Марк Лоуренс

Ошимское Колесо

Война Красной королевы – 3

Предисловие автора

Для тех, кому эту книгу пришлось ждать год, я подготовил краткие заметки к третьей части, чтобы освежить ваши воспоминания и не заставлять для этого персонажей неловко рассказывать друг другу то, что они уже и так знают.

Здесь я привожу лишь то, что существенно для дальнейшей истории.

1. У Ялана Кендета, внука Красной Королевы, желаний немного. Он хочет вернуться в столицу своей бабушки и жить в богатстве и в безопасности. А ещё он хотел бы помыкать своими старшими братьями, Мартусом и Дарином.

2. Жизнь в последнее время стала несколько более сложной. Ялан всё ещё питает страсть к свой прежней возлюбленной, Лизе де Вир, но она теперь замужем за его лучшим другом. К тому же на нём до сих пор висит внушительный долг перед воротилой преступного мира, Мэресом Аллусом, а ещё его разыскивают за мошенничество крупнейшие банки Флоренции. Плюс, он поклялся отомстить Эдрису Дину, человеку, который убил его мать и сестру. Сестра тогда была в утробе матери, и некромантский меч Эдриса (который теперь у Ялана), запер её в Аду, и теперь она готова вернуться в качестве нерождённой, чтобы служить Мёртвому Королю. У сестры Ялана был потенциал стать могущественной колдуньей, и из неё получится очень опасный нерождённый – чтобы такой сильный нерождённый мог вернуться в мир живых, требуется смерть близкого члена семьи.

3. Ялан совершил путешествие с ледяного севера в жаркие холмы Флоренции. Свой поход он начал с норсийцами Снорри и Туттугу из народа Ундорет, а затем в пути встретился с норсийской ведьмой по имени Кара, и с Хеннаном – мальчиком из Ошима.

4. Ялан и Снорри были связаны с духами тьмы и света – с Аслауг и Баракелем соответственно. Во время путешествия их узы разорвались.

5. У Ялана есть ключ Локи – артефакт, способный открыть любую дверь. Он нужен многим людям, и не в последнюю очередь Мёртвому Королю, который с его помощью может выбраться из Ада.

6. В этой книге я использую названия "Ад" и "Хель" для описания посмертной жизни, где путешествуют герои. Хель – так это место называют норсийцы. Ад – так его называют в христианском мире.

7. Туттугу умер в умбертидской тюрьме – там его пытал и убил Эдрис Дин.

8. В последний раз мы видели Ялана, Снорри, Кару и Хеннана в недрах соляной шахты, где обитал маг дверей, Келем.

9. Аслауг утащила Келема в мир тьмы.

10. Снорри прошёл через дверь в Хель, чтобы спасти свою семью. Ялан сказал, что пойдёт с ним, и отдал Каре ключ Локи, чтобы тот не попал в руки Мёртвого Короля. Но нервы Ялана сдали, и он не пошёл за Снорри. Тогда он украл ключ у Кары, а спустя мгновение кто-то открыл дверь со стороны Хель и протащил его туда.

11. Бабушка Ялана, Алиса Кендет, Красная Королева, много лет сражается в тайной войне с Синей Госпожой и её союзниками. Рука Синей Госпожи направляет Мёртвого Короля, а некромант Эдрис Дин – один из её агентов.

12. Красной Королеве помогают старшие брат с сестрой: Молчаливая Сестра, которая видит будущее, но никогда не говорит, и её искалеченный брат Гариус, который управляет своей торговой империей.

13. Война Красной Королевы ведётся из-за изменения, которое тысячу лет назад Зодчие сделали с реальностью – это изменение привнесло в мир магию незадолго до того, как предыдущее общество (наше, примерно через пятьдесят лет) было уничтожено в ядерной войне.

14. Изменение, которое сделали Зодчие, ускоряется по мере того, как люди всё больше используют магию – что, в свою очередь, позволяет использовать ещё больше магии. Этот опасный цикл разрушает реальность и ведёт к концу всего.

15. Красная Королева верит, что катастрофу можно предотвратить – или по крайней мере она должна попытаться. Синяя Госпожа хочет ускорить процесс, веря, что она и немногочисленные избранные смогут выжить и стать богами в том, что последует.

16. Доктор Тэпрут кажется управляющим цирка, но Ялан видел его в воспоминаниях бабушки шестьдесят лет назад – тогда он был начальником безопасности её деда, и с виду был почти того же возраста, что и сейчас…

17. Ошимское Колесо – это район на севере, где реальность ломается, и любой ужас из человеческого воображения может обрести форму. По данным Кары, в его центре расположена огромная машина Зодчих, таинственные механизмы скрыты в круглом тоннеле под землёй длиной во много миль. Пока неясно, какую именно роль оно играет в приближающейся катастрофе…

ПРОЛОГ

В глубине пустыни, посреди дюн, что выше любого минарета, люди кажутся крошечными, меньше муравьёв. Там палит солнце, шепчет ветер, и всё движется – так медленно, что и глаз не заметит, но оттого не менее верно. Пророк сказал, что песок ни добр, ни жесток, но, когда ты в печи Саха́ра, сложно не думать, что песок тебя ненавидит.

Спина Тахнуна болела, а пересохший язык царапал нёбо. Он ехал, сгорбившись, покачиваясь в такт шагам верблюда, и, несмотря на тонкую ткань шеша, щурился от яркого света. Он не обращал внимания на неудобства. Спина, жажда, натирающее седло – всё это не имело значения. Важно было лишь то, что караван позади полагался на зрение Тахнуна. Если Аллах, да святится трижды его имя, одарит Тахнуна ясным зрением, тогда его предназначение будет исполнено.

Так что Тахнун проезжал раскалённую милю за раскалённой милей, осматривая окрестности и созерцая прорву песка, громадную песчаную пустоту. Позади него, среди дюн, где уже сгущались тени наступающего вечера, змеёй вился караван. Вдоль каравана по склонам ехали товарищи Тахнуна, ха'тари, которые бдительно осматривали округу и охраняли мягких аль Эффем с их оскудевшей верой. Только ха'тари придерживались заповедей и по духу и по букве. В пустыне лишь такое жёсткое соблюдение обычаев позволяет человеку оставаться в живых. Другие люди могли и не умереть, пройдя по пустыне, но только ха'тари жили в Саха́ре, и от смерти их всегда отделял всего один пересохший колодец. Во всём они ступали по тонкой грани. Чистые. Избранные Аллахом.

Танхун направил своего верблюда вверх по склону. Аль Эффем иногда давали имена своим животным. Ещё одна слабость племён, рождённых не в пустыне. К тому же они каждый день скупились на вторую и четвёртую молитву, не отдавая Аллаху всего, что ему причиталось.

Налетел жаркий сухой ветер, с тихим шелестом сметая песок с фигурного гребня дюны. Добравшись до вершины, Танхун уставился вниз на очередную безжизненную долину, отутюженную солнцем. Он покачал головой, возвращаясь мыслями к каравану. Глянул назад, в сторону изгиба кромки следующей дюны, за которой его подопечные с трудом продвигались по проложенному Тахнуном пути. Конкретно эти аль Эффем пребывали на его попечении уже двадцать дней. Ещё два, и он доставит их в город. Надо вытерпеть ещё два дня, и шейх со своей семьёй перестанут оскорблять его своими безбожными упадническими выходками. Дочери были хуже всего. Они шли за верблюдами отца и носили не двенадцатиярдовые тобы, как ха'тари, а девятиярдовую мерзость, которая так туго обвивала их изгибы, что почти не скрывала самих женщин.

Изгиб дюны приковал взгляд, и на миг Тахнун представил женское бедро. Он потряс головой, чтобы выбросить из неё этот образ, и сплюнул бы, если б его рот не пересох так сильно.

– Боже, прости мне мои прегрешения.

Ещё два дня. Два долгих дня.

Слегка постанывавший Ветер вдруг без предупреждения взвыл, едва не сбив Тахнуна с седла. Его верблюд недовольно застонал, пытаясь отвернуть голову от жалящего песка. Тахнун голову не отворачивал. Не далее как в двадцати футах перед ним и в шести футах над дюной воздух замерцал, подобно миражу – вот только такого миража Тахнун не видывал за все свои сорок засушливых лет. Пустота пошла рябью, словно жидкое серебро, а потом порвалась, на миг явив какое-то иное место: некий каменный храм, освещённый смертельным оранжевым светом, разбудившим все недуги, которые игнорировал ха'тари, и каждый из них вмиг стал пульсирующей му́кой. Губы Тахнуна скривились, словно он набрал полный рот какой-то кислятины. Он с трудом удерживал верблюда – животное разделяло его страх.

– Что? – прошептал он, но крики верблюда заглушили его шёпот. Сквозь прорехи в ткани мира Тахнун увидел обнажённую женщину. Её тело было высечено из всех мужских желаний, а каждый изгиб подчёркивала тень и ласкал тот же смертный свет. Десять долгих ударов сердца формы женщины приковывали взгляд Тахнуна, а потом, наконец, он посмотрел на её лицо и от потрясения выпал из седла. Даже ударившись о землю, он не выпустил саиф из руки. Демон уставился на него своими красными, словно кровь, глазами, разинув пасть и скаля клыки, подобные клыкам дюжины гигантских кобр.

Тахнун снова взобрался на вершину дюны. Перепуганный верблюд сбежал, и удаляющийся топот его копыт стихал за спиной Тахнуна. До гребня он добрался как раз ко времени, когда изрезанная вуаль между ним и храмом широко распахнулась, как если бы всадник прорубился через стенку палатки. Суккуб стояла во всей красе, а перед ней из того места сквозь разорванный воздух вывалился полуобнажённый мужчина. Мужчина сильно ударился об песок, мгновенно вскочил и протянул руку вверх, туда, где суккуб уже собралась его преследовать и теперь пыталась пролезть в прореху, в которую он нырнул головой вперёд. Она потянулась к нему, из кончиков её пальцев показались иглоподобные когти, а мужчина ударил вверх, зажав что-то чёрное в руке, и тут же с ясно слышным щелчком всё исчезло. Дыра в другой мир – исчезла. Демоница с алыми глазами и идеальной грудью – исчезла. Древний храм исчез, смертельный свет того жуткого места снова скрылся за тонкой гранью, что оберегает нас от этого кошмара.

– Блядь! Блядь! Блядь! – мужчина принялся прыгать с одной босой ноги на другую. – Жжёт! Жжёт! Жжёт! – Неверный, высокий, очень белый, с золотистыми волосами человека с дальнего севера за морем. – Блядь! Жжёт! Блядь! Жжёт! – Натягивая сапог, который, должно быть, вывалился вместе с ним, мужчина упал, обжёг голую спину о раскалённый песок, и снова вскочил на ноги. – Блядь! Блядь! Блядь! – Мужчина умудрился натянуть второй сапог, прежде чем снова свалился и исчез вверх ногами за дюной, выкрикивая непристойности.

Тахнун медленно поднялся, убирая свой саиф в изогнутые ножны. Проклятия мужчины стихли вдали. Мужчины? Или демона? Он сбежал из ада, значит демон. Но слова были на языке старой империи, с отчетливым грубым акцентом северян, которые неприятно коверкали каждый слог.

Ха'тари моргнул и в тот миг увидел на задней стороне век, как суккуб, словно нарисованная зелёным на красном, тянется к нему. Снова моргнул, раз, другой, третий. Её заманчивый и смертоносный образ никуда не делся. Со вздохом Тахнун потащился вслед за вопящим неверным, обещая себе никогда больше не беспокоиться о скандальных девятиярдовых тобах аль Эффем.

ОДИН

Мне нужно было всего лишь пройти по храму и не дать сбить себя с пути. Всего-то пара сотен шагов, не больше, и я мог бы выйти из Ада вратами судий, и, чёрт возьми, оказаться там, где захочу. А хотел я во дворец в Вермильоне.

– Чёрт. – Я поднялся с обжигающего песка, который налип мне на губы, набился в глаза тысячами песчинок и, кажется, даже сыпался из ушей, когда я наклонял голову. Я присел на корточки, отплёвываясь и щурясь от яркого света. Солнце палило с бессмысленной яростью, и я почти чувствовал, как под ним сохнет кожа. – Вот дерьмо.

Но всё же, она была роскошна. Тот кусочек моего разума, который знал, что это ловушка, только сейчас выбрался из-под девяти десятых более похотливых частей и принялся кричать: "Я же говорил!".

– Охренеть. – Я встал. Передо мной круто изгибалась вверх громадная песчаная дюна – высоченная и чертовски горячая. – Ебучая пустыня. Прекрасно, просто прекрасно.

На самом деле после мёртвых земель казалось, что даже в пустыне не так уж плохо. Конечно, она была слишком горячей и обжигала всякую плоть, которой касался песок, и скорее всего она убьёт меня в течение часа, если я не найду воду, но всё это было неважно, ведь я жив! Да, я не видел здесь ни намёка на живое, но сама ткань этого места не была соткана из злобы и отчаяния, и сама земля не высасывала жизнь, радость и надежду, как промокашка впитывает чернила.

Я посмотрел вверх, на невероятную синеву неба. На самом деле оно было бледно-голубым, как будто слишком долго жарилось на солнце, но после неизменного мёртвого неба с его однообразным оранжевым светом любые цвета казались мне прекрасными: живые, энергичные, интенсивные. Я распростёр руки.

– Чёрт, как хорошо быть живым!

– Демон. – Голос, позади меня.

Я медленно повернулся, держа руки разведёнными, а пустые ладони раскрытыми – ключ засунут под развязанный кушак, который едва удерживал мои штаны.

Там стоял кочевник в чёрном халате и направлял на меня изогнутый меч. Свидетельство того, как он сюда поднимался, было начертано на склоне дюны позади него. Из-за вуалей, что носили эти кочевники, лица́ мне не было видно, но он явно мне не обрадовался.

– Ас-саламу алайкум, – сказал я ему. Пожалуй, вот и всё язычество, что я подхватил за год обучения в Хамаде. Это местная версия "Здрасте".

– Ты. – Он резко дёрнул мечом вверх. – С неба!

Я повернул ладони кверху и пожал плечами. Что я мог ему ответить? И к тому же, если этот человек понимал язык Империи так же, как говорил на нём, то хорошая ложь, скорее всего, всё равно пропала бы втуне.

Он оглядел меня сверху донизу, и вуаль каким-то образом ничуть не скрывала глубин его неодобрения.

– Ха'тари? – спросил я. В Хамаде местные жители полагались на наёмников, рождённых в пустыне, которые проводили их через пустоши. Я почти не сомневался, что их звали ха'тари.

Мужчина ничего не сказал, лишь смотрел на меня, держа меч наготове. В конце концов он махнул им в сторону вершины склона:

– Иди.

Я кивнул и с трудом побрёл по следам кочевника, радуясь, что он не проткнул меня на месте и не оставил истекать кровью. Конечно, на самом деле, ему и не нужен был меч, чтобы убить меня. Даже если бы он просто оставил меня – это стало бы смертным приговором.

Карабкаться по песчаной дюне намного труднее, чем по холму, будь он даже вдвое выше. Дюны засасывают ноги, крадут энергию из каждого шага, так что ты задыхаешься, не успев взобраться на высоту своего роста. Спустя десять шагов я уже наполовину изжарился, хотел пить, и у меня кружилась голова. Я с трудом поднимался по склону, опустив голову и стараясь не думать о том, как сильно, должно быть, солнце сжигало мою спину.

От суккуба я сбежал скорее благодаря удаче, чем проницательности. В любом случае, чтобы позволить суккубу заманить себя, проницательность надо засунуть довольно глубоко. Да, она первая во всех мёртвых землях выглядела живой – и более того, она была мечтой во плоти, созданной обещать всё, что мужчина только может пожелать. Лиза де Вир. Грязный трюк. И всё равно, не сказал бы, что меня не предупреждали – так что, когда она потянула меня в свои объятья, и её улыбка стала пастью, полной клыков, шире ухмылки гиены, я удивился всего лишь частично.

Каким-то образом я вывернулся, потеряв в процессе свою рубашку, но демоница набросилась на меня так быстро, что я не заметил, как тонки́ там границы – очень, очень тонкие. Ключ разорвал их для меня, и я выпрыгнул в прореху. Я не знал, что меня ждало – уж точно ничего хорошего, но наверняка у этого "ничего хорошего" зубов меньше, чем у моей новой подруги.

Снорри говорил мне, что границы тоньше там, где умирает много людей. Войны, чума, массовые казни… везде, где громадное количество душ отделяется от тел и должно попасть в мёртвые земли. Так что несколько удивительно было оказаться в пустыне, где никто не умирал, кроме меня.

Каждая часть мира связана с определённой частью мёртвых земель – и где бы ни случилась катастрофа, барьеры между двумя мирами истончаются. Говорят, в День Тысячи Солнц умерло так много людей одновременно в таком огромном количестве мест, что граница между жизнью и смертью порвалась, и так до конца и не восстановилась. С тех пор некроманты используют эту слабость.

– Вон! – Голос кочевника привёл меня в себя, и я обнаружил, что мы добрались до вершины дюны. Проследив за его клинком, я увидел внизу, в долине, между нашим гребнем и следующим, первую дюжину верблюдов, которые, как я надеялся, были частью большого каравана.

– Слава Аллаху! – Я широко улыбнулся язычнику. В конце концов, в чужой монастырь…

Прежде чем мы добрались до каравана, к нам съехались другие ха'тари – все в чёрной одежде, и один вёл убежавшего верблюда. Мой пленитель, или спаситель, взобрался на животное, как только его товарищ бросил ему поводья. Мне же пришлось спускаться с дюны, скользя на ногах.

К тому времени, как мы добрались до каравана, он весь показался в поле зрения – по меньшей мере сотня верблюдов, большинство гружёные товарами: вокруг горбов поднимались высоко сложенные тюки, обёрнутые тканью, а с каждого бока свисало по два больших кувшина для хранения, конические основания которых доставали почти до песка. Около пары десятков верблюдов везли всадников, одетых в разнообразные белые, бледно-голубые или тёмные клетчатые одежды. Ещё дюжина язычников шла пешком – эти были закутаны в кучи чёрной ткани и, вероятно, изнывали от жары. Позади волочилась горстка тощих овец – необычная расточительность, с учётом того, сколько, должно быть, стоило их здесь поить.

Я стоял, поджариваясь под солнцем, пока два ха'тари направились навстречу трём всадникам, отъехавшим от каравана. Ещё один обезоружил меня, забрав и нож и меч. Спустя пару минут жестикуляций и смертельных угроз (или разумной дискуссии – на пустынном языке сложно отличить одно от другого) все пятеро вернулись. Человек в белой робе посередине, клетчатые робы по бокам от него, и ха'тари на флангах.

Лица троих новоприбывших были открытые, сильно загоревшие, крючконосые, с глазами, словно чёрные камни. Я решил, что они родственники – возможно, отец и его сыновья.

– Тахнун сказал, что ты демон, и тебя следует убить традиционным способом, чтобы избежать катастрофы. – Говорил отец с суровыми тонкими губами под короткой белой бородой.

– Принц Ялан Кендет из Красной Марки, к вашим услугам! – Я поклонился в пояс. Учтивость ничего не стоит, и потому она идеальный подарок, когда человек беден, как я. – И на самом деле я ваш ангел-спаситель. Вам лучше взять меня с собой. – Я попробовал вызвать его симпатию своей улыбкой. В последнее время она не очень-то срабатывала, но это всё, что у меня оставалось.

– Принц? – Мужчина улыбнулся в ответ. – Изумительно. – Каким-то образом один изгиб губ преобразил его. Чёрные камушки глаз заблестели и стали почти дружелюбными. Даже парни по бокам от него перестали хмуриться. – Пойдём, пообедаешь с нами! – Он хлопнул в ладоши и рявкнул что-то старшему сыну. Его голос был таким злобным, что мне показалось, будто он приказал ему выпотрошить себя. Сын умчался со всей возможной скоростью. – Я шейх Малик аль Хамид. Мои мальчики – Джамин, – он кивнул на сына возле себя. – И Махуд. – Он указал на удалявшегося мужчину.

– Очень приятно. – Я снова поклонился. – Мой отец…

– Тахнун сказал, что ты упал с неба, и тебя преследовала шлюха-демоница! – Шейх ухмыльнулся своему сыну. – Когда ха'тари падает с верблюда, в этом всегда замешан демон или джинн. Гордый народ. Очень гордый.

Я посмеялся вместе с ним, в основном от облегчения: я-то как раз собирался объявить себя сыном кардинала. Наверное, голову солнцем напекло.

Махуд вернулся с верблюдом для меня. Не могу сказать, что я в восторге от этих зверей, но верховая езда, возможно, мой единственный талант, и я провёл немало времени, покачиваясь на спине верблюда, постигая основы. Я довольно легко влез в седло и направил животное вслед за шейхом Маликом, когда тот поехал вперёд. Слова, которые он пробурчал при этом своим сыновьям, я принял за одобрение.

– Разобьём лагерь. – Шейх поднял руку, когда мы добрались до головы колонны. Он вдохнул, чтобы выкрикнуть приказ.

– Иисусе, нет! – из-за паники слова прозвучали громче, чем я рассчитывал. Я продолжил в надежде, что "Иисусе" никто не заметил. Если хочешь сделать так, чтобы человек передумал, делать это лучше всего до того, как он огласит свой план. – Господин аль Хамид, нам нужно уезжать как можно скорее. Очень скоро здесь случится что-то ужасное! – Если границы истончились не из-за какой-то резни, это могло означать лишь одно. Нечто гораздо худшее вот-вот произойдёт здесь, и стены, которые отделяют жизнь от смерти, уменьшились в предвкушении…

Шейх повернулся ко мне, и его глаза снова стали каменными. Его сыновья напряглись, словно своим вмешательством я нанёс смертельное оскорбление.

– Господин, история вашего человека, Тахнуна, наполовину верна. Я не демон, но я действительно упал с неба. Очень скоро здесь случится что-то ужасное, и нам нужно убраться отсюда как можно скорее. Клянусь честью, это правда. Возможно, я был послан сюда, чтобы спасти вас, а вы были посланы, чтобы спасти меня. Определённо друг без друга никто из нас не выжил бы.

Шейх Малик прищурился, глядя на меня, и в уголках его глаз появились глубокие морщины – солнце не оставляет возможностей скрыть возраст.

– Принц Ялан, ха'тари простые люди, суеверные. Моё королевство лежит к северу и достигает побережья. Я учился в Матеме и не подчиняюсь никому во всей Либе, кроме калифа. Не держи меня за дурака.

Страх, державший меня за яйца, усилил хватку. Я видел смерть во всех её жутких оттенках и сбежал сюда ценой больших усилий. Мне не хотелось ещё через час снова оказаться в мёртвых землях – на этот раз в качестве ещё одной души, отделённой от плоти, беззащитной перед обитающими там ужасами.

– Взгляните на меня, господин аль Хамид. – Я развёл руками и посмотрел на свой краснеющий живот. – Мы глубоко в пустыне. Я провёл здесь меньше часа, и моя кожа горит. Ещё через час она покроется пузырями и начнёт облезать. У меня нет ни одежды, ни верблюда, ни воды. Как я мог сюда попасть? Господин, клянусь вам честью моего дома, если мы отсюда не уедем прямо сейчас, как можно скорее, то мы все умрём.

Шейх посмотрел на меня так, словно впервые увидел. Прошла долгая минута тишины, которую нарушал лишь тихий шелест песка и фырканье верблюдов. Люди вокруг напряжённо смотрели на нас. – Махуд, принеси принцу одежду. – Он поднял руку и рявкнул приказ: – Выезжаем!

Обещанный выезд оказался куда более неторопливым, чем мне хотелось. Шейх обсудил дела с главным ха'тари, и мы не спеша поднялись по склону дюны, видимо, перпендикулярным курсом к тому, которым они двигались ранее. Светлым пятном в этот первый час был глоток воды. Непередаваемое удовольствие. Вода это жизнь, а в засушливых землях мёртвых я и сам стал чувствовать себя наполовину мёртвым. Лить эту чудесную живительную влагу в рот было всё равно, что родиться заново – и, пожалуй, эти роды прошли настолько же шумно и тяжело, как и первые, с учётом того, сколько понадобилось людей, чтобы отобрать у меня флягу.

Прошёл ещё час. Потребовалось всё моё самообладание, чтобы не ударить верблюда пятками и не умчаться вдаль. В Хамаде я принимал участие в гонках на верблюдах. Я был не лучшим наездником, но, с учётом того, что я иностранец, у меня неплохо получалось. Поездка на несущемся галопом верблюде похожа на секс с исключительно сильной и очень уродливой женщиной. Прямо сейчас мне как раз этого и хотелось, но пустыня это марафон, а не спринт. Тяжело нагруженные верблюды выдохнутся через полмили, особенно если им придётся тащить пеших. И, хотя моя история заставила шейха действовать, он явно считал, что я скорее всего безумец, и вероятность этого перевешивает любую пользу, какую только можно получить, оставив дюнам своё добро.

– Господин аль Хамид, куда вы направляетесь? – я ехал рядом с ним почти во главе колонны – перед нами были только его старшие сыновья. Ещё три наследника шейха ехали чуть позади.

– Мы направлялись в Хамаду, и всё ещё направляемся, хотя и не напрямую. Я намеревался провести этот вечер в оазисе Пальм и Ангелов. Там, до того, как наша делегация предстанет перед калифом, племена собираются на встречу шейхов. Прежде чем войти в город, мы приходим к соглашению. Ибн Файед раз в год принимает своих вассалов, и перед троном лучше говорить одним голосом, чтобы наши запросы были услышаны как можно яснее.

– И мы всё ещё направляемся в оазис?

Шейх харкнул – похоже, местные переняли этот обычай у верблюдов.

– Иногда Аллах посылает нам знаки. Иногда они написаны на песке, и нужно быстро прочесть их. Иногда они в полёте птиц, или в брызгах крови ягнёнка, и нужно быть мудрым, чтобы понять их. А иногда неверный падает на тебя в пустыне, и надо быть глупцом, чтобы не прислушаться к таким знакам. – Он глянул в мою сторону, сжав губы в тонкую линию. – Оазис находится в трёх милях к западу от того места, где мы тебя нашли. Хамада – в двух днях к югу.

Многие люди решили бы передать мои предупреждения в оазис. Я почувствовал громадное облегчение оттого, что Малик аль Хамид не один из них, иначе прямо сейчас я не мчался бы прочь от того, что грядёт, а находился бы в трёх милях от этого, пытаясь убедить дюжину шейхов покинуть оазис.

– А если все они умрут?

– Ибн Файед всё равно услышит один голос. – Шейх направил своего верблюда вперёд. – Мой.

Спустя милю я заметил, что мы движемся на восток, хотя Хамада в двух днях пути к югу. Я снова подъехал к шейху, оттеснив его сына.

– Мы больше не едем в Хамаду?

– Тахнун сказал, что к востоку есть река, которая доставит нас в безопасное место.

Я повернулся в седле и уставился на шейха.

– Река?

Тот пожал плечами.

– Место, где время течёт иначе. Мир треснул, друг мой. – Он протянул руку в сторону солнца. – Люди падают с неба. Мёртвые не лежат спокойно. А в пустыне есть изломы, в которых время убегает от тебя, или мчится с тобой. – Снова пожатие плечами. – Расстояние между нами и той опасностью, о которой ты говорил, будет увеличиваться быстрее, если мы поползём по тому пути, чем если побежим в любую другую сторону.

Я слышал раньше о таких штуках, но никогда сам не видел. На Бреммерских Склонах в Ост Рейхе есть пузыри медле-времени, которые могут поймать человека и отпустить спустя неделю, год или век, и мир постареет, пока он всего лишь моргнёт. А ещё есть места, где человек постареет и обнаружит, что в остальном христианском мире прошёл всего лишь день.

Так мы и ехали, и возможно встали на эту так называемую реку времени, хотя ничто об этом и не говорило. Наши ноги не мчались, наши шаги не покрывали по семь ярдов за раз. Могу сказать лишь, что вечер наступил намного скорее, чем ожидалось, и ночь упала, словно камень.

