Александра Бракен

Темные отражения

© Alexandra Bracken, 2012

© Ю. Васильевой, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

Посвящается Стефани и Дэниелу, которые были рядом со мной в каждом минивэне

Пролог

Когда в уши ударил белый шум, мы были в саду – пропалывали сорняки.

Я всегда переносила его очень тяжело, где бы в тот момент ни находилась: на улице, в столовой или в своем бараке. Каждый раз у меня в голове словно взрывалась самодельная бомба. Другие девочки в Термонде приходили в себя уже через пару минут. Справиться с тошнотой и ощущением полной дезориентации было для них все равно что стряхнуть прилипшие к лагерной униформе травинки. Но для меня – нет. Проходило несколько часов, прежде чем мне удавалось вновь вернуться в нормальное состояние.

В этот раз ничего не должно было измениться.

Но изменилось.

Я не знала, чем мы заслужили наказание. Работы проходили очень близко от железной изгороди. Воздух вокруг буквально гудел от напряжения, и я чувствовала, как ток проходит через меня. Возможно, кто-то набрался храбрости и попытался выйти за границу сада. А может, какой-то мечтатель запустил камнем в голову ближайшего солдата специального Пси-подразделения. Это гораздо хуже.

Точно я знала лишь одно: установленные наверху громкоговорители издали два тревожных сигнала: один длинный, один короткий. Закрыв уши ладонями, я рухнула ничком на влажную землю. Шея покрылась мурашками, плечи напряглись в ожидании нового удара.

Звук, который передавали ретрансляторы, нельзя было назвать обыкновенным белым шумом. Скорее он походил на сверхзвуковой писк, который можно иногда услышать, сидя в абсолютной тишине или вслушиваясь в монотонное гудение монитора компьютера. Правительство Соединенных Штатов скрестило вой автомобильной сигнализации с жужжанием бормашины, и получилось достойное дитя: частота этого звука была такова, что уши от него начинали кровоточить.

В прямом смысле.

Звук, издаваемый ретрансляторами, коснулся каждого нерва в моем теле. Пройдя сквозь руки, он, перекрывая дикие крики ста несчастных подростков, устремился прямо в мозг и остался там, внутри, где я ничем не могла его заглушить.

Из глаз потекли слезы. Я уткнулась лицом в грязь – вкус крови смешался во рту со вкусом земли. Рядом со мной на землю рухнула девочка, ее рот был перекошен в беззвучном крике. Больше я не видела ничего.

Время от времени по мне проходили волны статического электричества, и тело скручивалось, точно пожелтевший от времени лист бумаги. Чьи-то руки трясли меня за плечи. Кто-то кричал «Руби», но я была уже слишком далеко, чтобы ответить. Я плыла, плыла, плыла в никуда, и, наконец, земля поглотила меня целиком. Осталась лишь тьма.

И тишина.

Глава первая

Грейс Сомерфилд выпало умереть первой.

По крайней мере, первой из нашего класса (в то время мы учились в четвертом). Я уверена: к тому моменту сотни, а возможно, и сотни тысяч детей пережили то же самое. Люди не связывали одно происшествие с другим, а может, они просто умели хорошо заметать следы. Все оставалось в секрете даже после того, как дети начали умирать один за другим.

Когда правда наконец выплыла на свет, начальная школа строго запретила учителям обсуждать все, что касалось так называемой «Болезни Эверхарта». Это произошло после того, как умер Майкл Эверхарт – первый из тех, кого поразила болезнь. Вскоре кто-то дал ей новое название: острая юношеская идиопатическая невродегенерация (ОЮИН, если коротко). А потом эта болезнь перестала быть болезнью одного Майкла. Она распространилась на всех.

Взрослые, которым было что-то известно, лишь улыбались и пожимали плечами. Я по-прежнему жила в волшебном мире пони, солнечного света и коллекции гоночных машин. Оглядываясь назад, я не могу понять, как можно было быть такой наивной, пропустить столько тревожных сигналов. Даже самые сильные. Отец, к примеру, начал проводить на работе все больше времени, а когда приходил домой, едва мог смотреть в мою сторону.

С другой стороны, оба моих родителя были единственными детьми в семье. У меня не было двоюродных сестер и братьев, смерть которых могла бы заставить меня задуматься. А когда мама запретила отцу устанавливать «это бездушное дебилизирующее устройство», известное также как телевизор, я оказалась абсолютно отрезанной от реальности, и теперь ни одна из новостей не могла разрушить мой наивный детский мир. Кроме того, учитывая возможности работающего в разведывательном управлении отца, доступ в Интернет также был строго ограничен. В итоге меня гораздо больше волновало то, как рассажены игрушки на кровати, нежели возможная вероятность умереть, не дожив до десяти лет.

К тому, что произошло пятнадцатого сентября, я оказалась абсолютно не готова.

Дождь зарядил еще ночью, поэтому в школу родители отправили меня в красных галошах. В классе мы успели обсудить динозавров и прописи, после чего миссис Порт с облегчением отпустила нас на ланч.

Я ясно помню каждую деталь того ланча не потому, что сидела за столом напротив Грейс, а потому, что она была первой и никто этого не ожидал. Она не была древней старушкой. У нее не было рака, как у Сары – подруги моей мамы. Ни аллергии, ни кашля, ни черепно-мозговой травмы – ничего. Мы поняли, что она умирает, только когда ее кожа начала синеть, но было уже слишком поздно.

Грейс жарко доказывала всем, что в ее стаканчик с желе попала муха. Красная масса дрожала и даже немного вылезла наружу, когда Грейс слишком сильно сжала упаковку. Все вокруг спорили о том, что же такое в стакане у Грейс – муха или она все-таки запихала туда кусочек конфетки. Все, включая меня.

– Я не вру, – возмутилась Грейс. – Я просто…

Внезапно она остановилась. Пластиковый стаканчик выскользнул из ее пальцев и со стуком упал на стол. Рот Грейс широко раскрылся, взгляд уперся во что-то за моей спиной. Грейс нахмурилась, словно пытаясь решить какую-то очень непростую задачу.

– Грейс? – помню, воскликнула я. – С тобой все в порядке?

Ее глаза закатились, на секунду став абсолютно белыми, а потом зрачки показались вновь. Грейс издала тихий вздох, слишком слабый, чтобы сдуть прилипшие к губам коричневые пряди.

Все, кто сидел рядом, словно приросли к стульям. Мы понимали только, что ей плохо. Неделю или две назад Джош Престон потерял сознание на спортивной площадке. Миссис Порт объяснила, что у него в крови было недостаточно сахара, ну или что-то вроде того.

Дневная дежурная бросилась к нашему столику. В течение недели в столовой и на спортивной площадке по очереди дежурили четыре пожилые леди. Все они носили белые козырьки и имели при себе свисток. Это была одна из них. Я даже не представляла, сможет ли она, если понадобится, сделать искусственное дыхание, однако женщина быстро уложила обмякшее тело Грейс на пол.

Ее тут же окружила толпа взволнованных зрителей. Дежурная прижала ухо к груди Грейс, чтобы прослушать сердцебиение, однако слушать было уже нечего. Я не знаю, о чем подумала эта пожилая леди. Она просто вскрикнула, и через мгновение вокруг нас замелькало множество любопытных глаз. То там, то сям проскальзывали белые козырьки. Бен Чоу пихнул безвольную руку Грейс носком туфли. Но мы поняли, что она мертва, задолго до этого.

Дети вокруг начали кричать. Одна из девочек, Тесс, плакала так сильно, что начала задыхаться. Все бросились к входной двери.

Я просто сидела среди всей этой брошенной еды и смотрела на баночку из-под желе. Ужас сковал мои ноги и руки, и мне казалось, они приросли к столу навечно. Если бы охранник не вывел меня оттуда, я даже не представляю, сколько бы еще могла там просидеть.

«Грейс мертва, – думала я. – Грейс мертва? Грейс мертва».

А дальше все стало еще хуже.

Через месяц после того, как схлынула первая волна смертей, Центр Контроля и Предотвращения Болезней выпустил листовку с пятью пунктами, которые должны были помочь родителям определить, что их ребенок находится под угрозой ОЮИН. К тому моменту половина моих одноклассников уже были мертвы.

Мама спрятала листовку так хорошо, что я нашла ее по чистой случайности. В тот день я полезла в верхние шкафчики в поисках шоколада и там, среди маминых формочек для печенья, обнаружила это.

«Как понять, что ваш ребенок находится в группе риска», – гласил заголовок. Я узнала этот оранжевый листок: миссис Порт прислала его к нам домой несколько дней назад. Она сложила письмо пополам и скрепила тремя скобками, чтобы ребенок не смог его прочитать. «Родителям Руби лично в руки», – надпись на внешней стороне была подчеркнута тремя жирными линиями. Три линии означали нечто очень серьезное. Родители явно хотели оградить меня от содержащейся здесь информации.

К счастью для меня, письмо было уже вскрыто.

1. Ваш ребенок внезапно стал замкнутым и угрюмым, не проявляет интереса к занятиям, которые раньше доставляли ему радость.

2. Она/он уделяет повышенное внимание урокам, игнорируя вас и окружающих.

3. У нее/него бывают галлюцинации, рвота, хронические мигрени, провалы в памяти и/или обмороки.

4. Она/он испытывает склонность к немотивированным вспышкам агрессии, безрассудным поступкам или нанесению себе физического вреда (ожоги, ушибы и внезапно возникающие порезы).

5. Она/он проявляет необычные способности, ведет себя агрессивно по отношению к вам или окружающим.

ЕСЛИ У ВАШЕГО РЕБЕНКА ПРИСУТСТВУЕТ ЛЮБОЙ ИЗ ЭТИХ СИМПТОМОВ, СООБЩИТЕ НАМ О ТОМ, ЧТО ОН БОЛЕН ОЮИН. ЗАТЕМ ОЖИДАЙТЕ БРИГАДУ МЕДИКОВ, КОТОРАЯ ДОСТАВИТ ВАШЕГО РЕБЕНКА В БЛИЖАЙШЕЕ МЕДИЦИНСКОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ.

Дочитав до конца, я аккуратно сложила листок и положила его на прежнее место. А потом меня вырвало в раковину.

Бабушка позвонила на той же неделе. В своей обыкновенной «бабушкиной» манере она объяснила, что повсюду умирают дети моего возраста. Врачи работают над этим, так что мне не стоит особенно беспокоиться: я ведь ее внучка, а значит, со мной все будет в порядке. От меня требуется лишь быть хорошей девочкой и рассказать родителям, если я замечу что-то странное, не так ли?

Скоро дела пошли еще хуже. Спустя неделю после того, как похоронили троих или четверых соседских ребятишек, президент обратился к народу с речью. Мама и папа смотрели ее по компьютеру в прямом эфире, я подслушивала за дверью.

– Я хочу обратиться ко всем американцам, – начал президент. – Сегодня мы столкнулись с чудовищным бедствием, которое ставит под угрозу не только жизни наших детей, но и все будущее нации. Надеюсь, вашу скорбь немного уменьшит то, что в Вашингтоне разрабатываются программы, направленные на поддержку пострадавших семей, а также детей, которым посчастливилось выжить после этого кошмарного вируса.

В тот момент мне больше всего хотелось увидеть его лицо. Потому что он знал – не мог не знать, – что все эти обещания светлого будущего не смогут помочь тем, кто уже умер. Погребенные в земле или сожженные в крематории, они превратились в мучительные воспоминания для тех, кто их помнит и любит. Потому что они ушли. Навсегда.

А эти листовки с симптомами – те, которые учителя так аккуратно сложили и разослали по всем домам? Их текст зачитывался по телевидению сотни раз, и каждый раз видеорядом к нему были сменяющие друг друга лица умерших детей. Никто не беспокоился за тех, кто пока оставался в живых, не думал о той пустоте, которая останется после того, как они уйдут.

Они боялись нас – тех, кто не умер.

Глава вторая

В день, когда нас привезли в Термонд, шел дождь. Так продолжалось всю неделю, и следующую неделю тоже. Ледяной дождь, который мог бы превратиться в снег, будь на улице пятью градусами холоднее. Я помню, как смотрела на стекающие по окну школьного автобуса капли. Если бы все это происходило дома, в одной из машин родителей, я бы могла провести по мокрым дорожкам кончиками пальцев. Сейчас мои руки были крепко связаны за спиной. Люди в черной униформе усадили нас по четыре человека на сиденье. Здесь едва можно было дышать.

От жара сотен прижатых друг к другу тел окна автобуса быстро запотели. Теперь они казались окнами в другой мир. Вскоре окна желтых школьных автобусов, которые они использовали для перевозки детей, покрылись грязными потеками. Это никого не волновало.

В течение всей пятичасовой поездки я сидела у окна и потому успевала иногда рассмотреть сквозь мокрые дорожки куски проплывающего за окном пейзажа. Однако все эти куски казались похожими друг на друга, как близнецы: зеленые луга, темная масса деревьев. Должно быть, мы еще в Вирджинии – вот и все, что я смогла определить. Девочка, сидящая рядом со мной, которую позже пометили синим цветом, издала слабый вздох и пристально посмотрела мне в глаза. Что-то в ней показалось мне смутно знакомым. Возможно, она жила со мной в одном городе, а может, в соседнем. Думаю, все дети здесь были из Вирджинии, однако точно сказать невозможно. Главное правило здесь было одно: молчание.

После того как меня забрали из дома, мы, вместе с остальными детьми, просидели целую ночь в помещении, сильно напоминающем какой-то склад. Комната была неестественно ярко освещена. Нас усадили на грязный цементный пол, а затем направили в глаза три прожектора. Спать не разрешалось. Мои глаза так сильно слезились от пыли, что я с трудом могла разглядеть несчастные бледные лица вокруг. Не говоря уже о лицах солдат, которые стояли за прожекторами, наблюдая на нами. А ведь в какой-то другой жизни они были обыкновенными мужчинами и женщинами. В сером мареве полусна они представлялись мне состоящими из маленьких жутких кусочков реальности: бензиновый запах полироля для обуви, скрип грубой кожи, скривившиеся в отвращении рты. Удар в бок острым носком ботинка заставил меня проснуться.

Во время утреннего отъезда кругом царила тишина, которую прерывали лишь звуки радио да детский плач где-то в конце автобуса. Малыш, сидящий на противоположном конце нашего сиденья, обмочил штаны, но сообщить об этом стоящей рядом рыжеволосой женщине-солдату не решился. В прошлый раз, когда он робко пожаловался ей, что не ел уже целый день, она просто его отшлепала.

Опуская голые ступни на пол, я надеялась, что коленки будут дрожать не слишком сильно. От голода у меня кружилась голова, и каждый раз, когда сердце охватывала волна страха, это чувство становилось просто невыносимым. Сфокусировать взгляд было почти невозможно, сидеть неподвижно – тем более. Я словно съежилась, пытаясь как можно сильнее вжаться в кресло, а лучше вообще исчезнуть. Связанные руки уже начали терять чувствительность. Попытки расшатать пластиковую стяжку ни к чему не привели. Полоска лишь сильнее врезалась в кожу.

Силы специального Пси-подразделения (СПП) – что-то подобное говорил водитель и остальные солдаты, когда нас забирали со склада.

– По приказу командующего силами специального Пси-подразделения, Джозефа Тэйлора, вы должны следовать за нами, – он протянул мне письменную форму, чтобы я могла убедиться – это правда. Мне пояснили, что разговаривать со взрослыми строго запрещено.

Автобус сильно тряхнуло: он свернул с узкой дороги на еще более узкую и грязную. Те, кому повезло провалиться в сон, тут же проснулись. Мужчины и женщины-солдаты засуетились. Что-то за лобовым стеклом привлекло их внимание.

Первой из детей забор увидела я. Утренний туман окутал окружающий ландшафт голубоватой дымкой. Но к забору это не относилось. Он сиял безупречным серебряным цветом, и ветер со свистом прорывался сквозь распахнутые ворота. Множество мужчин и женщин окружили автобус и, словно эскорт, шли рядом, пока он медленно, сотрясаясь на ухабах, въезжал внутрь. Охрана на пропускном пункте отсалютовала водителю.

Наконец автобус остановился. Нам приказали стоять неподвижно, пока ворота лагеря не закрылись. Засовы с грохотом опустились. Наш автобус не был первым – первый прибыл сюда год назад. Не был он и последним. Последние новобранцы прибыли спустя долгих три года, и к тому моменту лагерь был заполнен до отказа.

Когда в дверях появился солдат в черном дождевике, все в автобусе на мгновение застыли на своих местах. Водитель потянул ручник, и последние надежды на временную остановку канули в Лету.

Это был чудовищный громила. Примерно так в фильмах изображают великанов, а в мультиках – злодеев. Солдат СПП сильно надвинул капюшон на глаза, его лицо и волосы оказались в тени. По-видимому, чтобы в дальнейшем мы не смогли его опознать. Хотя все это было не важно. Он говорил не только от своего имени – от имени всего лагеря.

– Сейчас вы встанете и начнете выходить из автобуса! – прокричал он. Водитель протянул ему микрофон, однако солдат отклонил его руку. – Вас разделят на группы по десять человек, после чего вы отправитесь на тестирование. Не пытайтесь бежать. Не разговаривайте. Не делайте ничего, кроме того, о чем вас попросят. Нарушившие правила будут наказаны.

Я была одной из самой младших в своей десятке. Несколько человек оказались еще младше меня, но большинству было двенадцать или даже тринадцать. И если меня полные ненависти взгляды заставляли съеживаться, то для других, более старших детей они скорее являлись поводом к мятежу.

– Засунь это все себе в задницу! – крикнул кто-то из заднего ряда.

Мы все повернулись одновременно, как раз в тот момент, когда женщина с рыжими волосами ударила прикладом обреза прямо по губам мальчика. Затем она сделала это еще раз, и он взвыл от боли. Когда подросток сумел выдохнуть, изо рта у него вылетел фонтанчик крови. Со связанными за спиной руками он был абсолютно беспомощен. Оставалось лишь подчиняться.

Они начали выталкивать детей из автобуса, по четыре зараз. Однако я все еще не могла оторвать глаз от подростка, вокруг которого словно сгустилось облако тихой ярости. Я не знаю, случилось ли это из-за того, что он почувствовал мой взгляд или из-за чего-то еще, однако мальчик обернулся и посмотрел мне прямо в глаза. А потом ободряюще кивнул. Его губы разошлись в улыбке, обнажая ряд окровавленных зубов. Я почувствовала, как меня поднимают с сиденья, а затем, не успев прийти в себя, оказалась под проливным дождем. Другой солдат поднял меня с колен и повел к двум девочкам примерно моего возраста. Одежда облепила их тела, словно вторая кожа, прозрачная и обвисшая.

Здесь было не меньше двадцати СПП – они выстраивали детей в линейки. Мои ноги покрывал толстый слой грязи, я дрожала в тонкой пижаме, однако никому не было до этого дела. И никто не подошел, чтобы разрезать пластиковую стяжку на запястьях. Стиснув зубы, мы застыли в ожидании. Я откинула голову, подставляя лицо дождю. Казалось, на меня обрушивается само небо, капля за каплей.

Из автобуса вытолкнули последнюю четверку. Дети, включая и того мальчика с разбитым ртом, рухнули на землю. Он шел после высокой девочки-блондинки с ничего не выражающим лицом. Последний. Сквозь завесу дождя и мутные стекла автобуса было непросто что-либо разглядеть, однако я уверена, что прямо перед выходом парень склонился к уху девочки и что-то прошептал. Та едва заметно кивнула. В миг, когда ее ноги коснулись земли, она резко откатилась вправо, уворачиваясь от рук СПП. Один из солдат закричал «Стоять!», но девочка уже бежала к воротам. В этот момент все внимание было приковано к ней, и никто даже не посмотрел на последнего, остававшегося в автобусе мальчика. Никто, кроме меня. Он буквально съехал по ступенькам, белая толстовка спереди покраснела от крови. Как и остальным, ему помогла подняться та самая женщина, которая недавно ударила его прикладом. Я видела, как она сжала его руку выше локтя, – моя рука тут же отозвалась болью в этом месте. После ее помощи на предплечье расплывался здоровенный синяк. Парень обернулся и что-то тихо сказал. Лицо его при этом оставалось абсолютно невозмутимым.

СПП отпустила его руку, достала обрез из кобуры, а затем, без единого звука, не моргнув глазом засунула обрез себе в рот и спустила курок.

Воздух взорвался криком. Возможно, это кричала я, а может, та женщина – в последний момент осознавшая, что она делает. Ей не хватило пары секунд, чтобы остановиться. Ее изумленное лицо – вялые челюсти, вылезшие из орбит глаза, обвисшая кожа – взорвалось кровавым фонтаном, забрызгав автобус бурыми потеками крови с вкраплением волос. Стоявший рядом со мной ребенок упал в обморок, а затем кричать начали все.

Тело СПП рухнуло на землю в тот же момент, когда скрутили убегавшую девочку. Дождь стремительно смывал кровавые следы с окон и желтых панелей автобуса, так что вскоре они исчезли вовсе. Все произошло очень быстро.

Мальчик смотрел прямо на нас.

– Бегите! – воскликнул он, обнажая поломанные зубы. – Что вы стоите? Бегите, бегите!

Первой мыслью, которая пронеслась у меня в голове, было вовсе не Кто ты? и даже не Зачем?.

Моей первой мыслью было: Мне больше некуда бежать.

Всех вокруг охватила паника. Некоторые дети слушались и пытались бежать к забору, однако путь им преграждала плотная стена солдат в черном. Они словно появлялись из ниоткуда. Большинство оставались на месте и кричали, кричали, кричали. Дождь лил как из ведра, и ноги, казалось, буквально вросли в грязь. Стоявшая рядом девочка толкнула меня плечом, и мы упали на землю, чудом отскочив с пути солдата, который ринулся к автобусу. Мальчик по-прежнему находился в дверном проеме. Остальные солдаты приказывали всем падать на землю и не двигаться. Именно так я и поступила.

– Оранжевый! – прокричал один из СПИ в рацию. – Непредвиденная ситуация у главных ворот. Мне нужна смирительная экипировка для оранжевых.

Все это случилось незадолго до того, как мальчика с разбитым лицом кинули на землю. В этот момент я отважилась поднять взгляд. На меня накатила волна ужаса. Был ли он здесь такой один? Или все остальные тоже могли причинять другим вред?

Только не я, – мысль молнией пронеслась у меня в голове. – Не я, это какая-то ошибка, ошибка…

Почти безучастно я смотрела, как один из солдат взял в руку баллончик с краской и начертил на спине мальчика огромный оранжевый крест по диагонали. В следующую секунду парень перестал кричать, потому что СПП надел ему на лицо странную черную маску, напоминающую намордник для собак.

Я покрылась липким потом. А потом нас стройными рядами повели в лазарет на сортировку. По пути мы видели детей, идущих в противоположном направлении. Они направлялись к нам от ряда жалких деревянных лачужек. Все дети носили белую униформу. У каждого на спине красовался огромный цветной знак «X», поверх которого черным цветом был выбит номер. Я насчитала пять разных цветов: зеленый, синий, желтый, оранжевый и красный.

Дети с зелеными и синими знаками шли свободно, их руки не были связаны. У остальных – желтых, оранжевых, красных – руки и ноги сковывали железные кандалы. По низу от одних кандалов к другим тянулась длинная цепь, соединяя маленьких пленников в линию. Оранжевые носили на лице похожую на намордник маску.

Нам ужасно хотелось попасть туда, где светло и тепло, а впереди нас ждало странное помещение, на двери которого висел рваный листок с надписью «Лазарет». Доктора и медсестры выстроились по обе стороны коридора. При нашем появлении они нахмурились и закачали головами. Чистая плитка на полу тут же стала скользкой и грязной, и мне пришлось приложить немалые усилия, чтобы удержаться на ногах. В ноздри ударил запах спирта, смешанного с каким-то лимонным запахом.

Один за другим мы поднялись по темной бетонной лестнице на первый этаж. Кроме пустых коек и мягких колышущихся занавесок, здесь ничего не было. Только не оранжевый. Только не красный.

У меня скрутило кишки. Перед глазами все еще стояло лицо той женщины. Я никак не могла отрешиться от этого видения. Вот она спускает курок, и в следующую секунду у моих ног приземляется часть окровавленного скальпа. Я не могла забыть лицо моей матери, когда она запирала меня в гараже. Я не могла забыть лицо бабушки.

Она придет, – подумала я. – Она придет. Она остановит маму и папу и придет, чтобы забрать меня. Она придет, она придет, она придет…

Когда мы поднялись наверх, они все же разрезали пластиковые стяжки у нас на запястьях, а затем вновь разделили нас, отправив половину направо по холодному коридору, а половину – налево. Оба направления выглядели приблизительно одинаково: несколько закрытых дверей и маленькое окошко в дальнем конце. Мгновение я просто смотрела, как дождь барабанит по этому тонкому мутному кусочку стекла. А потом дверь слева со скрипом отворилась, и в проеме показалось полное лицо мужчины средних лет. Он бросил в нашу сторону короткий взгляд, а затем прошептал что-то стоящему в начале группы СПП. Одна за другой двери начали открываться. Перед нами появились доктора. Единственное, что объединяло этих людей, помимо белых халатов, – это написанное на их лицах подозрение.

Без каких-либо объяснений СПП начал заталкивать детей в кабинеты. Неодобрительный ропот несчастных был прерван пронизывающим до костей звонком. От неожиданности я подалась назад, и в этот момент двери начали закрываться одна за другой. Смогу ли я еще когда-нибудь увидеть этих детей?

Что с нами не так? В голове у меня шумело. Я бросила взгляд через плечо. Мальчика с разбитым лицом нигде не было, однако воспоминания о нем преследовали меня на протяжении всего пути через лагерь. Неужели они отправили нас сюда из-за того, что мы все больны «болезнью Эверхарта»? И что теперь – мы все умрем?

Как этот мальчик заставил ту СПП выстрелить себе в голову? Что именно он ей сказал?

Я почувствовала, как кто-то взял меня за руку. И эта рука дрожала. Девочка, та самая, что повалила меня на землю, выразительно посмотрела мне в глаза. Светлые волосы прилипли к ее лицу. От верхней губы к носу тянулся тоненький шрам. Ее темные глаза сверкнули, и когда девочка заговорила, я заметила, что, несмотря на снятые брекеты, солдаты оставили ей скобку на передних зубах.

– Не надо бояться, – прошептала она. – Не дай им увидеть свой страх.

На бирке ее жакета было написано: «САМАНТА ДАЛ». Надпись была приколота к воротничку, словно в напоминание.

Мы стояли плечом к плечу так близко, что мои просторные пижамные штаны с одной стороны и ее пурпурный жакет с другой надежно скрывали наши переплетенные пальцы. Ее перехватили по дороге в школу в то же утро, когда пришли за мной. С того момента прошел уже целый день, однако я прекрасно помнила, как вспыхнули ненавистью ее глаза, когда нас заперли в автобусе. Она не кричала, как остальные.

Дети, которые недавно исчезли в кабинетах, теперь появились вновь. В руках они сжимали серые пуловеры и шорты. Вместо того чтобы вернуться в наши ряды, они спустились вниз по ступенькам. Все произошло так быстро, что никто не успел издать ни звука.

Похоже, вреда им не причинили. Я чувствовала слабый запах маркера и спирта, однако никто не кричал и не истекал кровью.

Когда пришла очередь моей соседки, СПП резким движением расцепил наши руки. Больше всего мне хотелось пойти вместе с ней. И не важно, что там за дверью. Лучше уж оказаться там, чем опять стоять одной, без всякой надежды на помощь и поддержку.

Меня трясло так сильно, что пришлось обхватить себя обеими руками. Лишь тогда это прекратилось. Теперь я была первой в цепочке. И потому просто стояла, разглядывая узорчатую плитку между черными ботинками СПП и собственными грязными ногами. Я буквально валилась с ног после бессонной ночи, и запах гуталина, исходящий от обуви солдата, вызывал рвотный рефлекс.

А потом они вызвали меня.

Я очнулась в тускло освещенном кабинете размером с половину моей тесной спаленки дома. И я совершенно не помнила, как вошла сюда.

– Имя?

Я уставилась на койку и нависающий над ней странный серый аппарат. Он немного светился.

Из-за ноутбука выглянуло бледное лицо. Это был болезненного вида мужчина. Очки в тонкой серебристой оправе готовы были соскользнуть с его носа в любую секунду. Голос у него оказался неестественно высоким: он словно не говорил, а пищал. Я прижалась спиной к закрытой двери, больше всего мне хотелось оказаться как можно дальше от этого незнакомца и его странной штуковины.

Врач проследил за направлением моего взгляда.

– Это сканер. Здесь нечего бояться.

Видимо, я выглядела не слишком успокоенной, поэтому он продолжил:

– У тебя когда-нибудь было сотрясение мозга или перелом? Ты знаешь, что такое компьютерная томография?

В голосе мужчины слышались участливые нотки, и я поневоле сделала шаг вперед. А потом покачала головой.

– Через минутку тебе нужно будет прилечь на кушетку, чтобы я мог проверить, все ли в порядке с твоей головкой. Но сначала назови свое имя.

Убедиться, что все в порядке с твоей головкой. Как он это узнает?..

– Твое имя, – резко повторил он.

– Руби, – ответила я, а затем поспешно добавила фамилию.

Он на мгновение задумался, а затем быстро начал печатать на клавиатуре. Мой взгляд вновь оказался прикован к машине. Интересно, это очень больно, когда копаются в твоей голове? И сможет ли он каким-то образом увидеть, что я сделала?

– Черт, до чего же они все ленивые, – тихо пробурчал врач. – Они ведь не проводили предклассификацию?

Я слабо представляла, о чем он говорит.

– Когда тебя забрали, они задавали какие-нибудь вопросы? – вставая, пояснил он. Все-таки эта комнатка была уж слишком маленькой. Всего два шага – и он оказался рядом со мной. Сердце бешено колотилось. – Твои родители называли солдатам симптомы?

– Симптомы? – просипела я. – У меня нет никаких симптомов – у меня нет…

Доктор покачал головой. Казалось, он едва сдерживает раздражение.

– Успокойся, здесь тебе ничего не угрожает. Я не собираюсь причинять тебе вред.

Он говорил что-то еще. Плоско и невыразительно, и в глазах его при этом мелькали странные искорки. Речь казалась заученной.

– Есть много разных видов симптомов, – произнес он, наклонившись так, что наши глаза оказались на одном уровне. Но я смотрела лишь на кривые передние зубы и на темные круги у него под глазами. От врача пахло кофе и жвачкой. – Разных видов… детей. Я собираюсь сделать снимок твоего мозга, и это поможет нам понять, к какому типу ты относишься.

Я затрясла головой.

– У меня нет никаких симптомов! Бабушка придет, она придет, я клянусь – она вам все объяснит! Пожалуйста!

– Скажи мне, дорогая, может, ты хорошо разбираешься в математике, легко разгадываешь головоломки? Зеленые отличаются повышенной сообразительностью и великолепной памятью.

Перед глазами вновь всплыли воспоминания о детях, которых мы видели снаружи. Эти огромные иксы у них на спинах.

Зеленые, подумала я. А какие были еще? Красные, синие, желтые и… И оранжевые. Как тот мальчик с окровавленным ртом.

– Замечательно, – сказал он, сделав глубокий вдох, – просто ложись на кушетку, и мы начнем. Ну давай, пожалуйста.

Я не двигалась. Множество мыслей вихрем пронеслись в моей голове. Посмотреть на врача стоило мне огромных усилий.

– Сейчас же, – повторил он, подходя к аппарату. – Не заставляй меня звать солдат. Вряд ли они станут сюсюкаться с тобой так, как я.

Экран, расположенный на боковой панели, ожил после первого же касания. В центре серого круга вспыхнул яркий белый свет: лампочка моргнула, сигнализируя о готовности к новому тестированию. От прожектора исходили волны горячего воздуха, заполнявшие каждую клеточку моего тела.

Все, о чем я могла думать, это то, что Он узнает. Он узнает то, что я сделала.

Я снова прижалась спиной к двери, пытаясь не глядя нашарить ручку. Все самое страшное, что рассказывал мне папа о незнакомцах, похоже, собиралось воплотиться в жизнь. Это место вовсе не было безопасным. Так же, как и этот человек.

Меня трясло так сильно, что он, должно быть, подумал – я вот-вот грохнусь в обморок. А может, он просто собирался силой уложить меня на кушетку и опустить сканер, отсекая последние пути к отступлению.

Еще недавно я не была готова бежать, но теперь все изменилось. Как только пальцы нащупали наконец дверную ручку, я почувствовала, как его рука скользит по моим волосам и крепко обхватывает меня сзади за шею. Ощущение от прикосновения его холодных пальцев к моей разгоряченной коже заставило меня содрогнуться. А потом в основании черепа взорвалась боль, и я закричала.

Врач, не мигая, смотрел на меня, взгляд его затуманился. Зато я видела буквально все – даже то, чего никак не должна была. Две руки, свободно лежащие на руле, женщина в черном платье, склонившаяся, чтобы поцеловать меня, бейсбольный мяч, летящий прямо мне в лицо, сверкающий, точно бриллиант, бесконечное зеленое поле, рука, которая гладит волосы маленькой девочки… Глаза мои были закрыты, но картинки проносились перед внутренним взором, точно кадры немого кино. Силуэты людей и предметов вспыхивали на сетчатке глаза, кружась вокруг зрачка, точно голодные призраки.

Только не я! – мысленно кричала я. – Это все не мое!

Неужели все эти картинки принадлежат ему? Что это – воспоминания? Мысли?

А потом я увидела больше. Мальчик, над которым навис точно такой же сканер. Мерцание света, дым. Желтый. Я чувствовала, как мои губы складываются в слова, буквально рвущиеся наружу. Я видела маленькую рыжеволосую девочку в комнате, как две капли воды напоминающую эту: она подняла палец, и стол вместе с ноутбуком поднялся на несколько дюймов над землей. Синий, – вновь произнес мужской голос у меня в голове. Мальчик, крепко сжимающий ладонями карандаш. Он напряженно смотрит на него, и карандаш вспыхивает прямо у него в руках. Красный. Карточки с картинками и цифрами перед лицом малыша. Зеленый.

Я изо всех сил сощурила глаза, однако следующая картинка вспыхнула еще ярче: ряды шагающих друг за другом монстров, все в цепях и намордниках. Я словно наблюдала все это со стороны, глядя на детей сквозь залитое дождем окошко, находящееся где-то на крыше. Однако мои глаза не отрываясь смотрели на цепи и оковы. Я увидела достаточно.

Я не одна из них. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Я опустилась на четвереньки, изо всех сил стараясь удержаться от того, чтобы не растянуться прямо здесь, на полу, во весь рост. Рука доктора по-прежнему лежала у меня на шее.

– Я зеленая, – всхлипнула я, и мои слова наполовину потонули в жужжании сканера. Перед глазами вспыхивали яркие точки. Я пристально посмотрела в пустые глаза врача, стараясь заставить его поверить в то, что говорю. – Я зеленая… Пожалуйста, пожалуйста…

Вот только мне никогда не забыть лицо мамы и улыбку того мальчика, который словно увидел во мне что-то знакомое. Я знала, кто я на самом деле.

– Зеленая…

При звуке этого голоса я подняла взгляд. Мы смотрели друг другу в глаза, но взгляд доктора по-прежнему оставался мутным и расфокусированным. Он что-то неразборчиво бормотал себе под нос, и его голос звучал точно испорченная пластинка.

– Я…

– Зеленая, – сказал он, встряхивая головой. На этот раз у него получилось четче. Я все еще сидела на полу, когда врач подошел к сканеру, выключил его и сел обратно за стол. От шока я даже забыла про слезы. А потом доктор взял мою униформу, нарисовал огромный зеленый крест и протянул ее мне. В этот момент я поняла, что можно выдохнуть.

Все будет хорошо, – твердила я себе, шагая по коридору к лестнице. Внизу меня ждали такие же девочки и солдаты. Лишь ночью я наконец осознала, что сегодня мне выпал уникальный шанс на побег – и я его упустила.

Глава третья

Саманта – Сэм – и я попали в бокс № 27, так же как и большинство девочек, маркированных зеленым. Всего нас было четырнадцать, однако на следующий день количество увеличилось до двадцати. К концу следующей недели нас было уже тридцать, и СПП начали заполнять следующее строение в бесконечной череде унылых сырых лачуг.

Койки были помечены в алфавитном порядке, так что постель Сэм оказалась прямо над моей. Маленький подарок судьбы. Остальные девочки не стоили даже ее мизинца. Первую ночь они провели, тихонько всхлипывая в своих кроватях. У меня не было времени на слезы. Только вопросы.

– Что они собираются с нами делать? – прошептала я Саманте. Наши койки стояли в дальнем левом углу бокса. Стены этой конструкции уже дышали на ладан. Сквозь щели внутрь проникал ледяной ветер, а у входа и вовсе плавали в воздухе снежинки.

– Понятия не имею, – тихо ответила она. Одна из девочек в нескольких койках от нас наконец провалилась в сон. Из-за ее храпа нашего разговора практически не было слышно. После того как солдаты привели нас сюда, мы сразу же получили несколько предупреждений: нельзя разговаривать после выключения света, нельзя выходить из бокса, нельзя использовать свои необычные способности, не важно – произошло это случайно или специально. В тот раз они впервые назвали вещи своими именами: «необычные способности» вместо более корректного слова «симптомы».

– Думаю, будут держать нас здесь, пока не придумают, как это можно вылечить, – заявила Сэм. – Так, по крайней мере, сказал мой папа, когда за мной явились солдаты. А что говорили твои родители?

С момента выхода из кабинета меня трясло, как в ознобе, и каждый раз, когда я закрывала глаза, передо мной возникал пустой взгляд ученого. Мысль о родителях лишь усугубила это состояние.

Не знаю, почему я солгала. Наверное, так было проще, а может, в глубине души я осознавала, что настоящая правда именно в этом.

– Мои родители умерли.

Сэм глубоко втянула воздух сквозь стиснутые зубы.

– Как бы я хотела, чтобы мои тоже умерли.

– Ты не должна так говорить!

– Это ведь они отправили меня сюда, понимаешь? – неожиданно громко ответила Сэм. – Просто решили от меня избавиться.

– Не думаю… – начала я, хотя сама не верила в то, что говорю. Разве мои родители не попытались избавиться от меня точно так же?

– Как бы то ни было, все к лучшему, – отмахнулась она, хотя ничего хорошего в этом уж точно быть не могло. – Мы останемся здесь и будем держаться друг за друга, а когда выберемся, сможем пойти куда захотим, и никто не сможет нас остановить.

Моя мама как-то говорила, что иногда, для того чтобы слова показались правдой, их надо сказать как можно громче. Я никогда в это особенно не верила, но жар, звучащий в каждой фразе Сэм, заставил меня пересмотреть точку зрения. Внезапно мне показалось, что это возможно. Пускай я никогда не вернусь домой, но если мы будем держаться вместе, все еще может быть хорошо. Я согласна была идти за Сэм, оставаться в ее тени, вне взглядов СПП, не привлекая к себе внимания.

Это работало целых пять лет.

Пять лет кажутся вечностью, когда один день плавно перетекает в другой, а весь твой мир ограничен забором с колючей проволокой и состоит из ряда ветхих строений длиной в две мили да грязи под ногами. Я никогда не была счастлива в Термонде, однако моя жизнь была сносной. Просто потому, что здесь рядом со мной была Сэм. Это она округляла глаза, когда Ванесса, одна из наших соседок по боксу, попыталась отрезать ей волосы садовыми ножницами, дабы придать ее прическе более «стильный» вид.

– Ради кого? – пробормотала тогда Сэм. – Чисто для собственного отражения в зеркале?

Это она строила рожи в спину СПП, которые одергивали ее за очередные «разговорчики», это она твердо, но не грубо осаживала размечтавшихся девчонок, спуская их на землю. Это она была рядом, когда солдаты распускали нас по боксам.

Сэм и я – мы были реалистками. Мы знали, что не выберемся наружу. Мечты вели к разочарованию, а разочарование – к депрессии, из которой было не так-то легко выбраться. Лучше уж прозябать в серости, чем позволить тьме поглотить себя целиком.

Спустя два года в Термонде начала работать фабрика. Так называемых «опасных» заключенных они заставляли работать по ночам, однако на этом «усовершенствования» не прекратились. Потом власти лагеря решили, что мы должны жить на самообеспечении. С этого момента мы начали сами готовить себе еду, мыть ванные комнаты, шить униформу и даже одежду для начальства.

Кирпичный прямоугольник здания протянулся через всю западную часть лагеря. Нас заставили рыть котлован, однако к строительству допустить побоялись. Оставалось лишь смотреть, как медленно, этаж за этажом, растет странное сооружение, и гадать, что уготовила нам судьба. По ветру, точно семена одуванчиков, тут же разнеслись слухи о том, что в этом месте ученые собираются проводить новую серию экспериментов. Кто-то утверждал, будто здание станет изолятором для красных, оранжевых и желтых. А некоторые и вовсе решили, что власти решили построить тюремный корпус, из которого мы не выйдем уже никогда.

– С нами все будет в порядке, – сказала мне однажды ночью Сэм, как раз перед тем, как выключили свет. – Это просто глупости, понятно?

Однако ничего не было в порядке. Ни раньше, ни сейчас.

Разговоры на фабрике были запрещены, однако существовали и другие способы общения. Фактически единственное время, когда нам разрешалось говорить, наступало как раз перед выключением света. В остальных местах царила тишина. Только работа, и ничего больше. И все же, когда живешь с кем-то бок о бок годами, у вас поневоле начинает формироваться свой собственный тайный язык. Пусть это всего лишь усмешки и быстрые выразительные взгляды. Сегодня нас отправили полировать и шнуровать ботинки, пришивать пуговицы к солдатской униформе. Но даже за работой, на миг оторвавшись от шнуровки, можно было вскользь посмотреть на девочку, стоящую напротив. Ту, которая прошлой ночью назвала тебя гадким словом. И это уже подобие разговора.

На самом деле фабрика по сути не была фабрикой. Скорее это место можно было назвать хранилищем. Внутри здание представляло собой одно большое помещение, а наверху, по всему периметру, шел небольшой балкон. Строители решили, что для освещения достаточно четырех больших окон на западной и восточной стенах. Зимой здесь было, мягко говоря, не жарко, летом отключали вентиляцию. А окна, едва пропускавшие солнечный свет, при этом не защищали от непогоды.

Руководство лагеря постаралось устроить все как можно проще. На пыльном бетонном полу выстроились ровные ряды столов. Тем утром на фабрике работало несколько сотен человек, все зеленые. Над нами находились десять СПП, в руках у каждого (каждой) – черная винтовка. Еще десять солдат патрулировали зал.

Казалось, взгляды СПП буравят нас со всех сторон. Прошлой ночью я спала плохо, хотя до этого целый день проработала в саду. В кровать я легла с жуткой головной болью, а когда встала, у меня, ко всему прочему, начало першить горло. Даже пошевелить руками было тяжело: пальцы стали как деревянные.

Я понимала, что дела плохи, однако, словно утопающий, из последних сил старалась держаться на плаву. Чем выше мне удавалось поднять голову, тем слабее и медлительнее я становилась. В конце концов держаться прямо стало почти невозможно, и, чтобы не нырнуть ласточкой вниз, я вынуждена была опереться на стол. В большинстве случаев мне удавалось решить подобную проблему, замедлив темп работы. Ничего важного нам все равно не доверяли, сроки ставились более чем свободные. Все эти занятия преследовали две цели: во-первых, они поддерживали иллюзию деятельности, а во-вторых, убивали мозг. Сэм называла это «бездумная деятельность». Да, нас выводили из корпусов, давали простую и не утомительную, по сравнению с тем, что мы делали в саду, работу, однако никто не хотел сюда попасть.

Особенно когда рядом появлялись провокаторы.

Я почувствовала спиной его присутствие задолго до того, как он начал вслух пересчитывать сияющие отполированные пары ботинок на столе. От него пахло мясом с пряностями и машинным маслом. Не слишком удачное сочетание. К которому вскоре добавился еще и запах сигаретного дыма. Ощущая на себе тяжелый, пристальный взгляд, я попыталась выпрямиться. Казалось, два тяжелых кулака уперлись мне между лопаток.

– Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать…

Неужели цифры могут звучать так зло и резко?

В Термонде нам не разрешалось касаться друг к друга или солдат, но это вовсе не означало, что солдаты не могут трогать нас. Мужчина сделал два шага вперед. Носы его ботинок – таких же, как те, что стояли на столе, – уперлись в задники моих туфель. Я ничего не сказала. Солдат положил мне на плечо руку, будто бы рассматривая готовую работу, и прижался ко мне.

Сгинь, – мысленно сказала я, сгорбив спину и глядя только вперед. – Сгинь, исчезни.

– Отвратительно, – прорычал СПП за моей спиной. От его тела исходил такой жар, что можно было сжечь целый дом. – Ты все сделала неправильно! Смотри – ну-ка, смотри, девчонка!

Я отважилась краем взгляда посмотреть на своего обидчика. Он выхватил из моей руки тряпку с полиролем и придвинулся еще ближе. Мужчина оказался невысоким, всего на дюйм выше меня, со сплюснутым носом и толстыми щеками, надувающимися при каждом вдохе.

– Как эти, – сказал он, указывая на собственные ботинки. – Смотри на меня!

Это была ловушка. Нам не разрешалось смотреть солдатам прямо в глаза.

Вокруг раздалось несколько смешков. Смеялись не девочки, нет, – другие солдаты.

Я чувствовала, как внутри меня все кипит. На дворе стоял декабрь, и температура воздуха на фабрике не превышала четырех градусов тепла, однако по моим щекам потекли струйки пота. Из горла вырвался хриплый лающий кашель.

В этот момент мне вдруг стало легче. Сэм не имела права смотреть на что-то, помимо собственной работы, однако я видела, как ее быстрый оценивающий взгляд скользнул по мне. Шею, а затем и лицо Сэм залила краска, оставалось лишь гадать, какие слова клокочут у нее внутри. Острый локоть подруги легонько коснулся моего, словно в напоминание, что она все еще здесь, рядом.

А потом я с замиранием сердца почувствовала, как ботинок все того же СПП ударил меня по плечу и руке и впечатался в стол прямо перед моим носом.

– А вот эти ботинки, – медленно промурлыкал он, пнув пластиковый контейнер с выполненной работой, – ты зашнуровала?

Если бы я не знала, какое за это бывает наказание, то заплакала бы. С каждой секундой я чувствовала себя все более глупо и сконфуженно, однако сказать ничего не могла. Не могла даже двигаться. Мой язык словно усох вдвое, зубы плотно сжались. Мысли в голове назойливо жужжали, сливаясь в одно мутное облако. Перед глазами все расплывалось.

Позади захихикало еще несколько человек.

– Шнуровка просто отвратительная.

Другой рукой он взял меня за левый бок. Теперь наши тела прижались друг к другу так плотно, что не осталось ни одного свободного сантиметра. Во рту у меня появился привкус кислятины.

За столами воцарилась тишина.

Мое молчание лишь сильнее распаляло СПП. Без единого слова он схватил контейнер и перевернул его. Сотни ботинок раскатились по всему столу с ужасающим грохотом. Теперь все взгляды были обращены на меня. Словно на нас направили огромный прожектор.

– Дрянь, дрянь, дрянь, дрянь, дрянь! – выкрикивал он, раскидывая обувь. Ботинки были хорошими. Идеальными. Обычные ботинки, хотя я знала, чьи ноги будут в них ходить. – Зеленая, ты не только тупая, но еще и глухая?

А потом, словно гром посреди ясного неба, отчетливо прозвучал голос Сэм:

– Это мой контейнер.

У меня в голове пронеслась лишь одна мысль: «Нет, только не это!»

Я почувствовала, как СПП от неожиданности отпрянул назад. Они всегда реагировали так, крайне удивленные тем, что мы умеем говорить, использовать слова против них.

– Что ты сказала? – рявкнул он.

Я видела, что Саманта собирается сделать. Она смаковала слова, точно лимонную конфетку.

– Ты меня слышал. Или от запаха полироля у тебя мозг отказал?

Подруга не отрываясь смотрела на меня, и я знала, чего она ждет. Сэм требовалась моя поддержка.

Я сделала шаг назад, обеими руками держась за живот.

Не надо, – мысленно пробормотала я, – не надо. Она сама справится.

Храбрости Сэм было не занимать, тайн не имелось, но каждый раз, когда подруга вставала на мою защиту, я в ужасе пятилась назад, чувствуя себя предательницей. Теперь это повторилось снова. От ужаса я не могла говорить. Если они заглянут в мое досье, если увидят бланки и начнут их изучать, ни одно наказание Сэм не сравнится с тем, что они сделают со мной.

Так я себя успокаивала.

Парень криво усмехнулся.

– У нас тут одна живая.

Давай Руби, давай! Эти слова ясно читались в наклоне ее головы, в напряженных плечах. Сэм не понимала, что будет со мной после этого. Я не была храброй.

Но хотела быть. Так хотела!

И все же не могла. Произнести слова вслух оказалось выше моих сил. Сэм легко прочитала это по моему лицу. В глазах подруги мелькнуло понимание, а затем СПП подошел и взял ее за руку, уводя прочь от стола и от меня.

Обернись, – молилась я.

Ее собранные в хвост светлые волосы с каждым шагом раскачивались из стороны в сторону, взлетая выше головы солдата. Обернись. Мне нужно было, чтобы Сэм увидела, как я сожалею, поняла, как мне плохо: как больно в груди, как тошнит и лихорадит. Каждая мысль наполняла меня еще большим отвращением к самой себе. Зрители отворачивались один за другим. Солдат не вернулся. Не осталось никого, кто бы видел, как я плачу. Я научилась делать это беззвучно много лет назад. Так с чего бы кому-то поворачиваться в мою сторону? Я вновь оказалась в тени Сэм. Как обычно.

Наказанием тому, кто заговорил без разрешения, был день изоляции. Преступника наручниками пристегивали к воротам. Температура и погода не имели значения. Я видела детей, сидящих в сугробе, с синими от холода лицами, и никто не дал им даже одеяла, чтобы укрыться. Видела обожженных солнцем, покрытых грязью и отгоняющих мух свободной рукой. Не удивительно, что наказанием за ответ СПП или лагерному инспектору было все то же самое, но без пищи, а порой и без воды.

Сэм вернулась в бокс через два дня. Наказание за грубый ответ оказалось настолько ужасным, что она не могла о нем говорить. Одежда подруги промокла, Сэм дрожала и выглядела так, словно спала так же мало, как и я. Спрыгнув с койки, я бросилась ей навстречу. Сэм едва успела пройти половину пути до кровати.

Я крепко взяла ее за руку, стараясь поддержать, но подруга отшатнулась, поджав губы. Лицо Саманты было жестоким. От ветра нос и щеки Сэм стали ярко-алыми, однако на теле не было ни ран, ни порезов. Мои глаза опухли от слез, ее – нет. Саманта едва заметно прихрамывала, но если бы я не знала, что случилось на самом деле, то решила бы, что она вернулась после долгого рабочего дня в саду.

– Сэм, – произнесла я, всей душой ненавидя себя за дрожь в голосе. Сэм не остановилась. Она снизошла до меня, лишь когда мы оказались возле коек. Одной рукой подруга взялась за край матраса, готовая запрыгнуть наверх, в свою постель.

– Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь, – умоляюще сказала я.

– Ты стояла там. – Голос Сэм прозвучал так низко и хрипло, словно она не разговаривала несколько дней.

– Ты не должна была…

Сэм опустила голову так, что подбородок прижался к груди. Длинные спутанные пряди упали ей на лицо, скрывая его выражение. И все же я почувствовала: Сэм стала какой-то безразличной. Меня охватило странное чувство. Я словно плыла все дальше и дальше в никуда, не имея возможности зацепиться за опору. Я стояла за спиной Сэм, но расстояние между нами увеличилось до размеров каньона, перепрыгнуть через который было не в моих силах.

– Ты права, – в конце концов произнесла Сэм, – я не должна была. – Она прерывисто вздохнула. – Вот только что тогда произошло бы с тобой? Ты просто стояла там и позволяла ему делать это. Ты же вообще не собиралась защищаться.

Сэм посмотрела на меня так, что мне захотелось отвернуться. Глаза ее пылали, казались темнее, чем когда-либо.

– Они могут говорить ужасные вещи, даже ударить, но ты никогда не отвечаешь. Я знаю, Руби, знаю, что ты чувствуешь, но иногда мне начинает казаться, что тебе просто все равно. Неужели ты не можешь постоять за себя, хотя бы один раз?

Ее голос опустился до шепота, однако резкость, с которой говорила Сэм, подсказывала, что подруга вот-вот сорвется на крик или ударится в слезы. Я смотрела, как Саманта отчаянно теребит края шорт. Руки двигались так быстро, что ярко-красные отметины на запястьях едва можно было разглядеть.

– Сэм, Саманта…

– Я хочу… – Сэм тяжело сглотнула. Глаза ее наполнились слезами. – Я хочу побыть одна. Хотя бы немного.

Дотянуться до нее я уже не могла. По крайней мере, сейчас. Меня охватило чувство безнадежности, по телу прошла лихорадочная дрожь. Скорее всего, это была дрожь ненависти к самой себе. Тем не менее я считала, что, попытавшись сказать подруге правду, все объяснить, рискую потерять Сэм навсегда. Она знала, должна была знать, что меньше всего на свете я хотела, чтобы она пострадала из-за меня. Сэм – это все, что у меня тогда было.

Когда я коснулась ее плеча во второй раз, меня словно выбило из реальности. Я почувствовала, как покалывает кожу головы, огненные искры вспыхнули у корней волос, проникая внутрь черепной коробки. Лихорадочный жар стал сильнее, и все вокруг окуталось сероватой дымкой. Я видела бледное лицо Сэм, а потом она исчезла, сменившись раскаленными добела воспоминаниями, которые принадлежали не мне. Белая школьная доска, исписанная сложными уравнениями, копающийся в саду золотистый ретривер, земля, уходящая из-под ног, а затем несущаяся навстречу – как у того, кто катается на качелях, сбор овощей в саду, кирпичная стена столовой перед глазами и удары, обрушивающиеся на мое тело со всех сторон. Картинки сменяли друг друга, точно кадры из кинофильма.

Когда я наконец пришла в себя, мы по-прежнему смотрели друг на друга. На мгновение мне показалось, что в остекленевших глазах Сэм я вижу собственное отражение. Саманта смотрела не на меня. Она глядела на пыль, проплывающую в воздухе над моей головой. Я уже знала этот пустой взгляд. Такой же много лет назад был у моей матери.

– Ты новенькая? – спросила она, испуганная и удивленная одновременно. Сэм оглядела меня сверху донизу, а затем глубоко вздохнула, точно человек, который надолго задерживал дыхание. – Должно же быть у тебя какое-то имя?

– Руби, – прошептала я. Это было последнее слово, которое я произнесла почти за год.

Глава четвертая

Очнулась от того, что кто-то вытирал мне лицо влажной прохладной тканью под звуки мягкого женского голоса.

– Все в порядке, – сказала она. – Все будет хорошо.

Не знаю, кого незнакомка хотела купить своей сладенькой ложью, но со мной этот номер не прошел.

Я позволила вновь положить себе на лоб влажное полотенце. Женщина наклонилась ближе, и я почувствовала исходящее от нее тепло. Пахло розмарином и чем-то давно забытым. Ее рука на секунду легла поверх моей, и это оказалось больше, чем я могла вынести.

Мы не дома, и эта женщина не моя мама. Я тяжело задышала, пытаясь сдержать нахлынувшие чувства. Плакать нельзя. Ни перед этой женщиной, ни перед другими взрослыми. Нельзя доставлять им такое удовольствие.

– Тебе все еще больно?

Я открыла глаза, но лишь потому, что женщина поочередно оттянула мне каждое веко, посветив в зрачки фонариком. Я хотела закрыться руками, однако запястья оказались пристегнуты к кровати с помощью липучек. Бороться было бесполезно.

Женщина цокнула языком и отступила назад, унося приятный цветочный аромат вместе с собой. В воздухе запахло перекисью и антисептиком. Теперь я точно знала, где нахожусь.

Звуки накатывали волнами. Ребенок кричал от боли, по белому кафельному полу шлепали чьи-то ботинки, скрипели колеса каталок… Я чувствовала себя так, словно лежу над тоннелем, прижав ухо к земле, и вслушиваюсь в шум проезжающих подо мной машин.

– Руби?

Женщина была одета в голубой медицинский костюм и белый халат. Учитывая бледную кожу и светлые волосы, она становилась едва различима на фоне белой, окружающей койку занавески. Поймав мой взгляд, незнакомка улыбнулась. Приятной, открытой улыбкой.

Это был самый молодой врач, которого я когда-либо видела за время пребывания в Термонде. Хотя, по правде сказать, количество моих посещений лазарета не превышало число пальцев на одной руке. Первый раз я слегла с кишечным гриппом и обезвоживанием после того, что Сэм окрестила «впечатляющим извержением кишечника», и еще раз с растяжением запястья. Причем и в тот, и в другой раз после ощупывания старыми морщинистыми руками я чувствовала себя гораздо хуже, чем до попадания в лазарет. Ничто не излечивает быстрее, чем мысль о старом извращенце, от рук которого пахнет лимонным мылом.

Эта женщина – она была почти нереальна. Все в ней.

– Меня зовут доктор Бегби. Я волонтер из «Леда корпорейшн».

Я кивнула, глядя на значок в виде лебедя, приколотый к нагрудному карману ее халата.

Девушка придвинулась ближе.

– Мы представляем собой большую компанию, которая проводит исследования и присылает докторов, для того чтобы помогать таким, как ты, в лагерях. Если хочешь, можешь звать меня просто Кейт, без всяких формальностей.

Конечно, мне хотелось. Я уставилась на протянутую руку. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь биением крови у меня в ушах. Неловкий момент миновал, и доктор Бегби убрала руку обратно в карман. Однако перед этим она успела провести пальцами по моей левой руке, пристегнутой к поручню кровати.

– Ты знаешь, почему находишься здесь, Руби? Помнишь, что произошло?

До или после того, как башня попыталась поджарить мой мозг? Я не могла сказать этого вслух. Когда дело касалось взрослых, лучше было держать рот на замке. Они обладали способностью слышать одно, а думать совершенно другое. Так зачем предоставлять им лишнюю возможность навредить?

Прошло восемь месяцев с того момента, как я в последний раз с кем-то разговаривала, и потому не была уверена, что помню, как это делается.

Доктору каким-то образом удалось снять вопрос прямо у меня с языка.

– Они включили контрольный сигнал после того, как в столовой началась драка. По-видимому, ситуация… немного вышла из-под контроля.

Это все объясняло. Белый шум – он же контрольный сигнал, как его называло начальство лагеря, – был создан для того, чтобы держать нас в повиновении. Так они говорили. Собаку подзывают свистом, а для нас создали звук, вынести который под силу лишь уникальному мозгу.

Они включали его по любому поводу, из-за любой малости. Кто-то случайно использовал свои способности или в одном из боксов завязалась ссора. В обоих случаях власти направляли звук в то место, где произошел инцидент. Если белый шум включили по всему лагерю, чтобы его мог слышать каждый, значит, дела и впрямь вышли из-под контроля. Должно быть, в этот раз искра могла разжечь настоящий бунт.

На лице доктора Бегби не промелькнуло и тени сомнения, когда она освобождала мои запястья и лодыжки. Полотенце для лица безжизненно свисало с поручня кровати. Вода текла с него на пол. На белой материи остались кровавые разводы.

Я ощупала рот, щеки, затем нос. На пальцах осталась темная кровь, и почему-то меня это совсем не удивило. Кровь запеклась в ноздрях и на губах, словно кто-то от души врезал мне кулаком в лицо.

Попытавшись сесть, я поняла, что это не лучшая идея. В груди вспыхнула боль, и я рухнула обратно на спину еще до того, как поняла, что произошло. Доктор Бегби мигом оказалась рядом и поставила спинку в сидячее положение.

– Несколько ребер сломано.

Я попыталась глубоко вдохнуть, однако грудь сдавило так, что вдох превратился в прерывистое сипение. Должно быть, девушка ничего не заметила. Она тепло посмотрела мне в глаза и сказала:

– Могу я задать тебе несколько вопросов?

Тот факт, что она спрашивает моего разрешения, был невероятен сам по себе. Я окинула ее лицо изучающим взглядом, пытаясь разглядеть ненависть, таящуюся под маской доброжелательности, страх в глубине нежных глаз или скрытое отвращение в улыбке. Ничего. Ни следа раздражения.

У какого-то бедного ребенка начался приступ тошноты. Сквозь занавеску я ясно видела его темный силуэт. Никто не сидел рядом с ним, никто не держал его за руку. Один на один с миской рвотных масс. А рядом со мной была сказочная принцесса. И от мысли, что она отшвырнет меня, как бешеную собаку, сердце выскакивало из груди. Она ведь не знала, кто я такая, – не могла знать.

Ты становишься параноиком, – мысленно произнесла я. – Возьми себя в руки.

Доктор Бегби вынула ручку из растрепанного пучка волос.

– Руби, когда они включили контрольный сигнал, ты помнишь, как упала и ударилась лицом?

– Нет, – ответила я, – Помню только… что лежала на земле. – Я понятия не имела, насколько много можно рассказывать. Доктор Бегби натянуто улыбнулась.

– Во время контрольного сигнала ты всегда испытывала сильную боль, сопровождающуюся кровотечением?

В груди что-то сжалось, но на этот раз ощущение не было связано со сломанными ребрами.

– Будем считать, что нет… – Я не видела, что она пишет, но ручка мелькала с такой скоростью, словно от этого зависела жизнь доктора.

Я всегда переносила белый шум тяжелее, чем остальные девочки из нашего бокса. Но кровь? Никогда.

Доктор Бегби тихонько напевала себе под нос. Кажется, это были «Роллинг Стоунз».

Она всего лишь одна из лагерных инспекторов, – напомнила я себе.

Но… где-то в другом месте все могло быть по-другому. Несмотря на врачебный костюм и белый халат, доктор Бегби выглядела ненамного старше меня. У нее было лицо молоденькой девушки, и, наверное, там, в другом мире, это становилось проблемой.

Мне всегда казалось, что люди, родившиеся до «поколения фриков», были счастливчиками. Они не боялись шагнуть из детства в юность. Я слышала, что тем, кому на момент начала похищения детей исполнилось тринадцать, уже ничто не угрожало. Они успешно миновали лагеря и прямой дорожкой направились в Нормальвилль. Однако глубокие морщины на лице доктора Бегби говорили об обратном. По-видимому, те, кому сейчас было двадцать и больше, тоже не избежали наказания. И все же дела у них шли получше, чем у нас, это уж точно.

Способности. Необъяснимые силы, скрытые таланты, из-за которых сумасшедшие доктора и ученые назвали наше поколение «пси». Мы больше не считались людьми. Наш мозг изменился.

– В карте значится, что ты обладаешь «сверхинтеллектом» в сортировке, – наконец произнесла доктор Бегби. – Ученый, который занимался классификацией, провел тебя через все тесты?

Что-то холодное шевельнулось у меня в желудке. Возможно, в мире существовало множество вещей, которых я не понимала, возможно, все мое образование заключалось в четырех классах школы, однако я точно могла определить, когда кто-то начинает вынюхивать информацию. СПП давно выработали свою уничтожающую тактику, однако было время, когда все вопросы задавались мягко и тактично. Фальшивая симпатия сродни неприятному запаху изо рта.

Неужели она знает? Может, пока я была без сознания, ей удалось провести несколько тестов и исследовать мой мозг, кровь, что-нибудь еще? Пальцы сжались в кулаки. Я пыталась подумать о чем-то другом, развить свою догадку, однако застряла в самом начале. Страх не дает ясно мыслить.

Вопрос повис в воздухе, где-то между правдой и ложью.

Тяжелый стук ботинок по плитке заставил меня оторваться от созерцания лица доктора. Каждый шаг звучал словно предупреждение, и я знала, что они придут еще до того, как доктор Бегби успеет повернуть голову. Она попыталась привстать, но я не позволила. Не знаю, что мной двигало, но я схватила девушку за запястье. Список наказаний за прикосновение к авторитетному лицу пронесся у меня в голове, точно ускоренная запись музыкального диска. И каждая строка была острее предыдущей.

– В этот раз все было по-другому, – прошептала я. Слова царапали мне горло. Собственный голос показался незнакомым. Слабым.

Доктор Бегби успела кивнуть. Легкое движение, почти незаметное, и рука отдернула занавеску.

Я уже видела этого офицера – Сэм называла его Гринч. Выглядел он так, словно сошел с экрана телевизора, только кожа не зеленая.

Гринч бросил на меня быстрый взгляд, раздраженно оттопырив верхнюю губу, а затем указал доктору на выход. Тяжело вздохнув, она положила свой блокнот мне на колени.

– Спасибо, Руби, – сказала она. – Если боль усилится, позови на помощь, ладно?

Она не в себе? Кто придет мне на помощь – малыш, которого рвет за соседней занавеской?

Я сочла за лучшее кивнуть, а затем уставилась ей в спину. Последнее, что я увидела, была рука доктора Бегби, задергивающая занавеску. С ее стороны было очень мило позаботиться о моем уединении, однако немного наивно, учитывая черные камеры, направленные прямо на кровать.

Камеры установили по всему Термонду. Их немигающие зрачки неусыпно следили за происходящим. В нашем боксе было две камеры: по одной в каждом конце, не считая той, что снаружи. Это могло показаться излишним, однако, когда мы только приехали в лагерь, наблюдение и впрямь велось круглосуточно. На протяжении всего дня, пока мозги наблюдающих не закипали от скуки.

Нужно было немного скосить глаза, чтобы заметить внутри глазка красный отблеск – это означало, что взгляд камеры направлен на тебя. По мере того, как в Термонд прибывали все новые и новые дети, мы с Сэм начали замечать, что камеры в нашем боксе работают не всегда. Не каждый день. То же касалось камер в прачечной, душевых и столовой. Я подумала тогда, что, наблюдая за шеренгой детей, растянувшейся на четверть мили, вряд ли возможно уследить за каждым.

И все же они видели достаточно, чтобы держать нас в страхе. Если кто-то вдруг пытался практиковать свои способности, даже под покровом темноты, он сильно рисковал оказаться пойманным.

Красные огоньки камер казались нам отблесками красных повязок, которые солдаты СПП носили на правой руке выше локтя. Символ XF, отпечатанный на красной ткани, означал, что здесь заботятся об уникальных детях страны.

В камере над моей кроватью не было красного огонька. От облегчения, которое пришло вслед за этим открытием, даже воздух показался мне сладким. На долю секунды я осталась наедине с самой собой. В Термонде это было несказанной роскошью.

Доктор Бегби – Кейт – закрыла занавеску неплотно. Когда мимо прошел другой доктор, тонкая белая ткань съехала еще немного, и мой взгляд зацепился за знакомый голубой цвет. Передо мной висел портрет мальчика не старше двенадцати лет. Его волосы имели тот же оттенок, что и у меня – темно-коричневый, почти черный. Но если мои глаза были зелеными, то его – темными настолько, что могли воспламенять предметы на расстоянии. Он, как всегда, улыбался, вцепившись руками в колени, на темной школьной униформе ни морщинки. Клэнси Грей, первый заключенный Термонда.

По меньшей мере два его портрета висели в столовой, один на кухне, еще несколько прикололи к дверям туалетов для зеленых. Вспомнить лицо этого мальчика было проще, чем лицо собственной матери.

Я заставила себя отвести взгляд от его гордой, решительной улыбки. Может, ему и удалось вырваться, но большинство из нас останется здесь навсегда.

Я попыталась шевельнуться и едва успела поймать левой рукой блокнот доктора Бегби.

Шанс на то, что камера все же работает, еще оставался, однако мне было все равно. Не сейчас. Ответы на вопросы находятся так близко. Для чего она оставила блокнот здесь, прямо у меня под носом, если не для того, чтобы я в него заглянула? Почему Бегби не забрала блокнот с собой, как делают остальные врачи?

Чем отличался этот белый шум от всех предыдущих?

Что они пытались выяснить?

Лампы над головой вдруг показались мне похожими на светящиеся разгневанные кости. Они жужжали, точно насекомые. Звук становился все громче и громче. Когда я открыла блокнот, ситуация только ухудшилась.

Там была не моя медицинская история.

Не случайные записи, вовсе нет.

Не ответы на вопросы доктора Бегби.

Там была записка, и она гласила: Новый управляющий лагерем пытался выявить незарегистрированных желтых, оранжевых и красных. Твоя реакция означает, что ты не являешься зеленой. Если не сделаешь так, как я скажу, они убьют тебя завтра.

Пальцы задрожали. Чтобы дочитать, мне пришлось положить блокнот на колени.

Я могу забрать тебя отсюда. Перед сном прими две таблетки, что под этой запиской, но следи, чтобы СПП тебя не заметили. Если откажешься, не выдавай свою тайну. Пока ты остаешься в лагере, я не смогу тебя защитить. Уничтожь это.

В конце шла подпись: Друг, если пожелаешь.

Я перечитала записку еще раз, затем оторвала листок от металлической скобы и засунула в рот. На вкус он был как тот хлеб, который выдавали во время ланча.

Таблетки лежали в маленьком прозрачном пакетике, прикрепленном к моей настоящей медкарте. Доктор Бегби добавила сюда короткую запись: Номер 3285 ударилась головой о землю и потеряла сознание. Номер 3286 попала ей локтем по носу и сломала его. Возможно сотрясение мозга.

Мне хотелось поднять глаза, чтобы заглянуть в черный глазок камеры, но я не осмелилась этого сделать. Таблетки я затолкала в спортивный лифчик. Лагерные инспекторы выдали их нам, когда поняли, что пятнадцать сотен девочек не останутся на всю жизнь плоскими двенадцатилетними малышками. Я не понимала, что делаю, на самом деле не понимала. Сердце колотилось так быстро, что в какой-то миг мне перестало хватать воздуха.

Зачем доктор Бегби делает это для меня? Она знала, что я не зеленая, но наврала в отчете. Moжет, это уловка? Может, она хотела посмотреть, как я сама себя выдам?

Я спрятала лицо в ладонях. Пакетик с таблетками жег кожу.

…они убьют тебя завтра.

Зачем ждать? Почему бы не забрать меня потихоньку и не пристрелить прямо сейчас? Что они сделали с остальными желтыми, оранжевыми и красными? Убили из-за того, что те оказались слишком опасны?

Я слишком опасна.

Вот только пользоваться своими способностями я так и не научилась. Другие оранжевые могли отдавать команды или внушать мысли окружающим. Похожая сила была и у меня, но контролировать ее я не умела. Одна только боль, никакой пользы.

Мне удалось выяснить, что включается сила лишь в тот момент, когда я до кого-то дотрагиваюсь, а потом… это больше напоминало чтение мыслей, чем управление ими. Я ни разу не пыталась внушить человеку постороннюю мысль и, честно говоря, не имела никакого желания это делать. Каждое проникновение в чужой мозг, случайное или нет, оставляло в моей голове груду картинок и мыслей, слов и боли. Проходило много часов, прежде чем я приходила в себя.

Представьте, как чья-то рука проникает сквозь вашу грудную клетку, сквозь кости, кровь и внутренности и вцепляется в позвоночный столб. Теперь представьте, что вас начинают раскручивать с такой скоростью, что мир вертится и уходит из-под ног. Картина будет неполной, если в этот момент в голове у вас лишь собственные мысли, ну или туда случайно залетела чужая мыслишка. Подумайте о глубоком чувстве вины за то, что узнали чью-то самую страшную, самую темную тайну. И вот вы встречаетесь на следующее утро, делая вид, будто не знаете про то, как его/ее отец поднимал руку, и про розовое платье на пятый день рождения. Не знаете про фантазии о мальчике или девочке и о том, что это он/она убили соседского питомца ради забавы.

А потом вообразите головную боль, сметающую все на своем пути. Длится она от нескольких часов до нескольких дней. Примерно так это ощущается. Вот почему я старалась избегать соприкосновения с чужим разумом. Мне были знакомы последствия. Во всех подробностях.

Теперь мне стало доподлинно известно, что со мной сделают, если вычислят, кто я на самом деле.

Я убрала блокнот с коленей, и очень вовремя. Тот же солдат СПП резко отдернул занавеску.

– Ты возвращаешься в свой бокс, – сказал он. – Иди за мной.

Мой бокс? Я вгляделась в его лицо, пытаясь различить малейшие признаки лжи, но не увидела ничего, кроме раздражения. Оставалось только кивнуть. Тело трясло от ужаса, и в момент, когда ноги коснулись пола, все, что накопилось внутри, выплеснулось наружу. Мысли, страхи, картинки – все закружилось в бешеном водовороте. Я вцепилась в перила, чтобы удержаться в вертикальном положении.

Перед глазами все еще плавали черные точки, когда СПП рявкнул:

– Быстрее! Хватит прикидываться, никто не оставит тебя здесь еще на одну ночь.

Несмотря на жестокие слова, я заметила, что в глазах солдата промелькнул страх. Страх, переходящий в ярость – вот основное чувство, которое испытывали все солдаты Термонда по отношению к своим подопечным. До нас доходили слухи, что в рядах военных больше не осталось волонтеров. Теперь служить должен был каждый, от двадцати двух до сорока лет. И большинство из призывников – в Пси-подразделении.

Я стиснула зубы.

Целый мир расстилался у моих ног, пытаясь поглотить меня без остатка. Слова СПП вертелись в голове.

Еще на одну ночь? Что бы это значило? Сколько я здесь пробыла?

Меня по-прежнему качало, но я все же пошла за солдатом по коридору. Здание лазарета состояло из двух небольших этажей. Потолок здесь был настолько низким, что даже мне приходилось испуганно пригибаться у каждого дверного проема. В противном случае я рисковала удариться головой. На первом этаже находились койки, а второй предназначался для тех, кто нуждался в «тайм-ауте» – так мы это называли. Иногда туда отправляли заразных больных, но чаще всего на второй этаж попадали дети, окончательно слетевшие с катушек. Искалеченное сознание в Термонде продолжало разрушаться и дальше.

Я попыталась сфокусироваться на том, как двигаются плечи СПП под черной униформой, однако это оказалось непросто. Большинство занавесок были отдернуты, и внутрь мог заглянуть кто угодно. Чаще всего мне хватало короткого взгляда в сторону каждой кабинки, но предпоследняя у входной двери…

Ноги стали ватными, когда я ощутила запах розмарина.

Доктор Бегби что-то тихо говорила «зеленому» мальчику. Я узнала его. Наши койки стояли друг напротив друга. Мэттью? А может, Макс? На лице мальчика запеклась кровь, так же как и у меня. Кровь была около носа и глаз, стекала по щекам. В животе словно появился тяжелый камень. Этого зеленого тоже вычислили? Доктор Бегби беседовала с ним по тому же поводу? Я оказалась не единственной, кто выяснил, как можно обмануть систему, как выдать ложь за правду.

Возможно, мы с ним были одного поля ягоды.

И возможно, к завтрашнему дню мы оба будем мертвы.

– Быстрее! – выплюнул СПП, даже не пытаясь скрыть раздражение. Я с трудом поспевала за ним, но беспокоиться было не о чем. Будучи в сознании, я бы ни за что не осталась в лазарете. Тем более когда над головой нависла новая угроза. Я знала, что они собираются со мной сделать.

Знала, что скрывается под слоями белой краски.

Первых детей, которые попали сюда, постигла участь подопытных свинок. Они испытали на себе весь ужас электрошока и препарирования мозгов. Истории передавались из уст в уста со священным трепетом. Ученые пытались найти способ нейтрализовать новые способности – «вылечить» детей, а в действительности просто убивали в них волю к жизни. Тот, кто разоблачил этот ужас, был назначен управляющим во время первой волны. Меня привезли во время второй, и это была удача. С каждой волной детей прибывало все больше и больше, лагерь разрастался, пока не осталось ни одного свободного клочка земли. Это случилось лишь через три года. С тех пор новых слухов больше не появлялось.

По мнению солдата, я шла недостаточно быстро. Он с силой втолкнул меня в зеркальный коридор. Указывающая на выход стрелка светилась кроваво-красным. СПП толкнул меня еще раз, сильнее, и засмеялся, когда я упала. В груди сквозь боль начали пробиваться первые ростки гнева. Останавливало лишь то, что солдат может запросто привести меня в укромный уголок и прикончить.

Вскоре я уже стояла снаружи, вдыхая свежий весенний воздух. Набрав полные легкие туманной прохлады, я попыталась проглотить обиду. Нужно было подумать. Оценить обстановку. Если он собирался разделаться со мной в одиночку, я легко могла бы взять верх. Это не проблема. Зато перебраться через железный забор будет непросто – к тому же я не имела представления, где, черт побери, нахожусь.

Когда я только попала в Термонд, однообразие пейзажа скорее успокаивало, избавляя от болезненных воспоминаний. Западная Вирджиния и Вирджиния не сильно отличаются друг от друга, хотя жители Вирджинии наверняка стали бы это отрицать. Одинаковые улицы, то же небо, та же кошмарная погода: либо попадаешь под дождь, либо изнываешь от влажности. Однако кое-чем Вирджиния все-таки отличалась. Одна девочка из нашего бокса с пеной у рта доказывала, что видела во время поездки табличку «Добро пожаловать в Западную Вирджинию», так что мы прорабатывали и эту версию.

СПП пошел чуть медленнее, подстраиваясь под мою ковыляющую походку. Один или два раза он что-то пробурчал про дурацкую траву, заслоняющую обзор дежурным на контрольной башне.

Когда башня оказалась в поле нашего зрения, мне почудилось, что я волочу за собой на цепи огромный железный шар. Само здание выглядело заурядным, а башней его назвали из-за того, что оно возвышалось точно одинокая скала посреди моря однообразных деревянных лачуг, расходившихся от башни кругами. Забор, находящийся под напряжением, замыкал внешнее кольцо и охранял мир от нас, фриков. Следующие два кольца принадлежали зеленым. Потом еще два – синим. В остальных жили красные и оранжевые. До тех пор, пока их не забрали. Эти кольца располагались к башне ближе всего – по-видимому, начальство решило, что так будет проще приглядывать за опасными типами. Но после того, как один из красных поджег свой бокс, их всех перевели подальше, используя зеленых как буфер, на случай, если кто-то попытается преодолеть изгородь.

Сколько было попыток побега?

Пять.

А успешных?

Ноль.

Я не знала ни одного зеленого или синего, который бы пытался бежать. Все сцены отчаяния, стремительные налеты организовывали небольшие группки красных, оранжевых и желтых. Те, кого поймали, обратно уже не возвращались.

Было время, когда мы чаще общались с другими цветами, еще до того, как нас разделили. Пустующие боксы красных, оранжевых и желтых отдавали синим, а новоприбывшие зеленые (самая многочисленная группа) заполняли старые хибары синих. Лагерь разросся до такой степени, что инспекторы начали составлять списки, сортируя нас по цвету и полу. Столовую мы посещали по этому принципу. Однако даже после этого выбить себе место за столом было не так-то просто. За несколько лет я ни разу не увидела мальчика-ровесника.

Башня осталась далеко позади. Не осталось ни тени сомнения, куда мы идем, и теперь я могла нормально дышать.

Спасибо, – подумала я, не обращаясь ни к кому конкретно. В горле стоял комок.

Через несколько минут мы подошли к боксу № 27. СПП подвел меня к двери и молча указал на раковину слева. Я кивнула и начала смывать кровь холодной водой. Терпением солдат не отличался. Через несколько секунд он схватил меня за ворот рубашки и сильно дернул вверх. Второй рукой он пропустил карту сквозь замок, и дверь распахнулась.

Эшли, одна из самых старших в нашем боксе, распахнула дверь шире. Взяв меня за руку, она кивнула СПП. Решив, что этого достаточно, он молча развернулся и направился вниз по дорожке.

– Боже мой! – прошипела она, затаскивая меня внутрь. – Не могли подержать тебя еще одну ночь? Ну конечно, нет, им нужно было избавиться от тебя пораньше. Это что, кровь?

Я замахала руками, однако Эшли увернулась и откинула мои волосы назад. Вначале я не поняла, почему она так на меня смотрит – глаза ее расширились и немного покраснели. Эшли закусила губу.

– Я правда… думала, что ты… – Мы по-прежнему находились внутри бокса, но я вдруг почувствовала, как здесь холодно. Прохладный воздух скользил по коже, точно шелк.

Эшли жила здесь слишком давно, чтобы дать слабину, но на этот раз она впервые не могла подобрать слов. В нашей унылой разношерстной компании числилось несколько лидеров, и Эшли была одной из них. Все они уже достигли того возраста, когда понимаешь, что будет, если потеряешь способность смеяться.

Я слабо улыбнулась и пожала плечами. Эшли это не убедило, по крайней мере, руку она не убрала. В боксе было темно и сыро, пахло грязью. И все же я чувствовала себя комфортнее, чем в стерильной чистоте лазарета.

– Дай мне… – Эшли сделала глубокий вдох. – Дай мне знать, если ты не… Ладно?

И что тебе это даст? Я не решилась задать вопрос вслух, просто направилась в дальний левый угол корпуса. Каждый мой шаг сопровождали доносящиеся со всех сторон перешептывания. Спрятанные на груди таблетки жгли, словно огонь.

– …она пропала, – долетело откуда-то.

Ванесса, койка которой граничила с моей, перебралась к Сэм. Как только я появилась в поле зрения, они тут же прекратили болтать и уставились на меня. Глаза выпучены, рты широко раскрыты.

Вид этих двоих даже спустя год вызывал у меня боль. Сколько дней и ночей мы тихонько переговаривались с Сэм, игнорируя всякие попытки Ванессы втянуть нас в глупую пустую болтовню?

Прошло всего два часа после того, как мы перестали быть лучшими подругами, и Ванессе удалось просочиться на мое место. С этого момента не проходило и дня, чтобы Ванесса не напомнила мне об этом.

– Что… – Сэм перегнулась через бортик кровати. Она не выглядела заносчивой или недружелюбной, как обычно. Сэм была… заинтересована? Удивлена? – Что с тобой случилось?

Я покачала головой, грудь распирало от всего, что хотелось высказать.

Ванесса резко рассмеялась.

– Классно, просто классно. И ты еще удивляешься, почему она больше не хочет с тобой дружить?

– Я не… – пробормотала Сэм. – Не важно.

Иногда я задумывалась о том, помнит ли Сэм… не меня, но того человека, которым она была прежде, чем я ее уничтожила. Удивительно, как легко оказалось стереть в личности подруги все лучшее – все, что я так любила. Одно прикосновение, и Сэм больше нет.

Несколько девочек спрашивали, что между нами произошло. Большинство, как мне показалось, решили, что Сэм была слишком жестока, заявив, будто мы больше никогда не станем подругами. Я пожимала плечами, якобы мне все равно, вот только без Сэм жизнь в Термонде теряла всякий смысл. Ее просто не было.

Это не жизнь.

Я нащупала пакетик с таблетками.

В нашем боксе все выглядело коричневым: коричневый на коричневом. Выделялись лишь белые простыни, большая часть которых уже приобрела желтый оттенок. Никаких книг, постеров или картинок. Только мы.

Скорчившись в позе эмбриона, я уткнулась лицом в простыню и вдохнула знакомый запах отбеливателя, пота и еще чего-то крайне обыденного. В разговор наверху я старалась не вслушиваться.

И все-таки, мне кажется, какая-то часть личности оставалась настороже, отчаянно надеясь выяснить, что конкретно произошло с Сэм. Дело сделано. Саманта ушла, а я осталась здесь, изводить себя обвинениями. Лучшим выходом было бы исчезнуть, даже если доктор Бегби меня разыграла. Возможно, никто не собирался от меня избавляться, однако нас с Сэм уже не соединить. Вряд ли они станут задавать вопросы или наказывать Саманту за помощь беглянке. Хотя, если бы мы остались подругами, ситуация могла обернуться по-другому. В Термонде было свыше трех тысяч оранжевых, а теперь не исключено, что я осталась одна на весь белый свет. Или одна из двух, если мальчик в лазарете тоже оранжевый. Осталось совсем немного времени, чтобы выяснить правду.

Я представляла опасность и знала, как здесь поступают с опасными личностями.

День в лагере проходил как обычно. Нас позвали в столовую на обед, а потом в душевые, чтобы помыться перед отходом ко сну. Свет за окном потускнел, близилась ночь.

– Так, котятки, – раздался голос Эшли. – До выключения света десять минут. Чья сейчас очередь?

– Моя. Можно я продолжу с того места, где мы остановились? – Рейчел находилась в противоположном конце бокса, но писклявый голос звучал отчетливо.

Я представила себе ее выпученные глаза.

– Да, Рэйчел. Разве мы когда-то делали по-другому?

– Ну ладно… в общем… принцесса… Она сидела в башне и все еще грустила.

– Детка, – вклинилась Эшли, – либо ты сейчас же придумаешь что-нибудь пикантное, либо я надеру твою скучную задницу и слово перейдет кому-то другому.

– Ладно, – пискнула Рэйчел. Я выпрямилась, пытаясь разглядеть ее сквозь ряды коек. – Принцессу терзала жуткая боль – ужасная, ужасная боль…

– О боже! – воскликнула Эшли. – Следующий?

Мэйси попыталась подхватить оборванную нить повествования:

– Когда принцессу заперли в башне, она не могла думать ни о чем, кроме принца.

Конец истории я пропустила: слушать, когда веки наливаются свинцом, очень тяжело.

Если я и буду когда-нибудь с сожалением вспоминать о чем-то, что касается Термонда, так это об этом. Мгновения тишины, когда можно было говорить о запретных вещах.

Мы развлекали себя сами. У других есть прошлое, будущее, мечты, мы же придумывали себе истории самостоятельно.

Я проглотила обе таблетки зараз. Во рту все еще оставался привкус курицы.

Свет выключили три часа назад, а Сэм храпела уже два. Я достала пакетик и высыпала маленькие таблетки на ладонь. Пакетик отправился обратно в бюстгальтер, а первая таблетка – в рот. За время пребывания на груди она немного нагрелась, но проглотить ее оказалось непросто. Быстро закинув туда же вторую, я сглотнула. По телу пробежала дрожь.

Теперь оставалось ждать.

Глава пятая

Я не помнила, как провалилась в сон, только пробуждение. Тело трясло так сильно, что я едва не вылетела с кровати, ударившись лицом о спинку соседней койки.

Должно быть, Ванесса подпрыгнула от неожиданности, потому что до меня долетел ее голос:

– Руби, какого черта? Это ты?

Я не могла подняться. Руки Ванессы коснулись моего лица. Она уже не шептала – кричала мое имя.

– О господи! – воскликнул кто-то. Голос напоминал Саманту, но открыть глаза я не могла.

– …тревожную кнопку!

Эшли навалилась на мои ноги всем весом. Я знала, что это она, хотя и была не в себе. Перед глазами вспыхивали яркие точки. Кто-то сунул мне в рот резиновую штуку. На языке ощущался привкус крови, но я бы не смогла точно сказать, шла она из прокушенного языка, губ или…

Две пары рук подняли меня с пола и положили на другую поверхность. Открыть глаза по-прежнему не получалось, в груди полыхало пламя. Тело сотрясалось в лихорадке, а мышцы, казалось, зажили собственной жизнью.

А потом я ощутила запах розмарина. Мягкие прохладные ладони коснулись груди, затем наступила чернота.

Кто-то бил меня по лицу, и с каждым болезненным шлепком в тело возвращалась жизнь.

– Руби, – произнес чей-то голос. – Давай, я знаю, ты меня слышишь. Пора просыпаться.

Я с трудом разлепила глаза и тут же сощурилась от режущего света. Рядом хлопнула дверь.

– Это она? – спросил незнакомый голос. – Может, вколоть ей успокоительное?

– Нет, не стоит, – ответил первый голос. Он показался мне смутно знакомым. Такой же сладкий, как и прежде, только теперь более резкий. Доктор Бегби взяла меня под руки и аккуратно приподняла. – Она сильная девочка и должна справиться с этим сама.

Я почувствовала жуткий запах. Кислый и гнилой одновременно. Глаза широко распахнулись.

Доктор Бегби стояла на коленях, держа что-то у моего носа.

– Что?..

Второй голос принадлежал молодой женщине. Кроме темно-коричневых волос и бледной кожи, ничего запоминающегося в ней не было. Не зная, что я все вижу, женщина стянула врачебную форму и передала ее доктору Бегби.

Место не было мне знакомо. Маленькая комнатка с полками, заставленными коробками и бутылочками. В носу все еще оставался запах, с помощью которого доктор Бегби меня разбудила.

– Надень это, – сказала она, заставляя меня подняться на ноги. – Быстрее, Руби, нам нужно торопиться.

Тело казалось налитым свинцом, суставы трещали. Однако я сделала, как сказала доктор Бегби, натянув костюм поверх лагерной униформы. Когда все было готово, вторая женщина завела руки за спину. Доктор Бегби смотала их клейкой лентой. Потом она проделала то же самое с ногами.

– Встретишься с ними в Харви. Убедись, что едешь по шоссе 215.

– Знаю, знаю, – пробормотала доктор Бегби, отрывая очередной кусок ленты, чтобы заклеить женщине рот. – Удачи.

– Что вы делаете? – изумилась я. В горле першило, кожа вокруг рта онемела. Доктор откинула мои волосы за плечи, потом быстро собрала их в неопрятный пучок и закрепила резинкой. Вторая женщина молча наблюдала, как Бегби вешает мне на шею ее бейдж и надевает на лицо хирургическую маску.

– Я все объясню, как только мы выберемся отсюда. Нельзя терять время. Они будут здесь через двадцать минут, – сказала Беги. – Ничего не говори. Просто подыгрывай.

Я кивнула, и мы вышли в темный холл лазарета. Ноги снова чуть меня не подвели, однако доктор держала руку на пульсе. Закинув мою руку на плечо, она приняла на себя большую часть моего веса.

– Мы идем, – прошептала Бегби, – включай камеры обратно.

Я посмотрела на доктора, но она обращалась не ко мне. Бегби говорила в золотистый значок на груди.

– Ни слова, – напомнила она, когда мы спускались по коридору. Белые занавески с шелестом разлетались во все стороны. Расступающиеся перед нами солдаты казались черными кляксами.

– Простите, простите! – бормотала доктор Бегби. – Я должна отвезти ее домой.

Я смотрела на проплывающие внизу плитки кафеля. Голова кружилась просто ужасно. То, что мы вышли на улицу, я поняла лишь после громкого сигнала – доктор Бегби открыла дверь. А потом мне на голову упали первые холодные капли.

В лагере было светло как днем. Фонари на ночь не выключали. Они высились тут и там, подобно титанам, наводя на мысль о ночных футбольных матчах. Да еще этот запах свежей травы. Я вспомнила папин спартанский свитер и то, как он болел за студенческую команду. «Переходи в чертово наступление!» – орал он во все горло.

