чтобы сказать ему, что мое имя Элль, но поняла: какая, в принципе, разница? «У меня проблемы с самооценкой», – сказала я себе.

* * *

Мать продрыхла все следующее утро. Еды в доме не было, поэтому я пошла в бакалейную лавку, купила апельсинового сока и смеси для приготовления блинов и приготовила себе завтрак. После этого я навела порядок в гостиной: поставила ровно мебель, убрала картонки из-под готовой еды, женские журналы и пустые пластиковые флаконы из-под диетических биодобавок и пропылесосила ковер. Лачуга осталась лачугой, обставленной диванами с торчащими пружинами и залатанными креслами, но я все равно осталась собой довольна. Затем я какое-то время перещелкивала каналы телека, перескакивая с проповедников на мультики. Где-то в час дня до меня донесся шум смываемого унитаза.

– Не смотри на меня, – сказала мать, входя в комнату со стаканом сока в руке и в халате с дурацким рисунком из игральных карт. Войдя, она взялась опускать жалюзи, пока в гостиной не воцарился полумрак, после чего уселась в одно из кресел. – Должно быть, вид у меня ужасный.

Я хотела сказать ей, что она – женская версия портрета Дориана Грея, потому что всякий раз глядя на нее, видела себя лет этак через двадцать. Но она бы наверняка спросила у меня, кто этот Дориан, уж не новый ли мой ухажер.

Вообще-то, она все еще очень даже красивая, несмотря на таблетки и выпивку.

– Могла бы соврать мне, – сказала она.

– Ты отлично выглядишь, мам.

Вздох.

– Что ты делала вечера вечером?

– Ничего. Наткнулась на Эверетта.

– Ты сказала ему, чтобы он мне позвонил?

– Вылетело из головы.

– Господи, Луи!

– Элль, – поправила ее я.

– Без разницы. Ты хотя бы слушаешь, что я тебе говорю?

Я увеличила громкость телека.

– Дай сюда, – она указала на пульт. – Сейчас будет один хороший фильм. Мы могли бы вдвоем его посмотреть.

Кстати, фильм уже начался – про двух девчонок в психушке. Похоже, они друг друга на дух не выносили и горстями глотали таблетки. Я попыталась не сравнивать это с собственной жизнью в нашем доме.

– Анжелина Джоли такая куколка, – сказала мать. – Вот бы мне такие волосы, как у нее.

Зазвонил телефон.

– Может, ответишь?

Я подняла трубку.

– Как поживаешь, моя сладенькая? – спросил приторный голос.

– Это тебя, – сказала я и протянула ей трубку.

– Алло! – мать буквально пропела это слово.

Через пару минут она уже хихикала и томно вздыхала. Затем поднялась и сказала мне:

– Пойду с ним в спальню. А ты, дорогуша, пока сделай мне тост, идет?

Я приняла душ, надела обрезанные джинсы и футболку и вышла из дома. Я шагала по дороге босиком, желая проверить, как долго выдержат раскаленный асфальт мои пятки, но потом все-таки перепрыгнула на траву. Припаркованные машины были сплошь дешевый хлам с грязными ветровыми стеклами, отчего отражавшийся в них солнечный свет тоже казался грязным. Что ни дом – то очередная крысиная нора. Перед некоторыми в пожухлой траве виднелись игрушечные грузовики и трехколесные велосипеды.

Из одной двери на меня выпучил глаза чумазый малыш в памперсах с пустой бутылкой из-под кока-колы в замурзанном кулачке, а из темноты комнаты за его спиной доносилось бормотание телевизора. Да это просто Третий мир какой-то!

Парни из магазинчика Тоби наверняка вынесли бы мне банку пива, спрятав ее в бумажном пакете, но мне не хотелось ни с кем общаться, и поэтому я направилась в сторону парка. Это единственный в Дюбарри клочок тени с огромными кустами азалий, чахлыми пальмами и хрипящим словно в предсмертных муках фонтаном.

Я сидела на опорной стенке, стряхивая с пятки налипший на нее песок. На тротуаре муравьи растаскивали на части раздавленного жука. Мимо меня, сверкая блестящими боками, проехал черный автомобиль с тонированными стеклами. Перед бакалейной лавкой болтали две женщины. Обе прикрывали от солнца глаза ладонью, как будто салютуя друг дружке. Из-под куста азалии вылез полосатый кот и с некой долей интереса посмотрел на меня.

– В чем дело? – спросила я.

– Ни в чем, сука, – ответил он на своем кошачьем языке и, задрав трубой хвост, чтобы мне был виден его зад, ушел прочь.

И вновь черная машина. На этот раз она притормозила и остановилась рядом со мной. Тонированное стекло опустилось, и наружу высунулась голова Джонни Джекса. Это надо же, такой лузер – и на такой крутой тачке!

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Этот вопрос было бы неплохо задать вчера вечером. Он только что пришел тебе в голову?

Никакого ответа.

– Ты случайно не в паломничество отправляешься? Это объяснило бы твой минималистский стиль. Не иначе, как ты все время проводишь в молитве.

Молчание.

– Я все еще приятно пахну? – спросила я.

Он откинул голову назад и принюхался. Было видно, как расширились его ноздри.

– Мыло «Дайал», – сказал он.

Мои детекторы тотчас запищали. Любимым фильмом моей матери было «Молчание ягнят». Я как будто застукала Ганнибала Лектера.

– Ладно, – сказала я. – Пока.

– Не желаешь прокатиться? – спросил он, вылезая из машины.

– Ты рехнулся? Отвали! – Я двинулась вдоль стены. Он увязался за мной.

– Я буду кричать! – предупредила я.

– Почему? Я ничего плохого тебе не сделаю.

Эти его слова «Я ничего плохого тебе не сделаю» вывели меня из себя еще больше. Он как будто выучил английский по разговорнику.

Он шагнул ближе, и я буквально кожей ощутила исходивший от него жар.

– Ну, пожалуйста, – сказал он.

– Остань на фиг, кому говорят!

Я перешла на другую сторону улицу и оглянулась, чтобы убедиться, что он не увязался за мной. И едва не угодила под колеса доставочного фургона.

– Эй, что с тобой? – высунул голову водитель. – Тебе жизнь, что ли, не дорога?

Под похотливыми взглядам старпёров – впрочем, пусть таращатся, мне не привыкать – я пропустила перед магазинчиком Тоби пару банок пива. Внезапно в моей голове как будто звякнул звоночек: Джонни Джекс и джададжи. Стоило мне подумать об этом, как я уже не могла выкинуть эту мысль из головы. Когда же я добралась до берлоги Сандрин, мне не терпелось поделиться с ней своими соображениями. Увы, ее нигде не было видно. Я знала: она нарочно прячется, потому что я не навестила ее вчера вечером.

– Сандрин! – крикнула я.

Река, как будто усмехаясь, плескалась о берег. Небо было затянуто облаками, но луна выплыла из-за них. Внутри лачуги был лишь лунный свет и зеркала. Тогда я посмотрела на листву, стараясь обнаружить среди ветвей ее очертания.

– Не будь такой вредной, – сказала я.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – раздался ее голос.

Я все равно ее не увидела.

– Ты думаешь, что если ты не придешь ко мне пару вечеров, то я не напомню тебе о том, что мне нужно? Что ты пообещала мне.

Я резко обернулась, думая, что она позади меня.

– Я ничего тебе не обещала. Я сказала, что постараюсь.

– Как можно ожидать от глупой девчонки, что она поймет, что я пережила. Ты жалуешься мне на свое одиночество, на то, чего тебе не хватает в жизни, и это притом, что тебе каждый день есть, с кем поговорить, чем наполнить желудок. Ты живешь, а не существуешь.

– Все относительно.

– Я могла бы дать тебе то, о чем ты даже не мечтаешь.

– А вот этого не нужно. Ты обманула меня. Заставила меня почувствовать то, чего я раньше не чувствовала.

– И теперь ты намерена притворяться, будто ничего ко мне не чувствуешь? Что это я вложила тебе в голову эти чувства? Я всего лишь отомкнула тебе дверь, о которой ты даже не подозревала. Я видела, как ты смотрела на меня.

Она отделилась от зарослей черемухи – оболочка женщины, не толще луковой шелухи, которую ветерок понес ко мне. Она дотронулась до своих полупрозрачных грудей, погладила едва различимые бедра. По ту сторону ее лба плясал светлячок и, зависнув на пару мгновений, стал ее глазом.

– Теперь ты на меня смотришь, – сказала она.

Я испуганно попятилась, пока не наткнулась спиной на стену ее лачуги.

– Я была терпелива с тобой, – сказала она. – Я могла бы быть терпелива до скончания века, но от этого вряд ли была бы польза.

– Джададжи, – сказала я. – Они на ощупь горячее людей?

Ее лицо утратило всякое выражение.

– Я тут встретила одного парня, – сказала я. – Он в городе недавно. Красавчик, но жуткий дебил. Едва умеет связать пару слова, зато его кожа на ощупь как дверца духовки. Что скажешь?

Я хотела предупредить ее насчет Джонни Джекса, но она напугала меня и поэтому я сообщила ей о нем так, чтобы испугалась она.

– Первое, что он мне сказал, что я, мол, приятно пахну, – добавила я. – Что если, это он учуял тебя?

– Лу… Элль. Ты должна мне помочь!

– Что я могу сделать? Привести тебе пятерых человек? Сомневаюсь, что на это есть время.

Страх заострил ее размытые черты. Она посмотрела сначала в одну сторону, затем в другую, как будто искала выход.

– Может быть, мне хватит четырех, – сказала она. – Да, пожалуй, четырех хватит.

И тут до меня дошло, какую опасность она для меня представляет. Бросившись к поваленному дубу, я перепрыгнула через него и приземлилась среди гиацинтов у самой кромки воды.

– Луи!

– Четырех? Ты с самой первой нашей встречи твердила мне, что тебе нужны пятеро.

– Ты не понимаешь!

– Конечно же, нет! Какая же я дура, что поверила тебе. Возможно, тебе хватит трех: двое плюс я.

Мы были друг от друга на расстоянии вытянутой руки. Впрочем, с тем же успехом мы могли быть на разных континентах.

– Не уходи! – взмолилась Сандрин. – Без тебя я умру.

Я сделала несколько неуклюжих шагов по воде. Кожистые корни гиацинтов обвивали мои лодыжки, мешая идти.

– Я могу объяснить!

Я даже не остановилась.

– Я покажу тебе вещи, которые тебе даже не снились, – сказала она. – Я раскрою тебе мои секреты. Мне с самого начала нужно было быть открытой с тобой, но я боялась тебя потерять. Клянусь, я больше ничего не стану от тебя скрывать!

Я выбралась на берег.

– Ты разбила мне сердце!

Я поскользнулась на чем-то склизком и больно шлепнулась на пятую точку.

– Шлюха! – крикнула она. – Грязная, омерзительная шлюха. Давай, проваливай! Можно подумать, ты что-то из себя представляешь. Дряблые сиськи и вонючая кровь. Да мне даже трогать тебя противно. Ты меня слышишь? Когда ты рядом, меня тянет блевать. Ты знаешь, чем от тебя на самом деле пахнет?

И она сообщила мне. Во всех подробностях. Ее визгливые оскорбления летели мне вслед даже тогда, когда я скрылась между деревьями, наверно, даже после того, когда я уже была вне досягаемости ее голоса.

Джонни Джекса я нашла на парковке рядом с ночным клубом. Затащив меня в тень рядом со своей машиной, он слегка придушил меня и трахнул. Я сказала, что ему не было надобности пускать в ход силу, потому что он и так получил бы все, что хотел.