Наверное, я крутился в седле раз сто. Если б я был женою Лота, то соляной столб встал бы уже на границе Содома. Не знаю, чего я ждал – демонов, кишащих на дюнах, нашествия плотоядных скарабеев… Я вспомнил красных викингов, которые, кажется, вечность назад преследовали нас в Ошиме, и почти ожидал, что они вот-вот покажутся на гребне дюны с топорами наготове. Но, какие бы страхи ни рисовались мне, на горизонте никаких угроз упрямо не прослеживалось. Я видел лишь усиленный по приказу шейха арьергард ха'тари.

Шейх заставил нас передвигаться глубоко в ночи, пока, наконец, фырканье животных не убедило его, что пора остановиться. Я сел, потягивая воду из бурдюка, пока люди шейха умело и споро ставили лагерь. Со спин верблюдов сняли и разложили огромные шатры – верёвки привязали к достаточно длинным плоским кольям, которые могли держаться в песке. Развели костры из верблюжьих лепёшек – их собирали и запасали во время путешествия. Под навесами у входов в шатры повесили лампы, в которых горела нефть – для шатра шейха лампы были серебряными. Распаковали котлы, открыли кувшины с припасами, и даже поставили маленькую жаровню над масляной топкой. Воздух наполнился запахом специй, который отчего-то казался даже более чуждым, чем дюны и странные звёзды над нами.

– Режут барана. – Махуд тихо подошёл сзади, отчего я подскочил. – Отец тащил их сюда всю дорогу, чтобы произвести впечатление на шейха Калида и остальных на встрече. Пошли людей, говорил я, пусть приведут овец из Хамады. Но нет, он хотел попотчевать Калида хамидской бараниной, говорил, что тот почувствует разницу. Баран после пустыни жилистый, жёсткий, но у него есть свой аромат. – Говоря это, он смотрел на ха'тари. Сейчас они пешком патрулировали залитые лунным светом пески, изредка мелодично перекрикиваясь. – Отец хочет задать тебе вопросы о том, откуда ты явился, и кто дал тебе то роковое послание, но этот разговор будет после еды, ясно?

– Да. – По крайней мере, так у меня будет время состряпать подходящую ложь. Если я расскажу правду о том, где я был и что видел… ну, это вывернет им желудки, и они пожалеют, что поели.

Махуд и ещё один из сыновей уселись возле меня и принялись курить, передавая друг другу прекрасно выточенную длинную трубку из морской пенки. Судя по вони, они жгли в ней мусор. Я отмахнулся от трубки, когда они предложили её мне. Спустя полчаса я расслабился и лёг на спину, слушая ха'тари вдалеке и глядя на блестящие звёзды. В Аду очень быстро определение понятия "хорошая компания" сводится к "не мёртв". Впервые за целую вечность я чувствовал себя уютно.

Через некоторое время толпа у котелков поредела, и череда слуг стала заносить в самый большой шатёр результаты своего труда. Прозвенел гонг, и братья вокруг меня поднялись.

– Завтра мы увидим Хамаду. А сегодня будем пировать. – Махуд, тощий и угрюмый, выбил свою трубку на песок. – Сегодня я не встретился в оазисе со многими старыми друзьями, принц Ялан. Мой брат Джамин должен был встретиться со своей невестой. Хотя мне кажется, с этим он бы повременил, по крайней мере на день-другой. Будем надеяться, что в твоих предупреждениях есть смысл, иначе мой отец потеряет лицо. И ради наших братьев в песках будем надеяться, что ты ошибся. – С этими словами он пошёл прочь, а я поплёлся за ним следом в светящийся шатёр.

Я наклонился, откинул полог, закрывшийся за Махудом, и замер, мгновенно ослеплённый светом пары десятков фонарей с колпачками. Песок покрывал роскошный широкий шёлковый ковёр с изумительными красными и зелёными узорами. Там, где можно было ожидать стол и стулья, лежали коврики поменьше. Семья шейха аль Хамида и приближённые сидели вокруг центрального ковра, уставленного серебряными тарелками с горами еды: жёлтые, белые и зелёные горки ароматного риса; миски фиников и оливок; маринованные, сушёные и сладкие полоски верблюжьего мяса, сильно поджаренные над открытым огнём и усыпанные пыльцой пустынной розы; дюжины других блюд с кулинарными изысками.

– Садись, принц, садись! – Шейх указал на моё место.

Я вздрогнул, заметив, что половину сидящей за столом компании составляли женщины. Причём, прекрасные юные женщины, одетые в нескромное количество шёлка. Элегантные запястья прятались под впечатляющим количеством золота блестящих браслетов, а тщательно выделанные серьги спускались каскадами из множества лепестков, прикрывая обнажённые плечи, или собирались во впадинках между ключицами.

– Шейх… я и не знал, что у вас есть… – Дочери? Жёны? От своего невежества я захлопнул рот и сел, скрестив ноги, куда он мне указал, стараясь не тереться локтями с темноволосыми виде́ниями по обе стороны от меня, каждая из которых была соблазнительной, как суккуб, и каждая потенциально – смертельная ловушка.

– Ты не видел, что среди нас ходят мои сёстры? – Удивился один из младших братьев, чьё имя мне не запомнилось.

Я открыл рот. Это были женщины? Под кучами ткани у них могло быть по четыре руки и рога́, я бы и не заметил. Я благоразумно не позволил отвисшей челюсти издать ни звука.

– Мы закрываемся и ходим, чтобы ха'тари были довольны, – сказала девушка слева от меня – высокая, стройная, элегантная и вряд ли старше восемнадцати. – Этих пустынных людей легко потрясти. Если они приедут на побережье, то, должно быть, ослепнут, не зная, куда деть глаза… бедняжки. Даже Хамада – это уже для них слишком.

– Зато они бесстрашные бойцы, – сказала женщина слева от меня, возможно одного со мной возраста. – Без них пересечь бесплодные земли было бы сущей пыткой. Даже в пустыне есть опасности.

Напротив нас ещё две сестры делились наблюдениями, поглядывая в мою сторону. Старшая засмеялась во всё горло. Я отчаянно уставился в её подведённые тушью глаза, стараясь не смотреть в сторону полной покачивающейся груди под воздушным шёлком с россыпью блёсток. Мне была отлично известна репутация либанской аристократии – будь то вездесущие принцы, редкие шейхи или сам калиф: все они с легендарным рвением оберегали своих женщин, и из-за малейшего страстного взгляда готовы были кровно мстить столетиями. Что они сделали бы с человеком, который обесчестил девицу, оставалось на волю воображения.

Я раздумывал, не видит ли шейх во мне возможность для брачного союза, раз уж он посадил меня среди своих дочерей.

– Я очень признателен за то, что ха'тари меня нашли, – сказал я, не отрывая взгляда от еды.

– Мои дочери: Лила, Мина, Тарелль и Данелль. – Шейх благосклонно улыбался, указывая на каждую по очереди.

– Очень приятно. – Я представил себе все позы, в которых эти девушки могут быть приятны.

Словно прочитав мои мысли, шейх поднял свой кубок.

– Мы не настолько строги в своей вере, как ха'тари, но наши законы соблюдаем железно. Ты желанный гость, принц. Но, если только не обручишься с одной из моих дочерей, не прикасайся к ним и пальцем, если, конечно, желаешь его сохранить.

Я покраснел и зашумел:

– Сэр! Принц Красной Марки никогда…

– Прикоснись к ней не только пальцем, и я преподнесу ей в подарок твои тестикулы, которые позолотят, чтобы можно было носить их в качестве серёг. – Он улыбнулся, словно мы обсуждали погоду. – Пора есть!

Еда! По крайней мере, здесь была еда. Мне хотелось обожраться до такого состояния, что не осталось бы места даже для малейшей похотливой мыслишки. К тому же мне просто хотелось есть. В мёртвых землях голодаешь. От мига, когда туда попал, до мига, когда оттуда убрался, ты голодаешь.

Шейх забубнил свои языческие молитвы на языке пустыни. Это заняло чертовски много времени, и мой живот тем временем начал бурчать, а во рту потекли слюнки от всего, что было расставлено передо мной. В конце концов все присутствующие вставили по паре слов, и на этом дело кончилось. Все головы в ожидании повернулись к входу в шатёр.

Два пожилых слуги вошли внутрь с главными блюдами на серебряных тарелках, которые были квадратными, по арабскому обычаю. Сидя на полу, я мог видеть лишь горы еды, поднимающиеся над блюдами – несомненно, жареная баранина, с учётом резни, устроенной ранее. О боже, да! Мой живот заурчал, словно лев, привлекая одобрительные взгляды шейха и его старшего сына.

Слуга поставил передо мной мою тарелку и двинулся дальше. Освежеванная голова барана уставилась на меня, источая лёгкий дымок. Варёные глаза внимательно смотрели на меня – или, быть может, дело было в ухмылке безгубого рта. За рядом удивительно ровных зубов виднелся свёрнутый тёмный язык.

– Ах. – Я со щелчком закрыл рот и посмотрел влево, на Тарелль, которая только что получила свою голову.

Она одарила меня сладкой улыбкой.

– Изумительно, не правда ли, принц Ялан? Такой пир в пустыне. Вкус дома после стольких тяжёлых миль.

Я слышал, что либанцы, если не прикоснёшься к их еде, становятся почти такими же нервными, как если прикоснёшься к их женщинам. Я снова посмотрел на источающую пар голову, из которой вокруг неё вытекали соки, и подумал, насколько далеко я от Хамады, и как мало ярдов смогу пройти без воды.

Я потянулся к ближайшей горе риса и начал насыпать его на свою тарелку. Может, мне удастся организовать несчастному созданию достойное погребение, и никто и не заметит. К несчастью, на этом семейном пиру я был главной диковинкой, и большинство глаз смотрели на меня. Даже дюжина баранов выглядела заинтересованно.

– Вы голодны, мой принц! – Данелль сидела справа, и её колено касалось моего всякий раз, как она тянулась вперёд, чтобы положить себе на тарелку финик или оливку.

– Очень, – сказал я, наваливая рис на чудище на моей тарелке. На твари осталось так мало плоти, что это был практически ухмыляющийся череп. Среди приборов, разложенных у моей тарелки, была совкообразная ложка, а значит, в еде предполагалось хорошенько покопаться. Я размышлял, вежливо ли использовать для глаз ту же ложку, что и для мозгов…

– Отец сказал, что ха'тари думает, будто вы упали с неба. – сказала Лила с той стороны стола.

– И вас преследовала демоница! – хихикнула Мина, самая юная из них. Она тут же умолкла под резким взглядом старшего брата, Махуда.

– Ну, – сказал я. – Я…

Что-то зашевелилось под моей горой риса.

– Да? – Тарелль сбоку от меня, и её колено, обнажённое под шёлком, касалось моего колена.

– Я определённо…

Проклятье! Вот снова, что-то извивалось, словно змея под землёй.

– Я… шейх сказал, что ваш человек упал с верблюда.

Мина была стройняшкой, но безрассудно прекрасной, и ей, наверное, не исполнилось ещё и шестнадцати.

– Ха'тари не наши. Сейчас это мы в их руках, поскольку у них деньги отца. Мы в их руках, пока не прибудем в Хамаду.

– Но это же правда, – сказала Данелль обольстительно хриплым голосом у моего уха. – Ха'тари скорее скажет, что луна спустилась слишком низко и сбила его с седла, чем признает, что он сам упал.

Все громко засмеялись. Из моего захоронения показался фиолетовый язык барана, извивавшийся среди ароматного жёлтого риса. Я ткнул его своей вилкой, пригвоздив к тарелке.

Внезапное движение привлекло внимание.

– Язык мне нравится больше всего, – сказала Мина.

– А мозг просто божественен, – объявил шейх аль Хамид во главе стола. – Мои девочки перемололи его с финиками, петрушкой и перцем, а потом вернули в череп. – Он поцеловал кончики пальцев.

Пока он привлекал внимание своих детей, я быстро отрезал язык и яростно распилил его на шесть частей, если не больше.

– Умение прекрасно готовить это большое преимущество для жены, не правда ли, принц Ялан? Даже если ей никогда не придётся готовить, хорошо, если она знает, какие указания дать прислуге. – Шейх снова посмотрел на меня.

– Да. – Я перемешал кусочки языка с рисом и навалил на них ещё риса. – Несомненно.

Похоже, шейху это понравилось.

– Дайте бедняге поесть! Пустыня разожгла его аппетит.

Несколько минут мы ели в относительной тишине. Все путешественники наслаждались пищей после долгих недель скудного рациона. Я налегал на рис по краям своего захоронения, не желая подносить ко рту испорченную баранину. Рядом со мной прелестная Тарелль раскрыла свою баранью голову и принялась вычерпывать мозги в свой ротик, который внезапно стал куда менее желанным. Ложка неприятно царапала по внутренней поверхности черепа.

Я знал, в чём дело. В мёртвых землях ключ Локи был невидим для Мёртвого Короля. Возможно, это шутка Локи – что ключ можно обнаружить лишь вне досягаемости. Какой бы ни была причина, мы могли путешествовать по мёртвым землям, куда меньше опасаясь Мёртвого Короля, чем за весь год до этого в мире живых. Конечно, там хватало опасностей от прочих тварюг, но это уже другое дело. А теперь, когда ключ снова оказался среди живых, любая мёртвая тварь могла охотиться за ним ради Мёртвого Короля.

Я почти не сомневался, что бараны девушек повернули выпученные глаза в мою сторону, и не осмеливался соскрести рис со своего, поскольку боялся, что тварь уставится на меня. Постоянно накладывая из тарелок в центре, мне удалось съесть огромное количество еды, при этом увеличивая гору на моей тарелке. После стольких месяцев в мёртвых землях потребовалось бы нечто большее, чем отрубленная голова на моей тарелке, чтобы отбить у меня аппетит. Я выпил из своего кубка не меньше галлона, постоянно наполняя его из ближайшего кувшина – к сожалению, всего лишь вода, но после мёртвых земель нужна была небольшая река, чтобы утолить мою жажду, и пустыня её лишь усиливала.

– Та опасность, о которой, по твоим словам, ты явился нас предупредить. – Махуд оттолкнул свою тарелку. – В чём она заключается? – Он сложил руки на животе. Он был стройным, как его отец, но выше, с резкими чертами, рябой, и мог лёгким движением лица сменить дружелюбие на враждебность.

– Катастрофа. – Я воспользовался возможностью оттолкнуть свою тарелку. Если не можешь доесть со своей тарелки, то это воспринимается как комплимент щедрости ливанского хозяина. Я надеялся, что мою тарелку просто посчитают бо́льшим комплиментом, чем обычно. – Не знаю, какую форму она примет. Молюсь лишь, что мы будем достаточно далеко от неё.

– И Бог послал неверного доставить это предупреждение?

– Божественное послание священно, на чём бы оно ни было начертано. – За эту жемчужину мне стоило бы поблагодарить епископа Джеймса. Если уж не смысл, то по крайней мере эти слова он вбил мне в голову, после того, как я украсил стену уборной пассажем из библии о том, кто к кому прилепится. – И, разумеется, нельзя винить посланника! Этот закон старше цивилизации. – Я выдохнул от облегчения, когда мою тарелку унесли без лишних слов.

– А теперь десерт! – Шейх хлопнул в ладоши. – Поистине пустынный десерт!

Я с нетерпением посмотрел на слуг, которые вернулись с расставленными по рукам квадратными тарелками поменьше, и почти ожидал, что увижу блюдо песка. Я бы предпочёл блюдо песка.

– Это скорпион, – сказал я.

– А у вас острый глаз, принц Ялан. – Махуд бросил на меня мрачный взгляд поверх своего кубка с водой.

– Засахаренный скорпион, принц Ялан! Как ты мог жить в Либе и не попробовать его? – Шейх выглядел смущённым.

– Это величайший деликатес. – Колено Тарелль ударилось в моё.

– Уверен, мне он понравится. – Проговорил я сквозь стиснутые зубы. Зубы, которые и не думали раскрываться, чтобы впустить тварь. Я таращился на скорпиона – чудище длиной в девять дюймов от изгиба хвоста, нависавшего над его спиной, до громадных одинаковых клешней. Арахнид был слегка прозрачным, а его панцирь – оранжевым и блестел от какой-то сахарной глазури. Будь этот скорпион чуть больше, и его можно было бы спутать с лобстером.

– Есть скорпиона – утончённое искусство, принц Ялан, – сказал шейх, привлекая наше внимание. – Во-первых, не вздумай съесть жало. Насчёт остального обычаи разнятся, но у меня на родине мы начинаем с нижней части клешни, вот так. – Он взялся за верхнюю часть и вставил нож между двумя половинками. – От небольшого поворота хрустнет…

Уголком глаза я заметил, как скорпион на моей тарелке дёрнулся в мою сторону на негнущихся ногах, шесть глазированных конечностей скребли по серебру. Я изо всех сил врезал кубком по спине твари, раздавив её – ноги разлетелись вдребезги, осколки полетели во все стороны, мутный сироп потёк из разломанного тела.

Все девять аль Хамидов в изумлении уставились на меня, раскрыв рты.

– А-а… это… – Я попытался сочинить какое-нибудь объяснение. – Вот как делаем мы там, откуда я родом!

Тишина натягивалась, быстро превращаясь из неловкой в неуютную, но наконец, шейх, громко рассмеявшись, обрушил кубок на своего скорпиона.

– Не изысканно, зато эффективно. Мне нравится! – Двое из его дочерей и один сын последовали его примеру. Махуд и Джамин смотрели на меня прищуренными глазами, разрезая свой десерт кусочек за кусочком в строгом соответствии с традицией.

Я посмотрел на покрытое сиропом месиво фрагментов на своей тарелке. От скорпиона сохранились лишь клешни и жало. Мне по-прежнему не хотелось его пробовать. Напротив меня Мина сунула в свой прелестный ротик липкий ломоть разломанного скорпиона, не прекращая улыбаться.

Я взял кусок – острый и сочащийся гноем – надеясь как-то отвлечь внимание всех, чтобы я мог выбросить эту штуку. Жаль, что язычники так не любят собак. Гончая на пиру всегда поможет избавиться от нежеланной еды. Со вздохом я направил фрагмент в сторону своих губ…

Когда внимание всех, наконец, отвлеклось, я и сам слишком отвлёкся, чтобы воспользоваться возможностью. В один миг мы сидели, освещённые дрожащим светом дюжины масляных ламп, а в следующий мир снаружи засиял ярче пустынного полудня, слепя даже сквозь стены шатра. Я видел на ткани резкие тени верёвок и очертания пробегавшего слуги. Яркость света росла от невероятной до невозможной, и снаружи послышались крики. Меня окатила волна жара, словно я вышел из тени на солнце. Едва я успел встать, как сияние исчезло, так же быстро, как появилось. Казалось, в шатре внезапно стало темно. Не в силах разглядеть, что происходит вокруг, я запнулся за Тарелль.

Мы беспорядочно покинули шатёр, и увидели, как вдалеке поднимается громадная колонна огня. Такая огромная колонна огня, что она поднялась в небеса, а потом расплющилась о крышу неба и завернулась сама на себя в клубящемся грибовидном облаке пламени.

Долгое время мы таращились в тишине, игнорируя крики закрывавших лица слуг, панику животных и запах гари от шатров, которые, похоже, готовы были вот-вот заполыхать.

Даже в этом хаосе у меня было время подумать о том, что всё идёт довольно неплохо. Я не только сбежал из мёртвых земель и вернулся к жизни – я только что определённо спас жизнь богатея и его прекрасных дочерей. Кто знает, как велика будет моя награда, или как прекрасна!

Отдалённый грохот заглушил крики людей и животных.

– Аллах! – Шейх Малик стоял около меня, и ростом он был всего лишь мне по плечо. На своём верблюде он казался выше.

В дело вступила удача старого доброго Ялана. Всё шло как по маслу.

– Это там, где мы его нашли, – сказал Махуд.

Громыхание стало рёвом. Мне пришлось повысить голос, кивнув и пытаясь выглядеть мрачно.

– Мудро было с вашей стороны послушать меня, шейх Ма…

Джамин перебил меня.

– Этого не может быть. Это было двадцать миль назад. Ни один огонь нельзя увидеть на таком…

Дюны перед нами взорвались – сначала самая дальняя, потом следующая, и следующая, и следующая, так быстро, как человек может стучать по барабану. Потом мир вокруг нас взмыл вверх, и всё полетело – шатры, песок и тьма.

ДВА

Наверное, я на миг потерял сознание, поскольку очнулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как больше дюжины обезумевших от ужаса верблюдов с выпученными глазами, мчится прямо на меня. Я закачался, плюясь песком, и нырнул вбок. Если бы у меня была секунда подумать, то я бы бросился в другую сторону. А так я почти немедленно врезался в кого-то, кто всё ещё потрясённо стоял, пока грохот взрыва затихал вдали. Мы оба полетели почти по задуманной мною дуге, но упали, не долетев до точки, где я оказался бы, не будь на моём пути препятствий. Я изо всех своих сил попытался вытащить кричащего компаньона из-под себя, чтобы прикрыться им, как щитом, но в итоге схватил обеими руками лишь марлю, а потом по моей заднице топнула нога верблюда, который с грохотом помчался дальше.

Постанывая и вцепившись в зад, я перекатился на бок, обнаружив, что, похоже, раздел и возможно убил одну из дочерей шейха. Лунный свет скрывал детали, и из-за растрёпанных волос я не мог понять, которая это из четырёх. С обеих сторон ко мне из клубов песка в ночи подбежали люди. Где-то кто-то вопил, но звук казался приглушённым, словно громкость взрыва свела на нет все остальные звуки.

Старшие сыновья шейха подняли меня на ноги и железной хваткой держали мне руки, даже когда я поднялся. Седой слуга, у которого кровь шла носом и блестела левая половина лица, прикрыл мёртвую дочь своей накидкой, и остался обнажённым по пояс, выставив напоказ впалую грудь и обвисшую стариковскою кожу. Сыновья кричали мне вопросы или обвинения, но ни один из них не пробился через звон в моих ушах.

Спустя минуту песок совсем улёгся, и луна осветила развалины нашего лагеря. Я стоял, полуоглушённый, с ножом Джамина у моего горла, а Махуд кричал обвинения, в основном о своей сестре, словно разрушения лагеря были ничем по сравнению с её обнажённой грудью. Пусть даже и прекрасной. Странно, но я не чувствовал страха. От взрыва я как-то разделился, словно парил за пределами своего тела – равнодушный наблюдатель, которого окружающее занимало в той же мере, что и ярость Махуда или ладонь Джамина на рукояти клинка, прижатого к моей шее.

Выглядело так, будто здесь прошёлся ураган, не оставив стоять ни одного шатра. Те, кто были внутри, когда ночь озарилась, остались по большей части невредимыми. А те, кто остались снаружи, получили ожоги на незащищённых участках кожи, обращённых к взрыву. Ха'тари в патруле пострадали немного, хотя один, кажется, ослеп. Но кочевники, которые сидели в темноте вокруг своего молитвенного шеста, получили сильные ожоги, как и слуги.

Верблюды убежали, но многие караванщики собрались у основания ближайшей дюны, где лечили раненых. А я остался на открытом песке с двумя братьями и тремя слугами. Ночью в пустыне было чертовски холодно, и я заметил, что дрожу. Братья, наверное, решили, что это от страха, и Джамин мерзко мне ухмыльнулся. Но некоторые катаклизмы настолько ужасны, что мой обыкновенный страх просто доходит до предела и уносится прочь – и прямо сейчас мой страх по-прежнему блуждал где-то в ночи.

Так было до тех пор, пока шейх Малик не появился из дюн с двумя ха'тари, которые вели полдюжины верблюдов – тогда я неожиданно пришёл в себя и запаниковал, вспоминая его беззаботную болтовню о золочении яиц любого мужчины, который коснётся его дочерей.

– Я её не касался! Клянусь!

– Не касался кого? – Шейх оставил верблюдов ха'тари и подошёл к маленькой группке вокруг меня.

Джамин опустил нож, и два брата развернули меня к своему отцу. В ночи за его спиной по-прежнему клубилась колонна огня, распространяясь по небу – жёлтая и оранжевая, с пятнами тьмы, огромная, несмотря на тот факт, что пешком до неё добираться пришлось бы целый день.

– Это было Солнце Зодчих. – Шейх махнул рукой в сторону огня за своей спиной.

До того я ещё не задумывался, отчего или что это было, но как только он это произнёс, я знал, что он прав. Ночь осветилась ярче дня. Будь мы на несколько миль ближе, и шатры заполыхали бы, а люди снаружи превратилась бы в горящие столбы. Кто, кроме древних, обладал такой мощью? Я попытался представить себе День Тысячи Солнц, когда Зодчие выжгли мир и выпустили смерть.

– Неверный обесчестил Тарелль! – выкрикнул Махуд, указывая на фигуру, растянувшуюся под накидкой.

– И убил её! – крикнул Джамин, размахивая ножом, словно компенсируя тот факт, что эта мысль запоздала.

Лицо шейха одеревенело. Он бросился к девушке и отбросил накидку, открыв её голову. В этот миг Тарелль чихнула и открыла глаза, рассеянно уставившись на отца.

– Дитя моё! – Шейх Малик притянул дочь к себе, открыв её шею и плечо, отчего ха'тари хватил бы удар. Потом он уставился на меня холодными глазами.

– Верблюды! – Тарелль потянула отца за руку. – Они… он спас меня, отец! Принц Ялан… он встал у них на пути, когда они побежали, и вытащил меня.

– Это правда! – солгал я. – Я прикрыл её своим телом, чтобы её не раздавили. – Ворча, я стряхнул руки братьев. – На меня наступил верблюд, который растоптал бы вашу дочь. – Разбушевавшись, я одёрнул свою одежду, желая, чтобы на мне были кавалеристская рубашка и куртка. – И мне не нравится, когда у моего горла держат чёртов нож братья женщины, которую я защитил ценой огромного личного риска. Братья, которые, к слову, прямо сейчас горели бы в огне в оазисе Пальм и Ангелов, если бы я не был ниспослан, чтобы спасти ваши жизни!

– Отпустить его! – Шейх бросил на обоих сыновей мрачные взгляды, хотя ни один из них уже меня не держал, и махнул им рукой. – Ступайте с Тахнуном и верните наших животных! И вы! – он обернулся к трём слугам, не обращая внимания на их раны. – Приведите лагерь в порядок!

Снова повернувшись ко мне, шейх поклонился в пояс.

– Тысяча извинений, принц Ялан. Если вы окажете мне честь охранять моих дочерей, пока я спасаю наши товары, я буду у вас в долгу!

– Это честь для меня, шейх Малик. – И я поклонился в ответ, чтобы скрыть ухмылку, которую мне не удалось убрать с лица.

***

Спустя час я стоял перед вторым лучшим шатром шейха, охраняя всех четырёх его дочерей, которые сгрудились внутри, снова замотанные в безумные акры своих тоб. У девушек было три пожилых служанки, которые удовлетворяли их нужды и оберегали их добродетель, но это трио неважно себя чувствовало после того, как Солнце Зодчих осветило ночь. Две получили ожоги, а третья, видимо, сломала ногу, когда взрыв разбросал нас всех вокруг. Их раны обрабатывали неподалёку, возле шатра с ранеными мужчинами.

Важно было то, что никто из них не выглядел раненым смертельно. Пески ошеломляюще пусты: Мёртвый Король, быть может, и обратил на меня свой взор, но без трупов он представлял собой не большую угрозу.

Я слышал, как несколько раз упоминалось моё имя, когда сёстры тихими голосами за моей спиной обсуждали бедствие. Тарелль делилась своей историей о моей отваге перед обезумевшими верблюдами, а Лила напоминала сёстрам, что моё предупреждение спасло их всех. Если бы я не торчал снаружи, замотанный в халат кочевника, который вонял верблюдами, и от которого мои солнечные ожоги жутко чесались, то я, наверное, был бы весьма доволен собой.