Спотыкаясь, мы дошли до парковки. Мне до сих пор казалось, что происходящее – плод моего воображения. Картинка перед глазами расплывалась, но хруст гравия под ногами слышался отчетливо. А потом кто-то громко крикнул:

– Здесь все в порядке?

Я почувствовала, как напряглась доктор Бегби. Опираясь на подставленное плечо, я попыталась выпрямиться, однако ноги меня больше не слушались.

Когда я открыла глаза в следующий раз, то увидела ботинки солдата СПП. Кажется, я сидела. Мужчина стоял передо мной на коленях. Доктор Бегби что-то ему втолковывала. Ее голос звучал абсолютно спокойно.

– …так плохо, что я предложила отвезти ее домой. Пришлось нацепить маску, чтобы она не заразила еще кого-нибудь.

– Как же я все это ненавижу! Постоянно цепляем от этих детей всякую заразу.

– Поможешь усадить ее в джип? – спросила доктор Бегби.

– Если она заразная…

– Это займет всего одну минуту, – оборвала доктор. – Если завтра у тебя будет что-то серьезнее насморка, обещаю, что лично верну тебя к жизни.

Этот тон был мне знаком. Сладкий, как перезвон маленьких колокольчиков. Солдат усмехнулся, а затем поднял меня в воздух. Стиснув зубы, я старалась не слишком виснуть на СПП, но единственное, что мне удалось, – это удержать голову.

– Переднее сиденье? – спросил он.

Доктор Бегби уже собиралась ответить, когда у СПП включилась рация.

– Вас видят на камерах. Нужна помощь?

Прежде чем ответить, солдат подождал, пока доктор Бегби откроет дверь, и усадил меня на место.

– Все чисто. Доктор… – Он взял в руки мой бейдж. – Доктор Роджерс подхватила вирус. Доктор…

– Бегби, – последовал быстрый ответ. Скользнув на водительское сиденье, она захлопнула дверь. Я наблюдала, как док быстро вставила ключ зажигания. Впервые ее руки тряслись.

– Доктор Бегби отвезет ее домой. Машина доктора Роджерс останется здесь на ночь – пожалуйста, сообщите об этом утренней смене.

– Значит, Роджер. Скажите им, пусть едут прямо к воротам, я скажу патрульным, чтобы их пропустили.

Хрюкнув пару раз, джип завелся. Сквозь лобовое стекло виднелась железная изгородь, а за ней лес. Доктор Бегби нагнулась, чтобы пристегнуть мой ремень.

– Слушай, да она в ауте. – СПП склонился к окну Бегби.

– Я дала ей сильный транквилизатор, – рассмеялась доктор. Сердце сжалось у меня в груди.

– Насчет завтра…

– Просто приходи, ладно? – сказала Бегби. – У меня перерыв около трех.

Она не дала ему шанса ответить. Шины заскрежетали о гравий, дворники на лобовом стекле ожили. Помахав рукой, доктор Бегби закрыла окно, потом дала задний ход, и мы выехали с парковки. Часы на табло показывали 2:45.

– Старайся побольше закрыть лицо, – прошептала она перед тем, как включить радио. Заиграла незнакомая песня, но голос Дэвида Гилмора я узнала. А еще синтезаторы, это был «Пинк Флойд».

Едва мы подъехали к посту, Бегби уменьшила громкость и сделала глубокий вдох. Ее пальцы отбивали на рулевом колесе нервную дробь.

– Давай, давай, – шептала она, поглядывая на часы. Перед нами оказалось еще две машины, и обе ехали невыносимо медленно. К тому моменту, как последняя из них растворилась в ночи, доктор Бегби уже готова была биться в истерике.

Потом она вдавила газ, и джип рванулся вперед. Когда машина затормозила, дыхание со свистом вылетело у меня из груди – сработал ремень безопасности.

Доктор Бегби опустила стекло. Мне уже было все равно, я устала бояться. Прикрыв глаза руками, я сделала глубокий вдох. Маска тут же прилипла к губам.

– Я везу доктора Роджерс домой. Просто пропустите меня…

– Хорошо. Согласно расписанию, вы должны приехать завтра к трем, правильно?

– Да. Спасибо. Пожалуйста, сообщите, что доктора Роджерс не будет.

– Понял.

Я была слишком уставшей, чтобы реагировать на тревожные сигналы мозга. В следующий раз доктор Бегби коснулась меня, чтобы убрать упавшие на лицо волосы. Перед глазами вспыхнула яркая картинка. Доктор Бегби и темноволосый мужчина кружатся, и кружатся, и кружатся в танце. Он широко улыбается. Ее смех звенит у меня в ушах.

Кейт открыла окна, и внутрь ворвался свежий, пахнущий дождем воздух. Я тут же уснула.

Глава шестая

Когда я открыла глаза, за окном было по-прежнему темно.

Работающий кондиционер раскачивал желтое картонное деревце, свисающее с зеркала заднего вида. Исходящий от деревца ванильный аромат был настолько ошеломляющим, что пустой желудок тут же дал о себе знать. Мик Джаггер орал мне в самое ухо, распевая о войне, мире и родном крове. Сплошная ложь. Я попыталась отвернуться, но ударилась носом о стекло и потянула шею.

Резко выпрямившись, я подалась вперед и буквально повисла на сером ремне безопасности.

Мы больше не сидели в джипе.

Ночь окутала нас своим дыханием, совершенным и удивительным одновременно. Свет приборной панели бросал на мой докторский костюм зеленые отблески, и этого хватило, чтобы потерять ощущение реальности.

Абсолютная чернота дороги была наполнена запахами травы и деревьев, да еще слабым светом фар. Впервые за много лет я увидела звездный свет. Ужасающе огромные прожекторы Термонда делали его неразличимым. Звезды казались такими яркими и ясными, что просто не могли быть реальны. Не знаю, чем я была шокирована больше – бесконечной дорогой или небом. В уголках глаз выступили слезы.

– Не забудь, как дышать, Руби, – донеслось сбоку.

Я сняла маску с лица, чтобы улучшить обзор.

Волосы доктора Бегби окутывали ее лицо, ниспадая на плечи. Пока мы ехали из Термонда… неизвестно куда, она успела сменить докторский костюм на черную футболку и джинсы. Под глазами девушки залегли похожие на синяки тени. Раньше я не замечала, как резко выделяются на ее лице линии носогубного треугольника.

– Давненько не ездила в машине, а? – рассмеялась Бегби. Это была правда. Стремительное движение машины занимало меня куда больше, чем биение собственного сердца.

– Доктор Бегби…

– Зови меня Кейт, – сказала она чуть резче, чем обычно. Не знаю, заметила ли Кейт, как я отреагировала на изменившийся тон, однако сразу же поторопилась добавить: – Прости, это была долгая ночь, и мне не помешала бы чашечка кофе.

Часы на приборной панели показывали 4:30 утра. Я спала всего пару часов, но чувствовала себя бодрее, чем за весь предыдущий день. За всю неделю. За всю жизнь.

Кейт подождала, пока «Роллинги» допоют песню, затем выключила радио.

– Крутят без перерыва старые песни. Сначала я подумала, что это шутка или заказ Вашингтона, но похоже, это все, чего хотят люди в последнее время.

Бегби скосила на меня глаза.

– Не представляю почему.

– Доктор… Кейт, – начала я. Теперь и в моем голосе зазвенели стальные нотки. – Где мы? Что происходит?

Прежде чем она успела ответить, с заднего сиденья донесся приглушенный кашель. Я обернулась, не обращая внимания на резкую боль в шее и груди. Свернувшись калачиком, позади лежал мальчик моего возраста, возможно, на год помладше. Тот самый. Макс-Мэтью-Или-как-там-еще из лазарета, и выглядел он куда лучше, чем я, – потому что спал.

– Мы только что покинули Харви, Западная Вирджиния, – сказала Кейт. – Друзья помогли нам поменять машины и вытащить Мартина из медицинского чемодана. Пришлось его туда запихнуть.

– Подожди…

– О, не беспокойся, – затараторила Кейт. – Мы позаботились о том, чтобы воздух внутри нормально циркулировал.

Неужели других проблем не возникло?

– И они позволили тебе взять ящик в машину? – удивилась я. – Даже не проверив?

Бегби ответила мне озадаченным взглядом.

– Доктора в Термонде переносят в таких чемоданах медицинские отходы. После того как урезали бюджет, мы занимаемся этим сами. Сегодня была наша с Сарой очередь.

– Сара? – вклинилась я. – Доктор Роджерс?

Прежде чем кивнуть, Бегби на секунду задумалась.

– Но зачем было ее связывать – зачем ей или тебе помогать нам?

Кейт ответила вопросом на вопрос:

– Ты когда-нибудь слышала о Детской лиге?

– Кое-что обрывочно, – ответила я. Только шепотки. Если слухи верны, это антиправительственная организация. Кое-кто из прибывших в последних рядах говорил, будто члены Детской лиги пытались устранить руководство лагеря. Они умели надежно прятать детей. Но мне всегда казалось, что это байки. Слишком уж хорошо, чтобы быть правдой.

– Мы, – сказала Кейт, замолчав на мгновение, – принадлежим организации, помогающей детям, которые стали жертвами новых законов. Слышала когда-нибудь о Джоне Албане? Когда-то он был советником Грея.

– Он основал Детскую лигу?

Доктор кивнула.

– После того как у него умерла дочь и Джон понял, что происходит с выжившими, Албан уехал из Колумбии и попытался разоблачить тесты, которые проводят над детьми в лагерях. Ни «Нью-Йорк тайме», ни «Пост», как вы их называете, никто из них не согласился опубликовать статью. Дела шли настолько плохо, что Грей прижал их к ногтю по причинам «национальной безопасности», а маленькие газетенки и вовсе позакрывались. Якобы из-за экономии.

– Значит… – Я попыталась осмыслить услышанное, все еще не в силах до конца поверить в происходящее. – Значит, он создал Детскую лигу, чтобы помочь нам?

Лицо Кейт осветила улыбка.

– Да, так оно и есть.

Тогда почему ты помогла только мне?

Вопрос засел у меня в голове, точно уродливый сорняк, который не так-то просто вырвать. Я потерла лицо рукой, пытаясь унять грохот крови в ушах, но это оказалось невозможно. Внутри нарастало чувство странного подъема, как будто что-то тяжелое пыталось вырваться из моей грудной клетки. Может, это был крик.

– А как же остальные? – я не узнала собственный голос.

– Остальные? Ты имеешь в виду других детей? – Глаза Кейт не отрываясь смотрели на расстилающуюся впереди дорогу. – Они могут подождать. Их ситуация не настолько катастрофична. Когда придет время, я уверена, мы придем и за ними, но сейчас тебе не стоит об этом беспокоиться. Дети будут жить.

Я среагировала скорее на тон, чем на слова Кейт. Ее «дети будут жить» прозвучало настолько пренебрежительно, словно Бегби отмахнулась. Не беспокойся. Не беспокойся, что над ними издеваются, не беспокойся о наказаниях, не беспокойся, что они живут под дулом ружей. Боже, меня сейчас стошнит.

Я бросила их там, всех до единого. Я бросила Сэм, хотя обещала, что мы всегда будем вместе. Она меня защищала, а я просто оставила ее там…

– О нет, Руби. Прости, я не думала, что это так прозвучит, – забормотала она, переводя взгляд с меня на дорогу и обратно. – Я только хотела сказать… Что не соображала, что говорю. Я пробыла в лагере несколько недель, но так до конца и не прочувствовала, каково это. Не нужно было делать вид, будто я знаю, через что ты прошла.

– Я просто – я бросила их, – ответила я. Мой голос прервался. Чтобы избежать прикосновения Кейт, мне пришлось крепко обхватить себя за локти. – Почему ты взяла только меня? Почему не могла спасти всех остальных? Почему?

– Я уже говорила, – мягко повторила она, – так должно было быть. Тебя собирались убить. Остальные были вне опасности.

– Они всегда в опасности, – ответила я, гадая, выходила ли Бегби хоть раз из лазарета. Как можно было этого не увидеть? Не слышать, не чувствовать, не дышать этим? Воздух в Термонде был настолько пропитан страхом, что от него начинало тошнить.

Мне понадобился всего один день, чтобы понять: ненависть и террор идут рука об руку. СПП ненавидели нас, а мы ненавидели их. И боялись, отчего ненавидели еще больше. СПП оказались в Термонде из-за нас, мы из-за них. Никто не говорил об этом, но все понимали. Без специального Пси-подразделения не было бы лагеря, но построили его из-за таких, как мы.

Так кто же виноват? Все? Или никто? Или мы?

– Лучше бы ты оставила меня – лучше бы взяла кого-то еще, более достойного. Их накажут, я это знаю. Им причинят вред, и все из-за меня. Из-за того, что я сбежала… – Я понимала – мои слова звучат неубедительно, но говорить связно было не так-то просто. Чувство вины, опустошающая тоска, не отпускающая ни на минуту, – как это можно высказать? Облечь в слова?

Губы Кейт приоткрылись, но несколько секунд из них не вылетало ни звука. Сжав руль посильнее, она вырулила на обочину. Машина начала замедлять скорость. Как только колеса встали на месте, я потянулась к дверной ручке. Меня заполнило чувство бесконечной печали.

– Что ты делаешь? – спросила Кейт.

Она съехала на обочину, потому что хотела дать мне возможность выйти, разве нет? В сложных ситуациях я всегда поступала так же. Это понятно.

Едва Кейт наклонилась ко мне, я отодвинулась в сторону, однако вместо того, чтобы открыть дверь, она заблокировала замок и положила руку мне на плечо. Я съежилась, вжавшись в кресло как только возможно. За последние несколько лет я ни разу не чувствовала себя так плохо: голова гудела – верный признак того, что я вот-вот потеряю самоконтроль. Если бы в голову Кейт пришла мысль погладить меня по руке или обнять, как это делала мама, ей пришлось бы сильно об этом пожалеть.

– Послушай меня внимательно, – сказала доктор Бегби. Казалось, ее абсолютно не волнует, что в любую минуту здесь могут появиться СПП. Кейт дождалась, пока я отвечу на ее взгляд. – Самое главное, чему ты научилась, – это выживание. Не позволяй никому обращаться с тобой так, будто ты заслужила лагерь. Ты важна, ты имеешь значение. Для меня, для Лиги и для будущего… – Голос Кейт прервался. – Я никогда не причиню тебе вреда, не стану кричать и не оставлю голодной. Я буду защищать тебя всю оставшуюся жизнь. Мне никогда не понять, через что ты прошла, но я всегда готова выслушать, если это тебе понадобится. Понимаешь?

В груди у меня потеплело, дыхание замерло внутри. Я хотела что-то сказать, попросить повторить эти слова еще раз. Просто чтобы убедиться: я правильно все услышала и поняла.

– Я не смогу делать вид, будто ничего не произошло, – ответила я. По коже словно пробегали разряды электрического тока.

– Ты и не должна – не забывай об этом. Но выживание предполагает движение вперед. Такова суть этого слова, – закончила она, глядя на собственные пальцы, сжимающие руль. – В английском языке нет точного эквивалента твоему переживанию. Есть португальское слово saudade. Знаешь, что это?

Я покачала головой. Мне и в собственном языке неизвестна половина слов.

– Это похоже… на выражение абсолюта. Чувство бесконечной тоски. Оно возникает, когда глубоко переживаешь потерю. – Кейт сделала глубокий вдох. – В Термонде я часто вспоминала об этом слове. Прежнюю жизнь, твою или чью-то еще, невозможно вернуть назад. Но после конца всегда идет начало, не так ли? Ты не сможешь изменить того, что было, а вот запереть внутри – да. Начни с чистого листа.

Я понимала, о чем говорит доктор Бегби. Ее слова были от чистого сердца. Меня слишком долго крутило в водовороте жизни, и мысль о том, чтобы вынырнуть на поверхность, казалась невероятной.

– Вот, – произнесла она, сунув руку в вырез футболки. Бегби сняла через голову серебряную цепочку, и на свет появился черный кругляшок, в диаметре чуть шире подушечки большого пальца.

Кейт положила ожерелье в мою протянутую ладонь. Цепочка еще хранила тепло ее кожи, но гораздо больше меня удивил тот факт, что кулон оказался сделан из обыкновенного пластика.

– Мы называем это тревожной кнопкой, – пояснила она. – Чтобы ее активизировать, нужно сжимать кулон в течение двадцати секунд. Все агенты, которые работают поблизости, сразу поспешат на помощь. Не думаю, чтобы кулон когда-нибудь пригодился, но пусть лучше останется у тебя. Если почувствуешь страх или меня не окажется рядом, нажми ее.

– Меня будут отслеживать? – От этой мысли мне стало не по себе, однако я все же надела цепочку.

– Только если ты активизируешь кнопку, – пообещала Кейт. – Жучки сделаны таким образом, чтобы СПП не могли случайно перехватить сигнал. Обещаю, что здесь ты в безопасности, Руби.

Взяв кнопку двумя пальцами, я поднесла ее к глазам. И тут же выронила: на пальцах и под ногтями было огромное количество грязи. Не слишком приятный вид.

– Могу я задать тебе еще один вопрос? – Я дождалась, пока Кейт вырулила обратно на дорогу, и лишь после этого смогла выдавить из себя еще несколько слов. – Если Детская лига была создана для того, чтобы покончить с лагерями, тогда зачем вам понадобились мы с Мартином? Почему было просто не поджечь башню?

Кейт прижала руку к губам.

– Я не участвую в подобных операциях, – ответила она. – Лучше сфокусироваться на реальных задачах и помогать детям. Уничтожишь фабрику, и они тут же построят другую. Уничтожишь жизнь… С того света еще никто не возвращался.

– А люди знают? – вклинилась я. – Люди понимают, что нас невозможно вылечить?

– Не знаю, – ответила Кейт. – Некоторые люди стараются забыть о лагерях и верят в то, во что хотят верить. Думаю, многие догадываются о проблемах, но настолько поглощены собственными заботами, что думать о содержании лагерей просто нет времени. Люди хотят верить, что с вами обращаются хорошо. Честно говоря, вас… Вас осталось мало.

Я резко выпрямилась.

– То есть?

Кейт отвернулась.

– Мне не хотелось говорить об этом, но дела обстоят гораздо хуже, чем раньше. По последним отчетам Лиги, два процента населения страны находится в лагерях. Это дети от десяти до семнадцати лет.

– А что с остальными? – прошептала я, догадываясь, каков будет ответ. – Где остальные девяносто восемь процентов?

– Большинство из них стали жертвами ОЮИН.

– Умерли, – поправила я. – Абсолютно все? И везде?

– Нет, не везде. В других странах было зарегистрировано всего несколько случаев, но здесь, в Америке… – Кейт сделала глубокий вдох. – Мне не хотелось бы тебя пугать, но похоже, основные жертвы ОЮИН, а также солдат Пси-подразделения – подростки.

– Сколько? – Боже, что еще я пропустила за время пребывания в лагере? – Сколько нас осталось?

– Согласно заявлению правительства – четверть миллиона детей младше восемнадцати лет, но в реальности десятая часть этой цифры.

Мне резко поплохело. Отстегнув ремень безопасности, я наклонилась вперед и опустила голову между ног. Краем глаза я видела, что Кейт собирается погладить меня по спине, и вовремя увернулась. Долгое время тишину нарушал лишь звук едущей машины.

Я сидела, опустив голову и плотно зажмурив глаза, так долго, что Кейт начала беспокоиться.

– Тебя все еще тошнит? Нам пришлось использовать повышенную дозу пенициллина, чтобы вызвать приступ. Поверь, мы бы с радостью выбрали другой способ, но попасть в лазарет можно лишь по очень серьезной причине.

Мартин всхрапнул, а затем вновь воцарилась тишина. От мысли о том, как далеко мы уехали от Термонда (и от прежней жизни), мой желудок скрутил спазм.

– Знаю, – ответила я спустя некоторое время. – Спасибо тебе.

Кейт наклонилась и прежде, чем я успела ее остановить, погладила меня по руке. Затылок начало покалывать – тревожный звоночек. Первая картинка пронеслась в голове настолько быстро, словно я увидела фотонегатив. Маленькая девочка в высоком стульчике, рот раскрылся в беззубой улыбке. Потом огонь. Огонь повсюду. Языки пламени взбираются по обоям, полыхают ярче солнца. Это воспоминание? Меня охватила дрожь, зубы непрерывно стучали. В воспоминаниях Кейт возникла серебристая дверь с номером 456В на табличке. Пальцы хватают дверную ручку и тут же отдергиваются: она раскалена. Руки, а потом и ноги яростно стучат по дереву. Картинка дрожит, из щелей вырывается черный дым.

Темная дверь захлопнулась, и я отпрянула назад, вырывая руку.

Что за черт? Кровь эхом стучала у меня в ушах. Я закрыла глаза.

– Опять? – воскликнула Кейт. – Ох, Руби, прости. Когда меняли машины, надо было попросить что-нибудь от желудка.

Так же, как и все остальные, она ничего не заметила.

– Знаешь, – сказала Кейт через некоторое время. Она смотрела на темную дорогу. Небо вдалеке начало светлеть. – Это было очень храбро с твоей стороны – принять таблетки и пойти со мной. Я знала, что ты не просто пай-девочка, какой казалась в лазарете.

Я не храбрая. Если бы это было так, я бы овладела своим даром, не обращая внимания на то, насколько он ужасен. Я бы ела, спала и работала среди других оранжевых или, по крайней мере, вышла из тени желтых и красных.

Эти ребята так гордились своей силой. Они использовали любую возможность, чтобы вывести лагерных инспекторов из себя, вредили СПП, поджигали собственные боксы и душевые в попытке прорваться к воротам. Еще они внушали мысли. Взрослые начинали думать, что их семья убита или жена флиртует с другим, и сходили с ума.

Отмахнуться от них было невозможно. Разве что отойти в сторону да отвернуться, пока они идут мимо. Я же сидела на попе, словно «овощ» с помутневшим сознанием, стараясь не привлекать внимания, не позволяя себе даже мысли о том, что хочу или могу убежать. Думаю, целью тех ребят было выбраться из лагеря. И они пытались сделать это самостоятельно.

Но ни одному из них не удалось этого сделать до шестнадцатилетия.

Существуют тысячи способов распознать ложь. Совсем не обязательно залезать человеку в голову, чтобы заметить первые тревожные звоночки, ощутить опасность или дискомфорт. Чаще всего, единственное, что нужно делать, – это наблюдать. Обычно человек, разговаривая с тобой, отводит глаза, или добавляет в рассказ излишние подробности, или отвечает вопросом на вопрос. Я (и еще двадцать четыре моих одноклассника) узнали об этом во втором классе, когда мой папа, полицейский, прочитал нам лекцию под названием «Опасный незнакомец».

Но Кейт молчала. Конечно, она рассказывала мне всякие невероятные вещи, но говорила лишь до тех пор, пока мы не поймали радиосигнал. Из колонок зазвучал официальный голос.

– Есть! – воскликнула доктор, ударив по рулевому колесу. – Наконец-то!

– По последним сообщениям, президент отклонил предложение британского премьер-министра о встрече, на которой должны были обсуждаться возможные финансовые вливания для устранения мирового экономического кризиса, а также то, как вернуть равновесие мировым фондовым рынкам. Когда его попросили пояснить свое решение, президент сослался на экономические санкции, которые Соединенное Королевство применило в отношении США.

Кейт подкрутила громкость. Голос репортера то пропадал, то появлялся вновь. Когда помехи закончились, я подпрыгнула от услышанного.

– …вчера сорок пять женщин были арестованы в Остине, штат Техас, за попытку избежать регистрации новорожденных. Женщин будут содержать в подходящих условиях до тех пор, пока младенцы не появятся на свет, а затем детей изымут ради обеспечения безопасности матерей и всего населения штата Техас. Генеральный прокурор заявил… – Голос резко сменился на другой, более низкий и скрежещущий. – Согласно новому Приказу № 15, президент Грей выписал ордер на арест любого человека, вовлеченного в эту опасную деятельность…

– Грей? – я вопросительно посмотрела на Кейт. – Он все еще на президентском посту?

Грея выбрали, когда регистрировались первые случаи заражения ОЮИН. Кажется, у него были темные волосы и темные глаза. Больше я ничего не могла вспомнить. Да и эти скудные факты остались в памяти лишь благодаря тому, что инспекторы развесили портрет его сына Клэнси по всему лагерю. Как доказательство возможности излечения для каждого. В памяти всплыло яркое воспоминание о последнем дне в лазарете. Портрет Клэнси будто следил за мной.

Она недовольно покачала головой.

– Грей продлил собственный срок на неопределенное время, чтобы, как он выразился, «урегулировать пси-ситуацию, избавив Соединенные Штаты от телекинетических актов террора и вандализма». И даже упразднил Конгресс.

– Как же он собирается это делать? – спросила я.

– С помощью так называемых военных сил, – пояснила Кейт. – Примерно через год или два после того, как тебя забрали, несколько пси-подростков чуть не спалили Капитолий.

– Чуть не спалили? То есть?

Кейт окинула меня изучающим взглядом.

– Это означает, что им удалось уничтожить лишь ту часть, где располагался Сенат. Грей успешно контролировал правительство до тех пор, пока не прошли новые выборы Конгресса. Потом вспыхнули бунты. СПП забирали детей из школ без согласия родителей. Экономика пришла в упадок, в стране разразился дефолт. Ты удивишься, узнав, как мало значит твой голос, когда теряешь все.

– Как же вы позволили ему все это? – Мой желудок судорожно сжался.

– Никто ему ничего не позволял. Хаос повсюду, Руби. Грей пытается удержать власть, но каждый день на бунты выходит все больше и больше людей. Голод заставляет их преступать закон.

– Моего дядю убили во время мятежа.

Кейт обернулась так резко, что машину занесло на соседнюю полосу. То, что Мартин проснулся, я поняла еще минут десять назад. Дыхание мальчика стало ровнее, он перестал сопеть и причмокивать. Но заговаривать первой мне не хотелось, так же как и прерывать Кейт.

– Соседи ограбили его магазин, а дядя даже не мог защититься.

– Как ты себя чувствуешь? – Голос Кейт по сладости мог соперничать с ароматом ванили.

– Наверное, хорошо. – Мартин сел, попытавшись пригладить растрепанные темные волосы. На щеках отпечатались следы кресла, лагерная футболка выглядела на размер меньше, чем нужно. Тем не менее рос он медленнее своих соседей по боксу. Я была выше всего на один-два дюйма, притом что рост у меня средний. Если Мартин и был младше, то не больше, чем на год.

– Я рада, – сказала Кейт. – Если хочешь, сзади есть бутылка воды. Следующая остановка примерно через час. Нужно будет сменить машину.

– Куда мы едем?

– В Марлинтоне, Западная Вирджиния, нас ожидает друг. Заберем новую одежду и документы для каждого из вас. Мы почти приехали.

Я уже решила, что Мартин опять заснул, когда с заднего сиденья раздался голос:

– А куда потом?

Радио внезапно ожило, из динамиков зазвучали обрывки песни «Лед Зеппелин». Затем все смолкло, и в машине вновь воцарилась тишина.

Я чувствовала, как глаза Мартина буравят мою шею. Хотелось обернуться и ответить тем же, но поддаться было бы непростительной слабостью. Впервые со времен сортировки мальчик-ровесник находился так близко. За годы жизни по разные стороны дороги я начисто отвыкла от противоположного пола, и теперь некоторые детали во внешности мальчика заставляли меня нервничать. Например, едва заметные веснушки на лице или сросшиеся брови.

Что я могла ему сказать? Что рада его видеть? Что мы последние из оранжевых? Первое было истиной, второе – чем-то очень близким к ней.

– Мы собираемся перегруппировать южный штаб Лиги. Как только доберемся до цели, вам придется принять окончательное решение: оставаться с нами или уходить, – произнесла Кейт. – На самом деле вариантов немного. Но, пока вы находитесь рядом, я всегда смогу вас защитить. Помните об этом.

Сердце колотилось в груди, как птичка. Меня охватило настолько пьянящее чувство свободы, что я с трудом вернулась на землю. Все это слишком опасно. У СПП по-прежнему оставался шанс добраться до нас, и тогда меня либо вернут в лагерь, либо убьют еще до того, как мы доберемся до Вирджинии.

Прищурившись, Мартин внимательно наблюдал за мной. Зрачки его сузились, и я почувствовала, как по затылку побежали мурашки. Нечто подобное я ощущала, когда кто-то пытался проникнуть в мою голову.

Что за черт? Мои пальцы впились в подлокотники, однако оборачиваться я не стала. Лишь бросила быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Тяжело дыша, Мартин откинулся на спинку сиденья и скрестил руки на груди. Ранка в уголке губ стала ярко-алой, словно он сковырнул корочку.

– Я хочу попасть в такое место, где смогу делать все, что запрещено в Термонде, – в конце концов произнес мальчик.

У меня не возникло желания спросить, что он хотел этим сказать.

– Я гораздо могущественнее, чем вы думаете, – продолжил Мартин. – После того как вы увидите мою силу собственными глазами, остальные вам уже не понадобятся.

Кейт улыбнулась.

– На это я и рассчитываю. Знала, что ты поймешь. А как насчет тебя, Руби? – спросила она, повернувшись ко мне. – Ничего не хочешь добавить?

Интересно, если я скажу «нет», они меня отпустят? Без всяких вопросов отвезут к родителям в Салем? Или в Вирджиния-Бич к бабушке? Или вывезут из страны, если таково будет мое желание?

Две пары глаз не отрываясь смотрели на меня. В обоих взглядах читались настойчивость и волнение. Если бы только я могла разделить их чувства! Ощутить спокойствие от осознания своего выбора. Но я не знала точно, чего хочу. Лишь то, чего не хочу.

– Везите меня куда угодно, – ответила я. – Куда угодно, только не домой.

Мартин яростно ковырял ранку около рта до тех пор, пока не выступила кровь. Затем провел кончиком языка по губам и слизал сукровицу с пальцев. Все это время он не отрываясь смотрел на меня. Словно дожидался, пока я спрошу, какова она на вкус.

Я молча повернулась к Кейт. Вопрос замер у меня на губах. Потому что на секунду, всего на одну секунду я представила, как вспыхнули и задымились ее плечи. Открыть дверь она не могла. Замок заблокировался.

Глава седьмая

Границу Марлинтона мы пересекли в семь утра. В тот самый момент, когда солнце выплыло из-за пухлой гряды облаков, окрасив кроны деревьев в нежно-фиолетовый цвет. Клочья плывущего над асфальтом тумана заискрились в первых рассветных лучах. Несколько выездов из города оказались забаррикадированы рухлядью, кусками железной ограды и корпусами машин. Возможно, Национальная гвардия пыталась таким образом лишить бунтующие районы контактов с внешним миром. А может, все это – дело рук самих жителей, которые пытались защитить проблемные зоны от мародеров и нежданных гостей. Как бы то ни было, несколько часов подряд дорога оставалась спокойной и тихой, а значит, рано или поздно нам предстояло столкнуться с людьми.

Так и произошло. Вскоре мимо нас с грохотом пронеслась красная фура. Рычание двигателя и скрип шин заставили меня испуганно вжаться в кресло. Грузовик ехал в противоположном направлении, однако я успела хорошо разглядеть кузов с эмблемой золотого лебедя.

– Они повсюду, – сказала Кейт, проследив за моим взглядом. – Наверное, очередная доставка в Термонд.

Первый признак жизни за все время нашей поездки. Возможно, причина была в том, что мы ехали по вымершей дороге Чертова Захолустья, но даже одного фургона оказалось достаточно, чтобы Кейт занервничала.

– Переберись на заднее сиденье, – приказала она. – И спрячься внизу.

Я сделала, как просила Кейт. Отцепив ремень безопасности, я уселась на пол вдоль спинки переднего сиденья и вытянула ноги в проход.

Мартин наблюдал за мной сквозь стекла очков. Потом вытянул руку в попытке помочь, однако я лишь вздрогнула и отползла дальше по проходу между пассажирским и задним сиденьями. Прижавшись спиной к двери, я подтянула колени к груди, но и это не помогло. Мы по-прежнему находились слишком близко. Мартин ухмыльнулся. По коже у меня побежали мурашки.

В Термонде были парни. Если уж говорить честно, много парней. Но любая деятельность, имеющая сексуальную подоплеку, – будь то совместный прием пищи, общие душевые кабины или даже мимолетная встреча по пути в ванную – пресекалась на корню. Солдаты Пси-подразделения и лагерные инспекторы приравнивали подобные преступления к умышленному/случайному использованию необычных способностей и карали столь же сурово. Тем не менее гормональное помешательство лишь усугублялось, и многие из моих соседок с завидным упорством продолжали нарываться на неприятности.

Возможно, я просто разучилась общаться с противоположным полом. Однако Мартин, готова поспорить, находился в той же ситуации.

– Забавно, да? – произнес мальчик. Сначала я подумала, что это розыгрыш, но потом заметила жадный блеск в его глазах. Зуд вернулся – легкое покалывание означало новую попытку проникнуть в мою голову. Холодок ужаса пробежал по спине. Я сильнее прижалась к двери и перевела взгляд на Кейт, но было поздно.

Между нами нет ничего общего – поняла я. Мы жили в одном месте, ощущали один и тот же гнет, но что-то в этом мальчике…

Необходимо было сменить тему, отвлечь его от этих попыток. Кондиционер работал, но вместо холода из колонок веяло жаром.

– Думаешь, в Термонде уже заметили наше исчезновение? – спросила я, нарушив молчание.

Кейт выключила лампочку над головой.

– Надо полагать, да. У СПП недостаточно людей, чтобы организовать полноценную охоту, но сложить два плюс два они в состоянии. Так что про вас наверняка все уже поняли.

– Что ты имеешь в виду? – возмутилась я. – Поняли, что мы оранжевые? Мне казалось, ты говорила, они знают об этом. Поэтому мы и сбежали так быстро.

– Почти догадались, – поправила Кейт. – Тревожный сигнал был настроен на частоты красных и оранжевых. Не думаю, что в лагере ожидали столь быстрого эффекта, – вот почему мы уехали в такой спешке.

– Частоты, – повторил Мартин. – Хочешь сказать, сигнал усовершенствовали?

– Именно. – Кейт улыбнулась в зеркало заднего вида. – До Лиги дошли слухи, будто Пси-подразделение изобрело новый способ выявления детей, которым удалось перехитрить систему во время сортировки. Уверена, вы знаете, что обычные люди не выносят контрольного сигнала.

Мы одновременно кивнули.

– Ученые разработали частоты, которые способны усвоить и переварить лишь некоторые дети поколения пси. Существуют волны, доступные всем вам, но есть и другие. Их в состоянии уловить лишь зеленые, или синие, или, в данном случае, оранжевые.

Это многое объясняло, но легче почему-то не становилось.

– Честно говоря, я поражена, – воскликнула Кейт. – Как вам двоим это удалось? Особенно тебе, Руби. Тебя ведь привезли в лагерь совсем крошкой. Как же ты обвела сортировку вокруг пальца?

– Случайно… получилось! – ответила я. – Внушила человеку, который занимался тестированием, что мой цвет – зеленый. Он поверил.

– Слабачка, – заявил Мартин, глядя мне прямо в глаза. – Ты даже не воспользовалась суперсилой.

Никогда я не думала о своих способностях как о силе. Было бы чем гордиться!

– Когда начали вычислять красных и оранжевых, я приказал одному мальчику поменяться со мной местами. Внушил, что пойти вниз вместе со всеми – отстой. – Мартин подался вперед. – Короче, я отвел одного из зеленых примерно моего возраста в сторонку и заставил его думать, что он – это я. И охранника тоже. И всех, кто задавал вопросы. Одного за другим. Круто?

Меня охватило отвращение. Мартин ничуть не сожалел о содеянном, это ясно. Возможно, и я лгала сама себе, но обрекать на это других? Никогда! Неужели такова плата за обретение «оранжевой» силы? Превратиться в монстра, живущего исключительно своими желаниями, в чудовище, которое невозможно остановить?

Это и есть цена могущества?

– То есть ты способен внушить человеку, что он является кем-то другим? – спросила Кейт. – Я думала, оранжевые управляют лишь действиями других людей. Что-то вроде гипноза.

– Нет, – сказал Мартин. – Я умею гораздо больше. Люди выполняют мои приказы лишь потому, что я управляю их чувствами. Как, по-вашему, я заставил того парня поменяться местами? Ему стало страшно идти в свой бокс, и тогда он решил, что занять мое место – отличная идея. Каждый, кто начинал задавать мне вопросы, чувствовал себя сумасшедшим. Это больше, чем приказы. Если мне нужно, чтобы кто-то с кем-то подрался, я делаю его очень-очень злым, а потом он сам кидается на нужного человека.

– Ф-фух, – выдохнула Кейт. – А ты, Руби, тоже так умеешь?

Нет. Не совсем так. Я внимательно разглядывала скопившуюся под ногтями грязь. Если они узнают, что я умею, реакция может быть какой угодно. «Я никому не внушаю чувства, просто вижу разные вещи».

По крайней мере, пока.

– Вау…. Это все… просто поразительно. Знаю, я уже говорила, но вы двое удивительные. Будем думать, как лучше использовать ваши способности. Потрясающе.

Отвернувшись, я подняла голову, чтобы посмотреть на дорогу. И вдруг почувствовала, как Мартин наматывает на палец прядь моих волос. Зеркало заднего вида поймало мое отражение: большие полуприкрытые глаза, широкие темные брови, пухлые губы. А потом лицо исказила гримаса отвращения.

Я заглотила наживку. Мартин даже не успел сконцентрироваться. Развернувшись, я резко ударила по липкой ладони, и он тут же положил руку на колени. Горло перехватило. «Не прикасайся, – клокотало у меня внутри. – Не то я переломаю тебе все пальцы». Мартин ухмыльнулся. Слизнув кровь кончиком языка, он опять протянул руку. Словно в насмешку. Я подалась вперед, готовая перехватить запястье и поставить свинью на место.

Именно этого он и ожидал. На меня вдруг снизошло озарение, и внутри все похолодело. Мартин хотел посмотреть, на что я способна, использовал идиотские уловки, чтобы спровоцировать гнев.

Сжав кулаки, я отвернулась. Мартин довольно хихикнул.

Был ли этот гнев моим собственным или его внушил он?

– У вас там все в порядке? – бросила из-за плеча Кейт. – Держитесь крепче, мы почти приехали.

Не знаю, как Марлинтон выглядел обычно, но сегодня из-за серых облаков и густого тумана город казался странным и немного пугающим. Даже Мартин отвлекся от игры с моими мозгами.

Разбитые фасады торговых центров поражали воображение. До тех пор, пока мы не выехали на улицу с маленькими коричневыми, серыми и белыми домиками. Брошенные машины были повсюду: на тротуарах, на проезжей части. У некоторых на заднем стекле красовались оранжевые таблички с надписью «Продается». И все, абсолютно все машины покрывал толстый коричневый слой полусгнившей листвы. Кругом возвышались груды старой рухляди и картонных коробок. Здесь можно было найти все, что угодно: мебель, ковры и даже компьютеры. Пустые помещения заполняла ржавая, бесполезная электроника.

– Что здесь произошло? – выдохнула я.

– Трудно объяснить. Помнишь, я говорила о рухнувшей экономике? После случая в Вашингтоне правительство не смогло удержать баланс. Одно потянуло за собой другое. Страна не смогла рассчитаться с внешними долгами, и деньги перестали поступать в штаты, страховые пособия больше не платили, зарплаты чиновникам тоже. Даже маленькие города вроде этого не избежали коллапса. Компании разорялись, и люди теряли работу, а потом и дома, потому что больше не могли платить по счетам. Все это ужасно.

– Но где же все?

– В палаточных городках – их организовали рядом с крупными городами вроде Ричмонда и Вашингтона, – пытаются найти работу. У меня куча знакомых, которые отправились на запад, думая, что там проще отыскать еду и работу, но… Надеюсь, с ними ничего не случилось. В тех краях сейчас полно мародеров и групп виджиланте[1].

Я уже боялась спрашивать что-либо.

– А как же полиция? Почему она их не остановит?

Кейт закусила губу.

– Как я уже говорила, правительство перестало платить зарплату своим сотрудникам, так что полицию распустили. Работу полицейских теперь выполняют волонтеры или Национальная гвардия. Именно поэтому вам лучше держаться рядом со мной, хорошо?

Когда мы приблизились к начальной школе, стало еще хуже.

Джангл джим[2], когда-то радовавший глаз пастельными красками, оказался опрокинут на землю и почему-то выкрашен в черный цвет. Сломанная опора служила отличным насестом для стайки птиц. Пернатые внимательно следили за нашим передвижением. Обогнув знак «стоп», мы свернули за угол.

Проехали мимо кафетерия. Вход с правой стороны здания оказался полностью разрушен. На противоположной стороне корпуса красовалась разноцветная мозаика с изображением лиц и светил. Теперь ее едва можно было разглядеть из-за переплетений желтой ленты. Полиция пыталась оцепить опасные зоны.

– Кто-то подкинул бомбу в кафетерий. Это случилось незадолго до первой волны похищений, – пояснила Кейт. – Установили во время ланча.

– Правительство? – с нажимом спросил Мартин, но Кейт ничего не ответила. Лишь включила правый поворотник, непонятно для кого.

Город без людей.

К тому моменту, как мы вырулили на очередную узкую улочку, стекло с моей стороны окончательно запотело. Мы проехали «Старбакс», маникюрный салон, «Макдоналдс» и еще один маникюрный салон, прежде чем Кейт свернула на бензозаправку.

Первое, что бросилось в глаза, – это машина. Коричневый внедорожник, подобного которому я не видела ни разу в жизни. Рядом слонялся мужчина, и у меня тут же возник вопрос, что он там делает. Все заправки, которые встречались нам по пути, были разгромлены. Шланги и наконечники валялись на бетонном полу где придется. О том, чтобы пополнить запасы бензина, и речи не шло.

Кейт посигналила, однако мужчина заметил нас раньше и помахал рукой. Он был молод, возможно, одного возраста с Кейт, изящного телосложения. Темно-каштановые волосы падали ему на глаза. Как только мы подъехали ближе, молодой человек широко улыбнулся, и я тут же его узнала. Это был мужчина из воспоминаний Кейт. Тот, которого она видела в сопровождении ярких вспышек и огней, когда мы выезжали из Термонда.

Едва машина остановилась, Кейт поспешно распахнула дверь и бросилась к незнакомцу. Повиснув у него на шее, Кейт резко рассмеялась, а потом подпрыгнула с такой силой, что у парня слетели солнечные очки.

Потная ладонь Мартина коснулась моей шеи чуть выше воротничка. Этого оказалось достаточно. Толкнув дверь, я пулей вылетела наружу, хотела этого Кейт или нет.

Моросил легкий дождик, деревья и трава выглядели ослепительно-зелеными. Волосы и лицо тут же намокли, зато на сердце полегчало. Все-таки несколько часов бок о бок с Кошмарным Мартином, вечно потным и липким, – непростое испытание.

– Нору обнаружили примерно через полчаса после того, как вы уехали, – услышала я, подойдя ближе. – В погоню отправили двух солдат. Проблемы были?

– Да нет, – обняв мужчину за талию, ответила Кейт. – Честно говоря, я не удивлена. Их теперь осталось так мало. Но где твои…

Роб резко мотнул головой, лицо его помрачнело.

– Я не мог позволить им проболтаться.

Тело Кейт резко обмякло.

– Ох… Мне жаль.

– Все в порядке. Считай, что твоя операция прошла более успешно. Как девочка? – Оба одновременно повернулись ко мне.

– Э, Роб, это Руби, – сказала Кейт. – Руби, это мой… Роб.

– Какое скучное представление! – Роб цокнул языком. – В Термонде-то, оказывается, прячут хорошеньких девушек.

Роб протянул руку. Крупная ладонь, пять пальцев, волосы на коже с внешней стороны. Ничего особенного. И все же я замерла, словно его кисть была покрыта чешуей. Прижав руку к бедру, я шагнула в сторону Кейт.

У мужчины не было ружья, или ножа, или ретранслятора белого шума, однако я хорошо видела порезы и раны, некоторые из них свежие, тянущиеся через всю ладонь до самого запястья и исчезающие под рукавами белой рубашки. Лишь после того, как Роб убрал руку, я заметила на правом манжете россыпь мелких красных точек.

Перехватив мой взгляд, Роб сжал челюсти и крепче обнял Кейт за талию.

– Ах ты, похититель женских сердец! – Кейт игриво посмотрела на друга. – Руби идеально подойдет для внутренней работы. Кто откажет такой милашке? Да еще и оранжевой.

Роб удивленно присвистнул.

– Черт!

Люди, которые восхищаются оранжевыми. Очуметь.

– С Сарой все в порядке? – с нажимом спросила я.

Роб выглядел сконфуженным.

– С ней все хорошо, – ответил он, хлопнув меня по плечу. – Насколько я знаю, ее продолжают допрашивать. Уверен, наши дозорные в Термонде сообщат, если что-то изменится.

Мои руки внезапно онемели.

– Кейт – твое настоящее имя?

Док рассмеялась.

– Да, только фамилия Коннер, а не Бегби.

Я кивнула, не зная, что делать или говорить дальше.

– По-моему, ты говорила, что их двое? – Роб перевел взгляд на машину. Краем уха я слышала, как за спиной хлопнула дверь.

– Да, вот и второй, – ответила Кейт голосом гордой мамаши. – Мартин, иди сюда! Хочу представить тебя новому товарищу. Он поедет в Джорджию с нами.

Мартин схватил Роба за руку прежде, чем тот успел ее предложить.

– А теперь, – сказала Кейт, крепко сжав ладони, – вам необходимо принять душ и переодеться во что-то менее заметное.

Раздался короткий, громкий звук сигнализации внедорожника… Роб открыл заднюю дверцу, и потянулся в машину за чем-то невидимым. В этот момент солнечные лучи упали прямо на пистолет, торчащий из-за пояса джинсов. Я сделала шаг назад.

Конечно, это было глупо. Смешно было думать, что Кейт и Роб путешествуют без оружия. Тем не менее желудок продолжал судорожно сжиматься. Я начала разглядывать разлитые на бетонном полу лужицы бензина, ожидая, когда дверца машины снова захлопнется.

– Идите в ту сторону, – сказал Роб, протянув каждому из нас по черному рюкзаку. Мой напарник-фрик резко выхватил свой и впился в него взглядом так, будто внутри лежал долгожданный подарок.

– Думаю, в ванной комнате еще можно помыться. Только не вздумайте пить эту воду, – закончил Роб. – В сумках смена одежды и некоторые туалетные принадлежности. В вашем распоряжении, конечно, не миллион лет, но можете чувствовать себя как дома.

Смыть с себя Термонд? Оттереть, точно налипшую грязь? У меня хорошо получалось стирать чужие воспоминания, но свои собственные – никогда.

Я молча взяла сумку. У основания черепа вспыхнула знакомая боль. Резко отступив назад, я поскользнулась на неровном полу и полетела на землю. Руки взлетели в попытке удержать баланс, однако единственным, за что можно было ухватиться, оказался Роб.

Наверное, он чувствовал себя рыцарем, подхватившим прекрасную даму, но лучше было бы дать мне упасть. Мозг охватило тайное блаженство, и сознание с легкостью просочилось в мысли Роба. Давление у основания черепа исчезло, сменившись приятной дрожью в теле. Стиснув зубы, я попыталась вернуться, но организму это не понравилось. Внутри поднялась волна гнева.

В отличие от воспоминаний Кейт, стремительных, точно трепещущие ресницы, мысли Роба казались вялыми, бархатистыми и тусклыми. Они перетекали друг в друга, точно капля чернил, попавшая в стакан с водой. Темная масса скользила и извивалась до тех пор, пока не заполняла собой все чистое пространство.

Я была Робом, и Роб смотрел на две темные фигуры. Головы людей закрывали черные мешки, однако было очевидно, что одна из фигур – женская, а вторая – мужская. Это произошло недавно. В ушах у меня стучала кровь. Женщина надрывно всхлипывала, сотрясаясь от рыданий, однако ни на секунду не бросала попыток освободить запястья и лодыжки от пластиковых стяжек.

Дождь лил точно в замедленной съемке, вода стекала по водосточным трубам соседних зданий. В голове Роба картинка выглядела статичной. Краем глаза он видел два огромных черных дампстера[3]. Мы на улице – вдруг поняла я. И вокруг ни души.

Рука Роба – моя рука – сорвала мешок с головы женщины. Темные волосы упали ей на лицо.

Это оказалась не женщина – девочка, не старше меня, в темно-зеленой лагерной униформе.

Слезы текли по ее щекам, смешиваясь с дождем, бесцветные губы шептали «пожалуйста», в глазах застыл ужас. «Нет!» – кричали они, но в руках у меня был пистолет. В тусклом свете ствол переливался металлическим блеском. Похожий я видела торчащим из-за ремня Роба. Дуло целилось девочке прямо в лоб.

Раздался звук выстрела, пистолет чуть не выпрыгнул у меня из рук. Яркая вспышка осветила искаженное ужасом лицо девочки, но крик потонул в грохоте. Голова пленницы упала на грудь. Рукав моего темного пиджака оказался забрызган кровью, так же как и краешек белого манжета.

Убивая мальчика, Роб даже не потрудился снять ему мешок с головы. Тела упокоились в дампстерах. А потом я как будто сошла со сцены. Картинка становилась все меньше, меньше и меньше до тех пор, пока мрачный рассудок Роба не поглотил ее целиком.

Освободившись, я резко выдохнула, словно выныривая из чернильного облака.

Роб тут же выпустил мою руку, но Кейт бросилась вперед, готовая подхватить меня в любой момент. Я остановила ее взмахом ладони.

– Все в порядке? – спросила она. – Ты резко побледнела.

– Мне лучше, – ответила я, пытаясь унять дрожь в голосе. – Немного подташнивает из-за того препарата.

Мартин за спиной раздраженно вздохнул. Он переминался с ноги на ногу и что-то нетерпеливо бормотал. А потом бросил в мою сторону недоверчивый взгляд. На миг я испугалась, что он все понял. Но нет. Контакт с чужим сознанием занимал доли секунды, и только мне казалось, что они текут целую вечность.

Я смотрела себе под ноги, избегая встречаться взглядом с кем-либо из взрослых. Выносить лицо Роба было выше моих сил. После всего, что я увидела… Одного взгляда на Кейт хватило бы, чтобы я все выдала. Она спросила бы, что случилось, и мне пришлось бы соврать. Скорее всего, неубедительно. Или рассказать, как ее бойфренд, партнер, или кто-он-ей-там, размазал мозги двух детей по всей улице.

Поджав губы, Роб протянул с переднего сиденья бутылку воды. Я вновь уставилась на покрывающие манжет капельки крови.

Он убил их, – эхом звучало в моей голове. Возможно, убийство произошло несколько дней или даже недель назад, но я в этом сомневалась. В таком случае Роб успел бы сменить рубашку или хотя бы застирать рукав. Зачем он пришел сюда – чтобы убить нас так же, как тех несчастных?

Роб улыбался мне во весь рот. Улыбался. Точно это не он расстрелял в упор двух детей, не он смотрел, как дождь уносит их кровь по водостоку.

Меня трясло так сильно, что я вынуждена была обхватить себя обеими руками. Я думала, что сбежала, оставив монстров за железным забором. Но тени ожили, отыскав меня даже здесь.

Я следующая.

Проглотив рвущийся наружу крик, я улыбнулась в ответ. Внутри все сжималось. Сопротивляться было нельзя, возражать тоже. Потому что если Роб узнает, что я видела, следующие несколько дней Кейт проведет, отстирывая с его рубашки мою собственную кровь.

Она знает, – подумала я, направляясь за Мартином к зданию парковки. Кейт, от которой пахнет розмарином, которая тащила меня на себе по коридору, спасала мне жизнь. – Не может не знать.

И, несмотря на это, целует его.

Внутри заправочная станция выглядела так, словно здесь порезвились дикие животные. Возможно, так оно и было. Грязные следы лап всех форм и размеров создавали на полу причудливый узор. Полки с едой пестрели коричневыми и красными липкими пятнами.

В магазине пахло скисшим молоком, однако холодильники, пусть и с перебоями, еще работали. Количество пива и газировки в них изрядно уменьшилось, однако и осталось на удивление много. Что, в общем-то, понятно. Молоко тут продавали по десять долларов за упаковку. То же касалось еды. Кое-где на полках лежали нетронутые пакеты с чипсами, шоколадные батончики. Ценники поражали воображение. Создавалось ощущение, что еду ценили на вес золота. Одни полки опустели начисто, другие покрывал слой попкорна и сухих крекеров. Рядом валялись вскрытые упаковки.

В этот момент в голове у меня созрел план. Хотя до конца я осознала его гораздо позже.

Пока Мартин развлекался игрой с автоматом содовой, я схватила несколько упаковок чипсов и шоколадных батончиков и поспешно запихала добычу в сумку. Легкий укол вины ничего не значил. В конце концов, что и у кого я могла украсть? Кто должен был вызвать копов?

– Здесь только одна ванная комната, – объявил Мартин. – Я пойду первым. Если тебе повезет, в кране еще останется немного воды.

Если мне повезет, ты утопишься в этой ванной.

Дверь с грохотом захлопнулась, и чувство вины по поводу того, что я бросаю Мартина на произвол судьбы, тут же испарилось. Возможно, это жестоко с моей стороны. Возможно, всю оставшуюся жизнь я буду винить себя в том, что не предупредила собрата об опасности. И все же раскрыть Мартину свой замысел означало поставить весь план под удар. Он запросто мог сообщить Робу и Кейт о том, что я собираюсь сделать. Позвать их на помощь или даже попытаться удержать меня собственноручно.

Не теряя времени даром, я сбросила медицинский костюм Сары-Норы на пол. Лагерная униформа выдавала меня с головой, однако наряд медика был чересчур мешковатым для бега. А мне требовалась быстрота.

Мартин выкрутил кран на полную катушку. Под шум воды я обошла по широкой дуге одну из разбитых витрин.

В тот момент, когда я вышла из-за стеллажа, Роб оторвался от губ Кейт. Пошарив по карманам, он достал сотовый телефон. Кто бы это ни был, Роб не слишком обрадовался звонку. Спустя минуту он передал трубку Кейт, а сам направился к водительскому сиденью. Повернувшись ко мне спиной, Кейт разложила на капоте внедорожника нечто напоминающее карту. Когда Роб вернулся, с ним были два черных длинных предмета. Один он сжимал под мышкой, второй нес в руке, держа за ствол. Кейт, не глядя, взяла винтовку и привычным жестом закинула ее на плечо.

Оружие я узнала – да и как можно было не узнать? Все офицеры СПП, дежурившие у забора с колючей проволокой, имели при себе М16[4]. Не расставались с ней и лагерные инспекторы, наблюдавшие за нами с высокой башни. Вот, значит, как они решили поступить с нами? Меня охватил жгучий интерес. А может, мне тоже собирались предложить одну?

В конце концов я потеряла способность мыслить здраво, и мозг погрузился в пучину безумия. Ужас взял надо мной верх. Возможно, Роб не зря убил тех детей. Может, они хотели причинить ему вред, и даже, будучи связанными…

…Или просто отказались присоединиться к Лиге.

Желание вспыхнуло в груди, сметая все на своем пути. Одна только мысль, возможность прикоснуться к винтовке давала шанс уничтожить кого-то из них… Что, если я могла бы стать частью семьи?

Или превратиться в подобие Мартина, используя в качестве оружия собственный мозг?

Мой дядя прослужил в полиции более семи лет, прежде чем ему впервые довелось кого-то пристрелить. Он никогда не рассказывал эту историю целиком. Приходилось довольствоваться урывками от одноклассников, которые прочитали обо всем в газетах. Как я поняла, дело касалось заложников.

Это сломило его. Дядя заперся в спальне родителей и сидел там до тех пор, пока за мной из Вирджиния-Бич не приехала бабушка. Когда я вернулась через несколько недель, дядя вел себя как ни в чем не бывало.

Не знаю, что побуждало меня взять оружие, однако дело было вовсе не в группе опасных незнакомцев.

Мне было необходимо выбраться. Уехать. Куда – не имело значения. Я совершала жуткие, ужасные вещи, но добавлять в послужной список убийство не входило в мои планы.

Послышался звон разбитого стекла. Звук перекрыл шум воды и даже гудение автоматов с газировкой. Мартин выключил кран, и лишь после этого я вновь услышала шорох. Резко обернувшись, я увидела, как в глубине, за полками, хлопнула дверь с надписью «Только для сотрудников».

Выход.

Последний раз выглянув в окно, я убедилась, что Кейт и Роб все еще стоят спиной ко входу. Затем прошла мимо рекламы жареной говядины и направилась прямиком к двери.

Это всего лишь енот, – подумала я, – или крысы. Уже не в первый раз общество крыс оказывалось для меня куда предпочтительнее компании людей.

И тут шорох раздался снова. На этот раз громче. Распахнув дверь, я увидела вовсе не стаю крыс, разоряющих пакет с закусками.

Там был ребенок.

Глава восьмая

Он, нет, она открыла рот и еле слышно вздохнула. Лишь спустя несколько мгновений я поняла, что передо мной девочка, к тому же очень маленькая. Восьми, может, девяти лет, судя по росту. В свободной футболке с надписью «Индианаполис 500»[5], под которой красовалось изображение ярко-зеленой гоночной машины в обрамлении клетчатых флагов. Что еще более странно, руки девочки были в желтых резиновых перчатках. Мама пользовалась такими, когда чистила ванну или оттирала грязную посуду.

Темные густые волосы девочка-азиатка собрала на затылке в неряшливый пучок. В мешковатых мальчишеских джинсах она выглядела хорошенькой, как куколка. Пухлые губки в форме сердечка округлились от удивления, кожа резко побледнела так, что линии носа и скул выступили сильнее.

– Как ты здесь оказалась? – еле слышно просипела я.

Растерянность на ее лице сменилась ужасом. Желтая рука, которую девочка уже готовилась запустить в упаковку «твиззлерс»[6], резко захлопнула передо мной дверь.

– Эй! – я открыла дверь, но девочка уже толкнула следующую, в дальнем конце кладовой, и выбежала под дождь. Закинув сумку за плечи, я бросилась следом. Наружную дверь подпирал большой камень, но от моего пинка она резко распахнулась. Я оказалась на улице.

– Эй!

В карманы и под футболку девочка-азиатка напихала огромное количество упаковок с чипсами и сухариками.

Не удивительно, что малышка едва не спятила от вида гоняющейся за ней полусумасшедшей девчонки. Возможно, позже я почувствую в этом свою вину, но сейчас единственное, о чем я могла думать, – это проблеск надежды. Причем к побегу с парковки он не имел никакого отношения, меня грела другая мысль. Девочка-азиатка должна была откуда-то прийти, и если ей известно, как выбраться из города или где спрятаться от Кейт и ее товарищей, я хотела об этом знать.

В этой части парковки оказалось всего на четыре места больше, чем перед магазином, причем одно из них занимал огромный перевернутый дампстер. Я слышала, как внутри возятся какие-то животные, но продолжала бежать за девочкой, ориентируясь на серую футболку. Азиатка настолько спешила, что даже споткнулась в том месте, где разбитый асфальт парковки перешел в зеленую траву. Я попыталась схватить беглянку, но девочка вовремя увернулась.

Серую футболку отделяла от меня всего пара шагов, когда малышка внезапно ускорила темп, нырнув в небольшую рощицу между парковкой и еще одной дорогой.

– Мне хотелось только поговорить с тобой! – крикнула я. – Пожалуйста!

Нужно было сказать, что я не причиню ей вреда, что не имею никакого отношения к СПП, – возможно, это смогло бы убедить малышку в том, что я нуждаюсь в укрытии не меньше нее самой. Но грудная клетка полыхала огнем, легкие судорожно сжимались, дышать из-за боли в ребрах стало невероятно трудно. Тревожная кнопка выпрыгнула наружу, отскочила от подбородка и ударилась о плечи. Я дернула ее с такой силой, что цепочка с треском оборвалась.

Девочка с легкостью перемахнула через ствол поваленного дерева, и кеды с хлюпаньем погрузились в лесную грязь. Мои издали не менее громкий звук, и в этот миг до нас долетел голос Мартина:

– Руби!

Кровь застыла у меня в жилах. Оборачиваться не следовало, и все же я не смогла устоять. Инстинкт самосохранения. То, что мои ноги приросли к земле, я осознала лишь когда за деревьями возник темный силуэт Мартина. Он был так близко, что я могла видеть его раскрасневшееся лицо. Меня он не замечал. Пока что.

– Руби!

Повернувшись обратно, я ожидала увидеть пустое место, однако девочка все еще была здесь, всего в нескольких шагах. Спрятавшись за деревом, она не убегала – просто ждала, что произойдет дальше. Губы малышки сжались в тонкую линию, взгляд перескакивал с меня на силуэт Мартина и обратно. Как только я попыталась приблизиться, девочка подпрыгнула так, что обе ноги оторвались от земли. Точно испуганный кролик.

– Подожди, – просипела я, прижав обе руки к боку. – Я просто хотела…

Мы выбежали из-за деревьев на пустынную дорогу. На противоположной стороне улицы высилась линия обветшалых домов, окна которых напоминали черные пустые глазницы. Сначала я подумала, что девочка направляется к ближайшему из них – с серым заборчиком и зеленой дверью, – однако азиатка взяла правее, побежав к припаркованному у дороги минивэну.

Машина остро нуждалась в ремонте. Особенно это касалось крыши и дверей, не говоря уже о бамперах. Фары мигали и потрескивали, а черная надпись на раздвижных дверях практически стерлась. Прочитать ее мне удалось лишь потому, что слова были написаны курсивом. «Бетти Джин клининг» – гласила надпись.

И все же это была машина. Путь к свободе. В тот момент я не думала о том, где находится газ и сможет ли эта колымага завестись. Сердце словно отрастило пару белых крылышек, и ничто не могло убить во мне надежду.

Девочка бежала так быстро, что врезалась в панель минивэна и больно ударилась. Упав на землю, она моментально вскочила. Быстрее, чем это сделала бы я. Вцепившись в раздвижную дверь обеими руками в желтых перчатках, девочка рванула ее в сторону с таким грохотом, что он мог спугнуть всех птиц с близлежащих крыш.

Я подбежала к минивэну как раз в тот момент, когда дверь с шумом захлопнулась. Щелкнул замок.

Сквозь мутное стекло я видела девочку так же хорошо, как и она меня. Дикие испуганные глаза, спутанная масса темных волос, одежда, которая была бы мне уже мала, если бы в лагере чуть получше кормили. Выпирающие косточки грудной клетки. Я обежала минивэн, спрятавшись за ним от всех, кто мог появиться из-за деревьев.

– Пожалуйста! – хрипло прошептала я. Вопли Мартина эхом отдавались у меня в голове. А может, он действительно приближался. Окна минивэна были достаточно прозрачными, чтобы через них можно было разглядеть серое лицо Мартина. Если Мартин появится в поле зрения, значит, Кейт и Роб тоже недалеко. Они, скорее всего, уже услышали его крики.

Выбор за тобой, Руби, – подумала я. – Возвращайся или беги.

Сердце и голова кричали «беги», однако остальное тело, точнее, та его часть, которая была отравлена белым шумом, забита людьми, якобы желающими добра, заставила прирасти к земле. Опустошенная, я привалилась к минивэну. Казалось, кто-то зажал мою грудь в тиски, повернув ручку до упора и выдавив вместе с воздухом всю храбрость. До последней капли.

За годы в Термонде я успела свыкнуться с мыслью о том, что мне никогда не вырваться из-под гнета людей, желающих мной управлять. Так почему снаружи все должно быть по-другому?

Кто-то ломился сквозь деревья. Шаги приближались с каждой секундой. Когда я подняла глаза вновь, светлые волосы Кейт мелькали среди ветвей. На фоне серых облаков они вспыхивали, точно молния.

– Руби! – услышала я. – Руби, где ты?

А потом появился Роб с винтовкой наперевес. Я бросила взгляд в сторону домов. Там, в дальнем конце тупика, были установлены какие-то знаки, но, что бы они ни означали, это было лучше, чем вернуться к Кейт.

Девочка в машине посмотрела в мою сторону, затем повернулась к деревьям. Брови нахмурены, губы плотно сжаты. Одну руку она положила на замок, второй держалась за подлокотник. Девочка чуть-чуть приподнялась, но тут же села обратно и вновь посмотрела на меня.

Я ударила себя по щеке тыльной стороной ладони и сделала шаг назад, надеясь, что девочка успеет спрятаться, когда Роб и Кейт придут за мной. Оставалось увести их так далеко, как только возможно, чтобы хоть немного загладить свою вину перед испуганным ребенком.

Я уже собиралась бежать, когда дверь за спиной внезапно открылась. Детские руки крепко ухватились за лагерную футболку. Девочка ойкнула, и я рухнула назад, ударившись головой о ближайшее сиденье. Шея с хрустом врезалась в подлокотник, и мне ничего не оставалось, как свернуться калачиком у переднего пассажирского кресла. Дверь захлопнулась.

Я попыталась сморгнуть плавающие перед глазами черные точки, но малышка не стала дожидаться, пока я приду в себя. Перебравшись через мои согнутые ноги, она ухватилась за воротник и потащила меня к задним сиденьям.

– Ладно, ладно, – пробормотала я, подползая к ней. Пальцы скользили по серому ковролину минивэна. Не считая нескольких смятых газет и запиханных под заднее кресло целлофановых пакетов, здесь было довольно чисто.

Девочка сделала мне знак спрятаться за одним из кресел в центре фургона. Я прижала колени к груди, и в этот момент меня вдруг осенило, что до сих пор мы не перемолвились с ней ни единым словом. Тем не менее я в точности выполнила приказ.

– Как тебя зовут? – прошептала я.

Азиатка, свесив ноги, легла на заднее сиденье и просунула руку в багажник. Видимо, решила не отвечать.

– Все в порядке, ты можешь говорить со мной…

Когда девочка обернулась, лицо ее пылало. В руке она сжимала какую-то тряпку. Прижатый к губам палец заставил меня закрыть рот. Развернув кусок помятой ткани, она аккуратно накрыла им мою голову. В ноздри ударил запал лимонного ароматизатора. Я уже собиралась запротестовать, сбросив мерзкую ткань, но отчего-то остановилась.

Кто-то приближался. Их было больше, чем один человек. Сквозь щели я видела урывками одежду, слышала топот ног по тротуару. Дверь открылась, и сердце замерло у меня в груди.

– Готов поклясться, это была она, Лиам! – Голос был низким, но взрослому принадлежать не мог. – Я же говорил тебе, что она вернется. Сузуми, у тебя неприятности?

Открылась вторая дверь. Кто-то (возможно, Лиам?) с облегчением выдохнул.

– Слава богу, – с южным акцентом произнес он. – Давай, давай, давай, забирайся. Не знаю, что здесь происходит, и не горю желанием выяснять. Скиптрейсеры[7] – это плохо…

– Почему ты отрицаешь, что это она? – выпалил другой голос.

– …потому что мы оторвались от нее в Огайо, так что…

Сквозь шепот Лиама и шум крови в ушах я ясно различила еще один голос:

– Руби! Руби!

Кричала Кейт.

Зажав рот обеими руками, я крепко зажмурилась.

– Что за черт? – произнес первый голос. – Это то, о чем я думаю?

Первый выстрел прозвучал, как взрыв петарды. Возможно, стреляющий находился далеко или звук приглушила стена деревьев, но выстрел не нес в себе угрозы. Это было предупреждение. Зато от второго у меня свело зубы.

– Стоп! – услышала я крик Кейт. – Не стреляй!

– Лиии!

– Я знаю, знаю! – Двигатель заработал, шины взвизгнули. – Зу, пристегни ремень!

Я пыталась защититься от ударов, но меня все равно швыряло туда-сюда между сиденьями. Один раз я даже ударилась о пластиковый подстаканник сбоку, но кто будет обращать внимание на странный шум, когда рядом палят из ружья?

Интересно, а Мартину дали винтовку?

– Зу, что могло произойти на заправке? – спросил Лиам. Голос звучал настойчиво, но страха в нем не было. Мы ехали уже минут десять, и выстрелов больше не раздавалось. Второй парень, по-видимому, придерживался иной точки зрения.

– О мой бог, очередные охотники за головами? Неужели они подписали долбаную конвенцию? Знаешь, что будет, если нас поймают? – воскликнул он. – Они в нас стреляли! Стреляли! Из ружья!

Справа от меня хихикнула девочка.

– Я счастлив, что ты находишь это смешным! – сказал второй. – Знаешь, что бывает, когда в тебя попадают, Сузуми? Пуля проходит сквозь…

– Толстяк! – Голос второго парня был острым как нож. Кровавый рассказ временно оборвался. – Пригнись пониже, ладно? Все в порядке. Пули прошли ближе, чем мне бы хотелось, но пока все тихо. Завтра постараемся совершать поменьше ошибок, да, Зу?

Первый голос что-то проворчал.

– Я уже извинился, – сказал Лиам. По мягкому тону я сделала вывод, что он обращается к девочке, а не к ноющему парню. – В следующий раз пойдем за едой вместе. Ты ведь в порядке, не так ли?

Грохот дороги заглушил голоса. Монетка в подстаканнике вибрировала так, что я едва не вылезла из-под сиденья, чтобы схватить ее. Когда первый мальчик заговорил вновь, мне пришлось навострить уши.

– У тебя нет ощущения, что они кого-то ищут?

– Нет, у меня ощущение, что в нас стреляли!

Кончики пальцев онемели, словно от них отлила кровь.

Ты в безопасности, – сказала я себе. – Они тоже дети.

Дети, которые случайно подставили себя под пули. Из-за меня.

Стоило догадаться. Останься я в городе одна, этой проблемы бы не возникло. Но я запаниковала, и мозг погрузился в мутное облако страха.

– …кучу раз, – сказал Лиам, – но давайте лучше поищем Ист-Ривер…

Выбираться нужно было сейчас. Сию секунду. Возможно, это была моя самая худшая идея, но если я уйду, у ребят еще будет шанс ускользнуть от Роба и Кейт. Я просто обязана им его подарить.

Надев рюкзак на плечи, я сорвала платок с головы. Потом глубоко вдохнула прохладный воздух и, опираясь на заднее сиденье, попыталась подняться.

Двое подростков сидели на передних сиденьях и смотрели на дорогу. Дождь усилился, дворники не успевали смахивать капли с лобового стекла. Вид из окна походил на импрессионистский пейзаж Западной Вирджинии. Серебристые струи наверху и черный асфальт дороги внизу, а посередине нежное сияние молодой весенней листвы.

Сидящий за рулем Лиам был одет в поношенную кожаную куртку. На плечах она казалась чуть темнее – намокла под дождем. Лиам оказался пепельным блондином. Он медленно провел рукой по волосам, и непослушная шевелюра тут же встала дыбом. Водитель то и дело бросал короткие взгляды на сидящего рядом темнокожего парня, но лишь когда он посмотрел в зеркало заднего вида, я заметила, насколько голубые у него глаза.

– Ты заслоняешь обзор… – произнес Лиам так, словно страдал замедленной реакцией.

Резко развернувшись, он крутанул руль вправо, и машину занесло. Второй мальчик издал странный писк. Минивэн выехал на обочину. Девочка бросила на меня быстрый взгляд из-за плеча, лицо ее выглядело одновременно сердитым и недовольным.

Лиам ударил по тормозам. Оба пассажира резко выдохнули – их бросило на ремни. Поскольку держаться мне было не за что, я врезалась в пролет между передними сиденьями. Спустя секунду, которая всем показалась вечностью, минивэн со скрипом остановился.

Оба мальчика смотрели на меня, но выражения их лиц кардинально различались. Смуглое лицо Лиама стало белым как простыня, челюсть смешно отвисла. Второй мальчик разглядывал меня сквозь стекла очков в серебристой оправе, недовольно поджав губы. Так на меня смотрела мама, если я забывала вовремя лечь в постель. Еще у него были огромные оттопыренные уши. Все в нем: широкий лоб, тонкий нос и даже полные губы – пылало гневом. На долю секунды я даже испугалась, что парнишка – один из красных: в глазах ясно читалось желание поджарить меня до хрустящей корочки.

Мальчишки. Ну почему я наткнулась на мальчишек?

Я вжалась в боковую дверь. Пальцы судорожно дергали ручку, но, несмотря на приложенные усилия, замок не поддавался.

– Зу! – крикнул Лиам, глядя поочередно то на меня, то на нее. Девочка послушно сложила руки на коленях – желтые перчатки скрипнули – и быстро заморгала. Сама невинность! Словно она понятия не имела, откуда у ее ног взялся незаконный пассажир.

– Мы же договорились: никого не подбирать. – Второй мальчик покачал головой. – Из-за этого мы даже не забрали котят!

– О, из любви к… – Лиам опустился обратно в кресло и закрыл лицо руками. – Что бы мы делали с целым ящиком брошенных котят?

– Может, если бы твое черное сердце не обрекло их на голодную смерть, сейчас у каждого котенка уже был бы свой теплый дом.

Лиам изумленно уставился на друга.

– Ты вроде не собирался их пристраивать?

– Это были невинные, беззащитные существа, а ты оставил их у какого-то почтового ящика! Подумать только!

– Толстяк, – прорычал Лиам, – прекрати!

Толстяк? Видимо, это шутка. Парень был тощий как палка. Все в нем, от носа до пальцев, казалось длинным и вытянутым.

Мальчик ответил Лиаму уничтожающим взглядом. Не знаю, что поразило меня больше: то, что они начали спорить о каких-то котятах, или то, что они начисто забыли про мое существование.

– Извините! – вмешалась я, постучав по стеклу. – Не могли бы вы открыть дверь?

Спор тут же прекратился.

Когда Лиам наконец обратил на меня внимание, выражение его лица сильно изменилось. Ни следа разочарования или подозрительности, серьезный взгляд. Будь я на его месте, наверное, не смогла бы так.

– Значит, это тебя ищут? – спросил он. – Рут?

– Руби, – поправил Толстяк.

Лиам отмахнулся.

– Точно, Руби.

– Просто откройте дверь, пожалуйста! – Я дернула за ручку еще раз. – Это была ошибка. Просто ошибка! Чистой воды эгоизм, знаю, так что лучше вам выпустить меня отсюда, пока машину не догнали.

– Кто не догнал? Охотники за головами? – спросил Лиам, окидывая меня изучающим взглядом. Изможденное лицо, зеленая униформа, грязные туфли. Да еще пси-номер, выбитый на парусиновой ткани. Тень страха набежала на лицо парня. – Ты что, удрала из лагеря?

Я чувствовала, что на меня смотрит Сузуми-Зу, но не обернулась. Лишь кивнула, выдержав взгляд Лиама.

– Помогли члены Детской лиги.

– А потом ты сбежала и от них? – уточнил Лиам, вопросительно глядя на Зу. Та кивнула.

– Да какая разница? – вмешался Толстяк. – Ты слышал просьбу – открой дверь! У нас и так на хвосте СПП и охотники за головами. Хочешь добавить в список Детскую лигу?! Теперь они думают, что мы ей помогаем. Стоит сделать один звонок про битый черный минивэн с кучей фриков на борту… – Мальчик не нашел в себе силы договорить.

– Эй, – Лиам возмущенно поднял палец, – разве можно говорить о Черной Бетти в таком тоне?

– Ох, прости, что задел твои чувства к двадцатилетней старушке.

– Он прав, – сказала я. – Мне жаль, правда. Я бы не хотела втягивать вас в еще большие неприятности.

– Хочешь вернуться к ним? – Лиам повернулся ко мне. Рот его кривился в саркастической ухмылке. – Слушай, это не мое дело, Зеленая, но эти ребята мастера вешать лапшу на уши. Детская лига вовсе не армия ангелов-хранителей. Она преследует собственные цели, и раз уж тебя вывезли из лагеря, значит, у них на тебя планы.

Я покачала головой.

– Думаешь, я не в курсе?

– Ладно, – спокойно ответил Лиам. – Тогда зачем тебе возвращаться?

Вопрос не содержал критики или осуждения, но я почему-то ощутила себя полной идиоткой. В горле запершило, и зуд медленно пополз вверх. У меня начало пощипывать глаза. О господи, подросток смотрел на меня с такой жалостью и симпатией, словно видел перед собой бездомного котенка. Внутри клокотало непонятное чувство: то ли гнев, то ли смущение – выяснять не было времени.

– Нет, я не могу – не хочу втягивать вас, – то есть я имею в виду, что…

Краем глаза я видела, как Зу протянула руку. Резко выдохнув, я отпрянула в сторону. Малышка расстроилась, и я тут же ощутила укол вины. Она хотела помочь – проявить сочувствие. Если бы Зу знала, какого монстра пригрела на груди!

Тогда она бы ни за что не открыла дверь.

– Так ты хочешь вернуться к ним?

Толстяк смотрел на Лиама, Лиам – на меня. Наши взгляды скрестились, я даже толком не поняла когда.

– Нет, – честно сказала я. – Не хочу.

Лиам молча вырулил на дорогу. Минивэн двинулся вперед.

Что ты делаешь, Руби? Я попыталась открыть дверь, но ручка была слишком далеко, а рука – такой тяжелой. Уходи. Уходи сейчас же.

– Ли, ты же не собираешься… – начал Толстяк. – Если Лига начнет нас преследовать…

– Все будет о’кей, – сказал Лиам. – Мы просто подкинем ее до ближайшей автобусной остановки.

Я моргнула. О большем нельзя было и мечтать.

– Вы не обязаны.

Лиам отмахнулся.

– Все нормально. Жаль, мы не можем сделать больше. Слишком рискованно.

– Да, ты прав, – заметил Толстяк. – Только объясни, почему мы не можем отвезти ее на вокзал? Станция куда ближе.

Скосив глаза, я увидела, что Лиам внимательно меня рассматривает. Светлые брови сошлись на переносице. Под его взглядом мои плечи невольно распрямились.

– Напомни еще разок – Руби, правильно? Поздновато, но я все же представлюсь. Меня зовут Лиам, а эта милая леди – Сузуми.

Девочка искренне улыбнулась. Обернувшись, я скептически посмотрела в сторону второго мальчика.

– Надеюсь, Толстяк – не настоящее имя?

– Нет, – прыснул он. – Лиам придумал эту кличку в лагере.

– Он был настоящим куском сала. – Лиам едва заметно улыбнулся. – Но полевые работы и строгая диета куда лучше творят чудеса. Зу может подтвердить мои слова.

Но Зу не обратила на последнюю фразу никакого внимания, она вообще не смотрела в нашу сторону. Накинув капюшон, девочка съежилась в кресле и не отрываясь глядела в заднее окно. Зу хотелось что-то сказать, но из полуоткрытых губ не вылетало ни звука. Кровь отхлынула от лица.

– Зу? – позвал Лиам. – Что случилось?

Необходимость в словах отпала. Даже если бы мы не заметили стремительно догоняющий нас внедорожник, пропустить пулю, угодившую в заднее окно, было невозможно.

Глава девятая

Пуля пробила заднее стекло, пролетела через всю кабину и вышла через лобовое. Несколько мгновений мы все тупо разглядывали дырку и мелкие трещины вокруг. Целую паутину трещин.

– Матерь божья!.. – Лиам вдавил газ в пол. Видимо, он забыл, что у нас не «додж караван» и даже не «БМВ», потому что по ощущениям от нуля до шестидесяти мы разгонялись не меньше тридцати минут. Корпус Черной Бетти затрясло, и причина была вовсе не в кочках и ямах на дороге.

Обернувшись, я ожидала увидеть внедорожник Роба, но за нами ехал красный пикап. И мужчина с винтовкой на пассажирском сиденье на Роба никак не походил.

– Я вам говорил! – взвизгнул Толстяк. – Я говорил, что это скиптрейсеры.

– Да, ты был прав! – крикнул в ответ Лиам. – А теперь попытайся сделать что-то полезное, ладно?

Мужчина выстрелил еще раз, но Лиам вовремя повернул руль влево. Пуля прошла мимо, не задев минивэн. По крайней мере, я ничего не заметила. Третий выстрел оказался более успешным. Черной Бетти подбили бампер. Машину словно пнули под зад. Все резко выдохнули. Толстяк застонал и обхватил себя руками.

Зу съежилась в кресле, прижав колени к груди. Капюшон мог скрыть ее лицо, но не дрожь в теле. Я положила руку на спину малышки, показывая, что лучше держаться пониже.

Сзади грохнуло еще раз, но теперь это уже был не выстрел.

– Что, в конце… – Лиам рискнул бросить взгляд через плечо. – Это шутка?

Сердце камнем ушло в пятки. Красный грузовик рванулся вперед, и мне удалось разглядеть, как водитель – темноволосая женщина в очках – выкрутил руль в попытке избежать удара коричневого внедорожника. Последняя машина оказалась мне знакома: внедорожник принадлежал Робу и Кейт. Но кто тогда сидел в пикапе?

– Это ее! – закричал Толстяк. – Я говорил! Она нас нашла!

– А кто тот парень с ружьем? – крикнул Лиам. – Ее бойфренд?

Мужчина, стрелявший в нас, высунулся из окна с винтовкой наперевес. Это был последний вдох в его жизни. Пущенная из внедорожника пуля угодила ему прямо в грудь. В воздух брызнул фонтанчик крови. После следующего выстрела тело мертвого стрелка выпало из окна автомобиля. Женщина-водитель, похоже, не слишком расстроилась потере.

В конце концов красный грузовик все же оторвался от внедорожника. Задние колеса у него были спущены. Машина потеряла управление, но женщина умудрилась-таки остановиться на обочине.

– Вот и все, – сказал Лиам. Я обернулась, ожидая увидеть сквозь разбитое окно черное дуло Роба. В действительности Роб сидел за рулем.

На пассажирском сиденье была Кейт, и в руках она держала винтовку.

– Пожалуйста, дайте мне уйти, – взмолилась я, сжав плечо Лиама. – Я вернусь к ним. Никто не пострадает.

– Да! – крикнул Толстяк. – Останавливайся, пускай выходит!

– Заткнитесь, оба! – оборвал Лиам, нырнув в правый ряд, а затем резко в левый. Джип упорно преследовал нас. А потом то ли мы сбросили темп, то ли они каким-то чудом прибавили скорость, но в следующее мгновение внедорожник протаранил Черную Бетти. От резкого толчка нас не спасли даже ремни безопасности.

Лиам что-то глухо забормотал, но его слова заглушил обрушившийся с неба ливень. Открыв стекло, он высунул руку наружу и помахал преследователям, словно приглашая внедорожник объехать препятствие.

– Делай что-нибудь! – крикнул Толстяк, ухватившись за руль обеими руками.

– Я пытаюсь, – ответил Лиам. – Не могу сконцентрироваться!

Он пытается использовать сверхспособности. Мысль пробилась сквозь волну страха.

По лобовому стеклу бежали мокрые дорожки, превращая деревья за окном в сплошную зеленую массу, но Лиам и не подумал включить дворники. Если бы он это сделал, то смог бы увидеть машину, несущуюся прямо на нас. Громкий гудок вывел Лиама из транса.

Минивэн повернул обратно в правый ряд, едва избежав лобового столкновения с седаном. Если бы маленькая машинка на встала на месте, внедорожник впечатался бы ей прямо в лоб. Зу и я обернулись одновременно: джип перестраивался за нами. Кейт быстро пришла в себя, и теперь они опять висели у нас на хвосте. Передышка закончилась.

– Лиам, – умоляла я. – Пожалуйста, остановись. Я не хочу, чтобы тебе причинили вред.

Я не хочу возвращаться.

Я не хочу возвращаться.

Я не хочу во…

Я крепко зажмурилась.

– Зеленая! – Голос Лиама ворвался в мои мысли. – Ты умеешь водить машину?

– Нет…

– Зрение лучше, чем у Толстяка?

– Наверное, но…

– Чудненько! – воскликнул он. – Перебирайся на водительское сиденье.

Лиам хохотнул. Корпус Черной Бетти зацепила еще одна пуля.

– Давай, это все равно что кататься на мотоцикле. Правая педаль – газ, левая – тормоз, поворачивать с помощью руля. Это все, что тебе нужно знать.

«Подожди!» – хотела крикнуть я, но облечь мысль в слова не успела. Машина ушла влево как раз в тот момент, когда внедорожник приготовился пойти на таран. Но вместо того, чтобы прибавить скорость, Лиам резко затормозил. Черная Бетти замедлила ход, а джип на полном ходу пронесся мимо.

Все произошло так быстро, что я даже не успела собраться с мыслями. Отстегнув ремень, Лиам вскочил на ноги и быстро перетащил меня на водительское место. Машина катилась вперед сама по себе, и я в панике нажала на то, что считала педалью тормоза. Черная Бетти рванула вперед – пришла моя очередь вопить.

– Тормоз слева! – Лиама швырнуло на приборную панель. Внедорожник возвращался. Я слышала, как визжат шины. Роб успел развернуться и ударил по газам. – Жми на газ!

– Почему он не может вести машину? – сдавленным голосом просипела я.

Толстяк привел спинку пассажирского сиденья в горизонтальное положение и перебрался в багажник. Лиам занял его место.

– Потому что, – ответил Лиам, открывая окно, – он с трудом видит на пять шагов вперед. Поверь, детка, за руль его лучше не пускать. А теперь – жми на газ!

Я выполнила приказ. Машина снова рванулась вперед, и сердце ушло в пятки. Шины взвизгнули.

Лиам наполовину высунулся из окна.

– Быстрее! – крикнул он.

Тяжелые струи дождя ухудшали обзор, но, едва мы подъехали ближе, фары внедорожника разорвали серое марево. Скорость была такой, что руль трясся у меня в руках, словно живя собственной жизнью. Испуганно вскрикнув, я попыталась ослабить давление на газ, но Лиам был другого мнения.

– Нет, держи скорость!

– Ли, – Толстяк сжался в комок. – Это безумие! Что ты задумал?

Все это время парень сидел так тихо, что я практически забыла о его существовании. На спидометре замелькали цифры: восемьдесят, девяносто, девяносто пять, дальше я ничего не помнила.

А потом начался ад.

От жуткого удара – звук был в тысячу раз громче, чем от лопнувшего шарика, – машину закрутило, и я потеряла управление. Руль заплясал в руках.

– Прямо! – кричал Лиам, – Езжай прямо!

– О!.. – Сработал ремень безопасности, и воздух со свистом вырвался из моей груди. И все же ценой страшных усилий мне удалось выровнять машину. Минивэн отбросило назад, из-под колес брызнули снопы искр. Мы вновь обманули преследователей, оказавшись перед внедорожником.

– Продолжай ехать вперед – не останавливайся! – взвизгнул Лиам.

Но шина, – подумала я, сильнее сжав руль, – как же шина…

Толстяк крепко ухватил Лиама за ноги, чтобы тот не вылетел из окна.

– Отпусти! – выпалил Лиам. – Все в порядке, я его поймал.

Что Лиам подразумевал под словом «его», до меня дошло, лишь когда я случайно бросила взгляд в зеркало заднего вида. Огромный черный ствол дерева отделился от своих собратьев и рухнул на дорогу прямо перед внедорожником. По мановению руки Лиама.

Роб настолько сконцентрировался на погоне, что не смог вовремя остановиться. Ослепленная произошедшим, я вела машину на автомате до тех пор, пока мы не уехали подальше от аварии. В ушах стоял хруст разбившегося стекла и скрежет сплющенного металла. Роб пытался увернуться, но тщетно. Когда я отважилась бросить взгляд в боковое зеркало, внедорожник лежал на боку и оттуда шел дым. Перед ним валялось упавшее дерево. Ствол еще немного покачивался.

– Что ты наделал? – закричала я, перекрывая шум дороги и ветра. – Я думала…

Ответил бледный как смерть Толстяк:

– Просто смирись с этим, ладно? Они не собирались останавливаться.

Лиам со вздохом вылез из окна. В волосах запутались листья и веточки, светлая шевелюра стояла дыбом.

– Ладно, Зеленая, – невозмутимо сказал он, – пулей разорвало заднюю шину, так что мы сейчас едем на голом диске. Продолжай двигаться прямо и медленно снижай скорость. Остановишься на следующем съезде.

Я до боли сжала челюсти.

– Зу, ты в порядке? – спросил он. Девочка подняла вверх оба больших пальца, желтые перчатки ярким пятном вспыхнули в полутьме фургона.

– Я тоже в порядке, спасибо, что спросил, – проворчал Толстяк. Он попытался оправить свою голубую рубашку, и маленькие очки съехали на нос. В дополнение к сказанному Толстяк подался вперед и звонко чмокнул Лиама в затылок. – Хотел спросить, ты вообще в своем уме? Знаешь, что происходит с телом, когда оно вылетает из машины на огромной скорости?

– Нет, – оборвал Лиам, – но думаю, что одиннадцатилетнему ребенку не стоит об этом слышать.

Я оглянулась на Зу. Одиннадцать? Не может быть…

– То есть ты спокойно посылаешь ее под пули, но страшные истории под запретом? – Толстяк скрестил руки на груди.

Лиам наклонился и привел спинку кресла в вертикальное положение. А потом плюхнулся обратно – кулаки крепко сжаты, лицо исказилось. Над бровью пламенел свежий порез. По подбородку текла кровь.

Сквозь завесу дождя я разглядела зеленый дорожный знак – съезд в город. Мне хотелось как можно скорее покинуть водительское кресло. Просто встать на обочине и уйти. Не важно куда.

Когда я убрала ногу с педали газа, в теле болела каждая мышца. Минивэн слегка тряхануло на повороте, и машина медленно съехала с дороги. Я прижала руки к груди, уверенная, что сердце вот-вот выскочит наружу.

Лиам нагнулся и поставил коробку на ручник.

– Хорошая работа, – непривычно тихо сказал он. Я ничего не ответила. Вокруг живота словно обвилась змея, сдавливающая меня все сильнее и сильнее.

Я наклонилась и что есть мочи ткнула Лиама кулаком в плечо.

– Ай! – отшатнувшись, вскрикнул он. Глаза парня изумленно расширились. – За что?

– Это вообще не похоже на мотоцикл, придурок! Губы Лиама поползли в стороны. Сузуми первой нарушила тишину. От хохота лицо ее раскраснелось, дыхание стало прерывистым. На несколько секунд наш гогот перекрыл шум дождя. А потом толстяк спрятал лицо в ладонях и громко застонал.

– О да, – толкнув дверь, произнес Лиам, – ты быстро осваиваешься.

Пока Лиам занимался спущенным колесом, дождь превратился в морось. Я осталась сидеть на водительском месте, не понимая толком, что делать дальше. Остальные двое пассажиров выпрыгнули из машины вслед за Лиамом. Сузуми направилась прямиком к нему, Толстяк – в противоположную сторону. Сквозь разбитое лобовое стекло я видела, как он пошел к дорожному знаку, отсылающему нас в Мононгахильский национальный лес. Через минуту Толстяк что-то достал из заднего кармана – это оказалась книга в мягкой обложке – и присел у обочины. Я с неприкрытой завистью косилась на книгу, надеясь разглядеть заголовок, однако первая часть надписи оказалась стерта, а вторую Толстяк закрыл ладонью. Читал он на самом деле или просто разглядывал текст, так и осталось для меня загадкой.