Оставив машину неподалеку от лачуги Сандрин, мы прошли к реке. Моя голова по-прежнему была набита камнями гнева размером с валуны, которые загораживали собой все, кроме ручейка обиды. Я старалась не думать о том, что он может со мной сделать – мне хотелось, чтобы что-то случилось, и мне было наплевать, если дело дойдет до рукоприкладства, если не хуже. Он предпочитал молчать, так что откуда мне было знать, что у него на уме. Он мог ничем не отличаться от всех нас. Вдруг им овладела животная похоть, просто он не умел выражать свои потребности.

Мы дошли до лачуги Сандрин. Джонни Джекс с готовностью перелез через поваленный дуб. Я подождала в реке, чувствуя, как склизкий ил просачивается между пальцами. Луна была яркой, а небо почти такое же синее, как днем. Я чувствовала это сияние внутри меня, порождающее ненависть – чуть более прохладное чувство, нежели ярость, направленная на Сандрин, на все на свете. Фиолетовые гиацинты высотой почти фут терлись о мои колени.

Джонни Джекс посмотрел на меня – лицо его, как обычно, ничего не выражало. Я ждала, что он что-то скажет, но тут от гнилых досок лачуги отделилась Сандрин – женский силуэт с текстурой древесины и как будто обвилась вокруг него. Она не стала затягивать его внутрь, туда, где она спала, а лишь повалила на землю и, впившись в него клыками, принялась пить его кровь. Он простонал только раз – слабый, едва слышный звук. Время от времени его руки беспомощно дергались. С каждым мгновением он становился все бледнее и бледнее, она же обретала четкость. Это было не совсем то, что я ожидала, – хотя, кто знает. Может, именно то. Какая-то часть меня была разочарована, что он оказался не тем, кем я считала.

Другая часть меня предпочла бы прийти в ужас. Мною же владело… не знаю. Может, удовлетворение? Нет, не то чувство, когда вы знаете, что разлюбили, или после того, как вы пережили боль, а скорее как то бывает на следующее утро после того, как впервые бываешь с парнем. Вы взволнованы, у вас легкий мандраж, вам кажется, что вы облажались, но с другой стороны, куда большая тревога уже позади, и вы готовы стать той новой личностью, какую видите в зеркале.

Когда Сандрин подняла голову, Джонни Джекс был еще жив, но кровь продолжала сочиться из укусов у него на шее. Она убрала от глаз волосы. Ее подбородок и губы были вымазаны кровью, темной и густой, словно соус.

– Джададжи прохладные на ощупь, – сказала она. – Но ты ведь знала, что он не джададжи. По крайней мере, подозревала.

Я промолчала.

– Не в этом месяце, – сказала она. – Но в следующем, или еще через один… вскоре мы будем вместе.

Она опустила голову, чтобы сделать еще один глоток, после чего продолжила:

– Я не сержусь на тебя. Просто тебя следовало подтолкнуть, и я тебя подтолкнула. Если бы он оказался джададжи… что ж, жизнь полна риска. Но это был такой совершенно крошечный риск.

Она закрыла глаза и откинула назад голову, сытая и томная. Засохшая грязь на ее бедре была похожа на родинку. Она погладила светлые волосы Джонни Джекса.

– Но он и правда красавчик. Вполне мог быть джададжи.

Полуоткрыв губы – так, что были видны кончики ее клыков, – она прижалась щекой к его щеке – ожившая сцена одного из моих мысленных фильмов.

– А теперь ступай домой, – сказала она. – Приходи завтра вечером… или жди целый месяц. Мне все равно. Иди домой и подумай о том, что ты должна сделать.

Когда я отвернулась от лачуги и двух фигур, лежавших посреди травы и грязи, мне показалось, будто я впервые вижу эту реку и это небо – такими огромными, такими незнакомыми показались они мне. Своими гигантскими размерами они как будто раздавили меня в лепешку.

– Доброй ночи, Элль, – сказала Сандрин.

* * *

Серый потрепанный чемодан моего отца. Отец не оставил мне ни фотографий, ни шрамов, ни прощаний, ни обещаний, ни открыток, ни телефонных звонков по случаю дня рождения – никаких воспоминаний. Зато он оставил мне чемодан. Наверно, именно поэтому я представляю его старым, потрепанным и по фамилии Самсонайт[57]. Поставив чемодан на кровать, я открыла его и принялась засовывать в него все, что у меня было. Бегая туда-сюда между шкафом и кроватью, я краем глаза смотрю на свое отражение в зеркале. Я вижу Луи – ничем не примечательную, обыкновенную, неглупую, гулящую, полную надежд, мало похожую на образец для подражания, который вам подсовывают в воскресной школе, с довольно приятной мордашкой и неплохим телом, мечтающую, чтобы ее надежды сбылись. И я также вижу Элль – пугающую, горячую, с жадным ртом и горящим взглядом, отвязную и безбашенную. Есть в ней некая фальшь, хотя я и не могу сказать, в чем именно она заключается. Я стараюсь не смотреть на отражение, не хочу знать, кто из них со временем возьмет верх. Они обе мне не нравятся.

Я закрываю чемодан и представляю себя за прилавком в магазинчике запчастей Эверетта. Мне кажется, что я уже знаю, чем закончится эта история, но так обычно заканчивается любая история, какую я только себе представляю.

Я знаю, где-то есть истории получше, те, у которых счастливый конец, но понятия не имею, как воплощать в жизнь фантазии о богатстве и славе. Чэндлер Мейсон могла бы сказать мне, но посмотрите, как она кончила.

Сегодня у матери очередной гость. Скрипит кровать, визжат пружины матраса, по изголовью как будто ударяет кузнечный молот. Этакий непрекращающийся фабричный ритм – бам-бам-бам! Ее стоны, похожие на звуки флейты, добавляют к этим низким ударам свою собственную мелодию.

В детстве я, бывало, сидела под дверью, испуганно сжавшись в комок, и вслушивалась в эти звуки, пытаясь понять, что там происходит. Когда я узнала про секс, я стала представлять себе забравшихся на нее сверху демонов. Монстров. Диких животных. Бородатых мужчин с волосатыми бедрами и раздвоенными копытами. Теперь я просто стараюсь ничего не слышать. На какой-то миг я представляю себе, как стою голая в дверях спальни и показываю клыки.

Стащить чемодан вниз – та еще работенка, а волочить его вдоль берега реки – это вообще полный трэш. Думаю, его вес решит, куда мне все-таки направить стопы. Я слегка приоткрываю жалюзи, и в комнату врывается предрассветная синь. В этом сумрачном полусвете даже самая дешевая мебель кажется шикарной. Я сажусь в кресло и размышляю о том, что, будь я Сандрин, я бы провела процесс моего соблазнения более умело, так, чтобы у меня не осталось никаких сомнений. Сандрин сильнее меня, она больше знает, у нее больше опыта, но насколько она умна? Она позволила поймать себя какому-то существу с куриными мозгами… и она готова впустить в свою жизнь Элль. Элль же ловкая и хитрая. Она быстро учится. Она способна вить из Сандрин веревки.

Кого я хочу обмануть?

Куда я ни подамся, добром это не кончится.

С первыми лучами солнца я выхожу из дома и ловлю попутку до Джексонвилля. В принципе, я всегда могу передумать.

Внезапно на меня нисходит озарение, и я понимаю: это робкое решение принимает Элль, а вот Луи никуда не хочется ехать. Я не думала, что все будет с точностью до наоборот. Они перепутались у меня в голове, эти мои роли, эти наполовину сформированные персонажи, в которых я обитаю. Но теперь мне понятно: Элль страшится резких поворотов судьбы, страшится глубоких падений. Она готова рисковать собой лишь когда ей кажется – причем, ошибочно, – будто у нее все под контролем. А вот Луи пугает меня по-настоящему. Сандрин хочет ее, а она хочет Сандрин. Она мечтательница, она дышит надеждой. Ей ничего не стоит вытатуировать сердце на собственном сердце и быть безоговорочно верной. Она может прожить в день на десятицентовик надежды и заниматься любовью с тенью. Она из тех, кто готов ради любви на любые жертвы.

Ради нее она готова убивать.

Эмма Булл. Мое поколение

С рассветом гуляньям отбой. Утром в дорогу пора.

Пора подниматься, пора одеваться – в школу, в школу пора…

Дождись возвращенья домой.

Что нам в нежной заре?

Закат спишет все,

Все грехи простит:

Даже ржавые тачки на свалке сверкают во тьме.

Фальшивые ксивы движут вечер вперед.

Лайка, лайкра, латекс да лен –

В них мы безлики,

Но каждый танец – наш.

Танцуй, пока хватит сил –

Ни боли, ни дрожи, ни вздоха.

Сердцу в каждой груди

Ритм задают гитара и бас-барабан.

Друзья роняют иглу

Раз за разом на тот же трек,

«Где же ты, смерть?» – голос поет,

И вот они уже стары.

Пластинка истерлась, и лента провисла,

И пульс новых песен никем не замечен,

Бороздка все глубже, глубже и глубже,

Будет два метра –

Можно землей засыпа́ть.

Жизнь – перемены.

Новые бэнды, новые песни,

Новые сказки, новые сны,

Одна только смерть – старый мотив на повторе:

Ленивый живой предпочтет умереть

Еще до того, как ритм смолкнет в груди.

А жаждущий жизни и после жизни,

Залпом глотает новые песни, еще и еще!

Каждая ночь – это новый праздник,

Каждый танец – новый восторг,

Я буду жить!

Танит Ли. Почему свет?

Часть первая

Мое первое воспоминание – это страх света.

Коридор был сырым и темным, с потолка капала вода, и мать несла меня на руках, хотя к тому времени я уже умела ходить. Мне было три года или чуть меньше. Матери было страшно. Она была поглощена ужасом, и дрожала, а ее кожа издавала слабый металлический запах, хотя металлом от нее раньше никогда не пахло. Ее руки были холодны, как лед. Я чувствовала это, даже сквозь толстый платок, в который она завернула меня. Она снова и снова повторяла: «Все в порядке, детка. Все в порядке. Все будет хорошо. Вот увидишь. Всего минуту, только одну. Все будет в порядке».

К тому времени я тоже была изрядно напугана. Я плакала и, думаю даже, обмочилась, хотя с самого младенчества за мной подобного не водилось.

Затем проход свернул в бок и уперся в высокие железные ворота – теперь я знаю, что это железо. В то время оно показалось мне выгоревшим углем.

– О, Боже! – воскликнула мать.

Однако она вытянула руку и толкнула ворота. С визгливым ржавым скрежетом те приоткрылись – лишь настолько, чтобы нам пройти внутрь.

Я могла бы увидеть огромный сад рядом с домом, где я играла. Но это был не сад. Это была возвышенность, огражденная низкой каменной стеной и кривой шеренгой тополей. Они казались почти черными, а не зелеными, как те деревья в саду, подсвеченные домашними светильниками. В небе что-то происходило, и это нечто делало тополя такими черными. Я решила, что это восход луны, но знала, что луна была совсем новой, ведь только полная луна способна так сильно размывать темноту. Звезды были водянистыми и голубыми, слабыми, как гаснущее пламя газовой горелки.

Мать стояла там, прямо за железными воротами, держала меня и вся дрожала.

– Все в порядке… потерпи минуточку… всего только минуточку…

Внезапно что-то случилось.

Это было похоже на грозу – замедленная вспышка молнии, которая вырастала из темноты. Сначала бледная, потом серебристая, а потом подобная золоту. Это было похоже на высокую трубную ноту или первые аккорды некоего великолепного концерта.

Я сидела прямо на руках матери, даже когда ее била дрожь. Думаю, она даже клацала зубами. Но я лишь еще шире открыла глаза. Мои губы раскрылись, словно я приготовилась напиться неожиданным светом.

Он походил на огромный золотой цветок и как будто бурлил, а от него к небу медленно поднимались огромные облака – бронзовые, винно-красные, розовые. Затем отовсюду послышался оглушительный шум, шорох и шелест – странное попискивание, карканье, и трели – птичье пение, – только тогда я этого не знала.