Шейх вместе со своими сыновьями и стражей ушёл куда-то в дюны, ловить свой драгоценный груз и животных, на которых тот был навьючен. Я представить себе не мог, как они смогут выследить ночью верблюдов, или как они смогут найти путь обратно с ними или без них, но это определённо была проблема шейха, а не моя.

Я стоял, наклонившись против ветра и щурясь от мелкого песка, который ветер швырял в меня. За весь день путешествия дул лёгкий бриз с востока, но сейчас ветер повернул в сторону взрыва, словно отвечая на вызов, и усилился так, что вот-вот мог легко превратиться в песчаную бурю. Огонь на юге исчез, оставив лишь темноту и вопросы.

Спустя полчаса я устал стоять на страже и решил вместо этого посидеть на страже, умяв песок, чтобы сделать его немного удобнее для моей отбитой задницы. Я наблюдал, как самые здоровые слуги шейха достают уцелевшие дополнительные шатры и устанавливают их в меру своих сил. И слушал дочерей, покручивая обломок шатрового шеста, который подобрал в качестве меча. Я даже принялся напевать: потребуется нечто большее, чем взрыв Солнца Зодчих, чтобы сбросить лоск с первой ночи человека в мире живых после всего времени в Аду, которое казалось мне вечностью. Я пропел уже два куплета "Атаки Железного Копья", когда необъяснимая тишина заставила меня выпрямиться и оглядеться. Вглядываясь в мрак, я сумел рассмотреть ближайшего человека, который неподвижно стоял возле наполовину установленного шатра. Я раздумывал, почему они прекратили работать? Но главный вопрос пришёл мне в голову чуть позже. Почему я едва вижу их? Стало темнее – намного темнее – и всё буквально за несколько минут. Я посмотрел вверх. Ни звёзд. Ни луны. Что означало облака. А такого просто не случалось в Саха́ре. По крайней мере за то время, что я провёл в Хамаде.

Первая капля дождя попала мне точно промеж глаз. Вторая попала в правый глаз. Третья попала в горло, когда я собирался выразить недовольство. За десять ударов сердца три капли превратились в потоп, заставив меня попятиться в шатёр в поисках укрытия. Изящные руки обхватили меня за плечи и втянули за полог.

– Дождь! – сказала Тарелль. Её лицо скрывалось в тени, а свет единственной лампы падал на изгиб ключицы, лоб и линию носа.

– Как здесь может идти дождь? – Мина, испуганная, но взволнованная.

– Я… – Я не знал. – Должно быть, это из-за Солнца Зодчих. – Может ли огонь создать дождь? Такой большой огонь может изменить погоду… определённо языки пламени поднялись так высоко, что лизали саму крышу неба.

– Я слышала, что после Дня Тысячи Солнц сто лет длилась зима. Зима севера, где вода обращается в камень и хлопьями падает с неба, – сказала Данелль, положив голову мне на плечо. От её глубокого голоса по моей спине побежали мурашки.

– Я боюсь. – Лила прижалась ближе, когда дождь заколотил по крыше тента над нами. Я сомневался, что нам удастся долго оставаться сухими: шатры в Либе предназначены для защиты от солнца и ветра, и им редко приходится защищать от влаги.

Невероятно близко грянул раскат грома, и принц Ял оказался начинкой сэндвича из четырёх девушек. Грохот на миг парализовал меня от ужаса, и в ушах зазвенело, поэтому понадобилось некоторое время, чтобы оценить моё положение. С такого расстояния даже тридцать шесть ярдов тоб не могли скрыть очарование сестёр. Впрочем, чуть позже всплыл новый страх, который отогнал все мысли о том, чтобы воспользоваться этим положением.

– Дамы, ваш отец весьма определённо угрожал, касательно вашей добродетели, и я в самом деле…

– О, вам не стоит волноваться об этом. – Хриплый голос звучал так близко от моего уха, что я задрожал.

– Отец вечно говорит всякое. – Тихие слова от девушки, чья голова лежала на моей груди. – И никто не двинется, пока дождь не прекратится.

– Не могу вспомнить времени, когда за нами не наблюдали бы отец, наши братья или его люди. – Другая мягко прижалась к моему плечу.

– А нам так нужна защита… – Из-за спины. Мина? Данелль? Кто бы это ни был, её руки двигались по моим бёдрам весьма недобродетельно.

– Но шейх…

– Позолота? – Раздался звонкий смех, и все четыре сестры стали толкать меня вниз. – Вы и правда в это верите?

По меньшей мере, две девушки разматывали свои тобы шустрыми натренированными ручками. Среди теней от такого количества тел, я мало что видел, но то, что видел, мне нравилось. Очень.

Уже все четверо толкали меня вниз – путаница мягких рук, длинных волос, блуждающих ладоней.

– Золото такое дорогое. – Тарелль, взбираясь на меня, всё ещё наполовину замотанная.

– Это было бы глупо. – Данелль, прижавшись к моему боку, восхитительно мягкая, и её язычок проделывал чудесные штуки с моим ухом. – Он всегда использует серебро…

От этих слов я попытался подняться, но их было слишком много, и всё валилось из рук – за исключением того, что теперь оказалось в их руках… и, чёрт возьми, я слишком долго был в Аду, пришло время для кусочка рая.

В Либе есть поговорка: последний ярд тобы самый лучший… а если её и нет, то должна быть!

– Аррр!

Оказалось, мало что остужает пыл мужчины сильнее, чем холодная вода. Когда крыша шатра, ослабленная предыдущими повреждениями, без предупреждения порвалась и окатила мне спину несколькими галлонами ледяной воды, я резко вскочил, разбрасывая женщин аль Хамид и, несомненно, обучив их множеству новых иностранных ругательств.

Когда я стряхнул большую часть пролившейся воды, стало ясно только одно: новой воды на смену ей капает очень мало.

– Тссс! – Я повысил голос, поскольку они кричали – мокнуть им нравилось не больше, чем мне. – Дождь прекратился!

– عشيقة، هل أنت خخير؟[1]

Прямо перед шатром мужчина тараторил на языческом наречии, и к нему присоединялись другие. Они, должно быть, услышали крики. Сложно было сказать, сколько ещё времени страх того, что сделает со слугами шейх, если они ворвутся внутрь к его дочерям, будет перевешивать страх того, что шейх с ними сделает, если они не смогут его дочерей защитить.

– Прикройтесь! – крикнул я, двинувшись охранять вход.

Я слышал смешки позади себя, но сёстры зашевелились, предположительно подозревая, что и они не останутся невредимыми, если сообщения о "проказах" дойдут до ушей их отца.

Снаружи кто-то схватился за полог шатра. Я его даже не завязал! С криком я бросился вниз, чтобы схватиться за его низ.

– Быстрее, Христа ради! И задуйте лампу!

В ответ они опять захихикали. Я сцапал лампу и пресёк попытки войти, вырвавшись наружу, отчего передний слуга шейха свалился задом на мокрый песок.

– С ними всё в порядке! – я выпрямился и махнул рукой в сторону шатра. – Крыша порвалась из-за дождя… там вода повсюду. – Я, как мог, постарался изобразить последнюю часть на тот случай, если никто из них не знал языка Империи. Не думаю, что эти идиоты хоть что-то поняли, поскольку они стояли, уставившись на меня, словно я загадал им загадку. Я целеустремлённо зашагал прочь от шатра, маня троих мужчин за собой.

– Смотрите! Здесь вроде почище. – Я искренне надеялся, что тобы надеваются так же быстро, как и снимаются. Два человека шейха вели служанку сестёр и поторапливали её, несмотря на её раны.

– Что это там такое? – сказал я, в основном, чтобы всех отвлечь. Когда же я глянул в ту сторону, куда указывал… там что-то было. – Там! – Я стал тыкать туда намного яростнее. Лунный свет начал проникать через остатки облаков над головой, и что-то стало появляться из дюны, на которую я указал наобум. Оно показалось не с вершины дюны, не вышло из её тени, но вылезало прямо из влажной корки песка.

Теперь и остальные увидели это, их голоса от удивления зазвучали громче. Что-то поднялось из песка: невероятно тощая и бледная как кость фигура.

– Чёрт бы всё это подрал… – Я сбежал из Ада, а теперь, похоже, Ад следовал за мной. Дюна изрыгнула скелет, кости которого держались лишь на воспоминании о прошлой связи. Рядом с первым из песка пробивался второй скелет, собираясь из разрозненных частей.

Повсюду вокруг меня встревоженно кричали люди, ругались, взывали к Аллаху или просто орали. Они начали отступать. Я отступал вместе с ними. Не так давно такой вид заставил бы меня улепётывать как можно быстрее от этих ужасов, но теперь я уже повидал мертвецов, в Аду и за его пределами, так что мне удавалось сдерживать панику ниже точки кипения.

– Откуда они взялись? Каковы шансы, что мы встали лагерем как раз там, где умерла пара путешественников? – Это казалось нечестным.

– Их больше, чем пара. – Робкий голос за моей спиной. Я обернулся и увидел четыре фигуры в тобах около женского шатра. – Там! – Говорила самая маленькая, так что, наверное, Мина, самая юная, и она указывала влево от меня. Песок с подветренной стороны дюны начал подниматься, и показались костлявые руки, словно кошмарные побеги растений.

– Здесь когда-то был город. – Самая высокая. Данелль? – Пустыня поглотила его две сотни лет тому назад. Пустыня укрыла много таких городов. – Она казалась спокойной, возможно, от потрясения.

Слуги шейха начали отступать в другом направлении, стараясь убраться от обеих угроз. Первые два скелета, похоже, заметили нас своими пустыми глазницами и побежали в нашу сторону – молча, неумолимо, и замедлял их лишь мягкий песок. От этого моя паника дошла то точки кипения. Но прежде чем я бросился наутёк, мимо меня по лагерю промчался одинокий ха'тари. Наверное, шейх оставил одного из них патрулировать дюны.

– Нет меча! – Я поднял пустые руки в оправдание и отступил к четырём дочерям. Мы стояли вместе и смотрели, как ха'тари схватился с первым скелетом. Он рубанул его по шее своим изогнутым мечом. К счастью кости от удара раскололись, череп отлетел, а остатки скелета столкнулись с кочевником и свалились бесформенной кучей на песке.

Второй скелет бросился на воина, и тот пронзил его насквозь.

– Идиот! – крикнул я, возможно несправедливо, поскольку тот действовал инстинктивно, и его рефлексы были хорошо отточены.

К несчастью, тыкать клинком в грудь скелета не столь полезно, как в годы, когда эти кости были покрыты плотью и защищали лёгкие. Скелет не обратил внимания на удар и вцепился костяными пальцами воину в лицо. Мужчина с криком отступил, оставив свой меч среди рёбер твари.

Теперь, когда последние обрывки облаков улетели, и луна светила над нами, я видел, что скелет не столь разъединён, как мне казалось. Серебристый свет освещал серую туманную субстанцию, которая окутывала каждую кость и соединяла её, пусть и иллюзорно, со следующей, словно призрак предыдущего владельца всё ещё держался за кости и скреплял их вместе. Там, где первый нападавший рухнул и развалился, туман или дым запятнал землю, и по мере того, как это пятно впитывалось, песок корчился, на нём появлялись кошмарные лица, раскрывавшие рты в безмолвных криках, а потом и они в свою очередь утратили форму и распались.

Воин ха'тари продолжал отступать и согнулся пополам, вцепившись руками себе в лицо. Скелет повернул свой череп в нашу сторону и снова побежал, стуча мечом, засевшим в его грудной клетке.

– Сюда! – Я повернулся, чтобы побежать, и увидел, что скелеты, блестя в лунном свете, уже окружают лагерь со всех сторон. – Чёрт!

У людей шейха для самозащиты имелись только кинжалы, а я даже не стащил за ужином столового ножа.

– Вон! – Данелль схватила меня за плечо и указала на ближайший фонарный столб, установленный между шатрами. Каждый такой столб был шестом красного дерева добрых шести футов в высоту на расширяющемся основании, с медной лампой наверху.

– Чёрт, от него никакого толку! – Но я всё равно схватил шест, уронив лампу, и, кряхтя, поднял его.

Бежать было некуда, так что я дождался первого из нападавших и подгадал свой взмах к его прибытию. Фонарный столб пробил грудную клетку скелета, раскидав её, словно спичечный домик, и сломал хребет, который осыпался фонтаном позвонков. Мёртвая тварь развалилась на сотню частей, державший их призрак медленно опустился к этим фрагментам, и серый туман впитался в песок.

Инерция моего замаха развернула меня кругом, и дочерям пришлось пошевелиться, чтобы избежать удара. Я оказался спиной к противнику, лицом ещё к двоим, и не было времени, чтобы снова замахнуться. Я ударил основанием фонаря в грудину ближайшего скелета. Без плоти тварь была довольно лёгкой, и удар остановил атаку, разбив кости и оторвав нападавшего от земли. Следующий скелет добрался до меня мгновением позже, но мне удалось, словно дубиной, врезать шестом фонаря ему по шее и прижать к песку, где под моим весом череп отделился от тела прежде, чем костлявые пальцы смогли до меня дотянуться.

Так я оказался на четвереньках среди останков своего последнего противника, но ещё полдюжины мчалось в мою сторону, и ближайший был уже в нескольких ярдах. И всё больше скелетов набрасывались на людей шейха, как на здоровых, так и на раненых.

Я с пустыми руками поднялся на колени и оказался лицом к лицу со скелетом, который уже собирался на меня наброситься. Крик не успел сорваться с моих губ, когда над моей головой мелькнул изогнутый меч, расколов череп, который едва не ударил меня в лицо. Остальная часть кошмара ударилась в меня, развалилась на куски, и лишь холодный серый туман повис в воздухе. Я резко вскочил, тряся руками, поскольку призрак попытался просочиться в меня сквозь кожу.

– Вот! – Тарелль взмахнула мечом и сунула его мне в руку. Клинок ха'тари – должно быть, она взяла его из останков первого скелета, которого я свалил.

– Чёрт! – Я отошёл в сторону от очередного нападавшего и снёс голову следующему.

Ещё пять или шесть скелетов нападали плотной группой. Я быстро прикинул, что лучше – сдаться или выкопать нору. И то и другое казалось безнадёжным. Прежде, чем я начал рассматривать другие варианты, в мертвецов врезалась огромная фигура, с резким хрустом ломая их кости. Мимо меня промчался ха'тари на верблюде, размахивая саифом, и другие неслись за ним следом.

Несколько секунд спустя вокруг нас спешились шейх с сыновьями, крича приказы и размахивая мечами.

– Бросайте шатры! – орал шейх Малик. – Сюда! – Указывал он на долину, которая вилась среди окружающих нас дюн.

Вскоре колонна мужчин и женщин хромала следом за сидевшим на верблюде шейхом. Сыновья и вооружённые кочевники ехали по бокам от него, а ха'тари сражались в арьергарде против костяных орд, по-прежнему изрыгаемых влажными песками.

Спустя полмили мы соединились с остальными всадниками шейха, охранявшими гружёных верблюдов, которых они собрали в пустыне.

– Будем ехать всю ночь. – Обращаясь к нам, шейх стоял в стременах своего призрачно-белого верблюда. – Никаких остановок. Кто отстанет, того оставим.

Я взглянул на Джамина, напряжённо смотревшего на отца.

– Ха'тари разберутся с мёртвыми, не так ли? – Мне казалось, что для всадников на верблюдах скелеты не представляют большой опасности.

Джамин глянул в мою сторону.

– Когда кости не лежат спокойно, это значит, что из пустоты явится джинн.

– Джинн? – В моей голове промелькнули истории о волшебных лампах, весёлых парнях в шёлковых панталонах и исполнении трёх желаний. – Они и впрямь так же опасны, как мертвецы, пытавшиеся нас сожрать?

– Опаснее. – Джамин отвёл взгляд. Теперь он был меньше похож на сердитого молодого мужчину, и больше на испуганного парнишку. – Намного, намного опаснее.

ТРИ

– Так насчёт этих джиннов… – Мы проехали мили две, и в дюнах уже каким-то образом стоял день – паляще жаркий, слепящий, отвратительный, как и всегда. Сойдя с реки времени, мы, казалось, не перескочили в следующий день, а соскользнули обратно в тот, из которого сбежали. Солнце поднялось буквально на западе, в противоположность закату, который мы наблюдали много часов назад. Я определённо чувствовал тревогу, и с учётом моих недавних переживаний, "тревога" – совсем не мягкое слово! – Расскажите подробнее. – На самом деле мне не очень хотелось узнавать про джиннов, но если Мёртвый Король послал новых слуг за ключом, я по крайней мере должен был знать, от чего бегу.

– Существа из невидимого жаркого огня, – сказал Махуд справа. – Солнце Зодчих притянет их. – Откликнулся Джамин слева. Они ехали рядом со мной всю дорогу, наверное, чтобы не дать мне разговаривать с их сёстрами.

– Бог создал три вида существ, обладающих силой мысли, – выкрикнул шейх Малик спереди. – Ангелов, людей и джиннов. Величайший из джиннов, Шайтан, бросил вызов Аллаху и был повержен. – Шейх замедлил своего верблюда и поравнялся с нами. – В пустыне пляшет много джиннов, но те из мелких. В этой части Сахара есть лишь один великий джинн. Его нам следует бояться.

– Вы имеете в виду, что за нами явится Сатана? – Я оглядел вершины дюн.

– Нет. – Шейх Малик блеснул белозубой улыбкой. – Он живёт глубоко в Сахаре, где людям не выжить.

Я поёрзал в седле.

– Это всего лишь его кузен. – И с этими словами шейх направил своего верблюда в сторону едущих впереди ха'тари.

Потрёпанный караван продолжал свой извилистый путь среди дюн. Его скорость ограничивали пешие раненые, получившие разнообразные ожоги от света Солнца Зодчих или переломы от ударной волны, которая настигла нас несколькими минутами позже, или раны от костей давно мёртвых людей, вылезших из песков.

Я сгорбился над своим вонючим скакуном, покачиваясь в такт его шагам, потея под одеждой и желая поскорее преодолеть те мили, что отделяли нас от защиты стенам Хамады. Почему-то мне казалось, что нам это не удастся. Возможно, уже сам разговор о джиннах определил нашу судьбу. Разговор о дьяволе, если уж на то пошло.

Солнце Зодчих рождает невидимый огонь – все это знают. Даже в Красной Марке до сих пор есть места, запятнанные тенью Тысячи Солнц. Места, в которых человек сначала обнаружит, что его кожа без причин покрывается волдырями, а потом умрёт за несколько дней. Их называют Земли Обетованные. Однажды они снова будут нашими, но не скоро.

Я почти ожидал, что джинн так и явится – как свет Солнца Зодчих, только невидимый, превращающий людей по очереди в столпы пламени, из которых сочится расплавленный жир. В Аду я видел много гадостей, и пищи моему воображению хватало.

На самом деле джинны сжигают людей изнутри.

Началось всё с надписей на песке. Слепяще-белые склоны дюн, между которыми мы шли, стали покрываться кривыми языческими письменами. Сначала их было видно лишь там, где солнечный свет под маленьким углом едва касался склонов, и выпуклые буквы отбрасывали тень.

Чёрт знает сколько времени с тех пор, как Таррель заметила знаки, мы ехали между склонами, покрытыми описаниями нашей судьбы.

– Что они гласят? – На самом деле мне не очень хотелось знать, но это один из тех вопросов, что задаются сами собой.

– Ты не захочешь знать. – Махуд выглядел неважно, словно съел слишком много бараньих глаз.

Либо все люди в караване были грамотными, либо беспокойство заразительно, поскольку спустя несколько минут после открытия Тарелль казалось, что каждый путешественник уже шёл или ехал внутри своего пузыря отчаяния. Молитвы произносили дрожащими голосами, ха'тари подъехали ближе, и вся пустыня, громадная и безжизненная, давила на нас.

Махуд был прав, я не хотел знать, что гласят письмена, но всё равно, какая-то часть меня желала, чтобы мне всё рассказали. Строчки слов, поднимающиеся над гладью дюн, притягивали мой взгляд, сводили с ума и в то же время ужасали. Мне хотелось подъехать и стереть надписи, но страх держал меня среди остальных. Когда беда подступает, главное держаться тише воды, ниже травы. Не привлекай внимание, и не станешь громоотводом.

– Сколько ещё осталось? – Я несколько раз задал этот вопрос, сначала от раздражения, потом от отчаяния. Мы уже были близко. Десять миль, или пятнадцать, и дюны расступятся, открыв Хамаду – ещё один город, ждущий своей очереди оказаться погребённым под пустыней. – Сколько ещё? – Спросил я, словно повторение сократило бы мили эффективнее, чем шаги верблюдов.

Поняв, что Махуд меня игнорирует, я повернулся к Джамину и обнаружил, что он внимательно на меня смотрит. Что-то в его напряжённой позе, в той неловкости, с которой он управлял своим верблюдом, заставило меня повременить, и вопрос застрял у меня в горле.

Я встретился с ним взглядом. Он смотрел на меня так же сурово, как и его отец, но потом я увидел отблеск пламени, промелькнувший в зрачках его глаз.

– Что… что написано на песке? – Заикаясь, спросил я.

Джамин шевельнул губами, словно собирался что-то сказать, но вместо этого его рот раскрылся так широко, что треснула челюсть, и оттуда донёсся лишь шелест, как от песка, сыплющегося с дюн. Он наклонился вперёд, вцепился рукой в моё запястье, и под его ладонью запалилось пламя, которое попыталось сожрать, захватить меня. Мой мир сузился до этого обжигающего прикосновения – я ничего не видел, не слышал, не мог вздохнуть – только чувствовал боль. Боль и воспоминания… худшие воспоминания в жизни… воспоминания об Аде. И сколько времени мне страдать, потерявшись в них, пока джинн не покинет Джамина и не опустошит мою плоть, отправив мою неприкаянную душу навеки в Ад? Я видел Снорри, который стоял там, в моей памяти, со своей ухмылкой на лице – этой беспечной, глупой, храброй, заразительной ухмылкой… И теперь мне нужно было лишь держаться за неё. Нужно было оставаться здесь, в этом времени, со своим телом и с болью. Мне просто надо было…

Одна рука Снорри сжимает моё запястье, а другая – плечо, не давая мне упасть. Я поднимаю глаза и вижу его силуэт на фоне мёртвого неба, которое сочится ровным оранжевым светом. Каждая моя частичка болит.

– Эй, дверь захлопнулась? – Он поднимает меня. – Сам я удержать её не мог, надо было протащить тебя, пока она снова не закрылась.

Я сдерживаю крик чистого ужаса, который душит меня, стремясь на волю.

– А-а.

Дверь прямо передо мной – еле заметный серебряный прямоугольник, нацарапанный на глухой серой поверхности громадного валуна. Она исчезает, пока я смотрю на неё. Вся жизнь, всё моё будущее, всё, что я знаю, лежит по ту сторону этой двери. Кара и Хеннан стоят там, всего лишь в паре ярдов от меня, и возможно до сих пор удивлённо смотрят на неё.

– Дадим Каре минутку закрыть дверь. Потом пойдём. – Снорри возвышается возле меня.

Довольно скоро удивление Кары сменится гневом, когда она поймёт, что я стащил ключ Локи из её кармана. Казалось, эта штука прямо прыгнула мне в руку и приклеилась к пальцам, словно хотела, чтобы её украли.

Я быстро оглядываюсь. Жизнь после смерти кажется удивительно скучной. В детских сказках говорится, что Зодчие строили корабли, которые умели летать, а некоторые поднимались за облака и улетали в черноту меж звёзд. Говорят, самый богатый король однажды довёл налогами всю свою знать до богадельни и построил такой громадный и быстрый корабль с парусом в тыщу акров, что он донёс людей до самого Марса, который, как и Луна, тоже сам по себе целый мир. Они пролетели все эти невообразимые тысячи миль и вернулись с изображениями тупых красных камней, тупой красной пыли и сухого ветра, который там вечно дует… и больше людям уже никогда не хотелось туда попасть. Мёртвые земли выглядят очень похоже, только не такие красные.

Сухость колет мою кожу, словно сам воздух хочет пить, и каждая частичка моего тела болит, словно там синяк. В полусвете тени на лице Снорри выглядят зловеще, будто бы его плоть сама по себе просто тень над костями, и в любой момент может исчезнуть, оставив лишь голый череп, уставившийся на меня.

– Чёрт, а это что такое? – Я ткнул пальцем за его плечо. Я уже пробовал этот трюк, когда мы впервые встретились, но тогда Снорри даже не дрогнул. Теперь же он поворачивается, связанный доверием. Я быстро достаю ключ Локи из кармана и тыкаю им в сторону исчезающей двери. Появляется замочная скважина, ключ встаёт на место, я поворачиваю его назад, поворачиваю снова, вытаскиваю. Раз и готово. Заперто.

– Ничего не вижу. – Когда я поворачиваюсь обратно, Снорри всё ещё вглядывается в скалы. Полезная штука, доверие. Я убираю ключ в карман. Келему он стоил шестьдесят четыре тысячи крон золотом. Мне он стоит краткой задержки в мёртвых землях. Я снова открою дверь, когда буду уверен, что с другой стороны нет Кары. Тогда отправлюсь домой.

– Может, просто тень мелькнула. – Я осматриваю горизонт. Зрелище не вдохновляющее. Низкие холмы, изрытые глубокими оврагами, скрываются в угрюмой дымке. Громадный валун, возле которого мы стоим – один из множества таких же, разбросанных по широкой равнине, усеянной тёмными и острыми обломками базальта, покрытыми унылой красноватой пылью. – Пить хочется.

– Пошли. – Снорри кладёт древко топора на плечо и шагает от одного острого камня к другому.

– Куда? – Я следую за ним, сосредоточившись на том, куда ступаю, чувствуя неприятные грани через подошвы сапог.

– К реке.

– И ты знаешь, что она в эту сторону… но как? – Я с трудом пытаюсь не отставать. Здесь ни жарко, ни холодно, просто сухо. Дует ветерок, которого не хватает, чтобы поднять пыль, но он дует сквозь меня – не вокруг, а сквозь, словно засевшая глубоко в костях боль.

– Это мёртвые земли, Ял. Здесь все потеряны. Куда бы ты ни пошёл, придёшь, куда направлялся. И остаётся лишь надеяться, что туда тебе и надо.

Я не комментирую. Варвары невосприимчивы к логике. Вместо этого оборачиваюсь посмотреть на валун, на котором была дверь, и пытаюсь его запомнить. Он изогнут вправо, почти как буква "г". Наверное, я могу открыть дверь там, где сам решу, но не хочу этого испытывать. Понадобился маг вроде Келема, чтобы показать нам дверь сюда, и теперь он, скорее всего, в мёртвых землях. Не хотелось бы просить его показать мне выход.

Мы идём дальше, шагаем на больных ногах от камня к камню, пробираемся по пыли, где камней меньше. Здесь нет никаких звуков, кроме тех, что издаём мы. Ничто не растёт. Лишь сухая бесконечная пустыня. А я-то ждал, что будут крики, разорванные тела, пытки и демоны.

– Это то, чего ты ожидал? – Я ускоряю шаг и снова догоняю Снорри.

– Да.

– Я всегда считал, что Ад будет более… оживлённым. Вилы, воющие души, огненные озёра.

– Вёльвы говорят, что богиня создаёт свой Ад для каждого.

– Богиня? – Я ударяюсь пальцем ноги о камень, спрятанный в пыли и чертыхаюсь.

– Ял, ты провёл зиму в Тронде! Неужели ничего не выучил?

– Похуй. – Я хромаю дальше. Боль в ступне почти лишает меня мужества. Как будто я вступил в кислоту, и теперь она разъедает мою ногу. Если в мёртвых землях удар по пальцу причиняет столько боли, то жутко представить, что будет от любой серьёзной раны. – Я многое выучил. – Только не их проклятые саги. Они по большей части о том, как Тор бьёт своим молотом по всему подряд. Да, они интереснее тех историй, которыми нас пичкает Рим, но вряд ли тянут на кодекс, по которому стоит жить.