Если верить дорожным знакам, я довезла нас до Слэти-Форк, Западная Вирджиния. То, что мне показалось боковым съездом, на самом деле обозначалось как шоссе 219. Встретить здесь кого-то было нереально. Если Марлинтон опустел, то Слэти-Форк выглядел так, словно его население ничуть не убавилось.

Поднявшись с водительского кресла, я направилась в заднюю часть минивэна. Руки тряслись, словно в крови еще оставался адреналин. Черный рюкзак, подаренный Робом и Кейт, валялся на заднем сиденье, рядом с несколькими вырванными газетными листками и пустой бутылкой из-под «Виндекса».

Я отодвинула рюкзак и села рядом. Газета оказалась трехлетней давности, листы затвердели от времени. Пол страницы было отведено новому крему для лица с оригинальным названием «Вечная молодость».

Перевернув страницу в поисках новостей, я сразу же наткнулась на заметку, восхваляющую реабилитационные лагеря. Автор радостно называл детей поколения пси «мутировавшими бомбами замедленного действия». Следующая короткая статья была посвящена митингам, которые журналист обозвал «результатом споров западного и восточного правительств по поводу нового закона о новорожденных». В самом конце, после дурацкой статейки о ежегодной забастовке водителей поездов, был напечатан портрет Клэнси Грея.

«Сын президента присутствовал на слушании дела о Детской лиге» – гласил заголовок. Трех-четырех строчек оказалось достаточно, чтобы понять основную суть: президент оказался так напуган неудавшимся покушением, что отправил сына-фрика выполнять за него всю грязную работу. Хотелось бы мне знать, сколько лет сейчас Клэнси. В Термонде везде висел один и тот же портрет, так что я думала о нем как об одиннадцати-двенадцатилетнем мальчике. Хотя в реальности Клэнси должно быть по меньшей мере восемнадцать. Можно сказать, старикашка.

Я раздраженно отложила газету и потянулась к рюкзаку. Роб сказал, там есть смена одежды. Мне хотелось поскорее избавиться от лагерной униформы. Навсегда.

Резкий стук в окно заставил меня подпрыгнуть, едва не откусив кончик языка. Сквозь мутное стекло я разглядела очертания лица Лиама.

– Можешь одолжить мне этот костюм на минуточку? Хочу тебе кое-что показать.

На долю секунды я почувствовала, как его взгляд проникает мне под кожу, оценивая каждую косточку, каждый мускул. Тело напряглось. Ощущая вкус крови на губах, я отодвинула дверь и вышла наружу. А потом решила оглянуться. Не знаю, как такое возможно, но машина стала выглядеть еще хуже, чем раньше. Минивэн напоминал игрушечный автомобильчик, который сначала побывал в канализации, а затем на помойке. На крыле темнела свежая царапина: в этом месте пуля чиркнула по металлу.

Лиам наклонился к домкрату, чтобы снять правое заднее колесо. Зу из последних сил держала запаску. В момент, когда я подошла, Лиам взмахнул рукой, и болтики с шурупами сами по себе вывинтились из покрышки, сложившись на земле в аккуратную кучку.

Синий, отметила я. Цвет Лиама – синий. Интересно, как к этому относятся остальные?

– О кей, – Лиам смахнул упавшую на глаза светлую прядь. – Сними футболку, в которую ты собиралась переодеться.

– Я… Я так и не надела ее.

Лиам округлил глаза.

– Правда? Тратишь время на скромничанье, когда нас вот-вот настигнут агенты Детской лиги? Выбирай приоритеты, Зеленая. Достань футболку.

Я задержала взгляд на Лиаме, сама не осознавая, что именно ожидаю увидеть.

– Прощупай воротничок, – сказал Лиам, и очередная гайка упала к его ногам. – Ищи уплотнение.

Я так и сделала. Уплотнение оказалось маленьким, не больше горошины. В остальном футболка казалась абсолютно непримечательной.

– У Толстяка под передним сиденьем лежит набор юной леди, – добавил он. – Если собираешься переодеться, вынь для начала жучок.

«Набор юной леди» оказался коробочкой с нитками, ножницами и маленьким вышитым платочком. На клочке ткани кто-то (неужели Толстяк?) вышил ровный черный квадрат. Я провела по метке большим пальцем.

– В любом случае от униформы лучше избавиться, – закончил Лиам. – Не забудь еще проверить штаны и свитер. Скорее всего, в каждом предмете не больше одного жучка.

Лиам оказался прав. Первый жучок я обнаружила в поясе джинсов, второй – у воротника толстовки, а третий вмонтировали в пряжку ремня – четыре датчика для одной девочки. И это не считая пятого – в подкладке рюкзака.

Лиам побил все временные рекорды по установке колеса. Зу помогла ему завинтить гайки и убрать домкрат. Инструменты она унесла в багажный отсек.

– Давай сюда, – сказал Лиам, протягивая ладонь. – Я о них позабочусь.

Мои руки тряслись, когда я передавала жучки. Бросив датчики на землю, Лиам раздавил их каблуком.

– Не понимаю, – начала я. На самом деле все было понятно. Затратив столько усилий, они просто обязаны были снабдить меня датчиками на случай поимки или побега.

Лиам протянул ко мне руку, и я отпрыгнула, как испуганный зайчонок. К несчастью, недостаточно далеко. Лиам промахнулся, но кожей я ощутила тепло его ладони. Смешанное чувство вины и страха накатило с новой силой. Я обхватила себя руками, пытаясь сконцентрироваться на черных цифрах, выбитых на носках туфель. Хотелось бежать куда глаза глядят.

Словно пятилетний ребенок, – подумала я. – Пора прекращать так себя вести. Он всего лишь подросток.

– Агенты Детской лиги тебе наврали, и самая большая ложь – будто ты свободна, – сказал Лиам. – Они несут чушь про любовь, уважение и семью, но я не знаю ни одной семьи, снабжающей своих членов датчиками слежения, а затем бросающей их под пули.

– Но мы не должны были их убивать, – ответила я, судорожно сжав лямки рюкзака. – Внутри сидел ребенок. Он не… не принадлежал к…

– Ты имеешь в виду, – Лиам вытер грязные ладони о штаны, – этого… – он развел руки в стороны, очевидно намекая на полноту Мартина, – этого парня?

Я кивнула.

– Дерево не могло ему повредить, – Лиам облокотился на выдвижную дверь. – Скорее всего, все остались живы.

Лиам повел меня обратно к пассажирскому месту и свистнул, желая привлечь внимание Толстяка. Я слышала, как за спиной топает Зу.

– Слушай, – продолжил Ли, – у всех агентов Лиги есть датчики. Я уверен, они уже позвали на помощь. Конечно, если хочешь, можешь вернуться назад, или же мы подбросим тебя до ближайшей автобусной остановки, как и обещали.

Я снова застыла, сложив руки на груди, с лицом белее мела, всерьез подумывая все бросить. Лиам словно прочел мои мысли.

– Жить собственной жизнью – естественное желание, оно вовсе не делает тебя плохим человеком.

Я смотрела поочередно то на Лиама, то на дорогу и чувствовала себя невероятно сконфуженной. Огромная глупость – предлагать помощь беглянке, когда за спиной еще двое. Вот им действительно нужна защита.

Лиам открыл заднюю дверь и указал на пустое пассажирское кресло. Однако прежде, чем я успела принять решение, уходить или оставаться, Толстяк захлопнул дверь прямо перед моим носом.

– Толстяк, – громко предупредил Лиам.

– Как, – начал он, – ты оказалась с агентами Детской лиги?

– Отставить, – оборвал Лиам. – Никаких вопросов. Зеленая, ты…

– Нет, – встрял Толстяк, – это ты так решил. Ты и Сузуми. Если нам предстоит ехать вместе, я должен знать, кто она такая и почему за ней гоняются сумасшедшие с ружьями. Чего ради мы подставляли себя под пули?

Лиам поднял обе руки.

– Я… – Как я могла убедить их в том, что говорю правду? В голове образовалась странная легкость. Сил на мысли не осталось. – Я была…

Зу ободряюще кивнула, глаза девочки сияли.

– Я работала посыльным на Контрольной башне, – вырвалось у меня. – И выучила коды доступа к серверам, в которых нуждались члены Детской лиги. С фотографической памятью легко запоминать цифры.

Может, с небольшим перегибом, но я все же выдержала проверку.

– А что насчет твоего друга? Какова его роль?

Чем дольше они на меня смотрели, тем сложнее было соблюдать спокойствие. Держись, Руби.

– Ты про Мартина? – пискнула я. – Мы познакомились только вчера. Откуда мне знать его историю? Он ничего о себе не рассказывал.

Хотелось бы мне и впрямь не знать историю Мартина.

Толстяк ударил по стенке минивэна.

– Не говори мне, что веришь в ее россказни, Ли. Когда мы решились бежать, то уже знали всех как облупленных.

Побег. Неужели им действительно удалось это сделать? От шока у меня на несколько секунд пропал голос, но в конце концов я все же смогла выдавить:

– Правда? Все три тысячи человек?

Мальчики отшатнулись одновременно.

– В вашем лагере было три тысячи детей? – спросил Лиам.

– Ну и что? – нервно оглядевшись, спросила я. – А в вашем сколько?

– Человек триста максимум, – ответил Лиам. – Ты уверена? Три тысячи?

– Ну, я не видела официальных списков. По тридцать человек в боксе, а самих боксов около ста. Могло быть, и больше, но красных, оранжевых и желтых вывезли из лагеря.

По-видимому, Лиама глубоко поразили мои слова. Он сдавленно кашлянул.

– О господи, – выдавил он. – Что это был за лагерь?

– Не твое дело, – буркнула я. – Вы мне свой не называли.

– Каледония, штат Огайо, – сказал Толстяк, проигнорировав осуждающий взгляд Лиама. – Нас держали в здании заброшенной школы, мы сбежали. Твоя очередь.

– Как я могу быть уверена, что вы не заложите меня на ближайшем пункте СПП?

– Ну конечно! Мы только и делаем, что пишем доносы.

Спустя мгновение я резко выдохнула:

– Ладно. Я из Термонда.

Молчание, казалось, длилось целую вечность.

– Ты серьезно? – в конце концов выдавил Лиам. – Безумный Термонд с монстроидными детишками?

– Опыты больше не проводят, – уязвленно заметила я.

– Да нет, я просто… просто… – Лиам силился подобрать слова, – я думал, он переполнен. Поэтому нас и отвезли в Огайо.

– В каком возрасте тебя забрали? – оценивающе спросил Толстяк, однако лицо его было таким же испуганным, как и у друга. – Совсем маленькой, ведь так?

Ответ вырвался у меня прежде, чем я успела его обдумать:

– На следующий день после того, как мне исполнилось десять.

Лиам присвистнул, и мне стало интересно, какими же слухами должен был обрасти Термонд за столько лет. И главное – кто их распространял? Новый командующий СПП?

К тому же если люди обо всем знали, почему они не попытались нам помочь?

– И сколько же вы, мальчики, пробыли в Каледонии?

– Сузуми около двух лет. Я полтора года, а Ли около года или что-то вроде того.

– Все… – «Всего-то?» – прошептал мерзкий внутренний голосок, хотя в глубине души я прекрасно понимала, что в лагере каждая минута приравнивалась к целому дню. И этой минуты иногда было вполне достаточно, чтобы сломать человека.

– Сколько тебе сейчас, шестнадцать? Семнадцать?

– Не знаю, – сказала я и чуть не упала от собственного ответа. Я и впрямь не была уверена – Сэм утверждала, что прошло шесть лет, но она могла и ошибиться. Время в Термонде текло по-особому. Я видела, как сменяются времена года, но в какой-то момент перестала обращать на это внимание. Просто росла, становилась выше и каждую зиму думала о том, что повзрослела еще на год, но все это… до настоящего момента не имело ровно никакого значения. – Какой сейчас год?

Фыркнув, Толстяк закатил глаза. Он уже открыл рот, собираясь что-то произнести, но увидел выражение моего лица и остановился. Не знаю, чем оно его так поразило, но издевку как ветром сдуло. В сощуренных глазах мелькнуло нечто напоминающее жалость.

А Лиам… его лицо стало абсолютно бесстрастным.

Я почувствовала, как покалывает кожу на затылке, и вцепилась руками в ткань форменных шорт. Меньше всего я сейчас нуждалась в жалости кучки незнакомцев. В следующую секунду острый укол вины смыл чувство недовольства и страха. Мне вообще не следовало открывать рот. Уж лучше бы я солгала или пропустила вопрос. Что бы они там ни думали о Термонде, какие бы ужасы себе ни представляли, жалость в их глазах ранила куда сильнее. Ирония происходящего добила меня окончательно. Они ведь не знали, что вместо несчастной мышки подобрали настоящего монстра.

– Значит, шестнадцать, – ответила я, когда Лиам назвал год. Все-таки Сэм оказалась права.

Одна мысль не давала мне покоя.

– Неужели они все еще строят лагеря и похищают детей?

– Уже не так активно, как раньше, – ответил Лиам. – Самый болезненный удар пришелся на последнее поколение – ровесников Зу. Потом рождаемость резко упала. Люди были слишком запуганы, чтобы рожать. Это произошло еще до того, как президент выпустил запрет на продолжение рода. В основном в лагеря отправляют детей нашего возраста. Так что вариантов всего два: либо спрятаться, либо убежать.

Я кивнула, пытаясь переварить услышанное.

– А правда, – начал Толстяк, – что в Термонде…

– Думаю, на сегодня достаточно, – оборвал Лиам. Отодвинув руку Толстяка, он вновь открыл дверь. – Она ответила на твои вопросы, мы на ее, а теперь пора ехать дальше, пока дорога свободна.

Зу забралась в машину первой, я, не глядя, последовала за ней. На пассажирском сиденье можно было удобно вытянуться, скрывшись от очередных нежданных вопросов.

Толстяк устроился рядом с водителем, бросив на меня еще один, последний взгляд. Губы его плотно сжались и побелели. Наконец он уткнулся в лежащую на коленях книгу, сделав вид, что меня вообще не существует.

Черная Бетти заурчала, и я почувствовала, как вибрирует двигатель. Похоже, говорить хотелось только ей.

Дождь продолжал лить, погружая в сумрак все вокруг. Стекла запотели, и минуту я ничего не могла разглядеть. Фары освещали пустоту.

Толстяк включил радио, и диктор затрещал об американском газовом кризисе и его последствиях на Аляске. Мерное бормотание великолепно убаюкивало.

– Эй, Зеленая, – позвал Лиам. – У тебя есть фамилия?

Мне захотелось солгать, назваться чужим именем, и все же я передумала. Втянуть ребят в неприятности мне не грозило: любые мои слова они очень скоро забудут.

– Нет, – ответила я. – Только порядковый номер да имя, унаследованное от бабушки. Остальное не важно.

Лиам повернулся обратно к дороге. Пальцы на руле выбивали дробь.

– Жаль.

Я откинулась на спинку кресла и закрыла лицо руками. Сон пришел мгновенно: так голубое небо очищается от грозовых облаков. Засыпая, я слышала шум дождя и тихую песню из динамиков. Кажется, Лиам подпевал.

Глава десятая

Меня разбудил Толстяк. Хлопнул по плечу, словно боясь чем-то заразиться. Даже не встряхнул, однако этого оказалось достаточно. Я лежала на узком кресле, свернувшись калачиком, но от хлопка дернулась так, что ударилась головой о стекло и рухнула на пол. В промежуток между передним и задним сиденьями. А потом еще некоторое время не могла вспомнить, кто я такая и как здесь оказалась.

Толстяк насмешливо приподнял одну бровь. При виде его лица я все вспомнила. Память вернулась, застряв комком в горле.

Черт, черт, черт, – думала я, убирая с лица темные пряди. Закрыла глаза на минутку – и сколько в итоге проспала? Судя по лицу Толстяка, долго.

– Тебе не кажется, что пора просыпаться? – фыркнул он, скрестив руки на груди. В фургоне стало значительно теплее, но лишь спустя некоторое время я заметила, что заднее окно завешено куском голубой ткани.

Реальность больно ужалила в сердце. Я отдалась на милость незнакомцев, позволила Толстяку коснуться моего плеча. Не знаю, кому из нас повезло больше – Толстяку, оставшемуся в здравом уме и твердой памяти, или все же мне? По крайней мере, несчастья не произошло. Как я могла быть такой глупой? Выясни они, кто я есть на самом деле, сразу бы выставили на улицу, и что тогда? С кем бы я сейчас разговаривала?

– Где мы? – спросила я, залезая обратно на сиденье. – Где все?

Толстяк присел на одно из центральных кресел и уткнулся в книгу, затем перевел взгляд на мутно-зеленое марево за окном. Я посмотрела туда же, но ничего не разглядела.

– Недалеко от чудесного города Кингвуда, в Западной Вирджинии. Ли и Сузуми пытаются что-то разузнать, – ответил он.

Я подалась вперед, чтобы посмотреть, о чем книга. Долгие годы чтение было для меня под запретом. Но Толстяк не читал. Едва моя макушка показалась из-за плеча, как он резко захлопнул книгу, одарив меня уничтожающим взглядом. Несмотря на малюсенькие очки и «набор юной леди» под передним сиденьем, Толстяк выглядел на редкость грозно. Словно и впрямь умел убивать силой мысли.

– Долго я проспала?

– Весь день, – ответил Толстяк. – Командующий решил, что пора приступать к делу. Он в прекрасном погонятельном настроении. И нуждается в твоей помощи, Зеленая.

Следующие слова я подбирала очень аккуратно, стараясь игнорировать его самодовольное выражение лица. Если ему так легче – пожалуйста. Толстяк наверняка учился дольше меня, прочел кучу книг и хорошо знал математику, а значит, мог приносить пользу. Но какой бы непроходимой тупицей я себя ни чувствовала, одного прикосновения было достаточно, чтобы прочесть мозг Толстяка от корки до корки.

– Лиам синий, верно? – начала я. – А вы с Зу? Тоже?

– Нет. – Мальчик нахмурился, сомневаясь, стоит ли выдавать информацию. – Сузуми желтая.

Я резко выпрямилась.

– В вашем лагере были желтые?

Толстяк что-то проворчал.

– Нет, Зеленая, я тебе вру! Конечно, у нас были желтые.

На самом деле это было весьма странно. Если желтых вывезли из Термонда, то почему в других лагерях этого не сделали?

– А… – Я не могла подобрать нужные слова. Когда Сузуми втащила меня в минивэн, я подумала, что она просто стесняется и немного побаивается незнакомых людей. Но ведь малышка и потом не обмолвилась ни единым словом. Ни со мной, ни с Толстяком, ни даже с Лиамом. – Что они сделали… с желтыми? С Сузуми?

Эффект был такой, как если бы я сунула оголенный провод в полную ванну воды.

Толстяк резко повернулся ко мне и скрестил руки на груди. Его взгляд мог обращать в камень.

– Это, – с расстановкой произнес он, – абсолютно не твоего ума дело.

Я испуганно выставила ладони.

– Преследуя Сузуми, ты разве думала о последствиях? – продолжал он. – Твои друзья из зеленого внедорожника легко могли ее сцапать, но разве тебя это волновало?

– Люди в зеленом внедорожнике… – начала я и не закончила, потому что дверь начала медленно отъезжать в сторону. Толстяк глухо ойкнул и метнулся на переднее пассажирское сиденье. Глаза его испуганно расширились. В дверях показалось удивленное лицо Зу.

– Никогда так не делай! – выдохнул он, обхватив себя руками. – Хотя бы одно маленькое предупреждение, ладно?

Зу бросила на меня вопросительный взгляд – я пожала плечами. Спустя мгновение она, кажется, вспомнила, зачем пришла, и поманила нас к выходу. Ярко-желтая резиновая перчатка вспыхнула в темноте.

Толстяк раздраженно вздохнул.

– Я говорил ему, что мы теряем время. «Вирджиния», твердили они, не «Западная Вирджиния». – Он повернулся ко мне. – Кстати, – добавил он, – внедорожник был коричневым. Это по поводу твоей фотографической памяти.

Я уже собралась возмутиться, но Толстяк окинул меня насмешливым взглядом и вышел, закрыв за собой дверь.

Я выпрыгнула следом и направилась к Зу. Под ногами чавкала грязь с вкраплениями унылой пожелтевшей травы. Впервые появился шанс как следует оглядеться.

Деревянный указатель с надписью «Ист-Ривер кемпинг» покосился настолько, что создавалось ощущение, будто кто-то врезался в него на большой скорости. Никакой реки поблизости не было, как собственно, и площадки для кемпинга. Только парковка и старый трейлер.

Чем дальше мы уходили от минивэна, тем сильнее я нервничала. Дождь кончился, но кожа на ощупь оставалась холодной и липкой. Вокруг, куда ни глянь, тянулись выжженные остовы домов и машин. У нескольких внушительных трейлеров отсутствовали стенные панели. Кухни и гостиные внутри выглядели как жилые. Хотя при ближайшем рас смотрении оказывались слегка подтоплены, завалены листвой или разорены лесными зверями. Мы словно попали на огромное техногенное кладбище.

Большинство дверей в автофургонах были деформированы или даже вырваны с корнем, шины спущены, однако повсюду еще присутствовали признаки жизни. На стенах висели фотографии счастливых семей, дедушкины часы продолжали отсчитывать время, чайник находился там, где ему и положено, – на плите. А маленький свинг-сет[8] в дальнем конце площадки выглядел как новый.

Зу и я обошли вокруг лежащего на боку трейлера, оставляя в грязи четкие следы. Бросив короткий взгляд на ржавый остов, я быстро отвернулась и крепче сжала желтую перчатку. Зу вопросительно посмотрела на меня, но я лишь покачала головой.

– Жутковато.

Вскоре опять пошел дождь. Струи с грохотом барабанили по стеклу и металлическим панелям. Прямо перед нами на дорогу вывалилась дверь, и я с трудом успела отскочить в сторону. Зу беспечно перемахнула через нее и пошла дальше, к Лиаму и Толстяку, которые о чем-то ожесточенно спорили впереди.

Лиама я узнала далеко не сразу. Сегодня на нем была голубая толстовка с капюшоном и легкая кожаная куртка. Капюшон Лиам натянул на голову, а под ним я разглядела нечто напоминающее шапку с логотипом команды «Редскинс». Интересно было бы узнать, где он все это раскопал, особенно очки-авиаторы на пол-лица.

– …не является, – произнес Толстяк. – Я тебе говорил!

– Они говорили про восточную часть страны, – настаивал Лиам. – А значит, это могла быть и Западная Вирджиния…

– Или нас просто надули, – закончил Толстяк и, услышав наше приближение, резко обернулся. При виде меня лицо его помрачнело.

– Доброе утро, солнышко! – воскликнул Лиам. – Хорошо спала?

Зу скакала вприпрыжку, но мне каждый шаг давался все тяжелее и тяжелее. Сложив руки на груди, я попыталась собраться с мыслями.

– Что это за место?

На этот раз вздохнул Лиам.

– Ну, мы хотели добраться до Ист-Ривер.

– То есть в Вирджинию, – уточнила я, разглядывая собственные туфли. – На полуостров, где Ист-Ривер впадает в Чесапикский залив.

– Спасибо, Кэп. – Толстяк покачал головой. – Мы говорим об Ист-Ривер мифического Беглеца.

– Эй! – В голосе Лиама зазвучали резкие нотки. – Полегче, приятель. Мы сами узнали об этом только недавно, в лагере.

Толстяк недовольно отвернулся.

– Не важно.

– Что это?

Лиам перевел взгляд на меня, и я машинально повернулась к Зу. Малышка выглядела сконфуженной. «Возьми себя в руки, – подумала я, – хватит».

Нет, я никого не боялась, даже Толстяка. Разве что опасалась разрушить их жизни, в красках представляя реакцию каждого, когда правда обо мне выплывет наружу. Что тогда делать, как себя вести? Этого я не знала. Любой взгляд или слово в мой адрес приводили к дискомфорту, боли и страху. Чувство неуверенности не собиралось никуда исчезать. Я шарахалась от каждой тени, словно разучившись общаться с людьми.

Лиам вздохнул и почесал затылок.

– Впервые мы услышали об Ист-Ривер в лагере. Предположительно – чисто теоретически – так называется место, где живут необычные дети. И заправляет грандиозным шоу некто по кличке Беглец. Он помогает сбежавшим связаться с родными незаметно для СПП. В Ист-Ривер есть еда, спальные места – ну, ты поняла. Вот только где его искать – непонятно. Мы думали, призрачный лагерь находится где-то здесь. Собственно, из-за нескольких бесполезных подсказок мы исколесили все Огайо. Похоже на то, что…

– Не стоит трепать об этом на всех углах, – закончила я. – Но кто такой этот Беглец?

Лиам пожал плечами.

– Неизвестно. Хотя… Думаю, есть те, кто владеет информацией, но хранит ее в секрете. Об этом парне ходят невероятные слухи. Кличку ему придумали СПП. По неподтвержденным данным, малец сбегал от них аж четыре раза.

От потрясения я не могла вымолвить ни слова.

– Немного уязвляет самолюбие, да? Раньше я чувствовал себя неважно. До тех пор, пока не услышал эту историю. – Лиам пожал плечами. – Говорят, он из этих – из оранжевых.

Последнее слово оглушило меня, точно удар грома. Ноги приросли к месту. Лиам хотел сказать что-то еще, смягчить впечатление, но я его уже не слышала. В ушах застучала кровь.

Беглец. Человек, помогающий вернуться домой. Если, конечно, у тебя еще остались дом и любящие родители, с нетерпением ждущие твоего возвращения. Шанс на воскрешение.

Значит, одному из оранжевых все же удалось выбраться.

Я плотно зажмурилась, уткнувшись лицом в ладони. В помощи я не нуждалась – по крайней мере, в такой помощи. Вряд ли родители примут меня обратно с распростертыми объятиями. Я для них всего лишь опасная незнакомка, не более того. Конечно, оставалась еще бабушка, но где она сейчас, я не имела никакого понятия. Возможно, она вообще не захочет меня видеть после всего, что я натворила?

– Но зачем тебе помощь этого парня? – спросила я, ощущая в голове прежнюю легкость. – Может, лучше сразу вернуться домой?

– Пораскинь мозгами, Зеленая, – сказал Толстяк. – Мы не можем вернуться домой, потому что СПП следят за нашими родными.

Лиам покачал головой и снял наконец очки. Он выглядел изможденным, под глазами залегли синяки.

– Будь осторожна, ладно? Ты по-прежнему хочешь, чтобы мы выбросили тебя на автобусной остановке? Потому что мы все будем рады…

– Нет! – крикнул Толстяк. – Не будем. Мы и так уже потратили на нее кучу времени, даже посадили на хвост агентов Лиги!

В сердце неприятно кольнуло. По сути, Толстяк оставался прав. Так лучше для всех. Нужно выйти на ближайшей автобусной остановке и покончить с этим.

И все же я нуждалась в помощи Беглеца не меньше остальных. Вот только как было попросить остаться? Я и так доставила ребятам кучу неудобств, не говоря уже о невидимых пальцах, грозящих разрушить жизнь и сознание тех, с кем мне довелось встретиться. Если всех нас поймает Лига, я никогда себе этого не прошу. Никогда.

Уж лучше искать Беглеца самостоятельно. Так мне, по крайней мере, не грозит случайно залезть в чью-то голову. В этом была своя доля облегчения. Жаль только, что мне хотелось совершенно другого. При мысли о том, что я останусь под этим серым небом в одиночестве, тело начинала бить крупная дрожь.

– Итак, – сказала я, покосившись на ближайший трейлер, – это оказался не Ист-Ривер.

– Может, раньше и был, – заметил Лиам. – Они могут переезжать с места на место. Не знаю.

– Или, – проворчал Толстяк, – их всех переловили СПИ. Даже если когда-то здесь и был Ист-Ривер, то теперь его больше нет. Так что доставим письмо Джека по назначению, а потом – домой, своими силами. Правда, есть еще скиптрейсеры. Они наверняка нас поймают и вернут в лагерь, только на этот раз…

– Спасибо, Толстяк, за твой бесконечный оптимизм! – воскликнул Лиам.

– Я часто бываю прав, – возразил тот. – Признайся в этом.

– Но бывает, и ошибаешься, – сказал Лиам, погладив Зу по голове. – В любом случае это была ложная тревога. Давайте лучше посмотрим, нет ли здесь чего-нибудь полезного, а потом вернемся на дорогу.

– С меня хватит! Я устал тратить время на всякие глупости. – Сунув руки в карманы, Толстяк двинулся вперед. Слава богу, я успела вовремя отпрыгнуть в сторону. Он едва не задел меня плечом.

Я обернулась. По дороге Толстяк то и дело пинал камни и разный хлам. Внезапно передо мной вырос Лиам.

– Не принимай на свой счет, – как-то неуверенно сказал он. – То есть… А, ладно, Толстяк и впрямь похож на ворчливого старика в теле семнадцатилетнего парня, но раньше он таким не был. Просто теперь постоянно пытается тебе насолить, чтобы выпроводить подальше.

О да, – подумала я. – У него хорошо получается.

– Знаю, это не оправдание, но он жутко переживает за всех нас. А выпады в твой адрес… Знаешь, у Толстяка на самом деле добрые намерения. Если отбросить шелуху, клянусь, более преданного друга не найти. Он как огня боится предательства, заботится о Зу. Толстяк не вынесет, если ее опять поймают.

Когда я наконец решилась поднять глаза, то увидела лишь спину Лиама – он шел к дальней линии трейлеров. На секунду меня охватило желание последовать за ним, но в этот момент я краем глаза заметила желтые перчатки Зу. Малышка беспечно скакала по трейлерам, балансируя на кончиках пальцев у самого края оконных проемов, а один раз даже попыталась залезть в кабину. Точнее, в половинку кабины. Вторую часть как ножом отрезало. Хрупкая металлическая крыша этой развалины грозила упасть в любую минуту. С каждым новым порывом дождя или ветра она раскачивалась и скрипела все сильнее.

Зу надвинула капюшон на глаза, но я видела, как она поднесла руку в желтой перчатке к лицу, будто смахивая прядь волос. Потом еще раз. Кажется, она слегка побледнела.

В памяти всплыл последний разговор с Толстяком в минивэне.

– Эй, Зу… – начала я и остановилась. Как спросить ребенка о том, кто копался у нее в мозгу, не вызвав при этом болезненных воспоминаний?

Правда заключалась в том, что доктора Термонда частенько рылись в шестеренках своих подопечных. Особенно если хотели что-то выяснить. Когда привезли меня, эксперименты уже прекратились, но волосы на головах старшего поколения отрастали еще долго. В глубине сознания засела мысль о том, что молчание Зу может быть вовсе не связано с несчастным случаем. Возможно, все дело в докторах: дернули не за те ниточки или слегка переусердствовали в «лечении».

– Зачем тебе обрезали волосы? – в конце концов спросила я.

Многие девочки в Термонде, в том числе и я, предпочитали короткую стрижку. Но нас никто не спрашивал: стригли в лагере один раз в год. Божественные волосы Зу были срезаны почти на корню. Я подумала, что она вряд ли захочет ответить на мой вопрос.

Зу никогда не показывала обиды. Тем не менее Сузуми вдруг вцепилась руками в волосы и с выражением крайнего дискомфорта начала усиленно чесать кожу. Видя, что я не понимаю, она демонстративно вынула одну руку из перчатки и опять почесала голову.

– О, – воскликнула я, – так у вас были вши?

Зу кивнула.

– Упс! – Это многое объясняло. За исключением того, почему Зу не может говорить. – Прости!

Пожав плечами, Зу отвернулась и направилась к ближайшему автофургону.

Я последовала за ней. Дверь открылась с противным скрипом. Увидев меня, Зу состроила кислую мину, и я понимающе кивнула. Внутри пахло чем-то сладким… и неприятным. Словно сгнивший фрукт.

Я начала осмотр с маленькой гостиной, а точнее, с белого шкафчика. Ярко-красные диванные подушки, так же как и телевизор напротив, оказались покрыты слоем пыли. На столе стояла одинокая кружка с кофе. Спальное место выглядело довольно скудным: несколько подушек, лампа, шкаф с одним красным платьем и куча пустых вешалок.

Я уже собралась переодеть футболку, когда краем глаза заметила кое-что необычное.

Кто-то прикрепил эту штуку к боковому зеркалу. Ничего выдающегося или привлекающего внимание, но отсюда, с расстояния в несколько шагов, я вдруг заметила внутри красный огонек. Это была камера, направленная на дорогу так, чтобы видеть каждого, кто проходит мимо.

И если сейчас я видела Бетти как на ладони, значит, камера тоже.

По форме она немного отличалась от тех, что висели в Термонде, и все же выглядела похоже. А значит, могла принадлежать тем же людям. Мы с Зу переглянулись.

– Стой здесь, – бросила я, хватая со стола кружку с кофе.

Трех шагов хватило, чтобы пересечь фургон. Держа кружку, точно меч, я пнула по пути несколько коробок с мусором и в этот момент увидела среди целлофановых пакетов красную перчатку, слишком маленькую для взрослого человека.

То, что кружка все еще у меня в руке, я поняла, лишь когда с силой ударила по устройству. Дешевый пластик треснул и упал на землю, оставив ручку меня в руках. Черная луковица осталась на своем месте, с той лишь разницей, что теперь глаз смотрел прямо на меня.

Она включена. Мысль молнией пронеслась у меня в голове. Я торопливо огляделась в поисках какого-нибудь тяжелого предмета. И продолжает записывать.

Не помню, чтобы я звала Зу, но она вынырнула сбоку, ее свитер топорщился от припрятанных под ним вещей. Видимо, Зу поняла, что происходит: не успела я открыть рот, как она стащила с руки желтую перчатку и потянулась к камере.

– Нет!

Еще ни разу я не видела силу желтых в действии. Но мне доводилось сталкиваться с последствиями – такими, например, как перебои с электричеством в лагере. Если лагерные инспекторы считали неполадки делом чьих-то рук, то немедленно включали белый шум. И все же из Термонда желтые исчезли так давно, что я уже успела забыть, каково это – говорить на таинственном языке электричества.

Едва Зу коснулась камеры, как раздался высокочастотный писк. Между подушечками пальцев и корпусом камеры прошел ослепительно-белый разряд тока. Пластик раскололся и пошел пузырями, испуская удушливую вонь.

Все лампочки в автофургоне вспыхнули ярким светом. Двигатель фыркнул и взревел. Пол под ногами заходил ходуном, словно мотор резко очнулся от долгой спячки.

Надев перчатку обратно, Зу обхватила себя руками и крепко зажмурилась, молясь, чтобы все побыстрее закончилось. Но времени на ожидание не оставалось. Схватив Зу за свитер, я бросилась к двери. Из-под свитера на пол посыпались вещи, но мне было все равно. Нужно было вытащить ее из автофургона. Зу дрожала всем телом, но я упорно продолжала тянуть ее к дороге, к Черной Бетти.

– Идем! – крикнула я, не давая ей остановиться. Сияющие глаза Сузуми погасли, как свеча. – Все в порядке, – солгала я. – Нужно добраться до остальных.

Камеры были прикреплены к лобовому стеклу каждого трейлера. Пока мы бежали к Бетти, они то и дело мелькали перед глазами. Выводить «луковицы» из строя не было смысла. Кто бы их ни установил, он нас уже увидел. Оставалось бежать, и как можно быстрее.

«Может, они старые», – подумала я, распахивая дверь минивэна. Их могли установить много лет назад для защиты от грабителей. Кто знает, куда передается запись? Может, вообще в никуда.

Но сердце подсказывало обратное. Они приближаются, приближаются, приближаются.

Я хотела позвать остальных, но ребята могли быть где угодно. Забравшись в кабину вслед за Зу, я сделала единственное, что казалось уместным в данный момент, – нажала на гудок. Бетти оглушительно взвыла, и сонный пейзаж ожил. С ближайшего дерева вспорхнула в небо стайка птиц. А я все жала на гудок что есть мочи в быстром, четком ритме.

Толстяк выскочил из прохода между автофургонами и побежал к нам. Лиам оказался на несколько рядов дальше. Поняв, кто сигналит, оба резко снизили темп. Толстяк недовольно скривился.

Высунувшись из водительского окна, я громко крикнула:

– Мы должны ехать – прямо сейчас!

Лиам что-то сказал Толстяку, но что – я не расслышала. Через секунду парни запрыгнули в минивэн.

– Что? – выдохнул Лиам. – Что случилось?

Я указала на ближайший трейлер.

– Там везде встроенные камеры, – резко ответила я. – В каждом из них.

Толстяк с шумом выдохнул.

– Ты уверена? – Голос Лиама казался спокойным. Слишком спокойным. Пытаясь осмыслить услышанное, он торопливо вставил ключ в замок зажигания.

Задние шины натужно заскрипели: мы начали разворачиваться. Скорость была такой, что я отлетела на заднее сиденье.

– О господи, – прошептал Толстяк, – Не могу в это поверить. Мы словно Гензель и Гретель. Боже, неужели это ее?

– Нет, – сказал Лиам. – Нет. Она слишком труслива, чтобы податься в скиптрейсеры. Тут что-то другое.

– Они скоро будут здесь, – вставила я, едва мы выехали на дорогу, пустынную и широкую, словно жадный раскрытый рот, готовый проглотить нас с потрохами. – Возможно, они шпионили за теми, кто жил здесь. Может, тут и впрямь когда-то находился Ист-Ривер…

Или обыкновенная ловушка для доверчивых подростков, жаждущих отыскать настоящий Ист-Ривер.

Лиам оперся локтем о дверь и положил подбородок на раскрытую ладонь. Когда он заговорил, множество отражений в разбитом лобовом стекле синхронно открыли рты. Минивэн поехал быстрее, и ветер засвистел сквозь пулевое отверстие.

– Смотрите в оба. Увидите что-то настораживающее – дайте мне знать.

Настораживающее. Это что? Наглухо заколоченные дома? Изрешеченный пулями минивэн?

– Хотел я подождать до темноты, – пробормотал Толстяк, барабаня пальцами по стеклу. – Знал, что так будет лучше. Если камеры в рабочем состоянии, у них наверняка есть регистрационный номер и все прочее.

– Я позабочусь о номерах, – пообещал Лиам.

Толстяк открыл рот, но ничего не сказал, лишь прислонился головой к окну.

– И кто за нами гонится? СПИ? – спросила я, когда мы пересекали очередной железнодорожный переезд.

– Хуже, – вздохнул Толстяк. – Скиптрейсеры. Охотники за головами.

– Ряды СПИ значительно поредели, – пояснил Лиам. – Так же, как и Национальная гвардия. Про местную полицию и говорить нечего. Если у них не окажется здесь своего охотника за головами, с нами все будет в порядке.

Следующие слова поразили меня до глубины души.

– Награда за каждого пойманного ребенка – десять тысяч долларов. – Толстяк повернулся ко мне. – Страна разваливается, как карточный домик. Ничего уже не будет хорошо!

В отдалении шумел поезд. Этот звук я слышала в Термонде каждую ночь. Впившись ногтями в бедра, я закрыла глаза и сидела так, пока гул не стих. А потом Лиам вдруг спросил:

– Зеленая, ты в порядке?

Вытирая лицо, я задумалась, отчего оно стало влажным – от дождя или от слез. Ничего не ответив, я съежилась на заднем сиденье. Мне хотелось поучаствовать в разговоре об Ист-Ривер, рассказать, что существует миллион мест, где Беглец мог бы организовать лагерь, помочь решить эту загадку. Но я выбрала молчание.

Хватит вопросов, пора перестать себе лгать! Самый страшный из монстров не имел никакого отношения ни к скиптрейсерам, ни к СПП. Нет. Настоящий монстр сидел сейчас на заднем сиденье минивэна. И в любой момент грозил себя рассекретить.

В какой-то миг музыка отключилась.

Тишина салона нервировала меня гораздо больше опустевших дорог и ровных рядов покинутых домов. И только Лиам все время пребывал в движении: посматривал в окно на заброшенные города, пытался настроить радио, стучал пальцами по рулю. Однажды он посмотрел в зеркало заднего вида, и наши глаза встретились. Всего на долю секунды, но у меня свело желудок так, словно он провел кончиками пальцев по моей раскрытой ладони.

Щеки вспыхнули, но внутри я осталась все тем же куском льда. Глаза Лиама на миг потемнели, и я успела заметить в глубине нечто похожее на разочарование.

Толстяк чем-то хлопал. Видимо, на коленях у него лежала книжка, потому что он открывал и закрывал ее, снова и снова, не отдавая себе отчета в своих действиях.

– Хватит, – взорвался Лиам. – Ты его порвешь.

Толстяк тут же остановился.

– Может, нам попробовать… самим? Без Беглеца?

– Ты и вправду готов рискнуть?

– Джек бы рискнул.

– Да, но Джек… – Голос Лиама стал тише. – Давай лучше не будем рисковать. Разберемся с этим на месте.

– Если доберемся до места, – фыркнул Толстяк.

– Джек? – Я поняла, что задала вопрос вслух, лишь перехватив взгляд Лиама в зеркале заднего вида.

– Не твое дело, – огрызнулся Толстяк.

Лиам оказался ненамного откровеннее.

– Он был нашим другом, соседом по комнате в лагере. Мы пытались… пытались связаться с его отцом. Это одна из причин, почему мы ищем Беглеца.

Я кивнула в сторону сложенного листка бумаги.

– Он написал перед побегом письмо?

– Мы все написали, все трое, – сказал Лиам. – На случай, если кто-то в последний момент сдрейфит или… не выберется.

– Джек не выбрался. – Слова Толстяка резанули острее ножа.

За окном проплывали величественные колониальные особняки, переливаясь всеми цветами радуги.

– Не важно. – Лиам откашлялся. – Мы хотим передать письмо лично в руки. Сначала пытались обратиться по адресу, который дал Джек, но дом оказался конфискован. Отец Джека оставил записку, что поехал в Вашингтон искать работу, но не оставил ни адреса, ни телефонного номера. Помощь Беглеца нам бы не помешала – хотя бы просто выяснить, где он сейчас.

– Может, отправить письмо почтой?

– Почту начали вскрывать примерно через два года после того, как тебя забрали в Термонд, – пояснил Лиам. – Правительство контролирует любые источники информации. И ездит всем по ушам, мол, сбежавшим детям не причиняют вреда, лишь переправляют в маленькие чудные лагеря. Боятся, наверное, что правда выплывет наружу.

У меня не нашлось подходящего ответа.

– Прости, – пробормотала я. – Зря я об этом спросила.

– Все нормально, – сказал Лиам после затянувшейся паузы. – Нормально.

Трудно сказать, в какой момент я все поняла. Может, когда Лиам слишком сильно сжал руль. Или когда задержал взгляд на боковом зеркале, глядя вслед давно уехавшей серебристой машине. А может, когда он ссутулился и втянул голову. Не нужно было смотреть в боковое зеркало, чтобы все понять.

Медленно, стараясь никого не потревожить, я пробралась к передним сиденьям. Зу и Толстяк погрузились в созерцание проплывающего за окном пейзажа.

Перехватив мой взгляд, Лиам кивнул в сторону бокового зеркала. Должно быть, это означало – «посмотри сама». Так я и сделала.

За нами на расстоянии двух автомобилей тащился старый белый пикап. Сквозь завесу дождя было трудно разглядеть, сколько там человек – один или два. Отсюда они казались гигантскими черными муравьями.

– Интересненько, – делано безразлично сказала я.

– Да, – сквозь зубы ответил Лиам. Мускулы на его шее напряглись. – Добро пожаловать в Западную Вирджинию, штат величественных гор и родину чудесных песен Джона Денвера[9].

– Может, – медленно начала я, – нам лучше остановиться и свериться с картой?

Это был наилучший способ прояснить ситуацию. Лиам собирался свернуть на шоссе Джорджа Вашингтона – гораздо более просторное, чем наша извилистая дорога. Если грузовик преследовал нас, водителю нужно было остановиться, тем самым обнаружив себя. До сих пор он вел себя мирно, не проявляя агрессии. Но если это и впрямь были охотники за головами, им необходимо было нас выманить.

Мы свернули с Гордон-роуд, и Черная Бетти замедлила ход: ей не слишком нравилось ехать в горку. Лиам с запозданием включил поворотник. Мое сердце ухнуло в пятки. Водитель грузовика тоже включил поворотник, но другой. Мы поворачивали налево, они – направо.

Лиам выдохнул и откинулся на спинку кресла. Минивэн перестроился. Следом свернула еще одна машина – маленький серебристый «фольксваген». Мы с Лиамом одновременно вскинули руки, защищаясь от бьющего в глаза солнечного света.

– Ладно, старая река. – запел Лиам и помахал машине рукой. – Утекай и не возвращайся до скончания века. Нет, остановись, замри, разгляди Вселенную…

Пикап проехал мимо, тарахтя, как все старые автомобили. Из открытого окна до нас донеслось соло «Линэрд Скинэрд». «Вольная птица», ну конечно же. Папина любимая. Пара аккордов проклятой песни, и я вдруг опять оказалась на переднем сиденье патрульной машины. Мы частенько катались на папином служебном автомобиле. Мама этого терпеть не могла.

Увидев, как водитель покачивает головой в такт музыке, я едва удержалась от смеха. Он завывал во всю силу легких, не забывая при этом попыхивать сигаретой.

А потом раздался резкий скрип колес. Подняв глаза, я увидела, как едущий перед нами «фольксваген» резко затормозил. В глаза ударил солнечный свет.

– Это что, шутка? – Лиам нажал на гудок, и в этот момент водитель «фольксвагена» опустил стекло, направив на нас нечто черное и блестящее.

Нет. Мир обрел поразительно четкие очертания. Звуковая волна заполнила все вокруг. НЕТ.

Я наклонилась вперед, врубив радио на полную громкость. Лиам и Толстяк что-то кричали, но мне удалось оттолкнуть руку Лиама прежде, чем он успел выключить звук.

Белый шум резал слух даже сквозь музыку. Сильный, но не настолько, чтобы его невозможно было вынести, и все же вызывающий агонию. Радио немного смягчало эффект, но не полностью.

Остальных скрутило с первым пронизывающим звуком.

Лиам, зажав уши, свалился на руль. Толстяк бился о стекло, словно желая вытрясти шум из головы. Я почувствовала, как Черная Бетти медленно двинулась вперед, остановившись только после того, как Лиам случайно нажал на тормоз вместо газа.

Дверь позади меня распахнулась, и пара рук попыталась отстегнуть ремень Толстяка и вытащить его из машины. Вскочив на ноги, я отбросила руку незнакомца, полоснув его ногтями по щеке. Это оказался водитель грузовика, тот самый, что радостно кивал в такт «Вольной птице». Мужчина испуганно уставился на Толстяка. Парень безвольно болтался на ремнях, наполовину высунувшись наружу.

Водитель грузовика отшатнулся, ударившись о собственную машину, и что-то прокричал, но слова потонули в окутавшем три автомобиля белом шуме. Лишь теперь я заметила у него на шее бейдж с ярко-красной буквой Т. Это были вовсе не охотники за головами.

Пси. СПП. Лагерь. Термонд. Плен.

Мужчина из «фольксвагена» открыл водительскую дверь и попытался отстегнуть ремень Лиама. Внешне он походил на бухгалтера, с толстыми стеклами очков и сгорбленными от постоянного сидения в офисе плечами. Однако особых сил ему прикладывать не пришлось. Еще бы! В руках у него был черный громкоговоритель.

Некоторые солдаты в Термонде вообще не выпускали ретранслятор из рук. С помощью генератора усмиряли группы разбушевавшихся подростков, а иногда включали шум просто ради собственного удовольствия. Посмотреть, как корчатся от боли дети. Что им было терять? Обычные люди вообще ничего не слышали.

В теле ныл каждый мускул, однако мне все же удалось пихнуть водителя грузовика локтем в грудь. Он вновь отлетел назад, и на этот раз я успела закрыть дверь на замок. Обернувшись, я мельком взглянула на Зу. А затем резко перегнулась через безвольное тело Лиама, сорвав с «Фольксвагена» очки. За спиной раздался рев пикапа. Машина врезалась в раздвижную дверь. На этот раз не случайно.

Дуло винтовки смотрело в лицо Зу, но она не реагировала. Лишь стонала, зажав уши руками в желтых перчатках. Думаю, она вообще не видела, что происходит вокруг.

Я не знала, что делать дальше. Надеясь привести Лиама в чувство, я трясла его изо всех сил. Глаза парня раскрылись, голубые и удивительно ясные. Но только на миг. В паре дюймов от моей головы вдруг возник мегафон, и белый шум топором вонзился в мозг. Дрожь пробрала до костей. Я упала на Лиама, но поняла это лишь через несколько секунд. Единственным звуком, перекрывавшим белый шум, радио и даже вопли Толстяка, было биение сердца Ли.

Зажмурив глаза, я судорожно вцепилась в кожаную куртку. Часть меня желала отстраниться, избежав проникновения, но другая – более сильная и отчаянная – уже начала работу, проникая все глубже и заставляя тело Лиама двигаться. Могла ли я обернуть вред во благо?

Поднимайся, – мысленно приказала я, – вставай, вставай, вставай, вставай…

Высокочастотный визг, который не мог принадлежать человеку, заставил меня открыть глаза. Удерживая винтовку в одной руке и воротник Зу в другой, «Пикап» волок девочку к машине. Я вскрикнула, надеясь, что Зу меня услышит. Водитель «фольксвагена» схватил меня за волосы и швырнул на землю. Приземление оказалось болезненным: гравий больно расцарапал ладони и коленки.

Я откатилась в сторону, уворачиваясь от рук СПП. Глаза оказались на уровне днища Бетти. На землю двумя мертвыми птичками упали желтые перчатки. Дверь машины захлопнулась.

– Стюарт – пси-номер 42755 – обнаружен… – «Фольксваген» вновь распахнул водительскую дверь, достав из кармана нечто ярко-оранжевое. Я сощурилась, силуэт мужчины двоился перед глазами. Оранжевое устройство в руке СПП казалось не больше мобильного телефона. Солдат поднес его к тому месту, которым Ли ударился об руль.

Я двинула СПП по лодыжке, но он был настолько увлечен делом, что даже не обратил внимания.

Лиам! – Мои губы не шевелились. Все бесполезно. – Лиам!

Оранжевое устройство вспыхнуло, и голос «Фольксвагена» произнес:

– Идентифицирован Лиам Стюарт.

В лицо ударил горячий ветер, из-под кузова Черной Бетти вырвалось облачко песка. Резкий слепящий свет обжег кожу, и я поспешно отвернулась. Вспышка смела все на своем пути. Ругань «Фольксвагена» заглушил скрежет металла о металл, а затем раздался треск лопнувшего стекла. Мелкие осколки посыпались на землю.

Потом все закончилось. Белый шум прекратился. В следующую секунду нечто тяжелое приземлилось на землю в нескольких шагах от меня. Мегафон.

Я протянула руку, надеясь коснуться ручки ретранслятора. «Фольксваген» продолжал что-то кричать над головой, но я настолько сконцентрировалась на своей задаче, что не могла вслушиваться. Чья-то рука ухватила меня за лодыжку и потащила прочь, но прежде я успела-таки схватить мегафон.

– Вставай, ты, кусок… – Рация предупреждающе пискнула, и мужчина выпустил мою ногу.

– Это Ларсон, прошу немедленно подтвердить…

Сжав зубы, я поднялась на колени. Мужчина отвернулся всего на секунду, но этого оказалось достаточно. Когда он наконец осознал свою ошибку и повернулся, в лицо ему полетел металлический корпус мегафона.

Рация упала на асфальт, и я со всей силы оттолкнула ее ногой. Мужчина попытался закрыть лицо руками, но это оказалось непросто. Я не собиралась возвращаться в Термонд.

Ухватившись рукой за предплечье, я пригвоздила СПП к земле, заставив его посмотреть мне в лицо. Зрачки солдата сжались до размеров точки и лишь потом вернулись в нормальное состояние. Мужчина был на фут[10] выше меня, однако теперь стоял на коленях, он был не в силах перевести дыхание. Не говоря уже о том, чтобы удержать меня от проникновения в собственный мозг.

Прочь! – Сцепив зубы, я попыталась встать. Белый шум все еще вибрировал внутри, подобно разрядам электричества. – Прочь!

Приказ мог и не сработать. Прежде я не делала ничего подобного и потому не была уверена в результате. С другой стороны, что мне было терять? Воспоминания СПП втекали в сознание волна за волной. «У меня получилось, – подумала я. – Это работает».

Мартин утверждал, что умеет внушать людям чувства, но моя сила была другого свойства. Я видела образы. Этими образами можно было манипулировать или даже стирать их.

Но ничего другого делать я не желала. До настоящего момента. Потому что, кроме меня, помочь этим ребятам было некому. Без них я была никем. Надо сделать. Просто сделать это.

Я представила, не упуская ни малейших деталей, как мужчина подбирает рацию. Вот он пытается нащупать ее без очков, находит, убирает в карман джинсов. Устройство тяжелое, и карман слегка оттопыривается. Потом я представила, как солдат сходит с дороги и взбирается на пустынный холм, все выше и выше.

Едва я один за другим оторвала пальцы от предплечья СПП, как процесс запустился. Мужчина уходил в никуда, а я не могла оправиться от шока. У меня получилось – получилось!

Отвернувшись, я увидела черные клубы дыма. Он вился над дорогой, окутывая зеленое подножие холма толстым уродливым одеялом.

Зу, – осенило меня.

Я похромала к обломкам автомобиля. Пикап, припаркованный рядом с Бетти, находился теперь на зеленой траве, в нескольких сотнях футов отсюда. Маленький серебристый «фольксваген» превратился в груду металла. Обломки продолжали дымиться, словно здесь произошел большой взрыв.

Он его протаранил, – поняла я. – Пикап отбросил «фольксваген» с дороги.

Я подошла ближе, но увидела лишь водителя грузовика. Вернее, то, что от него осталось.

Тело валялось на траве бесформенной кучей. Труп искорежило так, что понять, где какая часть тела, было нереально. Лишь локти, словно цыплячьи крылышки, беспомощно торчали в разные стороны. Очевидно, мужчину тоже взяли на таран.

Грудь сдавило холодными тисками, я отшатнулась назад, не сразу поняв, что Зу нет ни в одной из машин. Подождав, пока мимо пройдет очередная волна дыма, я рухнула на колени и избавилась от содержимого желудка.

Подняв глаза, я наконец увидела Зу. Она сидела на дороге, прямо рядом с Бетти, согнувшись в три погибели, но живая и невредимая. Последние два слова повторялись в голове снова и снова. Я выкрикнула ее имя. Тяжело дыша, Зу подняла голову. Дым отползал в сторону, и я видела девочку не полностью: налитые кровью глаза, порез на лбу, текущие по грязным щекам слезы.

В голове стучали молотки, сердце колотилось как сумасшедшее. Я упала на колени перед Зу и несколько секунд не слышала ничего, кроме этих звуков.

– Ты в… порядке? – промычала я так, словно мой рот был набит грязью.

Клацнув зубами, Зу кивнула.

– Что… случилось? – проскрипела я.

Зу съежилась, как будто хотела раствориться в пространстве. Желтые перчатки валялись перед ней на земле, голые руки застыли в вертикальном положении, точно Зу коснулась машины секунду назад.

Что сказать? Какие подобрать слова? Этого я не знала. Мне самой нужно было успокоиться. За доли секунды эта маленькая Желтая уничтожила две машины и одну жизнь. Обычным прикосновением.

И тем не менее это была Зу. А руки – руки этой девочки меня спасли.

Я помогла трясущейся Зу забраться в машину. Ее продолжало лихорадить. Усадив малышку на переднее сиденье, я прижала ладони к ее щекам, однако Зу не могла сконцентрироваться на мне. Я уже собиралась захлопнуть дверь, когда Зу вдруг перехватила мое запястье, показав на валяющиеся внизу перчатки.

– Держи, – ответила я и отвернулась. Нужно было разобраться с более тяжелым грузом.

Толстяк все еще сидел на пассажирском сиденье, наполовину свесившись наружу. Водителю грузовика так и не удалось справиться с его длинными тощими конечностями. И слава богу! В противном случае Толстяк сейчас валялся бы на траве рядом с ним.

Спотыкаясь на каждом шагу, я обошла минивэн спереди. Перед глазами прыгали яркие точки, но мне все же удалось распахнуть водительскую дверь. Лиам по-прежнему лежал на своем месте без сознания, его била крупная дрожь. Зу начала всхлипывать, периодически утыкаясь лицом в колени. В эти моменты плач становился тише.

– Все хорошо, Зу, – сказала я. – С нами все будет в порядке. Мы выкарабкаемся.

Я выпутала руки Лиама из серого ремня безопасности и наполовину вытолкала, наполовину стащила с водительского кресла. У меня не было сил затаскивать его на пассажирское место, по крайней мере сейчас. Поэтому я устроила Лиама на полу между передними сиденьями. Рот его слегка подергивался, отчего губы кривились в неестественной ухмылке.

Уставившись на руль, я попыталась вспомнить, что должна сделать вначале. Нужно было как-то завести эту махину. Как в этом случае поступали Лиам, Кейт, мой отец? Мне шестнадцать лет, а я даже не могу отыскать чертов ручной тормоз, не говоря уже о том, чтобы выяснить, поставлена вообще на него машина или нет!

В конце концов, это не имело значения. Я уже водила минивэн и прекрасно обошлась своими скудными знаниями. Правая педаль – газ, левая – тормоз, а на все остальное – плевать.

Бетти медленно покатилась сквозь толстые клубы дыма и вскоре вырулила на чистую дорогу. Обломки аварии остались позади, белый шум тоже, и кондиционер наконец-то дул свежим воздухом, без удушающего запаха гари.

Глава одиннадцатая

Я проехала около десяти миль, прежде чем мальчики начали шевелиться. Зу по-прежнему рыдала на заднем сиденье, а я даже понятия не имела, куда ехать. Сказать, что на меня снизошло облегчение, – значит, ничего не сказать.

– Вот дерьмо, – прохрипел Лиам, с трудом поднимаясь с пола. Он сел, прижимая пальцы к виску. – Дерьмо!

Голова Лиама оказалась в паре дюймов от ног Толстяка. Наклонившись, он недоверчиво ощупал ступни, словно хотел проверить, жив ли друг. Толстяк глухо застонал.

– Кажется, я заболел.

– Зу? – Лиам склонился к девочке. Для этого ему пришлось оттолкнуть ногу Толстяка, и тот громко взвизгнул. – Зу? Как ты…

Сузуми зарыдала сильнее, уткнувшись лицом в перчатки.

– О господи, мне жаль, очень жаль, я… – Голос Лиама сорвался, точно ему не хватало воздуха. Он громко откашлялся в кулак, но больше не произнес ни слова.

– Зу, – начала я, мой голос звучал неожиданно спокойно. – Послушай меня. Ты спасла всех нас. Без тебя мы бы не выбрались.

Лиам дернулся, вспомнив, что я все еще здесь. Мне стало немного грустно, но разве можно обижаться на то, что он первым делом подумал о своих друзьях?

Лиам развернулся ко мне, и я ощутила его взгляд на своей шее. Дойдя до пассажирского сиденья, он буквально рухнул на него. От лица отхлынула кровь.

– Ты в порядке? – глухо спросил он. – Что произошло? Как тебе удалось нас вывезти?

– Это все Зу, – начала я, ступив на узенькую дорожку полуправды, которая могла стать спасением как для меня, так и для Зу. Не знаю, много ли она помнила о случившемся, но потакать ее страхам я не собиралась. Версия была короткой. – Она столкнула две машины. Одного из солдат выбросило наружу, второй – сбежал.

– Но что это был за… – Толстяк перевел дыхание, – за жуткий шум?

Я уставилась на него, не в силах поверить своим ушам.

– Ты что, никогда его раньше не слышал?

Парни покачали головами.

– Господи, – воскликнул Лиам, – это было все равно что вой кота, пропущенного через блендер!

– Вы вправду не слышали белый шум? Тревожный сигнал? – поразилась я, и сердце неожиданно захлестнула волна гнева. Где отдыхали эти детки? В Конфетной стране?

– А ты слышала? – Лиам потряс головой, словно пытаясь прочистить уши.

– Его использовали в Термонде… в качестве средства успокоения, – пояснила я. – При попытках побега или других проблемах. Чтобы дети не могли воспользоваться сверхспособностями.

– Но почему ты в порядке? – прохрипел Толстяк, в его голосе чувствовалось недоверие и зависть.

Это был вопрос дня! Моя реакция на белый шум включала несколько исторических эпизодов, таких как обмороки, рвота, потеря памяти, а в последний раз даже кровотечение из носа и глаз. Видимо, когда познаешь вкус худшего, просто плохое уже не кажется столь ужасным. Ребята столкнулись с шумом в первый раз, вот почему они чувствовали себя полумертвыми уже через пару секунд.

Лиам пристально разглядывал мое лицо. Интересно, что он там видит? Правду? Я вспоминала о том, как лежала щекой на его куртке, прижималась к спине, и в груди начало разливаться тепло.

– Наверное, приспособилась, – ответила я. – К тому же зеленые не настолько чувствительные, как синие и прочие, – не забыла ввернуть я. Правда, приправленная ложью.

Вскоре Лиам предложил поменяться местами. Он уже не выглядел таким изможденным, бледность почти ушла. Лиам заслуживал апплодисментов за быстроту адаптации. Кто-то другой мог бы и не заметить, как трясутся у него руки и ноги, но у меня был тренированный глаз. Мы с белым шумом давно стали закадычными друзьями. Лиаму требовалась еще пара минут.

– Давай! – воскликнул он через минуту. – Ты сделала… – И вдруг замолчал.

Оглянувшись, я увидела, что Лиам смотрит на мои голые побитые коленки, и тут же перевела взгляд обратно на дорогу. По ногам словно прошелся теплый ветерок.

– О, прости, – прошептал Лиам, убирая руку, и покраснел до кончиков ушей. – Такое ощущение, что у тебя порезы везде. Может, остановишься на секунду? Нужно перегруппироваться и выяснить, где мы находимся.

Но останавливаться у дорожного ограждения мне не хотелось. Лишь когда впереди показалось красное кирпичное здание в колониальном стиле, мы свернули на пустую парковку.

Толстяк не мог упустить такую возможность. Высунувшись из машины, он попытался опорожнить желудок, но наружу почти ничего не вышло. Лиам встал и похлопал его по спине.

– Когда закончишь, помоги Руби, ладно?

Толстяк мог меня ненавидеть или даже мечтать от меня избавиться, но на этот раз он, кажется, понял, что своим спасением частично обязан мне. Ничего не сказав, он сложил руки на груди и глубоко вздохнул.

– Спасибо, мать Тереза, – ответил Лиам. – Ты просто чудо.

Открыв дверь, он вышел на улицу и направился к питьевым фонтанчикам, которые располагались напротив входа в комнаты отдыха. Зу последовала за ним. В руках у нее был розовый мешок. Толстяк успел немного оклематься и тут же занялся мной. Я резко обернулась.

– Полегче! – крикнула я, когда он ткнул меня пальцем в локоть. Толстяк поднес руку к лампочке, и в салоне зажегся свет. Теперь я увидела, что кожа от локтя до запястья у меня сильно исцарапана.

– Повернись ко мне. – Толстяк, казалось, прикладывал все силы для того, чтобы скрыть испуг. – Быстрее, Зеленая, пока у меня не выросла борода.

Я резко развернулась. К большому удивлению, ноги у меня выглядели не лучше, чем руки. Обе коленки оказались ободраны. Местами ранки успели затянуться коркой. Зато сбоку, помимо небольших ран и порезов, ничего страшного я не увидела.

Толстяк достал из-под сиденья небольшой портфель и открыл замок. Вынув оттуда четыре белых квадратных пакета, он быстро захлопнул крышку. Я даже не успела разглядеть, что там еще есть.

– Как ты умудрилась так пораниться? – пробормотал он, вскрывая первую упаковку. Ощутив запах антисептика, я отодвинулась в сторону.

Толстяк бросил на меня сердитый взгляд поверх очков.

– Если хочешь добраться до дома, начинай думать головой. Вряд ли я смогу тебя подлатать, если ты собираешься и дальше от меня шарахаться.

– Я не шарахалась… – возмутилась я и тут же задумалась. – Прости.

– Ладно, – фыркнул он. – Хуже было бы, попади в раны инфекция.

Толстяк поднес мою правую руку поближе к глазам и начал промокать раны дезинфицирующей салфеткой. Я старалась не дрожать, хотя казалось, будто волк рвет мою плоть на куски. Острая вспышка боли вырвала меня из полудремы. Испугавшись прикосновения, я вырвала руку и кусок мокрой ткани из рук Толстяка. Ничего не случится, если кусочки гравия из ран я выну собственноручно.

– Тебе лучше пойти проверить, как там Ли с Зу, – сказала я.

– Ни за что, они начнут шипеть, что я не позаботился о тебе как следует. – Через секунду он неохотно добавил: – Кроме того, похоже, ты… пострадала больше остальных. Они могут подождать. – Наверное, Толстяк заметил, как дернулся мой рот, потому что сказал: – Но не рассчитывай, что я переведу на тебя все бинты. Порезы неглубокие, так что на самом деле ничего серьезного!

– Да, сэр, – сказала я, выкидывая салфетку в окно. Толстяк тут же протянул мне новую. Взгляд его оставался сердитым и все же как будто немного потеплел. Мне стало чуть легче, хотя я прекрасно понимала, что ни о каком примирении пока и речи не идет.

– Почему ты солгала?

Я резко подняла голову.

– Я не… что ты… я не…

– По поводу Зу. – Он бросил короткий взгляд через плечо и продолжил уже тише: – Ты сказала, будто парня выбросило наружу, но… это ведь ложь, так? Его убили.

Я кивнула.

– Ей не нужно знать…

– Конечно, нет, – резко оборвал он. – Интересно, почему никто так и не явился за нами? Я переживаю зато, как теперь будет Зу… Хотя, знаешь, похоже, в тебе все же есть капелька здравого смысла.

До меня вдруг дошло, что я смотрю на Толстяка понимающим взглядом. Он почуял угрозу, потому и хотел поскорее от меня избавиться. Да еще этот прокол с цветом внедорожника – доверие Толстяка нужно было заслужить.

– Мир станет только лучше без одного из этих скиптрейсеров, не так ли? – Толстяк убрал неиспользованные бинты обратно в портфель.

Все правильно, – подумала я, выпрямившись в кресле, – не нужно им говорить.

– Это были не скиптрейсеры – СПП.

Толстяк расхохотался.

– То есть джинсы с футболками они натянули поверх униформы?

– У одного из них висел бейдж, – ответила я. – Еще они использовали оранжевое устройство. Я видела такое в Термонде. – Толстяк выглядел сбитым с толку, но времени на препирательства не осталось. – Слушай, – закончила я, – ты можешь мне не верить, но один из них назвал пси-номер 42755. Это Лиам, верно?

Дорисовывать картину я предоставила Толстяку. К тому моменту, как я начала описывать оранжевое устройство, он слушал меня очень внимательно. Глубоко вдохнув, Толстяк вытянул губы трубочкой, из-за чего стал удивительно похож на хорька. Опустив стекло, он попросил меня продолжать. Я задержала дыхание. Похоже, Толстяк не слышал, что я уже договорила.

– Я тебе говорил, что СПП до нас доберутся! – в десятый раз повторил он. – Слава богу, что это хотя бы не ее.

Это загадочное «ее». Кто Она вообще такая?

Лиам стоял к нам спиной, склонившись к питьевому фонтанчику. Зу стояла рядом и держала кнопку, чтобы Лиам мог спокойно умыться.

Я использовала остатки воды, чтобы умыться.

– Дело в том, что СПП узнал Лиама еще до того, как включил оранжевое устройство. Мне хотелось узнать, каким образом. Устройство начало мигать, но номер солдат произнес по памяти, не дожидаясь ответа.

Толстяк выпучил глаза, а затем начал яростно тереть переносицу.

– Наверное, они получают фотографии.

Я кивнула.

– Значит, устройства подключаются к единой сети, где находится архив фотографий? – спросила я.

– Зеленая, откуда мне, черт возьми, знать? – ответил он. – Опиши еще раз.

Должно быть, оранжевый гаджет был чем-то вроде сканера или камеры. Это все, что я могла предположить. Хотя Толстяк вполне мог счесть меня идиоткой.

Я закрыла лицо руками, борясь с очередным приступом тошноты.

– Плохие новости. Не дай бог они раздали эти устройства с определителем номера всем солдатам, – сказал Толстяк, потирая наморщенный лоб. – Если нас еще не засекли, возможно, они думают, что мы отправились на поиски Ист-Ривер. Значит, дороги лучше патрулируются, за нашими семьями усилили наблюдение, и найти Беглеца будет…

Толстяк не успел закончить.

Раздался взрыв безрадостного смеха.

– Ну да. Они бросили всю армаду на поиски нескольких фриков?

– Во-первых, термин «армада» применяется исключительно к кораблям, – сказал Толстяк. – А во-вторых, нет, они не станут никого посылать на поиски нескольких фриков.

– Тогда не…

– Но они точно пошлют кого-нибудь на поиски Ли.

Я быстро сложила в уме два и два.

– Зеленая, как думаешь, кто был нашим «мозгом» при организации побега из лагеря?

Когда все вернулись в минивэн, мы сыграли в «музыкальные стулья» без музыки. Толстяк уселся на среднее пассажирское кресло, Зу – прямо за водительским креслом. У меня осталось два варианта: скукожиться на заднем сиденье или прорываться вперед, делая вид, что все путем. И не дай бог Толстяк опять начнет разглагольствовать о роли Лиама в побеге. Возможно, единственном успешном побеге из лагеря за всю его историю.

В конце концов победила усталость. Я упала на пассажирское сиденье, чувствуя, что голова словно набита латуком. Лиам в этот момент сел на водительское место.

– Что, утомительно быть героем? – ухмыльнулся он.

Я отмахнулась, ощущая, как сердце от его слов переполняется счастьем. Это просто шутка.

– Здорово, что с нами были девчонки, – сказал Лиам, повернувшись к Толстяку. – А то очнулись бы в кузове минивэна связанные по рукам и ногам где-нибудь на полпути в Огайо.

Толстяк лишь заворчал в ответ. Кожа его по-прежнему оставалась серой.

Лиам выглядел лучше. От холодной воды его лицо слегка порозовело, пальцы тряслись уже не так явно, а взгляд из затуманенного стал четким и ясным. Учитывая, что это был первый опыт, Лиам оправился от белого шума очень быстро.

– Так, команда, – медленно начал он. – Пришло время голосования.

– Нет! – внезапно ожил Толстяк. – Я знаю, к чему это приведет, и знаю, что вы меня не послушаете, но я…

– Кто за то, чтобы позволить девочке остаться с нами на ночь, поднимите руки.

Лиам и Зу вскинули руки одновременно. Зу одарила меня сияющей улыбкой, особенно ослепительной на фоне мрачного лица Толстяка.

– Мы ничего о ней не знаем – черт, мы даже не знаем, сказала ли она правду! – возразил он. – Она может оказаться маньячкой, которая перережет всех нас во сне или позовет своих дружков из Лиги, едва мы потеряем бдительность.

– Ничего себе, спасибо! – понуро отозвалась я. Мысль о том, что меня считают настолько коварной, меня сильно подкосила.

– Чем дольше она остается рядом с нами, – добавил он, – тем больше шансов оказаться в лапах Лиги, а вы знаете, что они делают с детьми!

– Они не смогут нас поймать, – сказал Лиам. – Об этом мы уже позаботились. Нужно держаться вместе, и все будет хорошо.

– Нет. Нет, нет, нет, нет и нет, – упрямо повторил Толстяк. – Прошу запомнить, что я был против, хотя вы двое все равно выиграете.

– Даже не думай об этом, – отмахнулся Лиам. – Это демократия в чистом виде.

– Ты уверен? – спросила я.

– Конечно, уверен, – ответил Лиам. – Я бы переживал куда больше, окажись ты на задворках какой-нибудь станции «Грейхаунд»[11] без денег и документов. К тому же как бы мы смогли выяснить, добралась ты до безопасного места или нет?

Он снова улыбнулся. Той самой улыбкой. Я прижала руку к груди, словно надеясь удержать нахлынувшие чувства, запереть их внутри. Лиам положил руку на подлокотник моего кресла. И я с трудом удержалась от того, чтобы ее погладить. Непростительная слабость! Больше всего на свете мне хотелось сейчас подглядеть его мысли и узнать, о чем он думает. И почему так на меня смотрит.

«На самом деле ты монстр», – подумала я, прижимая кулак к животу.

Я желала защитить Лиама. В этот миг я вдруг отчетливо поняла, что на самом деле хочу защитить ребят. Они спасли мою жизнь, не требуя ничего взамен. И если случай с замаскированными СПП меня чему-то и научил, так это тому, что ребятам нужен кто-то вроде меня. Кто-то полезный.

Даже если мне не удастся до конца отплатить им за помощь и приют, это может стать хорошим началом. Придется себя контролировать, но это лучшее, что я могу для них сделать.

– И все-таки, куда ты собираешься ехать? – голос Лиама звучал безразлично, однако в потемневших глазах отражалась тревога. – Туда можно добраться на автобусе?

Я решила открыть план, сложившийся у меня в голове еще на заправочной станции. Коснувшись длинных спутанных прядей, я вдруг обнаружила, что могу набрать воздуха в грудь.

– Кто у тебя в Вирджиния-Бич?

– Бабушка, – ответила я. – По крайней мере, я так надеюсь.

«Да, бабушка», – напомнила я сама себе. Бабушка – последняя надежда. Она ведь должна меня помнить, не так ли? Если я помогу отыскать Беглеца, если Беглец поможет мне, смогу ли я увидеть ее вновь? Остаться у нее жить?

Слишком много «если». Если мы найдем Беглеца. Если он тоже оранжевый. Если он научит меня контролировать свою силу. Если он поможет нам связаться со своими семьями.

Стоило начать сомневаться, как недоверие окутало меня плотным облаком.

Что, если бабушки – мысль казалась ужасающей – больше нет? Ей было семьдесят, когда меня забрали, значит, сейчас должно быть ближе к восьмидесяти. Ничего подобного я не могла даже предположить. Бабушка всегда выглядела сияющей, готовой покорить мир: серебристые волосы, неоновая поясная сумка и того же цвета козырек.

Однако я сильно изменилась за шесть лет. Так почему она должна была остаться прежней? Если бабушка жива, имела ли я право просить ее заботиться о своей чудаковатой внучке – прятать, защищать, когда она, быть может, не могла позаботиться даже о себе?

Слишком многое нужно было обдумать и рассмотреть. А потом принять решение на свежую голову. Мой мозг все еще не отошел от белого шума, однако сердце уже сделало выбор. И это был наиболее легкий путь.

– Ну хорошо, – сказала я. – Остаюсь.

И надеюсь, что никто из нас не пожалеет об этом.

Между бровями Лиама появилась морщинка, которая тут же исчезла. Я знала, что он меня изучает, чувствовала, как его взгляд ощупывает мое лицо. Возможно, Лиама смутили мои колебания. В конце концов он со вздохом откинулся на спинку сиденья и уставился в зеркало.

Лиам не умел скрывать свои мысли. Они крупными буквами отпечатывались у него на лбу. Поэтому, когда он говорил правду, его слова не вызывали никаких сомнений. Однако сейчас на лице его было написано сосредоточенное желание не выдать своих эмоций. Для улыбчивого, добродушного человека это было странно. Я подалась назад, стараясь не обращать внимания на шум крови в ушах и назойливое бормотание Толстяка. Тот вдруг вспомнил, что его мучают страшные боли.

Лиам молча протянул ему бутылку воды. Я скосила глаза на Зу, но малышка уже спала. Видимо, сумерки ее усыпили. На лбу и вокруг губ блестели капельки влаги.

Машина ожила. Минивэн пересек парковку, и Лиам глубоко вздохнул. Когда мы подъехали к дороге, он не сразу смог выбрать направление.

– Куда мы едем? – спросила я.

Лиам молча потер подбородок. И лишь потом ответил.

– Мы по-прежнему едем в Вирджинию, если я смогу туда добраться. Думаю, мы немного отклонились от главной дороги, но точно сказать, где мы оказались, непросто. Честно говоря, эти места мне не слишком знакомы.

– Используй чертову карту, – проворчал сзади Толстяк.

– Я смогу обойтись и без нее, – заупрямился Лиам. Слегка покачиваясь вперед-назад, Лиам как будто готовился, что вот-вот затрубят фанфары и сигнальные огни укажут верный путь.

Через пять минут на руле лежала развернутая карта, а Толстяк тайно злорадствовал на заднем сиденье. Я перегнулась через подлокотник, пытаясь разглядеть что-то в пересечении линий на тонкой, почти бесцветной бумаге.

Лиам провел пальцем вдоль границ Западной Вирджинии, Вирджинии, Мэриленда и Западной Каролины.

– Я думал, что мы где-то… здесь? – Он указал на маленькую точку посреди кучи пересекающихся линий.

– Черная Бетти, конечно, не подключена к джи-пи-эс? – спросила я.

Лиам тяжело вздохнул, постучав по рулевому колесу. Видимо, решил, что мы движемся в правильном направлении.

– Черная Бетти хорошо движется по прямой, хорошей дороге, но все эти новшества не про нее.

– Я тебе говорил, что надо брать «форд»-внедорожник, – сказал Толстяк.

– Это же кусок… кхм… – Лиам поперхнулся. – Это же настоящее ведро с гайками! Не говоря уже об убогой трансмиссии.

– Минивэн, уж конечно, лучше.

– Да, она взывала ко мне с парковки брошенных машин. Окна Бетти полыхали в солнечном свете, будто луч надежды.

Толстяк фыркнул.

– С чего это ты вдруг стал доверять интуиции?

– С того, что моя интуиция уравновешивает полное ее отсутствие у тебя, мадам Вышивальщица.

– Между прочим, это искусство, – парировал Толстяк.

– Да, в Средние века ты имел бы в Европе большой успех…

– В любом случае, – встряла я (теперь карту было видно лучше), – мы должны быть недалеко от Винчестера. – Я ткнула в точку на западном конце Вирджинии.

– Почему ты так решила? – начал Лиам. – Ты из тех краев? Потому что если…

– Нет, я не из тех краев. Просто, пока вы двое были в отключке, мы проезжали мимо Кейзера и Ромни. И по дороге встретили кучу знаков «Дорога Гражданской войны», а значит, где-то рядом одно из полей сражений.

– Здорово, Нэнси Дрю[12], но в этой части страны дорожным знакам не следует уделять большого внимания, – заметил Лиам. – Не пройдешь и пятидесяти шагов, как наткнешься на место, где проходила армия, или кто-нибудь умер, или жил Джеймс Мэдисон[13].

– Это в Ориндже, – вставила я. – Мы уже близко.

В мягком вечернем свете волосы Лиама казались бесцветными. Он на мгновение задумался и почесал подбородок.

– Так, значит, ты все-таки из Вирджинии.

– Я не…

Он поднял руку.

– Ну хватит. Никто из живущих за пределами штата не знает, где находится дом Джеймса Мэдисона.

Я села обратно. Лиам клюнул на эту удочку.

Это был мамин пунктик. Как школьный учитель истории, она считала своей миссией проехаться со мной и отцом по всем исторически важным местам округа. Поэтому, когда мои друзья устраивали вечеринки у бассейна и ходили в гости с ночевкой, я гуляла по полям сражений, позировала рядом с пушками и реконструкторами в нарядах времен колониальной эпохи. Веселое было времечко. Даже несмотря на укусы насекомых и облезшую от солнца кожу. В первый школьный день я обычно появлялась во всей красе. У меня до сих пор остались шрамы из Антиетама[14].

Лиам улыбнулся темной дороге и включил фары. Тот факт, что в Вирджинии отказались от установки фонарей на дорогах, всегда казался мне проявлением то ли тупости, то ли отчаянной храбрости жителей.

– Думаю, нам стоит остановиться на ночь, – сказал Толстяк. – Ты собираешься искать парковку?

– Успокойся, приятель, я работаю над этим, – ответил Лиам.

– Ты всегда так говоришь, – проворчал Лиам, откинувшись в кресле, – а потом «ох, простите, ребята, давайте прижмемся друг к дружке, чтобы стало чуточку теплее», а медведи в это время пытаются ворваться в машину и сожрать нашу еду.

– Да… бывает, – ответил Лиам. – Но, с другой стороны, что за жизнь без приключений?

Слова Лиама были полны наигранного оптимизма. Хуже я слышала лишь однажды. Когда учитель в четвертом классе попытался нас обнадежить, заявив, что наши одноклассники умерли не напрасно: очередь на качели теперь уменьшится вдвое.

Вскоре я потеряла нить разговора. Конечно, мне было интересно послушать про странные традиции и привычки, возникшие у ребят за две недели свободной жизни, однако гораздо больше меня интересовало другое. Я никак не могла понять, что связывает этих двоих.

В конце концов Лиам отыскал шоссе 81, и Толстяк погрузился в глубокий беспробудный сон. За окнами тянулись ровные ряды кряжистых деревьев, и лишь некоторые из них успели одеться весенней листвой. Мы ехали слишком быстро, смеркалось, так что разглядеть лиственный ковер не представлялось возможным. Но повсюду на асфальте красовались пятна прошлогодней листвы. Словно до нас здесь очень давно никто не ездил.

Я прижалась лбом к холодному стеклу, кондиционер дул мне прямо в лицо. Головная боль тупо пульсировала в висках. Холодный воздух не давал уснуть и, что еще важнее, не давал моему сознанию проникнуть в сознание Лиама.

– Ты в порядке?

Лиам пытался следить и за дорогой, и за мной. В темноте я с трудом различала очертания его носа и губ. Часть меня была даже рада, что я не вижу ни ран, ни порезов. Мы вместе всего несколько дней – песчинка в море, если сравнивать с шестнадцатью годами жизни, однако я и в темноте прекрасно могла представить, с каким участием он на меня смотрит. Лиам был очень разным, но загадочным или непредсказуемым – никогда.

– А ты в порядке? – парировала я.

Вокруг царила тишина, и пальцы Лиама отчетливо выбивали дробь на рулевом колесе.

– Думаю, нужно поспать, – сказал Лиам, а затем спустя мгновение добавил: – Они правда использовали этот звук в Термонде? И часто?

Не слишком, но достаточно. Вот только рассказывать об этом я не могла. Не хотелось вызывать жалость.

– Как думаешь, СПП вычислили, куда ты направляешься? – спросила я вместо этого.

– Может быть. Думаю, мы оказались не в том месте и не в то время.

Толстяк позади громко зевнул.

– Маловероятно, – сонно заметил он. – Может, раньше они нас и не искали, зато теперь точно ищут. И наверняка запомнили твой пси-номер и унылую рожу. Все мы знаем, что ты лакомый кусочек для скиптрейсеров.

– Спасибо, мистер Солнечная Улыбка, – ухмыльнулся Лиам.

– По-моему, хуже то, что парень явно удивился, идентифицировав твою личность, – сказала я. – Но… о ком вы постоянно говорите? Эта женщина?

– Леди Джейн, – Лиам произнес имя так, словно это все объясняло.

– Прости?

– Так мы зовем одну из наиболее… настойчивых скиптрейсеров, – пояснил он.

– Во-первых, это ты ее так зовешь, – встрял Толстяк, – а во-вторых, настойчивая? Да она следует за нами как тень с тех пор, как мы выбрались из Каледонии. Подкрадывается везде и всюду, словно читает наши мысли.

– Леди хорошо знает свое дело, – закончил Лиам.

– Может, не стоит отвешивать комплименты тетке, которая мечтает упрятать наши задницы обратно в лагерь?

– Почему ты зовешь ее Леди Джейн? – спросила я.

Лиам пожал плечами.

– Она редкая британская птичка среди толпы кровожадных американцев.

– Но как это могло случиться? – удивилась я. – Я думала, границы перекрыты.

Лиам уже открыл рот, чтобы ответить, но Толстяк его опередил:

– Не знаю, Зеленая. Почему бы тебе не пригласить ее на чай в следующий раз, когда она до нас доберется?

Я округлила глаза.

– Может, я так и сделаю, если ты мне расскажешь, как она выглядит.

– Собранные в пучок темные волосы, очки, – начал Лиам.

– И слегка крючковатый нос? – закончила я.

– Ты ее видела?

– В Марлинтоне. Она сидела за рулем красного грузовика, но… – Кейт и Роб о ней позаботились. Оставили с носом. – В этот раз ее не было, – добавила я. – Может, мы больше ее не увидим.

– Слабо верится, – проворчал Толстяк. – Это Терминатор, а не женщина.

Мы проезжали один ветхий мотель за другим. Некоторые из них были частично заполнены. В конце концов мы остановились на парковке одного из отелей «Комфорт Инн», однако тут же оттуда уехали. Машин на парковке не было, зато мужчины и женщины слонялись без дела в большом количестве. Курили, болтали, дрались.

– Мы уже насмотрелись такого в Огайо, – охотно пояснил он. – После того как люди теряют свои дома, они направляются в ближайший мотель и пытаются выбить себе место. Организовывают банды и все такое.

Мотель, на котором мы в конце концов остановились, назывался «Экспресс Говарда Джонсона». Четверть парковки была забита машинами, а на дверях красовалась голубая табличка «Свободные места». Я задержала дыхание, когда мы объехали вокруг внешнего кольца корпусов, избегая прямого подъезда к основному зданию. То здесь, то там возникало едва заметное движение. Как минимум две комнаты были сняты по-настоящему: сквозь занавески пробивался свет от работающего телевизора. Но остальные, кажется, никто не занимал.

– Подожди секундочку, – сказал он, отстегивая ремень безопасности. – Я должен оценить обстановку. Убедиться, что здесь безопасно. – Как и в предыдущие разы, Лиам не дал нам возможности возразить. Просто выпрыгнул из машины и пошел заглядывать во все комнаты, которые встречались по пути. А потом попытался взломать приглянувшуюся дверь.

Мы с Толстяком занялись остатками еды, собранной на остановке в Марлинтоне. Наши запасы включали нескольких упаковок «Читос», крекеры с арахисовым маслом, несколько «Твиззлеров» и упаковку «Ореос». Плюс конфета, которую я припрятала в сумку. Мечта шестилетнего сладкоежки.

Мы работали молча, не глядя друг на друга, словно соперники. Пальцы Толстяка ловко вскрыли упаковку крекеров с арахисовым маслом, и он не мешкая приступил к еде. На коленях у него лежала все та же потрепанная книжка, однако читать ее Толстяк не мог. Не с его зрением. И тем не менее когда он заговорил, то даже не поднял на меня глаз.

– Ну и как тебе нравится наша преступная жизнь? Генерал считает, тебе можно верить.

Игнорируя очередной выпад, я попыталась разбудить Зу. Вся эта борьба меня порядком утомила, да и, честно говоря, ничего достаточно остроумного, чтобы отправить Толстяка в нокаут, в голову не шло.

Но прежде чем я успела выйти с рюкзаком и продуктами наперевес, Толстяк резко захлопнул передо мной дверь. В бледном свете отеля он выглядел… не сердитым, нет, но и не особенно дружелюбным.

– Нам нужно поговорить.

– Ты сказал уже достаточно, спасибо.

Он подождал, пока я оглянусь, а затем продолжил:

– Я не отрицаю, что сегодня ты нам помогла, или то, что ты провела годы жизни в чудовищной дыре, но вот что хочу сказать – сегодня ночью пересмотри свое решение. Если вдруг захочется незаметно уйти посреди ночи, знай, что ты сделала правильный выбор.

Я вновь потянулась к дверной ручке, но Толстяк еще не закончил.

– Я считаю, что ты скрываешь какую-то тайну. Это нечестно по отношению ко всем нам. И если по какой-то дурацкой причине ты решила, что мы сможем тебя защитить, подумай еще раз. Нам крупно повезет, если мы вообще выберемся из всех этих передряг. Твои проблемы лишь усложнят ситуацию.

Желудок судорожно сжался, но лицо осталось невозмутимым. Если Толстяк надеялся что-то по нему прочитать, его ждало разочарование. За последние шесть лет я научилась сохранять выражение абсолютной невинности даже под дулами ружей.

Что бы он там ни говорил насчет правды, последний шанс бежать был упущен. Так что гораздо эффективнее было бы выкинуть меня из минивэна собственноручно, желательно посреди пустынной дороги и на высокой скорости.

Толстяк потрогал большим пальцем нижнюю губу.

– Думаю… – начал он. – Надеюсь, тебе удастся добраться до Вирджиния-Бич. Правда надеюсь, но… – Он снял очки и потер переносицу. – Прости, это смехотворно. Подумай о моих словах. И прими правильное решение.

Лиам помахал нам рукой. Он стоял у входа, придерживая дверь ногой, чтобы не закрылась. На плечо Толстяка опустилась рука в желтой перчатке, и он аж подпрыгнул от неожиданности. Зу сидела так тихо, что я почти забыла о ее существовании.

Девочка направилась к выходу, бросив в мою сторону обеспокоенный взгляд. Натянуто улыбнувшись, я помахала ей рукой и потянулась за рюкзаком.

Но, вылезая наружу, заметила в машине ее. Ночной воздух неприятно холодил кожу. Придержав раздвижную дверь, я залезла обратно в минивэн и достала из заднего кармана кресла книгу. Впервые у меня появилась возможность ее рассмотреть.

Пустая желтая упаковка от «Эм-энд-эмс», которую Толстяк использовал в качестве закладки, по-прежнему лежала на своем месте. Я открыла заложенную страницу и тут же все поняла. Мне даже не надо было смотреть на обложку. «Обитатели холмов» Ричарда Адамса. Зачем же Толстяк прилагал титанические усилия, пытаясь скрыть предмет своего чтения? История о кучке кроликов, прокладывающих себе дорогу в жизни? Лиам получил бы несказанное удовольствие.

Впрочем, мне эта книга нравилась, и Толстяку тоже. Именно это старенькое издание отец частенько читал мне перед сном. Однажды я похитила потрепанную книжку из его кабинета и переставила на свою собственную книжную полку. Оставить книгу на месте было выше моих сил – мне она была нужнее.

Глаза впивались в каждое слово. Я и сама не заметила, как начала читать вслух. Просто так, в никуда.

«Весь мир станет твоим врагом, Принц Тысячи Врагов, и если они тебя поймают, то непременно убьют. Но для начала им придется тебя изловить. Скрывающегося, подслушивающего, убегающего, принца с чутким ухом.

Будь хитрым, скорым на разные трюки, и тогда, возможно, твоим людям не причинят вреда».

Мне стало интересно, знает ли Толстяк конец истории.