Мать хрипло разрыдалась. Даже не знаю, как она не уронила меня.

Затем вышли они, и вновь затащили нас внутрь. Тифа быстро подхватил меня, потому что мать рухнула на землю. Я же вновь испугалась и заревела.

Они закрыли ворота и вновь заперли нас в темноте. Одна минута истекла. Но я увидела рассвет.

Часть вторая

Четырнадцать с половиной лет спустя я стояла на подъездной дорожке, глядя на большой черный лимузин. Мартен загружал мои сумки в багажник. Мюзетта и Кусу тихо плакали. Еще двое стояли в сторонке. Никто, похоже, не знал, как правильно вести себя. Мать еще не вышла из дома.

На тот момент мой отец уже десять лет как лежал в могиле – он умер, когда мне было шесть, а моей матери – сто семьдесят.

В любом случае, они прожили вместе целое столетие, устали друг от друга и завели себе возлюбленных из числа нашей общины. Но это, по всей видимости, лишь усугубило горе матери. С тех пор каждый седьмой вечер она отправлялась к небольшому алтарю, который построила в память о нем, резала себе палец и выпускала каплю крови в вазу под его фотографией. Кстати, имя моей матери Юнона – так ее назвали в честь древнеримской богини, и я, став взрослой, тоже называла ее по имени.

– Она должна быть здесь, – раздраженно бросил Тифа. Он тоже был временным любовником Юноны, хотя обычно она, похоже, его раздражала. – Заперлась в этой проклятой комнате, – кисло добавил он.

Под комнатой он имел в виду святилище.

Я промолчала. Тифа же вышел на террасу и принялся расхаживать туда-сюда, высокий, сильный мужчина лет двухсот или около того, – сколько ему было, никто точно не знал, – темноволосый, как и большинство нас здесь, в Северине. От долгого пребывания на летнем солнце его кожа была светло-коричневой. Он хорошо переносил солнце, мог проводить на нем по несколько часов в день. У меня тоже черные волосы, а моя кожа, даже зимой, остается бледно-коричневой. Я способна переносить дневной свет весь день, день за днем. Я могу днем жить.

Мартен захлопнул багажник, оставив дверь автомобиля открытой, Касперон сел за руль и попробовал завести двигатель. Его громкое урчанье наверняка было бы слышно и на верхнем этаже, и в дальних комнатах, где обитала Юнона.

Внезапно она стремительно вышла из дома.

Волосы у Юноны темно-рыжие. Кожа белая. Чуть раскосые глаза цвета свинцовой синевы северного моря, какое можно увидеть в иностранном фильме с субтитрами. Будучи ребенком, я обожала ее. Она была моей богиней. Я бы отдала за нее жизнь, но потом все изменилось. Изменилось навсегда.

Гордо прошествовав мимо остальных, как будто их там и не было, она встала передо мной. Она все еще была на дюйм выше меня, хотя я довольно высокая.

– Итак, – сказала она и посмотрела мне в лицо. Ее собственное лицо было холодным, как мрамор, да и вся она как будто была высечена из камня – эта женщина, которая, когда мне было три года, дрожала и, прижимая меня к себе, шептала, что все будет хорошо.

– Да, Юнона, – сказала я.

– У тебя есть все, что тебе нужно? – равнодушно поинтересовалась она, как будто была вынуждена проявлять вежливость к гостю, который, наконец, уезжает.

– Да спасибо. Кусу помог мне собрать вещи.

– Ты знаешь, что достаточно позвонить домой, и тебе пришлют все необходимое? Разумеется, – небрежно добавила она, – там ты ни в чем не будешь испытывать недостатка.

Я не ответила. Что я могла сказать? Я здесь испытывала недостаток во многих вещах и никогда их не получала. «По крайней мере, от тебя, мама».

– Желаю тебе всего наилучшего, – холодно произнесла она, – в твоем новом доме. Надеюсь, тебе там все понравится. Брак – важная вещь, как ты понимаешь, и они будут хорошо относиться к тебе.

– Да.

– Тогда попрощаемся. По крайней мере, на время.

– Да.

– До свидания, Дайша. – Она почти пропела звук «ай»; и в моем голове прозвучали глупые слова, которые с ним рифмуются – дай, чай, май.

Я сказала:

– До свидания, Юнона. Желаю тебе помириться с Тифой. И приятной тебе жизни.

Затем я повернулась к ней спиной, прошла через всю террасу и села в машину. Со всеми остальными я попрощалась еще раньше.

Они осыпали меня добрыми пожеланиями, рыдали, пытались подбодрить меня, говоря, что видели портреты моего будущего мужа, говорили, как он красив и талантлив, и что я должна поскорее написать им по электронной почте или позвонить по телефону… не терять связь с ними… вернуться в следующем году… или даже раньше. Возможно, они забудут меня через пару дней или ночей.

Мне они уже казались далекими-далекими.

Когда мы отъехали, над поместьем уже повис светло-желтый лимузин полной луны. В ее чистых, бледных лучах я – пока мы ехали до внешних ворот – могла в течение часа наблюдать всю ночную жизнь поместья, в полях, в садах и огородах, загонах для скота и конюшнях, гаражах и мастерских: скачущую легким галопом черную лошадь, фонари и снопы красных искр. Люди выходили посмотреть на нас, махали нам, с любопытством, завистью, жалостью или презрением глядя, как девушка уезжает, чтобы вступить в брачный союз.

Вдали под лучами луны сияли голубым светом низкие горы. Озеро на дальнем краю поросшей травой равнины было похоже на гигантский виниловый диск, упавший с неба, старую пластинку, которую крутила луна, и крутила она ее сегодня ночью на «вертушке» Земли. Это были последние картины родного дома. Но и они вскоре остались позади.

Путешествие заняло всего четыре дня.

Иногда мы проезжали небольшие городки с побеленными известью домами или же большие города, чьи высокие пальцы из бетона и стекла царапали облака. Иногда мы катили по широким автострадам с их мощным транспортным потоком. Иногда это была открытая сельская местность, горы, приближающиеся или отдаляющиеся, сияющие твердой глазурью льда. Днем мы делали остановки в отелях, чтобы Касперон мог отдохнуть, а в шесть или семь вечера ехали дальше. Ночью я спала в машине. Или сидела, глядя в окно.

Разумеется, мне было тяжело на душе. Я была полна обиды и горечи, и глухой, безнадежной ярости.

«Я освобожусь от всего этого», – бесконечно твердила я себе с середины лета, когда мне в первый раз сообщили, что для укрепления дружеских связей с семейством Дювалей я должна выйти замуж за их нового наследника. Естественно, этот брачный союз заключался не только и не столько ради дружбы двух кланов. Я несла в себе солнцерожденные гены. А у наследника Дювалей, похоже, их не было.

Моя невосприимчивость к свету была необходима для того, чтобы обеспечить сильное потомство. Плохая шутка, по крайней мере, в нашем племени – им требовалась моя кровь. Я была источником крови. Я, Дайша Северин, юная девушка семнадцати лет, которой не страшно длительное пребывание на солнечном свете. Я представляла собой невероятную ценность. Все говорили, что меня там встретят с распростертыми объятиями. «Ведь ты такая красивая, – говорили они, – у тебя черные волосы и темные глаза, и кожа оттенка корицы». Наследник – Зеэв[58] Дюваль – был очарован моими фото, которые он видел. И разве я сама не считала его красивым, классным. Как сказала Мюзетта: «Он такой классный, жаль, что это не я. Тебе крупно повезло, Дайша».

Зеэв был белокур, почти как снежная метель, хотя его брови и ресницы были темными. Его глаза походили на светлый, блестящий металл. Его кожа также была бледной, хотя и не такой бесцветной, как у некоторых из нас. По крайней мере, мне так показалось, когда я увидела его в хоум-видео, которое мне прислали. Моя светлокожая мать могла переносить свет, хотя и в гораздо меньшей степени, чем мой покойный отец.

Таким образом, я унаследовала всю его силу и многое другое. Но у Зеэва Дюваля ничего этого не было, или, по крайней мере, так казалось. В моих глазах он был тем, кем был: человеком, чья жизнь протекает исключительно ночью. Судя по его внешности, ему можно было дать лет девятнадцать-двадцать, да и на самом деле он был не намного старше. Как и я, новая молодая жизнь. Так много общего.

И в то же время так мало.

К этому моменту, слова «я освобожусь от всего этого», которые я так часто повторяла, стали моей мантрой, хотя и утратили всякий смысл.

Как, как мне вырваться на свободу? Убеги я прочь от этого брака, сейчас или когда-либо, я тотчас стану изгоем и преступницей среди себе подобных, тем более, не имея на это «уважительной» причины. Хотя я могу сойти за обычного человека, жить среди людей я вряд ли смогу. Да, я могу в небольших количествах употреблять их пищу, но мне нужна кровь. Без крови я умру.

Так что, убеги я от наших семей и их союза, сразу же стану не только изменницей и воровкой, но и убийцей, чудовищем, убивающим людей, в существование которого они не верят или, наоборот, верят. Стоит им обнаружить меня среди себе подобных, как это означает лишь одно – мою смерть.

Тот, другой дом, мой бывший дом в поместье в Северине, был длинным и довольно низким, двухэтажным, но с высокими потолками на первом этаже. Его первые постройки, сады и ферма появились в начале девятнадцатого века.

Их особняк – замок, называйте его, как угодно, – был огромен. Дювали обожали смотреть на всех свысока.

Увенчанный крытыми черепицей башнями, он словно скала высился над окрестностями в окружении многочисленных дворов и садов за высокими оградами. Вокруг него стеной стоял сосновый лес с вкраплениями деревьев других пород, в том числе, кленов, уже пылавших багряной листвой в красках позднего летнего заката. Я не заметила никаких обычных в таких случаях хозяйственных построек, домов прислуги или амбаров.

У нас ушло почти три часа, чтобы проехать через их владения по извилистой, усеянной камнями дороге, неуклонно поднимавшейся вверх, над которой нависали корни деревьев. Один раз Касперон был вынужден остановиться, выйти из машины и осмотреть шины. К счастью, все было в порядке. Мы поехали дальше.

В какой-то момент, незадолго до того, как мы подъехали к замку, я увидел водопад, каскадами падавший с высокого скалистого холма в протянувшийся внизу овраг. В призрачных сумерках он смотрелся красиво и романтично. Может, он задавал тон?

Когда машина, наконец, остановилась, в доме-скале тусклым янтарем светились лишь несколько окон. Над широкой дверью горела одинокая электрическая лампочка, забранная в круглый плафон, похожий на старую уставшую планету.

Нам навстречу никто не вышел.

Мы вылезли из машины и застыли в растерянности. Свет автомобильных фар падал на кирпичную кладку, но никто так и не появился. В освещенных окнах не возникло ни единого силуэта, который посмотрел бы вниз.

Касперон подошел к двери и позвонил в висевший там звонок.

Со всех сторон громко стрекотали сверчки. Услышав звонок, они стихли на миг и вновь возобновили свой стрекот.

Ночь была теплая и какая-то пустая. Все вокруг казалось неживым, несмотря на сверчков и освещенные окна. Под словом «все» я имею в виду наш род, мою породу людей. В какой-то странный миг я подумала: «А не случилось ли здесь что-то ужасное? Вдруг они все умерли, и если да, то не получу ли я долгожданную свободу?»

Но затем одна створка двери открылась, и наружу выглянул какой-то человек. Касперон поговорил с ним, и мужчина кивнул. Через несколько минут я была вынуждена подняться по ступенькам и войти в дом.

Внутри было нечто вроде вестибюля, тускло освещенного старыми причудливыми фонарями. За ним располагался большой вымощенный внутренний двор с подстриженными деревьями и бугорками цветников, а затем новые ступени.