Снорри останавливается, а я хромаю ещё пару шагов, прежде чем понимаю это. Он разводит руками, когда я поворачиваюсь.

– Здесь правит Хель. Она смотрит за мёртвыми…

– Нет, погоди. Эту сагу я помню. – Кара мне её рассказывала. Хель, с ледяным сердцем. Линия от носа до паха отделяет её левую сторону из чистого гагата от правой из алебастра. – Она смотрит за душами людей, её светлый глаз видит в них добро, а тёмный – зло, и её не волнует ни то, ни другое… я правильно понял? – Я прыгаю на одной ноге, массируя большой палец.

Снорри пожимает плечами.

– Вроде того. Она видит отвагу в людях. Рагнарёк всё ближе. Не Тысяча Солнц Зодчих, но настоящий конец, когда мир треснет, загорится, и поднимутся гиганты. Тогда отвага – единственное, что будет иметь значение.

Я оглядываюсь вокруг, на камни, на пыль, на бесплодные холмы.

– А где же тогда мой? Если это твой ад, то где мой? – Своего я не вижу. Совсем. Но даже так, блуждать по варварскому аду как-то… неправильно. Или, возможно, ключевой ингредиент в моём персональном аду состоит в том, что здесь никто не понимает превосходства знати над простолюдинами.

– Ты в него не веришь, – говорит Снорри. – Зачем Хель строить для тебя ад, если ты в него не веришь?

– Я верю! – У меня есть привычка заявлять, что я верю во всё подряд.

– Твой отец ведь священник?

– Кардинал! Он кардинал, а не какой-то проклятый деревенский священник.

Снорри пожимает плечами, словно для него это всего лишь слова.

– Дети редко верят священникам. Нет пророка в своём отечестве.

– Эту языческую чушь…

– Это из библии. – Снорри снова останавливается.

– А-а. – Я тоже останавливаюсь. Наверное, он прав. Религия для меня всегда была бесполезной, за исключением ругательств и мольбы о пощаде. – Почему мы остановились?

Снорри ничего не говорит, и я перевожу взгляд в ту сторону, куда он смотрит. Перед нами воздух раскалывается, и сквозь прорехи я вижу мелькание неба, которое уже выглядит невероятно голубым, слишком наполненным энергией жизни для засушливых земель смерти. Разрывы увеличиваются, я вижу взмах меча, алые брызги, и из ниоткуда вываливается мужчина. Прорехи затягиваются за его спиной. Я говорю "мужчина", но на самом деле это воспоминание о нём, схематично набросанное бледными линиями, которые заполняют то место, где он должен быть. Он встаёт, не пошевелив ни пылинки, и я вижу бескровную рану, которая его убила – разрез на лбу, который тянется до сломанной ключицы, проходит через неё и углубляется в его плоть.

Когда мужчина встаёт, то же самое повторяется слева от него и справа, и в двадцати ярдах за ним. Всё больше людей проваливаются с того поля боя, на котором они умирают. Они не обращают на нас внимания и встают, опустив головы. На некоторых остатки доспехов, но все безоружны. Я уже собираюсь окликнуть первого, когда он поворачивается и уходит прочь. Он направляется почти туда же, куда и мы, только немного левее.

– Ду́ши. – Я хочу сказать это громко, но получается лишь шёпот.

Снорри пожимает плечами.

– Мертвецы. – Он тоже начинает идти. – Пойдём за ними.

Я двигаюсь вперёд, но воздух передо мной разрывается. Я вижу мир, могу его почуять, ощутить ветер, попробовать воздух на вкус. И внезапно я понимаю голод в глазах мертвецов. Я пробыл в засушливых землях меньше часа, и уже потребность, которую вызывает во мне лишь проблеск жизни – всепоглощающа. Там кипит битва, рядом с которой перевал Арал выглядит мелкой стычкой: люди рубят друг друга блестящей сталью, дико кричат, слышен рёв многочисленных войск, вопли раненых, стоны умирающих. Но всё равно я бросаюсь вперёд, так отчаянно желая попасть в мир живых, что даже несколько мгновений там, прежде чем меня кто-нибудь проткнёт копьём, того сто́ят.

Меня останавливает душа. Та, которая пробила эту дыру в смерть. Я сталкиваюсь с ним, когда он появляется, рождается в смерть. В нём ничего нет, всего лишь едва заметные линии, воспоминание о нём – а ещё ошеломительная ярость, страх и боль последних секунд. Но этого достаточно, чтобы остановить меня. Он покрывает мою кожу, словно ожог, проникает сквозь неё, и я с визгом падаю назад, переписанный его воспоминаниями, тонущий в его печали. Его звали Мартелль. Мартелль Харрис. Это имя кажется более важным, чем моё собственное. Я пытаюсь выговорить своё имя, каким бы оно ни было, и оказывается, губы забыли, как его произносить.

– Ял, поднимайся!

Я на земле, и вокруг меня поднимается пыль. Снорри стоит около меня на коленях, тёмные волосы обрамляют его лицо. Я теряю его. Тону. Поднимается пыль, всё гуще с каждым мигом. Я Мартелль Харрис. Меч проткнул меня, словно лёд, но со мной всё в порядке, просто нужно вернуться в битву. Мартелль шевелит моими руками, пытается подняться. Ялана нет, он тонет в пыли.

– Ял, оставайся со мной! – Я чувствую хватку Снорри. Больше ничего, только эту железную хватку. – Не позволяй ему вышвырнуть себя. Ты Ялан. Принц Ялан Кендет.

Тот факт, что Снорри правильно произносит моё имя и титул, выбрасывает меня из мягких объятий пыли.

– Ялан Кендет! – Хватка усиливается. Это и впрямь больно. – Скажи это! СКАЖИ!

– Ялан Кендет! – слова вырываются из меня громким криком.

Я оказался лицом к лицу с тварью, которая раньше была сыном шейха Малика, Джамином, до того, как джинн выжег его подчистую. По какой-то причине воспоминание о той душе в Аду, которая протиснулась в меня и пыталась украсть мою плоть, вернуло меня в настоящее, назад к сражению с джином за контроль над телом, и помогло воспользоваться всеми трюками, что я выучил в засушливых землях.

Железная хватка на моём запястье держала меня крепко. И что за боль! Когда чувства ко мне вернулись, я обнаружил, что вся рука у меня полыхает жуткой болью. Отчаянно желая вырваться, пока джинн не выскользнул из Джамина и не овладел мной, я ударил его головой и выкрутил руку. Спустя один удар сердца я жестоко врезал пятками в бока верблюда. Мой зверь накренился, недовольно заорал и бросился галопом, а я трясся на нём, держась за него всеми руками и ногами.

Я не оглядывался назад. И девицы в беде пускай идут ко всем чертям. Прежде чем вырваться из той хватки, я ощутил знакомое чувство. По мере того, как джинн пытался проникнуть в меня, я в свою очередь двигался из тела. Я точно знал, что такое Ад, и именно туда джинн пытался отправить те остатки меня, которые были ему не нужны.

***

Спустя примерно милю по каналу между двумя огромными дюнами, мой верблюд остановился. Лошади часто бегут сверх пределов своей выносливости (если их хорошенько понукать), а у верблюдов нрав совершенно иной. Мой просто решил, что с него хватит, и встал намертво, затормозив при помощи песка. Опытный всадник обычно может разобрать тревожные признаки и подготовиться. А неопытному всаднику, к тому же испуганному до беспамятства, остаётся также положиться на песок в деле торможения. Для этого нужно всего лишь позволить инерции швырнуть всадника через голову верблюда. Всё остальное произойдёт само по себе.

Я довольно быстро поднялся, выплёвывая из себя пустыню. Напугай или смути человека в достаточно мере, и он станет неуязвим ко всему, кроме самой сильной боли. Сзади, на том извилистом пути, которым я мчался между дюнами, поднималась песчаная буря. В связи с этим меня беспокоили четыре вещи. Во-первых, нужен чертовски сильный ветер, чтобы поднять песок в воздух (в отличие от пыли). Во-вторых, в отличие от обычной песчаной бури, эта, похоже, ограничивалась долиной между двумя дюнами не больше двух сотен ярдов в длину. В-третьих, ветер едва дул. И, наконец, тот ветер, что имелся, дул в сторону песчаной бури, и всё-таки она приближалась ко мне!

– Бля. Бля. Бля. – Я прыгнул в сторону своего верблюда и взобрался по его боку. Каким-то образом верблюд заразился моей паникой, и эта чёртова тварь побежала, пока я ещё не забрался в седло. Ярдов двадцать я, вытянувшись, отчаянно цеплялся за его горб, но на мчащемся галопом верблюде довольно тяжело удержаться, даже если сидишь на нужном месте, а отчаяние, к сожалению, не всегда прижимает достаточно крепко. Мы с моим верблюдом разлучились – мне достался лишь клок верблюжьей шерсти, вонючее одеяло и падение на землю с высоты в семь футов.

Ударом из моих лёгких вышибло воздух, и внешние границы песчаной бури добрались до меня прежде, чем я снова смог вдохнуть хоть немного. Я чувствовал там джинна – он был более рассеянным, чем в теле Джамина, но, тем не менее, царапал меня песчаными пальцами и обжигал каждой песчинкой, которую нёс ветер.

На этот раз вторжение случилось не напрямую. Джинн попытался сокрушить меня и выбить мою душу в Ад, но по какой-то причине – возможно, из-за того, что я недавно явился оттуда, или быть может из-за магии, текущей по венам Кендетов, я сопротивлялся. Теперь он лишил меня зрения и слуха, и пока я горбился, пытаясь ухватить глоток воздуха, который не спалил бы мои лёгкие, надеясь, что не сгорю заживо, джинн шевелился на задворках моего разума, пытаясь отыскать путь внутрь. И снова нахлынули воспоминания о путешествии по Аду – Снорри хватает меня, пытается помочь мне избавиться от души незнакомца, пытается помочь мне сохранить моё тело.

– Ни за что. – Слова вылетели сквозь стиснутые зубы и сжатые губы. Джинну не одурачить меня дважды. – Я Ялан Кендет, и я могу те…

Но песок уже стал пылью, удушающей пылью, и меня тащит по ней большая рука, пальцы которой держат меня за рубашку.

– Я Ялан Кендет! – кричу я и разражаюсь кашлем. Пыль, смешанная со слюной на моих ладонях, выглядит как кровь – в точности как кровь. – …лан Кендет!

– Молодец! – Снорри ставит меня на ноги, стряхивает с меня пыль. – В тебя влез мертвец и чуть не забрал твоё тело!

Чувствую, что я где-то в другом месте, в каком-то песчаном месте и делаю что-то важное. Мне нужно что-то вспомнить, что-то жизненно важное… но от меня ускользает, что именно, как ни стараюсь.

– Чуть не забрал моё тело? Они… так могут? – Лопочу я. Моя грудь болит. Я вытираю руки о штаны. Они видали деньки и получше. – Мертвецы могут забрать тело?

Снорри пожимает плечами.

– Лучше не оказываться у них на пути. – Он нетерпеливо ждёт, пока я очнусь, чтобы отправиться за душами, которых мы видели.

– Пыль и камни. – Я ещё не готов. Вдыхаю с хрипом. – Здесь так же страшно, как в байках северных сказочников про загробную жизнь?

Снова пожатие плечами.

– Ял, мы не похожи на вас, последователей Белого Христа. Нам не обещают ни рая, ни зелёных лугов праведникам, ни вечных мук грешникам. Только Рагнарёк. Последняя битва. Ни обещаний спасения или счастливого конца – только что всё закончится в крови и войне, и у людей будет последний шанс, чтобы поднять свои топоры и выкрикнуть свой клич в конце времён. Священники говорят нам, что смерть – это просто место, где можно подождать.

– Изумительно. – Я выпрямляюсь. Вытягиваю руку, когда он пытается пойти. – Если это место, где нужно ждать, то зачем спешить?

Снорри игнорирует эти слова. Вместо ответа он протягивает кулак и раскрывает его, демонстрируя пыльную руку.

– И к тому же, это не пыль. Это засохшая кровь. Кровь каждого, кто когда-либо жил.

– Могу показать тебе ужас в пригоршне праха[2]. – Слова вылетают из меня со вздохом.

Снорри улыбается.

– Эллиот Джон, – говорю я. Когда-то я потратил целый день, запоминая цитаты из классической литературы, чтобы производить впечатление на женщину с внушительным образованием – а также с внушительным состоянием и фигурой, похожей на песочные часы, наполненные сексом. Я уже не помню тех цитат, но иногда они всплывают случайным образом. – Великий бард из времён Зодчих. А ещё он написал несколько песен из тех, что вы, викинги, вечно портите в своих пивных залах! – Я начинаю отряхиваться. – Но это всего лишь красивые слова. Пыль есть пыль. И мне плевать, откуда она взялась.

Снорри пропускает пыль сквозь пальцы, и она улетает с ветром. На миг это всего лишь пыль. А потом я вижу его. Страх. Словно пыль вдруг оживает, кружится, падая, и в ней мелькает лицо – младенца, ребёнка, невозможно различить, это может быть кто угодно… я… внезапно это я… лицо стареет, покрывается морщинами, высыхает, виднеется череп, и всё исчезает. Остаётся лишь ужас, словно я видел свою жизнь, показанную за одно мгновение – которая развеялась, как пыль на ветру, и была столь же бессмысленной.

– Пошли. – Мне надо убраться отсюда, двигаться, не думать.

Снорри идёт впереди в том направлении, куда отправились души, хотя сейчас уже от них не осталось ни следа.

Мы идём целую вечность. Здесь нет ни дней, ни ночей. Я хочу есть и пить, сильнее, чем когда-либо в жизни, но мне не становится хуже, и я не умираю. Возможно, еда, питьё и смерть здесь просто не случаются – здесь только ожидание и боль. Это место опустошает. Я слишком высох, чтобы жаловаться. Здесь лишь пыль, камни, холмы вдалеке, которые никогда не приближаются, и спина Снорри, который всё время двигается.

– Интересно, что сказала бы Аслауг об этом месте. – Возможно, оно и её бы испугало: здесь никакой тьмы, а мёртвый свет не даёт тепла и не отбрасывает тени.

– Здесь лучшим союзником был бы Баракель, – говорит Снорри.

Я кривлю губы.

– Этот нервный старый девственник? Он уж точно нашёл бы здесь кучу тем для своих лекций о морали.

– Он воин света. Мне он нравился, – говорит Снорри.

– Мы говорим об одном и том же надоедливом ангеле?

– Может и нет. – Снорри пожимает плечами. – Мы дали ему голос. Он построил себя из нашего воображения. Возможно, для тебя он был другим. Но мы оба видели его у двери аномагов. Тот Баракель нам бы пригодился.

Мне приходится кивнуть. Высотой в несколько ярдов, златокрылый и с серебряным мечом. Может, Баракель и был занозой в заднице, но сердце у него в нужном месте. Прямо сейчас я был бы рад, чтобы он сидел в моей голове и рассказывал, какой я грешник, если бы это значило, что он выскочит в реальность, когда возникнут проблемы.

– Думаю, я недооценил…

– Что? – Снорри останавливается, вытянув руку, чтобы и я тоже остановился.

Прямо перед нами мильный камень[3] – старый, серый, выветренный. На нём римская руна "шесть" и с одной стороны блестит свежая кровь. Я оглядываюсь. Больше ничего, только этот мильный камень в пыли. В отдалении, далеко позади нас, среди очертаний громадных валунов, разбросанных по равнине, я едва могу разглядеть тот, который искривлён вправо, почти как буква "г".

Снорри встаёт на колени, чтобы рассмотреть кровь.

– Свежая.

– Вы здесь быть не должны. – По лицу сказавшего это мальчика ручейками течёт кровь. Это маленький ребёнок, который сам не выше того мильного камня. Только что его здесь не было. Ему не больше шести или семи лет. На его черепе вмятина, светлые волосы алые с одной стороны. Кровь стекает параллельными линиями по левой стороне лица, заливает глаз, разделяет его, как у самой Хель.

– Мы просто идём мимо, – говорит Снорри.

Позади нас раздаётся рычание. Я поворачиваюсь, медленно, и вижу приближающегося волкодава. Я видел волка Фенриса, так что встречались мне звери и побольше, но это огромный пёс, его голова на уровне моих рёбер. У него такие глаза, которые говорят, как ему приятно будет тебя есть.

– Нам не нужны неприятности. – Я тянусь за своим мечом. Мечом Эдриса Дина. Рука Снорри накрывает мою, не давая мне вытащить клинок.

– Не бойся, Джастис тебя не тронет. Он пришёл только чтобы защитить меня, – говорит мальчик.

Я поворачиваюсь, чтобы видеть их обоих.

– Я и не боялся, – лгу я.

– Страх бывает полезным другом, но он всегда плохой хозяин. – Мальчик смотрит на меня, кровь капает на пыль. Его слова слишком взрослые для мальчика. Я раздумываю, не запомнил ли он их из той же книжки, что читал и я.

– Почему ты здесь? – Спрашивает его Снорри, встав на колено, чтобы быть с ним на одном уровне, хотя и на расстоянии. – Мёртвым надо пересечь реку.

Пёс обходит кругом и встаёт у мильного камня, а мальчик протягивает руку и гладит его по спине.

– Я решил остаться здесь. Когда перейдёшь реку, нужно быть сильным. Я беру лишь то, что мне нужно. – Он улыбается нам. С виду он милый ребёнок… за исключением всей этой крови.

– Слушай, – говорю я. Иду в его сторону мимо Снорри. – Не стоит тебе быть здесь од…

Внезапно пёс становится больше Фенриса, и его охватывает огонь. Языки пламени окутывают зверя от головы до когтей и горят в его глазах. Его пасть в футе от моего лица, и когда он её раскрывает, чтобы взвыть, из глотки вырывается инферно.

– Нет! – Я закричал и обнаружил себя лицом к лицу с джинном, в самом сердце песчаной бури. Каким-то образом мне снова удалось пресечь его попытки вышвырнуть меня из моего тела. Возможно, его отпугнула адская гончая того мальчика. Меня-то она уж точно перепугала до чёртиков!

Я видел джинна лишь потому, что каждая поднятая ветром песчинка, пролетавшая через его невидимое тело, раскалялась добела, открывая сиянием форму духа, а с другой его стороны ветер выносил уже горящий песок. Передо мной был демон, какими я их всегда себе представлял, прямо из зловещих фантазий священнослужителей – с рогами, клыками и раскалёнными добела глазами.

– Блядь. – Затем мне открылось, что очень сложно убежать, когда ты по грудь в песке. А следующее открытие оказалось ещё хуже. Сквозь бурю я разглядел тело, лежавшее на дюне позади джинна. Мимолётное затишье позволило разглядеть лучше… и каким-то образом оказалось, что это я там лежу, разинув рот и глядя вверх невидящим взором. То есть наблюдал за этим я – выброшенная из тела душа, которую засасывало в Ад!

Джинн располагался прямо передо мной, очерченный светящимся песком, летевшим сквозь него. Он просто стоял там, между мной и моим телом, так близко – только руку протяни. Ему не нужно было даже толкать меня – казалось, сама дюна рада засосать меня. Испуганный до беспамятства, я сунул руки вниз и попытался вытащить меч, но песок победил меня, и рука оказалась пустой. Я схватил ключ с груди, не зная, как он может помочь… или был ли это вообще ключ, если в точности такой же висел на шее моего тела, когда я мельком видел себя во время затишья. Я вцепился в ключ изо всех сил.

– Давай! Дай мне хоть что-то!

В тот же миг песок вокруг меня осыпался, открыв люк, криво вставленный в дюну, и оказалось, что я уже на две трети в него провалился. И, как песок падал в него, так падал и я. Мне удалось выставить обе руки и задержаться, раскачиваясь над знакомой бесплодной равниной, освещённой всё тем же мёртвым светом.

– Ой, да ладно!

На дюне опереться было не на что, я по-прежнему дюйм за дюймом соскальзывал в дыру, и тогда схватился за единственное, что там было. Я почти ожидал, что мои руки загорятся, но, несмотря на эффект с песком, я не почувствовал никакого жара от джинна – только взрыв безмолвной ярости и ненависти.

Под пальцами моей души джинн был обжигающе горячим, но не настолько горячим, чтобы я отпустил его и свалился в Ад, оставив ему своё тело в качестве игрушки.

– Сволочь! – Я поднялся по джинну, хватая его за рога, шпоры, пласты жира – за всё, что под руку попадёт. С силой, рождённой страхом, я успел выбраться из люка на две трети, когда джинн, наконец, заметил, что происходит. Удивление вывело тварь из равновесия, и хотя, возможно, моя душа весила меньше, чем у некоторых, этого хватило, чтобы подтянуть джинна вперёд и вниз, пока я карабкался по нему вверх.

Пару мгновений спустя мы сцепились – каждый пытался запихнуть другого в люк, и оба были частично внутри, частично снаружи. Главной бедой стало то, что джинн был сильнее и тяжелее меня – что казалось глубоко нечестным, с учётом дующего сквозь него ветра, и вдобавок с учётом вышеупомянутых рогов и шипов, да ещё полной пасти треугольных зубов, которые, с виду, могли перегрызть кость.

Оказалось, что когда борется душа, острые шипы и лезвия не так важны, как то, насколько сильно ты хочешь победить – или, в моём случае, победить честно. В большинстве ситуаций паника плохая подмога, но узконаправленный ужас может оказаться даром божьим. Я вдавил ключ Локи джинну в глаз, схватил его за качавшиеся мочки ушей и влез на него, поставив ногу ему на загривок и сталкивая его глубже в люк… где он плотно засел своей тушей. Мне пришлось попрыгать на нём несколько раз, стуча каблуками ему по плечам, пока он не провалился со звуком пробки, вылетающей из амфоры. Я едва и сам не провалился вслед за ним, но при помощи прыжков, карабканья и немалой доли паники выбрался и улёгся на дюне. Вокруг меня ветер стихал, и песок улегался.

Я быстро закрыл люк и запер его ключом Локи – крышка в тот же миг исчезла, а я уже тыкал ключом в песок. Я пожал плечами и пошёл осторожно проверить своё тело. Снова занять свою плоть оказалось удивительно просто, и это хорошо, потому что мне уже представлялось, как подъедут шейх и его люди, найдут меня лежащим здесь, и моей душе придётся плестись за ними, когда они погрузят меня на верблюда и примутся совершать надо мной языческие непотребства. Или, хуже того, они могли бы пройти мимо, не заметив меня под песчаным саваном, и мне осталось бы смотреть, как моё тело поджаривается, сухая кожа облетает на ветру, и наконец я увидел бы, как пустыня поглощает мои кости… В общем, удачно, что едва я коснулся пальцем души своего тела, как меня втянуло назад, я очнулся и закашлялся.

Я сел и немедленно потянулся к ключу на шее. Понятия не имею, что из виденного мной было реальным, а что – всего лишь тем, как мой разум интерпретировал борьбу с джинном. У меня даже появилось подозрение, что сам ключ нарисовал для меня все эти сцены, явив извращённое чувство юмора Локи.

Спустя примерно полчаса меня нашёл караван всадников. Я лежал, скорчившись, на раскалённой дюне, укрыв голову вонючим одеялом, которое стащил со своего верблюда. Ха'тари провели меня к шейху Малику, толкая, словно я был сбежавшим пленником.

Как только мы приблизились, шейх в сопровождении двух личных охранников направил в нашу сторону своего верблюда. За ним, впереди каравана, я увидел лежавшего поперёк седла Джамина, которого придерживали два младших сына, ехавшие по бокам от него. Я догадался, что шейх не в лучшем настроении.

– Друг мой! – Я поднял руку и широко улыбнулся. – Рад видеть, что здесь не было других джиннов. Я беспокоился, что тот, которого я отвлёк, не единственный нападавший!

– Отвлёк? – От замешательства суровые морщинки вокруг глаз шейха смягчились.

– Я видел, как тварь захватила Джамина, так что я вытолкнул его из мальчика, а потом помчался прочь, зная, что джинн будет преследовать меня, чтобы отомстить. Если бы я остался, то джинн нашёл бы мишень легче, овладел бы ею и набросился бы на меня. – Я глубокомысленно кивнул. Всегда хорошо, когда в такой дискуссии кто-то с тобой соглашается, даже если это только ты сам.

– Ты вытолкнул джинна…

– Как Джамин? – Я решил, что мне удалось спросить так, чтобы забота казалась искренней. – Надеюсь, он вскоре восстановится – должно быть, это ужасное испытание.

– Что ж. – Шейх оглянулся на своего сына, который неподвижно лежал на стоявшем верблюде. – Будем молиться, чтобы это случилось вскоре.

Я в этом сильно сомневался. Судя по тому, что я видел и чувствовал, понятно было, что Джамина выжгло изнутри. Тело тёплое, но всё равно что мёртвое, а его душа уже в мёртвых землях, наслаждается той судьбой, которая достаётся таким людям. Или, возможно, страдает от неё.

– Надеюсь, через несколько дней! – Я продолжал улыбаться. Через полдня мы будем в Хамаде, и я избавлюсь от шейха, его верблюдов и его сыновей навсегда. К несчастью, от его дочерей мне тоже придётся избавиться, но эту цену я готов был заплатить.

ЧЕТЫРЕ

Хамада громадный город и превосходит большинство других городов Разрушенной Империи, хотя мы в христианских странах не любим об этом говорить. Подъехать к ней можно только из пустыни, так что она всегда радует глаз. У неё нет больших стен – песок просто насыпался бы к ним, обеспечив врага пандусом. Хамада медленно поднимается из земли там, где подземные воды сковали дюны травой карран. Сначала это глинобитные куполообразные здания, поразительно белые благодаря известковой побелке, и их тёмные внутренности ослеплённый солнцем глаз не в силах различить. Постепенно здания увеличиваются, а земля опускается к обетованной воде, открывая башни, минареты и дворцовые комплексы из белого мрамора и бледного песчаника.

Перед нами в пустыне вырастал город, и от этого вида все притихли. Прекратились даже разговоры о Солнце Зодчих, бесконечные "почему" и ходящие по кругу дискуссии о том, что всё это значит. После вечности в Саха́ре было что-то магическое в том, чтобы увидеть Хамаду – и поверьте, два дня там это целая вечность. Внимание у всех переключилось, и я был этому рад вдвойне, поскольку по глупости упомянул, что значительная часть Геллета опустошена оружием Зодчих, и что я видел масштабы разрушения. Шейх, который, очевидно, уделял куда больше внимания урокам истории, чем я, отметил, что уже восемь сотен лет Солнце Зодчих не зажигалось, и потому шансы одному человеку увидеть два таких события чрезвычайно малы. И лишь вид Хамады не дал ему развить эту мысль и прийти к заключению, что я каким-то образом причастен к этим взрывам.

– Как я буду рад слезть с этого верблюда, – нарушил я молчание. При мне был меч, который я забрал у Эдриса Дина, и кинжал, который я принёс из Ада – их вернули по моему требованию после инцидента с джинном. В Хамаде я сменю свою робу на что-нибудь более подходящее. А уж сев на лошадь, я немедленно почувствую себя, как прежде!

С востока Хамады есть ворота, от которых на пятьдесят ярдов в обе стороны тянутся стены. Арка ворот такая высокая, что под ней легко пройдёт слон с большим украшенным перьями хаудахом на спине. Их называют Ворота Мира, и шейхи всегда входят в город через них. Поэтому, уже увидев вблизи манящую цивилизацию, наш караван развернулся и направился вдоль города, чтобы соблюсти традиции.

Я ехал в голове колонны, стараясь держаться подальше от Джамина – не верилось до конца, что джинн не сумеет каким-то образом сбежать из мёртвых земель и снова вселиться в его тело. Из хорошего на последней миле нашего путешествия случилось только одно: остатки воды разделили на всех, и это было поистине подлинное изобилие. Ха'тари лили её себе в рот, на руки, на грудь. Что касается меня, то я просто пил, пока мой живот не набух, и больше уже в него не лезло. И даже после этого жажда мёртвых земель не исчезла – рот пересох, стоило мне проглотить последний глоток.