Глава двенадцатая

Стоя под горячими струями воды, я на время забыла, что нахожусь в старом мотеле и мою волосы шампунем с химическим запахом лаванды. В компактной ванной комнатке уместилось целых шесть предметов: раковина, унитаз, полотенце, душ с занавеской и я.

Я оказалась последней. К тому моменту, как я вошла в мотель, Зу уже окончательно освоилась, а Толстяк забаррикадировался в ванной комнате на целый час. Он с остервенением тер себя и одежду до тех пор, пока тряпки не провоняли запахом несвежего мыла. Мне показалось довольно странным стирать одежду мылом для рук, но, с другой стороны, ванна и стиральный порошок отсутствовали. Остальные просто бездельничали, пропуская мимо ушей пламенную речь Толстяка о пользе гигиены.

– Ты следующая, – повернувшись ко мне, сказал Лиам. – Убедись, что хорошенько помылась, прежде чем выходить.

Я поймала брошенное полотенце.

– А как же ты?

– Найду себе утром еще одно.

Как только дверь ванной захлопнулась, я бросила на крышку унитаза рюкзак и начала рыться в его содержимом. Одежда, которую дали мне члены Лиги, полетела на пол. Сверху упало нечто красное и шелковое. От страха я резко отпрыгнула назад.

Понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что это такое. Передо мной лежало красное шелковое платье из трейлера.

«Зу, – подумала я, потирая лоб. – Должно быть, она захватила его, пока я не видела».

Я пнула одежду носком туфли, и в ноздри ударил застарелый запах сигаретного дыма. Кажется, платье на размер велико. И кроме того, было что-то отталкивающее в том месте, откуда его забрали.

Однако Зу, похоже, была другого мнения. Она хотела, чтобы я это надела. К тому же какое бы отвращение я ни испытывала к трейлерному платью, расхаживать в лагерной униформе было гораздо хуже. Если Зу станет от этого чуточку счастливее, я могла потерпеть дискомфорт.

Шампунь отсутствовал, однако члены Лиги положили мне дезодорант, ярко-зеленую зубную щетку, упаковку носовых платков, несколько тампонов и дезинфицирующее средство для рук. Все малюсенькое и упаковано в пластиковую сумочку. На дне обнаружилась расческа и бутылка воды. А под ними – еще одна тревожная кнопка.

Должно быть, я просто ее не заметила. Ту, что дала мне Кейт, я сорвала с шеи и выбросила в кусты. От мысли, что все это время в рюкзаке находилась еще одна, по коже поползли мурашки. И почему я не обыскала сумку раньше?

Взяв жучок двумя пальцами, я бросила его в раковину, словно это был раскаленный уголек. И уже собиралась включить кран, чтобы уничтожить проклятое устройство, но что-то меня остановило.

Прошло немало времени, прежде чем я вновь взяла жучок и поднесла его к свету. Что скрывалось под черной оболочкой? Если идет запись, внутри должен был мигать красный огонек. Я поднесла устройство к уху в надежде различить хоть какой-то звук, но ничего не услышала. Если жучок работал, то нас, по идее, уже должны были поймать, разве нет?

Предположим, я бы его оставила. Что тогда? Просто на случай, если с остальными что-нибудь случится и ждать помощи будет неоткуда? Стать частью Лиги ведь лучше, чем жить в Термонде? Любая участь лучше смерти, разве не так?

Тревожная кнопка отправилась в карман рюкзака, но я сделала это не ради себя. Окажись Кейт рядом, она бы улыбнулась. При мысли об этом меня охватил гнев. Наверное, я больше не верила в себя, не верила, что смогу спасти этих ребят.

Оказавшись под теплыми струями, я откровенно наслаждалась тем, что могу стоять вот так больше трех минут: в Термонде каждый прием душа сопровождался тиканьем таймера. Грязь стекала с меня слой за слоем. Через пятнадцать минут я уже чувствовала себя так, словно поменяла кожу. Я даже попыталась воспользоваться местной бритвой, которую извлекла из мотельного набора с шампунем и мылом, но в итоге лишь содрала корочки с голеней и коленок.

«Мне шестнадцать лет, – вдруг подумала я, – а я первый раз побрила ноги».

Это было глупо – ужасно глупо. Я уже достаточно взрослая, чтобы отвечать за свои поступки. И никто не сможет меня остановить.

Воспоминания о маме всплывали в памяти, точно яркие вспышки. Иногда я вдруг отчетливо слышала ее голос – одно-два слова. А порой словно переживала момент заново. Теперь я вдруг вспомнила наш разговор. «Может быть, когда тебе исполнится тринадцать», – с улыбкой сказала она. Эта улыбка преследовала меня снова и снова.

В конце концов я помыла бритву и убрала в рюкзак. Не думаю, что кому-то теперь захочется ею воспользоваться. По ногам текла кровь, но это было уже не важно. Все мое внимание переключилось на птичье гнездо на голове. Распутать волосы оказалось непросто. Я извела кучу шампуня, освобождая прядь за прядью, и в конце уже не могла удержаться от слез.

Мне шестнадцать.

А потом случилось что-то непонятное. Минуту назад все было в порядке, а в следующую – грудь словно сдавило тисками. Я попыталась глотнуть воздуха, но он оказался слишком горячим. Мои руки коснулись белой кафельной стены, в которую я тут же и врезалась. Прижав руки к груди, я сползла на пол, радуясь тому, что шум воды заглушает рыдания. Мне бы не хотелось, чтобы кто-то их слышал, особенно Зу.

Это было глупо, так глупо! Мне шестнадцать – ну и что? Что с того, что я не видела родителей долгих шесть лет? Может, они обо мне даже и не вспоминали.

Нужно было радоваться, что все закончилось, что мне удалось выбраться из этого жуткого места. Но за стенами лагеря или вне его пределов я оставалась одинокой. Так было и будет всегда. Температура воды неожиданно скакнула, словно кто-то спустил воду в унитазе. Не важно. Вода лишь слегка барабанила по спине. Я провела пальцами по ободранным коленкам, но ничего не почувствовала.

Кейт говорила, что мне следует разделить жизнь на три этапа и оставить первые два за спиной, но разве такое возможно? Как можно заставить себя забыть?

В дверь постучали. Первый раз аккуратно, а затем, когда я не ответила, более настойчиво.

– Руби? – раздался голос Лиама. – С тобой все в порядке?

Я сделала глубокий вдох и нащупала кран. Напор стал тише, потом на голову упало несколько капель, и все.

– Можешь, э-э, на секундочку открыть дверь? – Нервные нотки в голосе Лиама заставили меня напрячься. Первой пришла мысль, что что-то случилось. Схватив полотенце, я обернула его вокруг тела. Пальцы открыли замок прежде, чем я успела что-либо сообразить.

В лицо ударил холодный воздух. А потом я увидела испуганные глаза Лиама. И пару больших белых носков у него в руке.

Поджав губы, он окинул ванну пристальным взглядом. В комнате стало темнее: должно быть, наступила ночь. Я, конечно, не могла утверждать с полной уверенностью, но, по-моему, кончики его ушей покраснели.

– Все в порядке? – прошептала я. Облако теплого пара окутало нас двоих. – Лиам?

Он машинально протянул носки. Я посмотрела на них, потом обратно на него, надеясь, что выгляжу не слишком глупо.

– Просто хотел… передать тебе это, – ответил Лиам, в очередной раз протягивая мне носки. – Держи.

– А тебе что, не нужны? – спросила я.

– У меня есть запасные, а у тебя вообще ни одной пары, так ведь? – Лиам выглядел так, словно ему дали под дых. – Серьезно. Возьми, пожалуйста. Толстяк сказал, что иначе ты отморозишь себе ноги, так что бери и…

– О господи, Зеленая, – долетел из комнаты голос Толстяка. – Забери чертовы носки и не мучай ребенка.

Лиам не стал дожидаться, пока я протяну руку. Скользнув в ванную, он положил носки рядом с раковиной.

– Э-э… спасибо. – промычала я.

– Здорово! В смысле нет проблем, – Лиам уже собирался уйти, как вдруг обернулся, словно вспомнив что-то важное. – О’кей. Здорово. Клево. В общем, ты…

– Давай быстрее, Ли! – крикнул Толстяк. – Некоторые из нас мечтают поспать.

– Ну, ладно. Спи. – Лиам махнул в сторону кровати. – Вы с Зу будете спать вместе. Надеюсь, ты не против?

– Конечно, нет, – ответила я.

– Ну ладно, здорово! – Лиам неестественно улыбнулся. Казалось, он чего-то ждет, но чего? Шесть лет среди сотен девочек так и не подготовили меня к подобным ситуациям. Мы словно говорили на разных языках.

– Э-эм, да, здорово, – сконфуженно повторила я. Кажется, это сработало. Лиам развернулся и ушел, не сказав больше ни слова.

С интересом посмотрев на новые носки, я взяла их с раковины. Перед тем как закрыть дверь, я вновь услышала, как Толстяк выдал свое фирменное «я-же-тебе-говорил».

– …надеюсь, ты доволен собой, – добавил он. – Надо было просто оставить ее одну. С ней все в порядке.

Но ничего не было в порядке, и Лиам знал об этом.

Через некоторое время я поняла, что мечта Зу сбылась.

Мы лежали в обнимку на кровати королевских размеров, согревая друг друга своим теплом. Мальчики расположились на полу. Сверху они укрылись одеялами, а вместо подушек подложили под голову украденные с тележки полотенца. Коллективный разум так и не смог одолеть загадку кондиционера, и тот продолжал дуть настолько холодным воздухом, что температура в комнате упала чуть ли не до пятнадцати градусов тепла.

Я уже ощутила сладкий вкус сна, когда затылок начало покалывать. Часть меня ожидала чего-то подобного. И хотя мое тело лежало на кровати, точно бетонная плита, мозг продолжал рыскать кругами в попытке выяснить, что же на самом деле произошло с СПП и смогу ли я провернуть нечто подобное еще раз. Голые ноги Зу коснулись моей кожи. Этого оказалось достаточно, чтобы проскользнуть в ее сон.

Я была Зу, и Зу лежала в маленькой кровати, разглядывая коричневый матрас над головой. В темноте начали проступать знакомые очертания. Ряды двухъярусных кроватей, классная доска, ярко-голубые шкафчики от пола до потолка, огромные окна в рамах из клееной фанеры и странные выцветшие пятна на обоях. Видимо, раньше там висели постеры.

Вернуться я уже не могла. Это было небезопасно. Во время сна люди становились настолько беззащитными, что порой мне даже не требовалось прикосновение, чтобы проникнуть в их сознание.

Я не чувствовала запаха дыма, однако прекрасно видела, как он вытекает из-под двери и стелется по полу, точно разлитое молоко. В следующую секунду я резко скатилась с кровати. Десятки девочек столпились в центре комнаты. На меня накатила медленная, давящая волна ужаса.

Одна из старших девочек пыталась уговорить остальных выстроиться вдоль окна и сесть на колени, поближе к полу. Безуспешно. Она напрасно махала руками. Свободные рукава ее кофты сверкали желтым.

А потом сирены смолкли, и дверь в дальнем конце комнаты распахнулась.

Прозвенел звонок. Не менее мерзкий, чем белый шум, хотя, возможно, сон несколько искажал звук. Девочки бросились к двери, и меня по инерции вынесло вперед. Никому не было дела до того, что в дыму можно легко задохнуться, а источник дыма так до сих пор и не найден.

Вокруг царил хаос. Дети в зеленой, синей и желтой униформе хлынули в облицованный белой плиткой коридор. Зажглись аварийные огни, пожарные сигнализации замигали красным и желтым. Река тел несла меня в направлении дыма.

Глаза застилали слезы, дыхание с трудом вырывалось из груди. Бросив один короткий взгляд через плечо, я увидела более старших детей, мальчиков и девочек. Они вытаскивали голубые шкафчики из своих комнат и складывали их друг на друга у серебристых двустворчатых дверей в конце коридора.

Это была вовсе не эвакуация – побег.

К тому моменту, как мы оказались на узкой лестнице, мои глаза начала застилать черная пелена. Дым стал гуще, однако дело оказалось вовсе не в пожаре: рядом стояли две черные канистры. Несчастных СПП связали собственными ремнями, и теперь они с ужасом ждали своей участи, брошенные на растерзание толпе неуправляемых детей.

Получается, СПП установили канистры? Нет, это невозможно. Скорее всего, это сделали подростки. Согласно аварийному протоколу, в подобных случаях солдаты обязаны были включить пожарную сигнализацию и открыть двери.

Мы оказались на лестнице. Дети плотно прижимались друг к другу, охваченные страхом и возбуждением. Я старалась смотреть только вперед и вовремя нащупывать ступеньки под ногами, однако с остальными темнота и мигающие огни сигнализаций творили что-то невообразимое. Одни дети истерически рыдали, другие находились на грани обморока, третьи смеялись. Даже хохотали, словно все это – игра.

Я чудом разглядела в переплетении рук и ног маленькую девочку-азиатку. Она стояла на носочках в левом нижнем углу лестничного пролета, и, кажется, на ней была зеленая униформа. Волосы малышки отливали черным. Одну руку она вытянула вверх – неужели ко мне?

Наши взгляды встретились, и по лицу девочки я догадалась, что она меня узнала. Губы азиатки сложились в слово «Зу». Я попыталась поймать ее руку, но толпа пронесла меня мимо: вперед и вниз. К тому моменту, как мне удалось обернуться, девочка уже исчезла.

По дороге мы не встретили ни одного СПП или лагерного инспектора. До тех пор, пока не оказались внизу. У основания лестницы ничком распростерлись три тела в черной униформе. Переступить через них было невозможно, и мы прошли прямо по ним. Лица СПП превратились в кровавые маски. Под телами расплывались лужи крови.

Кто-то – видимо, один из синих – выбил двери усилием воли, и они приземлились на припорошенный снегом пустырь. Под мрачным безлунным небом земля казалась неестественно белой. Частично из-за сна, частично из-за внезапно включившихся прожекторов. Звон сигнализаций сменился воем сирен.

Мы бросились вперед.

Снега на улице оказалось по колено, а на детях, кроме тонкой бумажной униформы, больше ничего не было. Некоторые даже забыли надеть туфли. Снежное поле покрылось дорожками следов, и на мгновение мне показалось, что снегопад кончился и снег просто завис в воздухе. Словно бог задержал дыхание. Снежинки искрились в свете прожекторов, точно мириады светлячков.

А потом чудесное мгновение кончилось. Прозвучал первый выстрел.

Вместо снега на нас посыпались пули.

Крики сотен детей звенели в ушах. Пять, десять, пятнадцать, невозможно-сосчитать-сколько детей рухнули на землю лицом вниз, корчась от боли и криков. Словно в кошмарном сне, белый пустырь окрасился темными пятнами. Они расползались, увеличивались, заполняя собой все пространство. Я коснулась щеки – она оказалась влажной. Убрав руку, я вдруг поняла, что бегу по кровавому полю. Кровь была и на мне: стекала по щекам, подбородку… Чужая кровь.

Здание школы окружал заборчик из цепей на столбах. Мы прорывались к правому заднему углу, все увеличивая скорость. Я бросила взгляд через плечо. На крыше кирпичного здания бывшей школы толпились сотни черных фигур. Из окон и дверей первого этажа лился темный поток детей. Я отвернулась, но впереди картина была еще хуже. Снег усеяли разноцветные тела: желтые, синие, зеленые. И красные. Огромное количество красных. Тому, кто хотел выбраться, приходилось перепрыгивать через эти преграды.

Кто-то схватил меня за лодыжку, и я упала в снег. Зеленая девочка подползла ко мне на животе. Глаза ее расширились от ужаса, губы открывались и закрывались.

– Помоги мне, – просипела она, и кровь хлынула из ее рта, – помоги мне.

Но я вскочила и побежала вперед.

В этом конце находились лагерные ворота. Сейчас до них оставалось всего несколько сот футов. Единственное, чего я не могла понять, так это почему дети остановились, почему мы не пытаемся прорываться дальше за ворота, навстречу свободе. Внезапно я осознала, что за спиной втрое больше трупов, чем впереди. По меньшей мере.

Толпа детей с громким воем хлынула вперед. Сотни рук поднялись в воздух. Маленький рост позволял мне легко проскакивать у ребят под ногами. Впереди три старших мальчика в синей униформе пытались отбросить толпу назад. Кажется, они защищали не только ворота, но и смотровую будку на одного человека, внутри которой сейчас находились трое: СПП в отключке, Лиам и Толстяк.

Я была настолько ошарашена их появлением, что чуть не пропустила, как зеленая молния метнулась к забору. Это был маленький ребенок. Обогнув группку подростков, он бросился на желтую решетку забора.

Едва мальчик коснулся прутьев, как волосы у него на голове встали дыбом, а под пальцами сверкнул разряд тока. Вместо того чтобы отпустить, рука малыша лишь сильнее сжала решетку, и тысячи вольт электричества хлынули сквозь безвольное трясущееся тело.

О господи!

Ворота все еще оставались под напряжением. Лиам с Толстяком пытались отключить ток.

В конце концов бездыханное тело мальчика упало на землю. Я почувствовала, как к горлу подкатывает крик. Лиам что-то кричал из будки, но я ничего не слышала. Вопли детей заглушали все остальные звуки. При виде мертвого тела малыша мое сердце на мгновение перестало биться.

СПП подошли ближе. К тому моменту, как они снова начали палить, мы толклись, как селедки в бочке. Ряд за рядом мертвые тела падали на землю, обнажая новые мишени. Снега уже не было видно.

Дети кинулись бежать в разные стороны. Кто-то бросился обратно к школе, кто-то побежал вдоль забора, надеясь отыскать другие пути к свободе. Я слышала лай собак и рокот моторов. Вместе эти звуки походили на рев адского монстра. Обернувшись, я увидела приближающиеся снегоходы, рядом бежали животные. В этот момент что-то протаранило меня в бок, и я вновь повалилась в снег.

«Подстрелили», – подумала я.

Нет, ничего подобного. Просто кто-то в спешке попал локтем мне в голову. Не заметив меня, синяя девочка побежала обратно к лагерю. Обернувшись, я увидела, как она подняла руки, показывая, что сдается. СПП расстреляли ее в упор. Вскрикнув от боли, девочка рухнула на землю.

Никто не замечал меня в снегу. Каждый раз, когда я силилась подняться, вырваться из снежных объятий, меня подводили закоченевшие руки. Стоило хоть немного приподнять корпус, как чьи-то ноги пробегали по спине или плечам. Я всегда успевала прикрыть голову, но что с того? В груди практически не осталось воздуха. Я кричала, но криков никто не слышал.

Внутри закипала ярость. И отчаяние. Бегущая толпа вбивала меня все глубже и глубже в снег, так что начинало казаться – в нем я и утону. Задохнусь в морозной тьме. Может, так даже лучше.

Чьи-то руки схватили меня за талию и дернули вверх. В легкие хлынул ледяной воздух.

Ворота теперь были открыты, и оставшиеся счастливчики ринулись на свободу, к темнеющей впереди рощице. Всего около двадцати человек. Из школы выбежали сотни, но сюда добрались всего двадцать.

Мне стало невероятно тепло. Руки держали меня крепко-крепко. Взглянув наверх, я увидела сверкающие глаза Лиама.

– Держись крепче, ладно?

С шумом втянув воздух, Зу резко села на кровати. Ночной кошмар кончился.

Я вновь оказалась в холодной комнате мотеля. Голова ужасно кружилась, однако я нашла в себе силы повернуться к Зу. Глаза уже привыкли к темноте и отчетливо различали ее силуэт.

Я попыталась коснуться девочки, но наткнулась на чужую руку.

Лиам широко зевнул и помотал головой, стряхивая остатки сна.

– Зу, – прошептал он. – Эй, Зу…

Я застыла, боясь пошевелиться.

– Эй, – мягко позвал Лиам, – все в порядке. Это всего лишь плохой сон.

Сузуми заплакала, и мой желудок судорожно сжался. Раздался скрип дерева о дерево, словно Лиам достал что-то из тумбочки.

– Запиши сон, – сказал Лиам. – Не мучай себя.

Видимо, в мотеле предоставляли канцелярские принадлежности. Я закрыла глаза, ожидая, что Лиам включит лампу, однако он строго придерживался правила «свет только в ванной».

– О чем ты грустишь? – прошептал он. – Ну подумаешь, не выспалась. Сон до полуночи тут необходим только одному человеку – Толстяку.

Зу всхлипнула и рассмеялась, продолжая прижиматься ко мне что есть мочи.

– Это был… тот же сон, что и раньше? – Кровать прогнулась, когда Лиам присел сбоку.

– Немного другой? – повторил он спустя пару секунд. – Да?

В этот раз молчание длилось дольше. В темноте слышалось легкое поскрипывание ручки, но я не была уверена, что Зу пишет. Наконец Лиам прочистил горло и сказал осипшим голосом:

– Я никогда этого не забуду. Я был… Я был в панике, когда ты коснулась ворот. Толстяк ведь еще не успел отключить ток. – И добавил еле слышно: – Мне жаль.

Вина и горечь, звучавшие в его словах, были словно удар под дых. Я подалась вперед, желая унять боль, убедить Лиама в том, что в случившемся на снежном поле нет его вины. В этот момент я сопереживала ему как никогда прежде.

Но вмешиваться не имела права. Разговор был слишком личным, так же как и воспоминания Зу. Почему-то я всегда оказывалась не в том месте и не в то время.

– Толстяк не единственный, кто считает, что это слишком опасно. Но мне кажется, у Руби твердый стержень. Она справится и без нас, если захочет. Почему?

Еще поскрипывание.

– Толстяк переживает за нашу безопасность, – прошептал Лиам. – Иногда он выбирает то, что, как ему кажется, будет лучше для всех. Видит общую картину, понимаешь? Прошло всего две недели с момента побега. Дай ему чуть больше времени.

Лиам говорил настолько уверенно, что я поверила.

– Ох, человечек. – Лиам провел рукой по волосам. – Никогда не стыдись своих способностей, слышишь? Не окажись ты рядом, мы бы сейчас здесь не сидели.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь храпом Толстяка.

– Ну как, тебе лучше? – спросил он. – Принести что-нибудь из Бетти?

Должно быть, Зу покачала головой. Я почувствовала, как выпрямился матрас. Лиам встал.

– Я буду рядом. Просто разбуди, если передумаешь, ладно?

Вместо того чтобы лечь, Лиам уселся напротив входа, привалившись спиной к кровати. Охраняя нас от того, кто мог войти в эту дверь.

Прошло несколько часов. Луну едва можно было различить на серо-голубом небе. Зу спала, вцепившись в мое платье. Аккуратно убрав ее руку, я выскользнула из постели. Часы на тумбочке показывали 5:03 утра. Пора вставать.

По настоянию Лиама мы не стали распаковывать вещи, однако кое-что мне все же необходимо было забрать. Мои личные зубная щетка и паста должны были лежать в ванной рядом с щеткой и пастой Толстяка. Однако возле худшей в мире кофе-машины остался один-единственный набор туалетных принадлежностей. Я закинула его в сумку, добавив туда же одно из ручных полотенец.

Снаружи было всего на пару градусов теплее, чем в комнате. Типичная весенняя погода для Вирджинии. Пушистый туман обволакивал деревья и машины. Минивэн, который мы припарковали в дальнем конце парковки, теперь стоял у самого входа. Я подошла вплотную к Черной Бетти, погладила пальцами ее выщербленный бок и только тогда увидела Лиама.

Он стоял на коленях у раздвижной двери, аккуратно отковыривая ключами от машины остатки надписи «Бетти Джин клининг». Номерные знаки Огайо валялись на земле у его ног. Возможно, там им было самое место. Я остановилась в нескольких шагах от Лиама.

Под глазами у него залегли темные круги. Лицо казалось сосредоточенным, губы сжались в тонкую линию, которая совершенно ему не шла. С зачесанными назад влажными волосами и чисто выбритым лицом, Лиам выглядел на два-три года моложе, чем вчера. И только глаза выдавали весь пережитый опыт.

Шарканье туфель по асфальту привлекло его внимание. Он поднял голову.

– Что-то случилось?

– Э?

– Еще очень рано, – пояснил он. – Толстяка обычно приходится заталкивать в душ и поливать холодной водой, чтобы проснулся.

Я пожала плечами.

– Видимо, продолжаю жить по расписанию Термонда.

Лиам медленно поднялся на ноги и вытер руки о джинсы. Во взгляде читалось желание что-то сказать, но он только улыбнулся. Пластинку с номерами Огайо закинули на заднее сиденье, а на ее место прикрутили номерные знаки Западной Вирджинии. Мне так и не выпало случая спросить, откуда он их взял.

Бросив рюкзак в ноги, я повернулась к двери минивэна. Лиам обошел машину сзади и через несколько минут вернулся, держа в руках канистру для бензина и пожеванный черный шланг. Закрыв глаза, я прижалась ухом к холодному стеклу. По коммерческому радио крутили сладенькие незамысловатые песенки.

Внезапно музыка кончилась, и голос диктора начал зачитывать мрачный прогноз о состоянии Уолл-стрит. Женщина декламировала биржевую сводку, словно панегирик.

Я с трудом разлепила глаза, но там, где минуту назад стоял Лиам, уже никого не было.

– Лиам? – встревоженно позвала я.

– Я здесь, – последовал немедленный ответ.

Бросив быстрый взгляд на аквамариновые двери отеля, я шаркающей походкой обошла минивэн и остановилась в нескольких шагах от Лиама. Потом привстала на цыпочки и наклонилась вправо. Мне хотелось понять, что он делает возле припаркованного рядом с нами серебристого внедорожника.

Лиам работал молча, сосредоточившись на деле. Один конец шланга торчал из бензобака внедорожника. Приложив недюжинное усилие, Лиам повесил смотанный в кольцо шланг на плечо и опустил другой конец в красную канистру.

– Что ты делаешь? – Я даже не пыталась скрыть шок.

Свободной рукой он снял с плеча отрезок шланга бросил его в направлении нашей машины. Лиам практически вытянулся в линию. Из свободного конца шланга закапала жидкость с острым запахом.

Бензин. Мне приходилось слышать, что люди иногда проделывают подобное, когда не хватает горючего, но в реальности я видела такое в первый раз. Канистра медленно заполнялась тягучей жидкостью. С каждой минутой запах становился все резче.

– Бензиновый кризис, – пожав плечами, сказал Лиам. – Времена нынче тяжелые, а мы вчера покатались с ветерком.

– Ты ведь синий, верно? – Я кивнула в сторону канистры. Лиам придерживал рукой свободный конец шланга.

– Да, но… надолго меня не хватает. – Он, кажется, смутился. А потом плотно сжал губы. В этот момент я заметила в правом уголке рта бледную линию шрама.

Поняв, что глазею, я присела рядом на корточки. Мной двигало вовсе не желание помочь, скорее это был способ скрыть смущение. Воровать бензин оказалось не так уж трудно.

– Знаешь, меня впечатляет то, что ты в принципе можешь пользоваться своими способностями.

В моем случае я каждый раз сомневалась, получится или нет. В Термонде практиковаться было попросту невозможно. Инспекторы запугали нас до такой степени, что мы приходили в ужас от одной мысли быть пойманными за использованием сверхспособностей. Раз за разом нам вдалбливали, что эти силы опасны и противоестественны. Ошибки, случайные или преднамеренные, карались на месте. Избежать наказания было невозможно. О том, чтобы разобраться в ситуации, провести тесты и установить рамки дозволенного, и речи не шло.

Лиам действовал уверенно, как будто за плечами у него были годы практики, причем вне стен лагеря. Я никогда не задумывалась о том, что некоторые пси-дети могли остаться на свободе, научившись скрывать сверхспособности. Эти «другие» никогда не видели бокс изнутри, не сталкивались со смертью. Им не пришлось выдерживать жестокие лагерные уроки. Они жили в ладу с собой, потому что их плечи не горбились под гнетом непосильных знаний.

Меня преследовало странное чувство. Будто я что-то упустила: перестала быть тем, кем была раньше, и стала той, кем не должна была стать. От этой мысли меня бросило в дрожь.

– У нас, синих, все очень просто, – пояснил Лиам. – Смотришь на предмет, концентрируешься, представляя, как он перемещается из пункта А в пункт Б, и предмет действительно… перемещается, – закончил он. – Держу пари, большинство синих в Термонде тоже умели пользоваться своей силой. Просто не хотели. Мало ли что.

– Наверное, ты прав. – Я нечасто пересекалась с синими, поэтому мои знания о них были весьма ограниченными.

Лиам потряс шланг – из отверстия вытекло еще несколько капель. Я подняла голову и огляделась: ни единого признака жизни. Ни на парковке, ни возле отеля. Убедившись, что мы одни, я села обратно.

– Ты сам всему научился? – Мне хотелось проверить догадку.

Лиам посмотрел в мою сторону.

– Да. В лагерь я попал поздно, так что у меня была куча свободного времени, чтобы тренироваться в одиночестве.

Наиболее логично было бы спросить, где он скрывался, но я не решалась этого сделать. О моей жизни Лиам ничего не спросил. Даже про то, как меня забрали в лагерь.

В наших отношениях нужно было что-то менять. Мои руки тряслись так, будто Лиам заявил, что собирается меня задушить. Хотя до настоящего момента он проявлял лишь заботу и доброту. Разве не он раз за разом пытался доказать, что хочет быть моим другом?

Но я слишком давно не заводила друзей, чтобы помнить, как это делается. В первом классе все было на удивление просто. Учительница попросила нас нарисовать любимое животное на листке бумаги, а потом мы ходили по комнате, подбирая своим любимцам товарищей. Подружиться в тот момент означало найти того, кто тоже без ума от слоников.

– Люблю эту песню, – выпалила я. Из колонок звучал голос Джима Моррисона.

– Правда? «Дорз»? – Лиам просиял. – «Детка, разожги во мне пламя, – пропел он, подражая низкому голосу Моррисона. – Пусть ночь полыхает огнем…»

Я рассмеялась.

– Люблю, когда он поет.

Лиам схватился за грудь, словно я поразила его в самое сердце. Когда диджей объявил следующую песню, он радовался так, будто выиграл в лотерею.

– А теперь то, что я хочу.

– «Олмэн Бразерс»? – Мои брови поползли вверх. Смешно, я уже записала его в фанаты «Лед Зеппелин».

– Это музыка моей души, – сказал он, кивая головой в такт музыке.

– Ты вообще когда-нибудь слушал лирику? – спросила я, ощущая, как напряжение постепенно уходит с плеч. С каждой фразой мой голос звучал все громче и громче. – Или твой папаша был карточным игроком с юга Джорджии и не знал, с какого конца браться за ружье? А может, ты родился на заднем сиденье «грейхаунда»?

– По легче, – Лиам наклонился, чтобы дернуть меня за волосы. – Я сказал, это музыка моей души, а не всей жизни. К твоему сведению, мой отчим работает механиком на юге Северной Каролины и, насколько я знаю, жив и здоров. А родился я действительно на заднем сиденье автобуса.

– Шутишь. – У меня перехватило дыхание.

– Вовсе нет. Об этом писали в газетах и все такое. Первые три года жизни меня называли исключительно «чудесный мальчик из автобуса», а теперь я…

– Изо всех сил пытаешься выжить, – закончила я.

Он расхохотался. Кончики ушей слегка порозовели. Песня кончилась, но в воздухе еще звучали последние аккорды стремительного гитарного соло. Идеальное сочетание: не совсем кантри и не совсем рок-н-ролл. Нечто теплое, быстрое, южное.

Мне даже понравилось, как подпевал Лиам.

Когда в канистру упали последние капли, он аккуратно вынул шланг и закрыл крышку бензобака. Перед тем как подняться, Лиам игриво ткнул меня плечом.

– В какой дыре ты нашла это платье?

Я фыркнула и отряхнула юбку.

– Подарок Зу.

– По-моему, по нему плачет костер.

– Обещаю, что не стану устраивать неожиданные поджоги, – произнесла я серьезным голосом. Последовал очередной взрыв хохота, и я победоносно улыбнулась.

– Ладно, Зеленая, с твоей стороны было очень мило его надеть, – сказал Лиам. – Только будь осторожна. Зу настолько соскучилась по девчачьим играм, что может превратить тебя в персональную живую куклу.

– Современные дети, – пожала плечами я, – считают, что весь мир принадлежит им.

Лиам ухмыльнулся.

– Современные дети.

Мы прошлись по всей парковке, от машины к машине. Он не просил помочь, а я больше не задавала вопросов. Нам было комфортно в молчании. Мне хотелось, чтобы оно длилось вечно.

Глава тринадцатая

Зу с Толстяком проснулись в пять тридцать утра. Лиам тут же отправил их заправлять кровати. Побурчав насчет раннего подъема, они все же занялись делом. За это время мы успели привести в порядок ванную и вернуть на место использованные полотенца. Можно было бы и не возвращать, но в этом случае горничным наверняка пришлось бы отдуваться за ночной налет непрошеных гостей.

По пути к минивэну Толстяк вдруг заметил меня и резко остановился. Вопрос ясно читался у него на лице: Ты все еще здесь?

Я пожала плечами. Представь себе!

Глубоко вздохнув, он покачал головой.

Все быстро заняли свои места. Зу и Толстяк уселись посередине. Лиам закрыл дверь номера. Второй рукой он держал чашку омерзительного отельного кофе.

Молодец, – с удовлетворением подумала я, мельком взглянув на Зу. Девочка съежилась в кресле, подложив руки в желтых перчатках под голову вместо подушки. А он, получается, вообще почти не спал?

Лиам быстро проверил зеркала, привел спинку кресла в нужное положение, сел, пристегнулся и повернул ключ зажигания. Но отвечать на бесконечные вопросы Толстяка о том, куда мы едем, ему, видимо, не хотелось. Едва Толстяк захрапел, Лиам повернулся ко мне.

– Умеешь читать карту?

Мое лицо вспыхнуло.

– Нет, прости.

«Разве отец не научил тебя этому?» – подумала я.

– Нет проблем. – Лиам похлопал по соседнему креслу. – Я тебя научу, но попозже. Сейчас мне просто нужен тот, кто будет называть дорожные знаки. Садись, будешь вторым пилотом.

Я показала пальцем на Толстяка, но Лиам лишь покачал головой.

– Ты меня разыгрываешь? Вчера он принял почтовый ящик за клоуна.

Со вздохом отстегнув ремень, я перешагнула через длинные ноги Толстяка. Потом оглянулась и пристально посмотрела на его малюсенькие очки.

– У него правда такое плохое зрение?

– Хуже, чем ты думаешь, – сказал Лиам. – Выкарабкавшись из ада Каледонии, мы остановились на ночь в одном домике, представляешь? Я проснулся посреди ночи от жуткого звука. Словно корова подыхает, или что-то вроде того. Ну и пошел на вой с бейсбольной битой наперевес, готовясь проломить чью-то башку, чтобы расчистить путь к спасению. А потом я увидел то, что сидело на дне пустого бассейна.

– Не представляю, – прыснула я.

– А ты представь, – подбодрил Лиам. – Соколиный Глаз пошел облегчиться и каким-то образом не заметил огромную дыру в земле. Подвернул лодыжку и от шока не смог выбраться.

Удержаться от смеха было невозможно. Образ получился чересчур колоритным.

Лиам наклонился вперед и включил радио, предоставив мне выбирать радиостанцию. Кажется, он был вполне доволен, когда я остановилась на «Ху»[15].

Окно было открыто, и я высунулась наружу, подперев подбородок руками. Теплый утренний воздух пронизывали солнечные лучи. Я посмотрела выше, но над верхушками деревьев сверкало голубое небо. Солнце еще не взошло.

Из глубины салона до нас долетел еле слышный вздох. Мы с Лиамом повернулись одновременно, но увидели лишь спящую Зу.

– Мы разбудили тебя вчера ночью? – спросил он.

– Да так, слышала обрывок разговора, – ответила я. – И часто ее мучают ночные кошмары?

– За несколько недель, что мы знакомы, почти каждую ночь. Иногда ей снится Каледония, и тогда мне удается ее уболтать, но по поводу семьи… Я даже не знаю, что сказать. Клянусь, если однажды увижу ее родителей, просто…

Голос Лиама дрогнул. Гнев клокотал в нем с такой силой, что был практически осязаемым.

– Что они сделали?

– Выставили ее на улицу, – сказал он. – Начали бояться собственную дочь. Мы с Толстяком… прятались у родственников, поэтому и попали в лагерь так поздно. А родители Зу выкинули ее, как котенка, посреди скоростного шоссе, когда она случайно вызвала короткое замыкание в машине отца.

– О господи.

– Ее забрали на первых же официальных сборах. – Лиам положил руку на дверную панель и подпер подбородок ладонью. Из-за шапки с эмблемой «Редскинс» глаз его было почти не видно.

Я решила дождаться, пока Лиам пояснит.

– Это произошло, когда большинство людей нашего возраста либо сидели в лагерях, либо скрывались. Правительство выпустило постановление, что родители, которые опасаются за свою безопасность или чувствуют, что больше не способны заботиться о своих чадах, могут отправить их в школу в одно конкретное утро. Специальное Пси-подразделение проведет сбор и отправит детей на реабилитацию. Ну и добавили, мол, держите это в секрете, чтобы не расстроить детей и не спровоцировать неадекватное поведение.

Я потерла лоб. Воображение рисовало ужасные картины, которые мне совершенно не хотелось видеть.

– И она правда все это тебе рассказала?

– Рассказала? Что ты имеешь в виду? – Лиам не отрываясь смотрел на дорогу, но я видела, как побелели вцепившиеся в руль пальцы. – Нет. Она записала все это на клочках бумаги. Я не слышал от нее ни единого слова, с тех пор как…

– С момента побега? – закончила я. Выяснив, в чем дело, я наконец почувствовала облегчение. – То есть это ее собственный выбор. С ней ничего не делали.

– Нет, это напрямую связано с тем, что они сделали. Не было никакого выбора, – сказал Лиам. – Мне кажется, нет ничего страшнее, чем желать что-то сказать, но не знать, как выразить мысль словами. Пережить кошмар, но не уметь выплеснуть боль наружу, пока рана не загноится. Впрочем, ты права – она может говорить и, возможно, однажды заговорит. После всего, что случилось, через что я заставил ее пройти… Даже не знаю.

Это было ужасное чувство. Хуже только ощущение абсолютной беспомощности. Те, кто жил в лагерях, знали о нем не понаслышке. Потому что за все время в заключении не приняли самостоятельно ни одного решения. После того, что случилось с Сэм, я молчала почти год. Эту боль невозможно было выразить словами.

Радиосигнал вдруг оборвался. Мы перескочили на испанский канал, потом на волну классической музыки и в конце концов остановились на новостях. Гнусавый мужской голос монотонно зачитывал сообщения.

– …информировать вас, что, по сообщениям очевидцев, сегодня утром в Манхэттенском тоннеле прогремели четыре отдельных взрыва…

Лиам хотел переключить канал, но я не дала.

– …подтверждение из города пока не получено, но мы верим, что взрывы не имели ядерной или биологической природы. Все они произошли недалеко от Мидтауна, где, по слухам, президент Грей скрывается после недавнего покушения на его жизнь.

– Лига Западного побережья или вранье? – сонным голосом спросил Толстяк.

– Согласно нашим источникам, президент Грей и Кабинет министров считают, что к произошедшему приложила руку Федеральная коалиция.

– Федеральная коалиция? – повторила я.

– Западное побережье, – одновременно ответили мальчики. А потом Толстяк пояснил:

– Базируются в Лос-Анджелесе. В коалицию вошли те, кто пережил бомбежку в Вашингтоне и считает, что Грей не имел права переизбирать себя на повторный срок. Но дело не идет дальше разговоров, военная сила по-прежнему в руках у Грея.

– Но почему Грей в Нью-Йорке, а не в Вашингтоне? – удивилась я.

– Капитолий и Белый дом все еще восстанавливаются. Ты же знаешь, страна погрязла в долгах, – сказал Лиам. – Правительство теперь рассеяно между Вирджинией и Нью-Йорком. Якобы ради их безопасности. Чтобы удержать группы беглых пси-заключенных или членов Лиги от искушения покончить с правительством одним махом.

– Так, значит, Федеральная коалиция… против лагерей? И за реформы?

Толстяк еле заметно вздохнул.

– Ненавижу тебя расстраивать, Зеленая, но пора бы уже усвоить, что мы ни для кого не являемся приоритетом. Большинство думают лишь о том, что страна рассыпается, как карточный домик.

– И за кого нам тогда болеть? – не сдавалась я.

– За себя, – ответил Лиам и, помолчав, добавил: – Вот и все.

В штате Вирджиния, по крайней мере в западной его части, осталось лишь две сети ресторанов: «Крэкер Баррел» и «Вафл Хаус». Ни тот, ни другой не открывались раньше девяти утра.

– Слава богу! – воскликнул Лиам, припарковавшись недалеко от «Вафл Хауса». – Даже не знаю, как бы мы осилили выбор между этими двумя заведениями.

Лиам даже засомневался, донесет ли еду, купленную на двадцать баксов. Но стоило мне предложить свою помощь, тут же отказалась.

Едва Ли вышел наружу, как Зу помахала ему маленькой записной книжкой, привлекая внимание.

– Уже закончила?

Она кивнула.

– Почему бы тебе не попросить Толстяка проверить ответы? И не надо делать такое лицо. Он разбирается в математике лучше меня.

– Ты такой же тупица, как и я, – заметил Толстяк, не отрывая глаз от книги.

Зу открыла блокнот на чистой странице и быстро что-то накорябала. Увидев послание, Лиам ухмыльнулся.

– Хо-хо, длинное деление? Думаю, вы забегаете вперед, мадам. Сначала надо освоить умножение двоичных чисел.

Лиам выпрыгнул из минивэна. Меня захлестнуло раздражение. Все было бы проще, окажись мы постарше. Но в нашей компании один Лиам выглядел достаточно взрослым, чтобы справляться с вычислениями за пределами двадцати. В любом случае я не могла оторвать горящего взгляда от его спины. Видимо, Лиам что-то почувствовал. Обернувшись, он помахал мне рукой и исчез за углом.

– Прекрати его поощрять, – сказал Толстяк Зу. Оглянувшись, я незаметно засмотрелась на то, как он водит ручкой вдоль длинных рядов чисел. – Иногда Лиама нужно возвращать к реальности.

Зу сморщилась, словно поранила язык о кусочек лимонной конфетки, и ткнула Толстяка кулаком в плечо.

– Прости, – фальшиво произнес он. – Учить эту ерунду – пустая трата времени и сил. К тому же у тебя не будет возможности воспользоваться своими знаниями.

– Откуда тебе знать, – возмутилась я. Потом ободряюще улыбнулась Зу и добавила: – Когда жизнь войдет в нормальное русло, ты будешь на голову опережать любого из сверстников.

С каких это пор я начала верить в «нормальную» жизнь? Все, что произошло в моей жизни до сегодняшнего дня, лишь подтверждало слова Толстяка. Он был прав, даже если мне и не хотелось этого признавать.

– Знаешь, чем бы я занимался в нормальной жизни? – сказал Толстяк. – Выбрал бы подходящий колледж, прошел вступительные экзамены, ходил на футбольные матчи и студенческие балы, занимался химией…

Голос Толстяка сорвался, но я могла бы продолжить цепочку за него, разве нет? Не об этом ли я размышляла, погружаясь в темное озеро «если бы» и «как-оно-могло-бы-быть». Мама однажды сказала, что учеба – это роскошь, доступная далеко не каждому. Она ошибалась. Учеба не роскошь, не привилегия – это наше право. Право на будущее.

Зу почувствовала перемену в общем настроении. Ее взгляд растерянно заметался с меня на Толстяка и обратно. Нужно было сменить тему.

– Пфф! – Я скрестила руки на груди и откинулась на спинку кресла. – Ты и футбольные матчи, да ну?

– Эй, это же ужас! – Толстяк протянул блокнот Зу. – Поработай над своими девятками. – Потом повернулся и смерил меня неодобрительным взглядом. – Не могу поверить, что ты, как все, ведешься на эти розовые конфетные мечты.

– Что ты имеешь в виду?

– Сколько ты пробыла в Термонде… пять лет?

– Шесть, – поправила я. – И ты упустил главное. Я не верю в слова Ли, я просто надеюсь, что он окажется прав. Надеюсь всем сердцем. А иначе – какая альтернатива? Мы будем прятаться, пока не вымрет старое поколение? Или упорхнем в Канаду?

– Удачи, – сказал Толстяк. – Канада и Мексика отгородились стеной, чтобы мы не смогли до них добраться.

– Боятся заразиться ОЮИН?

– Нет, просто ненавидят американцев всей душой и ищут повод навсегда избавиться от наших толстых задниц.

В этот момент появился Лиам с четырьмя пластиковыми контейнерами в руках. Он шел очень быстро, почти бежал. Я наклонилась, чтобы придержать дверь, и он едва не уронил все четыре контейнера мне на колени.

– О господи, что на этот раз? – воскликнул Толстяк.

– Какого… – вскрикнула я. Горячая еда чуть не вывалилась мне на ноги, грозя перепачкать все кресло. Двигатель взревел, и машина резко отъехала назад. Заднее стекло залепило каким-то листком, и Лиаму пришлось ориентироваться по боковому зеркалу. Мы выехали на небольшую аллею, отделяющую «Вафл Хаус» от пустующего ювелирного магазина. Я саданулась локтем о дверь. Миновав дампстеры, мы проехали задом до тупика, где располагалась рабочая парковка. Минивэн резко затормозил, и всех нас швырнуло вперед.

– Нам… придется постоять здесь некоторое время, – сообщил Лиам, глядя на наши перепуганные лица. – Не стоит паниковать, но, похоже, я видел… В общем, ради общей безопасности лучше немного постоять тут.

– Ты видел ее? – Это был риторический вопрос, на который Толстяк уже знал ответ. – Леди Джейн?

Лиам потер шею и наклонился вперед. Нос минивэна торчал так далеко, что можно было выглянуть из-за угла и осмотреть переулок.

– Да. Я в этом почти уверен.

Но как ей удалось нас разыскать?

– Черт побери, – прошипел Толстяк. – Почти уверен или абсолютно уверен?

Замявшись, Лиам ответил:

– Абсолютно уверен. У нее новая машина – белый грузовик, – но эту самодовольную рожу я бы узнал где угодно.

– Она тебя видела? – спросила я.

– Не знаю, – сказал он. – Может, и нет. Иначе они с дружком наверняка попытались бы меня схватить. Приехали в тот момент, когда я уже уходил.

Я вытянула шею в попытке получше разглядеть переулок. И как раз вовремя: белый грузовик с двумя темными фигурами на передних сиденьях проехал мимо. Мы с Лиамом одновременно отпрянули назад и встревоженно переглянулись. Вскоре стало ясно, что никто и не собирался заворачивать к нам. Все резко выдохнули.

Лиам прочистил горло.

– Ммм… как насчет еды? Я только посмотрю…

– Лиам Майкл Стюарт, – прогремел с заднего сиденья голос Толстяка, – один шаг в сторону выхода, и я прикажу Зеленой скрутить тебя на месте.

– Так оно и будет, – предупредила я, прекрасно понимая, что Лиам собирается сделать. Кажется, он даже готов был рискнуть собственной шеей, лишь бы убедиться, что все чисто. Но когда я сунула ему в руки пластиковый контейнер, Ли, признавая поражение, откинулся на спинку кресла.

В контейнерах оказались незамысловатые блюда: омлет с кусочками бекона и пара блинчиков без сиропа. Ребята набросились на еду с таким энтузиазмом, что покончили с ней в два счета. Опередив Лиама, я отдала свои блинчики Зу.

В минивэне ненадолго воцарились спокойствие и умиротворенность. Лиам достал карту и разложил ее на руле. Часы показывали 7:25 утра. Когда он наконец оторвался от карты и посмотрел на нас, лицо его выражало стойкую решимость. Еще ни разу в жизни я не видела, чтобы кто-то был с утра настолько бодрым.

– Так, команда, – начал он. – Нам нужно выбрать правильную дорогу. Предыдущая попытка отыскать Ист-Ривер закончилась полным провалом, но сдаваться нельзя. Поэтому давайте переберем факты, которые мы узнали от тех синих: Эддо.

Спустя минуту я поняла, что это, собственно, и есть все «факты».

– Надо было вытрясти из них побольше информации, – пробурчал Толстяк.

– Как? – спросил Лиам, опустив карту. – Ты в качестве вознаграждения не годишься, а ничего более привлекательного у нас тогда не было.

Толстяк, как всегда, не оценил шутку.

– Как они произнесли слово «Эддо»? С одной «д» или с двумя? – спросила я. – Потому что если это ключ, то важна каждая мелочь.

Мальчишки встревоженно переглянулись.

– Ну… это же чушь какая-то, – в конце концов выдавил Лиам.

Я почувствовала резкий толчок в руку и обернулась. Зу повернула к нам блокнот с надписью «Э-Д-О».

– Хорошая работа, Зу, – сказал Лиам. – Здорово, что хоть кто-то из нас слушал внимательно.

– И это все? – сказала я.

– Еще они проболтались, что Роли находится слишком далеко к югу от нужного места. Да и то мы буквально вымаливали каждое слово, – признался Лиам. – Душераздирающее было зрелище.

– Возможно, они просто морочили нам головы, – сказал Толстяк. – Это и бесит больше всего. Если в Ист-Ривер так распрекрасно, почему они сами туда не пошли?

– Они собирались домой, помнишь, Беглец…

Пока ребята спорили, я стащила карту и попыталась разобраться в переплетении линий. Лиам успел прочитать мне краткий курс картографии и даже учил прокладывать маршрут из пункта А в пункт Б, но получалось не очень.

– Есть идеи, мальчики? – спросила я. – Над какой теорией работаем?

– Мы встретили тех парней на границе штата Огайо, – сказал Лиам. – Они шли с востока на запад. Если добавить сведения про Вашингтон и Роли, наиболее вероятными кандидатурами становятся Западная Вирджиния, Вирджиния и Мэриленд. Зу сказала, что Эдо – второе название Токио, но мне это кажется притянутым за уши.

– А я думаю, это код, – сказал Толстяк. – Вид шифра. – Выпрямив спину, он повернулся ко мне лицом. Улыбка Толстяка напомнила мне один кадр из документального фильма, который нам показывали в школе. Примерно так обнажал зубы подплывающий к добыче крокодил. – Кстати, по поводу кодов, не ты ли называла себя расшифровщиком мирового уровня? Вроде бы члены Лиги забрали тебя именно из-за этого.

Дерьмо.

– Про мировой уровень я ничего не говорила.

– Ах да! – Лицо Лиама озарилось восторгом. – Можешь заняться этим?

Дважды дерьмо.

– Я… думаю, да, – невозмутимо ответила я. – Зу, можно еще раз взглянуть на блокнот?

Все затаили дыхание. Под взглядами друзей я застыла, точно парализованная. Проще было сразу пригвоздить меня к земле. В машине было очень холодно, обогрев еще не включили, однако внутри поднялась жаркая волна паники. Я схватила блокнот так, словно это был пропуск в рай.

У меня были знакомые, которые с легкостью запоминали сотни тысяч символов, выдавали на-гора точные координаты, мгновенно решали сложные головоломки, но я не была одной из них.

Толстяк фыркнул.

– Похоже, Лига ошиблась с выбором.

– Эй, – резко оборвал Лиам. – Мы бьемся над этой задачей чертовы две недели и не выяснили вообще ничего. Можешь дать ей часок на размышления?

Может, буквы Э-Д-О стоило перевести в цифры? 5-14-15? Боже, какие еще бывают виды кодов? Железнодорожный код? Нет, не то. Может, это вообще не код? Слишком много вариантов. Загадка должна быть такой, чтобы с ней могли справиться дети. Как в лагере, так и за его пределами. Слишком сложную задачу решить не сможет никто.

Солги, – подумала я, смахнув прядь волос с лица. – Просто солги. Сделай это. Скажи что-нибудь! Что обычно обозначают тремя однозначными цифрами? Цена, время, географический код…

О! Неужели я права? Господи боже!

– О? – переспросил Лиам. – Что «о»?

– Точно не помню, – поправилась я, – может, даже ошибаюсь, так что не радуйтесь слишком бурно, но, по-моему, это код Вирджинии.

– Не бывает кодов из четырех цифр, – сказал Толстяк. – Пять-четыре-пятнадцать не сработает.

– Но пять-четыре-ноль сработает, – сказала я. – Люди ведь иногда заменяют ноль буквой «О»?

Лиам почесал затылок и перевел взгляд на Толстяка.

– Пять сорок? Не улавливаешь ничего знакомого?

Я повернулась к Толстяку, который неожиданно предстал передо мной в новом свете.

– Ты из Вирджинии?

Скрестив руки на груди, он смотрел в окно.

– Я из Северной Вирджинии.

Это многое объясняет.

– Пять сорок – это Западная Вирджиния, – объяснила я Лиаму. – Не знаю точно, как далеко ее границы простираются на север и юг, но думаю, лагерь где-то там. – Я показала на карту. На самом деле мое предположение не было домыслом. Когда мы с родителями жили в Салеме, у нас был код 540. – Там куча больших и маленьких городов, но есть и незаселенные места, где можно спрятаться.

– Точно? – Лиам не отрывал глаз от дороги, но в голосе появились новые нотки. – Ты выросла в тех краях?

Я опустила глаза на блокнот. Что-то сжалось в груди.

– Нет.

– Значит, в Вирджиния-Бич?

Я покачала головой.

– Ни в одном из мест, о которых ты мог бы слышать.

Толстяк цокнул языком, собираясь что-то сказать, но с водительского сиденья донеслось сдержанное покашливание. Тема себя исчерпала, и продолжать разговор не имело смысла. Чему я была только рада.

– Что ж, эта версия не хуже остальных. Хотя, честно говоря, я бы не отказался сузить зону поисков. – Он посмотрел в мою сторону. – Спасибо, Руби Вторник.

В груди разлилось приятное тепло.

– Не стоит благодарности.

А вдруг ошибка? – подумала я, но тут же отогнала эту мысль. Мой вариант был не так уж плох.

Лиам выглянул из окна. Убедившись, что переулок чист, он свернул карту и убрал ее в бардачок. Бетти проснулась с глухим рыком.

– Куда мы направляемся? – спросил Толстяк.

– В одно знакомое местечко, – пожал плечами Лиам. – Я бывал там раньше. Ехать недолго – может, пару часов. А если вдруг заплутаю, кто-нибудь из вирджинцев подменит меня на посту и поможет выбраться.

Давно я не слышала подобного обращения. Словно к человеку, у которого есть дом. Это была правда, я действительно родилась здесь, но за последние годы моим истинным домом стал Термонд. Серые стены и бетонные полы вытеснили из памяти облик родительского дома. Сначала забылись мелкие детали: запах маминых медовых бисквитов, развешенные над лестницей картинки, а потом пришел черед более крупных.

Однажды ночью, когда в боксе было не особенно шумно, я задумалась над тем, что такое дом. Место, где я родилась, или то, в котором выросла? Есть ли у меня выбор или все предначертано свыше?

Правда заключалась в том, что, глядя на отражение в окне, я не видела прежней Руби. Та девочка жила в маленьком белом домике и частенько ходила с измазанными медом пальцами и растрепанными косичками. Теперь у меня внутри была пустота, словно я вдруг забыла слова любимой песни. Прежняя Руби ушла навсегда, оставив после себя продукт Термонда – пустую оболочку, в которой поселился страх. Страх того, что таилось у меня внутри.

Мы ехали по главной дороге, минуя съезд за съездом на Харрисонбург и не обращая никакого внимания на повороты к Университету Джеймса Мэдисона. Оставалось только молиться, чтобы никто не остановил нас за нарушение правил, однако в данный момент риск сводился к нулю. Дорога была пустой. По крайней мере, насколько хватало глаз.

Я любила долину Шенандоа всем сердцем. Еще в школе родители частенько забирали меня с уроков пораньше и мы отправлялись в турпоход на весь уик-энд. Книги и видеоигры я оставляла дома – они там были не нужны. Достаточно было просто смотреть в окно и впитывать всю эту красоту.

В старых фильмах часто можно увидеть, как герой или героиня прячутся в лесу или в реке, а их в это время обстреливают враги. Солнце освещает беглецов в выгодном ракурсе, и начинает греметь музыка. Примерно так я чувствовала себя, когда мы въезжали в долину Шенандоа.

Лишь теперь, увидев окутанные голубоватым туманом горные вершины, я поняла наконец, что мы действительно в Западной Вирджинии. До дома моих родителей в Салеме оставалось всего два часа езды по прямой. Два часа.

Я не знала, как к этому относиться.

– О, – простонал Лиам, указывая на дорожный знак впереди. «81-я дорога перекрыта от Хэррисонбурга до Стаунта. Используйте объездные пути».

К девяти утра мы успели в полной мере прочувствовать ритм жизни Хэррисонбурга. Тут и там открывались двери ресторанов. Мимо проехало несколько велосипедистов с сумками и портфелями наперевес. Все их внимание было приковано к тротуару, на нас они даже не посмотрели.

Я не заметила ни одного студента УДМ.

При виде велосипедистов Толстяк тяжело вздохнул и прижался лбом к окну.

– Ты в порядке, дружище? – спросил Лиам. – Хочешь остановиться и вспомнить школьные годы?

– Какой смысл? – покачал головой Толстяк. – Университет закрыт, как и все остальные.

Я резко обернулась.

– Почему?

– В основном из-за недостатка студентов. Если ты дорос до колледжа, значит, и призыв не за горами. Не факт, конечно, но я не слышал о том, чтобы кто-нибудь смог его избежать.

– Боже, это ведь ужасно! – воскликнула я.

– Предложение остается в силе, – подмигнул другу Лиам. – Ради тебя я готов вломиться в какой-нибудь кабинет. Могу даже посидеть на ободранном стуле, глазея на белую классную доску. Я же знаю, как ты любишь запах маркеров.

– Премного благодарен, – сложив руки на коленях, ответил Толстяк, – но это ни к чему.

Мы проехали мимо вычурной оконной решетки, с которой почему-то свисало старое лоскутное одеяло. Саму решетку было почти не видно. И лишь когда мы подъехали ближе, я наконец поняла, что это такое. Сотни, может, даже тысячи листов бумаги были прикреплены или всунуты между прутьями.

Лиам снизил скорость и немного опустил солнечные очки, чтобы лучше рассмотреть надписи.

– Что там написано? – спросил Толстяк. – Я не могу…

Зу склонила голову набок и прищурилась.

Это были объявления о «пропаже» детей: совсем маленьких и уже подростков, с фотографиями и подписями, наполовину смытыми дождем. На самом большом объявлении написали всего одно слово: Мэтью – и время – 19:14. Листок висел криво, словно кто-то пытался его сорвать, но потом другой человек повесил объявление на место. Подул ветер. Стена зашелестела, и несколько обветшавших листков упорхнули, точно колибри на маленьких крылышках. И там, где когда-то была комната, мы увидели мягкие игрушки, и цветы, и одеяла, и ленточки.

«Нет, они не пропали», – подумала я. Этих детей забрали, и, возможно, навсегда. Если родители и родные пропавших размещали эти объявления, значит, они ждали детей обратно. Хотели вернуть. Не забывали о них.

– Господи, – сдавленно произнес Лиам. – Где, говорите, мы должны вернуться на 81-ю дорогу?

Свежие, одетые в новую листву ясени выстроились вдоль единственной объездной дороги. К полудню от их теней будет мало проку.

Глава четырнадцатая

Я заснула где-то между Стаунтоном и Лексингтоном, а когда проснулась, увидела огромное белое здание. Это был город Роанок и самый большой в Вирджинии «Уолмарт».

На его стене все еще красовалась голубая эмблема, но в остальном «суперцентр» было не узнать. Несколько брошенных как попало тележек раскачивались и скрипели под порывами ветра. Помимо них, да еще зеленых «дампстеров», больше здесь не было ничего. Парковка оказалась пуста. Раскаленное оранжевое солнце в небе дополняло картину. Казалось, в Вирджинии наступил апокалипсис.

До Салема было рукой подать. Всего минут десять езды. От этой мысли у меня подвело живот.

Лиам вновь вызвался разведать обстановку. Перчатка Зу коснулась моей руки. Я даже не стала поднимать глаза, прекрасно понимая, с каким выражением она на меня смотрит. Зу не больше меня хотела, чтобы он расхаживал по этой дыре в полном одиночестве.

Вот поэтому ты и осталась, – напомнила я себе. – Чтобы позаботиться о них. И в этот момент человек, больше всех нуждающийся в моей помощи, направился прочь.

Схватившись за дверную ручку, я выпрыгнула из Бетти.

– В случае опасности сигнальте три раза, – с этими словами я захлопнула дверь. Должно быть, Лиам все слышал. Он стоял неподалеку, склонившись над брошенной тележкой, и дожидался меня.

– Есть шанс убедить тебя остаться в Бетти?

– Нет, – ответила я. – Идем.

Засунув руки в карманы, Лиам поплелся за мной. Я не видела его глаз, но то, с каким видом он направился к выломанным дверям, говорило о многом.

– Ты спрашивала меня, откуда я столько всего знаю об этом месте… – сказал он, когда мы оказались около входа.

– Нет-нет, все в порядке. Это не мое дело, знаю.

– Зеленая, – сказал Лиам. – Все нормально. Я просто не знаю, с чего начать. Ты ведь помнишь, что мы с Толстяком прятались от властей? В этом не было ничего приятного. Толстяка забрали к себе бабушка и дедушка из Пенсильвании.

– Зато тебе выпало счастье скрываться в этом чудесном местечке.

– И во многих других местах, – заметил Лиам. – Я не люблю рассказывать об этом в присутствии Зу. Боюсь, она решит, что такой будет вся ее жизнь.

– Но нельзя же ей лгать, – возразила я. – Знаю, ты боишься ее ранить, но говорить, что впереди более легкие дни, было бы нелепо. Это нечестно.

– Нечестно? – Он глубоко вдохнул и закрыл глаза. Когда Лиам снова открыл рот, его голос звучал с прежней мягкостью. – Не важно, забудем об этом.

– Эй! – воскликнула я, беря его за руку. – Я с тобой, понимаешь? На твоей стороне. Но делать вид, что все будет легко и просто, нельзя. Это может ее сломать. Я выросла среди тысяч детей, которые считали, будто мамочка и папочка никуда от них не денутся. Случившееся едва их не уничтожило – нас не уничтожило.

– Ну-ну! – воскликнул Лиам. В его голосе не осталось и толики гнева. – Тебя-то точно не уничтожило.

С этим утверждением я могла бы спорить до посинения.

Кто бы ни пытался снять стеклянные двери «Уолмарта», найти для них безопасное местечко ему не удалось. Стеклянные осколки покрывали пол на десятки шагов вперед. Мы прошли сквозь пустые рамы и оказались в странном помещении, где раньше, по-видимому, покупателей встречали люди, раздающие листовки.

Лиам, вскрикнув, поскользнулся на толстом слое желтоватой пыли, но я успела вовремя его подхватить. Опустив глаза, он завороженно смотрел на десятки следов, которые веером расходились от входа.

Здесь можно было найти следы всех форм и размеров. Начиная от острых зигзагов мужских туристических ботинок и заканчивая плавными изгибами детских туфелек. Следы отпечатались в пыли, точно печенье, только-только вырезанное из свежего теста.

– Они могут быть давнишними, – прошептала я.

Лиам кивнул, но с места не двинулся. Кого я обманывала?

Электроэнергию здесь отключили совсем недавно, и было ясно, что магазин оставался открытым долгое время. Спустя секунду у ближайших полок что-то зашуршало, и Лиам прыгнул вперед.

– Это… – начала я, но Лиам лишь покачал головой. Мы замерли в ожидании.

Из-за перевернутых тележек внезапно выскочил олень. Прекрасное существо с шелковистой шкурой карамельного цвета и большими черными глазами. Переглянувшись, мы с Лиамом зашлись в неудержимом приступе хохота.

Он прижал палец к губам и махнул рукой. Глаза его не отрывались от темного прохода между кассами. Кто-то собрал в магазине все корзинки и тележки и соорудил у входа баррикаду, словно надеясь таким образом защититься от непрошеных визитеров. Аккуратно, стараясь не потревожить груду пластиковых корзин, мы забрались на ближайшую конвейерную ленту. И увидели сваленные у противоположного входа стеллажи. Создавалось ощущение, что с той стороны в магазин пытался вломиться кто-то огромный.

Что же это могло быть?

Мне всегда казалось, что каждое место и вещь обладают собственной памятью. Сильные чувства, особенно страх и отчаяние, неизменно оставляли на них свой отпечаток. И тот, кто однажды приходил в подобное место, не мог его не ощущать. Тьма словно манила меня вперед, шепотом предлагая войти и узнать ее секреты.

«Здесь случилось что-то ужасное», – подумала я, и по спине пробежал холодок. Ветер завывал сквозь выбитые двери, и от его дикой песни волосы у меня вставали дыбом.

Я хотела уйти. Это место не было безопасным. Сюда нельзя было привести Зу или Толстяка – но почему же тогда Лиам продолжал идти вперед? Аварийные лампы над головой гудели, словно рассерженные насекомые, заливая все вокруг болезненным зеленым светом. Лиам уходил все дальше и дальше по проходу, и казалось, тьма вот-вот поглотит его целиком.

Я бросилась вперед, в море пустых металлических полок. Половина из них уже валялась на полу. Оставшаяся часть лишь немного покосилась, образовывая неровные ряды железных гигантов. Полки стеллажей гнулись под несуществующей тяжестью. Туфли заскрипели: мне пришлось пробираться сквозь целую кучу лосьонов, ополаскивателей для рта и лаков для ногтей. Вещи, которые еще недавно казались неотъемлемой частью жизни, теперь валялись здесь, забытые и никому не нужные.

Догнав Лиама, я слегка потянула его за мягкий рукав кожаной куртки. Ли обернулся, в голубых глазах отразилось удивление. Отшатнувшись, я прижала руку к груди, до глубины души шокированная собственным поступком. Жест казался столь естественным, столь правильным, что у меня не возникло никаких сомнений. Мне просто необходимо было ощущать его рядом.

– Думаю, нам лучше уйти, – прошептала я. – С этим местом что-то не так.

Мое впечатление не имело никакого отношения к странному завыванию ветра или сидящим на потолочных балках птицам.

– Все в порядке, – сказал Лиам. Он, не оборачиваясь, вынул ладонь из кармана и, кажется, поманил меня вперед, в темноту. А может, просто предлагал взять его за руку. Как бы то ни было, я не смогла заставить себя пошевелиться.

Плечом к плечу мы дошли до дальнего правого угла магазина. Полки здесь были уставлены компьютерной техникой. Мигали лампочки. Похоже, все это оборудование не вызвало никакого интереса у тех, кто обчистил полки в других отделах.

И тут я поняла, куда меня вел Лиам. Невдалеке кто-то соорудил маленький лагерь, использовав ярко-голубые надувные матрасы в качестве постели. На кулере валялись пустые упаковки из-под галет и шоколадных кексиков «Хостесс», а сверху на всем этом стоял маленький беспроводной радиоприемник и светодиодный фонарик.

– Вау, не могу поверить, что все это еще здесь! – Лиам остановился у меня за спиной, скрестив руки на груди. Проследив за его взглядом, я посмотрела на пол и увидела вырезанные на сколотой плитке черточки. Десятки черточек. Этого было достаточно, чтобы переключить мое внимание с застарелых пятен крови прямо у ног Лиама.

У меня отвисла челюсть.

– Они старые, – поспешно сказал Лиам, словно от этого я должна была почувствовать себя лучше.

Лиам с улыбкой протянул мне руку. Выдохнув, я подала в ответ свою.

И в тот миг, когда наши руки соприкоснулись, у меня вдруг словно открылись глаза. Аварийный сигнал у дальней стены вспыхнул, точно прожектор, высветив огромную черную букву Ψ, а под ней короткую надпись: УБИРАЙТЕСЬ СЕЙЧАС ЖЕ.

С черных неровных букв стекала краска. Лампочка затрещала, раздался громкий хлопок, и свет поблек до прежнего уровня. Вырвав руку, я подалась вперед, к нарисованной баллончиком надписи. Этот запах… и растекшиеся буквы… Я коснулась пальцами буквы «пси» – она оказалась влажной. Пальцы почернели.

Свежая надпись.

Лиам подошел ближе, и я вдруг почувствовала странный жар в том месте, где мы стояли. Я посмотрела вниз, ожидая увидеть, что мое дурацкое красное платье уже горит, и полетела вниз. Лиам рухнул следом, приземлившись прямо мне на голову. Словно два куска мяса, проскользнувшие в щели плитки.

Плечо Лиама воткнулось мне прямо в грудь. Воздух со свистом вышел из легких. Я попыталась поднять голову, посмотреть, что, в конце концов, произошло. Но грудь словно придавило невидимым камнем. Лиам лежал на мне не шевелясь.

Пол холодил спину, однако мое внимание было приковано к плечу Лиама, что упиралось мне прямо в щеку. Наши руки настолько переплелись, что в первый момент мне показалось, их уже ничто не сможет разъединить. Ли прерывисто вздохнул, и я отчетливо услышала, как колотится его сердце.

Лиам попытался оторвать голову от земли. Мышцы спины напряглись.

– Эй! – крикнул он. – Кто здесь?

Вместо ответа кто-то схватил нас за ноги и потащил вперед. Куртка Лиама пронзительно скрипела. Аварийные огни мелькали над головой с бешеной скоростью, сливаясь в одну яркую полосу. Раздался резкий смех. Казалось, он звучит сверху, снизу, со всех сторон. Краем глаза я заметила темную фигуру, но внешне она походила скорее на монстра, чем на человека. Нас тащили сквозь обрывки душевых занавесок, по лужицам из лосьона для тела и отбеливателя к кассовым аппаратам у входа в магазин.

– Прекрати! – крикнул Лиам. – Мы просто…

Есть звуки, которые невозможно забыть. Звук ломающихся костей. Гудок фургончика с мороженым. Расстегивающаяся липучка. И конечно, щелчок ружейного затвора.

Нет, – подумала я, – не сейчас, только не здесь!

Нас бросили у касс. От резкого удара о железную стойку мое тело онемело. На мгновение воцарилась тишина, а затем в магазине одновременно вспыхнули все огни. Кассовые аппараты ожили: одна линия, затем вторая, третья… Все до единой, словно солдаты, вернувшиеся в строй. Табло осветились желто-голубым светом, цифры замигали, точно аварийные сигналы. Быстрее, чем я могла уследить.

Сначала мне показалось, что на нас обрушился белый шум. Взвыли сигнализации, ожила двусторонняя связь, зажглись телевизионные дисплеи. В уши ударил ор сотен голосов. Ряд за рядом начали зажигаться потолочные лампы. Электричество вновь струилось по давно опустевшим венам.

Мы с Лиамом повернули головы одновременно. Напротив касс, вытянув вперед голую правую руку, стояла Зу. Толстяк стоял рядом, лицо его пылало.

Через несколько секунд лампочки на кассах начали лопаться, словно ракеты фейерверка. В стороны брызнули бело-голубые искры и осколки стекла.

По-видимому, Зу хотела ошарашить противника, дать нам шанс улизнуть. Краем глаза я видела, что она машет в сторону выхода, подзывая нас к себе, однако машина под второй рукой Сузуми уже раскалилась добела. Невидимый противник ослабил хватку, но страх пригвоздил меня к месту. Зу уже не могла остановиться. Мы с Лиамом вскочили на ноги одновременно, надеясь криками вывести ее из забытья.

– Вырубите ее! – крикнул кто-то, перекрывая шум.

– Зу, хватит! – проорал Лиам, перегнувшись через ящики с солнцезащитным кремом и спреем от насекомых. Он уже вытянул руку, приготовившись отбросить Зу в сторону, если понадобится, но Толстяк оказался быстрее. Стащив вторую перчатку с ее кисти, он надел ее на себя и оторвал руку Зу от металла.

Огни погасли. Лампы над головой взорвались, однако перед этим я успела увидеть лицо Зу, когда она вышла из транса. В глазах полопались сосуды, черные волосы встали дыбом, на нежном овальном лице выступили веснушки. Внезапная темнота дала Лиаму возможность прыгнуть вперед, повалив Зу и Толстяка на пол.

А потом, словно по волшебству, вновь начали загораться аварийные сигналы.

Тени ожили. Я видела, как атакующие карабкались по светлым полкам. Их было четверо, все в черной униформе и с ружьями наперевес. Первой моей мыслью было бежать. Просто хватать всех и удирать отсюда.

Но нападающие не имели никакого отношения к СПП. Они даже не были взрослыми.

Просто дети, такие же, как мы.

Глава пятнадцатая

Когда они подошли ближе, я смогла разглядеть неприметную темную одежду и загримированные лица. У всех детей были исхудавшие тела и впалые щеки, словно им долгое время приходилось голодать. Все мальчики, примерно моего возраста.

И справиться с ними было бы легко.

– Черт возьми! – воскликнул один из парней, тряхнув копной рыжих волос. – Говорил вам, надо было сначала проверить фургон.

Белая макушка Лиама показалась из-за обломков.

– Куда вы, тупицы, нас потащили? – прорычал он. Затем я услышала странный всхлип, напоминающий мяуканье котенка. Или плач маленькой девочки.

Я перебралась через коробку DVD. Зу сидела на полу, и Толстяк внимательно разглядывал ее розовую ладошку. Без очков он выглядел другим человеком.

– Все в порядке, – сказал он. – Ожогов нет. Лиам внезапно выпрямился, оперся на мое плечо и перемахнул через перевернутый стеллаж.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Нормально, – ответила я. – Чуть не описалась от страха. А ты?

– Нормально. Тоже чуть не описался.

Мы направились к парням. Сначала мне показалось, что Лиам собирается разорвать их на части, однако с каждым шагом гнев улетучивался с его лица. Мальчики прятались за перевернутым дисплеем неонового цвета. Вперед выступил парень с длинными темными волосами и тощей, похожей на карандаш шеей. Позади остались рыжий и два широкоплечих блондина, выглядевших как братья.

– Слушай, чувак, я извиняюсь, – сказал он.

– И часто вы делаете такие капканы? – спросил Лиам. – Нападаете на людей, даже не проверив, есть ли у них оружие? Вы не думали, что они могут оказаться такими же, как вы?

Главный рассвирепел.

– Вы могли оказаться скиптрейсерами.

– И вот это все натворила ваша желтая. – Рыжий махнул в сторону стеллажей. – Девчонке нужен поводок.

– Следи за тем, что говоришь, – выпалил Лиам. Блондины сделали шаг вперед, в их глазах светился вызов. – Она бы не запаниковала, если бы вы не тыкали в нас ружьями.

– Вы бы их даже не увидели, если бы ушли сразу после предупреждения.

– Конечно, у нас ведь была куча времени… – взбесился Лиам.

– Слушай, мы можем вечно ходить вокруг да около, но проблему это не решит, – встряла я. – Мы хотели провести здесь ночь, но если вы возражаете и все такое, просто уйдем. Единственное, ради чего мы пришли, – это ночлег.

– Ночлег, – повторил главный.

– Прости, я непонятно выразилась?

– Нет, но мои уши до сих пор кровоточат после разгрома, который устроила ваша желтая, – прорычал он. – Может, повторишь еще раз, крошка?

Я уже собралась было выйти на тропу войны, но Лиам остановил меня взмахом руки.

– Мы просто хотим остаться на ночь. И не ищем лишних неприятностей, – тихо сказал он.

Главарь окинул мое красное платье оценивающим взглядом.

– Похоже, вы их уже нашли.

Главаря звали Грег. Родом он был из Меканиксвилля, штат Вирджиния. Нервный рыжий парнишка отказался представиться, но остальные звали его Коллинзом. Из разговора стало ясно, что родился он в небольшом городке в Пенсильвании и по натуре, видимо, был одиночкой. Блондины, как я и угадала, оказались братьями: звали их Кайл и Кевин. Единственное, что объединяло эту разношерстную компанию, помимо кучки еды и груды огнестрельного оружия (плюс ножи), был лагерь в Нью-Йорке. Который они ласково именовали «Задницей Сатаны».

Закусывая нашими сухофруктами, несвежими «Прингле» и «Твинкис», они чрезвычайно ярко и неправдоподобно рассказали о том, как бежали из плена СПП.

– Позвольте уточнить, – с недоверием произнес Толстяк. – Вас перевозили из одного лагеря в другой?

Грег привалился спиной к стеклянной двери холодильника.

– Нас не перевозили в другой лагерь. Они просто собрали кучу парней и заявили, что отправят всех на испытательный пункт в Мэриленде.

– Исключительно парней? – переспросил Толстяк.

– Девчонок с нами не было, – разочарованно протянул Грег. Это многое объясняло. Теперь я поняла, почему он следовал за мной чуть ли не по пятам. – Хотя я уверен, что их тоже набирали.

– Странно, что вам столько всего рассказали, – сказала я, пытаясь вернуть разговор в прежнее русло. – Думаете, они и впрямь собирались вас туда отвезти?

– Нет, – вмешался Коллинз. – С самого начала было понятно, что им приказали от нас избавиться.

– Но по дороге разразилась буря, автобус перевернулся и вы смогли выбраться наружу?

Эта часть истории вызывала у меня особенные сомнения. Разве может побег быть таким простым? Одно-единственное вмешательство матери-природы, и мальчики оказались на свободе. Можно сказать, начали жизнь заново, как в Библии. А как же СПП, которые путешествовали вместе с ними?

– Мы до сих пор вынуждены скрываться. Прошло что-то около шести месяцев, прежде чем я послал весточку отцу о том, что жив и здоров, а ответ получил еще через три.

Толстяк подался вперед.

– Как же ты с ним связался? Через Интернет?

– Нет, чувак, – ответил Грег, – после всей этой возни с террористами в сети даже рецепты посмотреть невозможно. Тут же вламываются СПП. Чуть подует ветерок неприятностей – они тут как тут.

– Какие еще террористы? – спросила я.

– Лига, – пояснил Толстяк. – Ты разве не помнишь?

Спустя секунду он осознал ошибку и с некоторой долей участия добавил:

– Три года назад Лига хакнула правительственные базы пси-данных и попыталась опубликовать информацию в Интернете, чтобы все это увидели. Другие группы использовали их код для того, чтобы вламываться в банки, фондовую биржу, Государственный департамент…

– Так, значит, они ее взломали?

– Точно. Большинства социальных сетей давно нет, а почтовые ящики проверяются. – Толстяк повернулся к остальным парням, которые разглядывали меня со смешанным выражением смущения и любопытства. Кевин (а может, Кайл?) не отрывал от меня глаз на протяжении всего разговора. – Тогда как?

– Просто, – подмигнув мне, ответил Грег. – Мы использовали старый способ. Я приложил к газете рекламную листовку с сообщением, которое мог прочитать только мой брат.

Даже не глядя в его сторону, я поняла, что Толстяк прищурился. В воздухе чувствовалось напряжение.

– И кто же заплатил за объявление? Редакторы не стали бы печатать его бесплатно, ведь так?

– Нет, конечно, платил Беглец, – сказал Грег. – Кто еще мог бы все это организовать?

Я резко выпрямилась, стряхнув с колен пустые фантики.

– Ты правда общался с Беглецом?

– О да. Он просто… бог, – прерывисто выдохнул Коллинз. – Это он собрал нас вместе. Детей со всей Новой Англии и юга. Всех национальностей. Старших, младших – не важно. Говорят, СПП боятся столкнуться с ним в лесу. Территория лагеря охраняется, и все, кого посылали на поиски Беглеца, были убиты.

– Но кто он такой? – спросила я.

Парни с ухмылкой переглянулись. Свет аварийных огней придавал им еще более отвратительный вид.

– Что вы такое говорите? – вспыхнул Толстяк. – Как он умудрился послать деньги за объявление? Что представляет собой этот Ист-Ривер и где он находится?

Я оглянулась на Лиама. Он стоял за мной, привалившись к холодильнику с замороженными обедами. За все это время он не произнес ни слова. Губы Ли плотно сжались, но лицо при этом не выражало абсолютно никаких эмоций.

– У них есть обманная стоянка в Ист-Ривер, – сказал Коллинз. – Но если кто-то захочет отыскать настоящий лагерь, ему придется серьезно попотеть.

– Похоже на правду, – в конце концов произнес Лиам. – И много там детей?

Все четверо задумались.

– Больше сотни, но меньше тысячи, – сказал Грег. – А что?

Лиам покачал головой, и я заметила в его глазах тень разочарования.

– Просто интересно. Некоторые дети вообще никогда не были в лагерях. Я возьму это?

– Бери, – пожал плечами Грег. – Многие обнаруживают Ист-Ривер после того, как облапошат скиптрейсера или СПП.

– А Беглец – у него есть… – Лиам задумался, как сформулировать вопрос. – Я хочу сказать, у него есть планы на подопечных? Конечная цель?

Вопрос показался всем довольно странным. Наконец Грег сказал:

– Никакой цели. Просто жить, я думаю.

В этот момент я вдруг поняла, что никогда не задумывалась над мотивами самого Лиама. С какой целью он ищет Беглеца? Я решила, что он, как и все, хочет вернуться домой и доставить письмо Джека. Но что на самом деле мерцало в глазах Лиама? Он держал руки в карманах, и все же я заметила: его пальцы сжались в кулаки.

– А что насчет месторасположения? – спросила я.

– Ну, насчет этого… – Выражение лица Грега изменилось. Губы парня сложились в скользкую улыбочку, рука коснулась моей ступни. С того момента, как мы расселись в импровизированном лагере у морозильных камер, братья Кайл и Кевин не обмолвились ни словом. Теперь они вдруг понимающе переглянулись. Во мне поднялась волна отвращения.

– Уверен, они будут счастливы тебя принять, – сказал Грег, скользя пальцами от ступни к щиколотке. Я уже собиралась отодвинуться, когда он вдруг добавил: – Лагерь находится на берегу. Великолепное местечко, но с девчонками там негусто. Думаю, столь… прекрасное создание может оказаться весьма полезным.

Пальцы Грега продолжили свое путешествие вверх, по голени.

– Соглашайся. Это лучше, чем попасть в лапы какой-нибудь банды. Вокруг Норфолка, например, рыскает банда синих. Говорят, они отвратительны. Тырят одежду прямо с тела. Где-то в здешних краях совсем недавно заправляла банда желтых. Но в лагере мы говорили с одним парнем, который утверждал, будто всех их переловили СПП.

История с бандами показалась мне чем-то новеньким. Дети, которые заботятся друг о друге, стараясь не попасться в лапы СПП, – в это еще можно поверить. Но дети, колесящие по стране и промышляющие разбоем? Поразительно.

Толстая ладонь Грега сжала мое колено, и на этом ее путешествие закончилось. Я ощутила покалывание в затылке. Гнев отошел на второй план, голова загудела. Веки опустились, и перед глазами замелькали картинки. Желтый автобус катится по грязной дороге. Расплывчатое женское лицо, губы двигаются, словно напевая беззвучную песню. Огонь костра, потрескивающий на фоне ночного неба. Захламленный магазин, лица Кевина и Кайла, склонившиеся над радиоприемником с часами, на котором светятся зеленым светом цифры: 310, 400, 460, 500. Потом отсчет останавливается.

Сжав руку в кулак, я попыталась отделиться от Грега и его воспоминаний, однако Толстяк мгновенно оказался рядом. Склонившись над моими коленями, он, с выражением крайнего отвращения, начал отдирать пальцы Грега, один за другим. Сам Грег выглядел изумленным. Взгляд его стал стеклянным, словно он не соображал, что делает. Я с ужасом огляделась вокруг. Сердце подскочило к горлу, но, кажется, никто не заметил моего проникновения в мысли главного. Единственным, кто двинулся с места, оказался Толстяк, и от этого хотелось бежать куда глаза глядят.

Брось, – сощурившись, подумала я. И прижала руку ко лбу, словно в попытке удержать невидимые пальцы. – Слишком близко. На этот раз слишком близко.

– Слушай, напомни еще раз, как имя того парня? Ну, желтого, который работал с нами на кухне? Фред? Френк? – Коллинз улегся в спальный мешок, сложив руки на груди.

– Филипп – Филипп Марино? – Взгляд Грега обрел былую четкость. Он уставился на собственную руку, которая по-прежнему покоилась на моем колене.

– Филипп? – встрял Лиам. – Вы сказали, Филипп Марко?

– Ты его знаешь?

Лиам кивнул.

– Мы путешествовали вместе.

– Видимо, давно. Еще до того, как чувака поймали, – сказал Грег. – Он-то и рассказал нам об этом месте. Вроде как бывал здесь вместе с другом – с тобой, что ли?

– Да. Что с ним произошло? – Лиам присел на корточки, втиснувшись между мной и Грегом. – Нас отправили в разные лагеря.

Грег пожал плечами.

– Кто знает? Он уехал на одном из первых автобусов в Мэриленд.

В лагере Грега желтых не осталось. Получается, их вывезли только из крупных лагерей. Те, что поменьше, располагающиеся дальше к западу, остались работать в общем режиме.

– Жаль, я упустил парня. Вот кто был умен. Умел пользоваться своей силой – лучше, чем ваша желтая, по крайней мере. Может, отослать ее назад от греха подальше? – Грег кивнул в сторону Зу. Девочка сидела спиной к нам, пролистывая задачки в картинках, которые нарисовал для нее Лиам.

Чаша моего терпения переполнилась.

– У тебя есть две секунды на то, чтобы извиниться, – сказал я, – иначе я дам тебе по роже.

– Давай, – прошипел рядом Толстяк.

Лиам опустил ладонь мне на плечо, не давая исполнить угрозу. Лицо его выглядело спокойным и безразличным, но дыхание стало прерывистым. Одной рукой я оперлась на пол, и Лиам коснулся моих пальцев. Я вздрогнула, но выдернуть руку не посмела.

Грег поднял ладони вверх.

– Я просто хотел сказать – с ней что-то не так. Девчонка не похожа на других, верно? – Грег наклонился ближе. – Как у нее с головой? Может, на ней ставили опыты?

– Девочка немая, но не глухая, – вкрадчиво заметил Лиам. – И поверь, она раз в пять умнее всех нас, вместе взятых.

– Не уверен насчет последнего, – начал Толстяк. – Я…

Лиам осадил его одним взглядом. Толстяк прошептал мне на ухо:

– Возьмешь с собой Зу?

Я кивнула, сжав его пальцы в знак того, что поняла. Потом поднялась с земли и сразу же почувствовала себя немного лучше.

Оказавшись рядом с Зу, я протянула ей руку. Девочка, не глядя, протянула свою. Некоторое время я разглядывала желтую перчатку, всю в потеках грязи и черного грима, а затем стащила ее с маленькой ручки.

Трудно сказать, зачем я это сделала. Возможно, близость Лиама вселила в меня эту безрассудную храбрость, а может, мне стало жалко Зу, слышавшую этих ублюдков. Я знала одно – больше никогда в жизни мне не хотелось смотреть на эти дурацкие перчатки. И чем скорее нам удалось бы от них избавиться, тем лучше.

Почувствовав тепло моей ладони, Зу вздрогнула всем телом и попыталась выдернуть руку. Глаза ее округлились. Не знаю – от страха или от удивления.

– Идем, – сказала я, крепче сжав ее пальцы. – Девочкам пора спать.

Зу просияла, но не улыбнулась.

– Не уходите слишком далеко! – крикнул нам в спины Лиам.

– Не уходите слишком далеко! – эхом отозвались парни и разразились хохотом.

Зу недовольно хлюпнула носом.

– Догадываюсь, о чем ты думаешь, – сказала я, твердо решив расположиться как можно дальше.

Первые минут десять, а может, и больше, мы просто блуждали по магазину. Зу смотрела на наши сцепленные руки, не в силах поверить в происходящее. Иногда ее внимание привлекала коробка никому не нужных DVD или крышка какого-нибудь флакончика, но в итоге темные глаза раз за разом останавливались на наших ладонях. Мы слонялись по отделу моющих средств, когда Зу внезапно сжала мою руку.

– Что случилось? – спросила я, отпихивая ногой швабру.

Зу кивнула на перчатки, которые я вертела свободной рукой.

Я подняла наши сцепленные ладони вверх.

– Ну и что в этом такого?

Зу тяжело вздохнула – похоже, я что-то упустила. Не глядя по сторонам, она потащила меня в дальний конец прохода. Потом выпустила мою руку и подошла к полке, чтобы снять оттуда белую коробку. Разодрав упаковку, Зу выбросила пенопласт и пластиковые стяжки и достала старинный серебристый тостер.

– Не уверена, что он нам понадобится, – с сомнением произнесла я.

Зу одарила меня взглядом, который, по-видимому, должен был означать «помолчи, пожалуйста».

Стянув вторую перчатку, Зу сжала прибор обеими руками и закрыла глаза.

Внутренняя металлическая часть тостера раскалилась, став ярко-алой. Шнур с вилкой валялся у ее ног. В следующую минуту металл начал плавиться. Запахло дымом, и я заставила Зу бросить тостер.

«Видела? – словно говорила она мне. – Теперь поняла?»

– Но ты ведь не станешь делать это со мной, – ответила я, вновь протягивая руку. – Ты не сможешь повредить мне, если сама не захочешь.

На самом деле я хотела сказать другое: «Кто лучше меня знает, каково это – бояться самой себя, той своей части, которую почти невозможно контролировать».

Я заставила себя не думать о том, что произошло с переодетым СПП. Эксперименты закончились, и больше такого не должно было повториться. С другой стороны, как можно научиться владеть своими способностями, если нет возможности практиковаться? Если нельзя понять, где границы?

– Давай посмотрим, нет ли здесь чего-нибудь полезного, – предложила я, взяв ее за руку. Зу сжала мою ладонь, и мы двинулись по проходу. – Как думаешь…

Не помню, о чем я ее спросила, но на вопрос Зу не ответила. Вместо этого она встала как вкопанная, сжав мою руку с такой силой, что меня отбросило на несколько шагов назад. Палец Зу указывал на груду одежды и полки для обуви.

А точнее, на розовое платье. Единственное, которое болталось на вешалке.

Зу побежала вперед, проскакивая под балками и уворачиваясь от шнуров удлинителей. Я пыталась держаться рядом, но это было все равно что догонять ветер. Сузуми неслась так, что пятки сверкали. Казалось, она вот-вот проскочит мимо, но рука все же поймала ткань. Зрелище было завораживающим.

– Красивое, – заметила я. Топ без рукавов переходил в расклешенную юбку с белыми полосками. Талию подчеркивала блестящая ленточка. Казалось, Зу от души мечтала сдернуть платье с вешалки и уткнуться лицом в шелковистую ткань.

В Термонде я частенько сожалела о том, чего у меня никогда не будет. Но о платьях – никогда. Любимой папиной историей, которую он постоянно пересказывал друзьям и дальним родственникам, был рассказ про голубое платье, которое они с мамой купили мне в три года на день рождения. Пуговки на этом платьице оказались настолько маленькими, что расстегнуть их я не смогла, поэтому просто разодрала платье на части. Кусочек за кусочком. Оставшуюся часть праздника я гордо расхаживала в костюме Бэтмена.