Касперон ушел за моим багажом. Я последовала за человечком с землистым лицом, который впустил меня.

– Как твое имя? – спросила я его, когда мы дошли до следующей части дома, глухой стены с пустыми глазницами черных окон.

– Антон.

– Где сейчас семья? – спросила я его.

– Наверху, – буркнул он.

– Почему меня никто не встретил? – спросила я, замедляя шаг.

Он не ответил. Чувствуя себя глупо, и вдобавок рассердившись, я зашагала за ним следом.

Дальше оказался еще один обширный зал или вестибюль. Никаких огней, пока мой провожатый не коснулся выключателя. Тотчас серым светом зажглись боковые фонари, слегка оживив заключенное в высокие каменные стены пространство.

– Где он? – спросила я голосом Юноны. – По крайней мере, он должен быть здесь. Зеэв Дюваль, мой будущий супруг, – сухо добавила я. – Я оскорблена. Ступай и скажи ему…

– Он еще не встал, – ответил Антон, словно кому-то невидимому, но назойливому. – Он не поднимается раньше восьми часов.

День в ночи. Ночь была днем Зеэва. Но солнце село уже час назад. «Черт бы его побрал, – подумала я. – Черт бы его побрал».

Протестовать дальше было бессмысленно. И когда Касперон вернулся с сумками, я ничего ему не сказала, потому что это не его вина. К тому же, он скоро уедет. И я останусь одна. Как всегда.

Я познакомилась с Зеэвом Дювалем за обедом. Это точно был обед, а никак не завтрак, несмотря на их политику «день вместо ночи». Он был сервирован наверху, в оранжерее, стеклянные окна которой были открыты для доступа воздуха.

Длинный, накрытый белой скатертью стол, высокие старинные бокалы зеленоватого стекла, красные фарфоровые тарелки, предположительно, викторианской эпохи. На эту трапезу собралось лишь пятеро или шестеро других людей и все они сухо и сдержанно представились мне. Только одна женщина, на вид лет пятидесяти (хотя на самом деле ее возраст составлял несколько сотен лет) сказала, что сожалеет о том, что не смогла встретить меня сразу по прибытии. Однако никаких объяснений не последовало. Я не могла избавиться от ощущения, что для них я что-то вроде нового домашнего компьютера, да еще и говорящего. Кукла, которая сможет иметь детей… да. Какой ужас.

К тому моменту, когда мы, в окружении огромных апельсиновых деревьев, стоящих за нами, как стражники, сели на стулья с высокими спинками, – сцена словно со съемочной площадки, – я уже кипела холодным гневом. Вместе с тем, какая-то часть меня дрожала от страха. Хотя я до конца не уверена – страх ли это был. Я ощущала себя выброшенной ночным океаном на незнакомый берег, когда ты видишь лишь камни и пустоту, и нет света, чтобы разглядеть дорогу.

В Северине всегда подавали обычную еду, – стейки, яблоки, – мы в небольших количествах пили вино, а также кофе или чай. Но многие из нас были солнцерожденными. Даже Юнона. Она ненавидела дневной свет, но в то же время иногда была не прочь съесть круассан.

Разумеется, подавалась и «Настоящая Пища»: кровь животных, которых мы держали для этой цели. Мы всегда брали ее у живых животных, экономно, заботливо и нежно. Эти животные продолжали жить, их хорошо кормили, за ними ухаживали и никогда не злоупотребляли отбором крови, и так было до их естественной смерти. Для особых дней была особая кровь. Ее также брали с уважительной осторожностью у человеческих семей, которые жили в имении. Они не боялись давать кровь, во всяком случае, боялись не больше, чем животные. Тем более что за это им полагалось щедрое вознаграждение. Насколько я знаю, так заведено среди всех семей нашего разбросанного по разным странам племени.

Здесь, в Дювале, нам подали черный кувшин с кровью и белый кувшин с белым вином. На красных блюдах лежал свежий хлеб, еще теплый.

И это все.

В последней гостинице я подкрепилась «Настоящей Пищей», которую пила из своей фляжки. Я также выпила в дороге колы. Теперь я взяла кусок хлеба и на дюйм наполнила свой стакан вином.

Все посмотрели на меня. Затем отвернулись. Во всех остальных бокалах алела красная жидкость. Один из мужчин сказал:

– Но, это лучше, юная леди. Это человечья. Мы всегда пьем ее за ужином. Попробуйте.

– Нет, – ответила я, – благодарю вас.

– О, вы явно не отдаете себе отчет в своих словах…

И тогда заговорил он. Из дверного проема. Он только что вошел, после долгого отдыха, или чем он там занимался последние два с половиной часа, пока я была в отведенных мне покоях, принимала душ и переодевалась для этого ужасного вечера.

Первое, что я заметила в нем, Зеэве Дювале, не заметить было нельзя: светлые волосы и белизну его кожи. В комнате, где горели лишь свечи, а за окном царила темнота, они, казалось, излучали свет.

Его волосы походили на расплавленную платину, чуть тускневшую в тени до оттенка белого золота. Его глаза были не серыми, а зелеными, точнее, серо-зелеными, как хрустальные кубки. Да и его кожа, в конце концов, была не такой уж и бледной и имела легкий смуглый оттенок, правда, никоим образом не похожий на загар. Как будто она питалась тьмой и впитала ее в себя. Он был красив, но это не стало для меня открытием.

На вид ему было лет девятнадцать. У него было идеальное тело, стройное и сильное, как у большинства вампиров. Мы едим идеальную пищу и почти не вбираем в себя лишних калорий – лишь ровно столько, сколько нам нужно. Зато он был высок ростом. Выше всех, кого я когда-либо встречала. «Около шести с половиной футов», – подумала я.

В отличие от других, даже от меня, он не стал наряжаться к обеду. На нем были старые черные джинсы и потрепанная футболка с длинными рваными рукавами. Я ощущала исходивший от него запах леса, сосновой хвои, дыма и ночи. Он явно выходил на прогулку.

И еще я заметила… на одном рукаве небольшое коричнево-красное пятно.

Неужели это кровь? Откуда?

И тут до меня дошло, на кого он больше всего похож. На белого волка. Так, может, этот чертов волк выходил на охоту в своем огромном лесопарке? Кого он убил так безжалостно – какую-нибудь белку, зайца или оленя? Уже это одно было плохо… но что если на самом деле все еще хуже?

Я ничего не знала об этих людях, которым меня отдали. Я была слишком оскорблена и мне была ненавистна даже мысль о том, чтобы провести изыскания или задать любые реальные вопросы. Я, насупив брови, посмотрела ту коротенькую видеозапись, которую мне прислали, и подумала: «Итак, он симпатичный и почти альбинос». Я даже это поняла не так. Это был волк. Дикий зверь, который по старинке охотится по ночам на бедных, беззащитных зверушек.

Не успела я это подумать, как он сказал:

– Оставь ее в покое, Константин.

Затем:

– Пусть она ест то, что хочет. Она знает, что ей нравится.

И лишь затем:

– Привет, Дайша. Я – Зеэв. Если бы ты приехала сюда чуть позже, я бы вышел тебе навстречу.

Я выдержала его взгляд, что было нелегко. Этот зеленый лед, мне было скользко ступать по нему.

– Не волнуйся. Какая разница, – тихо сказала я.

Он сел во главе стола. Хотя он и был самым молодым среди них, он был наследником и, следовательно, самым главным в семье. Отец Зеэва умер два года назад, когда его машина сорвалась с горной дороги в нескольких милях отсюда. К счастью, его спутница, женщина из семьи Клей, позвонила его домашним.

Разбитую машину и тело Дювали убрали до того, как солнце смогло нанести вред и живым, и мертвым. Ни для кого не секрет, что мы выживаем в значительной степени благодаря богатству, которое нам позволяет скопить наше долголетие, а также уединенности, которую оно способно купить.

Остальные продолжили трапезу, передавая по кругу черный кувшин. Только один из них взял хлеб, и то лишь для того, чтобы промокнуть последние красные капли внутри своего стакана. Он, как тряпицей, вытер его хлебом, который затем сунул в рот.

Я потягивала вино. Сидевший слева от меня Зеэв – я видела его краем глаза – ни к чему не притронулся. Он просто сидел и даже не смотрел на меня. Чему я была искренне рада.

Внезапно человек по имени Константин громко сказал:

– Налегай на ужин, Волк, иначе она подумает, что ты уже наелся в лесу. А в ее клане так не принято.

Несколько человек тихо хихикнули. Меня же так и подмывало запустить стаканом в стену или, вообще, кому-нибудь из них в голову.

Но Зеэв сказал:

– Что? Ты имеешь в виду то, что на моей футболке?

Похоже, он ничуть не обиделся.

Я положила свой недоеденный хлеб и, встав, обвела их взглядом. На него я посмотрела последним.

– Надеюсь, вы извините меня. Я долго ехала и устала, – сказала я и в упор посмотрела на него. Знаю, с моей стороны это был вызывающий поступок. – И спокойной ночи, Зеэв. Наконец-то, мы встретились.

Он промолчал. Все остальные – тоже.

Я вышла из оранжереи, миновала большую комнату, располагавшуюся за ней, и направилась к лестнице.

Волк. Они называли его так.

Волк.

– Подожди, – сказал он, шагая следом за мной.

Я могу двигаться почти бесшумно и очень быстро, но, по-видимому, не так бесшумно и внезапно, как он. Не успев сказать ему «нет», я испуганно повернулась. Зеэв стоял менее чем в трех футах от меня. Лицо его было каменным, но когда он заговорил, его голос, хорошо поставленный, как у актера, оказался очень музыкальным:

– Дайша Северин, извини. Это было неудачное начало.

– Ты заметил это.

– Пойдешь со мной – просто наверх – в библиотеку? Мы можем поговорить там, и нам никто не помешает.

– Зачем нам это? Я имею в виду, зачем нам говорить?

– А мне кажется, мы должны. И, возможно, ты будешь достаточно любезна, чтобы не отказать мне в моей просьбе.

– Но, может, я просто пошлю тебя ко всем чертям. Прямиком в ад.

– О, вон куда, – сказал он и улыбнулся. – Нет. Туда я точно не пойду. Слишком светло, слишком жарко.

– Пошел ты! – сказала я.

Я стояла на седьмой ступеньке лестницы, когда он оказался рядом со мной. Я вновь остановилась.

– Дай мне одну минуту, – попросил он.

– Мне сказали, что я должна отдать тебе всю свою жизнь, а затем подарить тебе детей. Ах да, чуть не забыла – таких, которые смогут жить при дневном свете, как я, – сказала я. – Думаю, этого достаточно, не так ли, Зеэв Дюваль? Зачем тебе эта глупая крошечная минута, когда ты получишь от меня все остальное?

Он отпустил меня. Я взбежала вверх по лестнице.

Добравшись до верхней площадки, я оглянулась, пребывая в состоянии между восторгом и ужасом. Но он исчез. Скудно освещенные пространства дома снова показались пустыми, без единой живой души, кроме меня.

Юнона. В эту ночь мне приснилась она. Мне снилось, что она в черной пещере, где капает вода. Она держала на руках мертвого ребенка и плакала.

Ребенком этим, похоже, была я. То, чего она боялась больше всего, когда они, представители моего родного клана, заставили ее вынести меня на наступающий рассвет, чтобы проверить, сколько я смогу выдержать. Всего одну минуту. Зеэв попросил того же самого.

Я не дала ему этой минуты. Но и у нее, и у меня не было выбора.

Когда я пережила восход солнца, она поначалу обрадовалась. Но потом, когда я начала спрашивать: «Когда я могу снова увидеть свет?», она… Тогда она начала терять меня, а я – ее, мою высокую, рыжеволосую и голубоглазую мать.