– Чем займёшься, принц Ялан? – Шейх ни разу так и не спросил, как я оказался в пустыне. Возможно, поверил, что на то была воля Божия, поскольку моё пророчество необъяснимым образом оказалось правдивым. Впрочем, в отличие от прошлого, моим будущим он интересовался. – Останешься в Либе? Поехали со мной на побережье, и я покажу тебе свои сады. У нас на севере мы выращиваем не только песок! Может, останешься?

– Хм. Возможно. Но сначала я собираюсь показаться в Матеме и встретиться со старым другом. – Всё, чего я хотел, это оказаться дома, с ключом, в одно и то же время. Я сомневался, что три двойных флорина и горсть мелких монет в кармане помогут мне туда добраться. Если бы я мог добраться до побережья благодаря шейху Малику, это было бы замечательно – но я сомневался, что его благоприятное мнение обо мне переживёт это путешествие. По моему опыту любые несчастья довольно быстро начинают списывать на чужака. Пройдёт несколько недель в пустыне, его сын так и не выздоровеет, шейх начнёт расстраиваться и тогда станет смотреть на всё в другом свете. И как скоро тогда из человека, который предупредил его об опасности, я стану тем, кто её накликал?

– Дела задержат меня в Хамаде на месяц… – проронил шейх, когда мы приблизились к Воротам Мира. Над аркой был привязан скрюченный труп – самый удивительный труп из всех, что я видел за долгое время. На всём теле развевались полосы чёрной ткани, а под ними виднелась кожа жертвы, которая была белее, чем у викингов, за исключением множества ран, где она темнела от засохшей крови. Но самым поразительным были висевшие сломанные конечности: под плотью, разрезанной ударами меча, должны были виднеться кости, но вместо них среди полчищ мух блестел металл. Ворона-падальщица вспугнула мух, и сквозь чёрное облако я заметил серебристую сталь, сочленённую в суставах.

– Это работа Механика, – сказал я, прикрывая глаза, чтобы лучше разглядеть, когда мы подъехали ближе. – Он выглядит почти как современный флорентинец, из Умбертиде, но внутри он…

– Механизм. – Шейх Малик остановился прямо перед аркой.

Позади нас начала собираться колонна.

– Могу поклясться, что это банкир. – Я подумал о старом добром Марко Онстаносе Эвеналине из Южного отделения Коммерческих Деривативов Золотого Дома. Он научил меня торговать перспективами. Некоторое время мне нравилось принимать участие в безумных спекуляциях, управляющих потоком денег между дюжиной крупнейших флорентийских банков. Банков, которые, как иногда казалось, управляли миром. Я раздумывал, действительно ли это он – если так, то он управился со своим перспективами не очень-то хорошо. – Может даже один из тех, кого я знаю.

– Теперь уже сложно сказать. – Шейх Малик направил верблюда вперёд. – Да уж. – Похоже, дюжина, если не больше, арбалетных болтов пробила голову банкира, почти ничего не оставив от его лица и уничтожив серебристо-стальной череп. И всё равно я думал о Марко, которого в последний раз видел с некромантом Эдрисом Дином. Марко, с его нечеловеческим спокойствием и проектами по соединению мёртвой плоти с механизмами. Когда его начальник, Даварио, впервые вызвал его, я подумал, что мне хотели показать мёртвую руку, приделанную к механическому солдату. Возможно, шутка была в том, что человек, который привёл того солдата, и сам был мертвецом, натянутым на изменённый каркас творения Механика.

Ха'тари остались у ворот, напевая свои молитвы о наших душах, или о праведном воздаянии нам, а свита шейха проехала внутрь. Мы избавились от толпы беспризорников-оборванцев, которые увивались за нами ещё с окраин, а вместо них на нас тут же набросилось множество хамадийцев всех мастей, от уличных торговцев до принцев в шелках, и все требовали новостей. Шейх заговорил с ними на быстром и остром языке пустыни. По их лицам я понял: они знали, что новости будут дурными, но мало кто из них понимал, насколько. Никто из собравшихся в оазисе Пальм и Ангелов уже никогда не пройдёт снова через эти ворота.

Я воспользовался возможностью, соскользнул со своего верблюда и протолкался через толпу. Никто не заметил, что я ушёл – все следили за рассказом шейха Малика.

Город был почти пуст. Как и всегда. Никому неохота задерживаться в печи улиц, когда есть прохладные тенистые помещения. Я проходил мимо огромных зданий, построенных на состояния калифов прошлого для людей Хамады. Для места, в котором нет ничего, кроме песка и воды, Хамада за столетия скопила чертовски много золота.

Проходя по присыпанным песком камням мостовой, глядя на тёмную лужицу тени под ногами, я легко мог себе представить город призраков, населённый джиннами и ждущий, когда его поглотят дюны.

Неожиданный спуск, в конце которого открывается озеро, всегда вызывает удивление. Здесь передо мной лежала широкая полоса воды, мягкой лазурью отражавшая усталую голубизну неба. За озером стоял дворец калифа: громадный купол в центре, окружённый минаретами и множеством связанных ослепительно белых зданий и прохладных галерей.

Я обошёл озеро кругом, пройдя мимо ступеней и колонн древнего амфитеатра, построенного людьми Рима, ещё до того, как их нашёл Христос. Башня Матемы стояла поодаль от воды, но пространство перед ней было пустым. Она достигала небес, и рядом с ней казались низкими все остальные башни Хамады, даже башня калифа. Приближение к ней вызвало во мне неприятное воспоминание о Башне Жуликов в Умбертиде, хотя Матема вполовину у́же и втрое выше.

– Добро пожаловать. – Один из студентов в чёрной мантии, отдыхавший в тени башни, поднялся и встал у меня на пути. Остальные, числом, наверное, с дюжину, едва оторвали взгляд от своих грифельных досок, продолжая записывать свои вычисления.

– Уа-алейкум салаам, – вернул я приветствие. Можно было подумать, что после всего проглоченного мною песка я стану лучше говорить на языке пустыни, но нет.

Этот обмен приветствиями, похоже, исчерпал весь запас имперских слов студента, как и мой запас арабских – и между нами натянулась неловкая тишина.

– Это что-то новое, – я махнул рукой на открытый вход. Раньше здесь была чёрная кристаллическая дверь, которая открывалась путём решения какой-то загадки из меняющихся узоров, каждый раз разных. Когда я был студентом, у меня всегда уходило на неё не меньше двух часов, а один раз ушло два дня. Отсутствие двери было приятной, пусть и неожиданной переменой, хотя я уже предвкушал, как ткну в эту сволочь ключом Локи и посмотрю, как она откроется передо мной тотчас же.

Студент, юноша из дальней Аравии с узкими чертами лица и прилизанными чёрными волосами, нахмурился, словно вспомнил какое-то бедствие.

– Йорг.

– Не сомневаюсь. – Я кивнул, притворяясь, будто что-то понимаю. – А теперь я собираюсь встретиться с Каласиди. – Я протолкнулся мимо него и прошёл коротким коридором к винтовой лестнице, поднимавшейся во внешней стене. Один вид уравнений, начертанных на стене и вьющихся спиралью вместе с лестницей сотни футов тут же напомнил мне, какой му́кой был для меня год в Хамаде. Не такой му́кой, как прогулка по мёртвым землям, но в жаркий день с похмелья математика бывает весьма мучительной. Я взбирался вверх, и уравнения преследовали меня. Мастер матемагии может вычислить будущее, видя среди нацарапанных на грифельной доске сумм и комплексных интегралов не меньше, чем Молчаливая Сестра видит своим слепым глазом, или чем вёльвы видят в брошенных рунных камнях. Для матемагов Либы люди – всего лишь переменные. И то, насколько далеко могут заглядывать матемаги, и каковы их цели – тайна, известная лишь членам их ордена.

Я прошёл почти полпути до уровня Омега на вершине башни, и, обильно потея, остановился, чтобы восстановить дыхание. В течение года здесь председательствуют по очереди четыре грандмастера ордена, и я надеялся, что нынешний глава вспомнит меня и мои связи с троном Красной Марки. Лучше всего, если б им оказался Каласиди, поскольку именно он организовывал моё обучение. Если повезёт, то матемаги организуют мне проезд домой, а может даже рассчитают безопасный маршрут.

– Ялан Кендет. – Это был не вопрос.

Я обернулся и увидел, что позади меня на лестнице стоит Юсуф Малендра, закутанный в белый халат, блистая чернозубой ухмылкой на шоколадном лице. В прошлый раз я видел его в Умбертиде, в фойе Золотого Дома.

– Говорят, с матемагами случайностей не бывает, – сказал я, вытирая лоб. – Вы вычислили место и время нашей встречи? Или просто вас сюда привело окончание ваших дел во Флоренции?

– Последнее, мой принц. – Казалось, он искренне рад меня видеть. – Но у нас действительно имеются вычисления, и это было самым радостным. – Позади него по лестнице, пыхтя, поднимался студент.

Внезапно мне пришла в голову мысль: образ белого тела, чёрной одежды, изломанного и подвешенного на Воротах Мира под пустынным солнцем. – Марко… это ведь был Марко, не так ли?

– Я…

– Ялан? Ялан Кендет? Не верю своим глазам! – Из-за плеча Юсуфа высунулась голова – широкая, тёмная, и с такой широкой ухмылкой, что казалось, она растянулась до ушей.

– Омар! – Только увидев ухмыляющееся лицо Омара Файеда, седьмого сына калифа, я знал, что мои испытания окончены. В Вермильоне Омар был одним из самых преданных моих компаньонов, и всегда любил поразвлечься. Пил он, конечно, слабо, зато его любовь к азартным играм затмевала даже мою, а его карманы были глубже, чем у любого известного мне молодого человека. – А теперь скажите ещё, что это было совпадение! – сказал я Юсуфу.

Матемаг развёл руками.

– Вы не знали, что принц Омар вернулся в Хамаду продолжать своё обучение в Матеме?

– Ну… – пришлось признать, что я знал.

– Говорили, что ты умер! – Омар протиснулся мимо Юсуфа и положил руку мне на плечо. Поскольку он короче меня, то ему пришлось тянуться – приятная перемена после того, как я столько времени пробыл в тени Снорри. – Тот огонь… я им не верил. Я пытался провести вычисления, чтобы это доказать, но, хм, это нелегко.

– Рад, что избавил тебя от стараний. – Я почувствовал, что ухмыляюсь в ответ. Приятно было снова оказаться с людьми, которые меня знают. С другом, которому было настолько не наплевать, что он попытался выяснить, что со мной случилось. После… – сколько бы там ни длилось путешествие по Аду, – всё это внезапно казалось немного ошеломительным.

– Пойдём. – Я бы разрыдался перед ними на лестнице, но Юсуф избавил меня от этой неловкости. Он провёл нас на полдюжины ступеней вниз к двери на уровень Лямбда, потом по основному коридору и впустил в маленькую комнату.

Мы сели вокруг полированного столика. Комнатка была тесной, и к тому же заваленной свитками и толстыми томами в кожаных обложках. Юсуф взял стоявший на окне серебряный кувшин и налил из него три крошечные чашечки очень крепкого кофе.

– Мне надо попасть домой, – сказал я, поморщившись от глотка кофе. Не было смысла ходить вокруг да около.

– Ты где был? – спросил Омар, всё ещё улыбаясь. – Выходит, сбежав из огня, ты отправился на юг? Почему на юг? Зачем притворяться мёртвым?

– Так получилось, что я в спешке отправился на север, но дело в том, что я был… отрезан от мира… примерно… хм. А какой сейчас год?

– В смысле? – Омар озадаченно нахмурился.

– Сейчас девяносто восьмой год Междуцарствия, десятый месяц, – сказал Юсуф, пристально глядя на меня.

– Значит, примерно… хм… – Признаться, к моему стыду, мне нелегко было вычита́ть в присутствии мастера матемага в Матеме. – Примерно, чёрт! Несколько месяцев, почти полгода! – Полгода, неужели? С одной стороны, казалось, что прошло две полных жизни. С другой, если взглянуть на то, что на самом деле случилось, то все события легко можно было уместить в неделю.

– Келем! – Выпалил я, ещё не решив, благоразумно ли это. – Расскажите мне о Келеме, и о банкирских кланах.

– Влияние Келема на кланы разрушено. – Руки Юсуфа шевелились на столе, пальцы дёргались, словно он сдерживался, чтобы не начать записывать переменные и балансировать уравнения новой информацией. – Вычисления показали, что он утратил материальную форму.

– Что это значит? – спросил я.

– А вы не знаете? – Судя по левой брови Юсуфа, он мне не верил.

Я подумал об Аслауг и Баракеле, вспомнив, как дочь Локи бушевала против Келема, когда я её освободил, и боль в чёрных глазах, когда я позволил Каре прогнать её обратно во тьму.

– Зодчие отправились в мир духов…

– Некоторые, – сказал Юсуф. – Немногие. Они воспользовались изменениями, которые принесли в мир, когда повернули Колесо. Одни сбежали в иные формы, когда плоть предала их. Другие скопировали себя в машины Зодчих и существуют теперь в форме эха давно мёртвых мужчин и женщин. Зодчие, оставившие свою плоть, некоторое время были словно боги. Но когда люди вернулись на земли запада, их ожидания стали хитрой ловушкой. Духи Зодчих попались в капканы мифов. Каждая история разрасталась вокруг ду́хов, усиливалась ими же, и вплетала их в полотно верований, которое одновременно создавалось ими и захватывало их. И в конце концов они уже перестали помнить то время, когда были не теми, кем, как верят люди, они являются теперь.

– А Келем? – Меня сейчас беспокоил именно он. – Может он вернуться? Будет ли он помнить… хм, что произошло?

– Ему понадобится время, чтобы собраться. Келем был присягнувшим камню. Если он не умер должным образом, то через некоторое время он попадёт в землю. И да, он будет помнить. Пройдёт много времени, прежде чем история захватит его в ловушку. А может, этого никогда и не случится, если он осозна́ет опасность.

Я уставился на каменные стены вокруг нас.

– Мне нужно…

Юсуф поднял руку.

– Присягнувшие камню действуют медленно. Потребуется много времени, прежде чем Келем снова явит миру своё лицо, и этого времени у него нет – ни у кого из нас его нет. Мир трещит по швам, принц Ялан. Колесо, которое Зодчие повернули, чтобы изменить мир, не остановилось, и пока оно свободно крутится, эти изменения будут нарастать и в масштабах и в скорости, и, в конце концов, не останется ничего из того, что мы знаем. Мы – поколение слепых, идущих к обрыву. Келем не ваша забота.

– Синяя Госпожа… Мёртвый Король. – Не хотелось произносить эти имена. Мне отлично удавалось не думать о них с тех пор, как я сбежал из Ада. На самом деле если бы тот проклятый джинн не вызвал мои воспоминания, то я, может, никогда бы и не задумался обо всём путешествии и о бедном Снорри. – О них мне следует волноваться?

– Именно. – Юсуф кивнул.

Омар лишь выглядел ещё более озадаченно и беззвучно прошевелил губами: "кто?".

– Что ж. – Я откинулся на стуле. – Всё это от меня не зависит. Я хочу лишь вернуться домой.

– Эта война, и ваша бабушка сражается на ней. – Юсуф говорил тихо, но слова казались неприятно вескими.

– У Красной Королевы есть война, и пусть она себе её ведёт, – сказал я. – Людям вроде меня такие вещи изменить не под силу. Я не хочу принимать в этом участия. Я просто хочу вернуться домой и… расслабиться.

– Принц Ялан, вы так говорите, но сами изменяли разные вещи в изумительных масштабах. Победили нерождённого в северных пустошах, свергли с престола Келема в соляных копях, преследовали Мёртвого Короля в Аду… и у вас есть определённый ключ, не так ли?

Я сердито глянул на Юсуфа. Он явно слишком много знал.

– Да, у меня есть некий ключ. И вы его не получите. Он мой. – Пока не вернусь домой, я буду изо всех сил держаться за ключ Локи. А потом в тот же миг передам его старухе и дождусь фонтанов похвал, золота и титулов.

Юсуф улыбнулся мне и пожал плечами.

– Если вы не желаете принимать участия в формировании будущего, так тому и быть. Я организую для вас проезд в Красную Марку. Это займёт несколько дней. А пока отдыхайте. Наслаждайтесь городом. Уверен, вы найдёте, чем заняться.

Когда кто-то отпускает тебя так просто, всегда есть подозрение, что он знает то, чего не знаешь ты. Это раздражает, как солнечный ожог, но я знаю безошибочный способ смягчить это.

– Давайте выпьем!

– Пошли, выиграем немного золота. – Омар дёрнул головой в сторону громадной библиотеки: в четверти мили за ней самый большой ипподром Хамады наверняка забит до отказа либанцами, которые орут во всё горло, глядя на верблюдов.

– Сначала выпивка, – сказал я.

Омар всегда за компромисс, даже несмотря на то, что он придерживается запрета своей веры на алкоголь.

– Немного. – Он похлопал свой округлый живот, и под его мантией обнадёживающе звякнули монеты. – Я плачу́.

– Немного, – соврал я. Никогда не пей мало за чужой счёт. И к тому же я не собирался идти на гонки. За последние два дня верблюдов я повидал предостаточно.

В Хамаде официально действует сухой закон, что довольно иронично, поскольку это единственное место на сотни квадратных миль засушливых дюн, где можно найти воду. В королевстве Либа нельзя ни в какой форме приобретать или пить алкоголь. Это вопиющее безобразие, с учётом того, как здесь чертовски жарко. Однако Матема привлекает богатых студентов со всей Разрушенной Империи и из глубин континента Африк, и они питают жажду не только к воде или к знаниям. Поэтому в Хамаде, для тех, кто знает, где искать, существуют различные заведения, на которые имамы и городская стража закрывают глаза.

– Матема. – прошипел Омар через решётку из железных прутьев на крошечном окне. Тяжёлая дверь с этим окном стояла в побелённой стене в узком переулке восточной части города. Деревянная дверь сама по себе выдавала это место: дерево в пустыне дорого. В большинстве домов этого квартала висели только шторы из бисера, защищавшие от мух, а от воров люди полагались на угрозу публично посадить на кол. Хотя я никогда не понимал, что такого страшного угроза публичности добавляет к угрозе посадить на кол.

Мы прошли за привратником – тощим чернолицым человеком неопределённого возраста в одной набедренной повязке – по тёмному душному коридору, через проход, в подвал, где, опасно побулькивая, готовился зерновой алкоголь самого грубого сорта, а потом через три пролёта по лестнице на крышу. Здесь натянутый на пару десятков шестов ситцевый балдахин закрывал всю крышу и давал благословенную тень.

– Два виски, – сказал я человеку, когда мы с Омаром рухнули на горы подушек.

– Мне не надо, – покачал пальцем Омар. – Кокосовую воду с мускатным орехом.

– Два виски и то, что он сказал. – Я взмахом отпустил человека и поглубже зарылся в подушки, не заботясь о том, откуда на них пятна. – Боже, как мне надо выпить.

– Что случилось в опере? – спросил Омар.

Я не ответил. Я не говорил ни слова и не шевелил ни единым мускулом, пока не прошло пять минут и паренёк в белой рубашке не принёс нашу выпивку. Я взял свой первый "виски". Осушил. Выдохнул и потянулся за следующей. – Это. Было. Хорошо. – Второй я выпил за два глотка. – Ещё три виски! – Крикнул я в сторону лестницы – вряд ли паренёк уже добрался до низа. Потом я откинулся назад. А потом рассказал свою историю.

– Вот и всё. – Солнце село, и парень зажёг дюжину ламп ещё до того, как я галопом промчался по самым ярким событиям своего путешествия от злополучной оперы до Ворот Мира в Хамаде. – И жил он долго и счастливо. – Я попытался подняться и оказался на четвереньках, явно куда более пьяный, чем сам о себе думал.

– Невероятно! – Омар наклонился вперёд, подперев кулаками подбородок. Может быть, он говорил о способе, которым я, наконец, поднялся на ноги, но думаю, скорее всего, на него произвела впечатление моя история. Даже без упоминания о том, что случилось со мной в Аду и с минимумом разговоров о нерождённых и Мёртвом Короле, это действительно была невероятная история. Я бы, услышав такую, решил, что надо мною насмехаются, но Омар всегда верил мне на слово – что для азартного игрока было глупой и ужасной чертой, но таков уж он.

Долгий и приятно тихий миг я сидел, потягивая выпивку. Из задумчивости меня вывело неприятное воспоминание. Я резко поставил виски.

– Так что за чертовщина случилась в пустыне? – Я, конечно, очень люблю поговорить о себе, но сейчас до меня дошло: я так старался не стать частью мироспасательных вычислений Юсуфа, что забыл спросить, почему зажглось Солнце Зодчих, видимо во второй раз за восемь веков, и почему это случилось так близко от Хамады, что вытряхнуло песок из их бород?

– Мой отец закрыл в Хамаде глаза Зодчих. Думаю, им это, возможно, не понравилось. – Омар закрыл ладонью свою чашку и провёл ей по ободку.

– Что? – Я не чувствовал себя пьяным, пока не попытался понять, что он сказал. – Зодчие давно превратились в прах.

– Мастер Юсуф только что тебе рассказывал, что они до сих пор живут в виде эха в своих машинах. Копии людей, или по крайней мере были копиями давным-давно… Они наблюдают за нами. Отец думает, что они нас слышали, и пасли и направляли, как коз и овец. Поэтому он отыскал их глаза и вырубил.

– Понадобилась тыща лет, чтобы кто-то это сделал? – я потянулся к чашке, едва её не опрокинув.

– Матеме понадобилось много времени, чтобы найти все глаза Зодчих. – Омар пожал плечами. – И ещё больше времени, чтобы решить, что настало подходящее время сообщить об этом калифу.

– И почему теперь?

– Потому что наши вычисления говорят: возможно, Зодчие закончили пасти́ и направлять… и пришло время резать, – сказал Омар.

– Бога ради, почему? – На самом деле я имел в виду "почему меня?". Занимайтесь этим через сотню лет, и мне будет глубоко плевать.

– Магия ломает мир. Чем больше её используют, тем легче её использовать, и тем шире трещины. Если убить всех нас, то проблема, возможно, уйдёт. – Он смотрел на меня мрачными серьёзными глазами.

– Но если уничтожить Хамаду, это не… ох.

Омар кивнул.

– Всех. Везде. И они могут это сделать.

Послышались шаги на лестнице, к Омару подскочила тёмная фигура и быстро что-то зашептала. Я смотрел, пытаясь сфокусироваться, потом взял чашку и обнаружил, что она пуста.

– Кто твой друг?

Омар поднялся на ноги, я тоже встал, и по тому, насколько прямо он стоял, я понял, насколько сильно я качался.

– Уже уходишь? – Гонки закончились несколько часов назад.

– Отец вызывает нас всех во дворец. Этот твой взрыв всё изменил – может даже превратил теорию в факт. Мы все это видели и чувствовали. Меня сбило с ног. Возможно, отец поделится с нами, как и почему мы остались целы. Надеюсь, у нас есть план, как предотвратить подобное в будущем! – Омар последовал за посланником калифа в сторону лестницы, махнув напоследок рукой. – Как я рад, что ты жив, друг мой.

Я сел, если не сказать "рухнул", обратно на подушки. Хотя Омар никогда не использовал против меня тот факт, что его отец – калиф Либы, в то время как мой – всего лишь кардинал, я всегда держал это в голове. Для того, кто лишь десятый в очереди на трон, даже седьмой сын кажется намного лучше. И всё же, когда зовёт калиф, ты идёшь. Я не мог упрекнуть в этом Омара, но всё равно, он оставил меня, и теперь мне придётся топить свои печали самостоятельно. Да ещё и все эти его разговоры о давно мёртвых Зодчих, которые шныряют в древних машинах и желают нам зла. Каким бы пьяным я ни был, я не мог поверить в эту чушь, но что-то плохое явно происходило.

Я уставился на звёзды через прореху в навесе.

– А сколько вообще времени?

– Час до полуночи.

Я поднял голову и осмотрелся. Это был риторический вопрос. Мне-то казалось, я здесь один.

– Кто это сказал? – Я не мог разглядеть ни одной человеческой фигуры – лишь гору подушек. – Покажись. Не заставляй меня пить в одиночестве!

Из дальнего угла у края крыши, за которым был пятидесятифутовый обрыв до улицы внизу, показалась чёрная фигура. На миг моё сердце ёкнуло – я подумал об Аслауг – но голос был мужским. Показался стройный, но мускулистый человек: высокий, хоть и ниже меня, лицо укрыто тенью, длинные чёрные волосы. Он шёл с преувеличенной осторожностью сильно пьяного человека, держа одной рукой глиняную фляжку, и безвольно плюхнулся на подушки на место Омара.

Лунный свет, падавший через прореху между двумя навесами, показывал лишь зыбкий ломтик этого человека. В серебристом свете вырисовывались жуткий ожог на его левой щеке, простая белая рубашка и рукоять меча. На меня внимательно смотрел блестевший посреди ожога чёрный глаз, а второй скрывался за покровом волос. Он поднял фляжку в мою сторону, а потом отхлебнул из неё.

– Теперь ты пьёшь не один.

– Ну, это отлично. – Я глотнул из своей оловянной чашки. – Ничего хорошего, когда человек пьёт один. Особенно после того, через что я прошёл. – Я расчувствовался, как бывает с нетрезвыми людьми без весёлой музыки и хорошей компании.

– Я очень далеко от дома, – сказал я, неожиданно почувствовав себя очень несчастным и тоскующим по родине.

– Я тоже.

– Красная Марка в тысяче миль к югу отсюда.

– Высокогорье Ренара ещё дальше.

По какой-то причине, известной лишь пьяницам, это меня разозлило.

– У меня были тяжёлые времена.

– Времена вообще нынче тяжёлые.

– Не только нынче. – Я снова выпил. – Знаешь, а я ведь принц. – Не знаю, как это могло вызвать ко мне сочувствие.

– Либа по швам трещит от принцев. Я тоже родился принцем.

– Хотя вряд ли я когда-нибудь стану королём… – Я держался своей линии.

– А-а, – сказал незнакомец. – Мой путь к престолу тоже неясен.

– Мой отец… – Ход мыслей ускользал от меня. – Он никогда меня не любил. Холодный человек.

– У моего тоже такая репутация. Наши разногласия были… острыми. – Он глотнул из фляжки. Свет снова попал на него, и я увидел, что он молод. Даже моложе меня.

Возможно, дело было в облегчении, оттого что я в безопасности и пьян, и меня не преследуют монстры, но отчего-то вся печаль и несправедливость моего положения, которой раньше не находилось времени, полилась из меня.

– Я был всего лишь ребёнком… я видел, как он это сделал… убил их обоих. Мою мать, и мою… – Я закашлялся и не смог сказать.

– Сестру? – спросил он.

Я снова кивнул и выпил.

– Я видел, как убили мою мать и брата, – сказал он. – И тоже был молод.

Я не мог понять, не насмехается ли он надо мной, пытаясь побить всякое моё утверждение своим вариантом.

– У меня до сих пор с того дня остались шрамы! – Я поднял рубашку, демонстрируя бледную полосу в том месте, где меч Эдриса Дина пронзил мою грудь.

– У меня тоже. – Он закатал рукава и пошевелил руками, чтобы лунный свет осветил бессчётные серебристые швы, крест-накрест пересекающие его кожу.

– Иисусе!

– Его там не было. – Незнакомец снова убрался в тень. – Только крюкшиповник[4]. И этого было достаточно.

Я поморщился. Крюк-шиповник неприятная штука. Похоже, мой новый друг нырнул в него с головой. Я поднял чашку.

– Выпей и забудь.

– У меня есть способы получше. – Он раскрыл левую ладонь, показав маленькую медную шкатулку. Лунный свет осветил орнамент из шипов на её кромке. Может, у незнакомца и были способы забывать лучше, чем алкоголь, но он сделал глоток из фляжки, и немаленький.