– Хочешь его примерить? – спросила я.

Зу покачала головой и вновь потянулась к пластиковым плечикам. Лишь спустя несколько секунд я поняла, что происходит.

Сузуми считала, что не заслуживает этого платья. Оно было слишком красивым, слишком новым, слишком чудесным. Внутри, не находя выхода, забурлила ярость. Кто был виноват в этом? Родители? Лагерь? СПП?

Сдернув платье с серебристой вешалки, я схватила Зу за руку. В темных глазах девочки отразилось смущение, но, вместо объяснений, я потянула ее к примерочным, расположенным в центре отдела с одеждой. Потом сунула платье ей в руки и велела примерить.

Это было все равно что тянуть лодку к причалу на тонком шнурочке. Первые несколько минут ушли на то, чтобы заставить Сузуми взять платье. Я пихала платье ей в руки, она бросала его на пол, я опять совала, и так далее. Не знаю, что победило в итоге – ее желание или моя настойчивость, но когда Сузуми вышла наконец из примерочной, я чуть не расплакалась.

– Ты выглядишь восхитительно. – Я повернула ее лицом к большому зеркалу. Зу не сразу отважилась поднять глаза, но когда это произошло, плечи под моими ладонями дрогнули. Глаза Сузуми округлились и заблестели, но лишь на мгновение. В следующую секунду она вцепилась в платье и начала судорожно дергать за ткань, качая головой из стороны в сторону. «Я не могу!» – беззвучно кричала она.

– Почему? – спросила я, разворачивая девочку к себе. – Тебе же оно нравится, разве нет?

Зу не подняла глаз, но едва заметно кивнула.

– Тогда в чем проблема?

Зу робко покосилась на отражение в зеркале. Руки девочки гладили юбку, словно нежная ткань была ей в новинку.

– Так-то лучше, – сказала я. – И нет никакой проблемы. Давай посмотрим, что тут еще можно найти.

Теперь Зу хотелось подыскать что-нибудь для меня. Как и ожидалось, взрослый отдел оказался разграблен мародерами. Выбор был небогат: охотничье снаряжение или рабочие комбинезоны. После долгих объяснений, почему мне не нужна шелковая ночная рубашка василькового цвета или юбка с маргаритками, Зу наконец согласилась, чтобы я примерила джинсы и несколько простых футболок.

А потом Зу указала на отдел нижнего белья. Внезапно мне захотелось зарыться в кучу детских пижам и умереть. Внутри бурлили смешанные чувства. Я совершенно не разбиралась в буквах и цифрах размерного ряда. На глаза навернулись слезы, и отчего-то вдруг показалось, что Зу вот-вот рассмеется.

Впервые за много лет мне захотелось, чтобы рядом была мама. Я вдруг с невероятной отчетливостью осознала, что никогда не смогу исправить то, что натворила. Возможно, мы больше никогда не увидимся и в памяти навсегда останутся лишь последние минуты. И ее взгляд в то роковое утро. Удивительно, как одна-единственная минута всколыхнула во мне давно забытые чувства. Я вспомнила, как мама расчесывала мои волосы. А потом внутри вспыхнула ярость – ярость за то, что она меня бросила. За то, что не научила жить в новом качестве, за то, что мне уже никогда не стать той девочкой, которой она хотела меня видеть.

Но кто виноват в этом на самом деле?

Зу нахмурилась, изучающе глядя на Эверест из нижнего белья, а потом начала передавать мне один бюстгальтер за другим. Так продолжалось до тех пор, пока мы обе не разразились вдруг беспричинным хохотом.

В конце концов я все-таки нашла подходящий вариант. Тяжело сказать, как это вышло. На самом деле все они были ужасно неудобными, лямки жали и врезались в кожу. К тому моменту, как я сменила платье, Зу успела полностью экипироваться. Теперь она походила на модель из какого-то каталога: розовое платье, белые легинсы и джинсовый жакет на один или два размера больше, чем нужно. Остальные вещи Зу сложила в рюкзак с цветочками, который я сняла с полки специально для нее. Теперь, когда мы обзавелись собственными вещами, Зу захотела присмотреть что-нибудь и для мальчиков.

Когда я принесла туфли с розовыми ремешками, Сузуми от радости бросилась мне на шею. И хотя ей не слишком понравились черные ботинки, которые я откопала в мужском отделе, Зу не стала приставать ко мне с розовыми ленточками и даже не пыталась поставить на каблуки.

Зу выбирала для Толстяка рубашку на пуговицах, когда я кое-что вспомнила.

– Скоро вернусь, – сказала я. – Подожди здесь, ладно?

Нужный проход я нашла через пару минут. Мы с Лиамом шли очень быстро, так что я могла и ошибиться. Но нет, они действительно были здесь, прямо над моющими принадлежностями – в море классических желтых болтались одни ярко-розовые резиновые перчатки.

– Эй, Зу! – крикнула я, направляясь обратно. Выставив руку вперед, я подождала, пока Зу обернется. Когда это наконец произошло, у Сузуми отвисла челюсть. Она была настолько восхищена своими новыми перчатками, что не могла оторвать от них глаз. Так и шла, выставив руки перед собой, точно принцесса, изучающая новые кольца или браслеты. Зу кружилась, разглядывая новое платье, вальсировала в проходах. Ее ноги словно не могли удержаться на месте. Сузуми переполняло счастье. Глядя на нее, я просто не могла поверить, что вокруг полно разбитого стекла и мерцающих дисплеев мониторов. Когда мы вошли в тускло освещенный отдел косметики, я едва смогла удержаться от улыбки.

Лиам обнаружил нас в тот момент, когда Сузуми вплетала мне в косу блестящую ленточку. Я сидела на полу, а Зу – чуть выше, на полке, словно маленькая фея.

– Волшебно! – сказала я, когда Зу протянула мне разбитое зеркальце. – Ты настоящее чудо!

Тоненькая ручка Зу благодарно обвила меня за шею. Я обернулась, желая увидеть ее лицо. Мне хотелось, чтобы она знала, насколько серьезно и честно я это говорю.

– Ты чудесная.

– Я смотрю, вы тут заняты.

Лиам выглянул из-за угла и удивленно приподнял брови. Схватив припасенные носки и рубашки, Зу бросилась ему навстречу.

– Спасибо! О господи! Толстяк описается, когда это увидит! – Лиам погладил Зу по голове. – Здорово! Оставил вас ненадолго одних, а вы за это время успели обчистить весь магазин. Хорошая работа.

Я поднялась с пола и помогла им собрать одежду и вещи, которые мы планировали взять с собой. Покончив со сборами, мы нехотя побрели обратно к остальным. Уходить не хотелось, но чудесный момент так или иначе остался в прошлом.

Как только Зу прошла вперед, Лиам повернулся ко мне и сказал:

– Спасибо большое. Я рад, что ты меня поняла. – Лиам тронул хвостик моей косички. – Нужно было задать им несколько вопросов.

– И ты не хотел, – я кивнула в сторону Зу, – чтобы она слышала?

Лиам уставился себе под ноги, а когда наконец поднял глаза, кончики его ушей порозовели.

– Да, но не только… На самом деле ты их немного… отвлекала.

– Что? Извини, если я кого-то задела, но…

– Нет – отвлекала их, – повторил Лиам. – Своим… лицом.

– О. – До меня наконец дошло. – Ты узнал что-нибудь полезное?

– Названия нескольких дружественных группировок, городов, куда перекрыли доступ из-за мятежей, – и всякое такое. Хотелось понять, что произошло в Вирджинии.

– А про Беглеца? – продолжала упорствовать я.

– Ничего нового. Похоже, все, кто его видел, поклялись не разглашать лишней информации. Жуть какая-то.

– Они и впрямь не сказали ничего интересного? – спросила я.

Лиам опустил глаза.

– Грег сделал нам предложение – об обмене, но мы его отвергли.

– И что же он хотел? – Даже интересно, чем же они не смогли пожертвовать ради воссоединения со своими семьями. Черной Бетти?

– Не важно, – твердо сказал Лиам. – Если даже эти придурки нашли Ист-Ривер, то и мы сможем его найти. Рано или поздно.

– Да, – с легким смешком сказала я. – Точно.

Краем глаза я видела, как Лиам закинул кипу одежды на плечо. Он шел, не сводя глаз с Зу, которая весело скакала посреди банок и старых журналов. Когда мы проходили мимо, я заметила на обложке лицо белокурой звезды, а под ним – крупную надпись: В КОНЦЕ КОНЦОВ ОНА РАССКАЗЫВАЕТ ВСЕ.

– Можно тебя кое о чем спросить?

– Конечно, – ответил он. – Что ты хочешь узнать?

– Зачем ты ищешь Беглеца? – спросила я и, заметив взгляд Лиама, поспешно добавила – Желание помочь Зу с Толстяком, а также доставить письмо Джека не считается. Ты хочешь с его помощью попасть домой или?..

– С какой стати ты об этом спрашиваешь? – Голос Лиама звучал ровно. Оценивающе.

– Из-за вопросов по поводу лагеря, – пояснила я. – Мне показалось, ты пытаешься что-то выяснить.

Лиам долго молчал. И только когда в поле зрения возник импровизированный лагерь, наконец заговорил. Однако на вопрос так и не ответил.

– А зачем ты ищешь Беглеца?

– Хочу повидаться с бабушкой. – Потому что я хочу научиться управлять своей силой, прежде чем уничтожу всех, кто мне дорог. – Но ты не ответил на мой вопрос.

Зу пулей влетела в нашу палатку, и фонарик высветил довольное лицо Толстяка. Едва она протянула ему новые вещи, как он с силой прижал ее к груди и закружил над полом.

– У меня… все то же самое, – сказал Лиам. – Просто хочу добраться домой.

– А где твой дом?

– Слушай, а это забавно, – ответил Лиам. – Вообще-то он должен быть в Северной Каролине, но теперь я в этом не уверен.

На мгновение мы застыли друг напротив друга. Потом Лиам поднял для меня полог, и мне стало интересно, воспринял ли он мою полуправду так же легко, как и я его.

Глава шестнадцатая

Прошел час, а может, и больше, прежде чем дыхание Лиама выровнялось и он начал похрапывать. Спал Лиам на спине, сложив руки на мягкой фланели рубашки. Лицо, днем отмеченное тенью тревог, теперь снова выглядело юным. По телосложению и густой щетине на подбородке Лиама вполне можно было принять за двадцатилетнего, но во сне он никого бы не смог одурачить.

Лиам повернулся лицом к Зу, съежившейся между нами под ворохом одеял. Это была единственная, но надежная преграда, защищающая меня от того, чтобы придвинуться ближе, просунуть маленькую ладошку под его большую и погрузиться в чужие сны.

«Преграда» оказалась между нами не случайно. От одной мысли, что я могу исчезнуть не только из будущего Лиама, но и из его воспоминаний, мне становилось не по себе. Поэтому руки я держала между коленями, а разум – под контролем.

Когда Грег и его приятели зашебуршались в соседней палатке, я окончательно оставила попытки заснуть. Сначала слышалось лишь смутное бормотание, настолько тихое, что невозможно было различить голоса, но с каждой минутой слова звучали все отчетливее. В конце концов они включили фонарик на максимально низкую яркость. Этого оказалось достаточно, чтобы разглядеть сквозь тонкую стенку их силуэты.

Стараясь не шуметь, я подошла к противоположной стороне палатки. Чем ближе я подходила, тем громче и отчетливее становился шепот.

– …им, – пробормотал Грег. – Мы им ничего не должны.

Мои руки сжались в кулаки. Страх и недоверие, заснувшие на несколько часов, с новой силой поднялись в моей душе. На секунду я пожалела, что не взяла рюкзак с собой в магазин. Тревожная кнопка осталась там, на случай, если ситуация обернется не лучшим образом. Дура ты, Руби, – подумала я. – Дура.

Я беспокоилась не по поводу Грега и его друзей. Даже если у них были ружья, у нас по-прежнему оставался шанс. Но вот попытайся они что-то стащить, пока мы спим, или вызвать подкрепление…

Я замерла на полпути.

Толстяк продул сегодняшнее дежурство.

Проснувшись, он сел, скрестив длинные ноги перед собой, и положил блокнот Зу на колени. Он оказался настолько поглощен разговором, доносящимся из соседней палатки, что даже пропустил мое появление. При виде меня Толстяк чуть не выпрыгнул из штанов.

– Зу? – пискнул он.

– Зу? – удивилась я. Интересное предположение.

Забрав у него блокнот и ручку, я, не глядя, перелистнула страницу.

ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ? – написала я и повернула блокнот. Толстяк закатил глаза, отказываясь отвечать. Я попыталась впихнуть ему ручку, но ничего не вышло.

ДУМАЕШЬ, ОНИ ЧТО-ТО ЗАМЫШЛЯЮТ?

Толстяк тяжело вздохнул, но все же кивнул.

Я ТОЖЕ, – нацарапала я. – ПОЙДЕШЬ СО МНОЙ?

По тому, как поникли плечи Толстяка, я сделала вывод, что он не видел другого выхода. Неслышно поднявшись, он вытер влажные ладони о штаны цвета хаки.

– У меня плохое предчувствие, – сказал Толстяк, когда мы вышли за пределы слышимости. Палатки все еще оставались в поле нашего зрения, но нас там уже не было. – По поводу этих ребят.

– Думаешь, они хотят нас обокрасть?

– Честно говоря, думаю, они попытаются угнать Бетти.

Воцарилась тишина. Я чувствовала, как скользит по мне взгляд Толстяка, но палатки сейчас беспокоили куда больше.

– Тебе лучше пойти спать, – грубо заметил он и скрестил руки на груди. Мне вдруг показалось, что Толстяк ждет моего ответа. – Что ты вообще здесь делаешь?

– То же, что и ты, полагаю, – ответила я. – Слежу за тем, чтобы никого не обворовали, не избили и не укокошили во сне. Убеждаюсь, что эти ребята действительно такие гады, какими я их себе и представляла.

Толстяк фыркнул и потер лоб. Снова воцарилась тишина, но напряжение как будто ушло из воздуха. Настороженная враждебность, которую мы обычно испытывали друг к другу, сменилась чем-то вроде одобрения. Плечи Толстяка расслабились. Он едва заметно кивнул, и я подошла ближе.

– Заявиться сюда было ужасной глупостью, – пробормотал Толстяк скорее самому себе, чем мне. – Боже…

– Лиам? – спросила я. – Это здесь его вместе с другом схватили СПП?

Толстяк кивнул.

– Он никогда не рассказывал мне историю целиком, но, думаю, они с Филиппом скитались по округе и наткнулись на банду синих. Но вместо того, чтобы принять их в свои ряды, как надеялся Ли, они избили их до полусмерти и забрали все имущество – еду, сумки, семейные фотографии и все такое. Они хотели отсидеться здесь несколько дней, но оказались в настолько плачевной форме, что даже не смогли убежать от скиптрейсеров, когда те заявились.

В горле появился комок.

– Ли считает, что их выдали члены банды, – закончил Тостяк. – Якобы они были в доле со скиптрейсерами.

Я не знала, что на это сказать. Мысль о том, что кто-то из нас способен обратиться против собрата, приводила меня в ярость. Хотелось рвать и метать, может, даже превратить стеллаж, около которого мы стояли, в груду металла.

– Я верю Лиаму, – медленно произнесла я. – Он хороший парень, но слишком доверчивый, а у тех ребят оказались не лучшие намерения.

– Точно, – ответил Толстяк. – Он так усердно ищет добро в человеческом сердце, что способен не заметить нож в руках.

– И даже после этого обвиняет в случившемся себя и приносит извинения за то, что оказался такой привлекательной жертвой.

Именно это и смущало меня в Лиаме больше всего: если ему хотелось быть доверчивым и добросердечным, нужно было податься в бойскауты. Для того, кто пережил столько смертей и мучений, такое сочетание было весьма необычным. Но Лиам почему-то до сих пор верил, что внутреннее и внешнее в человеке – одно и то же. Это вызывало одновременно и восхищение, и жгучее желание защитить. Видимо, Толстяк испытывал те же чувства.

– Думаю, мы оба знаем, что до совершенства ему еще далеко, сколько бы попыток он ни предпринимал. – Толстяк сел на пол и привалился спиной к пустой полке. – Этот парень никогда не был великим мыслителем. Все быстрей, быстрей, быстрей – делает то, что подсказывает нутро, а потом киснет от чувства вины и жалости к себе, когда дела идут не так, как хотелось бы.

Я кивнула, рассеянно теребя прореху на рукаве, которую заметила только сейчас. Как же я умудрилась взять эту клетчатую рубашку? Из ночного разговора с Зу я поняла, что Лиам винит себя за случившееся во время побега, однако теперь стало ясно, что корни проблемы лежат гораздо глубже.

– Могу зашить тебе попозже. – Толстяк кивнул на порванный рукав. – Только напомни.

– Кто научил тебя вышивать? – спросила я. По-видимому, это был неправильный вопрос. Толстяк резко выпрямился, словно я сунула ему за воротник кусочек льда.

– Я не умею вышивать, – выпалил он. – Я умею зашивать. Вышивают ради красоты, зашивают – чтобы спасти жизнь. Я бы не стал заниматься этим ради забавы или для развлечения. Это практика.

Толстяк уставился на меня поверх очков, дожидаясь, пока я пойму его слова.

– Отец научил меня зашивать еще до того, как я подался в бега, – в конце концов сказал он. – На всякий случай.

– Твой отец – доктор? – спросила я.

– Травматолог. – Толстяк не пытался скрывать свою гордость. – Один из лучших в округе Вашингтон.

– А чем занимается твоя мама?

– Работала в Департаменте защиты, но после того, как отказалась зарегистрировать меня в базе ОЮИН, слетела с должности. Не знаю, чем она сейчас занимается.

– Да уж, это вам не хухры-мухры, – сказала я.

Толстяк фыркнул, но я видела, что комплимент растопил его сердце.

Минуты тянулись за минутами, и разговор сошел на нет. Я достала блокнот Зу и пролистала его до самого начала. Первые страницы оказались заняты каракулями и набросками, а дальше, лист за листом, тянулись математические задачки и примеры. Почерк Лиама был красивым и аккуратным, и, к моему глубокому удивлению, почерк Зу тоже.

Бетти проехала 118 миль за три часа. Как быстро ехал Ли?

У тебя есть пять «Спикерсов», которые нужно разделить между тремя друзьями. Ты разрезала их пополам. Сколько получит каждый из друзей? Как убедить ворчащего Толстяка, что остатки распределены поровну?

А потом я наткнулась на текст, написанный совершенно другим почерком – грязным и неряшливым. Буквы выглядели темнее, словно автор нажимал на ручку слишком сильно.

Я не знаю, что сказать об этой книге, помимо того, что уже сказано. А рассчитывать на то, что скажу умную вещь, даже боюсь. Джонатан Свифт всегда отдавал особенную дань свободе самовыражения, и на протяжении всей новеллы я, благодарный читатель, поражаться не уставал потрясающей игре слов. Местами она удивительно напоминает «Робинзона Крузо», и могу особенно отметить тот момент, когда герой плывет в Лиллипутию. Думаю, для героя выйти на контакт с лиллипутами было не лучшим решением, но тончайшие пародийные намеки на современную действительность и ужас происходящего впечатляют. Я понял, в чем выражена связь между мечтой и реальностью. Сначала мы встречаем Гулливера юным мечтателем. Ему подавай приключения, он согласен плыть куда угодно ради морского путешествия. И только в ходе развития событий происходит становление его личности. Вот почему мы встретимся с этой книгой в школе и будем так тщательно ее изучать. Если бы меня попросили: «назови лучшее место в книге», я бы выбрал путешествие в Лапуту – потому что это то самое место, где мне действительно очень хотелось бы побывать. Моя голова вечно витает в облаках, и каждодневное изучение математики и философии для меня – предел мечтаний. Пару раз было время, когда казалось, что Свифт перегибает палку в деталях социального строя и я немного скучаю, но те, кто грезит кругосветным путешествием, наверняка останутся довольны. Я же люблю оценивать провокационную литературу с рациональной точки зрения.

– Эмм… – Я показала страницу Толстяку. – Это твое?

– Дай сюда, – выпалил он, протянув руку. Его лицо побелело от страха, ноздри затрепетали. Пальцы дрожали так, будто я напугала его до полусмерти. Я почувствовала укол вины. Толстяк вырвал листок из блокнота.

– Слушай, извини. – Зеленый оттенок его лица вызывал у меня серьезные опасения. – Я не имела в виду ничего такого. Просто хотела поинтересоваться, зачем ты практикуешься в написании эссе, если считаешь, что мы уже никогда не вернемся в школу.

Несколько секунд он просто смотрел на меня с каменным выражением, а затем в его глазах что-то дрогнуло. Толстяк с шумом выдохнул.

– Я практикуюсь не для школы. – Вместо того чтобы убрать листок в портфель, он положил его между нами. – Задолго до… до лагеря родители решили, что за нами следят СПП. Как ты уже знаешь, так оно и было. Они спрятали меня дома у бабушки с дедушкой, а потом – помнишь, я говорил, что Интернет стали проверять? – мы придумали способ обмануть власти. Это случилось в то время, когда на маму начали давить на работе.

Я вновь посмотрела на листок бумаги.

– Значит, вы использовали книжные рецензии?

– У меня был лэптоп и несколько беспроводных интернет-карт, – сказал он. – Мы собирались публиковать книжные обзоры. Это был единственный способ общаться так, чтобы нас не засекли.

Толстяк закрыл текст ладонью так, что осталась видна лишь первая колонка слов. Я на свободе не могу выйти на связь давай встретимся где-то назови место и время скучаю люблю.

– О!

– Я захотел попрактиковаться, – сказал Толстяк. – На случай, если удастся на пару минут выйти в сеть.

– Да вы просто гении, – с чувством произнесла я. – Вся ваша семья.

Толстяк только фыркнул в ответ. А то!

Вопрос, который я хотела задать на самом деле, застрял у меня в горле, когда Толстяк достал из портфеля колоду карт.

– Не хочешь сыграть пару партий? – спросил он. – Все равно нам сидеть тут какое-то время.

– Конечно… но я знаю только «Старую деву» и «Ловись, рыбка».

– Отлично. – Он прочистил горло. – Для «Старой девы» у нас не подходит колода, а в «Ловись, рыбка» я обыграю кого угодно. В пятом классе даже выиграл турнир.

Пока Толстяк сдавал карты, я ухмыльнулась.

– Ты, конечно, звезда, Толстяк… – Он скептически шмыгнул носом. – Но я не могу называть тебя по-другому, если не знаю твоего имени.

– Чарльз, – ответил он. – Чарльз Каррингтон Меривезер IV, если быть точным.

Я постаралась сохранить невозмутимое лицо. Подходящее имечко.

– Ладно, Чарльз. Чарли? Чак? Чип?

– Чип?!

– Ну не знаю, мне показалось, звучит довольно мило.

– Уфф. Просто зови меня Толстяком, как все.

Я попыталась посчитать.

Сейчас, скорее всего, было что-то около половины шестого утра. Разыграв несколько яростных карточных партий, мы переключились на шарады. Поспать, конечно, не удалось, зато сладкого наелись до отвала. Мы с Толстяком с нетерпением ждали, когда парни начнут предпринимать дальнейшие действия. Хотелось убедиться, что догадки верны. Но потом наступило изнеможение. Мы свернулись на земле калачиком, пытаясь урвать хоть немного сна.

Ритмичный храп Толстяка убаюкивал. Чтобы не заснуть, я вновь открыла блокнот Зу и дорисовала на первых страничках несколько звездочек и облаков. Страницы веером зашелестели под пальцами. Наконец нужный листок был найден.

540

Цифры действительно составляли код местного округа, в этом не было никаких сомнений. Некоторое время бабушка жила недалеко от Шарлотсвилля, и я отчетливо помнила, как однажды, стоя на кухне, искала ее номер в записной книжке. Но территория округа – это не малюсенький кусочек земли, поэтому никто не мог гарантировать, что мы обнаружим лагерь в первом попавшемся месте.

Теперь, когда на меня не таращились три пары глаз, думать было гораздо проще. И все же я понимала, что по-прежнему хожу вокруг да около. Глаза начали слипаться. Проспав столько, что за это время спокойно можно было убить всех, я очнулась со свежими мыслями. У меня рождались новые анаграммы, цифры и буквы выстраивались в различные сочетания.

В конце концов я что-то нащупала. Идея медленно, но верно всплывала на поверхность измученного сознания. Где еще я видела этот номер? 540. Что-то очень знакомое…

Меня скрутил приступ смеха. Ну конечно!

Я видела эти цифры на радиоприемнике в воспоминаниях Грега. В темном мареве его мыслей они полыхали, точно огонь.

540 AM – волна радиостанции.

Просто разбудить Толстяка было для меня слишком просто. По крайней мере, сейчас, когда я плавала на волнах восторга. Собравшись с силами, я вцепилась Толстяку в спину. Он, конечно, напугался до полусмерти, зато мгновенно пришел в сознание. В момент, когда мое тело обрушилось сверху, Толстяк издал нечеловеческий вопль.

– Проснись, проснись, проснись! – шипела я, поднимая на ноги пыхтящего Толстяка. – Помимо слова «ЭДО», они говорили что-нибудь еще?

– Зеленая, если завтра я все еще буду в состоянии ходить, помоги мне бог…

– Слушай сюда! – прошипела я. – Они говорили что-то вроде «ловить» или «настраивать»?

Толстяк ответил злобным взглядом.

– Они сказали «проверь ЭДО».

– Проверь? – повторила я. – Это точные слова?

– Да! – раздраженно выпалил он. – А что?

– Я ошиблась, – сказала я. – Не думаю, что эти цифры относятся к телефонному коду. Первое предположение было правильным. Последняя буква – вовсе не буква, это ноль. Пять сорок. Номер радиостанции.

– Как, скажи на милость, ты пришла к такому выводу?

Упс, небольшая проблемка. Теперь необходимо было не облажаться. Рассказать правду про то, что я смухлевала, подсмотрев ответ, нельзя. Оставалось упирать на силу мысли и работу мозга.

– Я обдумывала другие варианты применения цифр и вспомнила разговор Грега с дружками. Они упоминали про настройку радио. Нужно было рассказать вам об этом раньше, но меня осенило только сейчас.

– О господи! – Толстяк ошеломленно затряс головой. – Не могу в это поверить. До сих пор нам везло, как утопленникам. Я уж думал как минимум двое не доживут до конца поисков.

– Нам нужен приемник, – сказала я. – Надеюсь, догадка верна, но если нет… Нужно проверить волну, прежде чем рассказывать остальным.

– Бетти?

– Нет! – Мне не хотелось оставлять лагерь без присмотра даже на пятнадцать минут. – Кажется, я видела радиоприемник где-то в конце магазина – давай сбегаю.

Я бежала с такой скоростью, что все вокруг сливалось в сплошную темную массу, но теперь меня уже ничего не пугало. Заметить радио удалось не сразу. Оно оказалось спрятано за надувными плотами и одеялами, которые Лиам с другом оставили здесь в прошлый раз.

Когда я вернулась, Толстяк мерил шагами пространство между палатками. Поставив приемник на полку, я стала жать на разные кнопки.

Нашла кнопку включения, потом рычажок регулировки звука, повернув который я чуть не поджарила наши барабанные перепонки. Серебристая коробочка радиоприемника выглядела побитой жизнью, однако прибор все еще работал. Из колонок доносились голоса, реклама, я даже узнала несколько старых песен.

– Это должен быть АМ-диапазон, – сказал Толстяк, взяв приемник в руки. – FM-частоты заканчиваются на 108 или что-то около того. Сделаем вот так…

Сначала мне показалось, что Толстяк выбрал не ту станцию. Из колонок послышалось шипение, потом рычание, которое внезапно сменилось звоном разбитого стекла. Словно кто-то напихал осколков в банку и теперь усиленно тряс ею перед микрофоном. Это было не так болезненно, как белый шум, но все же достаточно неприятно.

Толстяк продолжал ухмыляться.

– Знаешь, что это такое? – спросил он и, кажется, обрадовался, когда я покачала головой. – Ты когда-нибудь слышала о частотах и волнах, которые способны воспринимать только дети с пси-аномалиями?

Чтобы не согнуться пополам, мне пришлось ухватиться за полку. Конечно, я знала. Кейт рассказывала о том, что лагерные инспекторы добавили в белый шум новую частоту, для того чтобы выявить потенциально опасных детей. Тех, кому удалось замаскироваться.

– Это не связано с тем, что обычные люди не могут слышать помехи, просто их мозг воспринимает звуки по-другому, не так, как наш. Удивительная штука. В Каледонии проводили серию тестов, чтобы посмотреть, существуют ли волны, которые дети одних цветов могут улавливать, а других – нет. Похоже, они были правы, потому что мы не могли…

В этот момент слова Толстяка прервал резкий щелчок, помехи исчезли и мягкий мужской голос прошептал: Если ты нас слышишь, значит, ты один из нас. Если ты один из нас, значит, сможешь нас найти. Озеро Принс. Вирджиния.

Сообщение повторилось три раза, а затем снова включились помехи. Долгое время мы с Толстяком молча смотрели друг на друга, не в силах произнести ни слова.

– О господи! – сказал Толстяк, – О господи! – А потом мы прыгали и повторяли это вместе, снова и снова, размахивая руками, точно сумасшедшие. Никогда прежде мы не испытывали такого страстного желания хлопать друг друга по плечам столько, сколько хватит сил. Я бросилась Толстяку на шею и обняла его что есть мочи. То ли от страха, то ли от облегчения из глаз у меня брызнули слезы.

– Я готов тебя поцеловать! – крикнул Толстяк.

– Хватит, хватит! – выдохнула я, чувствуя, что он вот-вот сломает мне ребра.

Не знаю, что его разбудило – крики Толстяка или будильник, но Лиам поднялся первым. Краем глаза я заметила его взъерошенную шевелюру – Лиам высунул голову из палатки, посмотрел на нас и исчез. А спустя секунду вернулся опять, смущенный и обеспокоенный одновременно.

– Что случилось? – спросил он. – Что тут у вас происходит?

Мы с Толстяком переглянулись.

– Поднимай Зу, – ухмыльнувшись, сказала я. – Думаю, вам нужно кое-что услышать.

Глава семнадцатая

По словам Толстяка, Джек Филдс был в семье вторым ребенком из пяти и единственным, кто перенес острую юношескую идиопатическую невродегенерацию и выжил. Его отец владел итальянским рестораном, а мать умерла от рака, когда он был совсем маленьким. Джек рос ничем не примечательным мальчиком. Однажды заметив такого в школе, второй раз вы бы о нем и не вспомнили. Но он был поразительно умен и единственный из всех в комнате понял, о чем говорил Лиам, когда тот взялся за японские ужастики и статьи из старых номеров «Роллинг Стоун». Кроме того, он любил рассказывать истории на разные голоса и долгие годы вырисовывал на классных досках силуэты башен Нью-Йорк Сити. Когда СПП это увидели, они были настолько поражены, что позволили Джеку закончить рисунок.

Что важнее, Джек обожал дразнить лагерных инспекторов и силой мысли срывал личные вещи с поясных ремней, а иногда даже вытаскивал из карманов. В его присутствии СПП частенько спотыкались о случайно оказавшиеся под ногами предметы и падали друг на друга. Послушать Толстяка, так создавалось ощущение, что Джек Филдс был ангелом, сошедшим на землю, чтобы проповедовать правильное использование синей силы. Ангелом, проведшим на земле множество лет в поисках и изысканиях.

Может, именно поэтому в ночь побега Джек первым получил пулю в затылок.

До того, как мы пересекли границы Петербурга, Лиам хранил молчание, лишь изредка кивая в подтверждение особенно невероятных слов Толстяка. Услышав сообщение, он радовался сильнее нас двоих, вместе взятых, однако через несколько часов его настроение начало ухудшаться. Когда Толстяк закончил рассказ, в минивэне воцарилось молчание.

– Наверное, там очень красиво, – сказала я, не сразу поняв, как пошло это прозвучало. – На озере Принс, я имею в виду.

Лиам выглядел подавленным и грустным. Недавняя радость его больше не вдохновляла, и это навевало на меня печальные мысли.

– Уверен, ты права, – тихо сказал он, протягивая мне сложенную карту. – Не уберешь это в бардачок?

Я ничего не искала. Просто открыла крышку отсека и сразу увидела их лежащими на горке смятых салфеток.

Честно говоря, я ожидала, что там будут конверты или хотя бы линованные тетрадные листы. Глупо и наивно с моей стороны, потому что в лагере не давали уроков письма и рисования. Никто не выдавал детям бумагу и ручки. И все-таки мне казалось, что письма должны были выглядеть как-то… весомее. Хотя бы для того, чтобы себя обезопасить.

Письмо Джека лежало сверху. Написанное поверх компьютерной распечатки, оно было сложено в несколько раз. На обратной стороне Джек заглавными буквами написал имя отца, втиснув его между словами: ЛИЧНО В РУКИ.

Вместо того чтобы положить карту на место, я достала письмо из бардачка. Лиам с Толстяком спорили по поводу того, как лучше доехать до озера Принс, но я их практически не слушала. Проведя пальцами по сморщенной бумаге, я машинально развернула послание. Никакой даты в правом верхнем углу, мгновенный переход к сути: Дорогой папа.

Прочитать дальше я не успела. Лиам вырвал листок у меня из рук и сжал в ладони.

– Что ты делаешь? – возмутился он.

– Извини, я просто…

– Просто что? – рявкнул он. Я непроизвольно вздрогнула. – Это личное! И не твое дело, что в нем написано.

– Ли… – в голосе Толстяка звучало неприкрытое удивление. – Да брось.

– Нет, это серьезно. Мы не читаем письма друг друга!

– Никогда? – спросила я. – Что, если ты не сможешь найти его отца, а в письме окажется ключ к тому, где он может находиться?

Лиам затряс головой, не обращая никакого внимания на слова Толстяка:

– Она дело говорит.

Вместо ответа он лишь крепче сжал руль. Воцарилась гнетущая тишина. Не в силах более этого выносить, я включила радио. Мне ужасно хотелось, чтобы заиграла песня «Олмэн Бразерс». Но Бетти выдала очередное ток-шоу.

…дети находятся под надзором ради их собственного благополучия, и дело здесь не только в безопасности американского общества. Надежные источники из администрации Грея сообщают, что во всех случаях, когда детей забирали из реабилитационного пункта слишком рано, это приводило к их преждевременной гибели. Нам остается лишь поддерживать медицину, создавая новые реабилитационные центры. Другого способа сохранить детям жизни просто не существует.

Лиам ткнул пальцем в кнопку, чтобы выключить звук. Вместо этого радио переключилось на другую станцию, и теперь плохие новости зачитывал уже женский голос:

Источники сообщают, что в Огайо, на границе с Западной Вирджинией, были пойманы два беглых подростка. Они путешествовали пешком…

Бетти остановилась настолько резко, что чуть не уткнулась капотом в землю. Лиам припарковался по диагонали, заняв сразу три места.

– Оставайтесь тут, – резко бросил он.

В следующую минуту Ли уже перепрыгивал через лужи, направляясь к красному кирпичному зданию, возле которого стояли торговые автоматы.

– Как… драматично.

Я повернулась к Толстяку, но он выглядел таким же сконфуженным, как и я.

– Может, тебе лучше пойти за ним? – предложил Толстяк.

– И что я скажу?

Толстяк посмотрел на меня одним из своих фирменных взглядов.

– Шутишь? Ты и впрямь хочешь, чтобы я сказал это вслух?

Я понятия не имела, что он имел в виду, но все же пошла. Витающий в воздухе след гнева и разочарования провел меня сквозь комнаты для отдыха к противоположной стороне здания. Все здесь поросло травой и деревьями. Из Бетти этого места не было видно.

Он стоял спиной ко мне, привалившись к единственной оставшейся стенке остановки. Руки скрещены на груди, волосы дыбом. Я думала, что крадусь тише лисы, но Лиам угадал мое появление. Его горечь окутала нас влажным облаком. Казалось, она просачивается под кожу.

Я остановилась неподалеку.

– Ли?

– Я в порядке. Возвращайся в минивэн, – голос Лиама сочился фальшивой радостью.

Он сел на корточки, потом вообще на землю. Но я не пошевелилась до тех пор, пока Лиам не опустил голову между ног, словно собираясь выплеснуть содержимое желудка.

Долго-долго я смотрела лишь на его затылок. Застарелый шрам тянулся через всю шею и исчезал под воротником рубашки. Рука непроизвольно поднялась, чтобы отодвинуть ткань. Мне хотелось знать, как далеко тянется эта уродливая отметина. Посмотреть, какие еще раны он прячет.

Ты уже прикасалась к нему, – прошептал внутренний голос, – и ничего не случилось…

Вместо этого я отступила вбок. Теперь я стояла не прямо за спиной Лиама, а немного в стороне. На дистанции. Держать дистанцию было правильно.

– Знаешь, ты права, – тихо сказал он. – Я ищу Беглеца не только для того, чтобы доставить письмо Джека. И даже не собираюсь просить его разыскать мою семью. Я знаю, где они и как до них добраться. Но вернуться домой не могу. Не сейчас.

Вдалеке с шумом открылась дверь Бетти, но интимности момента это не нарушило.

– Почему нет? Уверена, родители по тебе скучают.

Лиам положил руки на бедра, по-прежнему сидя спиной ко мне.

– Толстяк говорил тебе… говорил что-нибудь обо мне и Лиге?

Я покачала головой, хотя Лиам не мог этого видеть.

– Гарри – мой отчим – с самого начала знал, что от Детской лиги не стоит ждать ничего хорошего. Говорил, что Грей им и в подметки не годится, что нас станут использовать и не проронят ни слезинки, если кого-то убьют. Даже после… даже после Клер – Клер была моей младшей сестренкой. – Он прочистил горло. – Даже после того, как она умерла, отчим не забывал напоминать мне, что никакая борьба не вернет ее назад. Коул уже сотрудничал с ними и вернулся за мной, предложив пойти с ним. Чтобы сражаться.

Была. Была моей сестрой. Умерла. Еще одна жертва ОЮИН.

– Я вступил в их ряды. Злился и ненавидел всех и вся, но направить ярость было не на кого. Я жил с ними неделями, тренировался, позволил им превратить себя в оружие. В человека, способного отобрать жизнь невинного, если это послужит их целям. Мой брат стал мне чужим, он даже завел этот… Список убийств – так его называли. И список постоянно пополнялся, каждый раз брату удавалось убить кого-то важного. Все его миссии были успешными. А я возвращался после тренировок, смотрел на это и думал – ведь у убитых были семьи… Кто-то нуждался в них так же, как мы нуждались в Клер. В том-то и дело, Руби, кто-то нуждался. Я уверен. Люди ведь не острова в океане.

– В общем, ты ушел.

Лиам кивнул.

– Сбежал во время учений. Пытался вернуться к маме и Гарри, когда до меня добрались СПП. – Он повернулся и посмотрел мне в глаза. – Я не смогу вернуться к ним до тех пор, пока не заслужу это. Пока не исправлюсь.

– О чем ты говоришь?

– За время учебы в Лиге я понял, что помочь нам можем только мы сами. Поэтому, когда догадался, как сбежать из Каледонии… – Лиам замолчал, а затем продолжил: – Это было кошмарно. Кошмарно. Я чуть не завалил дело, хотя обещал, что в конце концов все сработает. Так что… – Голос опять прервался. – Ты слышала слова диктора. В итоге выбрались всего несколько человек, а они охотятся на нас, как на кроликов. Так почему бы мне не сделать это еще раз? Почему бы не тряхнуть их как следует? Единственное, чего я по-настоящему хочу, – это организовывать побеги. Из Каледонии, из Термонда – из всех лагерей по очереди.

Ох, – мысленно выдохнула я. – Ох! Я искала Беглеца ради собственной выгоды, чтобы узнать, как управлять своей силой. А Лиам все это время искал его потому, что считал, будто Беглец может помочь остальным. Что вместе они отыщут способ освободить всех.

– Думаешь, это нечестно? Все утро я думал о том, как это несправедливо: я здесь, так близко к Ист-Ривер, а остальные уже в ином мире. – Лиам уткнулся лицом в тыльную сторону руки. – Мне плохо. Это невозможно вынести. Я не могу. Те ребята, о которых говорили по радио… Уверен, они из Каледонии. Я просто… – Лиам прерывисто вздохнул. – Как думаешь, они жалеют о том, что пошли за мной?

– Ни секунды, – ответила я. – Послушай. Ты не заставлял их идти. Просто предложил то, что СПП и лагерные инспекторы давно отобрали, – возможность выбирать. Когда живешь в подобных лагерях, всегда знаешь о последствиях каждого действия. Раз эти дети пошли за тобой, значит, это был их собственный выбор. Они поверили в то, что когда-нибудь вернутся домой.

– Но большинство из них не вернулись. – Лиам покачал головой. – Порой оставаться в лагере гораздо безопаснее, да? Они превратились в дичь, пали жертвами страха, чувствовали себя бездомными. Но так не должно было быть.

– Разве предоставить возможность выбора – преступление? – спросила я.

– А разве нет?

Я опустила голову, плечи ссутулились. К тому моменту, как я собралась с силами для нового ответа, Лиам поднялся с колен.

– Что ты тут делаешь? – В его голосе больше не чувствовалось ни грусти, ни гнева – вообще ничего.

– Пялюсь на твою спину.

Лиам грустно улыбнулся и покачал головой.

– Лучше займись чем-нибудь другим.

– Мне правда жаль. – Слова хлынули из меня единым потоком. – Не нужно было открывать его письмо. Это и правда не мое дело. Я не подумала.

– Нет-нет, это моя вина. Я не собирался на тебя орать. Боже, у меня было такое чувство, словно я слышу голос собственного отца. Прости, мне очень жаль.

Лиам опустил глаза, а затем плотно сжал губы и посмотрел на меня. Мне показалось, что он сейчас закричит. Или заплачет. Я машинально подалась вперед, Лиам качнулся навстречу. Мне было не по себе, но ради правды я готова была вынести что угодно – даже этот горящий взгляд.

– Идем, пора возвращаться. – Лиам тряхнул головой. – Я в порядке. Нельзя оставлять этих двоих в одиночестве.

– Думаю, тебе нужна еще минутка, – сказала я. – Так мы и поступим. Потому что если ты вернешься в машину, то заразишь своим настроением всех остальных.

Лиам попытался коснуться моей руки, но я сделала шаг назад.

– Не знаю, что ты… – начал он. Боже, как мне хотелось взять его руку! Но мою точно свело судорогой.

– Здесь, – я повела рукой вокруг, – такое место, где не нужно лгать. Я смогу помочь, только если узнаю, что на самом деле творится у тебя в голове. Хочешь высказаться, излить душу или закричать – пожалуйста, сделай это. Не нужно замыкаться в себе и ходить, надувшись сычом, как это обычно бывает. Знаю, ты считаешь, будто оберегаешь нас, но скажи, Ли, что произойдет, если однажды ты уйдешь и не вернешься?

Лиам шагнул ко мне, глаза его потемнели. Впервые я поняла, насколько он высок. Чтобы наши лица оказались на одном уровне, Лиаму пришлось нагнуться. Возможно, в другой ситуации я поступила бы иначе. Смогла себя контролировать. Но я понимала, чего он хочет.

Чего я хочу.

Отступая назад, я споткнулась о камень и ударилась спиной о стену. В голове нарастала паника. Меня охватила дрожь предвкушения. Лиам был так близко. Гнев его испарился, но новое чувство оказалось еще сильнее. Сильнее боли, разочарования и ярости. Слова «держись от меня подальше» и «не надо» застряли у меня в глотке. Я разрывалась между желанием и страхом. Лиам шептал мое имя, но я слышала только шум крови в ушах.

Я сделала еще одну попытку отодвинуться, но на этот раз меня подвели колени. Перед глазами заплясали яркие точки.

А потом Лиам обнял меня – не для того, чтобы прижать к себе, просто чтобы не дать мне упасть. Время было упущено – в тот момент, когда Лиам коснулся моей талии, его сознание раскрылось.

Глава восемнадцатая

Я закрыла глаза, прекрасно осознавая, что произошло. Зрачки Лиама дрогнули и расширились, взгляд стал открытым и ранимым. Ожидающим приказа.

Сознание Лиама искрилось огнями и разноцветными вспышками. Сначала я оказалась рядом с маленьким светловолосым мальчиком в комбинезончике, сжимающим мамину руку. Потом пыталась удержаться на бампере старой машины, пока мужчина с сильными руками и умным лицом внимательно изучал двигатель. Видела, как откинулась назад голова мальчика, когда я ударила его по носу, и слышала одобрительный ропот парней, сгрудившихся вокруг нас. Смотрела на длинные ноги Толстяка, свисающие с верхней койки. А потом стояла перед Черной Бетти, глядя, как тощая и голодная Зу забирается на заднее сиденье.

Затем я увидела себя.

Солнце играло бликами на темных волосах. Я сидела на пассажирском сиденье и хохотала, запрокинув голову. Не знала, что могу выглядеть так.

Нет.

Нет.

Нет! Я не хочу видеть…

Я влепила ему пощечину. Звук эхом разнесся среди деревьев. Руку пронзила резкая боль – и сердце тоже. Раздался щелчок, напоминающий треск переломившейся рыбной косточки. Я отпрянула назад, как будто это Лиам меня ударил. Честно говоря, так было бы даже лучше: боль могла вывести меня из состояния полной дизориентации.

Я запаниковала. Бессчетное количество экспериментов в Термонде убедили меня в том, что лучше всего выходить из чужого сознания медленно и осторожно. Разрывая соединяющие нас нити постепенно, одна за одной. С Сэм было по-другому. Одно неверное касание привело к тому, что я вылетела из ее сознания настолько резко, что стерла вообще все воспоминания обо мне.

Разве не так?

Не так?

Боль нарастала: отделить себя от Лиама стоило мне огромного труда.

– Руби?

Почему мне всегда приходилось так поступать? Почему я не могла хотя бы на один-единственный раз стать с ним единым целым?

Лиам смотрел на меня широко открытыми глазами. На меня – не сквозь. Он выглядел немного смущенным. На щеке пламенел красный след.

Кажется, я впервые слышала из его уст собственное имя.

– Что, черт возьми, произошло? – Лиам напряженно хохотнул. – Такое ощущение, что в меня только что впечатался нападающий футбольной команды.

– Я поскользнулась… – Что, в конце концов, я могла сказать? Правда рвалась наружу, но если бы он узнал, понял, что я с ним сотворила…

– И тут подвернулся я, могучий и отважный, готовый тебя подхватить? – Лиам согнулся от смеха пополам, ухватившись за ближайшее дерево. – Урок понял! А потом ты упал на меня, дорогой, потому что у тебя была слишком тяжелая голова…

– Извини, – прошептала я. – Извини, мне жаль…

Лиам замолчал.

– Зеленая… ты ведь понимаешь, что я шучу, верно? Есть такие ребята в футбольной команде, которые вынуждены отбиваться от нападающих. Меня, конечно, со школьных времен терзают некоторые унизительные воспоминания, связанные со спортом, но в остальном все в порядке. Что?

Интересно, ты вообще помнишь, о чем мы говорили?

– О господи, – сказал он, заметив, что я все еще валяюсь на земле. – Ты в порядке? Не могу поверить! Я даже не поинтересовался, как ты себя чувствуешь.

Я не стала опираться на протянутую руку. Слишком рано.

– Все хорошо, – ответила я. – Думаю, пора возвращаться назад. Ты оставил Бетти заведенной.

Голос звучал спокойно, но внутри у меня была высохшая пустыня. Все надежды, так стремительно разраставшиеся, в одну секунду высохли на корню. Я побывала в его сознании, но он об этом даже не узнал. И никогда не узнает.

Больше такого не должно было произойти. На этот раз мне повезло. Лиам меня не забыл. Просто не мог вспомнить, что я сделала. В следующий раз все могло обернуться по-другому.

Больше никаких прикосновений. Никаких поглаживаний и случайных касаний. Я не должна принимать его помощь, пусть даже эта рука кажется такой большой и теплой.

Лучшей причины отправиться на поиски Беглеца можно было и не искать. Вот кто смог бы мне помочь.

– Да… да. – Лиам кивнул, но от меня не ускользнул его хмурый взгляд. И то, как он прошел мимо, убрав руку.

Я шла на пять шагов впереди. Мы обошли здание, миновали фонтанчики и прошли под навесом мимо серебристых столов со скамейками. Обогнув угол, я ускорила шаг, ожидая увидеть, как Толстяк и Зу трясут автоматы в попытке добыть оттуда что-нибудь съедобное.

Но за углом меня ждал вовсе не Толстяк и даже не Зу.

Темные волосы, темные глаза. На вид этому парню было не больше двадцати пяти. Лицо обезображивал шрам, который начинался под правым глазом и тянулся через весь лоб до линии роста волос. Ярко-розовый кусочек кожи в этом месте свидетельствовал о том, что волосы на месте шрама так и не выросли. Я не могла оторвать от него глаз, мысли потекли с вялой медлительностью. Лицо мужчины выражало отвращение, тонкий нос сморщился.

Лиам в панике выкрикнул мое имя, его ноги гулко застучали по цементному полу. «Беги! – хотела закричать я. – Что ты делаешь? Беги!» Я повернулась обратно к скиптрейсеру. Парень в голубой куртке, а это был именно скиптрейсер, поднял ружье, и черное дуло уперлось мне в лицо. Все мысли тут же вылетели из головы.

Боль ослепила меня, перед закрытыми глазами вспыхнули яркие пятна. Я почему-то оказалась на земле. Мужчина попытался поднять меня за грудки, но я свернулась кольцом и вцепилась ему в лодыжку. Он взвыл и упал на землю, винтовка ударилась о камни.

Я попыталась подняться на ноги, но мир крутился и вертелся перед глазами. В голове стоял ужасный грохот, что-то теплое начало заливать правый глаз – кровь. Я ощущала ее вкус так же ясно, как движение воздуха, когда Лиам взмахом руки оторвал скиптрейсера от земли, отшвырнув его, словно тряпичную куклу. Парня как ветром сдуло.

Зу, Толстяк, Зу, Толстяк, – безостановочно крутилось у меня в голове. Я прижала руку ко лбу как раз в том месте, где его поцарапало дуло винтовки.

Что случилось дальше, я так и не поняла. Все происходило как в замедленной съемке. Кажется, Лиам пытался мне помочь, но я оттолкнула его мягкими, безвольными руками.

– Беги! – попыталась произнести я. – Выбирайся отсюда!

– Руби, Руби! – Лиам пытался привлечь мое внимание. Он не видел, что творилось за его спиной.

Толстяк и Зу сидели возле Бетти. Руки их были скованы наручниками, а ноги связаны ярко-желтой веревкой. А над ними возвышалась никто иная, как Леди Джейн.

Впервые я увидела ее так близко, что смогла разглядеть родинку на щеке и запавшие глаза за черной оправой очков. Темные волосы доходили до плеч и от влажности завивались на концах, а вот лицо напоминало череп, обтянутый кожей. Черная майка была заправлена в джинсы и держалась там лишь благодаря дешевому темному ремню, с которого свисали хорошо знакомые предметы. Оранжевый идентификатор, тазер[16], наручники…

– Привет, Лиам Стюарт, – голос женщины казался прохладным и шелковистым.

Лиам вскочил на ноги и поднял обе руки вверх – чтобы отбросить ее назад, как мне показалось. Но женщина лишь поцокала языком, кивнув влево. Проследив за ее взглядом, я поняла, что дуло ружья смотрит прямо в голову Зу.

– Ли, – неестественно высоким голосом произнес Толстяк. Зу пригвоздила меня взглядом к месту.

– Иди сюда, – сказала женщина. – Медленно, руки за голову – быстрее, иначе моя рука может случайно дрогнуть. – Она склонила голову набок.

Кнопка, – подумала я, – где тревожная кнопка? Мой рюкзак был спрятан под передним пассажирским сиденьем. Если бы я смогла доползти до двери…

– Ну-у? – процедил Лиам. – И какова моя рыночная цена? Не много потеряла, пока бегала за нами целых три недели?

Ее улыбка поблекла, однако через секунду стала еще шире, чем раньше.

– Как и прежде, двести пятьдесят тысяч долларов. Неплохие деньги. Можешь собой гордиться. В первый заход мне достались какие-то хилые десять тысяч.

От ярости Лиам не мог вымолвить ни слова. Его трясло, дыхание вырывалось из груди с хрипами. Внезапно я поняла, откуда Лиам так хорошо о ней осведомлен, – это была та самая женщина, которая поймала его в прошлый раз.

– Ты и представить себе не можешь, как я удивилась, увидев твое имя в списке наград за поимку, да еще с такой суммой! Видимо, с нашей предыдущей встречи ты много чего успел натворить.

– Ну да, – грубо ответил Лиам. – Старался изо всех сил.

– Но, дорогой, как же ты додумался вернуться в это место? Неужели ты подумал, что я не стану здесь тебя искать? – Женщина склонила голову набок. – Твои друзья были просто счастливы сообщить мне, куда и зачем ты едешь. В обмен на свободу. Озеро Принс, не так ли?

Боль снова сменилась страхом. Если она найдет Ист-Ривер… Боже, я даже не могла себе представить, каковы будут последствия.

Лиам, судя по его виду, мог. Парень с такой силой вцепился себе в волосы, что костяшки пальцев побелели.

– Если я могу столько получить за тебя, представь, сколько дадут за целый лагерь деток, – сказала она. – Думаю, на билет домой хватит. Так что спасибо. Ты даже не представляешь, сколько нужно денег, чтобы заставить чиновников пересмотреть взгляды и принять кого-то из эпидемически опасной страны.

Молчание длилось всего несколько секунд, но мне они показались вечностью. Я догадывалась, что скажет Лиам.

– Отпусти остальных, тебе нужен только я, – сказал он, продолжая держать руки на затылке. – Я не доставлю тебе никаких неудобств.

– Нет! – крикнул Толстяк. – Не надо…

Женщина не стала долго раздумывать.

– Полагаешь, я стану делать тебе одолжения? Нет, Лиам Стюарт, я собираюсь забрать всех вас, даже твою девочку – кстати, не хочешь проверить, как она там, прежде чем торговаться?

Глаза Лиама скользнули по моему окровавленному лицу. Я ответила прямым взглядом, сделав малюсенький шажок вперед.

– Не знаю, откуда ты пришла, малышка, но готова заверить, что там, куда ты отправишься, будет не очень приятно.

Я не собираюсь возвращаться обратно.

И никто из нас не собирался. Особенно если я могла это предотвратить.

– Подойди сюда, – сказала она, глядя на меня, но продолжая держать Лиама на мушке. – Ты первая, малышка. Я о тебе позабочусь.

Я шагнула вперед, не обращая внимания на резкий вдох Лиама и грохот крови в ушах. Мои глаза встретились с глазами Толстяка, Зу, и, наконец, с глазами слащаво-доброжелательной женщины. Все смотрели на меня.

Всем предстояло узнать.

И после этого ни один из них не захочет иметь со мной ничего общего.

– Повернись! – рявкнула охотница, сверкнув глазами в сторону напарника, который спрятался за перевернутыми столами для пикника. Ее хватка ослабела, пальцы на ружье немного разжались, взгляд потерял былую сосредоточенность. И я воспользовалась своим шансом.

Мое колено угодило ей прямо в солнечное сплетение. Ружье упало на землю. Лиам сделал два шага в мою сторону, но я оказалась быстрее. Кровь стремительно заливала лицо, стекая на подбородок. Глаза женщины округлились, когда я схватила ее за глотку и прижала спиной к двери Бетти. Наши взгляды скрестились, и в этот момент охотница проиграла битву. Боль, вспыхнувшая у меня в затылке, говорила сама за себя.

Войти в ее сознание оказалось не сложнее, чем сделать вдох. Зрачки женщины расширились и тут же сузились до нормального состояния. Мой мозг словно обмотали колючей проволокой, с каждой секундой затягивая ее все сильнее и сильнее.

В поле зрения появилось лицо Толстяка с круглыми от ужаса глазами. Он попытался встать, но я пнула его ногой. Нет. Только не сейчас. Это не безопасно.

Женщина повела вокруг рассеянным немигающим взглядом. А потом я услышала биение сердца: та-дам, та-дам, та-дам, та-дам… Ее или моего – непонятно.

– Передай ему свое ружье, – сказала я, кивнув в сторону Лиама. Женщина не двинулась с места. Тогда я добавила картинку в черное пузырящееся марево ее мыслей. Ружье легло в протянутую ладонь Лиама, но поднять глаза я была не в силах.

– Слушай меня очень внимательно, – сказала я, ощущая на губах привкус крови. – Сейчас ты повернешься и пойдешь обратно по дороге. Потом… свернешь в лес и будешь идти ровно один час. Потом сядешь там, где остановишься. С этого момента двигаться нельзя. Ты не будешь ни есть, ни спать, ни пить, даже если очень захочется. Двигаться нельзя.

Вложить образ каждого действия в сознание оказалось тяжелее всего. И не потому, что ослабела сила воздействия. Просто с каждой минутой мне становилось все тяжелее думать.

Ты сможешь, – сказала я себе. Отсутствие практики или учителей не имело ровно никакого значения. В конечном счете, это был всего лишь инстинкт. Врожденная способность.

Закрыв глаза, я начала сортировать темные клокочущие воспоминания. Я видела себя ведущей машину: одна рука на руле, вторая указывает на остановку впереди. Я припарковалась среди деревьев и направилась к черному фургону в центре парковки. Дул легкий ветерок, пахло мокрой травой. Я задержалась на этом моменте, пока к фургону не подошел ее партнер с винтовкой наперевес.

Я подкорректировала это воспоминание, заменив Черную Бетти пустым парковочным местом. Потом отмотала немного назад, до мальчиков из «Уолмарта», которые разболтали ей про Ист-Ривер. Картинки ускользали яркими вспышками, словно капли, стекающие по стеклу во время дождя.

– А теперь ты… забудешь нас и все, что с нами связано.

Я отпустила шею охотницы, но боль никуда не ушла. Взгляд скиптрейсерши стал более осмысленным. Боль не уходила. Развернувшись на каблуках, она направилась вдаль по пустынной дороге.

Боль по-прежнему не уходила.

Напротив, она даже стала сильнее. Голова взмокла, пот потек по спине. Кажется, я промокла насквозь. Волосы скользкими прядями свисали на лицо. Рубашка облепила тело, как вторая кожа. Я согнулась пополам. Когда собираешься упасть в обморок, лучше держаться поближе к земле.

Боже, я не хочу падать в обморок. Только не обморок. Только. Не. Обморок…

Я слышала, как Лиам что-то сказал. В поле моего зрения вдруг возникли его ноги, я отвернулась.

– Не… – начала я. Не прикасайся ко мне. Не сейчас.

Странно, но последнее, что я увидела, перед тем как закрыть глаза, был не выщербленный асфальт, не кусочек неба, не отражение в панелях Бетти. Это было мое собственное воспоминание. Воспоминание о том, как несколькими днями ранее Лиам вел машину и во все горло подпевал «Лейле» в исполнении «Дерека и Домино». Он орал так, что даже Толстяк расхохотался. Зу сидела за спиной Лиама и кивала головой в такт музыке, подыгрывая ему на воображаемой электрогитаре. Все это было так просто, так смешно и непринужденно, что на секунду мне показалось – мы прорвемся. Ведь я часть их команды.

Тогда никто из них еще не знал правды. А теперь все закончилось и пути назад больше нет.

Я жалела, что так и не нажала тревожную кнопку. Что не приехала Кейт и не забрала меня далеко-далеко, к людям, которые спокойно воспринимали таких монстров, как я.

Глава девятнадцатая

Когда мне вот-вот должно было стукнуть десять, эта цифра казалась чем-то ужасно значительным. Еще бы – двузначное число! Только о предвкушении праздника и речи не шло. Во время обеда я сидела за столом в окружении учебников и катала горошины по тарелке, старательно игнорируя всеобщее молчание. Родители не перемолвились между собой ни единым словом. Со мной тоже никто не разговаривал. Мамины глаза покраснели, взгляд ее казался безжизненным. Полчаса назад они с отцом поспорили о моем дне рождения. Мама хотела устроить вечеринку с сюрпризом, а отец настаивал на отмене праздника. Он считал, что теперь, когда во всем квартале не осталось больше ни одного ребенка, вешать поздравительный баннер и привязывать снаружи букет шаров будет слишком жестоко. Я подслушала этот разговор, стоя наверху, около лестницы.

На самом деле меня не особенно волновал этот день рождения. Приглашать все равно никого не хотелось. Гораздо больше я радовалась тому, что стала взрослой. Ну или, по крайней мере, скоро стану. Начну одеваться, как девушки с обложек журналов: носить платья и каблуки, делать макияж – в общем, перейду в среднюю школу.

– Через десять лет после завтрашнего дня мне исполнится двадцать. – Не знаю, зачем я произнесла это вслух. Наверное, посчитала мысль значительной и захотела ею с кем-нибудь поделиться.

Воцарившаяся вслед за этим тишина ранила до глубины души. Мама резко выпрямилась и прижала салфетку к губам. На миг мне показалось, что она сейчас встанет из-за стола и выйдет из комнаты, но папина ладонь легла поверх маминой, и она ухватилась за нее, точно за якорь.

Папа доел жареного цыпленка и улыбнулся, его губы слегка дрожали. Потом наклонился вперед, и наши одинаково зеленые глаза встретились.

– Так точно, маленькая пчелка. А сколько тебе будет еще через десять лет после этого?

– Тридцать, – сказала я. – А тебе… пятьдесят два!

Он рассмеялся.

– Правильно! Полпути до…

Могилы, – шепотом добавил внутренний голос. – Полпути до могилы. Папа понял свою ошибку, и слово замерло у него на губах. Но было слишком поздно. Все трое поняли, что он имел в виду.

Могила.

Я знала, что такое смерть. Знала, что происходит после смерти. В школу иногда приглашали специальных гостей для того, чтобы они провели беседу с оставшимися детьми. Одна из таких гостей, мисс Финч, устроила презентацию за две недели до Рождества. На ней была ярко-розовая водолазка и очки вполлица. Основные тезисы она написала на доске крупными, заглавными буквами: СМЕРТЬ ЭТО НЕ СОН. ОНА СЛУЧАЕТСЯ КОГДА УГОДНО. ОТТУДА НЕ ВОЗВРАЩАЮТСЯ.

Когда люди умирают, пояснила мисс Финч, они перестают дышать. Перестают есть, говорить, думать. Мертвые не способны скучать по нам так, как мы скучаем по ним. И уже никогда, ни при каких обстоятельствах им не удастся проснуться. Она продолжала приводить примеры, словно перед ней находились одни тупицы. Словно это не мы шестеро наблюдали, как умирала Грейс. Мертвые кошки не мурлычат, мертвые собаки не играют. Мертвые цветы – мисс Финч указала на букет увядших цветов на учительском столе – не могут расти или цвести. Лекция тянулась несколько часов. И каждый час мисс Финч задавала один и тот же вопрос: «Вы все поняли?» И только на один свой вопрос я так и не смогла получить ответ.

– Каково это?

Папа окинул меня внимательным взглядом.

– Ты о чем?

Я опустила взгляд на тарелку.

– Умирать. Что ты при этом чувствуешь?

Я понимала, что все очень индивидуально, что сердце перестает биться и дыхание прекращается, но каково все это ощущать?

– Руби! – в голосе мамы слышался ужас.

– Понятно, что это больно, – сказала я, – но после того, как все закончится, ты по-прежнему остаешься в теле? Понимаешь, что умер?

– Руби!

Папины брови сошлись на переносице, плечи поникли.

– Ну…

– Ты не посмеешь, – прошептала мама, пытаясь сбросить папину ладонь с дрожащих пальцев. – Джейкоб, ты не посмеешь…

Я сидела, сцепив руки под столом, стараясь не смотреть в мамино побледневшее лицо, от которого резко отхлынула вся кровь.

– Никто… – начал отец. – Никто не знает, дорогая. Я не могу ответить на твой вопрос. Все мы узнаем об этом в свое время. Думаю, это может зависеть…

– Прекрати! – крикнула мама, стукнув ладонью по столу. Тарелки со звоном подпрыгнули. – Руби, иди в свою комнату!

– Успокойся, – твердо сказал отец. – Это важные вещи. И мы должны их обсудить.

– Нет! Ничего подобного! Как ты вообще посмел? Сначала отменил праздник, а теперь, когда я сказала… – Она высвободилась из его объятий. Открыв рот, я наблюдала, как мама схватила со стола стакан с водой и метнула отцу в голову. Он протянул руку, но мама успела увернуться и встать на ноги. Стул с грохотом рухнул на пол через секунду после того, как стакан вдребезги разбился о стену.

Я закричала. Крик вырвался наружу непроизвольно. Мама обошла стол и схватила меня за локоть, рывком поставив на ноги и едва не сдернув скатерть со стола.

– Прекрати сейчас же! – крикнул отец, – Остановись! Мы обязаны рассказать ей об этом! Доктора сказали, мы должны ее подготовить!

– Мне больно, – пискнула я. Мама вздрогнула при звуке моего голоса и посмотрела вниз, туда, где ее ногти глубоко впились в мое предплечье.

– О господи… – прошептала она. Я резко вырвалась, взбежала по ступенькам наверх и захлопнула дверь своей спальни. Крики родителей стихли.

Я нырнула под тяжелое пурпурное покрывало, сбросив аккуратно рассаженных плюшевых зверей на пол. Даже не стала снимать школьную форму и выключать свет до тех пор, пока не убедилась, что родители по-прежнему на кухне. Подальше от меня.

Прошел час. Я все еще лежала под одеялом, вдыхая и выдыхая спертый горячий воздух и вслушиваясь в мерное жужжание кондиционера над головой. В приближающемся десятилетии был еще один важный момент.

Грейс было десять. Так же, как и Френки, и Питеру, и Марио, и Рамоне. Как половине моего класса – той, которая не пришла на уроки после Рождества. Именно в десять лет у детей чаще всего обнаруживалась ОЮИН. Так говорили в новостях. Но недуг мог поразить любого ребенка в возрасте от восьми до четырнадцати лет.

Я вытянула ноги и прижала руки к груди. Задержала дыхание и закрыла глаза, стараясь не шевелиться. Как мертвая. В исполнении мисс Финч мертвые описывались исключительно в контексте отрицания. Не дышат. Не двигаются. Не бьется сердце. Не спят. Но разве все могло быть настолько просто?

– Когда умирают наши любимые, они больше не в силах проснуться, – говорила она. – Воскрешений не бывает. Вы можете мечтать, чтобы они вернулись, но важно понимать, что этого никогда не произойдет.

Слезы стекали по лицу, заливая уши. Волосы намокли. Я повернулась на бок и уткнулась лицом в подушку, пытаясь заглушить рвущийся наружу крик. Может, они поднимутся сюда, в мою комнату, чтобы продолжить кричать? Один или два раза я слышала на лестнице тяжелые шаги, и рокочущий голос отца выкрикивал непонятные слова. Мама, казалось, была расстроена.

Я подтянула ноги к груди и спрятала лицо в коленях. На каждые два вдоха приходился один выдох. Сердце в груди колотилось как сумасшедшее. Тело вздрагивало от каждого звука. Я высунула голову лишь один раз: чтобы убедиться в том, что дверь заперта. Родители могли рассердиться от этого еще сильнее, но мне было все равно.

Голова казалась легкой и тяжелой одновременно, но хуже всего был грохот. Бам-бам-бам. Звук начинался в затылке, словно кто-то хотел выбраться из черепа наружу.

– Остановись, – прошептала я, сощурив глаза. Руки тряслись так сильно, что я с трудом прижала их к ушам. – Пожалуйста, пожалуйста, остановись!

Спустя несколько часов я осторожно спустилась по ступенькам. Родители уже легли спать и видели десятый сон. Я постояла в дверях спальни, надеясь, что кто-нибудь проснется. Мне ужасно хотелось забраться между ними, ощутить тепло и безопасность. Но отец говорил, что в моем возрасте глупо делать подобные вещи.

Поэтому я просто обошла вокруг кровати и поцеловала маму на ночь. Ее щека была скользкой от крема и пахла розмарином. В миг, когда мои губы коснулись гладкой кожи, я резко отпрыгнула назад. Перед глазами вспыхнул белый свет. На секунду я увидела свое собственное лицо, мерцающее в паутине спутанных мыслей, а потом образ медленно растворился, точно фотография, потонувшая в черной воде. Волна шока достигла мозга и секунду оставалась там, сверкая белым факелом.

Мама ничего не почувствовала и даже не проснулась. Так же, как и отец. Странное происшествие осталось незамеченным.

Я пошла обратно. Сначала боль ушла из грудной клетки. Я сбросила покрывало на пол, и мозг отпустило. Боль исчезла окончательно, оставив после себя пустую оболочку. Я закрыла глаза, чтобы не видеть окутанной чернотой комнаты.

А потом наступило утро. Будильник сработал ровно в семь. По радио заиграла песня Элтона Джона «Прощай, дорога из желтых кирпичей». Помню, как села в кровати, изумленная больше, чем когда-либо прежде. Потрогала лицо, затем грудь. В комнате было чересчур светло для столь раннего часа, хотя занавески никто не открывал. А через несколько минут боль снова впилась в меня своими когтями.

Скатившись с кровати, я устремилась к двери, на бегу переодеваясь в пижаму с эмблемой Бэтмена. Узнай мама, что я спала в блузке, мне бы не поздоровилось. Блузка помялась и, несмотря на холод в комнате, промокла от пота. Возможно, прошлую ночь мама провела беспокойно и теперь разрешит мне не ходить в школу, чтобы загладить свою вину.

Я не прошла и полпути, когда заметила погром в гостиной. С лестницы это выглядело так, словно у нас порезвились дикие звери. Причем они, по-видимому, кидались подушками, умудрились перевернуть кресло и даже перебили все стеклянные подсвечники на теперь уже треснувшем кофейном столике. Все картины с каминной полки валялись на полу. Там же находились и школьные портреты, которые мама расставила на столике за диваном. И еще книги. Сотни книг. В порыве ярости мама повыкидывала все книги с полок ее собственной библиотеки. Томики усеивали пол, точно разноцветные леденцы.

Однако гораздо больше разгромленной комнаты меня поразил запах бекона. Дойдя до последней ступеньки, я отчетливо ощущала запах бекона, а не блинчиков.

В нашей семье было не так уж много традиций, но шоколадные блинчики в день рождения всегда казались чем-то незыблемым. Последние три года родители забывали оставлять молоко и печенье для Сайты, прекратили турпоходы на Четвертое июля и даже перестали праздновать день святого Патрика. Но забыть о шоколадных блинчиках?

Неужели мама так сильно на меня обиделась, что решила их не делать? Возненавидела меня за слова, сказанные вчера вечером?

Когда я вошла на кухню, мама стояла спиной ко мне. Из окна над раковиной струился яркий солнечный свет. Я прикрыла глаза рукой. Темные волосы мама собрала в неряшливый пучок. Сегодня на ней была красная рубашка. У меня была точно такая же. Папа подарил их нам на Рождество месяц назад.

– Рубиново-красная для моей Руби, – сказал он.

Мама что-то напевала себе под нос, переворачивая шкворчащий бекон. Второй рукой она держала сложенную газету. Песенка была радостной, энергичной, и на мгновение мне показалось, что звезды ко мне благоволят. Утро вечера мудреннее. Мама собиралась оставить меня дома. Много месяцев она раздражалась и злилась по пустякам и вот теперь наконец-то вновь была счастлива.

– Мам? – позвала я, потом еще раз, громче: – Мам?

Она обернулась так резко, что сбила с плиты сковородку и чуть не уронила в огонь перечницу. Потом быстро повернулась обратно и выключила газ.

– Я себя нехорошо чувствую. Можно остаться дома?

Никакого ответа, мама даже не моргнула. Она продолжала активно жевать, но для того, чтобы вызвать хоть какую-то реакцию, мне пришлось обойти стол и сесть напротив нее.

– Как ты сюда попала?

– У меня болит голова и крутит живот, – сказала я, положив локти на стол. Мама терпеть не могла моего нытья, но я и подумать не могла, что она опять схватит меня за руку.

– Я спросила, как ты попала сюда, маленькая леди? Как тебя зовут? – Голос звучал странно. – Где ты живешь?

Я молчала, и мама сжимала руку все сильнее. Очевидно, это была шутка? Или мама тоже заболела? Иногда обычные лекарства от простуды оказывали на нее забавный эффект.

Но только забавный. Не жуткий.

– Ты можешь назвать свое имя? – повторила она.

– Ай! – взвизгнула я, пытаясь вырвать руку. – Мам, ты чего?

Она рывком поставила меня на ноги и вывела из-за стола.

– Где твои родители? Как ты попала в этот дом?

Сердце сжалось в груди, готовое вот-вот выскочить наружу.

– Мама, мамочка, зачем…

– Прекрати, – прошипела она, – прекрати так меня называть!

– Что ты?.. – Я хотела сказать что-то еще, но она потащила меня к двери, ведущей в гараж. Ноги скользили по деревянному полу, кожа горела. – Что с тобой случилось? – крикнула я и попыталась высвободиться, но она на меня даже не взглянула. До тех пор, пока мы не оказались у двери гаража. Мама приперла меня спиной к выходу.

– Мы можем пойти по простому пути или по сложному. Знаю, ты взволнована, но я точно не твоя мама. Понятия не имею, как ты попала в этот дом, и, честно говоря, не уверена, что хочу об этом знать…

– Я здесь живу! – воскликнула я. – Я здесь живу! Я Руби!

Когда я наконец решилась поднять глаза, то поняла, что лицо матери изменилось. В этой женщине не осталось ничего от моей мамы. Исчезли веселые морщинки в уголках глаз, пропала улыбка, челюсти плотно сжались. Она смотрела на меня, но видела кого-то другого. Я все еще была для нее реальна, но уже перестала быть Руби.

– Мама, – прорыдала я. – Извини, я не хотела плохо себя вести. Прости меня, прости! Пожалуйста, я обещаю, что буду хорошей девочкой – пойду завтра в школу, и выздоровею, и уберу свою комнату. Прости меня, пожалуйста, вспомни. Пожалуйста!

Она положила одну руку мне на плечо, а второй взялась за дверную ручку.

– Мой муж – офицер полиции. Он поможет тебе добраться домой. Жди здесь и ничего не трогай.

Дверь открылась, в лицо ударил поток морозного январского воздуха. Мама втолкнула меня внутрь, и я покатилась по залитому бензином бетонному полу, врезавшись в бок ее машины. Дверь со щелчком захлопнулась. Я слышала, как она зовет отца, так же ясно, как и пение птиц в кустах за стеной гаража.

Встав на четвереньки, я, не обращая внимания на холод, поползла в направлении двери. В конце концов мне удалось нащупать в темноте дверную ручку. Я дергала и трясла ее что есть мочи, всей душой надеясь, молясь, чтобы это оказался дурацкий сюрприз ко дню рождения. Чтобы, когда я выйду, на столе оказалась тарелка с шоколадными блинчиками, папа принес подарки и мы все смогли бы притвориться, будто вчера вечером ничего не произошло. А про разгром в гостиной можно было бы просто забыть.

Дверь оставалась заперта.

– Прости меня! – крикнула я, сжав кулаки. – Мама, прости меня! Пожалуйста!

Через миг в дверном проеме возникла коренастая фигура отца. Из-за плеча выглядывало мамино малиновое лицо. Сделав ей знак уйти, он включил свет.

– Папа! – воскликнула я, обнимая его руками за талию. Но в ответ получила лишь легкое похлопывание по спине.

– Ты в безопасности, – произнес он своим мягким, рокочущим голосом.

– Папа, с ней что-то не так, – сквозь слезы пробормотала я. – Я не хотела быть плохой! Ты ведь ее остановишь, верно? Она… она…

– Знаю, я тебе верю.

Отец аккуратно отцепил мои руки от униформы и проводил вниз, где мы уселись прямо на ступеньках, лицом к маминому ярко-малиновому седану. Пока я рассказывала о том, что случилось на кухне, папа что-то искал у себя в карманах. Вскоре он достал оттуда блокнот.

– Папа, – я подалась к отцу, но он остановил меня взмахом руки. Никаких касаний. Я уже видела такое однажды – на дне открытых дверей в отделении полиции. Тот же тон, те же правила. Тогда отец разговаривал с мальчиком, у которого был сломан нос и подбит глаз. Незнакомым мальчиком.

Хрустальный замок надежды разбился на тысячу мелких осколков.

– Родители называли тебя плохой? – спросил он, едва появилась возможность вставить слово. – Почему ты ушла из дома? Боялась, что они могут причинить тебе вред?

Я вскочила на ноги. Здесь мой дом! – хотелось крикнуть мне. – Вы мои родители! Из горла не вылетело ни звука.

– Ты можешь все мне рассказать, – мягко заметил он. – Я никому не позволю тебя обидеть. Нужно только узнать твое имя, а потом мы поедем в отделение и сделаем несколько звонков…

Не знаю, что конкретно меня добило, но я вдруг набросилась на отца с кулаками, молотя по нему с бешеной яростью, словно это могло каким-то образом вернуть ему память.

– Я твой ребенок! – крикнула я. – Твоя Руби!

– Успокойся, Руби, – сказал он, перехватывая мои кулаки. – Все будет хорошо. Я позвоню в отделение, и они приедут.

– Нет! – взвизгнула я. – Нет!

Отец встал и, отодвинув меня в сторону, направился к двери. Я бросилась следом, но лишь оцарапала ему руку. Ойкнув от боли, он, не оборачиваясь, вышел и захлопнул за собой дверь.

Я осталась стоять в гараже в десяти футах от собственного голубого велосипеда. И от палатки, с которой мы десятки раз ходили в поход, и от санок, на которых я чуть не сломала руку. Все в доме и гараже напоминало обо мне, но мама с папой были не в состоянии этого заметить. Части картинки не складывались для них в одно целое.

И тем не менее они должны были заметить мои фотографии в гостиной, как и беспорядок в комнате.

– …эта Руби не мой ребенок! – донеслось из-за стены. Скорее всего, мама говорила по телефону с бабушкой и та пыталась привести ее в чувства. – Нет у меня никакого ребенка! Она не моя – я уже позвонила им, не… Хватит! Я не сумасшедшая!

Нужно было где-то спрятаться. Я не собиралась ехать в отделение полиции, но кто еще мог мне помочь? Уж точно не спасательная служба 911. Могла ли я надеяться, что со временем родители постепенно придут в себя? Проскочив мимо маминой машины, я бросилась к противоположной стене гаража, где стояли контейнеры со старыми вещами. До ближайшего ящика оставалась всего пара шагов – я могла бы уютно устроиться там под ворохом одеял. В этот момент дверь гаража поползла вверх.

На подъездной дорожке лежал снег и еще там стояли ноги в темных форменных штанах. Сощурившись, я заслонилась от бьющего в глаза света. Головная боль резко усилилась.

Мужчина в темной униформе опустился на колени. Глаза его скрывали солнечные очки. Никогда прежде я не видела этого человека, но в папином отделении работало много офицеров. Хотя мужчина выглядел старше. Даже суровее.

Он поманил меня к себе.

– Мы пришли помочь. Пожалуйста, выходи.

Я сделала осторожный шаг вперед, потом еще один. Этот человек – офицер полиции, – подумала я. – Мама с папой заболели, им нужна помощь. По мере приближения его синяя форма выглядела все темнее, словно намокла от дождя.

– Мои родители…

Офицер не дал мне закончить.

– Иди сюда, сладенькая. Теперь ты в безопасности.

Едва голые ноги коснулись снега, мужчина схватил меня за волосы и намотал их на кулак, вытаскивая на улицу. В этот момент до меня дошло, что униформа была черной.

Перед глазами забрезжил серый свет. В ноздри ударил знакомый запах лимонного освежителя. Я поняла, что сижу в кресле. С возвращением в Черную Бетти!

Фургон не катил по дороге, отсчитывая милю за милей, но двигатель все же работал, играло радио. Боб Дилан прошептал первые строчки песни «Вечно молодой».

Песня резко оборвалась, сменившись взволнованным голосом диджея.

– …прошу прощения за этот казус. – Мужчина издал нервный смешок. – Не понимаю, почему система выдала эту песню. Она не входила в плейлист. Уф… вернемся… к музыке. Билл из Саффолка просит поставить «Энималз», «Нам нужно выбираться из этого места».

Приоткрыв один глаз, я попыталась сесть. Безуспешно. В голове стоял жуткий грохот. Я стиснула зубы в попытке унять дрожь. Лишь через пять минут мне удалось поднять руку и коснуться правого виска, где находился эпицентр боли. Пальцы пробежались по грубому шву, ощущая каждый стежок на ране.

Толстяк.

Я вытянула правую руку перед собой. Пошевелила пальцами, потрясла кистью, пока кровь не начала циркулировать вновь. Кожа горела, словно ее покалывало сотней иголочек, но боль была хорошим знаком. Остатки сна как рукой сняло.

Забываться было нельзя.

Нужно уходить, – подумала я. Сейчас, пока они не вернулись. От одной мысли, что мне предстоит увидеть их лица, сердце в груди готово было разорваться.

Они знали.

Они знали.

Из глаз непроизвольно хлынули слезы. Я не испытывала гордости по этому поводу, но понимала, что второй раз подобного не перенесу.

Снаружи послышались шаги.

– …говорит, это слишком опасно. – Толстяк. – Мы должны от нее избавиться.

– Не хочу сейчас об этом говорить, – взволнованно сказал Лиам.

Ухватившись за ремень, я смогла принять вертикальное положение. Раздвижная дверь была широко открыта, что давало прекрасный обзор. Лиам и Толстяк стояли у маленького костерка, окруженного небольшими камнями. Небо постепенно темнело. Близилась ночь.

– И когда, в таком случае, мы сможем поговорить? – спросил Толстяк. – Никогда? Сделаем вид, что ничего не было?

– Зу скоро вернется…

– Прекрасно! – крикнул Толстяк. – Здорово! Она тоже так считает. Мы все так считаем. Не ты один принял это решение!

Лицо Лиама стало ярко-бордовым. Я видела его таким впервые.

– И какого же черта мы должны сделать? Просто бросить ее здесь, и все?

Да, – подумала я. Именно это и следовало сделать. Я начала карабкаться к передним сиденьям, чтобы высказать свое мнение, когда Толстяк вдруг бросился вперед и без единого касания уложил Лиама на спину. Лиам лишь плотнее сжал губы и взмахом руки сбил друга с ног. Толстяк широко открыл рот, оглушенный произошедшим, и остался лежать на земле.

Лиам лежал рядом, потирая кулаками глаза.

– Зачем ты так поступаешь со всеми нами? – прорыдал Толстяк. – Хочешь, чтобы нас поймали?

– Знаю, знаю, – сказал он. – Это моя вина. Нужно было быть более осторожным.

– Почему же ты ничего мне не сказал? – закончил Толстяк. – Все это время ты знал? И продолжал лгать? Ты вообще хочешь вернуться домой или?..

– Чарли!

Голос хрипел. Сама бы я его ни за что не узнала, но парни тут же повернулись в мою сторону. Я стояла в дверном проеме, держась за теплую, нагретую солнцем панель минивэна. Лицо Толстяка стало заметно спокойнее. Лиам поднялся на ноги.

– Я собираюсь уйти, так что больше не деритесь, ладно? – сказала я. – Простите, что лгала вам. Знаю, мне следовало убраться раньше, но я хотела помочь вам добраться до дома. Вы ведь помогли мне. Так что простите. Мне очень, очень жаль…

– Руби! – крикнул Толстяк, потом громче! – Руби! Ради бога, мы говорили о Черной Бетти, а не о твоей оранжевой заднице.

Внутри похолодело.

– Я просто… Просто подумала… Что вы собираетесь оставить меня здесь…

– Чего? – Лиам выглядел шокированным. – Мы включили радио, думая, что ты проснешься. Можно было догадаться, что никто не собирается тебя бросать.

Господи боже, от услышанного я зарыдала еще сильнее.

Девчонки плачут хуже, чем мальчишки. Лиам с Толстяком беспомощно переглянулись. От смущения они готовы были провалиться под землю. Наконец Толстяк вытянул руку и потрепал меня по голове, как щенка.

– Ты решила, будто мы хотели избавиться от тебя, потому что ты не зеленая? – Лиам, кажется, никак не мог это осмыслить. – Не подумай, что меня обижает твое недоверие, но в этом и заключался страшный секрет?

– Я вам доверяла, правда, – сказала я, – но мне не хотелось, чтобы вы подумали, будто я вами манипулирую. Не хотела, чтобы вы меня боялись.

– Ладно, по поводу первого, – начал Лиам. – С чего это мы должны были решить, что ты силой мысли джедая заставила нас взять тебя на борт? Мы голосовали. Мы попросили тебя остаться. Второе: почему, ради всего святого, твой зеленый мозг решил, что быть оранжевой – плохо?

– Ты даже не представляешь… на что я способна.

– Естественно, – встрял Толстяк. – Мы не представляем, но выиграть в ближайшем будущем чемпионат по «нормальности» не входило в наши планы. Итак, ты умеешь влезать в головы людей? Двое из нас могут вертеть людьми, как перышками. Зу однажды взорвала кондиционер – и ничего, прошла мимо не моргнув глазом.

Я была другой, но они этого не понимали.

– В отличие от вас, у меня не всегда получается себя контролировать, – сказала я. – Иногда я делаю вещи… Нехорошие вещи. Вижу то, что не должна. Заставляю людей совершать странные действия. Это ужасно. Находиться в чьей-то голове для меня все равно что идти по зыбучему песку: чем сильнее я пытаюсь вырваться, тем больше наношу вреда.

Толстяк уже открыл рот, но не произнес ни слова. Лиам наклонился так, что наши лица оказались на одном уровне.

– Оставайся с нами. Мы этого хотим, – сказал он, запуская руку мне в волосы. Пальцы Лиама коснулись моей шеи. – Мы хотели этого вчера, хотим сегодня и будем хотеть завтра. Никакие твои действия не смогут на это повлиять. Если ты напугана и не можешь разобраться в своих идиотских способностях, мы тебе поможем. Но не надо думать, даже на секундочку, что мы собираемся тебя бросить.

Лиам дождался, пока я посмотрю ему в глаза.

– Поэтому ты так отреагировала, когда я сказал, что Беглец может быть оранжевым? Это и есть основная причина, почему ты хочешь его найти? Или все-таки мечтаешь вернуться к бабушке? Потому что, как бы то ни было, мы поможем тебе добраться до места.

– И то и другое, – ответила я. – Разве это запрещено?

Слезы иссякли, но дыхание по-прежнему оставалось хриплым, надсадным, словно легкие не справлялись с таким количеством воздуха. Не представляю, почему мозг до сих пор вел себя так спокойно, но думать об этом хотелось меньше всего. Лиам и Толстяк одновременно взяли меня под руки. Вывели из фургона и подвели к потрескивающему огню.

– Где мы? – в конце концов спросила я.

– Надеюсь, где-то между Северной Каролиной и Грейт-Дисмал-Свамп, – сказал Лиам, продолжая поглаживать меня по спине. – Юго-Восточная Вирджиния. Теперь, когда ты проснулась, мне пора проверить Зу. Вы двое оставайтесь здесь, ладно?

Толстяк кивнул. Мы молча проводили его взглядами, а затем Толстяк повернулся ко мне.

– Руби, – серьезно начал он. – Ты можешь сказать мне, кто сейчас президент?

Я моргнула.

– А почему ты спрашиваешь?

– Помнишь, что случилось?

Помнила ли я? Воспоминания были настолько туманными и разрозненными, что казались чужими.

– Разгневанный мужчина, – сказала я. – Ружье. Голова Руби. Ай-ай!

– Прекрати, я серьезно!

Я коснулась раны на лбу и вздрогнула.

– Можешь говорить потише? У меня сейчас голова треснет.

– Ну что ж, похоже, ты здорова. По крайней мере, у тебя есть силы, чтобы действовать мне на нервы. На, выпей это, – сказал он, протягивая недопитую бутылку воды. Вода была затхлой и теплой, но я выпила содержимое одним глотком. – Папа говорил, что раны на голове выглядят опаснее, чем есть на самом деле, но мне показалось, ты труп.

– Спасибо, что зашил, – сказала я. – Выгляжу маленьким Франкенштейном, но, наверное, я это заслужила. Теперь все встало на свои места.

Толстяк тяжело вздохнул.

– Франкенштейн – это фамилия доктора, который создал монстра, а не имя самого чудовища.

– Можешь не придираться?

– Не обращай внимания. Ты ведь не изучала классическую литературу.

– Представь себе! Не думаю, что в библиотеке Термонда завалялся хоть один экземпляр. – Мне не хотелось, чтобы это прозвучало так резко, но осознавать, что твои знания находятся на уровне десятилетнего ребенка, было не очень приятно.

Толстяк бросил на меня извиняющийся взгляд и тяжело вздохнул.

– Я просто… не принимай на свой счет, ладно? Мое сердце и так вот-вот разорвется.

Все время, пока Лиам с Толстяком пытались меня уболтать, мне не давала покоя одна мысль. Как бы ужасно это ни звучало, Бетти действительно необходимо было оставить здесь. Ее слишком хорошо знали как СПП, так и скиптрейсеры. Но в разговоре ребят было что-то еще. Мне даже казалось, я догадываюсь, что именно. Вот только спрашивать Лиама было бессмысленно. Вместо правды он вполне мог выдать ее подслащенный вариант. Суровые будни нашей команды. Оставалось выяснять истину с помощью Толстяка.

На мгновение я засомневалась. Между нами лежало издание «Обитателей холмов». То самое, которое вызвало у меня в детстве настоящую ярость.

Кроликам нужна гордость, но гораздо важнее – сила воли, чтобы принять свою судьбу.

По книге кролики набредают на колонию, существующую на подачки людей. Взамен те время от времени убивают по нескольку кроликов. Жители колонии уже не способны бороться с системой, потому что куда проще потерять независимость и забыть о жизни вне изгороди, чем отправиться в мир и бороться за выживание. Для этих кроликов было естественно пожертвовать несколькими жизнями ради всеобщего блага.

– И что, это всегда теперь так будет? – я прижала колени к груди и уткнулась в них лицом. – Даже если мы отыщем Ист-Ривер и получим помощь, за углом нас по-прежнему будет поджидать Леди Джейн, да? Или еще хуже?

Сила воли, чтобы принять свою судьбу. В нашем случае судьба заключалась в изоляции от родных. Вечно гонимые, прячущиеся по темным закоулкам. Какова бы ни была награда – мы не могли так жить. Не должны были.

Тяжелая ладонь Толстяка легла на мою голову, но лишь спустя некоторое время ему удалось облечь мысли в слова.

– Возможно, другой жизни ждать и не стоит, – сказал он. – Но думаю, нам стоит держаться рядом. На случай, если все изменится.