Она никогда не говорила мне, но это несложно понять. Чем больше времени я проводила на дневном свете, чем больше подтверждала то, что была настоящей солнцерожденной, тем стремительнее она теряла меня, а я теряла ее. Сама она могла выдержать на солнце часа два-три каждую неделю. Но она ненавидела свет и солнце. Они вселяли в нее ужас. Когда же оказалось, что я способна выдерживать солнце и свет, и даже полюбила их, и даже… желала их, двери ее сердца закрылись прямо перед моим лицом.

Юнона ненавидела меня так же, как ненавидела солнечный свет. Я была ей омерзительна. Она ненавидела меня, питала ко мне отвращение, да и сейчас питает. Она, моя мать.

Часть третья

Прошло около трех недель. Сосновая хвоя потемнела, другие деревья нарядились в медь и бронзу и, словно гигантские кошки шерсть, сбрасывали листья. Я совершала прогулки по усадьбе.

Никто не поощрял эти прогулки, но и не возражал против них. Неужели им было нечего от меня скрывать? Но я не вожу машину, поэтому лишь в некоторых пределах могла пройти пешком и вернуться назад, тем более, что вечера становились все холоднее и холоднее. Днем в доме и за его стенами не было почти никакой деятельности. Чтобы бодрствовать ночью, я стала позднее вставать по утрам, и не ложилась до четырех или пяти часов. Причем, вовсе не для того, чтобы следить за тем, что происходит в родовом замке Дювалей. Просто мне было неуютно от того, что их так много и они так активны, когда я сплю.

На моей двери имелся замок. Я всегда пользовалась им. Я также подставляла к двери стул, просовывая верх его спинки под дверную ручку. Но не за тем, чтобы отгородиться от Зеэва. Да и от других тоже. Просто из-за атмосферы этого места. В Северине было несколько человек, которые в значительной мере или полностью вели ночной образ жизни, например, моя мать. Но были и такие, как я. И даже если они, в отличие от меня, не могли долго выносить прямые солнечные лучи, то все равно предпочитали бодрствовать днем.

Пару раз во время моих дневных прогулок по поместью мне довелось обнаружить в лесу открытые пространства, а на них – небольшие дома, виноградники, сады и поля с уже собранным урожаем.

Однажды я даже увидела нескольких мужчин со стадом овец. Ни овцы, ни люди не обратили на меня внимания. Думаю, их предупредили, что в поместье приехала будущая супруга будущего Союзного Брака, и показали им, как она выглядит.

Брачная церемония была назначена на первую ночь следующего месяца. Она будет короткой, без всяких изысков, простая легализация отношений. Браки в большинстве домов заключались именно так. Никакими празднествами, не говоря уже о религиозных обрядах, они не сопровождались.

Я думала, что смирилась. Но, конечно, это было не так. Что касается его, Зеэва Дюваля, то я «встречалась» с ним главным образом лишь за ужином… О эти ужасные, тоскливые ужины! Увы, хорошие манеры требовали моего присутствия на них. Иногда мне подавали мясо – мне одной. На столе появилась хрустальная ваза с фруктами – для меня. Я чувствовала на себе их брезгливые взгляды, и кусок застревал у меня в горле. Я взяла за правило уносить с собой несколько фруктов, чтобы съесть их позднее в моих комнатах.

Зеэв был неизменно вежлив. Он сдержанно и бесстрастно предлагал мне хлеб, вино, воду… Иногда я пила кровь. Я нуждалась в ней. Правда, у нее был странный вкус, но, возможно, я это просто себе внушила.

По ночам, время от времени, я видела, как он расхаживает по дому, играет в шахматы с кем-то из домочадцев, слушает музыку или читает в библиотеке, тихо разговаривает по телефону.

Три или четыре раза я видела его из окна верхнего этажа: длинными, похожими на волчьи, прыжками, он носился между деревьями, и его волосы были похожи на лучи бледной луны.

Он охотился?

Я решила выйти замуж во всем черном. Как и героиня пьесы Чехова, я тоже носила траур по собственной жизни. В ту ночь я повесила платье за шкаф и поставила на пол под ним черные туфли-лодочки, готовые к завтрашнему дню. Никаких украшений.

Я также приняла решение не идти на их ужасный ужин.

Чтобы не видеть старухи, которая читала за столом романы и довольно посмеивалась; отвратительного типа, вытирающего хлебом последние капли крови в стакане. Горстку других, из тех, что появлялись на ужине крайне редко и перешептывались друг с другом о былых временах и о людях, известных только им одним. И его. Зеэва.

Зеэв. В отличие от других он изящно осушал свой стакан. Иногда стакан воды или вина – для него обычно подавали красное, чтобы казалось, что это кровь. После той первой ночи он стал одеваться чуть элегантнее, хотя его одежда всегда была неброской. У него была одна молочно-белая рубашка, сшитая из какого-то бархатистого материала, с кремовыми пуговицами…

Он был прекрасен. Я была готова его убить.

Кстати, нас легко убить, – автомобильные аварии, пули, – хотя мы можем жить, как однажды сказал Тифа, даже тысячу лет. Но это, наверное, еще одна ложь.

Но сегодня вечером я не стану спускаться вниз на ужин. Лучше съем здесь последнее яблоко и сушеные вишни.

Около половины одиннадцатого раздался стук в дверь.

Я вздрогнула, причем скорее от того, что ожидала, а не от того, что испугалась.

– Кто там? – спросила я, отложив книгу, которую читала – пьесы Чехова, – хотя прекрасно знала, кто это.

– Могу я войти? – спросил он – строгий, музыкальный, чужой.

– Я бы предпочла, чтобы ты меня не беспокоил, – ответила я.

– Хорошо, Дайша, – спокойно ответил он. – Я спущусь в библиотеку. Кроме нас там никого больше не будет. Зато будет свежий кофе. Я буду ждать тебя до полуночи. А потом у меня кое-какие дела.

Я встала и подошла к двери.

– Дела? – бросила я ему с такой злостью, какой от себя даже не ожидала. Мне казалось, я уже научилась держать себя в руках. – О, это когда ты отправляешься на охоту и разрываешь в лесу животных для того, чтобы напиться их свежей крови, ты это имеешь в виду?

Молчание.

– Я подожду до полуночи, – повторил он.

И он ушел, хотя я и не услышала, когда именно.

Когда я вошла в библиотеку, был уже двенадцатый час, и на мне было мое свадебное платье и туфли. Я объяснила, что это все значит.

– Считается, что счастья не будет, – сказала я, – если жених до свадьбы увидит невесту в подвенечном платье. Но ведь счастья и так не будет, не так ли?

Он сидел на стуле перед камином, вытянув к огню длинные ноги – в джинсах, свитере и сапогах, как будто собрался на прогулку. Со стула свисала кожаная куртка.

Кофе все еще ждал меня, но уже успел остыть. Несмотря на это, он встал, налил чашку и принес ее мне. Ему удалось – ему всегда удавалось – передать чашку, не прикоснувшись ко мне.

Затем он отошел и, встав у камина, окинул взглядом высокие стены с многочисленными книжными полками.

– Дайша, – сказал он, – мне кажется, что я понимаю, как тебе неуютно и что ты сердишься…

– Неужели?

– …но могу я попросить тебя выслушать меня? Не прерывая и не убегая вон из комнаты…

– О, ради Бога…

– Дайша.

Он посмотрел на меня. Из бутылочно-зеленых его глаза стали почти белыми. Он пылал гневом, это заметил бы любой, но, в отличие от меня, он владел собой. Он щелкал гневом, словно кнутом, разбрызгивая электричество по всей комнате. Впрочем, на лице его была написана боль. Скрытая, потаенная боль и… или это было всего лишь разочарование или отчаяние? Именно это и удерживало меня, иначе я бы ушла, как он и сказал. Я стояла, как будто оглушенная, и думала: ему больно, как и мне. Почему? Кто сделал ему больно?

Боже, ему ненавистна мысль о женитьбе – ненавистна так же сильно, как мне ненавистна мысль о замужестве. Или же ему ненавистно то, как его… вернее, нас – используют.

– Хорошо, – сказала я, садясь на стул, и поставила холодный кофе на пол. – Говори. Я выслушаю.

– Спасибо, – сказал он.

На каминной полке над очагом стояли огромные старые часы. Так-так-так. Каждая нота – это секунда. Шестьдесят секунд. Та самая минута, о которой он просил меня раньше. Или же минута, когда Юнона, дрожа, держала меня в лучах рассветного солнца.

– Дайша. Я хорошо знаю, что тебе не хочется быть здесь, не говоря уже о том, чтобы быть со мной. Я надеялся, что ты испытаешь здесь другие чувства, но я не удивлен твоим настроением. Ты была вынуждена оставить свой дом, где у тебя были близкие люди, любовь, привычный образ жизни. – Я сказала, что буду молчать. Я не спорила. – Ты оказалась в этом гребаном замке и готовишься стать женой какого-то парня, которого ты никогда не видела, кроме как на коротенькой видеозаписи. Буду честен. В тот момент, когда я увидел твое фото, я потерял покой.

Я глупо подумал: «Это красивая, сильная женщина, и я хочу быть с ней. Вдруг у нас с ней что-то получится». Я имел в виду что-то, что важно только для нас с тобой, для тебя и меня. О детях я тогда – да и сейчас – меньше всего думал. Ведь у нас, в конце концов, будет еще много времени, чтобы принять решение по этому вопросу. Но ты. Я… я с нетерпением ждал встречи с тобой. И я бы вышел, чтобы встретить тебя, когда ты приехала. Но кое-что случилось. Нет, у меня вовсе не возникло желания отправиться в лес, чтобы разорвать животных и напиться их крови. Дайша, – неожиданно спросил он, – ты видела водопад?

Я удивленно посмотрела на него.

– Только из окна машины…

– Там живет одна из наших человеческих семей. Я должен был пойти, и… – Он помолчал, а потом продолжил: – Люди в этом доме отключились сразу, как компьютеры без электрического тока.

Я вырос здесь. Это был ад. Да, то самое место, в которое ты хотела, чтобы я отправился. Но только не яркое и огненное, а просто… мертвое. Они здесь все мертвы. Живые мертвецы. Нежить, как это называется в легендах, в этой чертовой книге «Дракула». Но я – не мертв. И ты тоже. Тебе когда-нибудь приходило в голову, – сказал он, – что твое имя, Дайша, звучит по-особому? Дай-ша. Оно красиво. Как и ты сама.

Он уже пригласил меня к разговору, так почему бы мне не предложить еще один комментарий?

– Но ты не выносишь дневной свет, – сказала я.

– Верно, не выношу. Но это не значит, что я не жажду света. Когда мне было два года, меня вывели наружу… отец вел меня за руку. Он мог примерно час выдерживать солнечный свет. Я был так взволнован… я с таким нетерпением ждал этого мига. Я помню первые цвета… – Он закрыл глаза и тут же их открыл. – Затем взошло солнце. Я никогда его не видел. Первый настоящий свет… и я ослеп. Моя кожа… Я толком ничего не помню. Просто тьма, мучительная боль и ужас. Всего одна минута. Моему телу даже ее оказалось слишком много.

Я болел десять месяцев. Затем ко мне снова вернулось зрение. Спустя десять месяцев. Но я видел дневной свет, видел его на видеозаписях и на фотографиях. Я читал о нем. И музыка… «Восход солнца» Равеля из его знаменитого балета. Ты представляешь, каково это – тосковать по дневному свету… и что такое – любить дневной свет… но никогда не видеть его по-настоящему, никогда не чувствовать тепло, не ощущать его запахи или не слышать звуков, лишь видеть на экране или слушать компакт-диск? Когда я увидел тебя, ты была такой, как настоящий дневной свет. Знаешь, что я сказал моему отцу, когда я начал выздоравливать после этих десяти месяцев, после этих тридцати секунд рассвета? Почему, сказал я ему, почему свет – мой враг, почему он хочет меня убить? Почему свет?