Я смотрел на шкатулку и удивлялся тому, насколько знакомо она выглядела. Но, какой бы знакомой она ни казалась, трогать её мне совсем не хотелось. В ней было что-то плохое.

Как и мой новый друг, я тоже выпил, хотя у меня тоже имелись другие способы похоронить воспоминания. Я влил неразбавленный виски себе в горло, почти не чувствуя вкуса, почти не чувствуя жжения.

– Пей, чтобы притупить боль, брат мой! – Я дружелюбный пьяница. Если времени достаточно, то я всегда дохожу до точки, когда все люди мне братья. Ещё несколько чашек, и я объявлю о своей вечной любви ко всем и каждому. – Не знаю, есть ли на мне хоть одно место, где нет синяка. – Я снова поднял рубашку, пытаясь разглядеть синяки на рёбрах. В темноте они выглядели не так впечатляюще, как мне казалось. – Мог бы показать тебе отпечаток копыта верблюда, но… – Я отмахнулся от этой мысли.

– У меня тоже синяков немало. – Он поднял свою рубашку, и луна осветила крепкие мышцы живота. Там тоже виднелись шрамы от шипов, но мой взгляд приковала грудь. В том же самом месте, где у меня шла тонкая полоска шрама от меча Эдриса Дина, у моего собутыльника имелась своя запись о том, как меч прошёл через плоть, хотя его шрам был чёрным, и от него, словно корни, по всей груди расходились отростки. Впрочем, это была старая рана, давно зажившая. Были у него и более свежие ранения, которые при свете дня выглядели бы воспалёнными и красными: укус клинка на боку, над почкой, и другие порезы, колотые раны – целый гобелен ранений.

– Чёрт. Какого…

– Собаки.

– Чертовски злобные собаки!

– Очень.

Я сдержал слово "ублюдок" и задумался, о чём бы поговорить, чтобы ублюдок немедленно не всплыл.

– Та сестра, о которой я говорил, убитая вместе с моей матерью…

Он посмотрел на меня, снова лишь одним глазом, блестевшим над шрамом от ожога.

– Ну?

– Ну, она не совсем мертва. Она в Аду, собирается вернуться, планирует отомстить.

– Кому?

– Мне, тебе. – Я пожал плечами. – Живым. В основном мне, наверное.

– А-а. – Он откинулся на подушках. – Тогда тут ты меня победил.

– Отлично. – Я снова выпил. – А то я уж начал думать, что мы – один и тот же человек.

Снова вернулся парень, наполнил мою чашку из кувшина и передвинул лампы поближе к нам. Мой собеседник сказал ему что-то на языке пустыни, но я не разобрал. Слишком напился. И к тому же за год моей жизни в этом городе я выучил не больше пяти слов.

Когда лампы осветили лицо моего приятеля, у меня неожиданно возникло ощущение дежавю. Я уже видел его раньше, может даже недавно, или кого-то, очень на него похожего. Кусочки головоломки начали складываться в моей пьяной голове.

– Говоришь, ты принц? – В Либе, кажется, едва ли не каждый богатей принц, но на севере, откуда мы оба прибыли, "принц" – нечто более значимое. – Откуда ты, напомни? – Я помнил, но надеялся, что ошибаюсь.

– Ренар.

– Не… Анкрат?

– Возможно… когда-то.

– Боже правый! Ты это он!

– Я определённо кто-то. – Он высоко поднял фляжку и осушил её.

– Йорг Анкрат. – Я знал его, хотя видел лишь однажды, больше года назад в таверне города Крат, и тогда у него не было такого ожога.

– Сказал бы "к вашим услугам", но нет. А ты, значит, принц Красной Марки, да? То есть, один из потомства Красной Королевы? – Он попытался поставить флягу и промахнулся. Он был пьянее, чем выглядел.

– Имею такую честь, – сказал я. Мои губы плохо шевелились, и слова выходили невнятно. – Я – один из её экспериментов по выведению потомства, хотя и не тот, который бы её порадовал.

– Все мы кого-то разочаровываем. – Он снова глотнул и откинулся на подушках. – Впрочем, разочаровывать лучше врагов.

– Знаешь, похоже, эти проклятые матемаги свели нас вместе. – Я так и знал, что Юсуф слишком легко отпустил меня.

Йорг не подал вида, что услышал меня. Я подумал, не вырубился ли он. Долгая пауза обернулась полночью, как часто бывает, когда сильно напьёшься. Далёкий удар колокола побудил его заговорить.

– Я многих пророков заставил сожрать свои предсказания.

– На этот раз они посчитали неправильно – от меня тебе никакой пользы. Это должна была быть моя сестра. Она должна была стать волшебницей. Стоять рядом с тобой. Привести тебя к трону. – Я почувствовал влагу на лице. Мне не хотелось обо всём этом думать.

Йорг промямлил что-то, но я уловил лишь имя. Катерина.

– Наверное… у неё никогда не было имени. Она не видела этот мир. – Я остановился, горло перехватило от глупости, в которую может завести человека выпивка. Я осушил чашку. За нашими глазами есть писец, который записывает историю событий, чтобы мы могли потом ей пользоваться. Если продолжаешь пить, то в какой-то момент он сворачивает свой свиток, складывает перья, и сваливает в ночь. Того, что оставалось в моей чашке, хватило, чтобы отправить его в путь. Уверен, мы с Йоргом, королём Ренара, продолжали что-то пьяно бубнить друг другу. Думаю, мы сделали по нескольку громких и страстных объявлений, прежде чем вырубились. Возможно, мы стучали чашками по крыше и кричали, что все люди нам братья, или же враги, в зависимости от того, какими пьянчугами мы были, но у меня нет об этом никаких записей.

Помню, что я поделился с добрым королём своими проблемами насчёт Мэреса Аллуса, и он милостиво предложил мне свой мудрый совет. Помню, что решение было одновременно элегантным и умным, и что я поклялся воплотить его. К сожалению, на следующий день ничего из этого обсуждения в моей голове не осталось.

Последнее, что я помню, это образ: Йорг лежит, развалившись, спит как убитый, и выглядит намного моложе, чем мне казалось. Я натягиваю на него накидку, чтобы укрыть от ночного холода пустыни, а потом иду, опасно шатаясь, в сторону лестницы. Раздумываю, сколько жизней было бы спасено, если бы я просто скатил его с крыши…

Многие пьют, чтобы забыть. Алкоголь смоет окончание ночи, сотрёт полезный совет, как и случайный неловкий инцидент по дороге домой. К несчастью, если у вас есть талант подавлять старые воспоминания, накопленные в неприятно трезвом состоянии, тогда алкоголь часто разрушает эти барьеры. Если такое случится, то вместо мирного сна в благословенном забвении глубоко опьянённого человека, вам придётся терпеть кошмары оживших в памяти худших дней вашей жизни. Река виски унесла меня назад в воспоминания об Аде.

– Иисусе Христе! Что это была за тварь? – Я выговариваю это между глубокими вдохами, согнувшись пополам, уперев руки в бёдра. Оглядываясь назад, я вижу поднятую пыль, которая отмечает путь нашего поспешного побега от маленького мальчика и его абсурдно громадной собаки.

– Ял, ты же сам хотел увидеть монстров. – Говорит Снорри, прислонившись к одному из громадных камней, усеивающих равнину.

– Адская гончая… – Я выпрямляюсь и трясу головой. – Что ж, монстров я насмотрелся. Где эта ёбаная река?

– Пошли. – Снорри идёт, положив топор на плечо. Что-то кровавое мелькает в смертном свете и отражается от лезвий топора обратно в Ад.

Мы проходим ещё милю, или десять, по пыли. Я начинаю различать фигуры вдали – души, бредущие по равнине, или сбившиеся в группы, или просто стоящие там.

– Приближаемся. – Снорри взмахивает топором в сторону бесплотного духа человека среди камней в нескольких сотнях ярдов впереди. – Чтобы пересечь Слидр, нужна отвага. Это заставляет многих медлить.

– Похоже, этого держит не только недостаток отваги! – Из рук и ног души торчат колья.

Снорри качает головой и идёт дальше.

– Разум здесь создаёт свои собственные узы.

– Так все эти люди обречены странствовать здесь вечно? И они никогда не перейдут реку?

– Люди оставляют от себя эхо… – Он медлит, словно пытаясь припомнить слова. – Эхо, разбросанные по всему пространству смерти. Это – сброшенные кожи. Мёртвым приходится оставить здесь всё, что они не могут перенести через реку.

– Откуда ты всё это берёшь?

– От Кары. Я много месяцев путешествовал с вёльвой к двери смерти – странно было бы, если б я не спросил у неё, что мне ожидать!

Это я оставляю без ответа. Сам-то я у неё как раз ничего и не спрашивал, но с другой стороны я и не собирался сюда отправляться.

Мы взбираемся на низкий гребень, и за ним начинается спуск. Там под нами течёт река – блестящая серебряная лента в долине, которая вьётся в серую даль. Единственное в этом жутком месте с хоть какими-то признаками жизни. Я дёргаюсь вперёд, но тут земля обваливается и сыплется с обрыва высотой чуть больше моего роста, а у его основания разросся крюк-шиповник, чёрный и скрюченный, каким бывает в лесу после первых морозов.

– Нам придётся пройти… – я осекаюсь. На границе шиповника какое-то движение. Я смещаюсь, чтобы разглядеть получше. Это мальчик от мильного камня, он бродит среди шипов, и те начинают блестеть. – Эй!

– Оставь его, Ял. Этого не изменишь. Так оно было сотню лет до нашего прихода, и будет продолжаться, когда мы уйдём.

Если мы уйдём!

– Но…

Снорри принимается искать более лёгкий путь вниз. А я не могу тронуться с места. Словно шиповник и меня поймал на крючок.

– Эй! Погоди! Не шевелись, и я тебя вытащу. – Я оглядываюсь в поисках такого спуска с утёса, который не заведёт меня в тернии.

– Я не пытаюсь выбраться. – Мальчик останавливается и смотрит на меня. Даже с этого расстояния его лицо выглядит кошмарно – кожа содрана шиповником, плоть порвана и усеяна шипами, вонзившимися до самых костей.

– Что… – Я делаю шаг назад, поскольку земля под ногами крошится, и песчаная почва осыпается с обрыва. – Какого чёрта тогда ты там делаешь?

– Ищу своего брата. – Кровь капает с его губ. – Он где-то там.

Он снова бросается на шипы. Они длиной с его палец и на конце каждого маленький крючок, который вонзается в плоть.

– Стой! Христа ради!

Я пытаюсь слезть вниз там, где утёс опускается, но он обваливается, и я отскакиваю обратно.

– Он не остановился бы, если б там был я. – Эти слова звучат неровно, поскольку щёки мальчика порваны. Я уже едва вижу его в зарослях шиповника.

– Перестань… – Рука Снорри хватает меня за плечо, и он оттаскивает меня, несмотря на мои возражения. – Нельзя тебе в это ввязываться. Здесь всё – западня. – Он уводит меня прочь.

– Мне? Разве это место не поймало тебя на крючок с тех самых пор, как ты впервые услышал о ключе? – Впрочем, это всего лишь слова, без страсти. Я не думаю о Снорри. Я думаю о своей сестре, которая умерла, не родившись. Я думаю о мальчике и о его брате, и о том, что сделал бы я ради спасения своей сестры. Намного меньше этого, говорю я себе. Намного меньше.

Я проснулся всё ещё пьяным, и в моей голове стучало так много бесов, что прошла вечность, пока до меня дошло, что я в тюремной камере. Я лежал на жаре, крепко зажмурив глаза от боли, под слепящим светом, который обрушивался через маленькое высокое окно. Я чувствовал себя слишком несчастным, чтобы позвать на помощь или потребовать меня освободить. В конце концов меня нашёл Омар. Не знаю, сколько времени прошло. Достаточно, чтобы через меня прошёл кувшин воды, отчего камера стала вонять чуть больше, чем до моего в ней появления.

– Пойдём, старый друг. – Он помог мне подняться и сморщил нос, всё ещё ухмыляясь. Стражники неодобрительно смотрели мимо него. – Зачем вы, северяне, так поступаете с собой? Пить нехорошо, даже если Бог этого не запрещал.

Я прошёл, по коридору до сторожки, пошатываясь, морщась и глядя на мир прищуренными глазами.

– Я больше никогда не буду пить, так что давай не будем об этом. Хорошо?

– Ты хоть помнишь, что с тобой вчера случилось? – Омар подхватил меня, когда я вывалился на улицу, и, закряхтев от напряжения, помог удержаться на ногах.

– Что-то насчёт верблюда? – Я припомнил какую-то ссору с верблюдом в предрассветные часы. Он косо посмотрел на меня? Определённо, я решил, что он в ответе за отпечаток копыта на моём заду, и за все прочие несчастья, которые мне пришлось претерпеть от этих зверей. – Йорг! – вспомнил я. – Ёбаный Йорг Анкрат! Он был там, Омар! На той крыше. Ты должен предупредить калифа!

Я знал, что между королевствами Лошадиного Берега и Либой идёт вражда, с набегами за море и прочим. А Анкраты в союзе с домом Морроу, а значит, враждуют с Либой. Сложно сказать, что мог бы сделать один человек калифу Либы, особенно если его голова на утро болела, как у меня. Но речь шла о Йорге Анкрате, который уничтожил герцога Геллетара вместе с армией, замком и горой, на которой все они находились. Несколько месяцев спустя после взрыва мы возвращались через Геллет, и небо было по-прежнему… – Иисусе! Взрыв. В пустыне! Это был он, не так ли?

– Он. – Омар осенил себя жестом, прося у Аллаха защиты. – Он встречался с моим отцом, и теперь они друзья.

Я остановился посреди улицы и некоторое время думал об этом.

– Начинает строить свою империю смолоду, да? – Впрочем, это произвело на меня впечатление. У моей бабушки были союзники в Либе – она повсюду заводила знакомства в поисках хороших браков. Но она хотела найти кровь, которая, смешавшись с кровью её сыновей, произведёт ценного наследника – того, кто заполнит прорехи в видениях будущего Молчаливой Сестры… мою сестру. У Йорга Анкрата иные планы, и я раздумывал о том, как скоро они приведут его в Вьену, чтобы представить Конгрессии свою кандидатуру и потребовать трон Империи. – Интересно, как далеко это его заведёт?

– Ну и как он тебе? – Омар вернулся за мной – сын калифа ждал меня на пыльной улице. Казалось, его удивительно сильно интересует мой ответ. Я понял, что раньше никогда не видел его так ясно, как сегодня, под гнётом боли, которую причинил сам себе. Омар – мягкий, пухлый, плохой игрок, слишком богатый, слишком дружелюбный. Но когда он так напряжённо смотрел на меня, как смотрел обычно лишь на рулеточное колесо, я понимал, что Матема видела в нём другого человека: того, кто не только внесёт мой ответ в уравнение невероятной сложности, но ещё и решит его. – По силам ли ему его амбиции?

– Что? – Я схватился за голову. – Йорг? Не знаю. Мне плевать. Я хочу лишь отправиться домой.

ПЯТЬ

Омар с Юсуфом пришли на окраины Хамады, чтобы проводить меня. Омар в чёрной мантии студента, а Юсуф, блиставший чёрной улыбкой – в белой, с фрактальными рисунками магистра. Они рассчитали для меня безопасный проезд к побережью с соляным караваном. Они сказали, что путешествие с шейхом Маликом закончилось бы плохо, хотя и не сообщили, с чем был бы связан мой крах – с побуждениями шейха, с джинном или мертвецами, или с непристойными действиями по отношению к его прекрасным дочерям.

– Это подарок, друг мой! – Омар кивнул головой в сторону трёх верблюдов, которых подводил его человек.

– Ах ты сволочь.

– Тебе они понравятся, Ялан! Подумай о том, что в Вермильоне все головы будут оборачиваться в твою сторону, если въедешь на спине верблюда!

Я закатил глаза и махнул человеку, чтобы он добавил моё трио к гружёному стаду, щипавшему траву каррас позади меня. Уже скоро все восемь десятков пойдут по дюнам, а порядок будут обеспечивать лишь дюжина торговцев солью, да я.

– И передавай Красной Королеве поклон от моего отца, – сказал Омар. – И от моей матери тоже.

Мать Омара мне нравилась. Вторая по старшинству жена калифа из шести – высокая нубанская женщина из внутренней части континента, тёмная, как эбеновое дерево и аппетитно-привлекательная. И забавная. Думаю, что чувство юмора Омара досталось ему от отца. Подарить человеку трёх верблюдов, после того, как его заперли за нападение на одного из этих зверей – это подло и вовсе не забавно.

Я повернулся к Юсуфу.

– Итак, магистр Юсуф, возможно, у вас есть для меня какое-нибудь полезное предсказание? – По традиции ни один влиятельный человек не покидает Хамаду без какой-либо напутственной нумерологии. В основном от провалившихся студентов, которые продают свои умения, как могут – будь то счетоводство, букмекерство или продажа мистических предсказаний на улицах. Однако принц может надеяться на то, что ревизией его возможностей и вероятностей займётся сама Матема. И как тут не попытаться получить прогноз от магистра, раз уж я знал Юсуфа по Умбертиде.

Улыбка Юсуфа на миг натянулась.

– Разумеется, мой принц. Боюсь, наши залы для вычислений заняты… знаменитостями. Но могу сделать быструю оценку.

Я стоял, стараясь не выказать обиду, пока Юсуф с поразительной скоростью царапал что-то на грифельной доске, которую он вытащил из-под мантии.

– Один, два, тринадцать. – Он поднял глаза.

Я поджал губы.

– И что это значит?

– А-а. – Юсуф снова глянул на доску, словно в поисках вдохновения. – Первая остановка, вторая сестра, тринадцатое… что-то.

– Почему эти предсказания не могут быть вроде такого: в третий день весны дай пятому встретившемуся четыре медяка, чтобы избежать беды? Вот видите, просто и полезно. А ваше может означать что угодно. Первая остановка… на пути домой? Оазис? Порт? А вторая сестра? Моя сестра, Молчаливая Сестра? Помогите мне!

– Вычисления сделаны исходя из того, что вам будет сказано то, что сказал я. Если бы я захотел сказать больше, то пришлось бы делать вычисления снова, и ответ был бы другим, и с другими целями. Если сейчас я скажу вам больше, то это нарушит исход, и числа перестанут быть правдивыми. И кроме того, я не знаю ответов – так и приходит магия, и определить всё точно нелегко. Понимаете?

– Так сделайте вычисления снова. У вас ушла на это минута.

Юсуф продемонстрировал мне чёрную улыбку.

– А-а, друг мой, вот тут вы меня поймали. Я обрабатывал ваши переменные с тех пор, как мы впервые встретились в флорентийском банке. Возможно, я немного ввёл вас в заблуждение, намекнув, что вы не важны для предстоящих событий. Я подумал, что вам легче будет, если вы не будете знать.

– Что ж… хм, так-то лучше. – Я сомневался в этом. Когда я бесился, что недостаточно важен, чтобы стать частью уравнения, я чувствовал себя лучше, чем теперь, когда знал, что мои действия имеют значение. – Хм, мне пора. Да пребудет с вами Аллах, и всё такое… – Я поднял руку, прощаясь, но Омар быстро бросился ко мне и сжал в объятьях.

– Удачи тебе, друг мой.

– Мне не нужна удача, Омар! И у меня есть вычисления в доказательство… один, два, три…

– Тринадцать.

– Один, два, тринадцать. Это должно меня уберечь. Навести нас в Красной Марке, когда тебе наскучит решать уравнения.

– Обязательно, – сказал он, но я-то знал по опыту: нужны тренировки, чтобы солгать, когда обнимаешь кого-то, а Омар не тренировался.

Я высвободился и направился в сторону головы каравана.

– Не забудь своих верблюдов, Ялан!

– Точно. – И я с неохотой пошёл в хвост группы, приготовившись уклоняться от первых залпов верблюжьей слюны.

Пустыня жаркая и скучная. Прошу прощения, но по большому счёту это всё, что можно о ней сказать. Ещё в ней есть песок – но камни вообще довольно скучные штуки, и, если их раздробить на очень маленькие части, лучше не станет. Некоторые люди расскажут вам, как пустыня день за днём меняет характер, как её бесконечно ваяет ветер на громадных безжизненных просторах, не предназначенных для людей. Они будут петь дифирамбы цветам и оттенкам песка, величию высящихся голых скал, которым песчаный ветер придал экзотические формы, навевающие мысли о струящейся воде… но по мне так слова "песчаная", "жаркая" и "скучная" полностью её описывают.

После воды и соли самый важный фактор в пустыне, это скука. Некоторые в таких условиях прекрасно себя чувствуют, но я всегда стараюсь не оставаться наедине со своим воображением. Если не хочешь погрузиться в неприятные воспоминания или в неудобную правду, то важно чем-то занять себя. Уже одно это многое говорит о моей юности. В любом случае, в тишине пустыни, где поговорить можно лишь с верблюдами да язычниками (причём, все они слабо понимают язык Империи), человек остаётся беззащитным и становится жертвой мрачных мыслей.

Я держался, пока мы не добрались до побережья. Но последний переход по узкой полосе песка между бескрайним морем и бесконечной границей дюн сломал меня. Одной прохладной ночью мы стояли лагерем близ каркаса какого-то огромного океанского корабля, который, по иронии судьбы, заплыл в порт, где соли было больше, чем в морской воде. Я бродил среди его голых покрытых солью балок, торчащих из берега, и, положив руку на древнее дерево, мог поклясться, что слышу крики тонущих моряков.

Той ночью заснуть никак не удавалось, и под разбросанными по небу яркими холодными звёздами снова явились мои призраки и утащили меня в Ад.

– Разве тут не должно быть моста? – спрашиваю я, уставившись на быстрые воды реки Слидр. До неё я воды в Аду не видел. Река по меньшей мере в тридцать ярдов шириной, а на другой стороне из чёрного песка на берегу вырастают осыпающиеся чёрные утёсы. Они ступеньками поднимаются к освещённому мёртвым светом небу, и над ними собираются тёмные, как дым, облака.

– Мост есть на реке Гъёлль, а не на Слидре. Тот мост называется Гьялларбру. Скажи спасибо, нам не надо по нему идти – его охраняет Мо́дгуд.

– Мо́дгуд? – На самом деле знать мне не хочется.

– Великанша. У той реки дальний берег завален трупами. Там строят Нагльфар – корабль из ногтей, который Локи поведёт на Рагнарёк. И за тем мостом стоят врата Хель, которые охраняет пёс на цепи, Гарм.

– Но нам же не придётся…

– Ял, мы уже за вратами. Ключ, дверь – всё это привело нас в Хель.

– Просто не в тот участок?

– Надо пересечь реку.

Меня ведёт вперёд скорее жажда, чем недостаток осторожности – она заставляет меня промчаться эти последние ярды до берега.

Я добираюсь до отмели.

– Ага. Это вряд ли. – Дно реки быстро опускается и теряется в темноте, хотя быстро струящиеся воды неестественно прозрачны. Пересечь такую реку было бы непросто в любых обстоятельствах, но когда я встаю на колени, чтобы попить, то замечаю нечто поистине поразительное. Вопреки здравому смыслу по течению несутся кинжалы, копья и даже мечи – все серебристо-чистые и сверкающе-острые. Некоторые направлены прямо по течению, другие крутятся, кося воду вокруг себя.

За моим плечом появляется Снорри.

– Она называется Река Мечей. Я бы не стал из неё пить.

Я встаю. Дальше клинки похожи на косяки рыбы. Длинной, острой, стальной рыбы.

– И что будем делать? – я смотрю вверх по течению, потом вниз. По обе стороны ничего, кроме размытых берегов, выходящих на пустоши.

– Поплывём. – Снорри идёт мимо меня.

– Погоди! – Я вытягиваю руку у него на пути. – Что?

– Ял, это просто мечи.

– Дааааа. Я как раз об этом. – Я смотрю прямо на него. – Ты собираешься нырять прямо в косяк мечей?

– Разве не этим мы занимаемся в битве? – Снорри заходит в воду. – Ай, холодная!

– Похуй холод, меня беспокоит острота́. – Я не трогаюсь с места.

– Слидр не пересечь при помощи моста или уловок. Это битва. Сразись с рекой. Смелость, отвага – вот что поможет тебе перебраться. А если не поможет, тогда попадёшь в Вальгаллу, поскольку умрёшь в сражении.

– Смелость? – Тогда наверняка я утону, ещё не начав. Если только простой переход вброд не представляет собой храбрость… а не обычную глупость.

– Или так, или оставайся здесь навечно. – Снорри делает ещё один шаг, и неожиданно он уже плывёт, вода вспенивается вокруг него, большие руки поднимаются и падают.

– Вот дерьмо. – Я ставлю ногу в воду. Холод проникает в мой сапог, словно его и нет, и простреливает ногу до кости. – Иисусе. – Снова резко вытаскиваю ногу. – Снорри! – Но он уже далеко, треть реки у него позади, он сражается с водами.

Воспользовавшись возможностью, я снова вешаю ключ на шею. В моих руках он горячий, ничего не отражает, даже небо. Интересно, если я попрошу Локи о помощи, истинный Бог заметит и утопит меня за предательство? Я страхую свои шансы, взывая к любому божеству, которое может услышать.

– Помогите!

Как я понимаю, Бог, наверное, очень занят, поскольку люди обращаются к нему постоянно, так что он, вероятно, радуется, когда молитвы переходят сразу к сути.

Я останавливаюсь, чтобы поразмыслить о несправедливости Ада, в котором нет озёр, что топят героев и удерживают трусов на плаву, зато здесь полно испытаний, в которых успех ждёт тех, кому нечем похвастаться, кроме сильной руки. Затем, без дальнейших размышлений, я пробегаю три шага и ныряю.

Я никогда не был силён в плавании. А если плаваю с мечом на бедре, то это всегда заканчивается ускоренным продвижением – но, к сожалению, лишь в сторону дна того водоёма, в котором я тону. Однако в Слидре остро заточенная сталь оказывается необычайно плавучей, и меч Эдриса Дина не тащит меня вниз, а наоборот поддерживает на плаву.

Я бешено молочу руками и ногами, мои лёгкие так парализованы холодом, что не в силах даже вдохнуть воздуха взамен того, что вышел из меня, как только я коснулся реки. Вода настолько ледяная, что холод проникает внутрь, в кровь и кости, переполняя мою голову. Я не чувствую ни рук, ни ног, но беспокоит меня не возможность утонуть, а холод. Глубоко в голове, в темноте, в которой мы прячемся, я съёживаюсь, жду смерти, жду, когда лёд до меня доберётся, и растопить я могу только воспоминания.

Я добираюсь до самого жаркого воспоминания из всех, что у меня есть. Это не палящая жара Саха́ра, и не потрескивающие объятия леса Гофау, охваченного пламенем. Передо мной разворачивается перевал Арал, затаскивает меня снова в то залитое кровью ущелье, набитое военными, которые кричат, режут и наносят удары, падают от ран, и красное время вытекает из их вен. Люди умирают, шепчут в какофонии звуков, обращаются к любимым и потерянным, зовут матерей. Последние слова замирают на посиневших губах – сделки с Дьяволом, обещания Богу. Я вижу, как очередной человек падает с моего меча, который почернел от крови. Он уже слишком тупой, чтобы резать, но ярд стали смертоносен, какими бы ни были его лезвия.

Перевал Арал помогает мне переплыть треть Слидра. Я фокусируюсь и понимаю, что острое содержимое реки пока не порезало меня на кусочки, но плыть ещё слишком далеко, а противоположный берег проносится мимо слишком быстро. Вдалеке я слышу рёв – низкий, монотонный рёв водопада. Подо мной слишком близко проплывает длинное серебряное копьё. Я снова начинаю плыть, безыскусно барахтаюсь в воде, и на этот раз меня ведёт битва в Чёрном Форте. Я вспоминаю тошнотворный звук, когда мой меч протыкает глаз, с хрустом пробивает кость глазницы и врезается в мозг викинга. Вмиг весь его пыл иссякает – марионетка из мяса, у которой обрезали все нити. Я отшатываюсь назад, и топор рассекает воздух перед моим лицом. Спиной я задеваю высокий стол и падаю на него, изгибаюсь, раскручиваю ноги. В доски, на которых только что лежала моя голова, врезается палаш, а я уже стою на столе, замахиваюсь и отрубаю руку, которая держит тот меч.