Мне стало легче. Возможно, в этом был виноват дым от костра, а может, появление Зу, которая только что проверила установленный неподалеку палаточный лагерь (он оказался заброшен). Сузуми радостно бросилась ко мне обниматься, а парни в это время вытаскивали из Бетти остатки съестного.

– Так вот как ты нашла ключ, – сказал Лиам. – Подсмотрела в воспоминаниях?

Я кивнула.

– Не впечатляет, правда?

– Нет-нет, я не это имел в виду, – ответил Лиам и поспешно добавил: – Просто пытался представить, каково это – побывать в голове того парня, и у меня возник образ болота с аллигаторами. Жуть, наверное.

– Не ужаснее, чем залезть в голову того, кто мне нравится, – возразила я.

– Правда? – примерно через десять минут молчания выдавил Толстяк. Лиам в это время сосредоточенно пытался вскрыть ключами от Бетти банки с супом и фруктовыми консервами.

– Правда что?

– Ты правда побывала в наших головах? – с придыханием закончил он. Словно малыш, с трепетом ожидающий конца сказки. В голосе Толстяка звучал жадный интерес. Удивительно – меня так долго мучили кошмары, что я ожидала худшей реакции.

– Ну конечно, она в наших головах, – сказал Лиам, с силой надавливая на крышку банки. – Руби теперь в нашей команде.

– Я не это имел в виду, – фыркнул Толстяк. – Просто хотел узнать, как это работает. Никогда раньше не встречал оранжевых. В Каледонии их не было.

– Возможно, потому, что руководство всех вывезло, – сказала я, уронив руки на колени. – Так было в Термонде.

Лиам встревоженно посмотрел на меня.

– Что ты хочешь сказать?

– Первые два или три года в Термонде хватало любых цветов, включая красных и оранжевых, – пояснила я. – Но… никто не знает, как и почему это произошло. Некоторые считали, будто они причиняли слишком много хлопот, но ходили и другие слухи. Якобы на детях этих цветов проводились многочисленные тесты. Однажды утром все красные, оранжевые и желтые просто исчезли. – С каждым словом произошедшее казалось еще ужаснее, чем раньше.

– А как же ты? – спросил Толстяк. – Почему тебя не увезли?

– С самого начала замаскировалась под зеленую, – пояснила я. – СПП боялись и ненавидели оранжевых, поэтому мне пришлось обмануть ученого, который проводил тесты. – Следующие слова дались с трудом. – Те дети… были с проблемами, вы ведь в курсе? Наверное, до болезни они были нормальными, но потом… Возненавидели сами себя и начали совершать ужасные вещи.

– Например? – с нажимом спросил Толстяк.

Господи, мне даже не хотелось об этом говорить.

Просто не могла выдавить из себя ни слова. Как рассказать о чудовищных играх с мозгами СПП? О том, как отскребали полы в столовой после того случая, когда один из оранжевых заставил солдата палить по всем СПП, находящимся в поле зрения? Желудок судорожно сжался, на губах появился металлический привкус крови. Я даже почувствовала ее запах. Словно опять выковыривала запекшуюся кровь из-под ногтей.

Толстяк открыл рот, но Лиам взмахом ладони заставил его замолчать.

– Просто я понимала, что должна себя защитить.

И еще боялась оранжевых. Что-то с ними было не так. С нами. Думаю, корень проблемы лежал в постоянном внутреннем монологе, наплыве чужих переживаний и мыслей. В конце концов ты учился блокировать часть информации, выстраивая тонкую стену между своим разумом и чужими, но прежде яд враждебных мыслей успевал отравить твою сущность. Некоторые проводили в чужих головах столько времени, что, возвращаясь назад, уже не могли нормально функционировать.

– Теперь вы знаете, – закончила я, – какую ошибку совершили, позволив мне остаться.

Зу яростно замотала головой. Толстяк начал тереть глаза. И только Лиам ответил мне прямым взглядом. В нем не было страха, отвращения или других неприятных чувств, на которые он имел полное право, – лишь понимание.

– Попытайся представить, дорогая, где бы мы сейчас были без твоей помощи, – тихо сказал он, – и тогда, возможно, ты наконец поймешь, как нам всем повезло.

Глава двадцатая

В эту ночь мы спали в фургоне, растянувшись на креслах. Я позволила Зу лечь сзади, а сама пошла вперед, к Лиаму. Тишина действовала на меня угнетающе, сон никак не хотел приходить.

Около пяти утра, когда я уже готова была погрузиться в забытье, кто-то осторожно коснулся пальцами моей шеи. Капельки дождя разукрасили стекла тонким прозрачным кружевом. Мокрые дорожки словно бы оставляли прорехи в ткани.

Лес за окном казался порождением чьего-то сна, мутного и тревожного. Но здесь, в фургоне, все выглядело удивительно четко. Откинутые спинки кресел, кнопки на приборной панели – я даже могла прочитать логотип на рубашке Лиама.

Я ясно видела каждый порез, каждую рану на его лице. Некоторые еще только начали заживать, другие уже зарубцевались. Но мое внимание привлекла вовсе не царапина на щеке. (Казалось, с тех пор как я поцарапала Лиама, прошла целая вечность, а не несколько дней.) Нет, меня удивило другое. Волосы Лиама торчали во все стороны. Они завивались вокруг ушей, топорщились на шее. В сумерках их оттенок немного поменялся, шевелюра приобрела оттенок темного меда, но выглядела все такой же мягкой и нежной. Мне захотелось протянуть руку и коснуться его волос.

– Что? – прошептала я. – Чему ты улыбаешься?

Мои пальцы попытались пригладить непослушные пряди. Лиам закрыл глаза и подался вперед. Лишь через минуту до меня вдруг дошло, что происходит. Смущение поднялось в груди жаркой волной, но Лиам удержал мою ладонь и положил на нее подбородок.

– Нет, – прошептал он, когда я попыталась убрать руку. – Это мое.

Опасно. Очень опасно. Где-то на задворках сознания прозвучал тревожный звоночек. Его не волновало, как чудесно было касаться Лиама, как естественно.

– Мне нужно немедленно ее забрать, – сказала я, позволив Лиаму потереться щетиной о мою ладонь.

– Ни за что.

– …крекеры, – выдохнул голос за спиной, – о даааа….

Мы одновременно обернулись. Толстяк перевернулся на другой бок и вновь погрузился в сон.

Я зажала ладонью рот, чтобы не расхохотаться. Лиам вытаращил глаза и ухмыльнулся.

– Мечтает о еде, – сказал Лиам. – О куче еды.

– По крайней мере, это хорошие мечты.

– Да, – согласился Лиам. – Думаю, он счастливчик.

Я посмотрела на свернувшегося клубочком Толстяка и впервые поняла, как холодно в Бетти без включенного обогрева.

Лиам положил голову на вторую руку и переплел свои пальцы с моими. Казалось, он рассматривает их форму – особенно моего большого пальца, который оказался сверху.

– А если бы ты захотела, – начал он, – то могла бы увидеть, о чем он мечтает?

Я кивнула.

– Только это слишком личное.

– Но ты ведь делала это раньше?

– Специально – нет.

– Со мной?

– С девочкой из моего бокса в лагере, – сказала я. – С Зу в ту ночь в мотеле. И однажды побывала в твоих мыслях. Но не в мечтах.

– Два дня назад, – выдал он, сложив два и два. – На остановке.

Я инстинктивно попыталась отстраниться, но Лиам не позволил.

– Не надо, – сказал он. – Я ведь не сошел с ума.

Лиам положил наши сцепленные руки на лоб и, не глядя на меня, спросил:

– Тебе от этого хуже? Ну, когда ты касаешься человека? Труднее себя контролировать?

– Иногда, – согласилась я. Впервые мне захотелось что-то объяснить. – Если я устала или расстроена, это может произойти случайно. Но если я не касаюсь человека, проскользнуть в чужие мысли или воспоминания становится сложнее. Тогда я могу сопротивляться. Коснуться кого-то в момент, когда моя голова словно… Это вроде автоматического подсоединения.

– Я так и думал. – Лиам вздохнул и закрыл глаза. – Знаешь, когда мы впервые встретились, ты старалась ни до кого не дотрагиваться. Я даже подумал, что это последствия пребывания в лагере. Каждый раз, когда кто-то из нас пытался к тебе прикоснуться или заговорить, ты аж подпрыгивала от напряжения.

– Боялась вам повредить, – прошептала я.

Лиам вдруг открыл глаза и кивнул на наши сцепленные пальцы.

– А это ничего?

– А ты ничего? – задала встречный вопрос я. Лиам погрустнел. Так же, как и в тот день на остановке, когда рассказывал о своем лагере. – О чем ты думаешь?

– Я думал о том, как это все странно. Еще две недели назад мы и не подозревали о существовании друг друга, а теперь кажется, будто знакомы целую вечность, – сказал он. – Просто поразительно. Некоторые твои стороны я знаю очень хорошо, а вот другие… Мне ведь ничего не известно о том, как ты жила до лагеря.

Что я могла ему рассказать? Историю про родителей или про Сэм? Это напугало бы его до чертиков.

– Здесь место, где не нужно лгать, – сказал Лиам, кивая на пространство между нами. – Может, расскажешь мне об этом?

– Ты помнишь?

– Конечно, помню, – сказал он. – Я ведь по-прежнему надеюсь, что ты ответишь на оба вопроса. Скажешь правду, почему не желаешь возвращаться домой, и расскажешь все без утайки про Термонд. Правда, я уже понял, что это нечестно. Про свою семью мне не слишком хотелось распространяться. Это как… эти…

Я повернулась, ожидая, когда Лиам сформулирует свои мысли.

– Не знаю, как объяснить, – начал он. – Такое трудно выразить словами. Воспоминания – они мои, понимаешь? Это то, что не смогли отобрать в лагере. То, чем я могу делиться лишь по собственному желанию. Глупо, наверное.

– Не глупо, – ответила я. – Совсем даже не глупо.

– Но с тобой мне хочется говорить откровенно. Обо всем. Просто я даже не знаю, что рассказать про Каледонию, – заметил он. – Боюсь, ты меня возненавидишь. Я был глуп, и запутался, и сгорал от стыда. Знаю, Зу и Толстяк считают, это я виноват в случившемся. Коул уже наверняка рассказал обо всем маме, а она Гарри, и от этой мысли мне становится плохо.

– Ты делал то, что считал нужным, – сказала я. – Уверена, они все понимают.

Лиам тяжело сглотнул и покачал головой. Я потянулась, чтобы смахнуть волосы у него с лица. То, как Лиам повернул голову, закрыл глаза и приподнял подбородок, добавило мне храбрости. Пальцы скользнули по волнам его волос, заправляя пряди за ухо.

– Что ты собираешься делать? – прошептала я.

– Собираюсь разбудить остальных, – сказал он. – Нам пора отправляться в путь. Пешком.

Моя рука замерла на месте. Похоже, Лиам сделал выбор.

– К чему такая спешка? – тихо спросила я.

Он слегка улыбнулся, и я заметила шрам, спускающийся к правому уголку губ.

– Думаю, еще несколько часов они могут поспать.

– А потом?

– Потом выдвинемся.

Два часа пролетели незаметно. По-видимому, мы оба уснули, потому что, когда я открыла глаза, влага поблескивала на стекле, а лес за окном подсвечивали первые солнечные лучи.

Следом за мной проснулся Лиам. Первое время мы лишь скрипели суставами, пытаясь привести себя в нормальное положение. Когда я наконец отпустила его руку, холодный воздух тут же обжег мою кожу.

– Команда, пора вставать, – сказал он, хлопнув Толстяка по коленке. – Наслаждайтесь чертовым днем.

Меньше чем через час мы стояли перед черным минивэном, ожидая, пока Зу проверит пространство под сиденьями. Я застегнула рубашку на все пуговицы и обернула красный шарф вокруг шеи три раза – не из-за холода, но чтобы скрыть кровавое пятно на груди.

– Ух! – Лиам ухмыльнулся и наклонился, чтобы вытащить мои волосы из-под воротника. – Может, еще и мой возьмешь?

Я улыбнулась и застегнула молнию на его куртке. Лоб по-прежнему болел. Шрам выглядел страшнее, чем смертный грех. И все-таки мне полегчало.

– Неужели настолько жутко?

– Хуже, чем «Зловещие мертвецы-2». – Лиам деловито засунул в мой рюкзак несколько своих шмоток. В его руке мелькнуло что-то красное. – У меня чуть не случился сердечный приступ, Зеленая.

– Ты больше не можешь называть ее Зеленой, – возмутился Толстяк, который пытался принять тяжелое решение, какие книги бросить, а какие – взять с собой. В итоге решил остановиться на «Обитателях холмов», «Сердце – одинокий охотник» и книге, о которой я никогда прежде не слышала, – «Говардс эндс». За бортом остались «Шпион, пришедший с холода» и «Звук и ярость», которую Толстяк ласково переименовал в «Храп, или Замочи-меня-скорей».

– Да, – сказала я. – Нет больше Зеленой…

– Все готовы? – Лиам посмотрел на Зу. Она подняла вверх оба больших пальца, и он тут же закинул ее розовый и мой черный рюкзаки себе за плечи. – До скорого, библиотекарь Мэриан! Я-то думал, ты жаждешь сдать их в библиотеку.

Толстяк показал ему средний палец и всем весом навалился на портфель. Я подскочила, чтобы помочь. Лиам с такой болью глядел на побитый корпус Бетти, что мне захотелось отвернуться. Зу беззвучно рыдала. Лиам положил обе руки ей на плечи. Даже Толстяк не мог сдержать своих чувств: его пальцы судорожно вцепились в ткань штанов.

Я понимала, почему нам с Бетти больше не по пути. Где-то поблизости все еще бродил напарник Леди Джейн. Плюс оставался шанс, что женщина успела внести номера в поисковую базу, которой пользовались скиптрейсеры. И все же, страдания Лиама были понятны не меньше. Мы уже выехали из Западной Вирджинии, и теперь, вместо маленьких заброшенных городков, колесили по густонаселенным районам, где Бетти, изрешеченная пулями и с разбитыми окнами, могла привлечь к себе ненужное внимание. Кроме того, у нас почти закончился бензин, а раздобыть новый здесь было непросто. Вряд ли мы бы смогли, как прежде, откачивать топливо из брошенных у дороги машин. Слишком оживленное движение – слишком много потенциальных свидетелей, которые могли нас заметить.

Лиам постарался подбросить нас как можно ближе, но сколько еще придется идти до озера Принс, оставалось только гадать.

– Такое ощущение, что мы должны что-нибудь сделать, – сказал он. – Ну там, столкнуть ее в море или поджечь. Позволить уйти в сиянье славы.

Толстяк приподнял бровь.

– Это минивэн, а не викинг.

Зу высвободилась из его объятий и пошла налево, к деревьям. Лиам потер тыльную сторону шеи, оглядывая потери.

– Эй, – воскликнул он, – все в порядке, мы просто…

Через некоторое время Зу вновь появилась в поле нашего зрения, и на этот раз не с пустыми руками. Она сжимала четыре маленьких желтых цветочка – сорняки, судя по виду. Мы в Термонде выпалывали их каждую весну.

Подойдя к машине, она встала на цыпочки и прижала букетик ближайшим дворником. Затем аккуратно расправила каждый цветок так, чтобы они скрывали трещины на стекле.

Веки вдруг стали влажными и холодными. Это были не слезы – просто морось, постепенно просачивающаяся сквозь одежду и вызывающая дрожь, пробирающую до костей. Вот только спрятаться в машине мы больше не могли. Внезапно я осознала, как это все нечестно. Даже если мы доберемся до Ист-Ривер, следующие несколько дней нам придется провести в постели. Чтобы вылечиться.

Эта машина была их спасением. Нашим спасением. И теперь мы ее потеряли.

Я засунула руки в карманы и направилась к деревьям. Пальцы нащупали что-то тяжелое и гладкое. Тревожная кнопка. Вначале я оставляла ее на случай безвыходной ситуации, а теперь… В голове промелькнула мысль бросить жучок прямо здесь. Лиам оказал мне такую поддержку, о которой я и мечтать не могла. И все же глупо было вот так избавляться от кнопки, если еще оставался шанс использовать ее в своих целях. Окажись рядом СПП или скиптрейсеры, мы могли бы активизировать датчик, и сюда валом повалили бы агенты Лиги. Прекрасный отвлекающий маневр.

Мне даже стало немного стыдно за то облегчение, которое я почувствовала, обнаружив кнопку. Словно Кейт, с ее обещанием заботиться обо мне, по-прежнему была рядом, на расстоянии вытянутой руки.

Лиам решил, что проще всего добираться до Ист-Ривер, двигаясь вдоль дорог, как если бы мы ехали на Бетти. Мимо с шумом проносились машины. Один раз даже прогрохотала серебристая фура. По заверениям Лиама, мы оставались вне поля зрения. Таким способом он путешествовал, когда бежал из Лиги. Так прошел большую часть Вирджинии. И так собирался добраться домой.

Мы ожесточенно спорили, сломал Толстяк палец о торчащий корень дерева или нет, когда тишину разорвал оглушительный гудок грузовика. Дальше события развивались стремительно. Нечто тяжелое с грохотом рухнуло набок, раздался металлический лязг.

Все одновременно вздрогнули. Я вырвала руку у Зу и зажала уши. То, как взвизгнули шины перед ударом, напомнило мне предупреждающий сигнал перед белым шумом.

Лиам нежно убрал мои ладони от ушей.

– Пойдем со мной. На секундочку. – Он повернулся к остальным. – Вы, ребятки, присматривайте за сумками.

А потом мы услышали крики. Не безнадежные крики отчаяния или горя – нет, это был боевой клич. Вопль мятежника. Теперь у Зу с Толстяком не осталось ни единого шанса. Они остались с сумками, а мы направились к полосе деревьев, отделяющих нас от мокрого асфальта шоссе.

Фура лежала посреди дороги, словно опрокинутая детская игрушка. От запаха дыма и горелой резины у меня скрутило желудок. Искры впереди грозили вот-вот перерасти в настоящий пожар.

Лиам поднялся к самой дороге, прежде чем я успела схватить его за локоть.

– Что ты делаешь? – крикнула я. Дождь стучал по кузову трейлера так громко, что меня было едва слышно.

– Водитель…

Нуждается в помощи, и это понятно, но я не могла позволить Лиаму сделать это. Фуры не переворачиваются просто так, без причины. Может, там была другая машина, или водитель, которого мы не увидели, или…

Или крик и авария были связаны.

Мы с Лиамом все еще стояли на открытом пространстве, когда из-за деревьев начали выскакивать темные фигуры. Одетые в черное с ног до головы: начиная с лыжных маек на лице и заканчивая черными ботинками. Нас по-прежнему разделяла дорога, но одного вида этих людей было достаточно, чтобы я со всей силы вцепилась в руку Лиама, оставив глубокие следы ногтей у него на коже.

Не меньше двух десятков людей в масках. Они двигались в унисон, с отработанной синхронностью. Смотреть на это было просто дико. Черные фигуры заполонили дорогу, разделившись на группы. Одна направилась к кабине, вторая – к грузовой части, изучать вывалившееся наружу содержимое. Происходящее напомнило мне футбольный матч. Четверо из первой группы рванули дверцу кабины и вытащили водителя, бросив его на землю. Мужчина что-то кричал на непонятном языке.

Один из людей в черном – тот, у которого плечи были шире Канзаса, – достал из-за пояса нож и, сделав остальным знак держать жертву, прижал серебристое лезвие к ладони водителя.

Раздался крик, но, лишь когда голова черного монстра повернулась в нашу сторону, до меня вдруг дошло, что кричу я сама. Десять стволов как по команде уставились на нас. Первая пуля едва не снесла Лиаму ухо. Времени на то, чтобы бежать, не оставалось. Огонь продолжался до тех пор, пока вперед не выступили трое.

– На колени! Голову на землю!

Я хотела бежать. Должно быть, Лиам это почувствовал, потому что его рука тут же легла на мое плечо, придавив лицо к грубому, холодному асфальту. Дождь заливал уши, нос, рот. Наружу вырвался второй крик.

– Мы безоружны! – завопил Лиам. – Потише, потише!

– Заткнись, задница, – прошипел кто-то.

Дуло ружья больно впилось в кожу. Знакомое ощущение. Человек поставил колено мне на спину и навалился сверху всем весом. Металл неприятно холодил щеку. А потом кто-то намотал мои волосы на руку и резко дернул. В этот момент я переборола боль и попыталась извернуться так, чтобы коснуться того, кто меня держал. Я не собиралась играть роль беспомощной жертвы – мы не должны были умереть здесь.

– Только не это! – умоляюще воскликнул Лиам. – Пожалуйста!

– А-а-а, боишься, что мы намочим ваши драгоценные бумажки? – произнес тот же голос, что и раньше. – Может, лучше побеспокоишься о девчонке, а? – Голос звучал так, словно человек разгорячен алкоголем и адреналином происходящего.

Нога в тяжелом ботинке пригвоздила к земле мою руку – ту, которой я пыталась дотянуться до нападавшего. Я сдавленно пискнула. Внезапно захотелось повернуть голову и увидеть лицо Лиама.

– Доктор Чарльз Меривезер, – громко прочел голос, – 2775, Арлингтон Корт, Александрия, Вирджиния. Джордж Филдс…

Письма.

– Прекратите, – сказал Лиам. – Мы ничего не сделали – ничего не видели, просто…

– Чарльз Меривезер? – спросил другой голос. Тоже мужской, но с более выраженным южным акцентом. Из-за шума дождя его было очень плохо слышно. – Джордж Филдс, как Джек Филдс?

– Да! – Лиам установил контакт, опередив меня всего на одну секунду. Перед нами была банда подростков. – Да, мы пси, такие же, как вы!

– Ли? Лиам Стюарт? – Рядом прозвучал топот ног.

– Майк? Это ты? – Теперь спрашивал Лиам.

– О господи… стоп, стоп! – Дуло отодвинулось от моего лица, но я по-прежнему оставалась на земле. – Я его знаю – это Лиам Стюарт! Стоп! Хэйс, освободи его.

– Он видел, ты знаешь правила!

– Господи, ты что, глухой? – крикнул Майк. – Правила касаются взрослых, а они дети, ты, тупица!

То ли Лиаму удалось освободиться, то ли сработали слова Майка, но когда я открыла глаза, черная фигура отлетела в сторону: Лиам отпихнул парня плечом. Я судорожно втянула воздух.

– Ты в порядке? – спросил он, обхватив руками мое лицо. – Руби, посмотри на меня – ты в порядке?

Мои руки тут же вцепились в его. Я кивнула.

Из шести парней, сгрудившихся вокруг нас, вязаные маски сняли лишь двое. Большой парень, по комплекции напоминающий Геркулеса, с румянцем на щеках и подведенными черным карандашом глазами, и шатен, с оливковой кожей и собранными в хвост волосами. Последний оказался Майком. Вырвав письма из рук Геркулеса, он прижал их к груди.

– Ли, чувак, прости. Я никогда не думал… – Майк запнулся. Лиам высвободился из моих рук. – Какого черта вы тут делаете?

Он забрал письма и вернулся ко мне.

– Теперь мы в безопасности.

Похоже, так оно и было. Едва Майк выступил вперед, остальные подростки тут же потеряли к нам всякий интерес.

– Господи, Ли, – сказал он, смахивая капли с лица. – Боже, не могу поверить, что ты это сделал.

В голосе Лиама появились жесткие нотки:

– Я думал, ты был с Джошем, когда…

– Я был, но потом выбирался через поля… Спасибо тебе.

Второй парень, с такой же темной кожей, как у Толстяка, ткнул пальцем в сторону Лиама.

– Это и есть Лиам Стюарт? – удивился он. – Из Каледонии?

– Из Северной Каролины, – неожиданно ядовито заметил Лиам.

Майк схватил Лиама за руку. Его сотрясала дрожь.

– Остальные – ты видел кого-нибудь, кто выбрался?

Лиам молчал. Я знала, о чем он думает. Оставалось только гадать, расскажет ли он правду о том, сколько детей на самом деле погибло в ту ночь.

В этот момент раздался гудок, и все шестеро парней повернулись в другую сторону.

– Пора, – сказал Геркулес. – Хватайте продукты, и возвращаемся. Солдаты будут здесь с минуты на минуту.

Одинокий выстрел, прозвучавший со стороны дороги, поставил в его словах жирную точку. Мы с Лиамом одновременно отпрянули назад.

Парни стремительно опустошали грузовик, вытаскивая из фургона коробки и ящики с разноцветными фруктами. При виде зеленых бананов, которым до созревания оставалась всего пара дней, у меня отвисла челюсть.

Покончив с делом, ребята побежали в сторону деревьев. В этот момент лежащий без сознания водитель фуры перекатился на бок и полетел вниз, в придорожную канаву.

– Так вот, значит, как? – Лиам потер шею. – Нападаете на каждого, кто имел глупость проезжать мимо?

– Это продовольственный налет, – пояснил Майк. – Нужно раздобыть немного еды, а других способов нет. Главное – быстрота. Никто не должен нас заметить, а то еще, чего доброго, вернут домой.

– Вернут домой?

– Да. А куда вы, чуваки, направляетесь? – спросил Майк, не обращая внимания на призывные крики напарников. – Могли бы пойти с нами!

– У нас уже есть своя банда, но спасибо, – ответил Лиам.

Майк сдвинул темные брови.

– Мы не банда. Ну, не совсем, по крайней мере. Мы работаем с Беглецом. Слышали о таком?

Глава двадцать первая

Ист-Ривер, вопреки грандиозным слухам, оказался обыкновенным кемпингом. Довольно большим, но не крупнее тех, где мы десятки раз останавливались с родителями. По словам Майка и остальных складывалось ощущение, что перед нами вот-вот распахнутся небесные врата. Но вместо этого мы обнаружили старенький лагерь, в прошлом носивший прозаичное название «Чесапикские тропы».

Поскольку инициатива воссоединения принадлежала Майку, обязанность присматривать за нами тоже досталась ему. Отряд медленно карабкался вверх по грязной земляной дороге, каждый тащил на плечах коробку с фруктами. Тяжесть груза оказалась прямо пропорциональна его привлекательности.

– Эти вылазки – мы называем их налетами – обеспечивают лагерь всем необходимым. Еда, медикаменты и все такое. Время от времени организовываем рейды на магазины.

Лиам отдал мне свою куртку, чтобы укрыться от дождя. Нам легкая морось повредить не могла, а вот тонким картонным коробкам – вполне. То здесь, то там у коробок отваливалось дно, и ребятам приходилось рассовывать влажные фрукты по карманам или прятать под рубашками. За отрядом тянулся длинный яркий след из выпавших фруктов, и ребята то и дело отбегали назад, чтобы подобрать еду. Я вдруг поймала себя на том, что, как и все, не могу отвести зачарованного взгляда от фруктовой дорожки.

Едва Майк повернулся спиной, Лиам сунул руку в коробку и с улыбкой вытащил оттуда апельсин. Потом уронил его мне в карман и быстро чмокнул меня в раненую щеку. Холодная влага на коже моментально высохла.

– Ох, ох, ох, ох, – заголосил позади Толстяк. – Ох, ох, ох, ох.

– Знаешь, – сказал Майк, – а я начинаю надеяться, что наш Толстяк, несмотря ни на что, остался самим собой. Таким, каким мы его знали и любили.

– Ничего подобного, – ответил Лиам. – Это знаменитая «оховая очередь» Толстяка. За всю прогулку он не заплакал ни разу.

– Подожди несколько минут, – фыркнул Грег. – Уверен, он нас не разочарует.

– Эй, – возмутилась я. – Не смешно.

Толстяк тащился в самом хвосте и с каждой милей отставал все больше и больше. Я остановилась, чтобы подождать. Не хотелось, чтобы он чувствовал себя так, будто его бросили.

– Нужна помощь? – спросила я, едва он подошел ближе.

– Коробка слишком тяжелая. – Чистая правда. Коробка Толстяка была битком набита грейпфрутами.

По выражению его лица можно было подумать, что Толстяк будет счастлив поменяться даже на пару минут. Но вместо этого он лишь гордо поднял подбородок и, высунувшись из-за хлопающей крышки, ответил:

– Я в порядке, но спасибо, что спросила.

Лиам с Майком над чем-то смеялись. Глядя на них, улыбалась и Зу. Шапка сползла Лиаму на глаза. Прошло всего несколько часов, а Лиам чувствовал себя заметно лучше. Подобной энергии я не видела в его глазах… наверное, никогда.

– Каким он был? – тихо спросила я. – Ну тогда, в лагере?

Толстяк тяжело вздохнул.

– Ну, в целом весьма надоедливым. «Мы должны это сделать, парни, однажды мы выберемся отсюда». Полианна[17] в штанах. Правда, оптимизм скончался медленной смертью после того, как Лиам осознал, насколько в действительности все плохо.

Он остановился, чтобы поправить коробку.

– Что конкретно ты хочешь услышать? Ли – это Ли. Его все любили, даже некоторые СПП. Он даже работал курьером в Дозорной башне.

– Правда? А ты каким был в лагере? – с улыбкой спросила я.

– Ничем не выделяющимся, по большей части, – ответил он. – До тех пор, пока не подружился с Ли.

Лиам обернулся, словно услышав свое имя.

– Поторопитесь, девочки! Ждать нас никто не станет.

Когда мы догнали остальных, Майк рассказывал о том, как после побега автостопом добирался из Огайо в Вирджинию. Зу потянула меня за рукав и показала налево, в сторону деревьев.

Я была настолько поглощена разговором с Толстяком, что даже не заметила, как в поле зрения появилось прекрасное голубое озеро. Облака расступились, давая дорогу солнечным лучам. Вода вспыхнула яркими бликами. Окружающие деревья заиграли свежими красками. Вдалеке виднелся причал в форме буквы «т», а за ним – несколько деревянных строений.

– Здесь, конечно, хорошо прятаться, – сказал Лиам. – Но сможет ли Беглец помочь нам связаться с родными?

Майк нахмурился.

– Думаю, да. Только в обмен он попросит провести в лагере несколько недель и поработать на общее благо. К тому же зачем вам спешить домой? Здесь намного безопаснее.

Толстяк уже собирался оспорить это утверждение, когда Лиам задал следующий вопрос:

– А давно Беглый парнишка разбил этот лагерь?

– Думаю, года два назад, – ответил Майк. – Чувак, я жду не дождусь, когда вы наконец встретитесь. А то, по-моему, у тебя уже едет крыша.

Толстяк закатил глаза. Я все больше убеждалась во мнении, что эти двое недолюбливают друг друга.

– То есть по округе расхаживают сотни детей и вас все еще не засекли? – спросила я. – Как Беглецу это удалось? Почему СПП до сих пор всех не переловили?

Майк наконец решил объяснить, как функционирует Ист-Ривер. Все, кто здесь жил, либо бежали из лагерей, либо ускользнули из-за решетки. Также присутствовали счастливчики, которым удалось скрываться достаточно долго, чтобы избежать этих двух участей. Но все, абсолютно все живущие здесь дети имели способности.

– Видишь ли, быть под защитой Беглеца очень приятно, – сказал Майк. – СПП не станут на него нападать, потому что прекрасно знают, чем им это грозит. Даже сам Грей боится его как огня.

– Я понял, кто он такой! – Лиам щелкнул пальцами. – Санта!

Зу хихикнула.

– Ты недалек от истины, – сказал Майк. – Это, конечно, прозвучит сентиментально, можешь даже предать меня анафеме, но каждый день тут похож на Рождество.

Вскоре я поняла, что он имел в виду. Как только мы вышли на пустое пространство, где раньше, по-видимому, располагались палатки, нас тут же окружили десятки детей. К счастью, они играли в волейбол. С настоящей сеткой. Послышались звонкие смешки, и в следующую секунду мимо меня пронеслись несколько девочек. Они играли в догонялки. Зу тут же бросила на них заинтересованный взгляд.

Все выглядели счастливыми. Воодушевленными, сияющими и улыбающимися. И чистыми. Никаких порезов, ран или грязи. Не то что мы. К тому же у каждого была приличная одежда и обувь. Несколько ребят, отдыхавших в тени, словно по команде бросили свои занятия и подошли, чтобы помочь. Коробки с фруктами перенесли в белое здание с надписью «Офис/магазин».

Офис/магазин оказался самым приличным зданием во всем лагере. Дощатые бараки с темно-зелеными дверями выглядели куда менее основательно.

– Здесь мы храним продукты, – заявил Майк таким тоном, словно в жизни не встречал ничего более восхитительного. – А еще Беглец проводит тут все выступления. Я вас познакомлю. И выбью разрешение остаться ненадолго.

– Для этого нужно разрешение? – спросил Толстяк. – А что, если нам откажут?

– До сих пор он ни разу не сказал «нет», – заметил Майк. Потом забросил коробку на плечо и приобнял освободившейся рукой Толстяка. Заметив мой взгляд, парень ухмыльнулся от уха до уха.

– А ты не из Каледонии. Такое лицо, как у тебя, я бы запомнил. – Наверное, он считал себя неотразимым. Еще бы – темные волосы и ямочки на щеках! Лиам с трудом сдерживал улыбку. – Откуда она взялась? Где еще таких выдают?

– Обнаружили одну на заправке в Западной Вирджинии. Взяли по сниженной цене, – сказал Лиам. – Последнюю с полки забрали, так что извини.

Майк рассмеялся и хлопнул Толстяка по плечу. Тот взбежал по ступенькам и, не глядя, нырнул под белую растяжку, установленную над крыльцом. Я бросила на нее пристальный взгляд.

При виде огромной черной буквы Т Зу застыла как вкопанная. Лицо ее потемнело. Я не могла ни пошевелиться, ни отвести взгляд. Лиам откашлялся, но подобрать нужные слова получилось не сразу.

Мы с Зу стояли, не в силах поверить своим глазам. На лице Зу отразилась тревога. Лиам растерянно посмотрел на друга.

– Что? – спросил Майк, заметив нашу реакцию.

– С какой стати вы украсили это чудесное здание символом наших заклятых врагов? – спросил Лиам.

Впервые за два часа нашего общения лицо Майка помрачнело. Во взгляде появилось что-то недоброе, челюсти сжались.

– Это наш символ, не так ли? Буква Пси обозначает нас, а не их.

– Но при чем здесь черный цвет? – с нажимом спросил Лиам. – Наручные повязки, рубашки?..

Он был прав. На каждом из жителей лагеря так или иначе присутствовал этот цвет. Большинство удовлетворились черной наручной повязкой, но некоторые, причем не только те, кто участвовал в налетах, были одеты в черное с ног до головы.

– Черный – это отсутствие цвета, – сказал Майк. – Деления по цветам у нас не существует. Мы просто уважаем способности друг друга и всегда готовы помочь в них разобраться. Я думал, Ли, ты первым запрыгнешь на борт под этим флагом.

– О нет, нет, я на борту. Можно сказать, капитан корабля, – ответил Лиам. – Просто… немного растерялся, вот и все. Черный – тоже цвет. Имей в виду.

Сетчатая дверь распахнулась. Майк придержал ее, поставив ногу в проем.

– Идем?

Заходя внутрь, я с удивлением ощутила волну жара и тут же посмотрела наверх. Лампы работали. Электричество. Я вспомнила замечание Грега о желтых, способных поддерживать систему, но могли ли они обеспечивать лагерь водой?

В первых комнатах хранились одеяла, постельные принадлежности и несколько продавленных матрасов. А также куча одинаковых серых коробок. Дальняя комната магазина/офиса оказалась небольшой кухонькой, облицованной белой плиткой. Майк помахал поварам, которые помешивали в кастрюлях что-то очень вкусное.

Старые деревянные полки, выкрашенные в унылый зеленый цвет, были битком набиты разноцветными консервами, пакетами с чипсами, пастой и леденцами. При виде огромной кучи коробок с крупами Лиам удивленно присвистнул.

Толстяк, наверное, плакал от зависти.

В темном углу сидела девочка с коротко стриженными светлыми волосами. На ней была черная рубашка, завязанная узлом на талии, а в ушах столько сережек, что нельзя было отыскать живого места. При виде нас девчонка привстала на носочки и захлопала в ладоши. На вид ей было лет четырнадцать-пятнадцать.

– Я знал, что тебе понравится, Лиззи, – сказал Майк, протягивая девочке грейпфрут.

– У нас не было фруктов целую вечность! – воскликнула она, раскачиваясь из стороны в сторону. – Надеюсь, их хватит хотя бы недели на две.

Майк повел нас дальше, оставив Лиззи ворковать над ананасами и апельсинами.

– Пойдемте наверх. Скорее всего, он сейчас проводит собрание с отделом безопасности. Хэйс раздает тумаки, а Оливия – вы ее увидите – составляет график дежурств по периметру лагеря. Если хотите, могу поговорить с ней, чтобы вас назначили туда.

Он посмотрел на Зу.

– Что касается тебя, дорогая… Все дети младше тринадцати сейчас сидят на уроках.

Толстяк тут же навострил уши.

– Что за уроки?

– Школьная программа, разумеется. Математика, немного естествознания, немного чтения – смотря какие книги удастся раздобыть. Босс считает, базовыми знаниями должен обладать каждый. – Майк остановился наверху лестницы и бросил взгляд через плечо. – Знаю, вы – против, но пользоваться способностями здесь тоже учат.

Толстяк прочистил горло.

– Мне хватит того, чему меня научил Джек.

– Джек… – голос Майка сорвался. – Чувак, я скучаю по этому парню.

По пути Майк успел рассказать, что в лагере Беглеца нашли приют пятеро детей из Каледонии: Майк, две синие девочки, один желтый мальчик и зеленый, которому каким-то образом удалось добраться сюда из Восточной Вирджинии.

Второй этаж здания больше напоминал чердак: просто одна большая, но довольно милая комната. Майк постучал в дверь, дождался вежливого «войдите» и лишь затем повернул ручку. Толстяк нервно поежился. Мое сердце учащенно забилось.

Дверь открылась, и мы оказались в центре комнаты. Чуть справа висела белая занавеска, за которой, по-видимому, располагалась жилая зона. Из окна лился полуденный свет, и мы смогли различить четкие силуэты комода и кровати. Вторая часть комнаты больше напоминала офис. Здесь находились два стеллажа, заполненные папками и книгами всех форм и размеров. А между ними стоял старый металлический стол со следами черной краски. Перед ним два простых стула. Левым концом длиннющий стол упирался в стену, и в этом месте располагалось все электронное оборудование. По телевизору показывали новости. Лицо президента Грея заполняло собой весь дисплей. Губы двигались, но звук телевизора был выключен. Тишину нарушал лишь стук пальцев по клавиатуре. Толстяк резко втянул воздух. Клэнси Грей что-то печатал на серебристом ноутбуке.

Я бы узнала этого человека, даже если бы он сбрил черные волнистые волосы, зататуировал щеки и проколол длинный прямой нос в нескольких местах. Шесть лет в Термонде я рассматривала один и тот же портрет, запоминая каждую родинку, форму губ – даже линию роста волос. Но в жизни все оказалось по-другому. Портрет не сумел передать красоту темных глаз и уж точно не мог предсказать, каким изумительным станет этот мальчик, когда вырастет.

– Одну сек… – Он мельком глянул на нас из-за экрана и тут же словно впал в ступор.

– Босс? – спросил Майк. – Все в порядке?

Сын президента захлопнул крышку лэптопа. Закатанные рукава белой рубашки съехали вниз.

Это и есть Беглец? – подумала я. – Он? Описать мое состояние словом «удивление» было бы неправильно. Это был шок. Бурлящий поток мыслей мгновенно превратился в высохший ручеек. Я даже не успела толком прийти в себя, когда Клэнси Грей посмотрел прямо на меня и произнес три слова, которые я ожидала услышать меньше всего на свете: – Руби Элизабет Дейли.

Я и сама не ожидала от себя подобной реакции. Он всего лишь назвал мое полное имя. Не орал «Убейте их сейчас же!» или «Всех под замок!». Так что не следовало, спотыкаясь, бросаться к двери, но я ничего не могла с собой поделать.

Клэнси сделал шаг вперед, но Лиам с силой толкнул его обратно.

– Ли! – возмущенно крикнул Майк.

Клэнси поднял обе руки вверх.

– Прости – я прошу прощения! Моя ошибка. Стоило догадаться, как это прозвучит. Просто не ожидал тебя увидеть. – Он наградил Лиама извиняющейся улыбкой, и я замерла около двери, не в силах отвести взгляд от его чересчур белых и ровных зубов. – Я столько раз читал твою анкету в различных базах, что кажется, будто мы уже давным-давно знакомы. Тебя сейчас разыскивает куча народу.

– И кому из них ты собираешься ее сдать? – выпалил Толстяк.

Зу обхватила меня рукой за талию. В темных глазах Клэнси сверкнул упрек.

– Никому. Я собираю информацию, просматриваю сети, читаю, о чем болтают там и сям. И часто натыкаюсь на ваше имя, мисс Дейли. – Он рассеянно потер плечо. – Давайте посмотрим, все ли смогу вспомнить. Родилась в Шарлотсвилле, штат Вирджиния, но выросла в Салеме. Мать, Сьюзан, учительница, отец, Джейкоб, офицер полиции. До десяти лет училась в Салемской начальной школе. Пока в день рождения отец не позвонил в отделение, заявив, что в доме находится неизвестный ребенок…

– Хватит, – пробормотала я. Лиам смотрел поочередно то на меня, то на парня, цитирующего отвратительную историю моей жизни.

– …К несчастью, СПП опередили полицию. Но потом удача повернулась к тебе лицом. Возможно, это была чья-то ошибка или в тот день нужно было забрать много детей, но, так или иначе, родителей не опросили. О предсортировке забыли. А потом тебя привезли в Термонд, и каким-то образом тебе удалось обмануть систему, скрыв оранжевые способности…

– Хватит! – Я не хотела этого слушать, не хотела, чтобы это вообще кто-то слышал.

– Да что с тобой такое? – рявкнул Лиам. – Ты разве не видишь, что это ее расстраивает?

Клэнси, словно предчувствуя очередной толчок, отодвинулся на другую сторону стола.

– Я просто восхищаюсь ею, вот и все. Нечасто встретишь собрата.

На меня снизошло озарение. Слухи не врали. Он и вправду оранжевый. А значит, может мне помочь.

– Но… разве тебя не вылечили? – осторожно спросила я. – Тебя ведь поэтому отпустили?

– Руби, ты, как никто другой, должна понимать, что в Термонде не способны вылечить ни одно дерьмо, – ответил он. – Кстати, как там сейчас? Не скрою, быть первым пациентом Термонда было довольно жутко. Каждый день наблюдать, как возводят столовую, кирпичик за кирпичиком. А мой портрет действительно развесили повсюду?

Хороший вопрос: неужели он думал, что после этого я возьму стул, сяду и заведу разговор о старых добрых деньках?

Клэнси вздохнул.

– Как бы то ни было… если ты Руби, значит, это Лиам Стюарт. Твой файл я тоже читал. СПП следуют за тобой по пятам, – сказал Клэнси, откинувшись на спинку стула. – А значит, нужно такое место, где ты смог бы ненадолго залечь на дно, так ведь?

Лиам на мгновение задумался, затем кивнул.

– Придя сюда, вы сделали правильный выбор. Можете оставаться столько, сколько захотите. – Клэнси сложил руки на груди. – Ну вот, теперь я, кажется, огорчил всех без исключения. Майк, проводи их в общежитие и помоги освоиться.

Майк кивнул.

– К слову сказать, меня вы не огорчили, босс.

Клэнси рассмеялся, раскатисто и по-барски.

– Ладно, хорошо. В любом случае спасибо всем за тяжелую работу. Кажется, это была неплохая вылазка.

– А ты не верил, – сказал Майк, направляясь к двери. Он сделал нам знак следовать за ним, но прежней теплоты в его взгляде уже не чувствовалось. – Общежитие восемнадцать до сих пор свободно, верно?

– Да, Ти с парнями решили отделиться от нас, – сказал Клэнси. – Не знаю, убирался ли там кто-то после их ухода, но предполагаю, что внутри беспорядок.

А потом он посмотрел на меня еще раз и улыбнулся краешком губ. Теплое, едва заметное покалывание в затылке, и пульс резко участился. Я отвернулась, разорвав контакт. Но картинка еще какое-то время стояла перед глазами. Голова гудела так, словно собиралась вот-вот разлететься на мелкие кусочки. Внутренним оком я увидела нас с Клэнси. Мы были в комнате одни. Опустившись на колено, он протянул мне розу.

– Простишь меня? – Его голос все еще звучал у меня в ушах, когда я сбегала вниз по ступенькам.

Как он это сделал? Играючи справился со всеми защитными барьерами. И с чего вдруг мой мозг очнулся от спячки, потянувшись к тому, кто оказался рядом, кто был достаточно глуп, чтобы меня впустить?

Я стояла, уткнувшись в плечо Лиама, но теперь отстранилась. Когда я успела это сделать? Когда мы вышли наружу? Когда успели подойти к общежитию?

Лиам попытался перехватить мой взгляд, но я отвернулась. Голова раскалывалась, физически болела от всего этого. Находиться близко было слишком опасно.

– Не сейчас, – прошептала я.

Лиам нахмурился и даже открыл рот, собираясь что-то сказать. Но потом лишь кивнул и бегом поднялся по ступенькам в общежитие.

До тех пор, пока дрожь в голове не утихнет, мне хотелось находиться как можно дальше от всех. Никакого конкретного плана у меня не было, поэтому я просто пошла вниз по ближайшей дорожке. Несколько незнакомых ребят посмотрели на меня с интересом, но я молчала, пытаясь сосредоточиться на запахах земли и прелой листвы. Впереди показалось озеро.

Дорожку к причалу окружали кусты и деревья, а там, где растительности не было, кто-то натянул веревку с табличкой «Вход воспрещен».

Я прошмыгнула под ней и направилась вниз. Потом уселась на залитом солнцем причале и положила голову на колени, вслушиваясь в далекий детский смех. Рано или поздно ноги обретут прежнюю твердость, голос Клэнси Грея затихнет. Оставалось только ждать.

Одна, – подумала я. – Наконец-то одна.

Ужин был назначен на семь вечера. В лагере не существовало раций или сигнализаций, зато были коровьи бубенчики. Великолепный сигнал к ужину. Стоило зазвонить одному колокольчику, как ему тут же начинали вторить все остальные. Звук заполнял общежития, спускался вниз по тропинкам, пока, наконец, не достиг меня. В этот момент я изучала свое собственное отражение в темной воде.

Найти «столовую» не составило труда: более двухсот человек толпились около огромного костра в ожидании нехитрой еды. По мере приближения я все сильнее замедляла шаг. Несколько мальчиков подкинули в жадную огненную пасть пару-тройку поленьев. На круглых колодах сидели те, кто уже получил свою порцию и не пожелал есть в одиночестве.

Ребята, которых мы видели на кухне, теперь стояли рядом со столом, оборудованным кучей медленноварок. Периодически кто-то из парней отлучался на кухню, чтобы пополнить запасы их содержимого. Десятки детей ожидали своей очереди, в нетерпении прижимая к груди пластиковые миски.

Я увидела Лиама. Он стоял, держа в каждой руке по миске чили, и встревоженно оглядывался вокруг. Толстяк обязательно прошел бы мимо, не пихни Лиам его локтем. Он о чем-то спросил, но я услышала лишь часть ответа.

– Уф, спасибо. Я читал «Повелителя мух», поэтому прекрасно знаю, как это бывает. Сначала все раскрашивают лица и танцуют вокруг костра, поклоняясь отрезанной свиной голове, а потом кого-нибудь забивают камнями. И – бац, это оказывается толстый парень в очках. – Лиам расхохотался, но, похоже, только я видела, насколько Толстяку не по себе. – Пойду лучше почитаю. Может, удастся избежать страшной участи. Эй, а вот и Руби! Наслаждайтесь моральным разложением общества без меня.

Лиам обернулся так резко, что поскользнулся и чуть не уронил обе миски на голову девочке с длинными густыми волосами.

– Желаю хорошо повеселиться, – сказал Толстяк, проходя мимо. Я дернула его за рукав.

– Что случилось?

Толстяк с грустной улыбкой пожал плечами.

– Просто не готов к такому, наверное.

Мне было знакомо это чувство. Слишком долго мы путешествовали вчетвером, чтобы мгновенно свыкнуться с настолько огромным скоплением людей. Даже если они были нашими собратьями. Толстяк и меня-то не хотел пускать в свой мир. Что творилось с его нервами сейчас, мне было страшно даже представить.

– Передумаешь – возвращайся. Мы будем тут.

Толстяк одобрительно похлопал меня по голове и пошел к общежитию. По грязной дорожке.

– Что в него вселилось? – удивился Лиам, передавая мне миску с дымящейся едой.

– Думаю, он просто устал, – сказала я и тут же перевела тему: – А где Зу?

Лиам кивнул налево. Радостное лицо Зу мелькало среди стайки мальчиков и девочек ее возраста. Увидев меня, Зу помахала рукой. Глаза ее казались необычайно живыми. Девочка-азиатка кивнула. Создавалось ощущение, что она понимает Зу и без слов. Зу наклонилась и помогла ей снять капюшон толстовки с надписью «Вирджиния для влюбленных». И в этот момент мы увидели длинную блестящую черную косу.

– О Господи, – вырвалось у меня. Я быстро выстроила логическую цепочку.

– Что случилось?

– Эта девочка была в вашем лагере, – сказала я. – Я видела ее в кошмаре Зу. Их разделили.

– Правда? – Лицо его озарилось понимающей улыбкой. – Это объясняет, почему они недавно толкали друг друга на землю.

Я расхохоталась.

– Серьезно?

– Да, катались по траве, как щенки. Эй, Зу! – Он снова посмотрел на меня. – Подойди на секундочку. Нет, бери подружку с собой…

Когда девочки поднялись, я поразилась их разнице в росте. Подружка Зу оказалась выше нее по меньшей мере на четыре дюйма. Зато если и старше, то не больше, чем на год.

Зу взяла девочку за руку и с улыбкой потащила к нам. Сузуми опять нарядилась в розовое платье.

– Привет – Лиам протянул руку. – Меня зовут Лиам, а это…

– Я знаю, кто вы такие, – вмешалась девочка. – Лиам и Руби. – Она скрестила руки на груди. – Сузуми мне все о вас рассказывала.

– Рассказывала? Именно рассказывала или…

– Ну конечно, она не сказала этого вслух, – фыркнула девочка, отставив локоть в сторону. Отвернувшись, она что-то сказала Зу на японском, а та в ответ с силой дернула ее за косичку. – Ладно, хорошо! – Высокая девочка вновь повернулась к нам, встав боком к огню. – Я Хина. Сузуми моя кузина.

– Ух ты! – воскликнула я, глядя на Зу. – Серьезно? Это просто поразительно!

Она все еще балансировала на носочках и улыбалась.

– И вы оказались в Каледонии вместе, – медленно произнес Лиам. – Зу, почему ты об этом никогда не упоминала? Мы могли бы попытаться ее найти. Ты тоже желтая?

– Зеленая, – с гордостью сказала Хина, постучав себя по макушке. – Вот так вот!

Зу посмотрела на нас извиняющимся взглядом и утащила Хину обратно в кружок сверстников. Ребята увлеклись карточной игрой. Лиам растерянно посмотрел на меня.

– Не могу поверить, меня только что распекала двенадцатилетняя девочка?

– Думаю, это семейное, – заметила я, ковыряясь ложкой в миске. Чили был теплым и приятно острым. Уже семь лет я не ела ничего подобного. В Термонде готовили лишь жидкое варево, и вскоре я привыкла выбрасывать еду. Мысль о том, что кто-то попытается проникнуть в эти воспоминания, приводила в ярость… Мне сразу же захотелось спрятаться, побыть некоторое время в одиночестве. До тех пор, пока я не перестану вредить самой себе.

Сытый желудок сделал свое дело. Я обмякла и захотела спать. Усевшись на землю, я прислонилась к ногам Лиама.

– Мне тут вспомнилось… – Лиам запнулся. – Представляешь, когда я сказал Зу, что ей придется встать в семь утра и заниматься с остальными кабинетниками по старому учебнику, она начала скакать от радости и хлопать в ладоши.

– С кабинетниками?

– Ну да, я про дневные уроки. Школьная программа. – Он стукнул мне по носу чистым концом ложки. – Не зевай, Руби Вторник, и очень скоро ты научишься разбираться в нашем жаргоне.

Как только мы покончили с едой, Лиам опустил наши миски в пущенную по кругу коробку. Управлял ею тощий парень, весивший, наверное, в два раза меньше самой коробки. Я удивленно моргнула. Потом еще раз. Впервые я видела, чтобы дети использовали свои способности так… откровенно. Это резко отличалось от той картины «нормальной» жизни, которую я себе рисовала. Несколько ребят играли на гитарах, кто-то использовал колоду в качестве барабана. Большинство тихо разговаривали или играли в карты.

Лиам втиснулся между мной и деревянной колодой. Воздух вокруг костра дрожал, от него исходило тепло, и мое тело словно превратилось в желе. Лиам нежно убрал пряди у меня с шеи. Я облокотилась ему на грудь, уютно устроившись рядом с его коленями.

– Теперь все в порядке, милая? – прошептал Лиам мне на ухо. Я кивнула и провела пальцами по его голому предплечью, разглядывая мускулы и едва заметные вены. Что мне хотелось отыскать? Я и сама не знала. Кожа Лиама была такой мягкой, руки большими и теплыми. Костяшки пальцев покрывали раны и высохшие корочки. Я положила свою ладонь на его и переплела наши пальцы.

– Мне нужно было немного побыть одной, но сейчас я в порядке.

– Хорошо, – прошептал он. – Только в следующий раз не уходи так далеко. Иначе я не смогу тебя найти.

Никогда еще мне не было так хорошо. Казалось, чем дольше я сижу здесь, тем легче становится моя голова, тем сильнее расслабляется тело, превращаясь в мягкую, послушную глину.

В конце концов кто-то притащил огромный древний стереомагнитофон, и даже парни с гитарами прекратили наигрывать песенки «Бич Бойз». Я единственная во всем лагере не танцевала, но наблюдать за остальными было забавно. Зу активно вращала бедрами и взмахивала руками. Потом подбежала к нам и попыталась вытащить на танцпол. Мне удалось вырваться, но у Лиама не хватило силы воли.

Они расхохотались, когда зазвучала «Барбара Энн», а на словах «смешно, смешно, смешно» и вовсе яростно закружились. Я должна была догадаться, что дело нечисто, еще когда они вдруг загадочно переглянулись.

Лиам показал на меня пальцем, призывая присоединиться к нему. Я рассмеялась и замахала руками: «Нет!»

Он ухмыльнулся – первой настоящей улыбкой за последние несколько дней, – ну меня вдруг заныло в животе. Чувство оказалось приятным и знакомым. Лиам сделал вид, что хочет перевести дух. Зу тут же перестала дурачится. Их лица горели, на коже выступила испарина. Теперь нас разделял лишь кусочек пыльной земли. Поскользнувшись, я упала прямо в протянутые руки Лиама.

– Так нечестно, – взвыла я.

– Давай, Зеленая, – сказал он. – Наслаждайся хорошим танцем.

Зу крутилась рядом, размахивая руками в такт «Разве это не здорово». Лиам закинул мою руку себе на плечо. А потом взял мою вторую ладонь.

– Становись на мои ноги.

Я ответила недоверчивым взглядом.

– Верь мне, – сказал он. – Давай, а то наша песня закончится.

Вопреки своим опасениям, я все-таки встала на его ноги, ожидая, что Лиам содрогнется от такой тяжести. С другой стороны, его кости были крепче моих.

– Чуть поближе, Зеленая, я не кусаюсь.

Я пододвинулась так близко, что смогла положить голову ему на плечо. Лиам крепко сжал мою ладонь, и вторая моя рука непроизвольно вцепилась в ткань его рубашки. Меня охватило смущение, но тот факт, что Лиам чувствовал биение моего сердца, наполнял странной радостью.

– Никаких вращений, – выпалила я. Перенести такое было мне просто не по силам. Слишком близко. К тому же он такой теплый, такой красивый. А голова кружилась все сильнее.

– Никаких вращений, – согласился он.

Мы начали двигаться. Это был не совсем танец, скорее мягкое покачивание. Вперед-назад, легко и просто. Тело словно превратилось в воск. Сначала мы перестали попадать в такт музыке, а потом и вовсе остановились. Моя щека по-прежнему лежала на плече Лиама. Рука, которую Лиам положил мне на талию, теперь оказалась под рубашкой. Его пальцы нежно поглаживали кожу.

Прозвенел звонок, и по всему лагерю выключился свет. Раздался коллективный вопль недовольства. Настолько громкий, что Лиам расхохотался. Мы отодвинулись друг от друга, и я вдруг поняла, насколько устала.

– Пора спать. – Лиам махнул Зу. Та стояла, оживленно жестикулируя с группой сверстников.

Кто-то притащил шланг. Полилась вода. Огонь щелкнул и зашипел, словно смертельно раненный зверь. А когда костер окончательно погас, оставив после себя лишь мерцающие угольки, сквозь завесу дыма я увидела Клэнси Грея. Он стоял на противоположной стороне ямы и смотрел на меня своими темными глазами.

Глава двадцать вторая

Клэнси Грею нравилось наблюдать за мной. По всей видимости, это стало его любимым занятием.

Он наблюдал за мной, когда я, сидя на крыльце, помогала Зу шнуровать новые теннисные туфли. И когда я провожала их с Хиной в помещение, оборудованное под классные комнаты.

Когда дразнила Толстяка – единственного, кто умудрился где-то подцепить клеща.

Он смотрел на нас с Ли, пока мы ждали Майка. (Майк занимался распределением обязанностей и должен был решить, к какому делу нас лучше приставить.)

Клэнси Грей каждый день безмолвно появлялся в окне второго этажа, контролируя всех и вся, но не делая при этом ничего лично.

Когда Майк заметил, что все дети старше тринадцати выполняют в лагере какую-то работу, я и подумать не могла, что обязанности распределяются по желанию. Работа в буфете, подсчет и распределение продовольствия меня совершенно не привлекали. Вместо этого я предпочла работать с Толстяком в маленьком садике или патрулировать с Лиамом окрестные леса. Мы больше не могли проводить вместе дни напролет, и это казалось ужасно странным.

Ребята, с которыми я работала, оказались славными. Даже более чем славными. Большинство из них ничего не знали о лагерной жизни, но в то же время меня ни разу не заставили готовить еду. Так что на курсы по выживанию это было не похоже. Больше всего в этих детях меня поражала исключительная храбрость. Лиззи, например, скрывалась в Ист-Ривер уже около двух лет. Ей чудом удалось ускользнуть из лап СПИ, которые однажды в Мэриленде взяли на таран машину ее родителей.

– Ты что, просто выскочила наружу и побежала? – спросила я.

– Быстрее ветра, – подтвердила она. – Унесла только то, что было на мне. Потом пыталась связаться с родителями, но они больше никогда не вернулись в наш старый дом. А дальше повстречала шайку зеленых. Они-то и доставили меня сюда.

Существовала одна проблема: большинство детей в лагере были синими или зелеными. Плюс немного желтых, но они предпочитали общаться только со своими. Лиззи утверждала, что раньше желтых было больше, но Беглец дал им разрешение формировать свои банды.

– Дал разрешение? – повторила я, разглядывая оставшиеся коробки с крупой.

– Да, хотя установил определенные требования, – сказал Дилан – худосочный парнишка, только-только закончивший «кабинетное» обучение. Дилан поведал, что название «кабинетные уроки» появилось после того, как Беглец велел построить огромные стеллажи, на которых должны были храниться все книги и работы учеников.

– Группа должна состоять минимум из пяти человек, – закончил он. – Тогда Клэнси оценивает уровень опасности, и все участники клянутся жизнью, что ни при каких обстоятельствах не станут разглашать информацию о лагере. Естественно, передавать сведения детям, попавшим в беду, не возбраняется. Только после этого вы получаете разрешение. Но все это ради общей безопасности. Беглец никогда себе не простит, если что-то произойдет с ребенком по его вине.

У меня немного отлегло от сердца. Не то чтобы я совсем не верила в добрые намерения Клэнси Грея, просто он меня нервировал. Когда кто-то проявляет к тебе столь пристальный интерес, начинаешь задумываться, что этому человеку от тебя надо.

– Чем занимаетесь?

Мы трое одновременно повернулись к дверному проему, где стоял Клэнси. В нем чувствовалось напряжение. Порыв ветра взъерошил его черные волосы. Что-то в выражении лица Клэнси заставило меня вздрогнуть, но не от страха.

– Сортировкой, – смущенно ответила Лиззи. – Что-то случилось?

Клэнси наконец вышел из задумчивости.

– Да, прошу прощения. Руби, ты не выйдешь со мной на секундочку? Есть одна проблема с твоим назначением.

Я передала свой блокнот Лиззи, которая как-то странно прищурилась.

– Сегодня у меня дежурство на складе, – выпалила я, едва мы вышли на крыльцо.

– Я вообще не делал для тебя никаких назначений, – сказал он. – И обратил на это особое внимание Майка.

Я считала себя человеком, которого непросто запугать. Даже если противник был выше, сильнее или лучше вооружен. Поэтому странная робость, которую я испытывала перед Клэнси Греем, ставила меня в тупик. Сын самого могущественного человека страны. Американский принц голубых кровей, заправляющий воротничок черной рубашки под свитер ажурной вязки. Он даже носил кожаный ремень.

Я скрестила руки на груди.

– По-моему, я пригодна для любой работы.

При ярком солнечном свете он выглядел еще более устрашающим. И менее высоким. Возможно, такой обман зрения происходил из-за репутации, добавлявшей Клэнси пару лишних дюймов, но в реальности он был немногим выше меня. А значит, Лиам с Толстяком должны были смотреть на него сверху вниз. Хотя это никак не влияло на звание Самого-привлекательного-человека-которого-я-когда-либо-встречала.

Клэнси был стройным, но не тощим, ухоженным, но не вылизанным, спокойным, но не умиротворяющим. Подул ветерок, и мне на миг показалось, что от него повеяло приятным парфюмом. Глупость, конечно.

К счастью, мы стояли на крыльце, и каждый, кто находился возле костровой ямы, видел нас как на ладони. Хотя вряд ли он собирался причинить мне вред – с чего бы? Я сцепила ладони перед собой, потом прижала руки к себе и даже потерла локти, словно не зная, куда себя деть.

Я прекрасно помнила, зачем на самом деле пришла в лагерь, но попросить о помощи не решалась. Ясно как день, что Клэнси Грей в совершенстве владел своими способностями. Для него это было так же естественно, как дышать.

Если дети в лагере безропотно выполняли любые его приказы и даже причуды, значит, он был неплохим парнем. Люди не помогают друг другу просто так. Клэнси обладал авторитетом, достойным светила местного масштаба. Все вокруг купалось в его лучах.

Как же я смела задавать дурацкие вопросы? И еще – почему у меня тряслись руки?

– Знаю, наше знакомство прошло не очень приятно, – начал он, – но я извиняюсь. До меня не сразу дошло, что ты держала это в секрете.

– Все нормально, – сказала я. – Но какое отношение это имеет к моим обязанностям?

Несколько мгновений он не произнес ни звука. Просто… смотрел.

– Может, прекратишь? – пробормотала я, стараясь побороть гнев и раздражение. – Если я скажу, что прощаю тебя, ты перестанешь так себя вести?

Губы Клэнси сложились в притягательную улыбку.

– Нет.

По-видимому, в детстве его не научили уважать личное пространство. Клэнси шагнул вперед. Я отпрянула назад и чуть не поскользнулась на липкой грязи. Но вместо того, чтобы отойти, Клэнси счел это своим шансом и снова шагнул вперед. Мои нервы находились на пределе. Возможно, поэтому я ничего не сделала.

– Послушай, – наконец сказал он. – Причина, по которой я велел Майку не давать тебе никаких заданий, в том, что я надеюсь – мы будем работать вместе.

– Что, прости?

– Да ладно, ты прекрасно меня слышала. – Его рука вновь потянулась к моей, и в ушах зажужжало так, словно кто-то запихнул мне в голову пчелу. Мозг заработал с утроенной силой. Перед глазами вспыхнула яркая картинка: мы с Клэнси сидим за его рабочим столом друг напротив друга и огонь пожирает все вокруг.

Это были его образы.

Не знаю, как Клэнси это удалось, но ощущения казались невероятно реальными. Меня словно пожирал огонь, легкие пузырились от жара. Клубы ядовитого дыма проникали под кожу, заставляя распахнуться, открыть доступ к сознанию. Мир перед глазами почернел по краям. Огонь сжигал мою одежду, опалял волосы.

Это все нереально, нереально, НЕРЕАЛЬНО…

Может, я все-таки сумела вырваться, а может, Клэнси решил меня отпустить, но, так или иначе, огонь внезапно погас. В три счета развеялся по ветру.

– Ты не можешь меня блокировать, – сказал он. Глаза Клэнси расширились. – Может, просто не умеешь пользоваться своей силой? По анкете Лиги у меня сложилось впечатление, что ты способна ее контролировать.

Разве это было не очевидно? Я покачала головой. Именно поэтому я здесь. Поэтому ты мне и нужен.

Клэнси внимательно оглядел меня с головы до ног. Когда он заговорил, голос его звучал мягко. С долей симпатии.

– Слушай, я знаю, каково это. Думаешь, я не пытался с собой бороться? Думаешь, не знаю, каким одиноким чувствуешь себя, когда не можешь коснуться человека так, как тебе этого хочется, как ужасно находиться в чужой голове и не иметь возможности вырваться? Руби, все, чему я научился, основывалось на личном опыте. Кошмарном опыте. Я хочу уберечь тебя от этого. Я могу научить некоторым вещам – способам использовать свой талант по назначению.

Больше всего на свете мне хотелось, чтобы Клэнси не заметил, как дрожат мои руки. Господи боже! Он предложил это сам, даже не пришлось просить. И все же я не могла заставить себя открыть рот.

Напряжение ушло. Клэнси наклонился и перебросил косичку мне за спину, но на этот раз в его действиях не было злой воли.

– Просто подумай об этом, ладно? Если решишь, что хочешь, приходи ко мне в офис. Ради тебя я подчищу расписание.

Крепко сжав губы, я прикусила язык.

– Нет ничего плохого в том, чтобы научиться пользоваться своими способностями, – добавил Клэнси. – Только так мы сможем их победить.

Победить кого?

– Нас осталось слишком мало, – сказал он. – До тех пор, пока в системе не появился твой файл, мне казалось – я последний.

– Ну, есть по меньшей мере еще один. Его зовут Мартин…

– И он вступил в Детскую лигу, – закончил Клэнси. – Я знаю. Читал доклады. Псих ненормальный. Когда я говорил про «нас», то имел в виду адекватных оранжевых.

Я прыснула.

– Подумаю, – в конце концов сказала я. Темные глаза Клэнси вновь пригвоздили меня к месту. Волосы на руках встали дыбом, точно между нами проскочил электрический разряд. Я неосознанно сделала шаг вперед.

– Слушай свое сердце, – сказал Клэнси и направился в глубь офиса. Несколько подростков, которые уплетали ланч у костровой ямы, громко выкрикнули его имя. Сын президента обернулся и дружелюбно помахал им рукой.

Слушай свое сердце.

С удовольствием. Но как быть, если разум с ним не согласен?

Я направилась к причалу кратчайшей дорогой. Той самой, которую обнаружила еще вчера. Вода должна была смыть переживания с моего сердца. В голове роилось множество мыслей. Передо мной открывались новые возможности.

Клэнси Грей сам предложил то, о чем я даже боялась просить. Больше никаких несчастных случаев. Никакой стертой памяти. Клэнси предоставлял мне шанс остаться с Лиамом, разыскать бабушку, начать новую жизнь без постоянного страха перед самой собой. Но я до сих пор не сказала «да». Почему?

Нырнув под веревочное ограждение, я пошла дальше вниз по тропинке. В этот момент до меня вдруг дошло, что я упустила что-то важное.

– Дерьмо, – выругалась я, заметив знакомую фигуру.

– О нет – нет, нет, нет, – выпалил Толстяк. Улыбка Гуффи мигом сползла с его лица, он даже прекратил кидать уткам хлебные крошки. – Это мое секретное место. Всяким Руби вход воспрещен.

– Я первая его нашла! – фыркнула я, усаживаясь рядом.

– А может, и нет.

– Да, еще неделю назад, когда ты распаковывал вещи.

Толстяк замолчал.

– Ну… ладно. Но сегодня я пришел сюда первым.

– Разве ты не должен работать в саду?

– Устал выносить девчачий треп о том, как мило со стороны Беглеца разрешить им выращивать морковку. – Толстяк откинулся назад. – А ты почему не на складе?

Я опустила глаза на крепко сжатые кулаки. Толстяк отодвинул буттербродницу в сторону и выпрямился.

– Эй, ты в порядке? – Он положил прохладную ладонь мне на лоб. – Выглядишь нездорово. Голова не болит, не кружится?

Слабо сказано. Я хрипло рассмеялась.

– О. – Толстяк убрал руку. – Так вот в чем причина.

Я легла на деревянные доски и прикрыла глаза рукой, надеясь, что отсутствие света немного смягчит головную боль.

– Ты сказал, Джек научил тебя пользоваться своими способностями?

– И очень неплохо, – ответил он. – По-другому я бы не смог научиться. Ну то есть должен был найтись учитель. Но понадобилось некоторое время, чтобы решиться.

– Почему?

– Мне казалось, если я не стану ими пользоваться, способности исчезнут сами собой, – тихо произнес Толстяк. – Думал, все вернется в норму. Существует научная теория, которая гласит, что части мозга, которыми мы не пользуемся, постепенно перестают функционировать. – Немного помедлив, он спросил: – Клэнси предложил тебе учиться у него?

Я кивнула.

– Сказала, что подумаю об этом.

– О чем тут думать? – Толстяк ткнул меня книжкой в живот. – Разве ты не говорила, что не умеешь контролировать свою силу?

– Да, но… – Боюсь узнать слишком много.

– Ты обязана научиться ее контролировать. В противном случае она начнет контролировать тебя, – сказал он. – Нельзя пугаться или поддаваться ее воздействию, иначе сойдешь с ума, или умрешь, или ученые наконец-то найдут противоядие. Что-нибудь точно произойдет.

Прозвучал звонок на ланч – две трели, второй прием пищи. Толстяк встал и потянулся, кинув остатки хлеба в воду.

– Думаешь, они и впрямь отыщут противоядие? – спросила я.

– Папа говорил, что любую проблему можно решить, если подойти к ней с умом. – Толстяк невесело улыбнулся. При упоминании о его отце мое сердце тревожно сжалось.

– Ты так и не послал ему весточку.

– Я рыскал по округе, пытаясь отыскать хоть один компьютер в этом богом забытом месте, но в лагере есть лишь один человек, имеющий доступ к высоким технологиям.

Все правильно. Серебристый лэптоп стоял на столе у Клэнси.

– А ты просил его одолжить ноут на пару минут?

– Да, – сказал Толстяк, когда мы уже подошли к яме. Похоже, там раздавали сэндвичи и яблоки. – Он отказал. Якобы это угрожает всеобщей безопасности.

Я покачала головой.

– Спрошу его завтра. Может, удастся переубедить.

– Правда? – Толстяк схватил меня за руку. В его глазах вспыхнула надежда. – Скажешь, что нам нужен новый адрес отца Джека, чтобы доставить очень важное письмо? Скажи, мы сделаем что угодно – нет, скажи, я лично вылижу ему все пары ботинок.

– Давай я лучше скажу, что в лагерь мы пришли именно за этим, а твой язык оставим в покое?

Толстяк дождался, пока я возьму сэндвич, и потащил меня прочь. Я думала, он хочет поесть в общежитии или даже вернуться к причалу, но вместо этого мы отправились на поиски Лиама.

Охрана наслаждалась законным перерывом. Лиам и еще несколько парней из его команды нашли небольшую, но милую полянку. Достаточно широкую, чтобы на ней поместились две команды. Они собирались сыграть в «Парящий мяч», известный также как «Бейсбол без рук». Мы с Толстяком уселись на старом поваленном дереве, не обращая никакого внимания на команду болельщиц, которые активно подбадривали команды своими криками.

Высокий рыжеволосый парень с россыпью веснушек на лице левитировал мяч, сигнализируя о начале игры. Он побежал по полю, стараясь не дать остальным до себя дотянуться. Затем послал мяч Лиаму, но тот двигался слишком медленно. Его руки даже не успели подняться, а ноги и вовсе вытворяли что-то невообразимое.

– Смотри на мяч, простофиля! – крикнула я.

Лиам повернул голову в нашу сторону. В этот момент Майк толкнул его плечом, чтобы перебросить мяч в зачетную зону.

Лиам грохнулся на землю, ударившись головой о выступающий корень дерева. Мы с Толстяком одновременно вздрогнули.

– Вау, – сказала я. – А он не врал по поводу спорта.

– Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно.

Парни хохотали, пытаясь удержать мяч в воздухе. Лиам остался лежать на земле. Лицо его покраснело, как помидор, но тело сотрясалось от смеха. Он вытер лицо краем футболки, оголив часть живота.

Теперь покраснела я.

Один из парней помог Лиаму подняться и дружески хлопнул его по плечу. Они расхохотались, точно старые приятели.

Таким и был настоящий Лиам. Он отпускал шуточки по поводу того, что Зу заводит друзей где и когда угодно, но сам был точно таким же. Зато мы с Толстяком держались каждый сам по себе, опасаясь замочить ножки в океане. Возможно, это была привычка – привычка к одиночеству. А может, наступила пора пересмотреть взгляды.

На следующее утро, в девять часов двадцать одну минуту, я стояла у двери офиса Клэнси. Моя рука уже поднялась, чтобы постучать, но замерла вовсе не из-за волнения (хотя живот крутило как никогда). За закрытой дверью шел разговор.

– …уверена, нам хватит людей. Даже если послать столько, сколько нужно, охрана лагеря не пострадает. – Говорила девочка. Голос мягкий, но не слащавый. Должно быть, Оливия, раз речь зашла об охране.

– Понял тебя, Лив, но мы не можем упустить такую возможность, – ответил Клэнси. – У нас заканчиваются медикаменты, а «Леда корпорейшн» изменила маршруты перевозок.

– Опять собираешься уехать? – настойчиво продолжала Оливия. – Хочешь собрать информацию о перемещениях товаров?

– Почему ты спрашиваешь?

– Просто… ты уже практически год никуда не ездил, – сказала Оливия. – Хотя это давно пора сделать. Знаю, мы не испытываем недостатка в ресурсах, но если бы ты встретился со своим источником…

– Нет, – отрезал Клэнси. – Я больше не могу выезжать из лагеря. Это небезопасно.

Скрипнула половица.

– Что-то попало на сканер СПП? – спросил хриплый голос Хэйса.

– Они уже слышали о фруктовом набеге, – сказал Клэнси. – Трудно было такое пропустить. Учитывая, как вы изуродовали водителя.

– Почему ты говоришь в таком тоне?

– Потому что вы должны были просто оставить его на месте, выполняя приказ. Вы заявляете, будто хотите популяризировать наш символ, но неужели трудно было нарисовать его на фургоне?

– Считаешь, это как-то повлияет на нашу репутацию? – раздраженно спросила Оливия.

– Большинству людей непросто свыкнуться с мыслью, что мы не те монстры, какими нас рисует телевидение. И не увечим невинных людей, – сказал Клэнси. – Так что, пожалуйста, носите черное. Пользуйтесь символом. Просто… постарайтесь быть немного хитрее.

– Кому-нибудь налить чаю? – спроси Хэйс.

– Простите, что прерываю наше собрание, но у вас вроде бы все под контролем, а меня ждет один человек, – сказал Клэнси. Я отпрянула от двери. – Лив, набросай план налета. Я переживаю по поводу количества людей.

Я спустилась на несколько ступенек вниз, но вряд ли это могло кого-то обмануть. Дверь распахнулась, и передо мной появилась Оливия. Высокая и тонкая, как тростинка, с ногами от ушей и сияющей загорелой кожей.

Кивнув, я отошла в сторону, пропуская их с Хэйсом мимо. Думаю, Оливия была моей ровесницей, но выглядела гораздо старше. Лет на двадцать. Когда я подняла взгляд, Клэнси стоял, облокотившись на дверной косяк, и широко ухмылялся.

– Ты пришла. – Он махнул рукой, приглашая войти, проводил меня до стола и усадил на один из стульев. Я бросила невольный взгляд на вторую часть комнаты. Занавеска была задернута.

Клэнси сел на свое место и довольно откинулся на стуле.

– Что заставило тебя передумать?

– То… твои слова, – промямлила я. – Нас осталось слишком мало. – Хочу уберечь тех, кого люблю, и больше никогда не стирать воспоминания о себе из их памяти.

– В базе Лиги я прочел, что ни одного оранжевого, кроме вас с Мартином, больше не нашли, – сказал Клэнси. – Красных тоже никто не видел. Это возлагает на нас большую ответственность.

– Думаю, да, – согласилась я. А потом меня посетила интересная мысль. – Как тебе удалось получить доступ к базе Лиги? И к базе СПП? – Я жестом обвела комнату. – Откуда все это?

– У меня много друзей, – просто ответил Клэнси, забарабанив пальцами по столу. – Отец от меня отрекся. Побоялся за свою карьеру. Я ведь многое мог рассказать. Например, что никакой реабилитационной программы не существует. По крайней мере, для таких, как ты и я.

– Как я и ты, – эхом отозвалась я.

Клэнси провел рукой по волосам.

– Первое, что тебе следует уяснить, Руби, – мы не похожи на остальных. Я, ты… все оранжевые другие. Особенные. Нет-нет, подожди, я понимаю твое возмущение, но все-таки послушай, ладно? Потому что вторая важная вещь заключается в том, что все, включая моего отца, лагерных инспекторов, СПП, ученых и агентов Детской лиги, тебе врали. Наша исключительность заключается вовсе не в том, на что мы способны, а в том – во что нас можно превратить.

– Туманное заявление, – сказала я.

Он встал и обошел стол, сев рядом со мной.

– Может, будет лучше, если я расскажу свою историю? – Наши взгляды встретились. – Пообещай, что это останется между нами.

Хранить в секрете. Это я умела.

– Вот и хорошо, – сказал он, – дай руку. Я собираюсь тебе показать.

Проникновение в чужие мысли всегда было связано для меня с тошнотворной слабостью. Чаще всего я оказывалась посреди болота спутанных воспоминаний и неосознанных чувств. Пробираться через него приходилось без карты, фонарика и надежды на скорый исход.

Но с разумом Клэнси все обстояло по-другому. Его воспоминания были яркими и четкими, расцвеченными необычными образами. Он словно взял меня за руку и повел по коридору, окна которого вели в его прошлое. Мы останавливались лишь для того, чтобы заглянуть внутрь.

Внезапно я оказалась в офисе. Чрезвычайно простой, уставленный серебристо-серыми шкафами, он мог бы принадлежать кому угодно. Белая краска на стенах высохла не до конца и в некоторых местах все еще пузырилась. Однако прибор в форме полумесяца, расположенный в дальнем углу, и мужчину, сидящего за столом, я узнала сразу. Тучный, с залысинами на висках, он был сотрудником лазарета. Губы мужчины беззвучно двигались, но я не могла оторвать глаз от стопки листов, лежащих на столе. Мой взгляд остановился на руке, которой врач придерживал сложенный лист бумаги. Сверху, на блокноте, лежал ретранслятор белого шума. Внезапно появился звук, и я с удивлением услышала слова, поверить в которые было практически невозможно.

«Господа, официально разрешаю вам проводить необходимые тесты и эксперименты над моим сыном, Клэнси Джеймсом Бимонтом Греем, при условии, что процедуры не оставят на нем видимых шрамов».

Огни офиса разгорались все ярче и ярче до тех пор, пока не поглотили воспоминание целиком. Когда лампы погасли, я оказалась в другом помещении. Эта комната лазарета была отделана голубой плиткой, рядом пикали мониторы. «Нет!» – мысленно крикнула я. Попыталась освободиться, но липучки надежно держали мои руки и ноги прикованными к металлическому столу. Теперь я поняла, что это за место.

рука в перчатке опустила лампы к моему лицу. Краем глаза я видела, как доктора в белых халатах размещают вокруг меня различные приборы и компьютеры. Челюсти сжались на кожаной прокладке. В рот вставили кляп, который завязывался ремешками на затылке. Чьи-то руки прижали мою голову к столу и направили на меня мониторы. Я вновь попыталась вырваться и даже немного приподняла шею. Но увидела лишь длинные столы с кучей скальпелей и мини-дрелями. В смотровом окошке отразилось бледное, полное ужаса лицо. Вскоре его портреты развесят по всему лагерю.

Яркий свет заполнил все вокруг. Картинка исчезла, сменившись новым воспоминанием. Я помахала рукой в воздухе и только потом заметила прямо перед собой остекленевшие глаза ученого, знакомого по предыдущим воспоминаниям. Мужчина суетился, бегая туда-сюда вокруг нас. Выражение его лица постоянно менялось, но глаза и улыбка по-прежнему казались пустыми и бессмысленными. Я расправила плечи. Сердце в груди трепетало от радости. Это была победа. Я направилась сквозь главные ворота к черной машине. Мужчина в костюме небрежно похлопал меня по плечу, приглашая садиться. В последующей череде воспоминаний этот человек присутствовал постоянно. Он сопровождал меня на всех выступлениях, присутствовал при каждой речи, в школе и перед правительственными зданиями. Стоял среди журналистов, когда мы давали интервью в маленьких городках. И каждый раз, стоя с одинаковыми карточками в руках, я смотрела на лица из толпы – исполненные горя и отчаянной надежды. Раз за разом губы произносили одни и те же слова: «Меня зовут Клэнси Грей, и я здесь для того, чтобы рассказать вам о реабилитационной программе, которая спасла мне жизнь».

Еще одна вспышка света, на этот раз – из камеры. Когда шок прошел, я увидела лицо, удивительно похожее на мое собственное, только чуть старше и солиднее. Фотограф повернул монитор, чтобы мы могли лучше разглядеть портрет, и теперь я увидела себя уже не мальчиком, но юношей. Пятнадцати, может, шестнадцати лет. Фотограф установил оборудование в дальнем конце комнаты. Я положила руку на спину президента и провела его мимо диванов к огромному темному столу. В окна стучали ветки розовых кустов, но я указала президенту на листок бумаги и заставила взять ручку. Поставив подпись, он посмотрел меня остекленевшим взглядом. Губы отца растянулись в глупой улыбке.

Прошли недели, месяцы, годы, и меня охватило изнеможение. Словно тяжелая цепь все сильнее сжимала грудь. Вокруг темно. Сложно сказать, который час, но на дворе была ночь. Я находилась в комнате отеля, и явно не самого лучшего. Лежала, накрывшись одеялом, и глазела в потолок. Внезапно из тени шкафа выскочила фигура. Человек двигался быстро, слишком быстро. Мужчина в черной маске, с ружьем наперевес. Резко сбросив одеяло, я ударила ногой по воздуху. Убийца отскочил назад. Раздался негромкий выстрел, сопровождающийся вспышкой света. Запахло дымом.

Я упала на спину, и мужчина навалился сверху, вдавливая предплечье мне в горло. Тонкие хрящи и кости мгновенно смялись под его весом. Мои руки слепо зашарили по воздуху, коснулись грубого ворса ковра, тумбочки и, наконец, нашли его лицо. От страха я стремительно ворвалась в его сознание.

– Стой! – попыталась прохрипеть я, но не издала ни звука.

И мужчина остановился. Словно биоробот, которому отдали команду. Он сел на пол рядом с ружьем.

Я надсадно закашлялась, но тут же схватила ружье. Сорвав с вешалки зимнюю куртку, выбежала в коридор. Видимо, сначала убийца караулил меня здесь. Я понимала, прекрасно понимала, что происходит. Что случится, если утром меня обнаружат живой.

Я сбежала по лестнице, пронеслась через кухню, а потом мимо черных «дампстеров» через всю парковку. Грудь полыхала огнем, за спиной слышались крики и топот ног по тротуару. Я бежала сквозь деревья, в темноту…

– Руби! Руби!

Я медленно возвращалась в реальность, восстанавливая картинку офиса кусочек за кусочком. Голова болела так, что хотелось сесть на корточки и опустить ее между ног. Иначе меня вполне могло бы стошнить прямо на пол.

– Они пытались тебя убить, – сказала я, когда ко мне наконец вернулся голос. – Кто это был?

– А ты как думаешь? – сухо спросил Клэнси. – Один из агентов Секретной службы, которые вроде как должны были меня охранять.

– Но в этом нет никакого смысла, – я прижала руку ко лбу и закрыла глаза. – Если тебя мотали туда-сюда по стране, заставляя рекламировать реабилитационную программу, тогда зачем?..

– Узнал, что лечение не помогло, – ответил Клэнси. – Отец, я имею в виду. Из Термонда меня забрали после того, как я заставил их поверить в то, что излечился. Но потом амбиции взяли верх. Попытался воздействовать на отца, и меня вычислили. – Клэнси ненадолго замолчал. – Он боялся, что правда о лагерях выплывет наружу, но изолировать сына от общества уже не мог. Думаю, ему показалось, что проще всего будет избавиться от меня навсегда, прежде чем я успею натворить дел. Остается только гадать, какую душещипательную ложь он приготовил для своих драгоценных американцев.

Я долго молчала.

Как тебе удалось все это вынести? – хотелось спросить мне. – Как удалось не превратиться в монстра, которого пытались из тебя сделать?

– После той ночи я встретил Хэйса, потом Оливию и всех остальных. Мы нашли это место и приступили к работе. Отец назначил за меня вознаграждение, потому что больше всего на свете он боится разоблачения. Мир не должен узнать правду обо мне и реабилитационной программе. Он даже сочинил какую-то ложь насчет колледжа, чтобы пресса от него отстала. – Клэнси улыбнулся. – Так что, как видишь, в конце я проиграл.

Он поднялся со стула и протянул мне руку. Я взяла ее без всяких сомнений, и Клэнси сжал мои пальцы. Внутри разливались тепло и покой. Сознание молчало. Я наклонилась вперед.

– Когда я впервые прочел твою историю, то сразу подумал, что нам необходимо встретиться. Просто чтобы убедиться, что ты знаешь правду. Тогда они не смогли бы провести тебя так же легко, как меня.

– Правду? – Я удивленно посмотрела на него. – Что ты хочешь сказать?

Клэнси не выпустил мою руку, просто сел на краешек стола прямо передо мной.

– Женщина, вывезшая тебя из Термонда, была агентом Лиги? Что она рассказала о белом шуме, который использовали в тот день?

– Что лагерные инспекторы добавили в него новую частоту, пытаясь выявить незарегистрированных оранжевых, красных и желтых, – ответила я. Клэнси должен был об этом знать. Он ведь и сам использовал особую радиочастоту для контакта с теми, кто хотел узнать месторасположение лагеря. – Тех, кому удалось замаскироваться.

Клэнси выпустил мою руку и повернул лэптоп к нам. На экране красовалась моя фотография в тот день, когда нас привезли в лагерь. Но текст рядом не имел никакого отношения к моей истории.

– Читай второй параграф вслух.

Я с сомнением посмотрела на Клэнси, но сделала, как он сказал.

– Лагерный инспектор Харрис обнаружил изменения в тревожном сигнале в 5:23 следующего утра, после того как заметил, что к основной версии была добавлена неизвестная частота, на которую он не давал согласия. – Я облизала пересохшие губы. – В ходе исследования записывающих устройств, расположенных в столовой, он пришел к выводу, что вспышка мятежа, которая и привела к использованию тревожного сигнала в 11:42, была спровоцирована агентами террористической группировки Детская лига. Он также считает, что новую частоту добавили к сигналу те же шпионы. Пси-объекты номер 3285 и номер 5312 были вывезены оперативниками Детской лиги за границы лагеря в 3:34. Предположительно, данным объектам удалось скрыть свой оригинальный цвет, после чего они были ошибочно классифицированы как зеленые…

– Читай дальше, – сказал Клэнси, когда мой голос прервался.

– Объекты 3285 и 5312 чрезвычайно опасны. Выписаны ордеры на арест и переработку… – Переработку? Мои глаза чуть не вылезли из орбит. – Это написано так, словно… Они не знали… не знали… Хочешь сказать, что в лагере понятия не имели о том, что я оранжевая, до тех пор, пока мы не сбежали?

Клэнси кивнул.

– Именно так.

– Выходит, никакой опасности не было? Никто не собирался меня убивать?

– Нет, ты действительно была в опасности, – сказал он. – Все кусочки мозаики были на месте, оставалось только сложить их вместе. Но если ты спрашиваешь, смогли бы тебя обнаружить без частоты, добавленной агентами Лиги, то ответ – «нет». Скорее всего, нет.

– Тогда зачем они это сделали? – удивилась я. – Пойти на гигантский риск, чтобы заполучить всего нескольких детей?

– Нескольких исключительно ценных, редких детей, – поправил Клэнси. – Детей, которых в противном случае все равно убьют.

Заметив выражение моего лица, он дружелюбно добавил:

– Ты всерьез думала, что они оставят таких, как мы, в живых? Только не оранжевых. Желтых – да, их можно остановить. Но не оранжевых.

Я провела рукой по лицу.

– А как насчет красных? Их тоже убили, да?

– Нет, – запнувшись, сказал Клэнси. Голос его стал тише. – Их постигла гораздо более жуткая участь.

Я ждала продолжения, сложив руки на коленях.

– Тайная президентская программа. – Клэнси сложил руки на груди и подался вперед. – Проект Джамбори. Дорогой папочка лично тренировал армию красных, собранных со всех лагерей. Как видишь… – Он откашлялся. – Как видишь, Лига пыталась отыскать особо опасные экземпляры лишь для того, чтобы использовать их в собственных целях.

Я покачала головой и закрыла лицо ладонями. Из всех возможных сценариев судьбы этот казался самым безумным.

– Но как они смогли их заставить? – безжизненным голосом спросила я. – Почему они согласились?

– Думаешь, у них был выбор? – спросил Клэнси. – Они боялись, что в случае отказа правительство может причинить вред их семьям. А так могли хотя бы рассчитывать на более комфортные условия. До тех пор, пока отец и его советники не поняли, что я на них воздействую, мне удавалось курировать программу. Тогда о детях действительно заботились. Им жилось лучше, чем в лагерях. – Клэнси покачал головой. – Не стоит за них переживать. Однажды они выйдут из-под контроля отца.

«По крайней мере, они живы, – подумала я. – Это главное».

– Руби.

Я подняла глаза, внутри похолодело.

– Позволь показать тебе то, что я умею, – прошептал Клэнси, убирая прядь с моей щеки. От его прикосновения тугой комок нервов в животе немного ослаб, и былые подозрения вдруг начали таять. По сути, мы были одинаковыми. Клэнси пытался помочь, хотя мне нечего было дать ему в замен.

– Никто не сможет тебя изменить или причинить тебе вред, если научишься бороться, – мягко произнес он.