Зеэв отвернулся.

– И ты тоже дневной свет, Дайша. Ты тоже стала моим врагом. Дайша, – сказал он, обращаясь к очагу и его яркому, как солнечный свет, пламени. – Но я освобождаю тебя. Мы не станем мужем и женой. Я объясню всем, и обитателям Северина прежде всего, что вина лежит целиком на мне. Ты не услышишь в свой адрес ни единого дурного слова.

Да, ты свободна. Я крайне сожалею о тех мучениях, которые невольно, эгоистично причинил тебе. Прости, Дайша. А теперь, видит бог, уже поздно, и мне пора идти. Не сочти это за грубость, я надеюсь, что ты согласишься с этим. Пожалуйста, поверь мне. Иди наверх и хорошо выспись. Завтра ты можешь вернуться домой.

Я сидела как оглушенная. Внутри я ощущала себя разбитой на мелкие осколки тем, что он сказал. Он надел куртку и направился к двери, и только тогда я встала.

– Подожди.

– Не могу. – Он отвел глаза в сторону. – Прости. Кто-то… нуждается во мне. Пожалуйста, поверь мне. Это правда.

– Это какая-то девушка? – услышала я свой собственный голос.

Мой вопрос остановил его. Он недоуменно посмотрел на меня.

– Что?

– Та человеческая семья, к которой ты торопишься… у водопада? Я угадала? Ты хочешь человеческую женщину, а не меня.

И тогда он расхохотался. Настоящим, неукротимым смехом. Он вернулся и взял меня за руки.

– Дайша, ты с ума сошла. Ну, хорошо. Пойдем со мной, и ты все увидишь. Но нам придется побегать.

Мои руки уже покалывало от возбуждения; мое сердце уже было готово выскочить из груди.

Я посмотрела ему в лицо, и он ответил на мой взгляд. Ночь как будто переминалась с ноги на ногу. Он отпустил мои руки, и я бегом взлетела вверх по лестнице. Стаскивая с себя платье, я разорвала на плече рукав, и бросила его на туфли. Через пятнадцать минут мы бок о бок бежали по тропинке.

Этому не было никакого объяснения, никакой разумной причины. Но я видела его, видела, как если бы из-под черной крышки ночи струился солнечный свет, чтобы впервые показать его мне, – свет, который был его врагом, и врагом моей матери, но никогда моим.

К тому времени луна висела низко, и ее лучи касались края водопада. Это было похоже на жидкий алюминий, и рев падающей воды наполнял собой воздух до глухоты. Человеческий дом стоял примерно в миле отсюда, затерявшись в чаще высоких черных сосен.

Дверь открыла молодая, светловолосая женщина. Стоило ей увидеть его, как ее лицо озарилось. Это тотчас бросилось мне в глаза.

– О, Зеэв, – сказала она, – ему гораздо лучше. Наш врач говорит, что он фантастически быстро идет на поправку. Заходи.

Это была симпатичная комната – с низким потолком и танцующим пламенем в очаге. В кресле сидел роскошный черный кот в белом «жилете» и с белыми «перчатками» на лапах и подозрительно посматривал на посетителей.

– Вы пойдете наверх? – спросила женщина.

– Да, – ответил Зеэв. Он улыбнулся ей и добавил: – Это Дайша Северин.

– О, так ты Дайша? Хорошо, что ты тоже выходишь, – сказала она мне. Зеэв уже поднялся наверх. Человеческая женщина продолжила складывать полотенца на длинном столе.

– Разве для вас это не очень поздно? – спросила я.

– Мы не ложимся допоздна. Мы любим ночь.

Я знала, что и в Северине часто так бывает.

Но я почти не общалась с людьми – и потому не была уверена, что именно должна сказать. Однако женщина продолжала разговаривать со мной, я же услышала над головой скрип половиц. Зеэв никогда не ходит так шумно. Там, очевидно, был человек, тот, кто «фантастически быстро шел на поправку».

– Это случилось сразу после захода солнца, – сказала женщина, положив синее полотенце поверх зеленого. – Уму не постижимая авария – порвалась цепь. Боже, когда они принесли его домой, моего бедного Эмиля…

Ее голос дрогнул, и она заговорила тише. Наверху тоже говорил тихий голос, едва слышный даже мне. Но она подняла голову и повернулась ко мне лицом. Оно было розовым и довольным, и ее голос повеселел.

– Мы позвонили вам домой. Зеэв откликнулся тотчас же. Он сделал замечательную вещь. И она сработала. У него всегда все получается, когда он берется за дело.

Дыша часто и испуганно, я пристально посмотрела на нее.

– Что… – сказал я, – что он сделал?

– Но ведь он вам наверняка сказал! – туманной фразой ответила она. – То же, что и для Джоэла и бедного Арреша, когда у того был менингит.

– Скажите вы, – потребовала я. Она заморгала. – Пожалуйста.

– Кровь, – ответила она, глядя на меня чуть виновато, как будто сожалея, что смутила меня, причем, сама не поняла, как и почему. – Он дал им напиться своей крови. Его кровь, она исцеляет. Я помню, когда Зеэв сказал Джоэлу: «Все в порядке, забудь всякие небылицы… это не изменит тебя, только сделает тебя здоровым». Зеэву тогда было всего шестнадцать. Он спас здесь пять жизней. Но он слишком скромен, чтобы рассказывать об этом. И с Эмилем то же самое. Это было ужасно… – она уверенно заговорила дальше. – Дорога была каждая секунда. Он заранее разрезал рукав, чтобы вскрыть вену, чтобы не терять ни секунды. – «Кровь на рукаве, – подумала я. – На вампирах раны заживают быстро… дело сделано, осталась лишь эта маленькая ржавая метка…» – И мой Эмиль, мой милый супруг, он в безопасности и жив, Дайша. Спасибо вашему мужу.

Его голос позвал меня, перекрывая гудение пламени в камине.

– Дайша, поднимись на минутку.

Женщина положила оранжевое полотенце на белое. Я же безропотно и безмолвно стала подниматься по лестнице.

– Я попросил у Эмиля разрешения, – сказал Зеэв. – и он любезно ответил, что не возражает, если ты увидишь, как это делается.

Я стояла в дверях и смотрела, как Зеэв с помощью тонкого чистого ножа сделал надрез, сцедил и вылил меру своей животворящей крови в кружку с изображением кошки, похожей на роскошного черного зверя в нижней комнате. Сидевший на постели человек в халате поднял кружку и, с улыбкой отсалютовав Зеэву, выпил это странное лекарство.

* * *

– Мы молоды, – сказал он мне, – мы оба по-настоящему молоды. Тебе семнадцать, так ведь? Мне двадцать семь. Только мы с тобой здесь по-настоящему молоды. Остальные, как я уже сказал, выключились. Но мы можем делать что-то не только для себя, Дайша, но для наших людей. Или, если угодно, моих людей. Или любых других людей. Люди. Тебе не кажется, что это будет справедливо, учитывая, что они делают, – сознательно или нет, – для нас?

Мы медленно шли обратно по самому краю черной бездны оврага, шли уверенной поступью, ощущая свое всемогущество. Затем мы сидели вместе на краю леса и любовались серебристыми струями водопада. У него не было выбора. Он должен был падать вниз, причем падать всегда, влюбленный в неведомую темноту внизу, неспособный и не желающий остановиться.

Я все время думала о маленькой метке, пятнышке крови на его рукаве, которую я увидела в ту ночь, о чем я тогда подумала, и чем это оказалось на самом деле. Я также подумала о Юноне, о ее навязчивых, расточительных приношениях капель крови тому, кого она больше не любила. Как она больше не любила меня.

Она ненавидит меня, ведь у меня есть успешные солнцерожденные гены и я могу жить в дневное время. Но Зеэв, который не может вынести даже тридцати секунд солнца, не злится на меня за это. Он… он вообще не питает ко мне ненависти.

– Так ты вернешься завтра в Северин? – спросил он, когда мы сидели на краю ночи.

– Нет.

– Дайша, даже когда они поженят нас, пожалуйста, поверь: если ты все еще хочешь уйти, я не стану возводить на твоем пути препятствия. Я поддержу твое желание.

– Я тебе безразлична?

– Наоборот.

Его глаза светились в темноте. Их свет посрамил сияние водопада.

Когда он касался меня, когда он касается меня, я узнаю его. С давних времен я помню эту несказанную радость, этот жар, это жжение, эту заново обретенную правильность – и я навсегда падаю в бездну, добровольно, как сияющая вода. Я никогда никого раньше не любила.

Кроме Юноны, но она излечила меня от моей любви.

Зеэв целитель. Его кровь исцеляет, ее вампирская жизненная сила чудодейственна, но не заразна. От нее люди не уподобляются нам. Они просто – живут.

Позднее, когда перед самым рассветом мы расстались внутри дома, расстались до следующей ночи, дня нашей свадьбы – мне пришло в голову, что если он умеет исцелять людей, позволяя им пить его кровь, то, возможно, я могла бы предложить ему немного моей крови. Вдруг она поможет ему пережить дневной свет, пусть всего на одну драгоценную минуту?

На свадьбе я буду в зеленом платье. И надену ожерелье цвета морской волны.

Между тем, этот бесконечный день тянется дальше, а мне не спится, и я пишу эти строки.

Когда он коснулся меня, когда поцеловал, я, наконец, узнала Зеэва, чье имя вообще-то означает «волк». Я не верю, что он проживет всю свою долгую-предолгую жизнь, так никогда и не увидев солнца. Ибо именно солнце и напомнил он мне. Его тепло, его поцелуй, его руки, сжимающие меня в объятьях – моя первая память о том золотом свете, что ослепительной вспышкой взорвался в темноте, устремляясь ввысь. Больше не было никакого страха, который в любом случае не был моим страхом, только это восхитительное, хорошо знакомое волнение и счастье, эта желанная опасность. Возможно, я ошибаюсь. Возможно, я заплачу тяжелую, жестокую цену за то, что дала себя обмануть. И за то, что обманывала себя, ведь в тот момент, когда я его увидела, я поняла, что он для меня значил, – иначе, зачем возводить такие баррикады? Зеэв – это мой восход солнца после темной ночи моей бессмысленной жизни. Значит, да. Я люблю его.

Об авторах

Первый роман КРИСТОФЕРА БАРЗАКА «Повод для грусти» принес ему премию имени Уильяма Кроуфорда в номинации «Лучший дебют». Его вторая книга, роман в рассказах «Любовь, которую мы делим неосознанно» была номинирована на премию Джеймса Типтри-младшего. Рассказы Кристофера Барзака были опубликованы в таких антологиях для подростков, как «Тропа койота», «Невеста для зверя», «Парящие жар-птицы». В данный момент он работает над третьим романом, а также преподает искусство написания научной фантастики в Янгстаунском университете, штат Огайо. Именно там вампиры начали борьбу за свои права. Больше информации о Кристофере Барзаке на сайте www.christopherbarzak.wordpress.com.

СТИВ БЕРМАН начал писать и продавать свои странные рассказы, когда ему было семнадцать. За свой роман «Винтаж: История призрака» он получил премию имени Андре Нортон в номинации «Научная фантастика и фэнтези для подростков». Кроме того, этот роман вошел в «Радужный список» в качестве одной из рекомендуемых книг для подростков нетрадиционной ориентации по версии ЛГБТ-отделения Американской библиотечной ассоциации. Любимый фильм Стива Бермана о вампирах – «Почти стемнело». Возможно, он даже откликнется на просьбу написать новые приключенческие истории о борьбе с вампирами, если связаться с ним по почте sberman8@yahoo.com.