Наконец боевое безумие Чёрного Форта отпускает меня, и я тяжело дышу посреди сваленных трупов. Две трети Слидра позади, но я всё ещё в прозрачных, быстрых водах реки, покрытых рябью. Вдали ниже по течению долина задыхается от тумана. Тот рёв становится громче, заполняет мир, отдаётся в глубине моих костей.

Я отчаянно бросаюсь к берегу. Что-то плохое поджидает меня в том тумане, но у меня кончаются силы и время. Холод охватывает меня, и мне ничего не остаётся, кроме как бросить в топку дуэль с графом Изеном – высокий, резкий лязг клинка по клинку, граф пытается меня убить, а я отчаянно защищаюсь. Этого недостаточно. Я всё ещё в десяти ярдах от берега и ухожу под воду. Мою ногу пронзает острая боль, и я чувствую её, несмотря на то, что нога замёрзла и онемела. Я ранен. Воды смыкаются надо мной. Я снова выныриваю на поверхность и вижу, что ещё до поднимающегося тумана весь Слидр исчезает, словно обрубленный огромным мечом. Рёв уже заглушает все мысли. Меня несёт к обрыву. Я снова ухожу под воду, и это уже не имеет значения: ко мне мчится косяк ножей, и во мне нет даже воздуха, чтобы закричать.

Каким-то образом, вопреки всем чувствам, в моей руке оказывается меч. Отличный способ утонуть. Но потом я вспоминаю, что это не мой меч, и меня снова наполняет жар, кипевший в моей крови, когда я получил этот клинок. Эдрис Дин направлял его против меня, чтобы забрать мою жизнь, как он забрал жизнь моей матери и сестры в утробе. Я сражался с ним перед трупом Туттугу. Перед трупом моего друга, труса, который умер смертью героя. Я вспоминаю, каково было вонзить меч Эдрису Дину меж рёбер, воткнуть в его мясо, почувствовать, как клинок погружается в его плоть, и снова вытащить, задевая по кости. Я открываю рот и рычу, не думая о реке, и вот уже стою на отмели, с меня капает вода, в руке меч, а надо мной к самому небу облаками поднимается туман от бесконечного водопада. Всего лишь в десяти ярдах впереди Слидр обрушивается за каменистый край. Мечи выскакивают из прозрачной воды, когда тяготение забирает реку и быстро утаскивает вниз.

Я делаю шаг на дрожащих ногах, чувствуя слабость во всех конечностях. Ещё три шага, и я на мокром песке. Ран на себе я не вижу.

Ко мне бежит человек – Снорри. Он подбегает ближе и останавливается, тяжело дыша.

– Я… – Он поднимает руку, делает глубокий вдох, – думал, что потерял тебя.

Я посмотрел на меч в своей руке, на надпись, выгравированную на клинке. С него всё ещё капает вода, бриллиантовые капли в мёртвом свете становятся ржаво-красными.

– Нет. Пока ещё нет. Не сегодня.

В тишине мы карабкаемся по берегу реки, оба охваченные воспоминаниями. По мере того, как Слидр на мне высыхает, я чувствую, что от его воды я стал более… собранным. Я помню свою битву на перевале Арал. Помню сражение в Чёрном Форте. Впервые берсерк Ялан встретился с повседневным Яланом, и они пришли к некому соглашению. Не знаю точно, что это… но что-то изменилось.

На этой стороне Слидра Ад круче, чем раньше. Пыль сменяют холмы чёрного камня, где всё острое и не даёт путешественнику ни шанса на отдых. Камни повсюду выглядят так, будто мгновенно замёрз кипящий суп, пузыри которого взорвались, оставив мириады граней, острых, как бритвы. Одно прикосновение к земле – и на моих пальцах остаётся кровь. Сложно сказать, сколько ещё протянут кожаные подошвы моих сапог, и что будет после этого с ногами.

Здесь душ больше – серые скопления душ, текущие, как грязная вода по сухим долинам. Мужчины, женщины и дети с опущенными головами, молчащие, влекомые вперёд каким-то неслышным мне зовом.

Мы идём за ними, виляя и поворачивая между чёрными холмами – долины становятся глубже, шире, и душ здесь всё больше. От Слидра осталось одно воспоминание, и Ад снова начинает меня поджаривать. Я чувствую, как моя кожа отмирает, сохнет и шелушится.

– Погоди. – Ни с того ни с сего мой взгляд притягивает ущелье, выходящее в стене долины слева высоко над нами.

– Нам сюда. – Снорри указывает вперёд, на уходящие души, которых проплывает всё больше. Глаза у него красные от лопнувших вен, как у человека, который забыл, как спать. Я чувствую себя хуже, чем он выглядит.

– Туда. – Я указываю наверх. – Там что-то есть.

– Нам сюда. – повторяет Снорри, и отправляется вслед за душами, снова опустив голову.

– Нет. – Я взбираюсь по валунам, опираясь на них ладонью, чтобы не упасть, и в тех местах, где я к ним прикасаюсь, появляется дюжина тонких порезов, словно от бумаги. – Это там.

– Я не чувствую. – Снорри утомлённо поворачивается ко мне, и плывущие вокруг него души кажутся маленькими.

– Это здесь. – Я карабкаюсь дальше, вытащив меч, чтобы держать равновесие, и чтобы опираться на что-то, не касаясь камней.

Карабкаться до ущелья тяжело, и мою руку щиплет, словно каждый порез полили уксусом. Я двигаюсь дальше по узенькой тропинке, которая ведёт вверх, между утёсоподобными стенами ущелья. Снорри сразу за мной, ругается.

Из-за ветра здесь мы молчим, по крайней мере с тех пор, как Снорри перестал жаловаться. Проникающая всюду тишина, древняя и глубокая. Наши шаги звучат как святотатство. Если эти долины высекла вода, то она исчезла задолго до того, как здесь прошёл человек. В аду, построенном из одиночества, это место кажется самым заброшенным и затерянным, из всех, по которым когда-либо ходили проклятые.

– Ял, здесь ничего нет, я же го…

Прямо перед нами узкие стены расходятся. Впереди лощина, возможно углубление у подножия водопада, где когда-то падала теперь уже давно пересохшая река. Там стоит одинокое дерево – чёрное, шишковатое, и голые пальцы его веток резко выделяются на фоне освещённого смертным светом неба. Чёрный ствол покрыт тошнотворно-белыми пятнами, которые поднимаются от широкого основания до высоты, где отделяются первые ветки.

Приближаясь, я вижу, что дерево дальше и значительно больше, чем я себе представлял.

– Помоги мне подняться. – В ущелье ступень выше моего роста. Снорри помогает мне подняться наверх. Я порезал ногу через штаны. Ещё больше едких порезов от пузырчатого камня. Я протягиваю руку и помогаю Снорри подняться ко мне.

Приблизившись, мы видим, что, хоть на дереве нет листьев, но оно всё увешано странными плодами. Ещё ближе, и поражённый болезнью ствол открывает свой секрет. К нему прибиты гвоздями тела. Сотни тел.

Если бы это дерево было обычных размеров, то мы были бы муравьями. Должно быть, это какой-то отросток Иггдрасиля, мирового древа, который стоит в центре всего, и от которого зависит весь мир. Ветви с плодами свисают, словно у ивы, дотягиваясь почти до земли. Некоторые висят так низко, что я могу вытянуться и коснуться их, но мне этого совсем не хочется. Плоды тёмные и сморщенные, некоторые величиной в пару футов, другие не больше человеческой головы. И все гротескные, тревожные, не знаю почему.

Теперь мы слышим тихие стоны жертв дерева. Мужчины и женщины, прибитые к стволу, молодые и старые – их так много, что руки и ноги сплетаются, а расходящиеся тела прилегают друг другу, как скрещенные пальцы или кусочки головоломки.

Мы проходим по расползающейся путанице толстых корней дерева к его стволу, который шире и выше башни Матемы. Мой взгляд привлекает белое пятно бледнее прочих, недалеко от земли.

– Привет, Марко. – Я подхожу ближе, убирая меч в ножны, и смотрю на него. Это он, прибитый среди многих, ступни и ладони проколоты чёрными железными шипами. Множество голов поворачивается в мою сторону, но говорит только Марко.

– Принц Ялан Кендет. – Он переводит взгляд. – И варвар.

– Рад, что ты меня помнишь.

– В Аду лишь несколько проклятий страшнее произнесённого вслух имени, – говорит он.

Это выбивает у меня почву из-под ног.

– Н-ну, – я сглатываю и пытаюсь говорить без заиканий. – Пусть уж лучше моё имя произносят в Аду, чем я буду в Аду навечно прибитым к дереву.

У Марко нет на это ответа.

– Я тебя помню, – говорит Снорри. – Человек с бумагами. Ты пытал Туттугу. Почему ты здесь, на дереве?

– Быть может, сюда попадают палачи, – говорю я.

– Тогда на них понадобился бы целый лес, – говорит Снорри. – Этого дерева на них бы не хватило.

– Значит, какое-то особенное преступление… – Я хмурюсь. Это место меня пугает. Всё в Аду меня пугает, но это место больше всего.

– Худшее преступление. – Снорри осматривает тела: все обнажённые, все пробитые гвоздями, все страдают от сил тяготения.

– Спусти меня, и я расскажу, – говорит Марко. Банкир всегда банкир. Но я вижу отчаяние в его глазах.

– Ты сам туда попал. – Снорри поворачивается и рассматривает ближайший свисающий плод. Протягивает руку, касается его. – Ох! – И отдёргивает руку, словно её ужалило. По сморщенной оболочке распространяется волна сочно-розового цвета. Мы смотрим, Снорри потирает пальцы. Плод набухает, словно грудь от глубокого вдоха. Открывается истинная форма этого предмета. Мы видим плотно свёрнутые руки и ноги, безжизненную черноту покрывают оттенки плоти. Трансформация длится не дольше вздоха Снорри, и с выдохом "плод" съёживается до своей тёмной высохшей оболочки.

– Это… это был…

– Выглядел, как младенец, – шепчу я. Только слишком маленький, со слишком большой головой, крошечными руками и ногами и пальцами-паутинками.

– Нерождённый. – Снорри поворачивается к Марко. – Вот что за плоды на этом дереве? Твои преступления?

Я не слушаю: мой взгляд прикован к другому плоду дерева. Лишь один среди сотен, а может и тысяч, но он притягивает меня. Я не могу отвести глаз. Всё остальное размывается, и я иду к нему.

– Ял? – Зовёт меня Снорри откуда-то издалека.

Я протягиваю обе руки и хватаю высушенную скорлупу. Боль не в моих пальцах – она в моих венах, в костном мозге каждой кости, словно из меня что-то вытягивают. Крепкие руки оттаскивают меня прочь, и вот я лежу на земле, глядя на нерождённого, розового и крошечного… влажного и пропитанного жизнью. – Что ты творишь? – Снорри поднимает меня на ноги. – Ты спятил?

– Я… – Я смотрю на розовую штуку, на этого почти-ребёнка. Вытаскиваю меч Эдриса Дина, и надпись вдоль клинка становится алой, словно сами символы кровоточат. – Это моя сестра.

Хотя какая-то магия тащила меня к ней, наша связь здесь заканчивается. Я никогда не встречал сестру – она так и не выросла – и два брата научили меня, что в кровных узах нет ничего святого. Если бы на одном обрыве висели мой старший брат Мартус и случайный незнакомец, и у меня было бы время, чтобы спасти лишь одного, то в этот день я обзавёлся бы новым другом. Особенно если бы это была юная незнакомка. И с этим… существом… меня связывает лишь память о смерти матери. Только горе нас объединяет, а теперь это безымянное дитя превратилось в какой-то ужас – ужас, которому нужно убить меня, чтобы выбраться в мир живых и занять там своё место…

Я держу свой кровоточащий меч и смотрю на тварь – розовую, уродливую, влажную и воспалённую. Снорри стоит возле меня и ничего не говорит. Из меня вырывается крик – грубый неприятный звук, короткий и резкий, как дуга, по которой летит мой клинок. Сталь режет. Нерождённая падает, и в том месте, где она касается земли, остаётся лишь пыль, да маленькие сухие кости.

– Ял. – Снорри тянется к моему плечу. Я стряхиваю его руку.

Над пылью поднимается что-то непостижимое – призрачно-бледное нечто меняется, растёт, быстро принимает разные формы. Это всё она. Моя сестра. Спящий младенец; маленький ребёнок, делающий первые нетвёрдые шаги; юная девушка, длинноволосая, симпатичная; высокая женщина с внешностью матери, стройная и прекрасная, тёмные локоны спадают на плечи. Изображения меняются быстрее – мать держит крошечные ручки, женщина с суровым лицом и властностью во взгляде, старая женщина на высоком троне. Исчезает.

Я продолжаю стоять, руки покалывает, щёки покалывает, дышу часто и неглубоко, в груди боль. Почему мне больно? То-что-могло-случиться исчезает каждую секунду каждого дня. То-что-могло-случиться, рухнувшие планы, неосуществимые мечты – они обращаются в ничто быстрее, чем Слидр падает с обрыва. Я стою и смотрю, как крошечные кости чернеют и обращаются в прах. Не "то-что-могло-случиться", а "то-что-должно-было-случиться".

Марко смеётся надо мной. Мерзкий звук, напряжённый и полный боли, но всё равно это смех, и в мире живых я от этого человека и улыбки не видел.

– Это ещё не окончено, принц. Вовсе нет. – Он стонет, пытаясь двинуться, но ему мешают приколоченные руки и ноги. – Дерево хранит лишь то, что не нужно нежити.

– Нежить? – Я слышал о них – чудовища мёртвых земель, твари, которых Мёртвый Король привёл в мир на службу своим целям.

– А что, по-твоему, ездит на детях, взятых из утробы? Что формирует их потенциал и использует ту силу? Это честный обмен. – Он смотрит на меня мёртвыми глазами. Эмоций в них так мало, что с тем же успехом он мог бы говорить о сделке в торговых залах Умбертидской биржи. – В чём преступление? Дитя, которое не могло бы жить, живёт, а нежить, которая не жила никогда, обретает жизнь и ходит по миру людей, где может насытить свой голод.

Я смотрю вверх, на испещрённый телами ствол, с которого свисают бесчисленные ветви, похожие на ивовые – и на каждой висит украденная жизнь. Разве Марко худший из тех, что прибит здесь? Вряд ли. Я должен ненавидеть его яростнее. Должен бы броситься на него и срезать. Но это место выжигает эмоции. Там, где раньше была ярость, я чувствую пустоту и грусть. Я поворачиваюсь и ухожу.

– Стой! Сними меня!

– Снять тебя? – Я поворачиваюсь, и где-то глубоко внутри тлеет язычок пламени гнева. – Почему?

– Я рассказал тебе. Дал информацию. Ты мне должен. – Марко выталкивает каждое слово из груди, сжатой его собственным весом.

– Это дерево не простоит так долго, чтобы я задолжал тебе, банкир. Даже если оно будет стоять десять тысяч лет, а ты будешь каждый день спасать мне жизнь.

Он кашляет, и на губах появляется чёрная кровь.

– Они тебя поймают. Нежить и та часть твоей сестры, которую эта тварь забрала. Смерть брата откроет им дверь и позволит появиться вместе – нерождённая, новое зло в мире. Твоя смерть навсегда оставит её в землях над нами.

Мысль о том, что какой-то монстр, связанный с моей сестрой, будет выслеживать меня по Аду, пугала меня до чёртиков, но будь я проклят, если позволю, чтобы Марко это заметил.

– Если эта… тварь… выследит меня, то мне придётся просто покончить с ней. Холодной сталью! – В подтверждение я вытаскиваю свой меч – в конце концов, он заколдован, и уничтожит мёртвых существ так же эффективно, как и живых.

– Я могу рассказать, как её спасти. – Он смотрит мне в глаза своими тёмными и блестящими глазами.

– Мою сестру? – Её спасение не входило в мои планы – это прерогатива Снорри. Я хочу уйти, но что-то меня останавливает. – Как?

– Теперь, когда ты освободил от дерева её будущее, это можно сделать. – На его лице ясно написаны боль и отчаяние. – Ты спустишь меня? Пообещай.

– Клянусь честью.

– Когда встретишь их в мире живых, свою сестру и ту нежить, что носит её кожу, любая достаточно святая вещь их разделит.

– И моя сестра будет… жить?

Марко снова издаёт тот мерзкий звук, свой смех.

– Она умрёт. Но должным образом. Чисто.

– Достаточно святая вещь? – произносит рядом Снорри.

– Нечто важное. Вера всех верующих заставит такую вещь сработать. Средоточие. Не какой-то церковный крест. Не святая вода из кафедральной купели. Какой-то истинный символ, какой-то…

– Кардинальская печать? – спрашиваю я.

Марко кивает, и его лицо морщится от боли.

– Да. Возможно.

Я снова отворачиваюсь.

– Стой! – Я слышу, как Марко охает, пытаясь дотянуться до меня.

– Что? – Я оглядываюсь назад.

– Отпусти меня! Мы заключили сделку!

– Есть ли у вас бумаги, Марко Онстанос Эвеналине из Золотого Дома? Правильно заполненные формы? Они подписаны? Засвидетельствованы? На них есть нужные отметки?

– Ты поклялся! Своей честью, принц Ялан. Своей честью.

– А-а. – Я снова отворачиваюсь. – Моей честью. – Начинаю идти. – Если найдёшь её, дай мне знать.

ШЕСТЬ

В либанском порту Аль-Аран я купил место на корабле под названием "Санта Мария" – это же судно взяло большую часть соли, которую мои компаньоны почти весь предыдущий месяц тащили на север из Хамады. В трюме нашлось место и для трёх моих верблюдов, и, должен признать, я почувствовал некоторое удовлетворение, глядя на мучения животных – после всех моих долгих страданий на верблюжьем горбу.

– Предупреждаю, капитан, Бог создал этих существ лишь для трёх целей. Испускать ветры сзади, испускать ветры спереди, и плеваться. Они плюются желудочным соком, так и скажите своим людям. И не позволяйте никому соваться в трюм с открытым пламенем, иначе вы окажетесь владельцем изумительной коллекции плавающих обломков. А ещё мы все утонем.

Капитан Мальтурк фыркнул в заросли своих усов и отмахнулся от меня, а потом повернулся в сторону мачт и снастей и принялся кричать какую-то морскую белиберду своим людям.

Путешествие по морю – неприятное занятие, о котором в приличной компании лучше и не говорить, и в первые четыре дня не случилось ничего примечательного. О-о, были волны, дул ветер, поглощалась еда, но, пока на горизонте не показалось побережье Ка Льяра, это морское путешествие отличалось от прочих лишь температурой, языком, на котором ругались моряки, и вкусом возвращавшейся наружу пищи.

А ещё, никогда не берите верблюда в море. Просто не надо. А особенно трёх таких сволочей.

Порт Френч на Ка Льяре, самом южном из Пиратских островов – первая остановка для многих кораблей, покидающих африканское побережье. Есть два способа пережить путешествие по Среднему морю. Первый: вооружившись до зубов, а второй: вооружившись правом проезда, полученным от пиратских лордов. Его можно получить у торговых агентов во множестве портов, но кораблю лучше зайти в порт Френч или в любой другой ключевой пункт на Пиратах. Кодовые флаги постоянно меняются, и негоже плавать под устаревшим. И к тому же, по завершении неприятных дел с налогами, пиратские порты предлагают торговцу такой широкий ассортимент товаров и услуг, какой могут предложить лишь немногие места в мире. Они торгуют и натурой – как той, что продаётся, так и той, что нанимается. Рабы в основном направляются с запада на восток, и ещё немножечко с севера на юг. В Разрушенной Империи никогда не было большого спроса на рабов. У нас есть крестьяне. По большому счёту то же самое, только они думают, что свободны, и потому не сбегут.

Так приятно было зайти в порт и увидеть мир, который я знал лучше всего: мысы, заросшие соснами, буками и дубами, вместо редких пальм северной Либы. А ещё времена года! Лес уже покрылся ржавыми пятнами от первого морозного касания осени, хотя в такой жаркий день сложно было представить, что лето подходит к концу. Крыши домов, стоявших на склонах над гаванью, могли похвалиться терракотовой черепицей, и, в отличие либанских плоских крыш, наклонялись, молчаливо подразумевая, что здесь и в самом деле бывает дождь.

– Два дня! Два дня! – крикнул грохочущим баритоном первый помощник Мальтрука, бочкообразный мужчина по имени Бартоли, который, казалось, не в состоянии был носить рубашку. – Два дня!

– Сколько?

– Два д…

– Я понял, спасибо. – Я сунул палец в полуоглохшее ухо и пошёл вниз по сходне.

Пристани порта Френч отличаются от всех, что я видел. Словно содержимое всех борделей, опиумных курилен, игральных залов и кровавых ям изверглось в залитую солнцем гавань, выдавилось между причалами, так что грузчикам, просто чтобы отвязать канат, приходилось бегать извилистыми путями среди всей этой пёстрой разношёрстной толпы.

Меня немедленно обступили девицы всех оттенков, от чёрных и смуглых до загорелых, а ещё мужчины, пытавшиеся увести меня в учреждения, где прощался любой порок, если он мог разлучить вас с вашими монетами. Самыми прямолинейными, а возможно и самыми честными, были мальчишки, шнырявшие под ногами взрослых – не успел я пройти и десяти шагов, как они попытались стащить мой кошелёк.

– Два дня! – Кричал Бартоли у поручня, глядя, как расходится его команда и пассажиры. Закончив все дела и подняв кодовый флаг, "Санта Мария" отправится, с нами или без нас.

После Ада, пустыни, а затем и моря, порт Френч был настолько похож на рай, что разницы почти не чувствовалось. Я бродил, блаженствуя, в толпе и на людей, которые пытались увести меня куда-либо, не обращал особого внимания, невзирая на их настойчивость. Один раз я остановился, чтобы пинком под зад отправить особенно назойливого карманника в море, а потом, наконец, ушёл с пристани. И теперь я взбирался по лабиринту улочек, ведущих на гребень холма, где, похоже, собирались все лучшие здания.

Ничто так не парализует человека, как возможность выбора. Перед таким пиршеством, после столь длительного времени в пустыне, необходимость принять решение ставила меня в тупик. Я уселся за столик возле таверны на крутой улочке, мощёной булыжником, на полпути к вершине холма. Заказал вина, и его принесли в амфоре в пальмовой оплётке. Я сидел, глазея на мир, потягивая вино из глиняной чашки.

Острова называют Пиратскими, и пиратство на самом деле их характеризует. Но во внутренней части острова есть миллионы сухих акров, где даже с холма не увидишь моря, и в тех долинах растят чертовски отличный виноград. Каким бы дешёвым ни был сосуд, вино здесь подавали отличное.

Из-за халата, запачкавшегося в путешествии, и загара, полученного в Сахаре, я был больше похож на араба, чем на жителя Красной Марки, и только отбелённое солнцем золото в моих волосах выдавало обман. Уж точно никто не принял бы меня за принца, что было преимуществом в городе, набитом грабителями, ворами, пиратами и сутенёрами. Неузнаваемый в моём пустынном наряде, я улучил минутку, чтобы расслабиться. Чёрт, да я улучил несколько минуток, а потом пару часов, а потом ещё три, и, пока солнце скользило по небу, наслаждался суетой плотно населённого города. Я размышлял о возвращении в Вермильон, о своей судьбе, о своём будущем, но больше всего мои мысли занимал Юсуф Малендра и его вычисления. Впрочем, не только Юсуф, не одна Матема, в которой сотни матемагов царапали на табличках свои формулы, но все, кто видел, рассказывал или врал о будущем. Вёльвы севера, маги Афри́ка, Молчаливая Сестра с её слепым глазом, Синяя Госпожа среди зеркал, разглядывающая отражения завтрашнего дня. Все они пауки, расставляющие сети. И кем тогда получаются такие люди, как я или Йорг Анкрат? Мухи, накрепко связанные и готовые отдать свои жизненные соки, чтобы насытить их аппетит к знаниям?

Конечно, Йоргу в этом смысле приходилось хуже, чем мне. Тому принцу-мальчишке со шрамами. Из тех зарослей шиповника он сбежал, но знал ли, что висит теперь на куда больших крючках, длины которых хватит, чтобы выпотрошить человека? Знал ли он, что моя бабушка шептала его имя Молчаливой Сестре? Что столько людей строили заговоры, пытаясь так или иначе решить его судьбу? Император или шут – сложно сказать, кем его будут помнить, но нет никаких сомнений, он становился тем или другим. А может и обоими. Я вспомнил его глаза, той ночью, когда впервые встретил его в Крате. Словно даже тогда он смотрел сквозь мир и видел, что всё пойдёт по его замыслу. И плевать хотел на это.

Я залпом осушил чашку и попытался налить следующую. Амфора испустила тоненькую струйку и опустела.

– Мне нет до этого дела. – Я укрыл мальчишку Анкрата одеялом и оставил на той крыше в Хамаде. Надо было оказать ему любезность и столкнуть. Но всё же, я сбежал, и вот это, как всегда, самое важное. Пророчествам нужно вставать поистине очень рано, чтобы им подали на блюдечке старого доброго Ялана!

– Роллас? – оторвавшись от плотного исследования внутренностей амфоры в поисках остатков вина, я увидел человека, свернувшего с главной улицы в переулок. Что-то в квадрате его плеч и щетинистом затылке напомнило мне о Ролласе – человеке моего друга, Барраса Йона. Я встал, немного покачиваясь, и, чтобы не упасть, оперся на плечо человека, сидевшего за соседним столиком. – Прошу прощения, – промямлил я оцепенелыми губами. – Просто всё ещё привыкаю к суше. – И заковылял по улице. Тут прошёл не просто человек, напомнивший мне о Ролласе, это он сам и был. Я часто возвращался вслед за этим затылком во дворец после пьяных ночей в Вермильоне, так что узнаю его где угодно. На этот раз я отправился за ним скорее вследствие привычки, чем из-за чего-то ещё.

Я шёл осторожно, не желая вступить во что-нибудь неприятное, и мне пришлось договариваться о проходе мимо вонючего попрошайки, который был ещё пьянее меня. Я вышел из переулка на следующую улицу, которая вела от доков на высоты, уверенный, что потерял Ролласа, но оказалось, вышел как раз вовремя, увидев, как он заходит в бордель. Такие места легко отличить: выглядят лучше, чем питейные заведения, заметнее, чем игровые притоны, и если дела идут медленно, то девушки будут высовываться из окон. И к тому же у этого имелась вывеска "Бродель", написанная большими красными буквами на уровне карниза.

Я перешёл улицу и позволил зазывале себя заарканить.

– Такой красавчик, как ты, не должен скучать в одиночестве таким прекрасным вечером. – Зазывала, прекрасная темноволосая женщина под сорок, взяла меня за руку и повела в сторону двери борделя.

– А ты хочешь составить мне компанию? – Учтиво глянул я на неё.

Она улыбнулась, профессионально не поморщившись от моего перегара. – Ну, я немного старовата для такого молодого человека, как ты, но внутри есть красивые девушки, которым не терпится с тобой познакомиться. У Саманты…

– Ты знаешь мужчину, который зашёл прямо передо мной? – Она тянула меня внутрь, но я остановился прямо перед дверью и здоровенным охранником, стоявшим в тени крыльца.

Она отпустила руку и посмотрела на меня. Улыбка на её лице исчезла.

– У нас очень осмотрительное заведение. Мы не рассказываем баек.

Я зажал пальцами либанский бар – прямоугольная монета заблестела на вечернем солнце. Вечером перед отъездом я позаимствовал у Омара десять баров, каждый из которых стоил чуть больше имперского дуката.