Депрессия и жалость к самой себе исчезли, сменившись потоком чистой, беспримесной ярости. Я думала, Беглец поможет мне вернуться в прежнюю жизнь, но теперь с детскими мечтами было покончено. Пора было защищать свое будущее. Слова вырвались, подобно взрыву:

– Научи меня.

Глава двадцать третья

Хотя Клэнси и впрямь обладал могущественной силой, пользоваться ею ему доводилось нечасто. Он и так вызывал у людей исключительное доверие. Впервые мне довелось это увидеть, когда он взял меня на прогулку по лагерю.

Клэнси помахал сидящим у костровой ямы парням. При его появлении воздух загудел от голосов. Все улыбались, не было ни одного человека, который так или иначе не поприветствовал бы нас. Даже если это было короткое «Иоу!».

– Ты рассказывал кому-нибудь из них, через что прошел? – спросила я.

Он бросил на меня испуганный взгляд. Потом засунул руки в задние карманы джинсов и ссутулил плечи.

– Они верят в меня, – с грустной улыбкой сказал Клэнси. – Я не имею права их огорчать. Если дети перестанут верить, что я в состоянии о них позаботиться, рухнет вся система.

«Система» было слишком общее слово. Рисовать символ на стенах зданий и натягивать баннеры на крыльце – одно, но донести послание до людей – совершенно другое.

Впервые я увидела это своими глазами, когда девочка, отвечавшая за сад, выскочила нам навстречу с заявлением, что трое парней стащили несколько фруктов у нее из-под носа.

Всего двух секунд разговора хватило, чтобы понять: жизнь в Ист-Ривер строилась не на жестких правилах, а на доверии к самому Клэнси. Дети верили, что он сможет рассудить их по справедливости.

Обвиняемыми оказались трое мальчишек, всего несколько месяцев назад закончивших кабинетные уроки. Дежурная по саду оставила их сидеть в грязи в ожидании приговора. На каждом из троих была черная рубашка и джинсы разной степени помятости. Клэнси опустился перед ними на колени, и я отошла в сторонку. Кажется, его совершенно не волновала возможность испачкать брюки.

– Вы действительно украли эти фрукты? – мягко спросил Клэнси. – Пожалуйста, скажите мне правду.

Мальчишки растерянно переглянулись. Наконец заговорил самый высокий, тот, что сидел в центре:

– Да, украли. Мы очень извиняемся.

Мои брови поползли вверх.

– Спасибо за честность, – сказал Клэнси. – Могу я спросить зачем?

Мальчики молчали несколько минут. В конце концов после недолгих уговоров последовал еще один правдивый ответ:

– Пит серьезно заболел и не смог прийти поесть. Он не хотел, чтобы кто-то узнал. Боялся не явиться на дежурство по уборке и заработать неприятности. Пит не хотел тебя подводить. Мы очень, очень извиняемся.

– Я понял, – сказал Клэнси. – Но раз Пит заболел, вы должны были мне об этом сказать.

– На прошлом собрании ты говорил, что в лагере осталось мало медикаментов. Пит не хотел, чтобы их тратили на такую ерунду.

– Похоже, ему все-таки придется лечиться. Учитывая, что он даже не смог прийти поесть, – возразил Клэнси. – Вы же знаете, что красть еду из сада – все равно что красть с тарелок.

Мальчишки удрученно кивнули. Клэнси обвел сгрудившихся вокруг детей внимательным взглядом и спросил:

– Что они должны сделать в обмен на фрукты? Как считаете?

Дежурная уже открыла рот, но старший мальчик, с граблями в руках, выступил вперед и указал на окружавшую сад изгородь.

– Если они займутся прополкой, кто-то из нас мог бы несколько дней посидеть с Питом. Помочь ему с едой и лечением.

Клэнси кивнул.

– Так будет честно. Что думают остальные?

Когда все согласились с таким «наказанием», дежурная едва не затопала ногами. Судя по малиновым от гнева щекам, решение ее не устроило.

– Это не единичная проблема, Клэнси, – сказала она, провожая нас к выходу. – Люди считают, будто могут заявиться сюда и взять что угодно. А сад, в отличие от склада, невозможно запереть на замок!

– Обещаю, что на собрании в следующем месяце мы обязательно обсудим этот вопрос, – с улыбкой ответил Клэнси. – Вынесу его на повестку дня.

Девочка вроде бы успокоилась. Бросив любопытный взгляд в мою сторону, Императрица овощей развернулась и бодро промаршировала в свое царство.

– Вау, – воскликнула я, – она просто чудо!

Клэнси пожал плечами и рассеянно потер правое ухо.

– У нее своя точка зрения. Причем обоснованная. Если на складе иссякнут запасы, мы сможем положиться на сад, но что будет, если сад окажется пустым? Думаю, каждый должен понимать, насколько все взаимосвязано. Эй, не возражаешь, если я зайду к Питу?

Я улыбнулась.

– Конечно, нет.

Маленький мальчик лежал под ворохом одеял. Судя по пустым соседним матрасам, мальчишки отдали ему свои. Когда пылающее лицо парня наконец показалось из-под одеял, я поздоровалась и назвала свое имя. Клэнси разговаривал с ним не меньше пятнадцати минут, но я решила подождать на свежем воздухе. Посмотреть, как кипит в лагере жизнь. Мне махали и улыбались так, словно я жила здесь несколько лет, а не дней. Я махала в ответ, и в груди что-то сжималось. Возможно, на меня снизошло озарение или мозг пришел к этому выводу постепенно. Но, так или иначе, я начала понимать, что черный цвет, который я привыкла ненавидеть, внушал ребятам чувство гордости и единения.

– Здесь ты никогда не почувствуешь себя одинокой, – сказал Клэнси, захлопывая за собой дверь общежития. Мы дошли до прачечной, потом ненадолго остановились у душевых, чтобы проверить краны и лампочки. По дороге Клэнси постоянно кто-нибудь останавливал, чтобы задать вопрос или выразить недовольство, но он неизменно оставался участливым и внимательным. Я видела, как он разруливал ссоры между соседями, выслушивал советы по поводу обеда и высказывал свое мнение по поводу того, стоит ли набирать в охранный отряд больше народу.

К тому моменту, как мы дошли до «кабинетных классных комнат», я буквально валилась с ног. Клэнси же не терпелось провести свой еженедельный урок по истории США.

Комнатка оказалась маленькой и тесной, однако здесь было хорошее освещение, а на стенах развешены яркие картинки и постеры. Первой я заметила Зу и ее розовые перчатки и лишь потом – девочку, которая показывала пальцем реку Миссисипи на старой карте Соединенных Штатов. Хина сидела рядом с Зу и что-то записывала с бешеной скоростью. Я уже думала, что меня ничем не удивить, но появление Клэнси было встречено счастливыми улыбками. Девочка, стоявшая у карты, тут же уступила ему место.

– Так-так, – начал Клэнси. – Кто скажет, на чем мы остановились?

– Первые колонисты, – ответил хор голосов.

– Первые колонисты? – продолжил он. – И кто это такие? Как насчет тебя, Джеми? Помнишь, кто такие первые колонисты?

Девочка, примерно одного возраста с Зу, поднялась с места.

– Англичане притесняли их из-за религии, поэтому они отплыли в Америку и высадились на Плимутском камне.

– Кто-нибудь скажет мне, что они делали после того, как туда попали?

В воздух взлетело рук десять. Он выбрал ближайшего мальчика – по-видимому, зеленого, хотя с таким же успехом тот мог быть желтым или синим. Мой метод цветовой идентификации здесь не работал. Уж слишком здесь все перемешалось. По крайней мере, мне казалось, что причина в этом.

– Они создали колонию, – ответил мальчик.

– Точно. Это была вторая английская колония. Первую организовали в 1607 году в Джеймстоуне, недалеко от того места, где мы с вами сейчас находимся! – Клэнси взял учительскую карту и показал обе точки. – Пока будущие колонисты плыли на «Мэйфлауэре», они заключили Мэйфлауэрский договор о том, что каждый будет содействовать образованию колонии и блюсти ее интересы. А когда прибыли на место, столкнулись со множеством трудностей. Но все работали слаженно и создали общину, свободную от правил, навязанных английской короной, и начали открыто исповедовать свою веру. – Клэнси остановился и обвел аудиторию своими темными глазами. – Звучит знакомо?

Зу широко раскрыла глаза. Я сидела так близко, что могла разглядеть веснушки на ее лице, и почти физически ощущала излучаемое ею счастье. Мое сердце воспряло. Хина что-то прошептала Зу на ухо, и ее улыбка стала еще шире.

– Как будто про нас! – крикнул кто-то с задних рядов.

– Возможно, – сказал Клэнси и следующие полтора часа рассказывал о том, как первые колонисты боролись с бандами аборигенов, о Джеймстоуне и всех тех вещах, которые входили в программу маминой средней школы. А когда время вышло, кивнул ребятам и сделал мне знак следовать за ним, не обращая никакого внимания на ропот и возмущенные вопли аудитории. Подходя к костровой яме, где уже начали накрывать к обеду, мы оба тихонько посмеивались. На нас тут же устремились все взгляды, но мне было наплевать. Я и впрямь ощущала странное чувство гордости.

– Итак? – Мы с Клэнси подошли к крыльцу офиса, когда прозвучал звонок на обед. – Что скажешь?

– Скажу, что готова к первому уроку, – сказала я.

– О, мисс Дейли. – Клэнси едва заметно улыбнулся. – Первый урок только что закончился. А ты даже не заметила.

Две недели пролетели, словно страница, вырванная из старой книги.

Все время я проводила в комнате Клэнси. Училась передавать картинки в его сознание и блокировать попытки проникнуть в мое. Мы столько разговаривали о Лиге, Термонде и белом шуме, что оба выпали из лагерного расписания. У него были ежедневные совещания, но вместо того, чтобы попросить меня уйти, он заставлял ждать по другую сторону занавески, где теперь проходило большинство уроков.

Иногда ему приходилось инспектировать общежития и разрешать споры, но я всегда оставалась ждать его в этой старой и странноватой комнате. Здесь были книги, музыка и телевизор, так что скучать мне не приходилось.

Порой мне удавалось пересечься с Толстяком у костровой ямы, но чаще всего Клэнси приносил нам еду сам. Отыскать Зу было гораздо тяжелее. Если ее не было в классе, значит, она была с Хиной или с кем-то из более старших желтых. Единственный раз, когда мне удалось повстречать этих двоих одновременно, случился вечером, как раз перед выключением света. Толстяк вообще превратился в ходячее привидение – работал без передышки, пытался привлечь внимание Клэнси дурацкими подколами или искал более эффективные способы возделывания сада. Дольше всего мы разговаривали, когда ему приходилось отражать мои выпады.

Зу, со своей стороны, обожала показывать мне, чему научилась в школе, и демонстрировать трюки, которым ее научили другие желтые.

Через несколько дней она сняла перчатки. Я узнала об этом случайно. Однажды ночью Зу погладила меня по волосам. От неожиданности я дернулась и потянулась, чтобы включить свет, но Зу недовольно хлопнула меня по руке. Она щелкнула пальцами, и над головой тут же замигала лампа.

– Поразительно! – воскликнула я, ощущая смесь восхищения и ревности. Зу добилась очевидного прогресса, в отличие от меня. Лишь однажды мне удалось блокировать Клэнси, и то перед этим он успел выяснить, что произошло с Сэм.

– Интересно, – сказал он. Других комментариев так и не поступило.

Хотя Зу с Толстяком я видела каждый день, Лиам был совершенно другое дело. Отдел безопасности поставил его работать во вторую смену: с пяти вечера до пяти утра. Их команда патрулировала всю западную сторону озера. Обычно он так уставал, что большую часть времени спал в палатках, которые они установили около входа. Один или два раза я видела его перед завтраком: он оживленно говорил о чем-то с ребятами. И один раз с Зу в классных комнатах. Но все это – из окна комнаты Клэнси.

Я скучала по Лиаму до физической боли, но прекрасно понимала, что у него есть обязанности. Едва у меня появлялось свободное время, я сразу же вспоминала о нем, но чаще всего уроки занимали все мои мысли. Надолго сфокусироваться на чем-то другом у меня не получалось.

Клэнси рассмеялся, и я отвернулась от окна. До сих пор мне так и не удалось понять, как можно отпускать свои мысли в свободное странствие. На нем была белая рубашка поло, прекрасно подчеркивающая цвет кожи, и штаны цвета хаки с отворотами на лодыжках. Каждый раз, когда Клэнси выходил на публику, его одежда была застегнута на все пуговицы, постирана и отутюжена. Но только не со мной.

Сначала мы проводили уроки за его нелепым столом. Но при этом я чувствовала себя так, словно сижу на приеме у директора школы, а не учусь премудростям у пси-гуру. Потом мы попытались разместиться на полу, но через несколько часов у меня начала кошмарно болеть спина. Казалось, она вот-вот развалится. Клэнси первым предложил использовать свою узкую кровать. Он облокотился на одну спинку, я на другую. Постепенно мы начали двигаться ближе друг к другу. С каждым уроком расстояние на красном покрывале все уменьшалось, до тех пор пока однажды мы не обнаружили, что наши колени прижаты друг к другу. Темные глаза Клэнси подернулись дымкой.

– Извини, – пробормотала я, отодвигаясь подальше. – Может, начнем с верхушки?

Похоже, мое поведение казалось ему невероятно забавным.

– Начнем с верхушки? Мы что, репетируем пьесу? Или, может, позвать Майка, чтобы он начал устанавливать возле здания строительные леса?

Я рассмеялась, хотя в его словах не было ни капли смешного. Возможно, последние двадцать минут с бесконечными попытками проникнуть в его мозг окончательно свели меня с ума. Думать я могла лишь о теплой, уверенной руке, которая сжала мои пальцы.

– Попробуй еще, – сказал он. – Теперь попытайся представить, что невидимые пальцы, о которых ты говорила, превратились в ножи. Режь туман.

Проще сказать, чем сделать. Кивнув, я закрыла глаза. Оставалось надеяться, что обморока не случится. Каждый раз, когда Клэнси упоминал мои собственные слова, я чувствовала растерянность, даже стыд. Впервые за время тренировки он улыбнулся и щелкнул пальцами так, словно творил заклинание.

Клэнси сто раз пытался показать мне, как это делается. Мы даже спустились на склад, где он проник в сознание Лиззи и заставил ее квохтать, как курица. Было забавно. Раз за разом он демонстрировал, как легко менять настроение людей. Двух ребят Клэнси помирил вообще без единого слова. Однажды мы сели на ступеньках крыльца офиса, и он стал зачитывать мысли каждого, кто проходил мимо. Включая Хину, которая, похоже, сходила по Клэнси с ума.

Правда заключалась в том, что он мог делать что угодно и с кем угодно. Блокировать атаки, вселять чувства и страхи, транслировать образы. Один раз, готова поспорить, он даже вложил в мое сознание мечту. Мне ужасно не хотелось его разочаровывать. В конце концов, Клэнси потратил на меня столько драгоценного времени. От одной мысли об этом все во мне сжималось от страха. Клэнси говорил, что торопиться ни в коем случае нельзя, упирая на то, что сам он тренировался годами. Но как было удержаться от желания мгновенно овладеть своей силой? Конечно, я торопила время. Мне казалось, что лучшего способа отплатить за доброту, чем продемонстрировать свои успехи, просто не существует. День и ночь я мечтала о том, как однажды покажу Клэнси все, чему у него научилась. Все, на что я способна.

До тех пор, пока я не могла раскрыть его секреты, мы не могли считаться равными. Несколько раз, прилюдно и наедине, Клэнси называл меня другом. Удивительно, но это слово ранило до глубины души. Друзей у него были сотни. Мне хотелось большего. Я мечтала заслужить его доверие, веру в меня как в личность.

Порой мне хотелось, чтобы он придвинулся ближе, заправил мои волосы за уши. Даже не знаю, из каких темных уголков сознания выползали эти дурацкие девчачьи мысли. Думаю, все это были игры воображения, ведь в реальности я мечтала, чтобы это сделал Лиам. Это и даже больше.

Но каждый раз, когда я пыталась проникнуть в мозг Клэнси, меня отбрасывало назад. Он настолько хорошо контролировал свое сознание, что чаще всего я даже не успевала встроиться в стремительный поток его мыслей и воспоминаний. Словно Клэнси задергивал передо мной белую занавеску. Несмотря на все приложенные усилия, отдернуть ее не удавалось.

И все же я не оставляла попыток.

Клэнси лишь улыбался и поправлял мои волосы. Пальцы скользили по моей шее и ненадолго замирали на месте. Я знала, что он на меня смотрит, но даже тогда не могла заставить себя поднять взгляд.

– Ты можешь это сделать. Знаю, можешь.

Я сжала челюсти до хруста. На правой щеке дернулся мускул. Вся моя воля превратилась в кинжал, достаточно прочный, чтобы уничтожить проклятую белую стену. Сжав руку Клэнси до боли, я метнула оружие вперед со всей быстротой, на которую была способна. А потом он отвесил мне звонкую пощечину. Судорожно втянув воздух, Клэнси уронил руку.

– Прости, – сказала я, не в силах выносить последовавшее молчание.

– Нет, это ты меня прости. – Клэнси затряс головой. – Плохой из меня учитель.

– Поверь, проблема тут не в тебе.

– Руби, Руби, Руби, – сказал он, – нет никакой проблемы. Невозможно научиться всему в три счета, в противном случае тебе бы не понадобилась моя помощь, верно?

Клэнси провел по моей раскрытой ладони большим пальцем. Медленно, лениво рисуя круг. Это успокаивало и гипнотизировало одновременно.

– Вот уж точно, – начала я. – Но ты должен знать, что я была с тобой не до конца… честной.

В глазах Клэнси вспыхнул интерес.

– Друзья представляли тебя добрым волшебником, который поможет им вернуться домой. Но я искала тебя вовсе не за этим. Ходили слухи по поводу оранжевого парня… В общем, мне нужен был учитель.

Брови Клэнси сдвинулись, но мою ладонь он не выпустил. Вместо этого Беглец положил свободную руку на покрывало между нами.

– Но это было до того, как я раскрыл тебе глаза на планы Лиги, – заметил он. – И какой помощи ты от меня ждала? Это как-то связано с родителями, верно?

– Да, я стерла все воспоминания о себе. Не хочу, чтобы это произошло снова.

Клэнси на миг закрыл глаза, а когда открыл – они стали еще темнее, чем прежде. Почти черными. Я подалась вперед, ощущая странную смесь вины, скорби и чего-то еще. Чувства, которое буквально сочилось сквозь его поры.

– Мне бы хотелось, – начал он, – но правда в том, что наши способности отличаются. Я не умею того, что умеешь ты. Даже не представляю, как тебе помочь.

Даже не представляю, как тебе помочь. Ну конечно. Мартин тоже был оранжевым, однако его способности отличались от моих. С чего я взяла, что с Беглецом будет по-другому?

– Если ты… расскажешь мне обо всем, объяснишь, как это работает, возможно, я смогу лучше разобраться в проблеме.

Не то чтобы я не могла об этом говорить, просто не хотела. Не сейчас. Ситуация могла вылиться лишь в бессвязные фразы и путаные объяснения. Каждый раз, размышляя о случившемся, я погружалась в пучину боли, безнадежности и страха, словно кошмар и не думал заканчиваться.

Бросив короткий взгляд из-под темных ресниц, Клэнси понимающе улыбнулся.

– А, Бенжамин, понятно. Этого следовало ожидать. Прошу прощения. – Заметив мое недоумение, он пояснил: – Бенжамин был моим домашним учителем задолго до того, как начался этот ад. Он умер, когда я был совсем маленьким, но вспоминать об этом до сих пор больно. – Клэнси печально улыбнулся. – Может, лучше вообще ничего не говорить. Давай займемся чем-нибудь другим.

– Чем, например?

– Например, ты попробуешь блокировать мое нападение. Думаю, для тебя это будет проще.

– С чего это ты так решил?

– Просто для хорошей атаки в тебе маловато злобы. Не подумай ничего дурного, это комплимент. – Я улыбнулась. – Зато у тебя неплохая защита. Свои карты ты ни за что не откроешь. Так что прочитать твои мысли иногда практически невозможно.

– Я не специально.

Клэнси только отмахнулся.

– Это неплохо, – сказал он. – На самом деле, здесь твое преимущество.

Возможно. Жаль, это не помогло мне избавиться от Мартина.

– Ты чувствуешь, когда кто-то пытается проникнуть в твой мозг? – спросил он. – Такое странное покалывание…

– Да, я понимаю, о чем ты говоришь. И что нужно делать, когда оно начинается?

– Ты должна оттолкнуть нападающего, сбить его с проторенной дорожки. По моему личному опыту, наиболее важные воспоминания и мечты обладают собственной защитой. Тебе остается лишь выстроить дополнительную стену.

– Каждый раз, когда я пыталась проникнуть к тебе в голову, на моем пути вставала белая стена.

Клэнси кивнул.

– Так и есть. Как только возникает покалывание, я создаю образ стены и глушу воздействие. Теперь вспомни какой-нибудь секрет или воспоминание – что-нибудь очень личное – и сформируй собственную стену.

Несколько мгновений я колебалась, но потом Клэнси взял мои ладони и осторожно переплел наши пальцы.

– Давай, – сказал он. – Что ужасного может случиться? Я увижу неловкую ситуацию? Мне казалось, я заслужил немного доверия. Обещаю, что никому не расскажу о том, как тебя тошнило на людях.

– А как насчет нудистских выходок и поедания песка на детской площадке?

Он сделал вид, что ненадолго задумался. Потом ухмыльнулся.

– Это будет непросто, но я постараюсь удержаться от подробного рассказа за обедом.

– Так нечестно. У тебя преимущество, – возмутилась я и через секунду добавила: – Скажи, ты действительно считаешь меня другом или ждешь не дождешься, когда мне выбьют передние четыре зуба во время игры в регби?

Клэнси расхохотался и помотал головой. Больше всего ему нравились мои рассказы о том, как в детстве я прикидывалась мальчишкой. Ну и о том, как мы с отцом объедались фастфудом, когда мама ездила на учительские конференции. Все это настолько отличалось от его жизни, что я, наверное, должна была казаться ему инопланетянином.

– Ну конечно, я считаю тебя другом. Это правда, – сказал он тише обычного. Клэнси поднял на меня взгляд, и его темные глаза как-то по-особенному сверкнули. В голове образовалась легкость. – Думаю, даже больше, чем другом.

– Что ты имеешь в виду?

– Дело в том, что я ждал твоего появления. Кто еще мог меня понять? Быть оранжевым… это особенное состояние. Другим никогда не постичь нас и наших способностей.

«Не просто нас, – добавил внутренний голос, – нас двоих».

Я сжала его ладони.

– Знаю.

Взгляд Клэнси стал рассеянным. Он обвел глазами комнату, посмотрел на компьютер, затем на экран телевизора. На лице его была написана глубокая тоска, даже боль, но через минуту она сменилась прежней уверенностью.

– Готова попробовать?

Я кивнула.

– Обещаю приложить все усилия. Только, пожалуйста, не поддавайся.

Клэнси расцепил наши пальцы и погладил мои голые руки. Я не стала его останавливать. В одном не могло быть никаких сомнений. Рядом с Клэнси мне нечего было бояться. Любая ошибка становилась пустяком, глупостью, не стоящей внимания. Рядом с Клэнси я чувствовала себя свободно. Потому что ему ничего не стоило вышвырнуть меня из своей головы.

Но Лиам… Лиам был хрупкой драгоценностью. Одно неосторожное движение – и баста. У нас не было ни единого шанса. Я не могла себе этого позволить.

Клэнси подался вперед. Я легла ему на грудь. От него пахло сосной, старыми книгами и сотнями возможностей, о которых я даже не подозревала. Тренировка началась.

Мне не удалось блокировать его с первой попытки. С пятой тоже. Спустя три дня Клэнси познакомился чуть ли не со всеми постыдными воспоминаниями, которые я только смогла выудить из памяти. Лишь после этого мне удалось выстроить сносную защиту.

– Бери шире, – говорил он. – Подумай о том, что ты бы не рассказала ни за какие коврижки. Эти воспоминания побуждают прикладывать больше усилий.

Вот только секретов у меня не осталось. Клянусь, парень оказался настоящим хирургом: настолько остро и аккуратно он действовал. Каждый раз, когда я пыталась выстроить невидимую стену, защита разлеталась на мелкие кусочки, словно вощеная бумага. Но Клэнси не унывал.

– Все получится, – не уставал повторять он. – Я в этом уверен. Ты можешь больше, чем себе позволяешь.

Но первых результатов удалось достичь лишь после того, как я поддалась на уговоры о пикантном случае.

– Это обязательно должно быть воспоминание? – спросила я.

Клэнси задумался.

– Что ж, давай попробуем зайти с другой стороны. Представь что-нибудь. – Возможно, это была игра воображения, но Клэнси как будто подался вперед. – Что-то, чего тебе хочется. Или… кого-то?

Вопрос был задан на редкость спокойным и безразличным тоном. Я сделала вид, что ничего не заметила.

– Хорошо. Я готова.

Клэнси все еще сомневался. Я нет. Эта фантазия преследовала меня уже не одну неделю и, честно говоря, мешала сосредоточиться на тренировках. Она возникла на третью ночь после того, как мы приехали в Ист-Ривер. Я проснулась посреди ночи и резко села в кровати. Рядом храпел Толстяк, Зу перевернулась с боку на бок. По коже пробежала дрожь. Я восстанавливала мечту во всех подробностях, как если бы это было реальное воспоминание.

Образ был настолько сокровенным, что рассказывать о нем я бы не стала никому. До тех пор, пока эта фантазия не всплыла из глубин моего сердца, я и подумать не могла, что могу мечтать о чем-то подобном.

Я представляла весну. Вишневые деревья в цвету и улицу в Салеме, на которой стоял дом родителей. Мы с Лиамом сидели на передних креслах Черной Бетти и слушали песню «Лед Зеппелин», которой, возможно, даже не существовало в реальности. Машина катилась вперед. На белой изгороди перед родительским домом была закреплена арка из белых шаров. А за ней виднелась распахнутая дверь. Лиам, одетый так же, как и в нашу первую встречу, взял меня за руку, и мы вошли в холл. Затем прошли через кухню в бледно-желтых тонах и распахнули дверь, ведущую на задний дворик. Где нас ждали все.

Все-все. Мои родители, бабушка, Зу, Толстяк, Сэм. Все они сидели на одеяле, которое родители расстелили на траве, и ели то, что отец приготовил на гриле. Мама бегала туда-сюда, привязывая новые шарики. Все руки у нее были в грязи – она только что засадила бледными цветами весь задний дворик. Газон преобразился. Мы здоровались со всеми, я обняла Сэм, показала Зу птичек на ветках и представила Толстяка маме.

А потом Лиам наклонился и поцеловал меня. И не было слов, чтобы описать этот поцелуй.

Атака Клэнси ничем не отличалась от предыдущих. Легкое покалывание переросло в непереносимый гул. Я была настолько поглощена воспоминанием, что даже не заметила, как он взял меня за руку, чтобы начать испытание.

Клэнси мне ужасно нравился. Больше, чем можно было ожидать. Но в этой мечте ему не нашлось места. В ней не было ничего, чем я хотела бы с ним поделиться.

Я сжала его руку в ответ. А потом мысленно выставила руки перед собой и оттолкнула его назад, со всей силы.

Стратегия занавеса у меня не срабатывала, но это? Использовать нападение в качестве защиты? Такой способ мог оказаться более эффективным. Я даже не успела открыть глаза, когда Клэнси отпрянул назад и зашипел, словно от боли.

– О господи! – воскликнула я, сбрасывая оцепенение. – Прости меня!

Клэнси поднял глаза и улыбнулся.

– Говорил я тебе, – сказал он. – Говорил я тебе, что все получится.

– Может, попробуем снова? – спросила я. – Хочу убедиться, что это не случайность.

Клэнси потер лоб.

– Может, лучше возьмем небольшую передышку? У меня такое чувство, словно ты только что вскрыла мне мозг.

Но передышки не получилось. Едва Клэнси закончил фразу, как раздался тревожный сигнал. На другом конце комнаты оглушительно взвыло нечто напоминающее по звуку автомобильную сигнализацию. Ничего подобного я прежде не слышала. Клэнси вздрогнул и вжал голову в плечи, одним махом спрыгнув с кровати.

Подбежав к столу, он резко открыл ноутбук. Пальцы застучали по клавиатуре, вбивая пароль. Бело-голубое сияние монитора осветило его лицо. Я подошла сзади как раз в тот момент, когда он открыл окошко новой программы.

– Что случилось? – спросила я. – Клэнси?

Он на меня даже не посмотрел.

– Сработал один из тревожных датчиков, установленных по периметру лагеря. Не переживай – возможно, ничего особенного. К нам часто захаживают дикие животные. Такое уже бывало.

Лишь спустя минуту я поняла, что вижу на экране лэптопа. Это было видео разных цветов – по одному в каждом углу экрана. Четыре съемки с границ лагеря. Клэнси вцепился в ноутбук обеими руками и подался вперед.

Потом перегнулся через меня и схватил черную беспроводную рацию, которая стояла на другом конце стола. И все это не отрывая глаз от монитора.

– Хэйс, слышишь меня?

На мгновение воцарилась тишина, затем Хэйс прохрипел:

– Да, в чем дело? – Голос то и дело прерывался помехами.

– Сработал юго-восточный датчик. Я отсматриваю материал, но… – Я думала, сейчас он скажет «но ничего не вижу», однако следующие слова заставили меня бросить более пристальный взгляд на монитор. – Да, вижу мужчину и женщину. Оба в камуфляже и выглядят недружелюбно.

Так оно и было. Среднего возраста, хотя по изображению было легко ошибиться. Оба в охотничьем снаряжении, в камуфляже с головы до ног. Даже лица не забыли раскрасить.

– Понял. Я о них позабочусь.

– Спасибо… Заставь их уйти, ладно? – аккуратно сказал Клэнси, а затем выключил звук.

Юго-восточный периметр – слава богу, Лиам в другом месте. Из груди вырвался вздох облегчения.

Я все еще смотрела на экран, когда Клэнси захлопнул крышку лэптопа.

– Пора возвращаться к работе. Прости за беспокойство.

Я не смогла скрыть своего удивления.

– Разве ты не пойдешь туда? Что Хэйс будет с ними делать?

Клэнси только отмахнулся. Опять.

– Не переживай об этом, Руби. Все под контролем.

Одна трещина не могла разрушить крепость, но ее было достаточно, чтобы появилась вторая. Затем третья, четвертая. Первая удачная попытка подстегнула меня пробовать разные способы проникновения в разум Клэнси. Конечно, чаще всего у меня не получалось задержаться надолго. Клэнси моментально вышвыривал меня обратно. Но каждая маленькая победа побуждала двигаться все дальше и дальше. Мне удавалось его подловить, когда он задумывался о чем-то постороннем, а иногда – заставить защищать одно воспоминание, в то время как я охотилась за другим. Клэнси был удивлен, но, кажется, втайне мной восхищался. Вскоре после этого он разрешил мне практиковаться на других.

Это было все равно что бежать с горы. Не в силах остановиться, я проводила все новые и новые эксперименты. Однажды за обедом я устроила впечатляющий переполох. Шестеро поваров вдруг разошлись во мнениях, что они приготовили. Причем у каждого мнение оказалось свое. Потом внушила одной девочке, что ее зовут Теодора, и она даже расплакалась из-за того, что никто не хотел называть ее этим именем. В реальности все оказалось очень просто. Я научилась заставлять людей делать то, что мне нужно, или думать о том, чего они на самом деле не делали. После этого Клэнси сказал, что пришло время переходить к воздействию на ничего не подозревающие объекты.

Мой прогресс не был стремительным. Я училась медленно и осторожно. И все же было что-то восхитительное в овладении искусством, которое раньше внушало мне лишь страх и отвращение. Теперь мои способности казались куда проще и понятнее.

Но в следующий вторник нас снова прервали.

Одна из старших желтых по имени Кайли без стука ворвалась в кабинет Клэнси. От ее напора я чуть не свалилась с кровати.

– Что это все значит? Почему ты не разрешил нам уйти? – Темные кудряшки плясали возле ее лица. – Ты отпустил Адама, отпустил группу Сары, ты даже отпустил Грега и его парней, хотя мы оба знаем, что ума у них как у насекомого…

Я сделала шаг назад, к кровати. Половица громко скрипнула. Когда Клэнси направился к двери, чтобы ответить, он оставил занавеску открытой, и теперь Кайли увидела меня во всей красе. Она резко повернулась обратно к Клэнси, но он успокаивающе положил ей ладони на плечи.

– О господи! Ты что тут, совсем мозги потерял? Ты вообще читал мое заявление? Я потратила на него кучу дней!

– Прочел целых три раза, – сказал Клэнси, махнув мне рукой. Он смотрел на нее с той же спокойной улыбкой, которая так помогала мне во время первых уроков. – И буду счастлив обсудить, почему мне пришлось сейчас отказать. Руби, до завтра?

А потом я оказалась на залитой утренним светом улице.

Весна отличалась непостоянностью. Один день мог быть холодным и мрачным, а следующий – чудесным и теплым. За две недели, которые я провела в комнате Клэнси, ничего не изменилось. Я сняла толстовку и завязала волосы в свободный пучок. Первой мыслью было проведать Зу, но отвлекать ее от уроков не хотелось. Я отправилась в сад на поиски Толстяка, но дежурная командирским тоном заявила, что не видела его уже неделю и даже собирается просить Клэнси назначить ему наказание, которого тот заслуживает.

– Наказание? – возмутилась я, но дежурная не стала ничего добавлять.

Я нашла Толстяка там, где и ожидалось.

– Знаешь, – сказала я, ступив на причал, – а ведь уткам на самом деле вреден хлеб.

Толстяк на меня даже не посмотрел. Я села рядом, но он тут же поднялся и гордо пошел прочь, забыв про сумку и книгу.

– Эй! – вскрикнула я. – Что случилось?

Молчание.

– Толстяк! Чарльз!

Он резко обернулся.

– Хочешь знать, что случилось? Даже не знаю, с чего начать. Как насчет того, что мы торчим тут уже целый месяц? Или, может, начнем с того, что ты, Ли и Сузуми поназаводили друзей и продолжаете веселиться, как ни в чем не бывало? Хотя мы сюда приехали лишь для того, чтобы выяснить, как попасть домой?

– Откуда такая злость? – спросила я. Возможно, он не вписался в коллектив так, как Лиам и Зу, однако я видела, как он переговаривался с ребятами во время работы. Мне показалось, что он в порядке – возможно, не очень счастлив, но, с другой стороны, когда он вообще бывал счастлив? – Здесь не так уж плохо…

– Руби, здесь ужасно! – крикнул он. – Ужасно! Нам говорят, когда есть, когда спать, что носить, и еще нас заставляют работать. Чем этот лагерь отличается от любого другого?

Я втянула воздух сквозь зубы.

– Ты первый мечтал здесь оказаться! Извини, что местечко обмануло твои высокие ожидания, но нам тут нравится. Если ты приложишь некоторые усилия, то сможешь быть здесь счастлив. Мы в безопасности! Почему ты так торопишься уехать?

– Если твои родители не желают тебя видеть, это не значит, что наши занимают ту же позицию. Может, ты и не торопишься возвращаться, но я тороплюсь!

С тем же успехом он мог ударить меня под дых. А потом Толстяк вцепился в свои темные волосы, и от сердца у меня окончательно отлила вся кровь.

– Я столько над этим работал, предпринимал попытки, и – боже! – ты ведь даже его не спросила, да?

– Спросила его?.. – В этот момент я вспомнила. Вспомнила обещание, которое так и не сдержала. Гнев моментально испарился. – Прости, я настолько увлеклась уроками, что просто забыла.

– Что ж, зато я не забыл, – бросил на прощание Толстяк и ушел, оставив меня стоять на залитом солнцем причале.

Через час я стояла под струями теплой воды, закрыв лицо руками.

Лагерные душевые комнаты – одна для мальчиков, одна для девочек – были такими же восхитительными, как и все остальное. Скошенные бетонные полы, сколоченные из досок кабинки и пластиковые занавески, покрытые черной плесенью. Каждый вечер мы чистили здесь зубы и умывались, а один или два раза в неделю – принимали душ. Но сегодня, возможно из-за цветочного запаха шампуня и кондиционера, в душевой почему-то пахло опилками.

Я стояла под водой до тех пор, пока не прозвучал сигнал к окончанию ланча. Мне до сих пор так и не удалось распланировать остаток дня. Но, выйдя наружу, я столкнулась с человеком, которого уже отчаялась увидеть.

От удара Лиама отбросило на несколько шагов назад. К щекам его прилипли влажные волосы. За то время, что мы не виделись, они здорово отросли.

– О господи, – со смехом сказала я, прижимая руку к груди. – Ты напугал меня до чертиков.

– Прошу прощения. – Он улыбнулся и протянул мне руку. – Кажется, мы раньше не встречались. Меня зовут Лиам.

Глава двадцать четвертая

Не знаю, как долго я глазела на его протянутую руку. Во рту появился привкус желчи. Мне хотелось кричать.

Боже, только не это, – подумала я, делая шаг назад. – Нет, нет, нет, неееет…

– Честно говоря, ты напоминаешь мне одну мою подругу – Руби, но я не видел ее уже целую вечность, так что… – Его голос прервался. – Да ладно, что, правда такая фиговая шутка?

Я отвернулась, закрыв лицо полотенцем, чтобы он не видел моих слез.

– Руби? – Лиам обернул мою талию полотенцем и притянул меня к себе. – Это обычный способ Лиама Стюарта сказать «привет, милая, жутко по тебе скучал». Ух ты, вот тебе и пошутил. Аж до слез.

Он нежно погладил меня по волосам.

– Ладно, так-так… – Лиам наклонился и, прежде чем я успела среагировать, схватил меня за ноги и перебросил через плечо.

В таком виде он донес меня до общежития номер 18. Потом бросил на сложенный матрас, который мы делили с Зу, и быстренько схватил одеяло со своей постели.

– Мне не холодно, – сказала я, но он лишь плотнее закутал мои плечи.

– Тогда почему ты дрожишь? – Лиам сел рядом. Я положила голову ему на плечо и с наслаждением вдохнула исходивший от него чистый лесной аромат.

– Чуть не описалась со страху, – еле слышно прошептала я. – Пообещала Толстяку, что спрошу Клэнси про ноутбук, и забыла.

– Хмм… – Пальцы Лиама распутывали мои влажные волосы. – Не думаю, что он злится конкретно на тебя. Скорее всего, просто не может смириться, что мы все еще здесь. Вдали от дома страхи только обостряются.

– Но как до него достучаться?

– Ну, для начала можешь спросить про компьютер, – сказал он, сжимая мою ладонь второй рукой. – Хотя я до сих пор не могу понять, почему ты должна об этом спрашивать. Такое ощущение, что я не видел тебя целую вечность.

– Так и есть, – ответила я. – Ты постоянно на дежурстве.

Он рассмеялся.

– Сидеть без тебя на дереве было ужасно одиноко.

– Лучше скажи, что вы там делали ночью, – сказала я. – Ты хоть попытался поговорить с кем-нибудь об освобождении лагерей?

– Закинул удочку нескольким парням из моей группы, ну и еще Оливии. Она обещала организовать нам встречу с Клэнси. Я думаю… Я думаю, все будет здорово. Это может сработать.

– Клэнси сказал, западные ворота доставляют ему больше всего неприятностей, – я подняла голову, чтобы посмотреть Лиаму в глаза. – Будь осторожен, ладно?

Лиам сидел неподвижно, настолько неподвижно, словно перестал дышать.

– Клэнси, значит? – тусклым голосом спросил он. – Полагаю, я ошибся. В твоем положении можно просить об услугах.

– Что ты хочешь этим сказать?

Лиам вздохнул.

– Ничего, прости. Я не хотел, чтобы это прозвучало так. Здорово, что вы двое стали такими закадычными друзьями. – Я попыталась перехватить его взгляд, но он смотрел на противоположный угол комнаты, где у стены стоял комод с нашими вещами. – Значит, он давал тебе уроки?

– Да, – ответила я, всерьез задумавшись, что лучше кое о чем умолчать. – Он учит меня отражать попытки проникнуть в мое сознание.

– А как насчет того, чтобы удержать тебя от проникновения в сознание других? – спросил Лиам. – В этом он тебе помогает?

– Пытается, – ответила я. – Он говорит, как только я возьму свои способности под контроль, это придет само собой.

– Ну, ты всегда можешь потренироваться на мне, – сказал Лиам прижимаясь лбом к моему лбу. Я тут же почувствовала легкое покалывание в затылке. Тревожный звоночек, своего рода предупреждение. Клэнси говорил, что в таком случае необходимо прервать физический контакт и представить, что я задергиваю белую занавеску между мной и тем самым человеком.

Но я не стала делать ничего подобного.

Губы Лиама коснулись моего лба. Они что-то шептали, скользя мимо век, носа, щек. Лиам обвел большими пальцами линию моего подбородка, но, едва его руки замерли, я отпрянула назад и резко отвернулась.

– Чего ты боишься? – с болью спросил он. Неужели этот человек действительно когда-то был для меня посторонним?

Неужели когда-то я могла думать, что смогу прожить без него жизнь?

– Я не хочу тебя потерять.

Лиам что-то разочарованно пробурчал, но, когда он заговорил, глаза его были яркими и чистыми.

– Тогда почему ты продолжаешь меня избегать? Мне не предоставилось шанса ответить. В следующую секунду в дверь ворвалась Хина с Зу на буксире и с порога заявила, что они уходят.

– Ладно, ладно, помедленнее, – сказал Лиам. Зу сновала по общежитию, собирая вещи, в то время как Хина что-то тараторила с бешеной скоростью. Я не знала, на кого смотреть – то ли на Зу, то ли на девочку, которую она, по-видимому, выбрала в качестве парламентера. Каждый раз, когда Хина открывала рот, мы с Лиамом чуть не падали в обморок.

Зу. Уходит.

Уходит.

Я поймала ее на пути к комоду, подвела к матрасу и заставила сесть. Похоже, она не замечала нашего испуга. Лицо Зу сияло, как начищенная монета. Я окинула его внимательным взглядом. Улыбка Сузуми, казалось, могла посылать электрические разряды. Сердце тревожно сжалось, предвкушая поражение.

– Мы и еще трое, – не дыша, пробормотала Хина. Я задумалась, не сбежала ли она прямиком из класса. – Двое синих и желтый. Кайли наконец приняла решение покинуть лагерь.

Лиам стремительно повернулся к Зу.

– Значит… пешком пойдете?

Зу посмотрела на него своим фирменным взглядом, означавшим «ты серьезно?».

– Помоги мне, пожалуйста. Скажи, что ты хочешь сказать.

Хина наконец замолчала, и на долю секунды мне показалось, что Зу действительно откроет рот и заговорит. Тело Лиама напряглось, словно он ждал того же. Но Зу лишь достала блокнот из розового вещмешка и начала что-то писать своим тонким витиеватым почерком. Затем вырвала листок и посмотрела Лиаму в глаза.

Я хочу поехать с ними в Калифорнию.

Я понимала, что должна за нее порадоваться. Отпраздновать тот факт, что Зу наконец решилась на бунт и выразила свое личное мнение. Просто мне было нелегко представить, что в будущем Зу не найдется места для нас.

– Я думала, Клэнси завернул прошение Кайли об уходе? – спросила я Хину.

– Так точно, но она сказала, что в конце концов его уломала.

– А что в Калифорнии? – спросил Лиам, облокотившись на стену общежития.

– У моих родителей есть там дом, – объяснила Хина, – и они ждут нас. Правительство Западного побережья обещало не возвращать нас в лагеря.

– А как же родители Зу? – спросила я. – Они…

Хина быстро сообразила, что я пытаюсь сказать.

– После этого мой отец долгое время не разговаривал с дядей.

– Зу, это долгое путешествие, – не сдавался Лиам. – Вдруг что-нибудь случится? Кто еще едет? Тот тощий парнишка?

Она кивнула и внимательно посмотрела на меня. Я хотела улыбнуться, немного подбодрить, но боялась вместо этого разразиться слезами. Мы дождались, пока она нацарапала очередную записку и показала ее Лиаму.

Вам больше не придется обо мне беспокоиться. Разве это не здорово?

– Мне нравится о тебе беспокоиться, – Лиам погладил ее по голове. – Когда ты собираешься уехать?

До Хины наконец дошло, что пора состроить виноватую мину.

– Нам правда нужно уходить прямо сейчас. Кайли боится, что Клэнси передумает. Он был… немного расстроен.

– По-моему, вы немного торопитесь, – сдавленно прошептала я. – Вы хорошо все продумали?

Зу посмотрела на меня и кивнула. Следующая записка предназначалась нам обоим. Я хочу вернуться к своей семье. И не хочу, чтобы вы сходили из-за меня с ума.

– С ума? – Лиам покачал головой. – Никогда. Ни за что. Ты моя малышка, Зу. Мы просто пытаемся тебя защитить. Меня убьет, если с тобой что-нибудь случится.

Раздался стук в дверь. После чего к нам вошли Талон и и еще один мальчик постарше с дредами. За ними с выпученными глазами тащился Толстяк. Лиам встал.

– Ладно, – сказал он. – Мне бы хотелось с вами поговорить.

Талон кивнул.

– Понял. Кайли и Люси тоже подошли. – Девочка заглянула в дверь и помахала нам рукой. – Хочешь поговорить снаружи?

Лиам коснулся моей талии.

– Поможешь ей упаковать вещи?

– Вы что, больные? – завопил Толстяк. – Вы же едва знаете этих людей!

– Прости, конечно, – запротестовала Хина, прикрыв рот рукой. – Но если ты не забыл, она моя кузина.

Я тоже буду по тебе скучать. Зу перестала складывать вещи в розовый чемодан и протянула Толстяку листок бумаги. Он сел так резко, что едва не промахнулся мимо матраса. Несколько минут Толстяк просто сидел, не сводя с Сузуми глаз. Я понимала, что он чувствует.

– А Кайли объяснила, почему вам нужно уходить именно сегодня вечером? – спросила я, присев рядом с Толстяком.

Зу лишь пожала плечами.

– То есть… вы что, и впрямь собираетесь прогуляться до Калифорнии пешком? – спросил Толстяк. С каждым словом его голос чуть не срывался на писк. – Есть у вас хоть какой-то план?

– Может, вы поищете новую Бетти, – сказала я, но едва прозвучало заветное имя, Зу прекратила паковаться и покачала головой. Следующее сообщение она писала дольше предыдущих.

Нет, существует только одна Бетти.

– Понимаю, тебе ее не хватает, – сказал Толстяк надтреснутым от боли голосом. – Но, видимо, заменить можно все, что угодно. Включая нас.

Зу сделала глубокий вдох и, забросив розовый рюкзак на плечо, подошла к Толстяку. Он попытался отвести взгляд, но Зу не шелохнулась, лишь крепко обняла его за шею обеими руками. Толстяку ничего не оставалось, как обнять ее в ответ. А потом он зарылся лицом в ткань ее жакета.

Раздался оглушительный звонок, и вскоре все повыскакивали на улицу. Зу с Хиной вызвались прокладывать дорогу через толпу. Мы двинулись следом. Впервые их черная одежда показалась мне как никогда кстати.

Кайли протянула Лиаму листок бумаги. Прочитав написанное, он кивнул. Люси стояла рядом с ними, худенькая и тихая, как всегда. В этот раз она осторожно похлопала Ли по плечу. Очевидно, желая поддержать. Притворное счастье куда-то испарилось. Теперь выражение его лица можно было назвать болезненным.

– …займу у тебя ручку? – спросил у Талона Лиам. Мальчик похлопал по карманам и наконец извлек на свет голубую ручку с колпачком. Держа ее в руке, Лиам опустился на колени перед Зу и оторвал половинку листа, который дала ему Кайли.

Мне ужасно хотелось посмотреть, что он пишет, но отсюда было не видно. Закончив письмо, Лиам сложил его несколько раз и опустил в протянутую руку Зу.

Звон прекратился. Все взгляды устремились направо. По тропинке шел Клэнси. Рядом с ним возвышался Хэйс. Лицо его, обычно спокойное и гордое, на этот раз было искажено гневом и раздражением.

– Кайли решила отправиться в свободное плавание и уходит немедленно.

По толпе пробежал взволнованный ропот.

– С ней пойдут эти четверо! – крикнул Клэнси, перекрывая шум. – До тех пор, пока наша численность не достигнет обычного уровня, я больше не подпишу ни одного прошения. Это понятно?

Молчание.

– Это понятно?

– Да, понятно! – крикнули из толпы. От резкого вопля Толстяк чуть не подпрыгнул.

Клэнси резко развернулся и пошел обратно в офис. Как только он зашел в здание, ребята вокруг облегченно выдохнули. Вокруг зазвучали взволнованные шепотки.

– Этого следовало ожидать.

– Почему он не дал им сумки, как это обычно бывает?

– Клэнси боится, что нас останется слишком мало и некому будет защищать лагерь.

Я напряженно смотрела в сторону офиса до тех пор, пока мне не помахала Зу.

Без перчаток, – подумала я, глядя на ее упавшую руку. – Надеюсь, что навсегда.

– Вам и вправду нужно уходить с минуты на минуту? – спросила я, встав рядом с Лиамом и Зу. Кайли и ее ребят окружила толпа детей. Каждый хотел пожелать удачи, предложить одеяла или еду.

Зу храбро улыбнулась и обняла меня руками за талию.

– Пожалуйста, будь осторожна, – сказала я.

Следующая записка предназначалась мне одной.

Отыщешь меня, когда все закончится? Мне нужно кое-что тебе рассказать, но пока я даже не представляю как.

Мои глаза никак не могли оторваться от ее лица, изучая каждый его дюйм, каждую черточку. За несколько недель оно успело кардинально поменяться. Смогу ли я вообще узнать ее через несколько лет, когда вся пыль этого ада наконец осядет?

– Конечно, – прошептала я. – Я буду скучать по тебе каждый день.

Перед тем как они сошли с дороги и углубились в лес, Зу обернулась и помахала мне рукой. Хина сделала то же самое. А потом они исчезли.

– С ней все будет в порядке, – сказала я. – Ребята о ней позаботятся. Зу вернется к своей семье. Настоящей семье.

– Лучше бы она осталась с нами. – Лиам покачал головой, словно у него перехватило дыхание.

– Возможно, потом мы последуем за ней.

Мы с Лиамом отвернулись. Толстяк плелся в хвосте. Стекла его очков блестели на солнце так, что глаз было не разглядеть.

– Ты же знаешь, мы не можем, – сказал Лиам. – Еще не время.

– Почему нет? – Толстяк подскочил к нам. В его голосе не осталось и следа прежнего спокойствия. Заметив любопытные взгляды прохожих, я отвела обоих в сторонку.

– Почему нет? – повторил Толстяк. – Понятно же, что никто не собирается нам помогать. Причем это касается как родителей, так и Джека. Лучше уйти прямо сейчас, пока нас еще не хватились. Скоро сможем ее нагнать.

– И что дальше? – спросил Лиам, запуская руку в спутанные волосы. – Будем рыскать по округе, пока по счастливой случайности не наткнемся на их компанию? Надеешься, что наши задницы не загремят обратно в лагерь? Толстяк, тут безопасно. Наше место здесь – отсюда мы сможем столько всего сделать.

В этот момент я поняла, что Лиам совершил роковую ошибку. В голове завыла тревожная сирена: ноздри Толстяка бешено раздувались, губы сжались и побелели. Его глаза светились даже не гневом – жестокостью.

– Я все понял – да, Ли, понял. – Толстяк замотал головой. – Ты хочешь сыграть крутого героя. Хочешь, чтобы все тебя превозносили, верили тебе и шли за тобой.

Лиам напрягся.

– Это не то, что… – взвинченно произнес он.

– Ладно, только как насчет тех, кто следовал за тобой в прошлый раз? – Толстяк быстро обшарил карманы штанов и достал знакомый сложенный листок бумаги. Пальцы Толстяка едва не смяли бумагу в комок. – Как насчет Джека, и Брайана, и Энди – всех? Эти парни тоже последовали за тобой, но теперь, когда они больше не вертятся под ногами, можно о них и забыть, так?

– Толстяк! – вскрикнула я, нырнув между ними. Лиам уже занес правый кулак.

Никогда раньше я не видела его в такой ярости. У Лиама покраснело не только лицо, но и вся шея.

– Почему бы тебе не признать, что все это делается ради самоудовлетворения, а не помощи другим людям? – ядовито заметил Толстяк.

– Думаешь… – У Лиама перехватило дыхание. – Думаешь, я не думаю о них каждую чертову секунду каждого чертова дня? Думаешь, я способен такое забыть? – Вместо того чтобы врезать Толстяку, Лиам ударил себя по лбу. Потом еще раз и еще, до тех пор, пока я не перехватила его руку. – Господи, Чарльз! – едва слышно выдохнул он.

– Я просто… – Толстяк прошел мимо, затем остановился и повернулся к нам. – Я ведь никогда тебе не верил, ты в курсе? – дрожащим голосом произнес он. – Ну, когда ты болтал про то, что мы выберемся из лагеря и вернемся домой целыми и невредимыми. Только поэтому и согласился написать это письмо. Я понимал, что большинству из нас не светит ничего подобного, если нас поведешь ты.

Лиам шагнул вперед. То же сделала и я, выставив обе руки перед собой. Нужно было не дать Лиаму натворить глупостей. Толстяк с шумом потопал в сторону общежития. Лиам снова подался вперед, но я уперлась ладонями ему в грудь. Он тяжело дышал, пальцы сжались в кулаки.

– Не ходи за ним, – сказала я. – Ему просто нужно остыть. И тебе, возможно, тоже.

Лиам уже собрался что-то ответить, но вместо этого лишь издал недовольный рык, развернулся на пятках и быстро пошел к деревьям. То есть в противоположном направлении от Толстяка. Я прислонилась к стволу ближайшего дерева и закрыла глаза. В груди не хватало воздуха. Дыхание стало прерывистым.

Уже почти стемнело, когда Лиам вышел обратно, потирая лицо. Костяшки его пальцев были разбиты в кровь. Лицо посерело, словно яростный гнев ушел, сменившись глухой тоской. Когда Лиам подошел ближе, я осторожно коснулась его теплой груди. Его рука скользнула по моему плечу, а затем Ли притянул меня ближе и зарылся лицом в мои волосы. Я сделала глубокий вдох. От него пахло чем-то успокаивающе родным. Это был запах дыма, травы и кожи.

– Он не то имел в виду, – сказала я, когда мы шли к поваленному стволу дерева. Лиама по-прежнему трясло, казалось, он едва держится на ногах.

Чуть ли не рухнув на ствол, он наклонился вперед и положил локти на колени.

– Не стоит меня успокаивать.

Мы сидели долго – так долго, что солнце успело скрыться за верхушками деревьев, а потом опуститься за горизонт. Молчание становилось невыносимым. Я осторожно погладила Лиама по спине.

Лиам медленно выпрямился и отважился наконец посмотреть на меня.

– Как думаешь, он в порядке? – прошептал он.

– Думаю, нам стоит это проверить, – ответила я.

Не помню, как мы дошли до общежития, но в конце концов обнаружили Толстяка сидящим на крыльце. По лицу его текли слезы. В глазах светилось чувство вины и мольба о прощении. И, к моему глубокому удивлению, от этого на сердце стало еще горше.

– Вот и все, – сказал он, когда мы сели рядом. – Все кончено.

Мы сидели так, не шевелясь, еще очень долго.

Глава двадцать пятая

Меня ничуть не удивило решение Лиама вернуться в дозорную группу. Тем не менее вновь переключить его внимание на освобождение лагерей оказалось не так-то просто. Ребята не сдавались, предпринимая все новые и новые попытки. Много раз я тихонько сидела в сторонке, пока Лиам с Оливией обсуждали способы проникновения внутрь, выдвигали неожиданные предположения и мучились вопросом о том, как лучше преподнести свою задумку Клэнси.

Лиам взялся за дело с таким энтузиазмом, что его идеи распространялись со скоростью заразной болезни. Такой подход к делу вообще был отличительной чертой Ли. Иногда, во время вечерних собраний, я получала несказанное удовольствие, наблюдая за его оживленной, полной огня жестикуляцией. И, надо сказать, доносить свои мысли до окружающих у него получалось великолепно. В словах Лиама было столько неприкрытой надежды, что ребятам не оставалось ничего другого, как перенять его оптимизм. К концу недели интерес к проекту возрос до такой степени, что нам пришлось перенести собрания из малюсенькой комнатки общежития к костровой яме. Теперь, куда бы Лиам ни направлялся, его повсюду сопровождали поклонники и единомышленники, готовые на что угодно ради минутки внимания.

Мы с Толстяком оказались более устойчивыми ко всей этой суматохе. Обо мне Чарльз просто-напросто позабыл. Возможно, считал столь презренную личность недостойной своего внимания. Толстяк больше не работал в саду, но девочка-босс никак не пыталась его скомпрометировать.

Я вернулась к занятиям с Клэнси. Правильнее сказать, попыталась вернуться.

– Где сегодня витают твои мысли?

Так далеко, что лучше туда не соваться.

– Покажи, о чем ты думаешь, – сказал он, едва я открыла рот. – Не хочу ничего слышать. Хочу видеть.

Я подняла глаза. Проникающий сквозь окно солнечный свет окутывал меня золотистым облаком. Клэнси смотрел на меня, не скрывая раздражения. Такой взгляд я видела у него лишь однажды. В тот раз желтому не удалось починить одну из стиральных машин.

Но со мной Клэнси позволял себе такое впервые.

Я закрыла глаза и протянула руку, вызывая в памяти образ Зу, исчезающей среди деревьев. В последние несколько недель наши диалоги все реже и реже сводились к простому обмену словами. Чаще всего для обмена мнениями мы использовали свой собственный, универсальный язык.

Но не сегодня. Сознание Клэнси по твердости не уступало бетонной плите, зато мое размякло, словно желе.

– Прости, – пробормотала я. Сил не хватало даже на разочарование. Я впала в какую-то странную депрессию, когда любой звук или образ извне расстраивал до глубины души. На меня накатила усталость. И опустошение.

– У меня куча дел, которыми необходимо заняться, – вскипел Клэнси. – Встречи, переговоры, но я тут, с тобой. И пытаюсь тебе помочь.

На этих словах в животе у меня что-то хлюпнуло. Я отодвинулась от спинки кровати и выпрямила спину, собираясь возразить, но Клэнси уже спрыгнул на пол и направился к столу.

– Клэнси, мне правда очень жаль. – К тому моменту, как я подошла ближе, он уже сидел, уткнувшись в свой ноутбук. Я молчала, не зная, что еще можно сказать. По ощущениям прошло больше часа, прежде чем он соизволил оторваться от дел. Притворство закончилось. Раздражение сменилось настоящим гневом.

– Знаешь, я и впрямь думал, что уход желтой поможет тебе сконцентрироваться. Но, видимо, ошибался. – Клэнси покачал головой. – На самом деле, во многом другом я ошибался тоже.

Я ощетинилась. То ли оттого, что он назвал Зу «желтой», то ли от намека на мою неспособность воспринимать знания.

Нужно было уходить. Еще секунда, и слова, которые рвались у меня с языка, навсегда бы разрушили нашу дружбу. Мне многое хотелось сказать. И то, что у Зу есть имя. И то, что я переживаю, как она будет без моей защиты. Несколько последних недель я могла провести рядом с ней, но вместо этого согласилась работать с Клэнси. И поддерживала его изо всех сил.

Да, мне еще многому предстояло научиться. В том числе и управлению своими способностями. Однако сейчас я смотрела на Клэнси, до дрожи сжав кулаки. На извинения он мог даже не рассчитывать. Какой смысл запираться в комнате с тем, кто в тебя не верит, если снаружи ждут те, кто придерживается противоположного мнения?

Я развернулась на пятках и направилась к двери. Мои пальцы уже коснулись ручки, когда Клэнси крикнул:

– Правильно, Руби! Давай, убегай, как обычно. Посмотрим, как далеко у тебя получится на этот раз!

Я не остановилась и не оглянулась, хотя умом понимала, что Клэнси прав. Это был единственный шанс научиться пользоваться силой. Но за последние десять минут я изменилась кардинальным образом. Сердце и разум потеряли контакт, разделив меня на половинки. Честно говоря, я толком не понимала, почему мне так хочется бежать прочь из этой комнаты. Прочь от Клэнси. Уверена я была лишь в одном. Меньше всего мне сейчас хотелось, чтобы он видел мое искривленное лицо, уловил тень вины и грусти.

Мне никогда не удавалось скрыть от него свои чувства, но в этот раз именно этого я и желала.

Лишь через несколько дней я наконец осознала, что с уходом Зу жизнь не кончилась. После того как Толстяк указал на видимое сходство Ист-Ривер с другими лагерями, путь назад был закрыт. Разглядывая детей в черных джинсах и майках, я вновь видела униформу. Очередь за едой напоминала мне о столовой. Выключение света в девять вечера – о лицах надзирателей, заглядывающих к нам в окошко. Я снова лежала в боксе № 27, созерцая оборотную сторону матраса Сэм.

Я не могла отделаться от мысли, что камеры, установленные в офисе и вокруг зданий, на самом деле могут оказаться включенными.

Я даже пыталась переговорить с Клэнси по этому поводу, но раз за разом слышала один и тот же ответ: «Сегодня у меня нет на тебя времени». Своего рода наказание, вот только непонятно, чем я его заслужила. Как бы то ни было, вскоре стало ясно, что я нуждаюсь в Клэнси куда больше, чем он во мне. Учитывая раненую гордость, мне от этого становилось только хуже.

Наступила среда. До собрания по поводу новой стратегии освобождения лагерей оставалось около часа, когда Клэнси все же удалось выделить на меня время.

– Скоро вернусь, – сказала я, легонько сжав руку Лиама. Мы завтракали. – Может, опоздаю на пару минут.

Однако, увидев состояние офиса Клэнси, я всерьез засомневалась, смогу ли вообще прийти.

– Да ладно тебе, заходи. Просто смотри внимательно, куда ставишь ноги. Извиняюсь за беспорядок.

Беспорядок? Беспорядок?! Офис выглядел так, словно в нем сдетонировала бомба, после чего на пепелище заявились в поисках поживы дикие волки. Повсюду валялись груды бумаг, распечаток, разорванных карт, коробок… И над всем этим возвышался Клэнси собственной персоной. Взлохмаченные волосы падали ему на лицо. Он даже не сменил рубашку, в которой я видела его еще вчера.

В течение нескольких недель, что мы были знакомы, Клэнси всегда выглядел безупречно. Это даже немного пугало. Думаю, корни столь внимательного отношения к внешнему виду лежали в его воспитании. Может, отец тут был и ни при чем, но какая-нибудь старенькая нянечка наверняка считала своим долгом вбить ему в голову, что рубашку всегда надо заправлять в штаны, ботинки вовремя чистить, а волосы – причесывать. Теперь Клэнси выглядел так, словно слетел с катушек.

– Ты в порядке? – спросила я, прикрывая за собой дверь. – Что происходит?

– Пытаемся разработать план налета за медикаментами. – Клэнси опустился на стул, но уже через секунду вскочил: ноутбук разразился звонкой трелью. – Подожди секундочку.

Я разворошила носком одну из валявшихся на полу стопок бумаги и попыталась вникнуть в то, что там написано.

– Там отчеты о ночных наблюдениях за одной из ближайших остановок для грузовиков, – сказал Клэнси, словно прочитав мои мысли. Его пальцы стремительно летали по клавиатуре. – И секретные файлы Лиги о деятельности СПП в том районе. Судя по всему, «Леда корпорейшн» начали работать на правительство. Хотят защитить грузоперевозки.

– А при чем здесь СПП? – спросила я.

Клэнси пожал плечами.

– Это самое многочисленное военное подразделение на данный момент и, спасибо дорогому папочке, лучше всего организованное.

– Уверена, это важно. – Я отошла от кучи, но теперь мой взгляд был прикован к символу на крыше лэптопа. Он напомнил мне о Толстяке. – Могу я попросить тебя об одолжении?

– Только если сначала позволишь мне принести извинения.

Я опустилась на стул и уставилась на свои руки.

– Может, просто забудем об этом?

– Нет, не в этот раз, – сказал он. – Эй, почему ты на меня не смотришь?

Лицо Клэнси стало настолько несчастным, что мое сердце сжалось от боли. Он всегда был невероятно привлекательным, но сегодня потерянный взгляд прямо-таки разил наповал.

Ему не все равно, – едва слышно произнес внутренний голос. – Он переживает за тебя.

– Прошу прощения, что вышел из себя, – сказал он. – Я был не прав, оскорбляя твою подругу Сузуми, и вовсе не хотел сказать, что ты не стараешься.

– Тогда зачем сказал?

Клэнси провел рукой по лицу.

– Потому что я идиот.

– Это не ответ, – сказала я, покачав головой. Ты обидел меня по-настоящему.

– Руби, разве это не очевидно? – воскликнул он. – Ты мне нравишься. Мы знакомы… Сколько? Месяц? А ты за это время успела стать для меня настоящим другом. Возможно, единственным, начиная с десяти лет, когда я вдруг осознал, что собой представляю. Я идиот, потому что хотел, чтобы все твое внимание принадлежало только мне и никому больше.

Я буквально оторопела.

– Я не давал Сузуми и остальным уйти, потому что боялся сбить твой настрой. А отпустил, потому что решил – ты станешь от этого счастливее. Я должен был понимать, что ее уход тебя огорчит, особенно учитывая, как ты старалась ее защищать.

Это больше, чем просто беспокойство.

Мне нужно было отстраниться. Обдумать ситуацию. Все мои мысли смешались, да и чувства тоже.

– Полагаю, я смогу тебя простить…

– Но только если я сделаю тебе одолжение? – с улыбкой спросил он. – Конечно. Что?

– Ну… Знаю, ты против таких вещей, но я надеялась, что в этот раз можно сделать исключение, – сказала я, поднимая глаза. – Мой друг… ему нужен твой компьютер, чтобы связаться с родителями.

Улыбка сползла с лица Клэнси.

– Твоему другу – Лиаму?

– Нет, Тол… Чарльзу Меривезеру.

– Тому, который прогуливает дежурства по саду?

Ага, значит, девчонка все-таки его сдала.

Клэнси молча закрыл лэптоп и встал из-за стола.

– Мне правда жаль, Руби, но я думал, что ясно выразился, когда сказал, что никто больше не уйдет из лагеря.

– Да нет! – со смехом сказала я. – Он хочет связаться с родителями только для того, чтобы убедиться, что с ними все в порядке.

– Нет, – сказал Клэнси, усаживаясь на край стола прямо передо мной. – Он хочет подать прошение об уходе и забрать тебя с собой. Не пытайся его прикрывать, Руби. Твой друг настолько доведен до отчаяния, что вполне может выдать родителям координаты лагеря. Я в этом ни секунды не сомневаюсь.

– Ничего подобного! – воскликнула я, оскорбленная сомнениями в благонадежности Толстяка. – Это неправда!

– Ты была рядом, когда несколько дней назад к нам пожаловали незваные гости. И видела, как легко можно взломать нашу защиту. Что, если бы они не задели датчик? У нас были бы серьезные проблемы. – Лицо Клэнси потемнело. – Если Чарльз хочет связаться с родителями, пускай посылает прошение, как все остальные. В своих решениях я исхожу из того, что будет безопасно для лагеря в целом, – как бы сильно мне ни хотелось помочь тебе и твоему другу.

Это плохо. Толстяк ни за что не раскрыл бы свой тайный код постороннему человеку. Не важно, как сильно ему хотелось связаться с родными.

– Хотя… – сказал Клэнси, усаживаясь рядом со мной и закидывая ноги на стол. – Есть одна вещь, которая могла бы меня убедить.

Я не решалась поднять глаз.

– Пятнадцать минут, Руби. Ты будешь учить меня.

Что я могла знать такого, чего бы не знал он?

– Как думаешь, у тебя получится продемонстрировать один из моментов, когда ты стирала память? Знаю, ты не видишь в этом особой гордости и в прошлом пережила из-за своего умения немало боли, но трюк может оказаться полезным. Мне было бы интересно ему научиться.

– Наверное… да, – ответила я. Словно имела право выбора после всего, что он для меня сделал. Вот только как такому учить? Я ведь и сама толком не понимала, как оно происходит.

– Думаю, понимание сути процесса поможет мне выяснить, как этого избежать. Звучит неплохо?

Звучало и в самом деле великолепно.

– Если ты, конечно, позволишь, – закончил он. – Мне бы хотелось проникнуть в твою память и поискать ключ там. Нужно подтвердить одно предположение.

Я попросила дать мне время подумать. Судя по выражению лица, Клэнси этого не ожидал. Он проникал в мою голову бессчетное количество раз, видел вещи, о которых я никому не рассказывала. Однако у меня была возможность скрыть самое ценное – защитить мечты.

Я все еще продолжала размышлять о том, что Лиам рассказал о своей сестре. И эти воспоминания были только моими.

Но ради будущего с Лиамом, с моей семьей, необходимо было ослабить контроль. И впустить Клэнси. Если я хотела, чтобы подобное никогда больше не повторилось.

Ему можно доверять, – произнес все тот же внутренний голос. – Он твой друг. И никогда не перейдет границы дозволенного.

– Ладно, – сказала я. – Но после этого Чарльз сможет воспользоваться твоим компьютером.

– По рукам.

Клэнси встал передо мной на колени. Одной рукой он обхватил мой подбородок, а другую запустил в волосы. Я дернулась, возмущенная таким нахальством. Мы и раньше сидели так близко, но теперь это вызывало совершенно другие ощущения.

– Подожди, – сказала я, отодвигаясь назад. – Я обещала Лиаму и остальным, что приду обсудить кое-что. Может, отложим ненадолго? Например, до завтра?

– Это займет одну секунду, – сказал Клэнси. Его голос был низким и успокаивающим. – Просто закрой глаза и подумай о том утре, когда тебе исполнилось десять лет.

Давай, – произнес неслышный голос, – давай, Руби…

Я тяжело сглотнула и сделала, как было сказано. Представила мою прежнюю комнату с голубыми стенами и гигантским окном, восстанавливая образ кусочек за кусочком. Бледные стены украшали многочисленные бабушкины вышивки, портреты родителей и карта Вашингтонского метро. Все шесть плюшевых игрушек, с которыми я спала, сидели на ярко-голубом комоде. Даже те вещи, которые я успела позабыть – лампа на маленьком столике, покосившаяся средняя полка книжного шкафа, – воскресли в памяти с необычайной четкостью.

– Хорошо. – Голос Клэнси звучал издалека, затем все ближе и ближе. Я ощутила щекой его тепло, затем неожиданное прикосновение. – Продолжай… – Его голос прервался. – Продолжай вспоминать…

Я видела лицо Клэнси как в тумане, лишь темные глаза сверкали из неясного марева. Он был единственным, кто существовал в моем мире в данный момент, и потому я сфокусировалась на нем. Все во мне стало мягким и теплым, точно мед. Клэнси моргнул раз, потом другой, словно стряхивая наваждение, напоминая себе, что нужно делать.

– Просто продолжай…

Его улыбающиеся губы были так близко. Пальцы играли с моими длинными волосами, поглаживали щеки.

– Ты, – хрипло прошептал он, – ты просто…

Давление усилилось, в глубине вспыхнуло что-то темное и горячее, и в меня хлынула волна желания, руки Клэнси скользили по моей шее, плечам, рукам и дальше вниз…

А потом нежность исчезла.

Его губы с силой прижались к моим, побуждая раскрыться. У меня перехватило дыхание, я перестала чувствовать даже кровать под собой. Его кожа была прохладной и гладкой, зато моя – горячей, слишком горячей. От жара тело стало мягким, как воск, а потом я оказалась среди подушек. И полетела вниз, сквозь облака. Голова стала удивительно легкой, лишь пульс грохотал в ушах. Мои пальцы вцепились в ткань его рубашки – нужно было за что-то ухватиться. Уцепиться прежде, чем меня унесло слишком далеко.

– Да, – выдохнул он, а потом его рот снова прижался к моему. Пальцы коснулись шрама на лбу, и желудок скрутил спазм.

Ты хочешь этого, – прошептал голос. – Ты хочешь этого.

Только это был не мой голос. Я такого не говорила, разве нет? В глубине черных глаз вспыхнул голубой огонек. Это было то, чего я хотела. Действительно хотела. Мысли потекли медленнее, мозг затуманился. Лиам. Но здесь был Клэнси. Клэнси, который мне помогал, друг, прекрасный настолько, что мысли вылетали из головы, Клэнси, которому я больше чем нравилась…

И еще он был оранжевым.

Мои глаза широко раскрылись, когда он обхватил меня сзади за шею и с силой сжал пальцы. Я попыталась отодвинуться, но тело словно окаменело. Я не могла пошевелиться. Не могла даже закрыть глаза.

Стой, – попыталась произнести я, но его лоб уже прижался к моему. А потом в голове взорвалась боль, и я погрузилась в забытье.

Глава двадцать шестая

Отчаянное пикание компьютера вывело меня из забытья. Я с трудом разлепила глаза. Вокруг было темно.

Тело словно налилось свинцом, и, хотя кто-то стащил с меня свитер, рубашка была влажной и липкой от пота. Будь я одна, наверняка сняла бы ее или, по крайней мере, скинула джинсы, чтобы кожа дышала. Но это было не так. Я все еще находилась в его комнате, так же как и он сам.

На комоде горел свет, у костровой ямы звучали голоса. Выходит, уже ночь? Удивительно, но меня охватило ледяное спокойствие, в то время как сердце отбивало сумасшедший ритм.

Скрип старого матраса заглушал звук телевизора. Некоторое время я просто слушала баритон президента Грея, выступавшего с вечерним сообщением. Ноги как будто приросли к кровати, хотя остальное тело изо всех сил пыталось проснуться.

– …заверить вас, что за последний год уровень безработицы снизился с тридцати до двадцати процентов. Даю вам слово, что, в отличие от фальшивого правительства, преуспею в своих начинаниях. Они заявляют, будто имеют влияние на мировое сообщество, но в реальности не способны контролировать даже свою террористическую организацию, также известную как Детская лига…

Телевизор с шипением выключился. Послышались шаги.

– Проснулась?

– Да, – прошептала я. В горле пересохло, язык еле ворочался.

Кровать прогнулась, когда Клэнси сел рядом. Я сдержала дрожь.

– Что случилось? – спросила я. Доносящиеся снизу голоса стали громче, словно кто-то прибавил звук у меня в голове.

– Ты упала в обморок, – сказал он. – Я даже не понял… Не нужно было вторгаться так резко.

Я приподнялась на локтях в слабой попытке увернуться от его прикосновения. Мои глаза не могли оторваться от его губ и белой полоски зубов между ними. Это все мое воображение или он?..

Желудок скрутило.

– Ты что-нибудь выяснил? Проверил свою теорию?

Клэнси откинулся назад. По его лицу невозможно было что-либо прочитать.

– Нет. – Он поднялся и начал мерить шагами комнату от окна до занавески и обратно. На полу лежал голубой отсвет, и я не удивилась, когда поняла, что свет дает включенный лэптоп.

– Нет, видишь ли, я прокручивал это в голове снова и снова, – сказал Клэнси. – Думал, возможно, ты удалила воспоминания случайно. Просто потому, что была зла или расстроена, но ты ведь стерла не все воспоминания, только те, которые… о тебе. И еще эта девочка, Саманта. Саманта Дал, семнадцать лет, родом из Бетесды, штат Мэриленд. Родители Эшли и Тодд. Зеленая, фотографическая память… – Голос Клэнси прервался. – Я думал об этом снова, и снова, и снова, пытался понять, как ты это делаешь, но воспоминания не показали того, что происходит у тебя в голове. Никакой причины, только эффект.

Интересно, знал ли он, что бегает туда-сюда, не в силах остановиться. Что я мечтаю подняться с кровати, поскорее выбраться из этой комнаты и убежать подальше от него. Боль возвращалась короткими вспышками.

Что он со мной сделал? Я положила руку на лоб. Боль была не такой, как в прошлые разы, – резче, острее. Он не просто проник в мои воспоминания, он заставил меня желать поцелуя.

Так ведь?

– Уже поздно, – сказала я, прерывая монолог. – Мне нужно… Нужно найти остальных…

Клэнси повернулся ко мне спиной.

– Найти Лиама Стюарта, ты хочешь сказать.

– Да, Ли, – сказала я, отступая к двери. – Мы договорились встретиться. Он, наверное, расстроен. – Белая занавеска зацепила мои волосы, когда я проходила мимо.

Клэнси покачал головой.

– Что ты вообще о нем знаешь, Руби? Сколько вы знакомы – месяц? Полтора месяца? Зачем ты теряешь с ним время? Он же синий, но дело не только в этом. Его держали на учете задолго до лагеря. Еще до того, как он укокошил тех детей. Сто сорок восемь, если быть точным. Больше половины лагеря! Так что можешь распрощаться со всей этой героической чепухой. Он этого не заслуживает. Ты слишком ценна, чтобы околачиваться рядом с таким, как он.

Клэнси обернулся как раз в тот момент, когда моя рука коснулась дверной ручки. Резко подскочив к двери, он захлопнул ее прямо перед моим носом.

– В чем проблема? – воскликнула я. – Что с того, что он синий? Разве не ты рассказывал, какие мы все черные и поэтому должны уважать друг друга?

Улыбка, исказившая его рот, была столь же отвратительна, сколь и прекрасна.

– Пора принять тот факт, что ты оранжевая и потому обречена на одиночество. – Клэнси вновь обрел свое фирменное спокойствие. Но стоило мне опять дернуть ручку, как его ноздри затрепетали. Он уперся в косяк обеими руками, перекрывая выход.

– Я видел, о чем ты на самом деле думаешь, – сказал Клэнси. – Это не родители. Даже не друзья. Ты хочешь быть с ним, как вчера в общежитии или в той машине в лесу. «Я не хочу тебя потерять», – так ты сказала. Неужели он действительно настолько важен?

В груди у меня заклокотала ярость.

– Как ты посмел? Ведь сказал, что не будешь… Сказал…

Клэнси грубо расхохотался.

– Боже, до чего же ты наивна. Это многое объясняет. Не зря той женщине из Детской лиги удалось тебя облапошить. Убедить, что ты вовсе не монстр.

– Ты говорил, что поможешь, – прошептала я.

Он округлил глаза.

– Хорошо, ты готова к уроку? Руби Элизабет Дейли, ты одинока и навсегда останешься одинокой. Не будь ты такой дурой, давно бы все поняла. Но, поскольку этого не случилось, позволь сказать вслух: ты никогда не сможешь контролировать свою силу. Не сможешь избегать проникновения в чужое сознание, пока часть тебя не желает подчиняться контролю. Ты не сможешь себе запретить. Но использовать способности по назначению тоже не сможешь, потому что для этого слишком неразвита и слабохарактерна. Ты слишком боишься того, во что они способны тебя превратить.

Я отвернулась.

– Руби, почему бы не принять все как есть? Ты ненавидишь саму себя, но сверхспособности появились у нас не просто так. Использовать их – наше право. Право оставаться во главе, контролируя остальных.

Клэнси коснулся воротничка моей рубашки и потянул его на себя.

– Прекрати. – Я гордилась тем, как ровно прозвучал мой голос.

Клэнси подался вперед, и перед моими закрытыми глазами вспыхнула яркая картинка – мы двое перед тем, как он проник в мои воспоминания. Живот скрутило, и я в ужасе открыла глаза. Клэнси с силой прижался к моим губам.

– Как же я счастлив, что мы нашли друг друга, – неожиданно спокойно произнес он. – Ты сможешь мне помочь. Я думал, что знаю все, но с тобой…

Я со всей силы заехала ему локтем под подбородок. Клэнси с воем отшатнулся назад, прижав обе руки к лицу. У меня было полсекунды, чтобы убраться к чертовой матери, и я воспользовалась этим временем. Дернула ручку с такой силой, что замок чуть не вылетел из двери.

– Руби! Подожди, я не хотел!..

У подножия лестницы кто-то был. Лиззи. Я видела ее удивленно поджатые губы, но пролетела мимо так, что многочисленные сережки зазвенели от ветра.

– Немного поспорили, – слабо пробормотал Клэнси. – Все в порядке, дай ей пройти.

Я вылетела наружу, с трудом переводя дыхание. Побежала к яме, но потом остановилась и передумала. Там было слишком много народу. Время ужина. Мне хотелось найти Лиама и объяснить, почему я не пришла, рассказать о том, что случилось, но я понимала, что слишком растрепана. Нужно было успокоиться, и, желательно, где-нибудь подальше отсюда. Чтобы никто не задавал ненужных вопросов. Я хотела побыть в одиночестве.

Однако, сделав всего несколько шагов, я впечаталась в Майка.

– А, вот ты где! – Его волосы были собраны в хвост, на голове повязана черная бандана. Я чувствовала исходящий от него запах бензина и еще чего-то металлического. – Руби? Ты в порядке?

Я кивнула и пошла дальше: мимо офиса, общежитий. Вскоре мне удалось отыскать дорогу, по которой мы провожали Зу. Всего лишь старая тропинка, поросшая травой и совершенно не подходящая для голых ног. Тем лучше. Самое оно. Кругом ни души. Это было для меня основным критерием.

Я шла до тех пор, пока огонь костровой ямы не скрылся из виду. Потом попыталась стянуть рубашку, от которой воняло его комнатой. Хвоей, специями и гнилью. Стянув тенниску через голову, я забросила ее так далеко, как только смогла. И все равно чувствовала этот запах. Он был повсюду: на руках, джинсах и бюстгальтере. Наверное, меня могло спасти только озеро или целый луг, полный цветов. Нужно было вывести этот яд из-под кожи.

Успокойся, – приказала я самой себе. – Успокойся! Но справиться с тем, что клокотало внутри, было невозможно. Ярость из-за собственной доверчивости. Отвращение к его прикосновениям, к запаху, которым пропитались поры моей кожи. И что-то еще. Боль, скручивающая внутренности и превращающая меня в камень.

Передо мной вдруг вырос Лиам. В этот момент я почувствовала себя одинокой, как никогда.

– Руби? – Его волосы казались серебряными и топорщились, как всегда.

Я не могла от него спрятаться. Ни раньше, ни сейчас.

– Меня перехватил Майк, – сказал он, делая осторожный шаг вперед. Лиам выставил руки перед собой, словно подманивая дикое животное. – Что ты здесь делаешь? Что происходит?

– Пожалуйста, уходи, – умоляюще произнесла я. – Мне нужно побыть одной.

Он продолжал идти вперед.

– Пожалуйста, – крикнула я, – уходи!

– Я никуда не пойду до тех пор, пока ты не объяснишь, что происходит! – ответил Лиам. Присмотревшись, он тяжело сглотнул. – Где ты была сегодня утром? Что с тобой произошло? Толстяк сказал, тебя не было целый день, а теперь ты здесь в таком… это… он что-то сделал с тобой?

Я отвела глаза.

– Ничего, о чем бы я не попросила.

Вместо ответа Лиам сделал несколько шагов назад, освобождая мне место.

– Не верю ни секунды, – спокойно заметил он. – Ни одной чертовой секунды. Если хочешь от меня избавиться, придумай что-нибудь получше.

– Я не хочу тебя видеть.

Он помотал головой.

– Не надейся, что я оставлю тебя здесь в одиночестве. У тебя будет уйма времени. Столько, сколько захочешь. Но этот вопрос придется выяснить сегодня вечером. Прямо сейчас. – Лиам стянул свитер через голову и протянул мне. – Надень, а то замерзнешь.

Я поймала свитер одной рукой и прижала к груди. Он был еще теплым.

Он начал приближаться, держа руки на бедрах.

– Это все из-за меня? Поэтому ты не хочешь ничего говорить? Хочешь, чтобы я позвал Толстяка?

Я не нашла в себе сил ответить.

– Руби, черт возьми, ты меня пугаешь!

– Вот и хорошо. – Я скомкала его свитер и швырнула в темноту так далеко, как только смогла.

Лиам прерывисто вздохнул и оперся рукой о ближайшее дерево.

– Хорошо? Что в этом хорошего?

Только сейчас я поняла, что Клэнси пытался сказать мне сегодня вечером. Когда наши с Лиамом глаза встретились. Шум крови в ушах превратился в рев. Я закрыла глаза, приложив оба запястья ко лбу.

– Больше не могу, – прорыдала я. – Почему ты просто не оставишь меня одну?

– Потому что ты никогда меня не бросала.

Зашелестела трава – Лиам подошел ближе. Воздух вокруг раскалился, в нем появилось знакомое напряжение. Охваченная яростью, я стиснула зубы. Лиам находился чересчур близко, и контролировать себя я уже не могла. Зато могла повредить.

Он отнял мои руки от лица, но я не позволила ему проявлять заботу. Вложив в удар все силы, я оттолкнула его назад. Лиам покачнулся.

– Руби…

Я толкала его снова и снова, с каждым разом все сильнее. Это был единственный способ выразить свои чувства. Перед внутренним взором проносились его яркие воспоминания. Окончательно приперев его к дереву, я вдруг поняла, что плачу. С такого расстояния нельзя было не заметить свежую царапину под левым глазом и образовавшийся вокруг синяк.

Губы Лиама приоткрылись. Руки легли на мои бедра.

– Руби…

Я одним махом преодолела разделяющее нас пространство. Запустив руку в его мягкие волосы, второй сжала ткань его рубашки. Едва наши губы соединились, как внутри что-то сжалось. Мир исчез. Пропало гудение цикад и серые стволы деревьев. Сердце билось где-то в районе горла. Сильнее, сильнее, сильнее – пока звук не стал невыносимым. Тело Лиама расслабилось под моими руками, отвечая дрожью на каждое прикосновение. Я не могла им надышаться. Мне хотелось вобрать в себя запах кожи, дыма, чего-то сладкого – всего Лиама. Я чувствовала, как его пальцы касаются моих ребер. Лиам обвил меня руками и притянул ближе.

Я едва удержалась на носочках. Мир завертелся перед глазами, когда губы Лиама коснулись моей щеки, затем подбородка, а потом того местечка на шее, где билась жилка. Он действовал настолько уверенно, словно подобное случалось с ним и раньше.

Я даже не заметила, как слились наши губы. А потом уничтожить чудесное мгновение было уже невозможно. Его кожа была теплой, а прикосновение легким, как перышко, почти благоговейным. Но в миг, когда его губы вновь отыскали мои, сладкое марево растворилось без следа.

Воспоминание о лице Клэнси, целовавшем меня так же, как сейчас Лиам, вырвалось на поверхность, сметая все на своем пути. Образ казался настолько ярким, словно принадлежал не мне, а кому-то другому.

И тут до меня дошло, что не одна я его вижу.

Как, как, как? Такое невозможно, разве нет? Воспоминания поступали ко мне, а не от меня.

Лиам замер на месте, затем отстранился. По его лицу все было понятно.

Я набрала в грудь побольше воздуха.

– О господи, прости, я не хотела… он…

Лиам перехватил мои запястья, вынуждая меня придвинуться ближе к нему. Затем обхватил ладонями мое лицо и откинул назад волосы. Мы тяжело дышали. Я попыталась вывернуться. При мысли о том, что Лиам мог обо мне подумать, я сгорала от стыда и животного страха.

Следующие слова Лиам произнес спокойно и четко:

– Что он сделал?

– Ничего…

– Не лги, – попросил он, – пожалуйста, не лги мне. Я чувствовал это… Тело будто… Боже, словно превратилось в камень. Ты испугалась – я чувствовал, как ты испугалась!

Его пальцы скользнули по моим волосам. Лиам наклонился ко мне.

– Он… – Я запнулась. – Он попросил меня показать воспоминание, и я согласилась. Но освободиться уже не смогла. Не могла даже пошевелиться. А потом потеряла сознание. Не знаю, что он сделал, но было больно. Очень больно.

Лиам прижался губами к моему лбу. Его руки напряглись и дрожали.

– Иди в общежитие, – Лиам не позволил мне возразить. – Начинай собирать вещи.

– Ли…

– Я поищу Толстяка, – добавил он. – Уходим сегодня ночью.

– Мы не можем, – возразила я. – Ты же знаешь. – Но Лиам уже шел по темной тропинке. – Ли!

Я вернулась, чтобы отыскать и надеть свитер, но дрожь ушла лишь после того, как я последовала за Лиамом к лагерю.

Когда я вошла в общежитие, Толстяк лежал на кровати и читал книгу.

– Что происходит в мире?

– Мы уходим, – сказала я. – Собирай вещи – чего ты пялишься? Пошевеливайся!

Я едва закончила рассказ о том, что натворил Клэнси, когда в дверь ворвался Лиам. При виде нас он прерывисто выдохнул.

– Боялся, что не найду вас, – Лиам посмотрел на Толстяка. – Вы готовы?

Я надела мешковатую футболку и протянула Лиаму куртку, которую он тут же вернул мне. Толстяк зашнуровал туфли, застегнул чемодан, молча выключил свет и шагнул в темноту.

Запах дыма от костровой ямы преследовал нас дольше, чем голоса или свет. Толстяк обернулся всего раз. Оранжевый отблеск отразился от стекол его очков. Он даже попытался спросить, каковы дальнейшие планы, но Лиам шикнул на нас обоих и спустился на обходную дорожку, которую я еще ни разу не видела.

Она была довольно утоптанной, но настолько узкой. что приходилось идти по одному. Я смотрела на плечи Лиама до тех пор, пока он не взял меня за руку. Чем глубже мы уходили в чащу, тем чернее казалась дорожка, петляющая среди молоденьких деревьев.

А потом мы вышли наружу. В глаза ударил ослепительный свет. Настолько яркий, что пришлось прикрыть глаза рукой. Лиам остановился как вкопанный. Его рука до боли сжала мои пальцы.

– Говорил же! – воскликнул Хэйс. – Говорил же тебе, что он попытается уйти этой дорогой.

– Да, спасибо, что вызвал.

– Проклятие, – выругался Толстяк, но я была настолько ошарашена, что не придумала ничего лучше, как выйти из-за спины Лиама. Перед нами стояли Клэнси, Хэйс и несколько ребят из дозорной группы. Они перегораживали нам путь.

Глава двадцать седьмая

Несколько мгновении никто не двигался. Привыкнув к свету фонариков, я наконец узнала это место. В прошлый раз я видела его на экране ноутбука. Здесь скиптрейсеры пытались прорвать лагерную защиту, но Хэйс все уладил. Так же, как сейчас «улаживал» вопрос с нами.

Ребята стояли там, где серебристая проволока отмечала границу Ист-Ривер. Клэнси – в центре, собранный и спокойный. Не то что несколько часов назад.

– Думаю, нам стоит поговорить, – вежливо сказал он. – У нас создалась опасная ситуация.

– Мы уходим, – ответил Лиам. Гнев практически испарился из его голоса. – И нам не нужны неприятности.