Бестселлерами современного фэнтези от ХОЛЛИ БЛЭК зачитываются люди всех возрастов. Она является автором серии «Современные волшебные сказки», хроник «Спайдервик», а также серии комиксов «Хорошие соседи». В данный момент Холли Блэк трудится над третьей книгой «Черное сердце», которая входит в мрачную серию «Проклятые».

Детство ЭММЫ БУЛЛ прошло в разных штатах – Калифорнии, Техасе, Висконсине, Нью-Джерси, Иллинойсе. Закончив школу, она уехала путешествовать в одиночку, открыв для себя другие штаты и даже одну канадскую провинцию. Эмма Булл любила писать с начальной школы – уже тогда она автоматом получала самые высокие оценки за короткие эссе. Она состояла в пяти музыкальных группах, бренчала на гитаре и любила петь. На данный момент она живет в Аризоне со своим мужем Уиллом Шеттерли и двумя котами – любимым Тоби и несносным Барнабасом.

НАТАН БЭЛЛИНГРУД вместе с дочерью живет недалеко от Эшвила, штат Северная Каролина. Его рассказы появлялись на страницах «Инферно: Новые истории об ужасном и сверхъестественном», «Научной фантастике Дель Рей», «Лавкрафт освобожденный», «Научная фантастика», «Лучший хоррор года, выпуск второй», а также в готовящейся к изданию антологии «Обнаженный город: Новые истории». Недавно Натан Бэллингруд получил премию имени Ширли Джексон за свой рассказ «Райские чудовища».

Произведения ЖЕНЕВЬЕВЫ ВАЛЕНТАЙН были опубликованы или готовятся к изданию в таких журналах, как «Мир Кларка», «Странные перспективы», в антологиях «Федерации», «Живой мертвец II», «На свободу с узелком». Ее первый роман «Механический Цирк Трезальти» был напечатан в 2011 году в издательстве Prime. Женевьева Валентайн имеет нездоровую тягу к плохим фильмам, о чем пишет в своем блоге www.genevievevalentine.com.

КЭТРИН М. ВАЛЕНТЕ родилась на северо-западе Тихого океана в 1979 году. Она является автором более чем десятка прозаических и поэтических произведений, включая «Палимпсест», цикл «Сказки сироты», «Бессмертный» и напечатанный с помощью народного финансирования роман «Девочка, которая объехала Волшебную Страну на самодельном корабле». Кэтрин М. Валенте получила премию имени Джеймса Типтри-младшего, Мифоэпическую премию, премию имени Андре Нортон, премию Миллиона писателей. Кроме того, она была номинирована на премии Пушкарт и Спектр и стала лауреатом Всемирной премии фэнтези (2007, 2009) и премии Хьюго. Она живет на острове у побережья Мэйн вместе со своим партнером и двумя собаками.

ТЕРРИ ВИНДЛИНГ – редактор, художник, фольклорист, эссеист, автор книг для детей и взрослых. Она получила девять Всемирных премий фэнтези, Мифопоэтическую премию, премию Брэма Стокера, премию «Солнцестояние» за неоценимый вклад в фантастику, а ее книга «Безрукая девушка» была номинирована на премию Джеймса Типтри-младшего. Она занималась редакцией более чем тридцати антологий о волшебной фантастике (большинство из них совместно с Эллен Датлоу), а также создала цикл «Пограничный город» (новаторская работа в жанре городской фантастики). С 1986 года Терри Виндлинг является консультирующим редактором для издательства Tor Books по направлению фэнтези. Картины Терри Виндлинг были представлены на выставках в музеях и галереях Англии, Франции, США. Она также является содиректором студии Endicott – трансатлантической организации, посвященной мифическим искусствам. Раньше Терри Виндлинг жила в Нью-Йорке, но теперь переехала в маленький городок на западе Англии, где живет вместе с мужем, падчерицей и жизнерадостным черным догом. Для получения дополнительной информации посетите ее сайт www.terriwindling.com; блог http://windling.typepad.com/blog; или сайт Endicott Studio www.endicott-studio.com.

НИЛ ГЕЙМАН награжден медалью Джона Ньюбери. Он является автором «Истории с кладбищем» и других бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс». На основе его книг было снято множество фильмов, включая «Коралину в стране кошмаров». Он также известен благодаря комиксам «Песочный человек» и другим книгам и комиксам для детей, подростков и взрослых. Нил Гейман удостоен премий «Хьюго» и «Небьюлы», Мифопоэтической премии, Всемирной премии фэнтези и др.

ЭЛЛЕН ДАТЛОУ уже тридцать лет занимается редакцией рассказов в жанре научной фантастики, фэнтези, хоррора. Она была редактором не только журналов OMNI и SCIFICTION, но и множества различных антологий. Среди самых последних отредактированных ею антологий «По: 19 новых рассказов в стиле Эдгара По», «Лавкрафт освобожденный», «Тьма: Две декады современного хоррора», «Сказки о воображаемых чудесах: Кошачьи истории», «Легенды о призраках» (совместная редакция с Ником Маматасом», «Невеста зверя», «С точки зрения Тролля» (последние две антологии были выполнены в совместной редакции с Терри Виндлинг). Антология «Обнаженный город: Новые городские истории» планируется в 2011 году. Эллен Датлоу также принимала участие в редакции сборника «Лучшее за год: Фэнтези и Хоррор» на протяжении двадцати одного года и уже три года занимается редакцией антологии «Лучший хоррор года». Эллен Датлоу неоднократно была награждена Всемирной премией фэнтези, премией Брэма Стокера, премией Хьюго, премией Локус, премией Международной Гильдии Ужаса, премией имени Ширли Джексон. В 2007 году она стала лауреатом премии имени Карла Эдварда Вагнера за «неоценимый вклад в развитие жанра».

Эллен Датлоу и Мэтью Крессел долгое время курируют ежемесячные чтения в нью-йоркском баре КГБ. Она живет в Нью-Йорке с двумя своенравными кошками. У нее есть сайт www.datlow.com и блог в Живом Журнале http://ellen-datlow.livejournal.com.

СЕСИЛ КАСТЕЛЛУЧИ опубликовала четыре подростковых романа: «Розовый видит красный и бежевый», «Самая клевая», «Пацанка», а также книгу с иллюстрациями «Бабушкины перчатки». На ее счету комиксы «Джеймс», «Влюбленный Джеймс», нарисованные Джимом Раггом. Они открывали линейку комиксов DC серии Minx. Множество рассказов Сесил Кастеллучи были опубликованы в различных изданиях, включая «Странные перспективы», «Поцелуй вечности», «Интерфикшн 2», «Фрикстатический» (в котором она выступала одним из редакторов). Ее книги были номинированы как «Лучшие книги для подростков», «Лучшие книги для тех, кто не любит читать», а также «Лучшие комиксы для подростков» по версии Американской библиотечной ассоциации. Кроме того, ее произведения вошли в списки Амелии Блумер и лучших книг для подростков» по версии Нью-Йоркской публичной библиотеки. Сесил Кастеллучи планирует выпуск детских комиксов «Странная утка» с иллюстрациями от Сары Варон, а также два новых романа «Первый день на Земле» и «Год Зверей». Помимо книг она пишет пьесы и оперные либретто, снимает фильмы, играет в театре и просто отрывается. Посетите сайт www.misscecil.com, чтобы получить больше информации.

ЭЛЛЕН КАШНЕР родилась в Кливленде, штат Огайо. Она закончила колледж Барнарда и вначале работала в одном из издательств Нью-Йорка, а затем уволилась, чтобы начать свой первый роман «На острие клинка», работа над которым потребовала больше времени, чем она предполагала. Когда он был закончен, она переехала в Бостон, где стала ведущей на радио WGBH. В конце концов, она стала вести свою собственную программу под названием «Звук и душа», которая выходит в эфир и по сей день.

Ее второй роман «Томас Рифмач» был удостоен Мифоэпической премии и Всемирной премии фэнтези. Множество рассказов, а также два ее последних романа «Падение королей» (написанный вместе с Делией Шерман) и «Превосходство клинка» продолжают роман «На острие клинка». Ее книжка для детей «Золотой Дрейдел» была положена в основу постановки «Еврейского Щелкунчика» в театре «Вайтел». В последнее время Эллен Кашнер вместе с Холли Блэк работают над редакцией новой антологии по мотивам «Пограничного города» Терри Виндлинг.

Она живет на Манхэттене, много путешествует и всегда теряет вещи. www.ellenkushner.com.

Такие книги КАССАНДРЫ КЛЭР, как «Орудия смерти» и «Адские механизмы» являются международными бестселлерами среди современной фантастики для подростков. Кассандра Клэр вместе с мужем и двумя кошками живет в западной части Массачусетса, где в данный момент работает над «Механическим принцем», – последней книгой в трилогии «Адские механизмы». Она всегда любила вампиров.

К книгам КЕЙТ КОДЖА для подростков относятся следующие: «Мальчик-Будда», «Разговор», «Поцелуй пчелы», «Вверх тормашками». Ее работы были отмечены Международной ассоциацией чтения, Американской библиотечной ассоциацией, Гуманитарным сообществом США. Она живет в Детройте со своим мужем и тремя спасенными котами. Посетите ее сайт kathekoja.com.

ТАНИТ ЛИ написала почти сотню книг и более 270 рассказов, не считая радиопостановок и сценариев. Она не только работает в разных жанрах (таких как фантастика, научная фантастика, литература для подростков, историческая литература, детективы, современная фантастика), но и мастерски переплетает их между собой. К ее последним произведениям относятся львино-волчья трилогия («Отбрось светлую тень», «Здесь, в холодном аду», «Мое пламя») и три подростковых романа из серии «Пиратика». Ее рассказы были напечатаны в таких журналах, как «Журнал научной фантастики Айзека Азимова», «Странные истории», «Королевство фэнтези», «Призрачный квартет», «Волшебники». Издательство Норилана Букс занимается переизданием цикла «Плоская Земля», в который будет входить два новых тома.

Танит Ли живет в Сассекс Вилд вместе с мужем (писателем и художником Джоном Кайином) и двумя вездесущими кошками. Для получения дополнительной информации посетите сайт www.tanithlee.com.

МЕЛИССА МАРР является автором цикла «Коварная красота» – бестселлера по версии «Нью-Йорк таймс». В данный момент по мотивам этого цикла снимается фильм. Кроме того, на ее счету три тома манги «Коварная красота: Сказки пустыни» и роман для взрослых «Хранители могил». Она безумно любит фольклорных и фантастических существ, которые находят отражение во всех ее произведениях. В настоящее время она живет в Вашингтоне, округ Колумбия, вместе с супругом, двумя детьми, двумя собаками-метисами ротвейлерами-лабрадорами и одним чистокровным ротвейлером. Ее сайт www.melissa-marr.com.

ГАРТ НИКС родился в 1963 году в Мельбурне, Австралия. Начиная с 2001 года, он полностью посвятил себя писательству. До этого он работал литературным агентом, консультантом по маркетингу, редактором, публицистом, книжным торговым представителем, солдатом в Австралийском армейском резерве. К романам Гарта Никса относятся удостоенные наград «Сабриэль», «Лираэль», «Аборсен», а также научно-фантастический роман для подростков «Дети Тени». Для детей написаны такие фэнтези-книги, как «Тряпичная ведьма», шесть книг цикла «Седьмая башня», семь книг цикла «Ключи от королевства». Книги Гарта Никса были признанными бестселлерами по версии New York Times, Publishers Weekly, The Guardian, the Sunday Times of London, The Australian, а его произведения были переведены на тридцать восемь языков. Он живет в пригороде Сиднея с женой и двумя детьми.

Третий роман КААРОН УОРРЕН «Мистификация» был напечатан издательством Angry Robot Books в 2010 году. Далее были опубликованы номинированные на различные премии романы «Игнор» и «Вверх по дереву». Ее рассказы были включены во множество изданий под редакцией Эллен Датлоу, в том числе «Легенды о призраках», «По: 19 новых рассказов в стиле Эдгара По», «Лучшее за год: Фэнтези и Хоррор», «Лучший хоррор года, выпуск второй», «Сказки о воображаемых чудесах: Кошачьи истории». Она вместе со своей семьей живет в Канберре, Австралия.

ДЖЕФФРИ ФОРД является автором романов «Физиогномика», «Меморанда», «Запределье», «Портрет миссис Шарбук», «Девочка в стекле», «Год призраков». Его рассказы были опубликованы в трех сборниках – «Секретарь писателя», «Империя мороженого», «Жизнь утопленника». Благодаря своим произведениям Джеффри Форд получил Всемирную премию фэнтези, премию «Небьюла», премию имении Эдгара Аллана По, а также Большую премию воображения. Он вместе со своей женой и двумя сыновьями живет в Нью-Джерси и преподает литературу и искусство письма в колледже Брукдейла.

СЬЮЗИ МАККИ ЧАРНАС выросла в восточной части Манхэттена в те времена, когда пицца стоила 15 центов за кусок. Закончив колледж, она вырвалась в большую жизнь, присоединившись к Корпусу Мира, и отправилась преподавать в Нигерию. Вернувшись домой, она стала вести уроки в средней школе, пока не соблазнилась написанием учебной программы по лечению наркозависимости. Программа была основана на двух идеях. Во-первых, учителя не должны были врать обучаемым по вопросам о наркотиках, поскольку обучаемые сами знали о них больше, отчего обманывающие учителя выглядели глупо. Во-вторых, как учителя, так и ученики должны были быть заинтересованы в том, чтобы занятия проходили как можно увлекательнее, поскольку и тем, и другим предстояло терпеть друг друга до самого конца.

Сьюзи Чарнас вышла замуж в 1969 году и вместе с мужем уехала в Нью-Мехико. Ее прельщало голубое небо и высокие горизонты пустыни. Там она полностью посвятила себя написанию научной фантастики и фэнтези. Ее книги и рассказы и по сей день приносят ей различные награды и премии, а пьеса, в основе которой лежит ее самый известный роман о вампире, преподающем в колледже, была поставлена в театрах на обоих побережьях США. При любой возможности она читает лекции по фэнтези и научной фантастике. Все события записывает в блог в Живом Журнале. Ее сайт www.suzymckeecharnas.com.

Рассказы ЛЮЦИУСА ШЕПАРДА были удостоены множества премий: «Небьюла», «Хьюго», «Локус», премии Международной Гильдии Ужаса, премии журнала National, премии Теодора Старджона, Всемирной премии фэнтези.

К последним написанным книгам относятся собрание рассказов «Продвинутый путешественник» и короткий роман «Весы Таборина». К изданию готовится очередной сборник рассказов «Пять автобиографий», два романа (рабочие названия «Персифальды» и «Конец жизни, как он есть»), короткий роман «Дом, где есть все и ничего».

Последние рассказы ДЕЛИИ ШЕРМАН были напечатаны в подростковых антологиях издательства Viking «Жар-птицы», «Пляска фейри», «Тропа койота», а также в антологиях для взрослых «По: 19 новых рассказов в стиле Эдгара По» и «Обнаженный город: Новые истории». К романам для взрослых относятся произведения «Сквозь медное зеркало» и «Фарфоровая голубка», удостоенная Мифоэпической премии. Совместно с писательницей-фантастом и своей партнершей Эллен Кашнер Делия Шерман написала роман «Падение королей».

Помимо Эллен Кашнер и Терри Виндлинг, Делия Шерман работала совместно с Теодорой Госс над редакцией «Интерфикшн: Антология интерстициального письма» и с Кристофером Барзаком над редакцией антологии: «Интерфикшн 2».

Ее первый роман для юных читателей «Подменённый» был опубликован в 2007 году. В 2009 году была издана книга «Волшебное зеркало королевы-русалки».

Она входила в состав жюри премии Джеймса Типтри-младшего, на данный момент является активным участником Студии мифических искусств Endicott, основателем Фонда интерстициального искусства.

Делия Шерман преподавала искусство письма в Кларионе, в рамках мастер-класса «Одиссея» в Нью-Гэмпгшире, мастер-класса для писателей в Кейп-Код, в центре Американской книги в Амстердаме. Она живет в Нью-Йорке, любит путешествовать и пишет в любую свободную минуту.

Сноски

1

Карточная игра. – Прим. перев.

2

Тфилин – элемент молитвенного облачения иудея, состоящий из двух черных коробочек из кожи животного, содержащих написанные на пергаменте отрывки священных текстов. Тфилин закрепляется на голове и руке с помощью черных кожаных ремешков. – Прим. перев.

3

Бейгл, или бейгель – традиционная еврейская выпечка из заварного теста, напоминающая бублик. – Прим. перев.

4

Имеются в виду кантри-хиты Walkin’ After Midnight в исполнении Пэтси Клайн (1932–1963) и I Never Go Around Mirrors в исполнении Мерла Хаггарда (1937–2016).

5

Американская альтернативная рок-группа. – Примеч. перев.

6

От англ. space – «пространство».

7

Магазин женского белья. – Прим. перев.

8

Сеть супермаркетов в южных штатах США.

9

ИМКА, YMCA (от англ. Young Men’s Christian Association – «Юношеская христианская ассоциация») – международная молодежная волонтерская организация.

10

Цирк летучих мышей (фр.).

11

Паровой орган с громким, пронзительным звуком, имитирующим гудок паровоза или парохода, и часто – с автоматическим звукоизвлечением. В начале XX века часто использовался в цирках для привлечения публики.

12

Божья коровка (чешск.).

13

Игра слов: бэт (англ. Bat) – летучая мышь.

14

Cirque du Soleil (с фр. – «Сирк дю солей» – «Цирк солнца») – канадская компания, работающая в сфере развлечений, определяющая свою деятельность как «художественное сочетание циркового искусства и уличных представлений». Считаются новаторами, вдохнувшими в цирк новую жизнь. Принципиально не включают в свои программы номера с животными.

15

Смешанный салат (ит.).

16

Фейнман Ричард Филлипс (1918–1988) – американский ученый физик, один из создателей квантовой электродинамики, лауреат Нобелевской премии по физике. – Прим. перев.

17

Вулф-младший Томас Кеннерли (род. 1931) – популярный американский журналист и писатель. – Прим. перев.

18

Жан-Мишель Баския (1960–1988) – американский художник-неоэкспрессионист, соавтор и друг Энди Уорхола.

19

Британская музыкальная группа, играющая альтернативный рок.

20

Британская музыкальная группа, одна из первых команд, игравших панк-рок.

21

Американская рок-группа, играющая в жанрах инди-рок, фолк-рок, арт-рок, прогрессив-рок.

22

Сценическое имя Брайана Джозефа Бёртона – американского диджея, мультиинструменталиста и музыкального продюсера.

23

Колин Патрик Генри Мелой (род. 1974) – американский музыкант, автор песен, фронтмен группы the Decemberists.

24

Джули Элизабет Эндрюс (род. 1935) – британская актриса, певица и писательница, обладатель премий «Эмми», «Грэмми», «Золотой глобус» и «Оскар».

25

Honda Civic – компактный автомобиль с поперечно расположенным двигателем, выпускаемый компанией Honda.

26

Американская поп-рок группа, состоящая из трех братьев, музыкантов и актеров Кевина, Джо и Ника Джонасов.

27

Псевдоним британской певицы тамильского происхождения Матханги Арулпрагасам (род. 1975).

28

«Темный кристалл» (англ. The Dark Crystal) – американо-британский фэнтезийный кукольный фильм 1982 года.

29

Комплекс выездных мероприятий в городах страны, позволяющий донести до аудитории информацию о продукте или услугах.

30

Музыкальная рок-группа, состоящая, в основном, из виолончелистов.

31

Норвежская рок-группа, в разные периоды игравшая в различных жанрах, от дум/дэт- и готического метала до индастриала и EBM.

32

Современный американский автор и исполнитель в жанре «дарк-кабаре», автор серии книг на тему готической субкультуры.

33

Город в Мексике.

34

Великая Армия (фр. Grande Armée) – название вооруженных сил Французской Империи при Наполеоне I. Упразднено в 1814 году.

35

Серия мультиплатформенных компьютерных игр в жанре action-adventure.

36

Лоскутное одеяло.

37

Стивен Джошуа Сондхайм (род. 1930) – американский композитор, поэт и драматург, автор многих бродвейских мюзиклов.

38

Казнь сотрудника гестапо Адольфа Эйхмана состоялась в 1962 году.

39

Пьеса Артура Миллера.

40

Парк развлечений в Нью-Йорке.

41

Повесть Кеннета Брэма, впервые опубликованная в 1908 году.

42

Сантерия – синкретическая религия, распространенная на Кубе, а также в среде афрокубинских эмигрантов в США и других странах. Представляет собой верования народа йоруба, смешанные с элементами католицизма, имеет множество сходных элементов с культом вуду и другими африканскими синкретическими религиями. – Прим. перев.

43

«Ангельская пыль» (фенилциклидин) – наркотик, обладающий галлюциногенным эффектом. – Прим. перев.

44

Умпа-лумпа – герои сказочной повести Роальда Даля «Чарли и шоколадная фабрика», маленькие человечки, работающие в шоколадном цеху. – Прим. перев.

45

«Земля за лесом» – книга британской писательницы Эмили Джерард (1849-1905), оказавшей влияние на творчество автора «Дракулы» Брэма Стокера. – Прим. перев.

46

Кашрут – дозволенность или пригодность в пишу продуктов с точки зрения иудаизма. – Прим. перев.

47

Мадди Уотерс (наст. имя Маккинли Морганфилд; 1913–1983) – американский блюзмен. Считается основоположником чикагской школы блюза.

48

Псевдоним новозеландской музыкантки Филиппы Браун (род. 1979), играющей в стилях индии-рок и синти-поп.

49

Британская индии-рок-группа.

50

Американская группа, играющая в стилях электроклэш, электро-рок и ньювейв.

51

Американская индии-рок-группа.

52

Американская группа, играющая в стилях альтернативный рок и индии-рок.

53

Американская группа, играющая в стилях ньювейв, пост-панк и синти-поп.

54

Из пьесы Уильяма Шекспира «Антоний и Клеопатра». Перевод Михаила Донского.

55

Каджуны – субэтническая группа, представленная преимущественно в южной части штата Луизиана, близкородственные франко-креолам. – Прим. перев.

56

Дорогая (фр.).

57

Samsonite International S.A. – известная американская фирма, производящая сумки и чемоданы на все случаи жизни.

58

Зеэ́в – еврейское мужское имя, переводится с иврита «волк». – Прим. перев.

Content

Клыки. Истории о вампирах

Эллен Датлоу и Терри Виндлинг. Предисловие

Женевьева Валентайн. Что нужно знать о том, каково быть мертвым

Стив Берман. Улыбки

Кристофер Барзак. Академический отпуск

Нил Гейман. Кровавый рассвет

Делия Шерман. Летящая

Гарт Никс. Вампирская погода

Сьюзи Макки Чарнас. Поздний цветок

Каарон Уоррен. Список верных смертей

Сесил Кастеллучи. Лучшие друзья навек

Джеффри Форд. Ночь с мертвецом

Натан Бэллингруд. Обгоревший

Кейт Коджа. Малыш

Кэтрин М. Валенте. В будущем, когда все хорошо

Мелисса Марр. Переход

Эллен Кашнер. История

Кассандра Клэр и Холли Блэк. Идеальный ужин

Люциус Шепард. Срез жизни

Эмма Булл. Мое поколение

Танит Ли. Почему свет?

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Об авторах

Сноски