– Вы не можете просто уйти. – Хэйс встал рядом с Клэнси, точно пушка, ожидающая сигнала к выстрелу. – У нас тут имеются правила, а вы свой уход еще не отработали.

Едва он закончил речь, как позади раздались громкие шаги. Кто-то шел по соседней, более широкой дороге. Первой появилась Оливия, за ней Майк, а потом еще четверо ребят, с которыми работал Лиам. Они отреагировали точно так же, как мы. Сначала прищурились от яркого света, а затем застыли от изумления.

– Что происходит? – спросила Оливия, продираясь сквозь ряды парней в черной одежде. Она встала напротив Клэнси. – Почему ты не вызвал меня по рации?

– У нас с Хэйсом все под контролем. – Клэнси скрестил руки на груди. – Возвращайся на пост.

– До тех пор, пока ты не объяснишь, что происходит… – Оливия посмотрела на наши сумки. – Вы уходите?

– Ли, – неверяще произнес Майк. – Что ты делаешь?

– Кажется, Лиам Стюарт устраивает очередной побег, – ядовито заметил Клэнси, – или, по крайней мере, пытается устроить. Потому что он будет таким же успешным, как и предыдущий.

– Иди к черту, – вставила я, хватая Лиама за руку. Его трясло от гнева, но численный перевес был на стороне врага. Как можно этого не видеть?

– Руби, – с фамильярностью закадычного друга сказал Клэнси. – Идем, нам нужно все обсудить.

Да, – прошептал внутренний голос. – Разве это не лучший выход? Гнев начал потихоньку затухать. Мои пальцы выскользнули из руки Лиама. Внезапно предложение Клэнси действительно показалось лучшим решением – единственно возможным. Конечно, я злилась и немного испугалась, но ведь это был Клэнси.

Клэнси.

Я шагнула вперед, навстречу его улыбке. Он заслужил прощение… Ведь так? Это очень просто. С Клэнси всегда все было просто. Ноги сами понесли меня к нему. Как будто там и было мое место.

Но Лиам оказался против. Как и Толстяк. Я почувствовала, как чьи-то руки вцепились в мой рюкзак. Лиам выступил вперед, закрывая меня собой, и в ту же секунду я забыла, из-за чего хотела вернуться в лагерь. Почему это казалось так важно.

– Прекрати! – крикнул Лиам. – Что бы ты с ней ни делал, остановись!

– Он не… – начал Майк, переводя взгляд с друга на Оливию. Я видела, как она выглянула из-за плеча Лиама. Лицо ее превратилось в злобную маску. Остальные ребята вообще не понимали, что происходит.

– Я ничего не делаю, – ледяным тоном ответил Клэнси. – Это ты ревнуешь к взаимоотношениям, которые сложились между Руби и мной.

Мальчики согласно закивали. Их глаза подернулись дымкой.

– Это ты нарушаешь здесь правила, – закончил он. – Ведь у нас есть такое правило, не так ли, Лив? Если хочешь уйти, сначала нужно спросить меня, верно?

Оливия с неохотой кивнула.

Рука Лиама медленно опустилась. Он сдвинул брови и подался к Клэнси, словно пытаясь расслышать чей-то голос. Я скорее почувствовала, чем увидела, как расслабились его плечи. Он сделал шаг назад, потом еще один, потер лоб.

– Прости… Я просто… Не хотел…

– Ты ведь счастлив здесь, не так ли? – радостно спросил Клэнси. – Не вижу причин, чтобы избегать такой жизни. Просто соблюдай правила. Теперь ты их усвоил и больше не станешь нарушать, так ведь?

– Нет, – сипло ответил Ли. Взгляд его заволокло туманом. Я мгновенно все поняла. Так же, как и Толстяк. Глаза Чарльза сузились от ярости.

– Позволь рассказать, что я думаю о твоих правилах, – голос Толстяка сочился ядом. Отодвинув Лиама в сторону, он выступил вперед. – Ты сидишь в своей комнате и делаешь вид, будто заботишься о всеобщем благе, хотя сам не выполнил ни одной работы. Я вовсе не хочу сказать, что ты избалованное маленькое дерьмо, которое боится запачкать свои нежные девичьи ручки. Но выкуси, говнюк! Тебе меня не одурачить. – Клэнси обратил всю силу своего взгляда на Толстяка, но тот лишь храбро шагнул вперед. – Ты вешаешь всем на уши лапшу о равенстве, якобы мы большая дружная семья и все такое прочее, но сам даже и не думал в это верить, не так ли? Ты не позволяешь детям контактировать с родителями и даже не вспоминаешь о тех, кто сидит в лагерях твоего отца. Даже не слушаешь донесения. Короче, я хочу выяснить, с какой такой стати мы не можем уйти? – Он снова шагнул вперед, не дав Клэнси открыть рот. – Зачем вообще было создавать это место? Чтобы потешить твое эго да дать возможность поиграть чувствами людей? Я знаю, что ты сделал с Руби.

Все замерли в молчании. С каждым словом взгляды ребят становились более осмысленными. Майк окончательно вышел из-под влияния Клэнси и теперь выглядел неважно. Остальные начали нервно оглядываться по сторонам.

Клэнси оставался совершенно невозмутимым, но, едва Толстяк закончил речь, наклонился вперед, словно собираясь прошептать ему на ушко какой-то секрет. Это была уловка. Слова Клэнси услышали все.

– Я играл не только ее чувствами, – в упор глядя на Лиама, сказал он. – Не так ли, Стюарт?

Алая краска залила шею Лиама, потом лицо. Перед его глазами стоял посланный Клэнси образ.

– Нет! – крикнула я, но было слишком поздно.

Все произошло так быстро, что половина присутствующих вообще ничего не поняла. Лиам поднял кулак, собираясь заехать по самодовольной роже Клэнси, но замер на месте, не в силах пошевелиться. Каждый мускул, каждой сустав, каждая жила в нем дрожали от напряжения. Тело Ли одеревенело, сквозь него точно пропустили сильный разряд тока. А в следующую секунду Лиам уже валялся на земле, и кулаки Хэйса превращали его лицо в кровавое месиво.

– Стой! – взмолилась я, пытаясь вырваться из рук Толстяка. Я видела, что творит Клэнси, и прекрасно понимала, почему Лиам даже не попытался закрыться руками. На землю брызнула кровь. Я больше не могла этого выносить.

– Клэнси, – крикнула Оливия, – хватит! Ты уже доказал свою правоту. Хэйс, прекрати, ты его убьешь!

Кулак Хэйса взлетал снова, и снова, и снова, словно тот решил выместить на Ли всю свою злобу. Это продолжалось до тех пор, пока Клэнси не положил руку ему на плечо, и даже тогда Хэйс успел сделать последний, контрольный удар. Он приподнял Ли за ворот рубашки, но по знаку Клэнси тут же бросил лицом в грязь.

Как только эти двое скрылись из виду, мы с Толстяком бросились вперед, расталкивая столпившихся вокруг детей. Нам едва удалось сделать пару шагов, когда на пути вырос Майк.

– Не надо, – сказал он. – Будет только хуже.

– Что они собираются с ним делать? – спросил Толстяк.

– Возвращайтесь в общежитие, – приказал он. – Мы позаботимся о Ли.

– Нет, – возразила я, – без него мы никуда не пойдем.

Майк обернулся ко мне.

– Не знаю, какого черта ты ему сказала и о чем заставила думать, но Ли был здесь счастлив. У нас было все, что нужно. А ты, ты его скрутила…

– Не смей, – выпалил Толстяк. – Не смей обвинять ее в случившемся. Ты настолько свихнулся на драгоценной заднице Беглеца, что вообще ни черта не заметил!

Майк оскалился.

– Мы общались с тобой в Каледонии только из-за Лиама, но здесь я не собираюсь это терпеть.

– Плевать, – сказал Толстяк. – Думаешь, мне не все равно? Единственное, что меня сейчас волнует, – это состояние Ли. Помнишь такого парня? Он еще рискнул всем, вытаскивая нас из одного чудесного местечка. – Слова произвели желаемый эффект. Лицо Майка побелело так, что это было заметно даже в темноте. – Можешь заниматься своим тупым Беглецом, но не жди, что мы позволим тебе заботиться о Ли.

Мы снова попытались прорваться вперед. Чьи-то руки обхватили меня за грудь, потом за ноги. Я кричала, но подростки упорно тащили нас прочь, все дальше и дальше от Лиама.

Мы с Толстяком сидели на постели Лиама, молча уставившись на дверь общежития. В окнах маячили любопытные лица – обычные зеваки и охрана. Все сгорали от желания выяснить, что произошло. Вскоре выключили свет, но спать никто не собирался. У входа теперь возвышались две черные фигуры. Так что сбежать было невозможно. Неудачная попытка побега, а затем и словесная атака Толстяка сделали свое дело.

– Где ты научился так разговаривать? – в конце концов спросила я, но Толстяк лишь пожал плечами.

– Пытался представить, что бы сказал Ли на моем месте. – Толстяк провел рукой по волосам. – Я правда упомянул «нежные девичьи ручки»?

Я сдавленно хохотнула.

– Это и многое другое.

В голове проносилось по нескольку мыслей в секунду.

– Почему ты не поддался его влиянию? – вслух произнесла я. – Он ведь пытался на тебя воздействовать, да?

– Конечно, пытался, я чувствовал. Но что он мог знать… – Толстяк похлопал себя по лбу. – Стальная выдержка. Ничто не проникнет внутрь и не просочится наружу.

Думаю, он говорил правду. Толстяк был единственным, с кем мне легко удавалось избегать мысленного соприкосновения. Но едва на дорожке послышались глухие шаги, как все предположения тут же вылетели из головы.

Дверь распахнулась, и внутрь вошли Оливия и еще один парень. Руки Лиама покоились у них на плечах, ноги – волочились по земле. Голова Ли упала на грудь. К волосам прилипла грязь. Дождь начался примерно через час после того, как нас унесли.

– Ли! – воскликнул Толстяк, пытаясь привести друга в чувства. – Ли, ты меня слышишь?

Мы помогли уложить его на матрас. В комнате было так темно, что раны я увидела лишь после того, как Оливия включила фонарик.

– О господи, – выдавила я.

Лицо Ли повернулось в мою сторону, и в первый момент я даже не поняла, что он действительно проснулся. Глаза его заплыли настолько, что белков почти не было видно. Я схватила безвольно упавшую на пол руку и положила ее обратно на грудь. Дыхание Ли было свистящим. Кровь толстым слоем запеклась вокруг носа, губ, даже на подбородке. Утренний свет выявил и другие раны.

– Ему нужен антисептик, – сказал Толстяк, – бинты, что-то…

– Идите за мной, – встряла Оливия, – я провожу вас в комнату со всем необходимым. Там спокойно.

– Я не собираюсь оставлять его тут, – сказала я, стоя на коленях около Ли.

– С ним все будет в порядке. – Рука Толстяка легонько коснулась моего плеча.

Сетчатая дверь открылась и закрылась. Я подождала, пока стихнут торопливые шаги за спиной, и лишь затем посмотрела на лицо Ли. Мои пальцы касались его ран так аккуратно, как только возможно. Но едва они дошли до носа, Лиам резко зашипел. Потом позволил мне протереть вспухшую разбитую губу и отвернулся.

Последний месяц принес мне больше слез, чем вся предыдущая жизнь. В Термонде я никогда не плакала по ночам в подушку, как другие девочки. Не просыпалась с воем, осознав, что ночной кошмар оказался явью. Даже в детстве меня нельзя было назвать плаксой. Зато теперь не могла удержаться от слез.

– Я правда… выгляжу так же мило, как себя чувствую? – Слова Ли едва можно было разобрать. Я попыталась заставить его открыть рот, чтобы пересчитать зубы, но прикосновение к челюсти причинило Лиаму невыносимую боль. Я легконько поцеловала его в подбородок.

– Не стоит, – прошептал он, приоткрыв один глаз. – Если только не хочешь продолжить.

– Ты не должен был на него кидаться.

– Нет должен, – пробормотал он.

– Я его убью, – в ярости прошипела я. – Я убью его.

Лиам сдавленно усмехнулся.

– Ох… В этом вся Руби.

– Я вытащу тебя отсюда. Тебя и Толстяка. Поговорю с Клэнси и…

– Нет, – оборвал он. – Прекрати, это только ухудшит дело.

– Разве может быть еще хуже? – спросила я. – Мне удалось разрушить твою жизнь. Все испортить.

– Боже. – Лиам помотал головой, на губах появилось подобие улыбки. – Знаешь, когда мы рядом, у меня от счастья частенько перехватывает дыхание. Смотрю на тебя, и сердце сжимается… А в голове остается лишь одна мысль: дотянуться и поцеловать. – Ли прерывисто вздохнул. – Так что даже не заикайся о моем уходе. Без тебя я никуда не пойду.

– Я не могу уйти с тобой, – сказала я. – Не могу подвергать тебя такой опасности.

– Ты не понимаешь…

– Тогда объясни мне, – сказал Лиам. – Руби, назови хоть одну причину, по которой мы не можем быть вместе, и я назову сотню прямо противоположных. Мы можем идти, куда захотим. Я не твои родители. Я не собираюсь тебя бросать или отсылать подальше. Никогда.

– Они меня не бросали. В том, что с ними произошло, виновата я. – Тайна сорвалась с моих губ на едином выдохе. Даже не знаю, кто из нас больше удивился неожиданному признанию.

Лиам погрузился в молчание, ожидая продолжения. Внезапно до меня дошло, что то, чего я боялась больше всего, уже случилось. Теперь я могла потерять Лиама навсегда. Меня охватило жгучее желание успеть поцеловать его прежде, чем все случится. Прежде, чем он начнет бояться меня как огня.

Я положила голову на соседнюю подушку и шепотом, поскольку не отваживалась говорить громче, поведала о том, что произошло вечером накануне моего десятого дня рождения. О шоколадных блинчиках и гараже, в котором меня заперли, словно дикое животное. А потом я рассказала про Сэм. Про то, как была вторым Толстяком до тех пор, пока не превратилась в ничто. Исчезла, будто меня никогда и не было.

Когда я закончила рассказ, в горле разыгрался пожар. Лиам повернулся лицом ко мне. Мы даже дышали синхронно.

– Никогда, – после недолгой паузы произнес он. – Никогда, никогда, никогда. Я никогда тебя не забуду.

– У тебя не останется выбора, – заметила я. – Клэнси сказал, у меня не получится контролировать свою силу.

– Знаешь, я думаю, он больной на голову, – сказал Лиам. – То, что я видел в лесу, когда ты…

– Когда я тебя поцеловала.

– Точно. Это… это ведь и в самом деле произошло, правда? Этот урод сделал так, чтобы ты не могла пошевелиться. Со мной он проделал то же самое. Словно заморозил.

И да, и нет. Потому что частичка меня хотела, чтобы это произошло. Или все же во всем был виноват Клэнси? Я кивнула. Воспоминания о его коже до сих пор вызывали во мне волну отвращения.

– Иди сюда, – мягко сказал Лиам. Его пальцы коснулись моей макушки, легконько провели по щеке. Когда я опустила голову, он приподнялся навстречу и поцеловал меня. Я старалась не касаться его лица, только руки и плеча. Едва он отстранился, меня тут же потянуло обратно к нему. Губы раскрылись в ожидании поцелуя.

– Ты ведь хочешь быть со мной, верно? – прошептал он. – Так будь со мной. Мы во всем разберемся. Если это все, я тебе доверяю. Можешь заглянуть в мою голову и проверить.

Его теплое дыхание коснулось моей щеки.

– Майк обещал помочь. Он попытается найти способ улизнуть отсюда. А потом мы трое: ты, я и Толстяк – отправимся скитаться по дорогам. Разыщем отца Джека, найдем способ связаться с родителями Толстяка, а потом обсудим, что делать дальше.

Я наклонилась и поцеловала его в лоб.

– Ты действительно меня не ненавидишь? – выдохнула я. – И не боишься – даже совсем чуть-чуть?

Разбитое лицо Ли расплылось в улыбке.

– Я боюсь тебя до смерти, но совсем по другой причине.

– Ты же знаешь, я монстр. Один из самых опасных.

– Ничего подобного, – ответил Лиам. – Ты одна из нас.

Глава двадцать восьмая

Толстяк вернулся через несколько минут после того, как Лиам погрузился в глубокий сон. Мы начали обрабатывать его ушибы и порезы, по телу Ли пробежала дрожь. Он даже перехватил мою руку с антисептиком. Но как только хватка ослабла, веки снова опустились, и я наконец смогла выдохнуть с облегчением.

– Жить будет, – заявил Толстяк, увидев выражение моего лица. Он засунул оставшиеся медикаменты мне в рюкзак. – Утром будет немного болеть голова, но все остальное в полном порядке.

Мы улеглись спать. Точнее сказать, попытались улечься. Во мне бурлила нерастраченная энергия, а Толстяк что-то бормотал себе под нос, словно пытаясь переосмыслить вечерние события.

А потом на бетонном крыльце вновь зазвучали шаги. Мы с Толстяком одновременно переглянулись.

– Лиззи, – услышала я голос одного из охранников. – Что с тобой…

Она пронеслась мимо, распахнув сетчатую дверь с такой силой, что она ударилась о стену. Лиам испуганно открыл глаза и обвел комнату непонимающим взглядом.

– Руби! – Лиззи смотрела прямо на меня, лицо ее исказилось от боли. Волосы запутались в многочисленных сережках. На руках Лиззи алела кровь. В голове у меня помутилось.

– Это Клэнси, – выдохнула она, хватая меня за руки. – Он просто… упал и начал биться в припадке, как сумасшедший. Хлынула кровь, и я не знала, что делать. Он сказал позвать тебя. Сказал, ты знаешь, что происходит. Руби, пожалуйста, пожалуйста, помоги мне!

Я смотрела на ее мокрые от крови руки.

– Это уловка, – прохрипел с матраса Лиам. – Руби, неужели ты…

– Если ему действительно так плохо, давайте пойду я, – предложил Толстяк.

– Руби! – прорыдала Лиззи, словно не в силах поверить, что я нахожусь перед ней. – Там столько крови – Руби, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, ты должна ему помочь!

Неужели он считал меня полной тупицей? Или самонадеянно полагал, что заставит меня забыть о Лиаме и перейти на его сторону? Я покачала головой. От гнева по коже побежали мурашки. Слишком незрелая и слабохарактерная, чтобы использовать свою силу по назначению, так, значит?

Это мы еще посмотрим.

Лиам заставил себя сесть.

– Ты же его знаешь, – сказал он, – не делай этого, не…

– Показывай дорогу, – сказала я, не обращая внимания на протесты Толстяка. Потом все же повернулась к нему. – Оставайся рядом с Лиамом, понятно? – Тебе придется присматривать за ним, пока я не вернусь. – Я обо всем позабочусь.

Я обязана была расчистить для нас путь к свободе. Не Майк, не удачное стечение обстоятельств – именно я должна была вывести нас наружу. И еще увидеть лицо Клэнси, когда я окажусь в его голове. Разве он не научил меня всему необходимому?

– Руби, – произнес Лиам, но я взяла Лиззи за руку и вывела на улицу. Мы шли мимо общежитий и сконфуженных лиц. Температура воздуха упала чуть ли не до шести градусов тепла.

Тяжелые капли стекали по ее подбородку.

– Он на складе – мы говорили о… о…

– Все хорошо, – сказала я, успокаивающе похлопывая Лиззи по спине. Мы прошли сад насквозь и поднялись в офис через крыльцо черного хода. Лиззи попыталась открыть замок, но ключ застрял в замочной скважине. Тогда я посильнее пнула дверь, и она открылась. Забыв обо всем, Лиз пулей метнулась внутрь. В холле и на кухне никого не было. Повсюду пахло чесноком и томатным соусом. Должно быть, все ребята уже были на обеде.

Все, за исключением Клэнси, который стоял посреди склада, привалившись спиной к полкам с макаронами.

Лиззи бросилась в правый угол комнаты и рухнула на колени. Она склонилась над землей, ее руки хватали пустой воздух.

– Клэнси, – прорыдала она, – Клэнси, ты меня слышишь? Руби здесь. Скорее иди сюда, Руби!

Желудок скрутила жестокая боль. Худшие предположения подтвердились. И от этого почему-то было только больнее.

Ну почему все должно быть вот так? – подумала я. – Почему?

– Ты пришла, действительно пришла, – скучающим голосом протянул Клэнси. Казалось, он произносит заученную речь. – Спасибо, Руби. Я благодарен тебе за то, что ты не бросила меня в час нужды.

– Что ты стоишь? – взвыла Лиззи. – Помоги же ему!

– Ты болен, – сказала я, покачав головой. Клэнси направился ко мне, но я отскочила в противоположный конец комнаты, где Лиззи уже начала биться головой о землю. – Прекрати эту комедию, я здесь. Нет никакого смысла так ее мучить.

– Никто никого не мучает, – сказал Клэнси. – Я всего лишь с ней заигрываю. – А затем, словно опровергая последнюю фразу, рявкнул: – Лиз, заткнись сейчас же!

Девочка замерла, раскрыв рот. С разбитой губы потекла тонкая струйка крови. Я взяла ее руки и перевернула их ладонями вверх. Аккуратные порезы. Вот откуда взялась кровь.

– Чего ты хочешь? – спросила я, повернувшись лицом к Клэнси. – Я рассказала тебе все, что могла, а что не могла – ты подсмотрел в моих воспоминаниях!

Лишь теперь я заметила, во что Клэнси был одет. Великолепные черные слаксы и белая рубашка. Полоска красного галстука пересекала его грудь так же, как алая дорожка крови – подбородок Лиззи.

– Просто хотел задержать тебя тут на некоторое время, – сказал он. – А потом мы сможем уйти.

– И куда же, по-твоему, мы пойдем? – Мой взгляд остановился на полке, где находились металлические ложки и миски для взбалтывания. Клэнси чуть не касался ее головой.

– Куда захочешь, – сказал он. – Разве не это пообещал тебе твой синий?

Я старалась сохранять спокойствие, но то, с какой ненавистью он выплюнул слово «синий», переполнило чашу терпения. Не знаю, как Лиззи, а вот Клэнси тут же заметил перемену в моем настроении. И улыбнулся. Совершенной улыбкой Грея – той самой, которая постоянно преследовала меня в Термонде.

Хорошо, – подумала я, – пускай считает, что я беспомощна. Что не представляю угрозы. До тех пор, пока не окажется на земле, не в силах промычать даже собственное имя.

– Может, есть предложение получше? – спросила я.

– Что, если есть?

– Честно говоря, верится с трудом, – я подошла ближе, надеясь выбить его этим из колеи. – Учитывая, что раньше ты не особенно обо мне беспокоился. Ведь, если перевернуть ситуацию, ты бы вряд ли пришел на мой зов, так?

Клэнси пожал плечами.

– Почему нет? Даже мог бы с тобой прогуляться.

– Пожалуйста, отпусти Лиззи, – попросила я. Сознание Лиз опустилось до уровня грудного младенца. Мне было невыносимо на это смотреть. Господи, ну почему оранжевая сила почти всегда превращала людей в монстров?

– Зачем? Ее присутствие положительно влияет на ход твоих мыслей. Попробуй что-нибудь вытворить, и ей станет гораздо хуже. – Клэнси произнес это таким будничным тоном, что сначала я подумала, он меня разыгрывает.

– С чего это ты так уверен? – Надеюсь, мои слова прозвучали ровно, потому что горло внезапно перехватило. – Мы не были близкими подругами.

– Я побывал в твоих воспоминаниях. И видел, как ты сопереживаешь окружающим. Вредить другим не в твоем стиле. По крайней мере, специально.

Голос Клэнси был исполнен доверия. Я бросилась вперед, и в первый момент на лице его отразился шок. Клэнси не ожидал удара и потому не успел использовать свою силу, чтобы меня остановить. Я от души заехала ему по щеке, расцарапав кожу.

Проникновение было мгновенным и глубоким. Очевидно, кое в чем Клэнси не врал. Мне действительно нужно было захотеть использовать свою силу. Захотеть взять над ней верх. И, видит бог, я этого хотела. Мне не терпелось разорвать его мозг на кусочки.

Образы, которые всплыли на поверхность его сознания, были отвратительны. Вместо четких продуманных форм я столкнулась с угольно-водянистой массой. Смазанной, рыхлой. Разум Клэнси стал мягким и податливым. Казалось, достаточно протянуть руку – и можно лепить из него что угодно.

– Отпусти ее, – сказала я, сдавливая пальцами его горло. Я послала Клэнси образ, и спустя мгновение он пробормотал:

– Лиззи, иди… наружу.

Лиззи поплелась к двери, и я почувствовала дрожь. Тело Клэнси дрожало под моими руками, глаза непрерывно мигали, но я продолжала удерживать контроль.

– Сейчас, – начала я. – Сейчас ты разрешишь нам уйти.

Но прежде, чем слова вылетели из моего рта, контроль ослабел. Я почувствовала, что сдаю позиции. Пальцы глубже впились в кожу. Не сейчас, – взмолилась я. – Только не сейчас. Мне нужно… Нужно…

Обратно я вылетела с той же скоростью, с которой проникла внутрь. Между нами вновь задернулась белая занавеска. Я попыталась вернуться, но рука Клэнси перехватила мое запястье, и тело мгновенно окаменело.

– Неплохая попытка. – Пока я бревном валялась на земле, Клэнси изучал свое отражение в зеркальной поверхности кастрюли. – И крови нет.

Я не могла даже открыть рот, чтобы высказать все, что о нем думаю.

– Рад видеть, что мои уроки принесли тебе немалую пользу, – прорычал Клэнси, запуская руку в свои взъерошенные волосы.

Он повернулся к полкам, чтобы скрыть выражение лица, но я прекрасно видела, как его руки сжались в кулаки. Я не смогла причинить ему вреда, но все же ошарашила.

– Мне нравится, когда мои ученики воодушевляются, но не стоит сравнивать недели тренировки с годами практики.

Я постаралась сконцентрироваться на ментальном блоке, который он применил ко мне. Начала с кончиков пальцев. Представила, как они двигаются, один за другим. И… ничего.

Возможно, я умела стирать воспоминания, зато он – превращать людей в живой камень.

Взвыли сирены, но первый крик прозвучал лишь спустя секунду после этого. Неестественный порыв ветра всколыхнул ветви деревьев. Ветки настойчиво колотили по стене здания, словно пытаясь привлечь наше внимание. Клэнси съежился от пронзительного воя, но усилием воли заставил себя распрямиться. Его лицо загорелось рвением, и это напугало меня больше всего.

– Вот и все, – сказал он, сбрасывая жакет. – Они наконец-то пришли.

Я не могла даже закрыть глаза. Горячий воздух обжигал веки, а затем воспламенился и сам воздух. В окна ворвался запах гари. Выстрелы, крики, звуки борьбы. Я представила, что двигаюсь, вскакиваю на ноги и бегу к двери, прорываясь к друзьям, к свободе, но в итоге смогла только моргнуть. Уже неплохо. С этим можно было работать.

– С тобой все будет в порядке, – сказал Клэнси, присев рядом со мной. Одной ногой он отбивал по табуретке четкий ритм. – Я никому не позволю причинить тебе вред.

Кровь ревела у меня в ушах. Визг, доносившийся снаружи, казался нечеловеческим. Он походил на вопли животного, с которого заживо сдирают шкуру. В нем чувствовались боль, и страх, и отчаяние. Вой сирены усиливался с каждой минутой.

Кроликам нужна гордость, но гораздо важнее – сила воли, чтобы принять свою судьбу.

Сначала я почувствовала, как вибрирует пол, и только потом услышала грохот шагов по коридору. Трудно было сказать, сколько там человек. Но двигались они синхронно. Дверь, ведущая на склад, распахнулась. Внутрь хлынула волна жара и запах дыма.

Еще никогда я не была до такой степени благодарна СПП.

Ожидание на лице Клэнси сменилось непониманием, а затем переросло в неподдельную ярость. Кого бы он ни ожидал увидеть, встреча с силами специального Пси-подразделения не входила в его планы.

Клэнси даже не пришлось касаться кого-то из них.

– Заткнись! – прошипел он, взмахнув рукой. – Убирайся вон! Скажи своему боссу, что здесь никого нет!

Мужчина в броне, который стоял впереди, коснулся уха затянутой в перчатку рукой.

– В здании чисто, – монотонным голосом произнес он. Затем механически махнул остальным. Когда группа вышла из комнаты, я поняла, что дым появился именно из-за них.

Как и огонь.

– Черт побери, проклятие! – Клэнси замотал головой. Потом со всей дури врезал кулаком по соседней полке. Грохот упавшей посуды заглушили звуки выстрелов.

– Где мои красные? Почему они не послали их?

Он поднес кровоточащие костяшки пальцев к губам и слизнул кровь. Затем пересек комнату. Клэнси надсадно дышал. Казалось, в его голове роится множество мыслей.

Мои красные. Теперь у меня не осталось никаких сомнений. Тайный смысл сказанного всплыл на поверхность. Проект «Джамбори», президентская программа.

Нет, – мысленно поправилась я, – не президентская.

Части картинки соединились в целое. Когда Клэнси рассказывал о программе, я знала его хуже, чем теперь. И не догадывалась, на что он способен. В его речи содержалось множество подсказок, но сложить два и два мне удалось только сейчас.

В мире не существовало ни одного человека, который мог бы устоять перед его силой. Включая и президента Грея.

Клэнси метался по складу, точно тигр, запертый в клетке. Мускулы на спине вздрагивали от каждого ружейного выстрела. Затем он остановился и посмотрел на окна, за которыми клубился дым.

– Кто открыл тебе глаза, ублюдок? – прорычал он. Похоже, Клэнси не понимал, что произнес эти слова вслух. – Который из них сумел выяснить правду и освободиться? Я был так осторожен… Так чертовски осторожен…

Он развернулся и пошел ко мне. Правда была крупными буквами написана у него на лбу. Окровавленная рука, которую он только что безжалостно разбил о полку, однажды сумела убедить его отца, и советников, и всех остальных организовать проект «Джамбори». Разве Клэнси не говорил мне, что прежде, чем его влияние обнаружилось, программа шла как по маслу и с детьми хорошо обращались?

На самом деле Клэнси был способен на большее. Успешно справляясь с Ист-Ривер, он с легкостью мог бы управлять и небольшой армией красных, так ведь?

Наверное, я выглядела по-дурацки, потому что Клэнси вдруг разразился грубым невеселым смехом.

– Знаешь, порой я забывал, что отец неглуп. Он же выяснил как-то, что я им манипулирую. Но даже после этого ему не пришло в голову, что проект «Джамбори» разработан мной. Перед тем, как исчезнуть, я убедился в его неведении. Мое влияние было прочным. Я все подгадал. Сведения о месторасположении Ист-Ривер попали к ним точно в момент завершения программы.

Клэнси запустил пальцы в волосы, а потом надтреснутым голосом добавил:

– В детстве отец казался мне богом, но потом, когда я увидел, что он представляет собой на самом деле… Как он готов поступить с собственным сыном… – Клэнси замолчал. – Кто же это был? Кто его информировал? Почему он решил послать СПП? Где моя армия красных? Сейчас мы уже должны были маршировать в сторону Нью-Йорка, чтобы свергнуть…

Клэнси наклонился и приподнял меня за ворот рубашки. А потом тряхнул так, что я едва не откусила себе язык, но не сказал при этом ни слова. Выстрелы и крики за окном не трогали его стальные нервы. Он думал о другом. Струйки дыма потекли по полу, клубясь и обволакивая все вокруг. Руки Клэнси без предупреждения отпустили ткань рубашки и скользнули вверх по плечам. Его пальцы любовно сомкнулись вокруг моей шеи. И я была уверена на все чертовы сто процентов, что сейчас он либо меня поцелует, либо убьет.

За дверью послышались шаги. Легкие, но уверенные. Клэнси раздраженно наморщил лоб и посмотрел вверх.

Что произошло в следующую секунду, я так и не поняла. Клэнси вдруг отлетел к полкам, с глухим треском ударившись головой о стену. Стеллажи с макаронами и мукой рухнули на него сверху, образовав на полу здоровенный завал.

Надо мной склонилось лицо Толстяка. Очки его треснули, лицо и рубашку покрывал толстый слой сажи, но в остальном он, кажется, был в полном порядке.

– Руби! Руби, ты меня слышишь? Нам нужно бежать. – Почему он говорил так спокойно? Звуки выстрелов эхом отдавались у меня в ушах. Бесконечная череда взрывов и негромких хлопков. – Ты можешь двигаться?

Я лишь покачала головой.

Стиснув зубы, Толстяк крепко взял меня под мышки.

– Держись, я вытащу нас отсюда. Помогай мне по мере возможности.

Как только мы оказались снаружи, звуки стали громче. Мое сердце отбивало панический ритм.

Воздух наполнился дымом вперемешку со слезоточивым газом. Полыхало все: земля, деревья, крыши общежитий. Лицо и грудь стали горячими. Ветер донес до нас языки пламени, и Толстяку пришлось сбивать огонь с моих джинсов. Он рычал, но тащил безвольное тело дальше. Я пыталась сказать, что лучше меня бросить. Забрать письма из куртки Ли и бежать.

Лиам. Где Лиам?

Сквозь вихри пепла я видела, как люди в черной униформе уводят детей прочь по дорожке, идущей мимо общежитий. Одну девочку вытолкнули из двери прямо в грязь, потом схватили за волосы и поставили на ноги. Двое знакомых парней из дежурной команды вскинули ружья, но красные тут же окутали их огненным облаком.

– СТОЙТЕ, ГДЕ СТОИТЕ!

Толстяк взмахнул рукой, и солдат с треском впечатался в дерево. Я рухнула на землю. Воздух со свистом вылетел у меня из груди. Затем руки Толстяка вновь обхватили меня за грудь, и мы пошли быстрее, чем раньше.

А потом скатились с холма. Толстяк испуганно крякнул. В спину больно впивались ветки и тлеющие угольки. Моя рука ударилась о дерево. Я не видела, куда мы направляемся. Глаза слезились от дыма.

В конце концов я остановилась, рухнув лицом прямо в грязь. Руки и ноги начало покалывать.

Толстяк схватил меня за куртку, перевернул на спину и закашлялся.

Мы скоро умрем. Мы скоро умрем. Мы скоро умрем.

Кролики должны смириться с судьбой. Кроликам нужна гордость, но гораздо важнее – сила воли, чтобы принять свою судьбу. Судьбу, судьбу, судьбу…

Вода, сомкнувшаяся вокруг моего тела, оказалась ледяной. От шока мышцы ожили. Я била руками по воде, пытаясь всплыть на поверхность. К оранжевому небу. И вскоре вынырнула в ночь, отплевываясь и вдыхая отравленный воздух.

Толстяк отыскал меня снова. Одной рукой он держался за деревянный столб, второй – тянулся ко мне. Причал, – подумала я. – Наш причал. Я подплыла к нему и позволила Толстяку втянуть себя под старый дощатый настил. Над озером парили вертолеты. От поднятого ими ветра водная гладь пошла рябью. Мне едва удавалось удерживать голову над водой, но впереди на поверхности озера плясали поисковые огни.

Держась за плечи Толстяка, я дотянулась рукой до скользкой деревянной опоры. Он сделал то же самое. А потом над нашими головами раздались тяжелые шаги. Щелкнули затворы ружей.

– О господи, – прошептал он.

Я обняла его так крепко, как только позволили ослабевшие мышцы. Мы молчали, но я чувствовала, как он трясет головой. Толстяк понимал, что я пытаюсь сказать, я знала, о чем он хочет спросить. Но подходящие слова все не шли. Наверное, мешал дым. А может, чужие крики.

Глава двадцать девятая

Наконец мы набрались храбрости и начали двигаться. Мои ноги одеревенели от холода. Воцарилась тишина, а потом первые солнечные лучи хлынули из-за горизонта. Вертолеты улетели. Ружья перестали палить. Мы надсадно дышали, боясь даже шепотом говорить о том, что случилось с остальными – с Лиамом.

– Я не знаю, – сказал Толстяк. – Мы разделились. Он может быть где угодно.

Я собиралась вылезти из воды еще два часа назад, но грохот падающих деревьев и треск пожара даже не думали умолкать.

Мышцы настолько замерзли, что влезть на причал удалось только с третьей попытки. Толстяк плюхнулся рядом. Холодный ветер и промокшая одежда сделали свое дело: его сильно трясло. Согнувшись, мы побежали обратно по тропинке. А потом поняли, что сгибаться в три погибели нет никакой необходимости: все ушли. Нашей радости не было предела.

Большая часть общежитий исчезла, превратившись в груды обуглившихся досок и камня. Несколько зданий еще горели, но крыши у них уже провалились. Пепел парил в воздухе, точно снег, цепляясь за волосы и прилипая к нашей мокрой одежде.

– Нужно зайти в офис, – сказал Толстяк. – Собрать необходимые вещи, а потом попытаться отыскать Ли.

Толстяк замедлил шаг, и впервые я заметила, как покраснели его глаза.

– Руби…

– Молчи, – резко оборвала я. – Не надо.

Я не хотела думать о Ли. Не хотела вспоминать о Зу и других детях, выбравшихся из лагеря. Нужно было двигаться дальше. Остановка приравнивалась к смерти.

Передние комнаты оказалась пустыми. Коробки и ящики вынесли. Я приказала Толстяку идти за мной, а сама проскользнула на склад. Тоже пусто.

– Может, его они тоже забрали, – почесав голову, сказал Толстяк.

Я поморщилась.

– Когда это нам так везло?

Комнаты наверху остались нетронутыми. Прежде чем уйти, Клэнси заправил кровать, убрал груды бумаг и коробок и даже протер пыль. Я отдернула белую занавеску, объединив две части комнаты. Толстяк играл с телевизором, без устали нажимая на кнопку включения /выключения.

– Они отключили электричество, – заметил он. – Готов поспорить, воду тоже.

Я села в рабочее кресло Клэнси и прижалась лбом к темному дереву. Толстяк попытался снять с меня влажную куртку Лиама, но я не позволила.

– Спасибо, что пришел за мной, – сказала я, закрыв глаза.

– Дура ты, дура, – с чувством произнес Толстяк и похлопал меня по спине. – Вечно влезаешь в какие-нибудь неприятности.

Я не пошевелилась, и его рука осталась лежать у меня на плече.

– Руби?

– Зачем он это сделал? – прошептала я. Все в этой комнате напоминало мне о Клэнси, начиная с запаха и заканчивая расстановкой книг на полках. Клэнси всегда сортировал их по цветам. – Просто взял и бросил на растерзание волкам…

Толстяк опустился передо мной на колени, хрустнув суставами, как древний старик. Его ладонь по-прежнему лежала у меня на плече, но следующие слова дались ему с трудом.

– Нам никогда не понять этого безумия, – осторожно сказал он. – Но, думаю, ему просто нравилось все контролировать. Быть во главе. Манипулировать людьми. Потому что за пределами лагеря он был так же уязвим, как и все остальные. Есть такие люди, знаешь? Темные помыслы частенько скрываются за весьма привлекательными лицами. Он прикидывался хорошим руководителем, но не таким, как… Как Лиам или Джек. Джек не хотел никому помогать, потому что считал – каждый имеет право быть сильным и защищаться самостоятельно. Клэнси же думал только о себе. Он никогда бы не заслонил собой друга… чтобы принять пулю.

Я выпрямилась в кресле.

– Я думала, Джеку всадили пулю, когда он пытался бежать?

Толстяк покачал головой.

– Джек защищал меня, и делал это потому… – Он сделал глубокий вдох. – Потому что думал, будто я не способен защитить себя самостоятельно. Джек и не подозревал, скольким вещам меня научил.

– Мне очень жаль, – сказала я, чувствуя предательские слезы в уголках глаз. – Прости. За все.

– И ты меня, – спустя минуту ответил Толстяк. Мне не нужно было оглядываться, чтобы понять, что он плачет.

Лэптоп остался стоять посреди стола. К крышке была прикреплена желтая записка.

Руби,

Я тебе врал. Я должен бежать.

К.Г.

– Толстяк! – крикнула я, подзывая его взмахом руки. Вкус победы оказался на удивление сладок. Словно перезвон маленьких колокольчиков.

– И он просто оставил ее здесь? – сказал Толстяк, барабаня пальцами по столу. – Сетевая карта на месте?

Карта имелась, но все остальное Клэнси старательно подчистил. Посреди экрана красовалась иконка интернет-браузера, и больше ничего.

– Почему часы в углу показывают пятнадцать? – спросил Толстяк, усаживаясь в кресло. Я наклонилась поближе, чтобы посмотреть. Аккумуляторная батарея почти разрядилась. У нас оставалось всего пятнадцать минут.

– Вот дрянь, – вспыхнула я.

Толстяк покачал головой.

– Это лучше, чем ничего. Пока имеется подсоединение, мы можем попытаться выяснить, как нам отсюда выбраться. Можем даже найти адрес отца Джека.

– И послать сообщение твоим родителям, – восторженно добавила я.

– Конечно, но лучше я использую эти… четырнадцать минут, чтобы найти адрес, – сказал он. – Может, даже сделаем звонок, если в компьютере есть микрофон.

Он не отваживался звонить родителям.

– Серьезно, – начала я. – На отправку сообщения уйдет пара секунд. Ты его помнишь?

– Более-менее, – ответил он.

Я апатично двинулась по комнате, вслушиваясь в перестук клавиш и вдыхая металлический запах. Ноги привели меня к кровати, где я и остановилась. Волна гнева затопила сознание, уничтожив даже засевший в глубине страх.

Оконное стекло покрывал толстый слой копоти. Рама протестующе скрипнула, когда я попыталась открыть створку. Наконец мне это удалось, и в комнату ворвался свежий воздух. Я положила руки на подоконник и подалась вперед. От лагеря остались лишь груды пепла да обгорелая, выжженная земля. Но память сохранила все. Я прекрасно помнила, как группки ребят толпились возле костровой ямы в ожидании еды. Закрыв глаза, слышала смех и звуки радио, ощущала запах перца чили и горящих поленьев. Я видела внизу Лиама, и в свете костра его волосы казались золотистыми. Он наклонил голову, тихонько переговариваясь с кем-то из друзей.

А когда я открыла глаза, Лиам стал частью реальности.

Я выскочила из комнаты, игнорируя крики Толстяка. Сбежала по ступенькам, перепрыгивая по нескольку зараз, и вылетела из двери, которая готова была вот-вот вывалиться наружу.

Он шел вниз по дороге к общежитиям, пробираясь сквозь обломки зданий и ветви поваленных деревьев. На израненном лице отпечатались горе и страх. Он хромал.

– Ли! – вырвалось у меня. Он уронил обгоревшую ветку и бросился вперед, сквозь торчащие сучья и листья. Неотрывно глядя на меня. Веря и не веря одновременно.

– О господи!

Я бросилась ему на грудь и едва не повалила нас обоих.

– Спасибо тебе, – прошептал он, – спасибо, спасибо…

А потом Лиам целовал каждый дюйм моего лица, осушая губами смешанные с пеплом слезы и нашептывая мое имя.

Лиам оказался не единственным, кому удалось бежать, но единственным, кто захотел вернуться.

Он восстанавливал в памяти события ночи, пока мы сидели в офисе Клэнси, поедая припасы, которые удалось отыскать в кладовой. Толстяк поставил ноутбук рядом с собой и поминутно проверял, не пришло ли сообщение от родителей. Адрес отца Джека он сверил несколько раз.

Оказывается, когда началось наступление, случился неприятный сюрприз. Дозорные не смогли прорваться через ворота к общежитиям, чтобы предупредить остальных об опасности. Те немногие, кто в этот день был освобожден от службы, пришли к Лиаму и вывели его из лагеря. «Скорее даже вынесли», – уточнил он. Ребята выбрали одну из тайных тропок, созданных как раз для подобных целей. Они шли до самого утра и остановились, когда впереди показалось шоссе, на котором нас подобрал Майк.

– Нас было от силы человек двадцать, – сказал Лиам, сжав мою руку. – Все в плохой форме. Лив и Майк нашли машину и повезли тех, кому было совсем уж плохо, в госпиталь, но…

– А что насчет остальных? – спросила я.

– Разошлись. – Лиам провел рукой по глазам и вздрогнул. Кожа там все еще была очень нежной, красно-черного цвета.

– А ты-то почему не ушел? – возмутился Толстяк. – Какого черта нужно было возвращаться сюда, если ты понимал, что в лагере еще могут быть СПП?

Лиам фыркнул.

– Неужели ты думаешь, я мог хоть на секунду задуматься о чем-то подобном, когда оставался шанс, что вы двое все еще здесь?

Времени оставалось мало. Все понимали, что СПП могут вернуться, чтобы поискать выживших. Лиам с Толстяком отправились в кладовку. Нужно было решить, какие продукты взять с собой. Я тоже хотела быть полезной, но все мои мысли были заняты ноутбуком Клэнси.

В конце концов я плюнула на приличия и оставила ребят спорить по поводу консервов. Поднимаясь по лестнице, я не забыла проверить карманы куртки. Письма Толстяка и Джека лежали на месте.

До окончания работы батареи оставалось две минуты. Иконка мигала, сигнализируя о низком заряде. Экран побледнел, значки на панели погасли. Я быстро напечатала в поисковой строке «Руби Энн Дейли, Вирджиния-Бич».

Безрезультатно.

Тогда я попробовала одно имя. Выскочила нужная надпись, но человек был зарегистрирован в Салеме. Я не жила там уже около десяти лет, но мгновенно узнала адрес родителей.

Минута пятнадцать секунд. Я нашла в истории адрес сайта, о котором говорил Толстяк, и набрала телефонный номер. С каждым звонком утекало две секунды.

Я не столько хотела с ней поговорить, сколько услышать ее голос. Переезд к бабушке больше не входил в мои планы. Появились куда более важные задачи. И все же я мечтала убедиться, что она все еще жива – что существует на свете хоть один человек, который помнит обо мне.

Раздался щелчок. Сердце подпрыгнуло к горлу, пальцы впились в край стола.

Мамин голос.

– Здравствуйте, вы дозвонились до Джейкоба, Сьюзан и Руби Дейли…

Я и не поняла, когда начала плакать. Возможно, это была обычная усталость. Возможно, все в жизни стало слишком сложно. Меня переполняло счастье оттого, что они трое теперь вместе. Оттого, что мама и папа заменили одну Руби на другую. За последние несколько дней я ясно поняла, как важно заботиться друг о друге и держаться рядом. И они заботились друг о друге. Это хорошо.

Хорошо.

И все же было кое-что еще. Закрыв глаза, я представила, всего на несколько минут, что Руби, живущая на Милвид-драйв, – это я.

Глава тридцатая

Спустя несколько минут мы отправились в путь. И вот теперь нам с Толстяком наконец предоставился шанс рассказать Лиаму о том, что произошло ночью.

– Слава богу, Толстяк тебя нашел, – сказал Лиам, качая головой. – Ты знала его лучше всех нас, вместе взятых, и все равно пошла.

– Я правда думала, что смогу одержать над ним верх, – сказала я, прижимаясь лбом к прохладному окну. – Идиотка.

– Да, это уж точно, – согласился Толстяк. – Но ты наша идиотка, так что в следующий раз будь осторожнее.

– Подписываюсь, – сказал Лиам и положил свою руку поверх моей.

В нескольких милях от Ист-Ривер мы наткнулись на брошенную машину, но подобрали ее лишь потому, что у нее был полный бензобак. С Бетти эта колымага не шла ни в какое сравнение. Длинные ноги Толстяка упирались в спинку моего кресла. Салон пропах китайской едой. И все же она была на ходу. Прошло немного времени, и мы привыкли.

– Вот еще одна, – Толстяк постучал пальцем по стеклу.

Я открыла глаза и вытянула шею, успев заметить белый столб. Наверху была установлена белая коробочка с небольшой антенной. Камеры повсюду.

– Может, нам стоит съехать с шоссе? – предложил Лиам.

– Нет! – воскликнул Толстяк. – За шестьдесят четыре мили мы видели всего две машины. Пешком нам придется добираться до Аннандейла в два раза дольше. Искать будут Бетти, а не эту машину.

Мы с Лиамом переглянулись.

– Напомни еще раз, что было в сообщении твоей матери?

– Она сказала зарезервировать столик в ресторане моей тети и ждать их на кухне, – ответил Толстяк. – Я сделал это еще в Ист-Ривер, так что мы должны встретиться с ними сегодня вечером. Может, тетя нас даже покормит.

– Давай лучше где-нибудь тебя высадим, – предложил Лиам.

– Нет, я собираюсь доставить письмо Джека.

– Толстяк…

– Хватит меня «толстячить», – выпалил он. – Я многим обязан Джеку. И хочу это сделать.

В качестве адреса отца Джека был указал мотель «Дейс Инн», который находился в окрестностях Аннандейла, рядом с чередой полуразвалившихся домов. Лиам считал, что их превратили во временные общежития для рабочих, которые восстанавливали Вашингтон. Но проверить теорию удалось лишь после того, как на парковке рядом с нами остановился ветхий автобус. Оттуда вывалилась дюжина мужчин в пыльных неоновых жилетах и касках.

– Комната 103, – сказал Лиам, подавшись вперед и прищуривая здоровый глаз. – Мужчина в красной рубашке. Да, это он – очень похож на Джека.

Отец Джека оказался невысок и широкоплеч. С седыми усами и широким носом.

Толстяк вырвал помятое письмо из моих пальцев.

– Остынь, Турбо, – Лиам заблокировал двери. – Сначала нужно убедиться, что за ним нет слежки.

– Мы здесь почти час – ты кого-нибудь видел? В остальных машинах никого нет. Мы держались тише воды ниже травы, как ты и хотел. Это сработало. – Толстяк вручную открыл защелку. Лиам на мгновение задумался, но все же уступил.

– Ладно. Только будь осторожен, хорошо?

Толстяк бежал через парковку, поминутно оглядываясь по сторонам. Но за комнатой № 103, похоже, никто не наблюдал. В конце концов он бросил через плечо выразительный взгляд.

– Чудно, – сказал Лиам. – Просто чудно.

Я наклонилась и погладила его по плечу.

– Знаешь, а ты ведь будешь по нему скучать.

– Безумие, правда? – со смехом ответил он. – Что я буду без него делать? Ведь некому будет рассказать мне, как опасно неправильно открывать консервы!

Лиам дождался, пока Толстяк постучит в дверь, а затем отстегнул ремень и поцеловал меня.

– Это еще зачем? – со смехом спросила я.

– Чтобы направить твои мысли в нужное русло, – сказал он. – Как только отвезем Толстяка домой, нужно будет разыскать Зу и компанию, пока до них не добрались СПП.

– Что, если…

Дверь номера 103 открылась, и в проеме появилось лицо мистера Филдса, усталое и недоверчивое. Толстяк протянул помятое письмо. Из-за того, что он стоял спиной к нам, разглядеть происходящее было тяжело. Лицо мужчины вдруг стало ярко-малиновым, сравнявшись по цвету с красной рубашкой. Он что-то крикнул. Соседи начали открывать занавески на дверях, чтобы посмотреть, что происходит.

– Вот это плохо, – сказал Лиам, распахивая дверцу. – Надо было ему для начала попрактиковался на мне.

Дверь захлопнулась прямо перед носом Толстяка, а в следующую секунду открылась опять. Шире, чем раньше. Я увидела серебристую вспышку. Толстяк поднял руки и сделал шаг назад.

Грянул выстрел. К тому моменту, как я закричала, Толстяк уже валялся на земле.

Мы побежали к номеру. Теперь на улицу высыпали все жители комплекса. В основном мужчины, но было и несколько женщин. Их лица напоминали морды чудовищ.

Отец Джека направил трясущееся ружье на нас, но Лиам взмахом руки забросил его в номер и с шумом захлопнул дверь. Я опустилась на колени рядом с Толстяком.

Глаза его часто моргали. Живой.

Он пытался что-то сказать, но я слышала лишь крики, доносящиеся из номера 103.

– Чертовы фрики! Убирайся к своим чертовым фрикам!

На правом плече Толстяка расплывалось кровавое пятно. Я не могла пошевелиться. Все казалось каким-то нереальным. Лиам быстро нагнулся за ружьем. Схватил его и повернулся к 104-му, затем к 105-му номеру. Этого просто не могло быть.

– Все хорошо, – сказал кто-то сзади. Лиам резко обернулся: на лице каменное выражение, палец замер на спусковом крючке. Мужчина поднял руки: в одной он держал маленький телефон. – Я только звоню 911. Все хорошо, мы ему поможем.

– Не дай им сделать звонок, – выдохнул Толстяк. – Не дай им забрать меня. – Он еле прокаркал последние слова. – Я должен вернуться домой.

Лиам бросил назад короткий взгляд.

– Бери его за ноги, Руби.

– Не двигай его, – предупредил мужчина из 104-го. – Даже не думай об этом!

Отец Джека снова высунулся на улицу, но мужчина с телефоном запихал его обратно в номер и захлопнул дверь.

– Хватай его, – сказал Лиам.

Я взяла Толстяка под мышки так же, как он тащил меня. Один из незнакомых мужчин сделал шаг вперед – то ли чтобы нас остановить, то ли чтобы помочь.

– Не тронь! – крикнула я. Все отпрыгнули назад, но ненамного.

Толстяк прижал обе ладони к ране, глаза его расширились и застыли. Лиам взял друга за ноги, и мы вместе понесли его к машине. Мужчина с телефоном крикнул, что «скорая» будет с минуты на минуту. «Скорая» и СПП. Только солдаты не станут его спасать, не станут. Зато полюбуются, как сдохнет очередной фрик.

– Не дайте им меня забрать, – проскрежетал Толстяк. – Держи мои ноги ниже груди, Ли, не поднимай так высоко. Нельзя, если рана на груди. Дышать тяжело…

Но ужас в меня вселяло вовсе не бормотание Толстяка, нет. Мне было страшно из-за струек крови, мерно вытекающих из-под его сложенных рук. Чарльза трясло, но он не плакал.

– Не дайте им меня забрать…

Я забралась на заднее кресло первой, потом втащила Толстяка за собой. Его кровь пропитала мне спереди всю рубашку, кожа горела.

– Продолжай… сдавливать, – сказал Толстяк. – Сильнее… Руби, сильнее. Я попытаюсь… удерживать с…

«Его способности», – подумала я. Там, где Толстяк держал руку, кровь как будто текла медленнее. Но как долго это еще могло длиться? Мои руки легли сверху, но тряслись так сильно, что скорее могли принести вред, чем пользу.

– Господи, – пробормотала я, – о господи, только не закрывай глаза – говори со мной, говори что-нибудь, скажи, что делать!

Машина взвизгнула, когда мы вырулили с парковки. Лиам вдавил педаль газа что есть мочи и судорожно вцепился в руль.

– Дерьмо, дерьмо, дерьмо!

– Отвезите меня домой, – взмолился Толстяк. – Руби, заставь его отвезти меня домой.

– Держись, все будет хорошо, – я склонилась над ним так, чтобы он мог видеть мои глаза.

– Мой отец…

– Нет, Ли, в госпиталь! – Я больше не могла говорить длинными фразами. Впрочем, как и Толстяк. Он издал странный звук, словно подавился собственным языком.

Видения Толстяка оказались такими же багровыми, как и его кровь. Мужчина, читающий в огромном кресле. Красивая женщина, склонившаяся над кухонным столом. Вышивка крестом: значок кабинета неотложной помощи. На краю сознания появилась чернота. А потом кто-то взял нож и воткнул его мне прямо в мозг.

– До Александрии полчаса! – крикнул Лиам через плечо. – Я не собираюсь тебя туда везти.

– Госпиталь Фэйрфакс, – прошелестел Толстяк. – Мой отец… скажи им вызвать моего отца…

– Где это? – спросил Лиам. Он перевел взгляд на меня, но я тем более ничего не знала. Зато поняла, что если мы будем кружить чересчур долго, Толстяк умрет. Он истекал кровью прямо здесь, прямо сейчас, в моих объятиях. После всего, что мы пережили.

Лиам развернул машину так резко, что мы с Толстяком чуть не улетели с сиденья. Я прикусила язык, чтобы не закричать.

– Говори с ним! – крикнул Лиам. – Толстяк – Чарльз!

Не знаю, где и когда он потерял очки. Уголки его глаз покраснели, и все же Толстяк посмотрел мне в лицо. Я пыталась удерживать взгляд столько, сколько возможно. Но он настойчиво пытался что-то мне передать. Толстяк приподнял лежавшую на животе руку.

Письмо Джека. Его края были влажными от крови, однако на этот раз листок оказался разложен. Словно ждал, что его прочтут.

Почерк был мелким. Каждую букву окружал еле заметный ореол: наше погружение в озеро не прошло бесследно. Некоторые буквы вообще исчезли.

Дорогой папа!

В тот день, когда ты отправил меня в школу, я считал, что ты меня любишь. Но теперь я смотрю на жизнь без прикрас. Ты называл меня монстром и фриком. Но вырастил меня таким именно ты.

– Скажи, пусть прочитает… – Толстяк облизал губы. Мне пришлось наклониться, чтобы расслышать его слова. За окнами ревел ветер. – Скажи Лиаму, пускай прочтет мое письмо. Я написал это… это для него.

– Чарльз, – сказала я.

– Пообещай… – Горло перехватило, и я не смогла выдавить ни звука. Только кивнула. Кровь пузырилась под нашими руками. Струйки текли быстрее, чем раньше.

– Где это место? – крикнул Лиам. – Толстяк, где находится госпиталь? Ты должен – должен сказать мне, где он! – Машину затрясло, потом раздался жуткий визг и скрежет. Колесо угодило в дорожную яму. Капот подлетел вверх, из-под него вырвалось облачко серо-голубого дыма. Мы проехали еще десять, может, двадцать футов и встали как вкопанные.

Наши взгляды встретились.

– Я смогу все починить, – надломленным голосом поклялся Лиам. – Я смогу починить, просто продолжай с ним говорить, ладно? Я все починю. Я смогу.

Я подождала, пока за Ли захлопнулась дверь, и закрыла глаза. Толстяк был бледен и неподвижен. Никакая встряска, никакие крики не смогли бы привести его в чувство. Кровь продолжала сочиться сквозь пальцы, багровая под сумрачным небом, и я вдруг вспомнила его слова в ту ночь, когда от нас ушла Зу: Вот и все. Все кончено.

Так оно и было. Внутри меня воцарилось неестественное спокойствие. Все это время я продолжала бороться. Покидая Термонд, я пыталась разорвать навязанные мне путы, кусалась и царапалась в битве с неизбежностью. Но теперь я устала. Так устала. Часть меня поняла это, еще когда СПП разрушили мой детский мирок. Все это время часть меня знала.

Что там говорила мисс Финч? Что ничего нельзя переиграть и никого – вернуть? Что тот, кто уходит, уходит навсегда. Мертвые цветы не могут цвести и расти. Мертвый Толстяк – улыбаться, говорить колкости, надувать губы, смеяться. Толстяк и смерть были несовместимы.

Снаружи Лиам долбил металлом о металл. С каждой секундой звук становился все безнадежнее. Я хотела позвать его к Толстяку, потому что была уверена – час пробил. Чарльз собирался умереть прямо у меня на руках, меньше чем через двадцать четыре часа после того, как спас мою жизнь. И я ничего не могла для него сделать. Разве что подержать тело.

– Не умирай, – прошептала я. – Ты не можешь умереть. Тебе нужно решать примеры, и играть в футбол, и ходить на студенческие балы, и поступать в колледжи, и ты точно не можешь умереть. Ты не можешь… Ты не..

Я словно наблюдала за всем со стороны. Тело охватило знакомое оцепенение. Лиам что-то кричал снаружи, но я не понимала ни слова. Мои руки крепко сжимали грудь Толстяка. Я слышала шаги по асфальту, чувствовала запах дыма и крови. И еще биение пульса в ушах.

А потом дверь распахнулась и в проеме возникло лицо Кейт.

Вот тогда я заплакала. По-настоящему заплакала.

– О, Руби! – с болью произнесла она. – Руби.

– Пожалуйста, помогите ему, – прорыдала я. – Пожалуйста!

Две пары рук помогли мне вылезти из машины. Я так и не отпустила Толстяка. Ладони одеревенели. Кругом была кровь. Нас попытались разделить, но я пиналась изо всех сил, не давая этого сделать.

– Руби, милая, – Кейт неожиданно подскочила ко мне. – Руби, ты должна его отпустить.

Это была ошибка. Нельзя было их вызывать. Воздух наполнился гулом, но Лиам в ту же секунду оказался рядом и обнял меня за плечи. Я вдруг поняла, что кричу.

Бесполезную груду металла, которая еще недавно была нашей машиной, окружили три внедорожника.

– Если вы ему поможете, мы пойдем с вами, – сказал Лиам Кейт. – Пойдем с вами и будем делать все, что захотите.

– Нет! – крикнула я. – Нет!

Лиам держал меня крепко, и все же я чувствовала, как трясутся его руки. Мы смотрели, как Толстяка погрузили в один из внедорожников и тот лихо сорвался с места. Теплая кровь Чарльза, в которой я перемазалась с ног до головы, начала остывать. По коже побежали мурашки.

– Пожалуйста, – прошептал Лиам. Его голос прервался. – Успокойся. Тебе нужно успокоиться. Я рядом.

Кто-то легонько сжал мою шею, потом еще и еще. И я почувствовала, как расслабляются мышцы. На ватных ногах меня подвели к белому внедорожнику. Образ машины расплывался перед глазами.

– Ли, – попыталась промычать я, но язык был слишком тяжелым.

На лицо упала темная ткань, и меня подняли на руки. Так мы когда-то играли с папой. В те времена казалось, что однажды я вырасту и научусь летать.

А потом пришла тьма.

Глава тридцать первая

Меня разбудила холодная вода и еще тихий женский голос.

– Ты в порядке, – сказала женщина, – Руби, все будет хорошо. – Может, кого-то и можно было этим одурачить, но только не меня.

Запах розмарина вернулся, но теперь в нем чувствовались новые нотки. Что же это было?

Теплая ладонь накрыла мою руку, и я открыла глаза, быстро заморгав от яркого солнечного света. Она встала, подошла к окну и задернула занавески. Это немного улучшило обзор, хотя и не сильно. В комнате было невозможно сконцентрироваться ни на одной вещи. Белый комод, бледно-лиловые обои, сияющий будильник, зеркало на противоположной стене и наши отражения в нем.

– Это не сон? – прошептала я.

Кейт присела на край моей кровати, точно так же, как и в Термонде, только теперь она не улыбалась. За ее спиной, привалившись к стене, стоял Мартин. На нем были камуфляжные штаны и ботинки. Он казался совершенно незнакомым человеком. Я даже не сразу его узнала. Лицо похудело и осунулось, глаза запали. Какой-то сумасшедший дал ему в руки ружье.

– Мы в одном безопасном доме недалеко от Мэриленда, – сказала она.

– Ли?

– Здесь, с нами, в безопасности.

Не в безопасности, – подумала я. – Никогда он не будет здесь в безопасности.

Меня охватило желание бежать – инстинкт самосохранения. Я чувствовала боль и изнеможение, больше ничего. Глаза машинально окинули комнату оценивающим взглядом. Два окна, располагавшиеся по-соседству с дверью, были единственным потенциальным выходом отсюда. Я могла бы разбить стакан. Заставить Кейт выйти, а потом забрать Лиама и бежать, пока нас никто не хватился. Это могло сработать.

– Даже не пытайся, – сказала Кейт, проследив за моим взглядом. Она достала из кармана джинсов маленький серебристый предмет и протянула мне. Ретранслятор. – Даже если тебе удастся проскользнуть мимо меня, каждый из агентов, которые ждут на лестнице, имеет при себе точно такой же. Судя по последней реакции, убежать ты сможешь недалеко. К тому же наверняка подставишь Лиама под пули.

Я отодвинулась подальше.

– Они не станут… – Но в глазах Кейт отражалась правда. Станут. Они рисковали всем, чтобы вывезти меня из Термонда. Боролись со скиптрейсерами, чтобы вернуть. Судя по воспоминаниям Роба, им ничего не стоило пожертвовать несколькими детьми ради того, чтобы добраться до тех, кто действительно нужен.

– Как ты вообще можешь об этом думать? – прошипел Мартин. – Знаешь, сколько времени она потратила на твои поиски?

Кейт лишь отмахнулась. Когда она наклонилась вперед, я заметила, что на ее рубашке алеют кровавые разводы. Темные и сухие.

Ход моих мыслей тут же изменился.

– Толстяк – что случилось с Толстяком?

Кейт опустила глаза, и сердце в груди тревожно сжалось.

– Честно говоря, – сказала она, – точно не знаю. У нас не получилось связаться с группой, но его сто процентов доставили в госпиталь. – Кейт попыталась взять мою руку, но я не позволила. В желудке тревожно заурчало. – Он в безопасности. Врачи о нем позаботятся.

– Ты не можешь этого знать, – заметила я. – Это всего лишь домыслы.

– Но я в это верю, – просто ответила Кейт.

Я уже собралась сказать, что вся ее вера – чушь собачья, когда Кейт заговорила вновь:

– Весь последний месяц я убила на твои поиски. Оставалась поблизости, надеясь, что ты как-то себя обнаружишь, но, Руби, где ты была? Куда подевалась? У меня было такое ощущение, словно… словно…

– Ист-Ривер, – ответила я.

Кейт резко втянула воздух. Значит, в Лиге знали о том, что произошло.

– О, просто великолепно, – сказал Мартин, отходя от стены. Закинув винтовку на плечо, он направился ко мне. – Значит, неделями сидела на попе и ничего не делала? Понятненько. Я выбрал другой путь. Стал частью чего-то.

Мартин протянул руку в попытке дотронуться до моей ноги, но я крепко перехватила его запястье. Хотелось взглянуть на новую жизнь собственными глазами: тренировки, орущие инструкторы. Самые потаенные воспоминания Мартина оказались раскрыты как на ладони, помогая мне понять, чего ожидать от будущего.

Сознание Мартина оказалось похоже на кипящую смолу. Черное варево бурлило, сплетаясь в причудливые узоры до тех пор, пока я не оказалась на его месте. Теперь тяжелый мешок находился в моих в руках. Однако ноша занимала меня меньше всего. Все внимание было приковано к цифрам, мелькающим на дисплее лифта: 11, 12, 13… Каждый раз, когда мы проезжали очередной этаж, звенел звонок. Наконец лифт остановился. 17-й этаж.

Я бросила игривый взгляд на девочку в костюме с короткой юбкой. Толстый слой макияжа значительно прибавлял ей возраста. Она прикрывалась кожаной сумкой, точно щитом, но руки все равно дрожали.

На мне была форма «Федерал экспресс». Я видела отражение Мартина в серебристых дверях лифта.

Похоже, мы находились в офисе. В помещении оказалось темно, но за столами работали мужчины и женщины. Кажется, они не замечали ничего вокруг. Каждый уткнулся в свой монитор. Я уверенно прошла мимо, девочка не отставала. На лице ее выступила испарина, макияж потек. Меня охватило раздражение.

Самая большая комната располагалась в дальней части зала. Туда-то мы и направились. Девочка с облегчением выдохнула, когда я отпустила ее к кулерам. Пока от нее больше ничего не требовалось. Наступило время моего выхода.

Дверь в комнату оказалась закрыта, но за толстым стеклом можно было разглядеть человеческий силуэт. Он все еще здесь. Так же, как и исполнительный помощник. Девушка смутилась при виде сумки, но одного прикосновения оказалось достаточно, чтобы взгляд ее подернулся пеленой. С этого момента она была у меня в руках. Женщина средних лет привстала с кресла и повернулась к входной двери. Я положила сумку на стол прямо перед ней.

Освободившись от ноши, я окинула внимательным взглядом рабочие места. Девочка у кулеров смотрела прямо на меня. Я мотнула головой в сторону лифта. Напарница проследила за моим взглядом, потом закусила губу и перевела озадаченный взгляд на меня. Затем снова на лифты.

Пока мы были снаружи, она не казалась такой глупой. Я сбежала по ступенькам вниз и направилась к фирменному минивэну «ФедЭкса». Лишь около двери до меня вдруг дошло, что напарница куда-то пропала. Девочка застыла на мраморной лестнице. Глаза ее расширились, а лицо побелело, как простыня.

Она собиралась забежать обратно в здание, чтобы предупредить о взрыве. Предупредить их. Слабачка. – Слово прозвенело в голове, точно натянутая струна. – Давай, сдохни. Измени Лиге и сдохни.

Я достала из-под сиденья ружье и высунула дуло в открытое окно. Но стрелять не пришлось. На семнадцатом этаже здания прогремел взрыв, и сверху обрушился дождь из стекла и бетона, похоронив мою девочку заживо.

Мартин стоял рядом и не двигался. Так вот значит, что такое быть одной из них, – подумала я. – Вот во что они хотят нас превратить. Я выскользнула из сознания Мартина и удивилась, как просто все получилось на этот раз. Несколько недель назад я была не в состоянии отразить его нападения. А теперь одного прикосновения хватило, чтобы подчинить его себе полностью.

Клэнси оказался хорошим учителем.

Я снова посмотрела на Мартина. Внутри шевельнулась жалость. Не из-за того, что я собиралась с ним сделать. Нет. Просто Мартин считал, будто понимает, что такое власть и могущество. И считал себя сильнее меня.

Я положила палец на его ладонь. Всего один.

– Как твое имя? – спросила я.

Реакция оказалась забавной. Кровь отхлынула от его щек, Мартин зашамкал губами, словно пытаясь выдавить из себя нужное слово, вспомнить то, что исчезло из памяти.

– Откуда ты родом?

Теперь на лице мальчика отразилась паника. Глаза вылезли из орбит. Но я все еще не закончила.

– Знаешь ли ты, где сейчас находишься?

Мне было почти стыдно – почти, – когда в уголках его глаз начала собираться влага. Но я прекрасно помнила, какой испуганной и беспомощной чувствовала себя раньше в его присутствии. Больше мне не хотелось испытывать подобное. В голове начал формироваться план. Настолько ужасный, что я не решалась озвучить его даже мысленно.

– Я не… – выдохнул Мартин. – Я не…

Вложить в сознание образ нужного действия оказалось проще простого. Мартин выбежал из комнаты и с шумом захлопнул за собой дверь. Словно за ним по пятам гнался ужасный монстр.

Кейт посмотрела ему вслед, но по ее лицу невозможно было что-либо прочитать.

– Впечатляет.

– Мне показалось, его стоит проверить на профпригодность, – заметила я, стараясь говорить так холодно и отстраненно, как этого ждала Кейт. Агенты Лиги ставили жестокость превыше всего. А значит, обязаны были меня захотеть. – Подозреваю, с этого момента нам придется провести рядом немало времени.

Кейт наклонила голову, и светлые пряди упали ей на лицо. Возражать не было смысла. Мы оказались заперты в ловушке. Предложение Лиама вступило в силу.

– Думаю, на самом деле выбора никогда и не было, – закончила я. – В конце концов вы бы все равно до меня добрались.

– Ты слишком ценное оружие сопротивления. – Кейт протянула руку, но не стала касаться моего лица. Умная девочка. Поняла, на что я способна. – Я надеялась, что однажды ты пересмотришь свою точку зрения.

– Как насчет Ли?

– Он видел дом и агентов, а значит, представляет для нас угрозу. С нами ему будет безопаснее, Руби. Президент хочет его смерти. Уверена, Лиам к этому придет… В конце концов.

Мои пальцы сжали белые простыни. Оружие. Лиам станет оружием. Лиам, который испытывал чувство вины из-за каждого пустяка. Сколько усилий ему пришлось приложить, чтобы сбежать от этой жестокости. А я – я вернула его обратно. Теперь они раздавят его личность. И Лиам превратится в то, что он ненавидел сильнее всего. В темное создание.

Я надсадно дышала. Однако внутри царило спокойствие, которое могло бы соперничать с водами Ист-Ривер. Все кусочки мозаики с хрустом встали на свои места. Теперь я знала, что нужно делать.

– Ладно. Я остаюсь. Бороться или манипулировать вами не стану. Но если вы желаете, чтобы я подчинялась приказам… Если хотите использовать мои способности или проводить на мне тесты, придется выполнить одно условие. Вы должны отпустить Лиама.

– Руби, – покачав головой, сказала она. – Это слишком опасно для всех нас.

– Он синий. А здесь такие не нужны. Использовать его в качестве бойца не получится. Это не ваш вариант.

Если он останется, вы его просто убьете.

Убьете все лучшее в нем.

– Теперь я многое умею, – сказала я, – но вы не получите ничего до тех пор, пока Лиам не окажется на свободе. Пока не поклянетесь, что больше никогда не станете за ним охотиться.

Кейт смотрела на меня, зажав рот рукой. С помощью Мартина я наглядно продемонстрировала, что могу предложить Лиге, к тому же за время их совместной работы руководство наверняка успело убедиться в исключительной пользе оранжевых. Спорить было не о чем.

– Хорошо, – в конце концов сказала она. – Хорошо. Он может идти.

– И как я узнаю, что вы сдержали обещание? – спросила я.

Кейт встала и достала из кармана серебристое устройство – единственное оружие, которое могло удержать меня от проникновения в ее голову. Жучок был еще теплым, когда она вложила его мне в руку. Я удержала ее ладонь.

– И да поможет мне бог, – медленно, четко произнесла я, глядя в глаза Кейт. – Только попробуй не сдержать слово, и от тебя не останется мокрого места. Я не остановлюсь ни перед чем, чтобы уничтожить твою жизнь и жизнь каждого члена этой организации. Возможно, ты не всегда сдерживала свои обещания, зато я всегда.

Кейт кивнула. В ее взгляде проскользнуло нечто похожее на гордость.

– Понятно, – ответила она, и мы вышли.

Лиама держали в спальне, располагавшейся в противоположном конце коридора. Обои здесь были выкрашены в светло-голубой цвет. Цвет неба перед самым рассветом. Младенческий голубой. На потолке кто-то нарисовал облачка, а некоторые элементы мебели поражали крохотными размерами.

Лиам сидел на узкой кровати спиной ко мне. Я прикрыла за собой дверь, думая, что он смотрит в окно. И лишь подойдя ближе, поняла, что взгляд Ли на самом деле прикован к листку бумаги в руке.

Кровать прогнулась, когда я села рядом и обняла его двумя руками. Потом прижалась щекой к щеке и положила руки туда, где чувствовалось биение сердца. Лиам закрыл глаза и откинулся назад.

– На что ты смотришь? – прошептала я.

Он молча протянул мне письмо. Письмо Джека.

– Ты была права, – спустя миг заметил он. – Как же ты была права. Нам нужно было его прочитать. Тогда нам было бы не о чем беспокоиться.

В его голосе было столько боли и пустоты, что я с силой смяла листок и запустила через всю комнату. Но Лиам лишь покачал головой и закрыл рукой глаза.

Я достала из внутреннего кармана куртки письмо Толстяка. Лиам наклонился ко мне.

– Он сказал, что писал письмо не для родителей, – сказала я. – Он написал его для тебя. И хотел, чтобы ты прочитал.

– Я не хочу.

– Придется. Потому что, когда выберешься отсюда, нужно будет что-то ему ответить.

– Руби. – Теперь в голосе Лиама чувствовалась злость. Он убрал руку с моих плеч и резко встал. – Неужели ты действительно думаешь, что, даже если он жив, нам позволят с ним увидеться? Позволят остаться вместе? Ты не представляешь, как работают эти люди. Они контролируют каждый твой шаг, каждое движение – вплоть до того, на что ты смотришь и чем питаешься. Поверь, будет здорово, если Толстяк вообще выживет. Хотя после этого его наверняка отправят на обучение.

Лиам пересек комнату один, два, три раза. Казалось, прошло не меньше часа, прежде чем я решилась развернуть письмо Толстяка.

В комнате надолго воцарилась тишина.

– Что? – в конце концов спросил Лиам. В голосе звучали панические нотки. – Что он пишет?

Лист оказался пуст. Толстяк записал лишь имена родителей и адрес, и больше ничего. Ни единой кляксы.

– Не понимаю… – сказала я, протягивая листок Лиаму. Здесь была какая-то ошибка. Возможно, он потерял настоящее письмо или забрал его с собой? Когда я наконец подняла глаза, Лиам рыдал. Одной рукой он смял письмо в комок, другую прижал к глазам. А потом до меня дошло, что я и сама знаю ответ.

Толстяк ничего не написал, потому что посчитал, в этом нет необходимости. Решил, что пообщается с родителями лично. Он верил в возвращение домой.

Лиам сел обратно на кровать, скрестив ноги перед собой. Потом прижался лбом к моему плечу, и я крепко обхватила его обеими руками. Он верил тебе, – звучало у меня в голове. – Все это время он тебе верил.

Казалось, я постарела не на один год. Какие шестнадцать? Мне было даже не шестьдесят, не сотня – тысяча лет. Старая, но не дряхлая. Я чувствовала себя одним из старых дубов, которые росли в долине Шеннандоа. С глубокими корнями и крепким нутром.

Он вернется, – подумала я, – он обязательно вернется домой.

Долгое время мы просто сидели, обнявшись. Мне хотелось запечатлеть в памяти завитки его волос и шрам в уголке губ. Никогда еще я не чувствовала время так остро, как сейчас. Почему оно то замораживалось, то летело вперед с невероятной скоростью?

– Безумие в том, что я действительно строил какие-то планы, – прошептал Лиам. – Думал, что мы будем делать. Куда с тобой поедем. Я правда хотел познакомить тебя с Гарри. – Из окна струился полуденный свет. Пальцы Ли скользнули по моей руке. – С нами все будет в порядке, – сказал он. – Главное, не дать им нас разделить.

– Они не смогут, – прошептала я. – Мне пришло в голову… Конечно, это звучит слишком избито, но… Единственная хорошая вещь во всей этой истории заключается в том, что я встретила тебя. И я пройду через это снова… – Слезы жгли глаза. – Я смогу, если буду знать, что однажды снова тебя встречу.

– Ты правда так думаешь? – Лиам выпрямился и поцеловал меня в макушку. – Потому что, знаешь, я тоже об этом думал – о нас с тобой. Постоянно. Только представь, что мы не попали в эти жуткие лагеря, – нет, просто слушай. Я собираюсь рассказать тебе восхитительную историю нашей жизни.

Лиам прочистил горло и повернулся ко мне.

– Итак, на дворе лето и ты живешь в Салеме. Тянется скучный-прескучный июль, ты подрабатываешь в кафе-мороженом. И совершенно не замечаешь тот факт, что все парни, с которыми ты учишься в школе, ежедневно захаживают в твое кафе. Причем тридцать один вариант наполнителей интересует их в последнюю очередь. Но ты сосредоточена на учебе и дюжине кружков, потому что собираешь поступить в хороший колледж и спасти мир. И когда от всех этих многочисленных тестов хочется уже помереть, отец предлагает тебе съездить к бабушке в Вирджиния-Бич.

– Да? – Я положила голову ему на грудь. – А как же ты?

– Я? – Лиам заправил прядку волос мне за ухо. – Я живу в Вилмингтоне, помираю от скуки и в последний раз подрабатываю в ремонтной мастерской Гарри. Готовлюсь к поступлению в какой-нибудь воображаемый университет, где моим соседом по комнате оказывается Всезнайка-задавака-с-золотым-сердцем, имя которому Чарльз Каррингтон Меривезер IV. Но в этой истории он не играет особой роли. – Пальцы Лиама сжали мое бедро, и я почувствовала, как его трясет. Хотя голос оставался ровным. – Чтобы отметить поступление, мама приглашает нас съездить на недельку в Вирджиния-Бич. Мы приехали всего день назад, но я уже несколько раз замечал в городе девочку с темными волосами, которая вечно ходит, уткнувшись носом в книжку и слушая музыку в наушниках. Но, сколько бы я ни пытался, мне ни разу не удалось с ней заговорить.

А потом в ход событий наконец вмешивается Провидение, и в самый последний день на пляже я встречаю ее. Тебя. Мы с Гарри играем в волейбол, но в этот момент я забываю обо всем. Ты идешь ко мне, в огромных солнечных очках и легком зеленом платье, которое – каким-то образом я это знаю – подходит к твоим глазам. А потом я, словно олимпийский бог спорта, посылаю мяч прямо тебе в лицо.

– Ай! – со смехом воскликнула я. – Звучит больно.

– Ну, можешь предположить, как я реагирую на эту ситуацию. Я предлагаю отвести тебя к спасателям, но ты смотришь на меня так, будто готова убить за такое предложение. В конце концов благодаря моему обаянию и искрометному чувству юмоpa – ну и еще потому, что мне удается вызвать у тебя жалость – ты позволяешь мне купить тебе мороженое. А потом рассказываешь, что подрабатываешь в кафе-мороженом в Салеме и как тебе страшно от мысли, что до колледжа осталось всего два года. И каким-то чудом, уж не знаю каким, мне удается заполучить твой имейл, или никнейм, или, может, даже телефонный номер. А потом мы начинаем созваниваться. Я уезжаю в колледж, ты обратно в Салем, но мы болтаем по телефону обо всем на свете. Иногда проскальзывают всякие глупости, а порой мы просто замолкаем и слушаем дыхание друг друга. Пока один из нас не засыпает.

– …после чего Толстяк начинает тебя высмеивать, – добавила я.

– О, безжалостно, – согласился он. – И твой отец меня ненавидит, потому что считает, будто я похитил его прекрасную драгоценную доченьку, но все равно разрешает мне приезжать время от времени. И вот однажды ты рассказываешь, что даешь уроки девочке по имени Сузуми, которая живет в другом городе…

– …но лучше которой нет на планете, – вставила я.

– Точно, – сказал Лиам. – Хочешь попробовать сочинить конец?

Не в силах больше сдерживаться, я закрыла лицо руками.

Сейчас или никогда. Мы не могли прятаться в этой комнате вечно. Им ничего не стоило изменить решение.

Я выпрямилась и вытерла слезы. А потом стиснула зубы как можно крепче. Лиам сидел на краю кровати рядом со мной. В глазах его отражались внимание и забота. На миг мне показалось, будто он понимает, что я собираюсь сделать.

Ли наклонил голову и улыбнулся одним уголком губ. Я попыталась улыбнуться в ответ, но сердце было готово вот-вот развалиться на части.

– Что?

В лагере у нас отобрали все, что только возможно. Друзей и семью, одежду и будущее. Единственное, что осталось, – это воспоминания, и вот теперь я собиралась забрать у Лиама последнее.

– Закрой глаза, – прошептала я. – Хочу закончить историю.

Затылок начало легонько покалывать, а через несколько секунд голова уже раскалывалась от гула. И когда я прижалась к его губам в последний раз, проникнуть в сознание Лиама оказалось так же просто, как взять его за руку.

Он с тревогой прошептал мое имя и попытался отстраниться, но я не позволила. Я удаляла себя из его воспоминаний день за днем, кусочек за кусочком, до тех пор, пока имя Руби не потеряло для Лиама всякое значение. Меня охватило странное облегчение. Я чувствовала подобное впервые. Возможно, настал подходящий момент.

Внезапно я вспомнила о Толстяке. Понадобилось полсекунды, чтобы принять решение. Если он выжил – а скорее всего, это было так, – Лига приняла его в свои ряды. Но Лиам, который об этом знал, наверняка попытается вернуться и вызволить друга. И тогда все мои усилия пойдут насмарку.

Нужно было позаботиться о Толстяке. Помочь ему бежать. Но Лиаму лучше было думать, что Толстяк благополучно добрался к родителям. Просто чтобы помочь ему самому вернуться домой. Один штрих – и на ужасных воспоминаниях появилась красочная заплатка.

А потом время и пространство исчезли. Дверь открылась, и я отодвинулась от Лиама. Он стоял прямой, как доска, опустив руки по швам, с крепко зажмуренными глазами. Кейт посмотрела на него, потом на меня и сдвинула брови. Я встала и подошла к ней.

Через миг ярко-голубые глаза Лиама открылись, и он увидел меня. Незнакомую девочку, не Руби.

– Что произошло? – спросил он, глядя поочередно то на меня, то на Кейт. А потом коснулся раненого лица.

– Автомобильная авария, – ответила я. – Тебя подобрали члены Лиги.

Кейт напряглась. Я перехватила ее понимающий взгляд.

– Лига… – прищурившись, повторил он.

– Да, но если тебе уже лучше, можешь идти, – добавила Кейт. – Твой брат просил нас дать тебе немного денег на автобус.

– Готов поспорить, что просил, – проворчал Лиам, разглядывая пол под ногами. – Но почему я ничего не могу вспомнить?

Возможно, Кейт этого не осознавала, но на ее лице ясно отразился шок. Она машинально положила руку мне на плечо – не знаю зачем. Возможно, чтобы поддержать меня, а может, чтобы не упасть самой. Как бы то ни было, я отошла в сторону.

– Голова все еще болит? – наконец выдавила я. Куртка Лиама по-прежнему оставалась на мне. Да и как было заставить себя ее снять? – Удар оказался сильный.

– Немного, – ответил он. Мне не нравилось, как Лиам на меня смотрел: сдвинув брови, точно пытаясь на чем-то серьезно сосредоточиться. – И что, члены Лиги позволят вот так мне уйти?

Кейт кивнула и протянула ему конверт. Лиам отодвинул его обратно.

– Мне не нужны деньги.

– Разрешение на контакт с родителями тоже здесь, – добавила она.

– Не хочу, – ответил он. – Мне это не нужно.

– Может, стоит позвонить Коулу?

Лиам, шатаясь, пошел прочь.

– Скажите ему, чтобы возвращался домой, тогда и поговорим. – Он повернулся ко мне. – А как насчет тебя? Ты правда одна из них? На вид в тебе еще осталась капля человечности.

Молча забрав конверт у Кейт, я вложила его в руку Лиама. Мне он не попытался вернуть документы.

– Лучше уходи, и побыстрее.

– Благодарить не буду, – сказал он. – Потому что о помощи не просил.

Лиам двинулся вниз по лестнице.

– Эй! – крикнула я. Лиам замер, а потом обернулся. – Будь осторожен.

– Ты тоже, милая.

Я подошла к окну и стояла там до тех пор, пока знакомая фигура не скрылась из виду. На улице не было ни души. Ни одной машины или человека. Никого, кто мог бы присмотреть или помочь. Лиам был абсолютно свободен.

И выглядел счастливым. Насколько это вообще было возможно. Ноги инстинктивно понесли его в сторону дома. Больше Ли здесь ничего не держало.

Лиам прошел сквозь белую изгородь, окружавшую дом, и вышел на тротуар. Накинул капюшон толстовки, быстро посмотрел в одну, потом в другую сторону и перешел через улицу. С каждым шагом его силуэт становился все меньше и меньше.

Весь мир станет твоим врагом, Принц Тысячи Врагов, и если они тебя поймают, то непременно убьют. Но для начала им придется тебя изловить. Скрывающегося, подслушивающего, убегающего, принца с чутким ухом.

Будь хитрым, скорым на разные трюки, и тогда, возможно, твоим людям не причинят вреда.

Кейт подошла и взъерошила мои волосы.

– Ты будешь счастлива с нами, – сказала она. – Я о тебе позабочусь.

Я задернула прозрачные занавески и провела пальцами по шелковистой ткани. Затем внимательно посмотрела на ее лицо, пытаясь отыскать признаки лжи. Наверное, для Кейт я до сих пор оставалась той девочкой, которую она вывезла из Термонда. Которая плакала, впервые увидев звезды.

Откуда ей было знать, что теперь внутри меня было две Руби: та, которой я мечтала быть, и та, которой стала в итоге. Моя сильная и свирепая половинка желала остаться с ними, приняв образ, который видели во мне члены Лиги. Но глубоко-глубоко, там, куда никто не заглядывал, скрывалась вторая Руби. Она была словно дуновение ветерка и отчаянно боролась за жизнь. Именно ее Лиам, не зная того, взял с собой в путешествие. Это она уехала в заднем кармане его джинсов, нашептывая слова поддержки и одобрения. Подсказывая, что его предназначение – искать в людях свет.

Впервые за много месяцев я услышала голос Сэм.

– Не дай им увидеть свой страх, – тихонько шепнула она.

Я отвернулась от окна. Пути назад не было.

Примечания

1

Виджиланте – член «комитета бдительности», участник неофициально созданной организации по борьбе с преступностью несанкционированными методами.

2

Джангл джим (или гимнастический снаряд «Джунгли») – деревянный гимнастический снаряд. Устанавливается в гимнастическом зале, во дворе школы для малышей, на детской площадке. На снаряд можно влезать и раскачиваться на нем, подобно обезьянам в джунглях.

3

Дампстер – металлический контейнер для крупногабаритного мусора; по фирменному названию контейнера компании Dempster Brothers.

4

М16 – американская автоматическая винтовка калибра 5,56 мм. Принята на вооружение в 1960-х годах и до настоящего времени остается основным оружием американской пехоты.

5

«Индианаполис 500» – автогонки класса «Формула-1» на дистанцию 500 миль. Проводятся с 1911 года в конце мая и заканчиваются в День памяти 30 мая на гоночном треке «Индианаполис мотор спидуэй» в пригороде Индианаполиса, штат Индиана.

6

«Твиззлерс» – марка жевательных конфет, пользующаяся у американцев большой популярностью.

7

Скиптрейсер (охотник за головами) – человек, разыскивающий беглых преступников и дезертиров, а также лиц, подозреваемых в совершении преступлений и не явившихся на суд в назначенное время, за вознаграждение.

8

Свинг-сет – детский игровой комплекс, качели.

9

Джон Денвер (Генри Джон Дойчендорф-младший) – популярный американский бард, который по сей день является самым коммерчески успешным сольным исполнителем в истории фолк-музыки.

10

Фут – единица длины, равная 30,48 см.

11

«Грейхаунд оф Америка» – национальная автобусная компания, обслуживающая пассажирские междугородные, в том числе трансконтинентальные маршруты. На эмблеме компании изображена бегущая борзая.

12

Нэнси Дрю – литературный и кино-персонаж, созданный Эдвардом Стратемаэром. Образ девушки-детектива обрел популярность во многих странах мира. Впервые Нэнси Дрю появилась в книге «Тайна старых часов» (1930). Дальнейшие произведения писались разными авторами и выпускались под коллективным псевдонимом Кэролайн Кин.

13

Джеймс Мэдисон (1751–1836) – четвертый президент США, один из ключевых авторов Конституции США.

14

Антиетам – место одного из самых кровопролитных сражений времен Гражданской войны, которое произошло 17 сентября 1862 г.

15

«Ху» (англ. «The Who») – британская рок-группа, получившая особую популярность в 1960–1970-х годах. Считается одной из величайших групп в истории рока.

16

Тазер – вид оружия, которым часто пользуются полицейские. Парализует преследуемого с расстояния в пять метров, выпуская в тело жертвы стрелки с разрядами тока. Внешне напоминает электрический фонарик.

17

Полианна – героиня одноименной детской книги Э. Портер, неисправимая оптимистка. Имя девочки стало нарицательным, превратившись в символ ничем не оправданного оптимизма.

Content

Александра Бракен
Темные отражения

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Примечания