– Я его раньше не видела. Я бы запомнила. Симпатичный малый.

– Чего он хотел?

Она закатила глаза.

– Шлюху.

– Он шёл прямо сюда. Не блуждал. Не колебался… он пришёл ради какой-то конкретной девушки?

– Красивая монетка. Тяжёлая? – Она протянула руку ладонью вверх.

– Да. – Я вложил бар ей в руку. Большая плата за то, что возможно было просто ошибкой – и я точно не знал, почему просто не крикнул Ролласу. Я подумал, не уйти ли, но Баррас был моим другом, хоть и вероломным – он женился на девушке, о которой я мечтал на ледяном севере… по крайней мере, когда меня не согревали другие девушки. А если я действительно видел Ролласа, значит, случилось что-то очень плохое. Я не мог придумать ни одной причины, по которой человек, которого Большой Йон нанял охранять своего сына, помчался бы в бордель порта Френч. – Всю сдачу я потрачу внутри, так что чем лучше будет твоя история, тем меньше работы для этой твоей Саманты.

Женщина прикусила губу, оценивая шансы. Из неё получился бы ужасный игрок в покер. Она глянула на охранника, потом на меня, и наконец её взгляд остановился на либанском баре в её руке.

– Он сказал, что хочет посмотреть на девушек. Хотел узнать, у нас тут только свободные работницы, или мы покупаем и рабынь. Спрашивал о новых девушках. О белых девушках. Моего роста, тёмные волосы. Я сказала ему, что таких тут нет, но он всё равно хотел посмотреть.

– Он не упоминал имени?

– На островах негоже задавать такие вопросы. Тут это верный способ получить порез на горле.

Я понял её намёк. Даже пьяный, я знал, что это не просто праздная беседа. Но всё же.

– Он упоминал имя?

– Лиза?

– Де Вир?

– У новеньких есть только имя. Хорошо работай, и через пару лет, быть может, получишь другое. Де Вир, говоришь? На таком прозвище тут не заработаешь. "Де Виртуозная" ещё сошло бы. Меня звали "Четыре Входа". Сьерра Четыре Входа.

Лиза? Пленница пиратов? Мне нужно было это обдумать. Я отошёл, чуть не врезавшись в мужчину, нагруженного мешками.

– Прошу прощения. – Отчего-то я опустился до извинений перед простыми рабочими. – Я… – я повернулся и помчался по улице.

– Не хочешь воспользоваться своим кредитом? – крикнула мне вслед Сьерра.

– Может, позже… – Я бы остановился и обернулся, но моя голова всё ещё кружилась, и далеко не только из-за избытков вина. Лиза де Вир рабыня в порту Френч? Как?

– Ты ведь думаешь, какой четвёртый вход, не так ли? – Крикнула она мне в спину.

Я не ответил, но по правде говоря, несмотря на то, что в голове кружились мысли о Лизе… я думал.

Солнце уже садилось, когда я поднялся по сходне на "Санта Марию". На причалах стало тише, хотя до тишины было далеко. Разносился шелест, который бывает, когда море становится алым, и вытягиваются тени. От неподвижных кораблей тянулись тени мачт, добираясь всё дальше и дальше – по докам, по стенам пакгаузов, смешиваясь, сливаясь, пока освещённым не остался лишь самый высокий гребень – последние лучи солнца полыхали на особняках, в которых пиратские лорды и пиратские дамы играли в аристократию.

– Ты вернулся, чтобы напоить своих ебучих тварей? – Навис надо мной сзади Бартоли, когда я встал у поручня, глядя на море. Было время, когда этот человек серьёзно рисковал бы, прервав меня на закате, но теперь Аслауг мне даже не шептала.

– Христа ради, это ж верблюды. Верблюды не пьют. Это все знают. – Я выставил ладонь перед его лицом, предупреждая любой ответ. – Пираты торгуют рабами, но не устраивают ради них набеги… не так ли? – Задавая вопросы в порт Френч, Роллас мог добиться того, что ему перережут горло. Я же со своей стороны задавал вопросы на "Санта Марии". Это намного безопаснее.

– Хочешь купить рабов? Ты и за верблюдами-то присмотреть не можешь!

– Откуда они берут своих рабов? – я не отходил от темы. – Очевидно, их привозят работорговцы. – Бартоли почесал свою чёрную бороду и шумно сплюнул за борт.

– Пираты продадут пленников с корабля, но не станут хватать людей в порту или на континенте. Даже пиратам нужны друзья. Не сри там, где ешь. Это наука для всех… видимо, кроме твоих ебучих верблюдов.

– Так… где здесь можно купить раба?

– На невольничьем рынке. – Бартоли посмотрел на меня тем взглядом, которым смотрел уже много дней. Этот взгляд говорил: "ты идиот".

– И где…

– Сам выбирай. Их, наверное, дюжина. Первый вон там – главный рынок, за пакгаузом Кривого Джека, здоровым таким, с гонтовой крышей, где табак и всё такое. Второй – рынок детей, сразу за таверной "Сердце Короля" у начала Главной улицы.

– Дюжина? – Слишком много придётся проверять из-за одной только интуиции и мужского затылка.

Бартоли наморщил лоб и уставился на свои пальцы.

– Тринадцать.

По спине побежали мурашки от того, как выстраивались планеты.

– Тринадцать?

– Тринадцать.

Первая остановка, вторая сестра, тринадцатый…

– А где тринадцатый?

– Наверх, мимо домов лордов, среди холмов. – Он махнул толстой рукой в сторону города. – Его и называют "Тринадцатый". Так я и понял, что их тринадцать. Торговля там идёт не очень бойко. Там скорее… как вы это называете? Школа? Повышают качество женщин. Впрочем, это не для таких, как мы. Продают их богачам в Мароке и на континенте.

И вот так предчувствие, мужской затылок, воспоминание о многочисленных прелестях Лизы Де Вир и два лживых матемага заставили меня брести следующим утром по улицам порта Френч, мучаясь от похмелья. Я понял, что насквозь промок от пота, несмотря на облака, клубившиеся над холмами Ка Льяра. Приближалась гроза. Не нужно было быть моряком или фермером, чтобы это понять.

Юсуф к этому меня и готовил. Я знал это. От планирования моего маршрута домой до подготовки тех трёх чисел, о которых, как он отлично знал, я непременно спрошу. Я решил, что с Омаром и его магистром я разберусь в своё время. Сейчас я шёл дальше, мужественно избегая всевозможных стоящих на улицах таверн, стука игральных колёс из низеньких мансард и криков предприимчивых девиц из сводчатых окон.

Прошлой ночью я спал на "Санта Марии". Вечерняя выпивка меня настигла, и я расположился на большом мотке верёвки на ступеньках бака, просто чтобы дать чуток отдохнуть глазам. Следующее что я помню – на меня гадили чайки, жутко яркое утро было в разгаре, моряки кричали слишком громко, и самые резвые торговцы уже устанавливали свои ларьки.

Затолкнув в себя обильный завтрак, я решил, что совершу благородный поступок и попытаюсь отыскать Лизу. Я подумал, не поискать ли Ролласа – если это был Роллас, – но по крайней мере я знал, что Лиза не станет бродить одна. И к тому же велики были шансы, что Роллас уже задал достаточно вопросов, чтобы его пырнули ножом и утопили в доках. Или, зная Ролласа – что он пырнул ножом нападавших и вынужден был бежать.

Порт Френч заканчивается редкими особняками торговцев и виноградниками, когда взбираешься на холмы, которые тянутся вглубь острова. Здесь по-своему мило, но я бы предпочёл посмотреть на это с седла. Или вовсе не смотреть. Особенно когда шёл пешком, под ударами шквалистого ветра, который никак не мог определиться, в какую сторону ему дуть. Я щурился от песка и пыли и шёл, следуя противоречивым указаниям нескольких местных, из которых выбрал нечто среднее. Вскоре, шагая по засохшим следам, которые вились между пересохшими гребнями, я понял, что заблудился. Прошёл мимо какого-то разинувшего рот деревенщины, и он снабдил меня очередной кучей врак по поводу маршрута до Тринадцатого – акцент у него был таким сильным, что его речь не сильно отличалась от хрюканья его свиней. После этого мне встречались лишь козы и один удивлённый осёл.

– Чёрт возьми.

Я уже не видел ни моря, ни города – только повторяющиеся бурые холмы, усеянные колючими кустарниками и камнями. Если не считать коз, нежившейся на солнце ящерицы, и сарыча, кружившего над головой (возможно, ожидая моей смерти), я, видимо, был совершенно один.

А потом начался дождь.

Спустя час, промокнув до нитки, извозившись в грязи после нескольких падений и уже бросив свою цель (теперь мне хотелось лишь снова отыскать порт Френч), я вскарабкался на гребень холма, и там, на следующем гребне, оказался Тринадцатый.

Он выглядел, как старая крепость: строение с высокими стенами и дозорными башнями на каждом углу, выходящими на сланцево-серое море. С моего холма я разглядел здания внутри строения: бараки, конюшни, офицерские квартиры (единственная часть комплекса, которая выглядела хоть немного гостеприимно), колодец и три раздельных тренировочных площадки. Грозные деревянные ворота, обитые железом, были закрыты для внешнего мира. На башнях возле сигнальных колоколов, готовых зазвенеть в случае тревоги, стояли стражники. Другие стражники прохаживались по стенам, а некоторые сидели на парапете или глазели на облака. Казалось, что охранников слишком много, но это только пока не поймёшь, что они нужны здесь не для предотвращения побегов рабов, а потому что рабынь могли украсть. В конце концов, они были ценным товаром, а этот остров управлялся преступниками.

Я видел маленькие группы женщин в мешковине, которых вели от одного здания к другому. Отсюда я не мог разглядеть двери на домах для рабов, но, несомненно, они были крепкими и запертыми.

– Хм-м-м. – Я убрал с глаз влажные волосы и осмотрел это место. Дождь ослаб, и на востоке небо светлело.

Я никогда не называл себя героем, но знал, что женщину, на которой я некоторое время назад собирался жениться, вполне возможно лишили свободы, обрекли на жизнь в рабстве – скорее всего наложницей в каком-нибудь гареме далеко на юге. Я вытащил ключ Локи из-под своего грязного халата. Он блестел на сером свету. Держа эту штуку в руке, я почти чувствовал, как он надо мной смеётся.

Я отвёл взгляд от чёрного ключа и посмотрел на тёмную крепость, которую называли "Тринадцатый", сердито взиравшую на меня с соседнего холма. Прежде я один раз штурмовал крепость, чтобы спасти друга. Ключ повернулся в моей ладони, словно уже предвкушая замки, которые ему сдадутся.

Я не хотел этого. Я хотел вернуться на "Санта Марию" и мчаться на ней домой. Но я принц Красной Марки, а там была Лиза, Лиза де Вир, моя Лиза, чёрт возьми! Я знал, что должен это сделать.

***

– Ты сволочь!

– Что? – Я отскочил за пределы досягаемости её кулаков.

– Верблюды? – крикнула Лиза и качнулась в мою сторону. Ей мешала верёвка, которая всё ещё связывала её ноги. – Ты купил меня за три верблюда? За три?

– Ну… – снимая с Лизы мешок, я и не думал, что она так отреагирует. Мы стояли всего в сотне ярдов от дверей Тринадцатого. Люди на башнях наблюдали, и, возможно, смеялись над моими проблемами.

– Лиза, это были отличные верблюды!

– Три! – она снова качнулась в мою сторону, и я отпрыгнул назад. Она потеряла равновесие и, чертыхаясь, упала в грязь.

Да нет, не "возможно", а точно – я слышал хохот стражников в башнях.

– Лиза! Ангел мой! Я тебя спас! – Я решил, что вежливо будет не упоминать, что верблюдов на самом деле было два. Ещё за одного я выторговал пять корон серебром и весьма стильную кожаную куртку с железными пластинами с отличной гравировкой, вшитыми в грудь и по бокам. После сделки торговый агент признал, что Лизу сложно было бы научить обязанностям девушки гарема, и скорее всего её пороли бы хлыстом до тех пор, пока она уже не смогла бы исполнять эту роль. – Я тебя спас!

– Это должен был сделать мой муж! – От её визга у меня в ушах зазвенело.

– Уверен, Баррас… – я оборвал предложение на полуслове, решив не выгораживать вероломного ублюдка. – Ну, он же не сделал, не так ли? Поэтому тебе повезло, что я тебя нашёл. – Я вытащил нож. – А теперь, если ты перестанешь пытаться меня ударить, я разрежу верёвки на твоих ногах.

Лиза опустила руки и позволила мне встать на колени, чтобы перерезать верёвку. В тот миг, когда разошлись последние волокна, она уже мчалась прочь. Неслась прямиком обратно к дверям, выкрикивая кровавые угрозы и жуткие обещания, подняв обе руки в непристойных жестах. К счастью, кровообращение в её ногах ещё не полностью восстановилось, и я поймал её прежде, чем она пробежала треть пути. Я обхватил её сзади и повернул.

– Да бога ради, женщина! Они заберут тебя и порвут договор о продаже. Это вовсе не милые люди. Твой язык доведёт тебя до того, что тебе отрежут нос, и уже вскоре тебе придётся показывать трюки за еду в какой-нибудь халупе! – За себя я волновался не меньше, чем за неё. Мы были далеко от города, а это Пиратские острова: они здесь могут делать почти всё, что им вздумается, и им за это ничего не будет. Я начал утаскивать её прочь. Это было лишь немногим легче, чем тащить трёх верблюдов сюда от самой пристани. Мне удалось дотащить её туда, откуда мы начали, когда она высвободила руку и отвесила мне пощёчину.

– Ай! Иисусе! – Я схватился за лицо. – А это ещё за что?

– Говорили, что ты умер! – Она сердилась так, словно это была моя вина.

– Говорят, ты вышла замуж! – Я в свою очередь рассердился, и не только за пощёчину, хотя и не знал точно, за что. Наверное, за неблагодарность.

Мне бы верблюды понравились. Я схватил её за руку и потащил.

– Надо убираться отсюда. Если они увидят, что я тебя знаю, то захотят больше денег, или просто убьют меня, чтобы им это не аукнулось. – Я пошёл вперёд, а Лиза, дёргаясь и спотыкаясь, за мной. – Сколько времени пройдёт, прежде чем кто-нибудь со стены не доложит обо всём кому-нибудь важному внизу? Надо было не снимать с тебя мешок, пока мы не скрылись из вида...

Я замолчал, услышав, что Лиза начала всхлипывать, глубоко вдыхая и с содроганием выдыхая на ходу. В других обстоятельствах я, может, сказал или хотя бы подумал о "слабом поле", но если честно я точно знал это чувство – у меня и самого случалось множество побегов, после которых я бы зарыдал от облегчения, вот только обычно нужно было не ударить в грязь лицом перед компанией, где я находился. Я вёл Лизу по этим холмам, поглядывая на неё.

Её платье из мешковины испачкалось не меньше моего халата, от того, что я свалил её на землю. Волосы растрепались и торчали во все стороны, или свисали грязными прядками – после рабского мешка сложно ожидать чего-то иного. А глаза её покраснели от слёз.

В Тринадцатом я сказал, что мне нужна самая дешёвая красавица из всех, что у них есть, и Лиза оказалась среди восьми, которых вывели из хижины для наказаний. Никто из них не выглядел презентабельно, а некоторых нужно было пристально рассматривать, чтобы разглядеть красоту под грязью и синяками. Но от Лизы у меня перехватило дыхание. Что-то в её глазах, в форме губ, или… не знаю даже. Быть может просто эти губы, эти глаза, изгиб шеи что-то значили для меня. Каждая её частичка настолько переплеталась с воспоминаниями, что сложно было не видеть в стоявшей передо мной девушке всю связывавшую нас историю. Мне это ощущение совсем не понравилось – очень уж неуютное. Я списал его на потрясение от путешествия по Аду и длительного пребывания в языческом климате. Я тогда снова порадовался, что надел вуаль пустынных кочевников. Разумеется, я надел её, чтобы она меня не узнала и не выдала тот факт, что я здесь ради неё. Это в лучшем случае увеличило бы цену вдесятеро. А в худшем меня бы убили.

– Что? – спросила она, впервые смутившись. – У меня что-то на лице? – Она коснулась щеки рукой, ещё сильнее испачкавшись.

– Ничего. – Я отвёл глаза и запнулся об камень.

Она была великолепна. Слишком великолепна для Барраса Йона.

Когда мы дошли до окраин порта Френч, Лиза собралась и спросила:

– Ты ведь привёз корабль?

– Ну. Корабль привёз меня, это точно.

Лиза содрогнулась.

– Никогда больше не поплыву на корабле. Меня тошнило всю дорогу до Вьены!

– А-а. Ну, мы на острове, так что… – Я подошёл к ней и положил руку ей на плечо. – Не волнуйся. Я знаю многих людей, которые плохо переносят корабли. Сам-то я отличный моряк, и даже я почувствовал себя неприятно во время первого шторма, но немедленно принялся за все эти дела с верёвками и тому подобным. Научил пару викингов кое-чему…

– Викингов? – Она посмотрела на меня и нахмурилась.

– Это долгая история.

– А почему ты одет так, словно от рождения был пастухом? Это что-то вроде маскировки?

– Вроде ма…

– И почему. – Она стряхнула мою руку. – Почему ты такой грязный? – Она ткнула в особенно грязную часть бедуинского халата. Мне не хотелось говорить ей, что это не грязь. Верблюды отвратительные создания, и неделя в море их ничуть не улучшает, а я никогда не видел ничего подобного по части реактивного калометания.

Вместо объяснений своего наряда я отвлёк её вопросом.

– А что ты делала в Вьене? – Я не мог придумать дело, которое привело бы её в столицу Империи – или по крайней мере, в бывшую столицу бывшей империи.

– Баррас взял меня, чтобы познакомить со своей семьёй и выбрать одно из их западных поместий…

– Баррас, он…

– С ним всё в порядке. – От гнева у неё наморщился лоб. – Он задержался в Вермильоне по делам отца – Большой Йон выехал в Вьену раньше нас, – поэтому Баррас не поплыл со мной, как мы планировали, а отправил меня со служанками с имуществом из комнат дворца… По крайней мере я думаю, что с ним всё в порядке. – Лиза положила ладонь мне на руку. – Ял, он, наверное, ищет меня. А может, и он пострадал – ты говорил, пираты…

– Уверен, с ним всё нормально. – Возможно, я сказал это слишком резко. Мимолётная забота о Баррасе испарилась, как только я услышал, что он не плыл с Лизой. Интересно, скольких человек он отправил искать свою жену – если считать, что Роллас, человек многих талантов, подобрался к цели ближе всех. – Пошли.

Я ускорил шаг.

– Нужно попасть на наш корабль.

"Санта Мария" в ожидании прилива стояла там, где я её оставил, и мы поднялись на борт без приключений. Бартоли тоже оказался там, где я его оставил – опирался на поручни, почёсывая свой волосатый живот. Он стребовал с меня две серебряных монеты за разрешение провезти мою гостью в порт Марсейль – и эту цену я заплатил без звука, не желая выглядеть дешёвкой перед Лизой.

Перед плаванием нам удалось найти Лизе платье, переговорив с мошенниками на пристани возле корабля. Его наспех подогнали в какой-то спрятанной позади пакгаузов мастерской портного и, наконец, продали. На самом деле выглядело оно как украшенный мешок – но всё же лучше, чем тот мешок, в котором я купил Лизу.

Я стоял на страже у своего крошечного шкафа, служившего мне каютой, оберегая честь Лизы от излишне равнодушных моряков, пока она переодевалась. Она появилась, дёргая рукава, но не жалуясь. Даже во мраке под палубой она выглядела больной.

– Как ты себя чувствуешь?

Она упёрлась рукой в дверь, чтобы не упасть.

– Это просто качка.

– Мы всё ещё на якоре, привязаны к пристани.

Вместо ответа Лиза прикрыла рот и бросилась к лестнице. Два часа спустя, когда пришёл вечерний прилив, и мы ставили паруса, Лиза стояла, свесившись через перила, и стонала. Я стоял за её спиной, радостно наблюдая, как удаляется порт Френч. Возможно, я несколько преувеличивал, когда говорил, что стал хорошим моряком, но в хорошую погоду на Среднем море я могу стоять на ногах и производить впечатление, что наслаждаюсь всеми этими морскими делами. Лиза же оказалась таким моряком, на фоне которого я буду смотреться хорошо и в самый худший свой день. Я-то думал, что никогда у меня не будет товарищей по плаванию грязнее, громче или более склонных к жалобам, чем три верблюда, которых всучил мне Омар, но Лиза превзошла это трио. Как и верблюдов, любое покачивание опустошало её и спереди и сзади, и только мои решительные возражения не позволили капитану Мальтурку содержать её в том же помещении, где раньше пребывали животные.

На второй день нашего путешествия я понял, что жёсткая реакция Лизы на путешествие по морю по крайней мере делала её настолько непривлекательной для пиратов, захвативших её судно, что за время долгого путешествия к Островам она осталась нетронутой. Её служанкам не так "повезло", и их продали на разных рынках в первом же порту. Но и Лизе досталось несладко – в порт Френч она прибыла в состоянии настолько близком к смерти, что работорговец едва не предпочёл утопить её в гавани, чем вкладываться в её восстановление. В море ей снова быстро стало хуже, и она провела три дня путешествия в моей каюте, свернувшись в обнимку с двумя вёдрами. Я старался держаться на палубе, и мы мало виделись, пока благословенный крик "Земля!" откуда-то сверху не выманил её наружу.

Она стояла, бледная и дрожащая, пока я мужественно сносил её вонь, и показала в сторону невидимого ещё побережья, словно я мог его увидеть.

– Порт Марсейль! Возьмём место на когге, что плавают по Селину, и будем в Вермильоне самое большее через два дня!

Дом! Я его ещё не видел, но будь я проклят, если его не чуял, и на этот раз я оттуда с места не сдвинусь.

СЕМЬ

В Марсейле мы с Лизой инкогнито провели два дня и ночь, восстанавливаясь после путешествия. Мы взяли две комнаты (по её настоянию) в прекрасной гостинице "Прада Рояль", которая находится под различными дворцами старых королей Марсейля. Я потратил ещё часть золота Омара на пристойную одежду для нас обоих – прекрасную куртку для меня, в которой количество парчи без излишней вульгарности слегка намекало на военный стиль, серые узкие штаны и высокие чёрные сапоги, отполированные до такого блеска, что в них можно было разглядеть отражение лица. Лиза избавилась от грязного платья и выбрала скромную одежду для путешествий, которая не была постыдной и не привлекала излишнего внимания.

Поход в баню, к цирюльнику, чудесный ужин в одном из лучших ресторанов у гавани, и вот уже мы оба стали чувствовать себя чуть более по-человечески. Разговоры между нами по-прежнему проходили неровно, со вспышками неловкости, и вертелись вокруг её замужества – и ясно было что она снова и снова пытается скрыть различные тревоги о Баррасе и о тех неприятностях, с которыми он мог столкнуться, занимаясь её поисками. Но всё же иногда я видел проблески старой Лизы – она несколько раз улыбнулась и покраснела, когда я говорил о старых временах, тщательно избегая упоминаний её мертвых брата и отца.

В конце концов, из-за Лизиного ужаса перед ещё одной поездкой на корабле, пусть и по реке, нам пришлось ехать в Вермильон в почтовой карете, трясясь по разным дорогам, которые идут вдоль Селина на восток в сторону столицы. Несколько дней мы провели бок о бок, напротив старого священника и темноволосого торговца из какого-то отдалённого арабского порта. Повозка везла нас, меняя лошадей на разных почтовых отделениях, а по ночам мы сонно тряслись рядышком друг с другом. Мне было приятно, что Лиза, положив голову мне на плечо, пахла так же хорошо, как в моих воспоминаниях. Настолько хорошо, что уже почти стёрлось воспоминание о том, как сильно от неё воняло, когда она сошла, шатаясь, с "Санта Марии" в Марсейле. Одной из долгих ночей, когда голова Лизы соскользнула с моего плеча мне на колени, мне подумалось, что, хотя все три сестры де Вир после моей предполагаемой смерти выскочили замуж с неподобающей поспешностью – Миша за моего брата Дарина, Шараль за кровожадного графа Изена, а Лиза за моего вероломного друга Барраса Йона (которого я бы никогда не предал) – только о потере Лизы я на самом деле скорбел.

Всё будет хорошо. Дом. Мир. Безопасность. Ключ будет в надёжном месте во дворце. Мёртвый Король может представлять угрозу небольшим группам путешественников в глубине пустыни или в диких горных землях, но вряд ли ему удастся провести армию по Красной Марке и осадить столицу Красной Королевы. А что касается более незаметных попыток – так магия Молчаливой Сестры несомненно не позволит некромантии действовать в залах, где обитает она и её родственники.

Миля за милей исчезали под нашими колёсами, земли моей бабушки проносились мимо, гипнотизируя привычными зелёными узорами, а в моей голове проносились мысли. Всё, что я видел, люди, разговоры – прокручивалось на поверхности моего разума. Иногда я поднимал шторку и высовывал голову в окно, подставляя её приятному ветерку. И лишь тогда чувствовал лёгкое беспокойство. Дорога тянулась вперёд, вдоль неё по обеим сторонам уходили вдаль живые изгороди, и там сближались и сближались, никогда не встречаясь, и исчезали в будущем. Лишь в такие минуты, когда я смотрел вперёд, мои страхи бросались в погоню, мчались за нашей повозкой. Там, посреди города, меня поджидал Мэрес Аллус.

Той пьяной ночью на хамаданской крыше я поделился своей проблемой с Йоргом Анкратом. Этот убийца, покрытый шрамами от шипов, дал мне какой-то совет, и там, в темноте пустыни, он казался здравым решением. В конце концов, разве Йорг не король Ренара? Но с другой стороны он всего лишь мальчишка… А ещё, что бы он там мне ни сказал, всё смыла река виски, и помнил я лишь выражение его глаз, когда он говорил, и ощущение, что он совершенно прав.

Карета качалась и тряслась, мили уносились под колёсами, и дом приближался. Мы догнали три длинных колонны солдат, марширующих в сторону столицы. Несколько раз на дороге становилось так многолюдно, что нам приходилось протискиваться среди обозов, бранящихся погонщиков или солдат, передающих команды по шеренгам. И каким-то образом, посреди всего этого грохота и стука, несмотря на жару, шум и предвкушение… я заснул.

Мне снился Джон Резчик, огромный и сатанинский, словно реальность была недостаточно страшной. Я видел, как он тянется ко мне оставшейся бледной рукой, увешанной трофеями своего ремесла – губами, которые он отрезал для Мэреса Аллуса и носил как браслеты. Я пытался убежать, но снова оказался привязанным к столу в маковых залах Аллуса. Эти огромные белые пальцы искали меня, приближаясь… приближаясь… а я закричал, и стоило мне крикнуть, как стены и пол исчезли, превратившись в пыль и сухой ветер, открыв небо, освещённое мёртвым светом цве́та несчастья. Рука Резчика отдёрнулась, и в тот миг, зная, что я снова в Аду, я крикнул ему, чтобы он схватил меня и вернул обратно. Меня уже не волновало, что меня ждёт, поскольку, пожалуй, лучшее определение Ада состоит в том, что нигде нет такого места и такого времени, куда бы ты не захотел сбежать из Ада.

– Что-то не так.

Я поднял глаза и увидел, что Снорри остановился передо мной и смотрит на окружающие холмы.

– Всё не так. Мы в Аду! – Словами этого не выразить, но даже если вы просто идёте по пыльной канаве вслед за потоком душ, Ад хуже всего, что вы когда-либо знали. Вам так больно, что хочется рыдать, вам хочется пить, вы страдаете от голода, горе давит на вас, словно на шее висят цепи. И даже когда просто стоишь там, чувство такое, будто смотришь, как всё, что ты когда-либо любил, невыносимо умирает прямо у тебя на глазах.

– Там! – Он указывает в сторону зазубренного скопления камней на гребне слева от нас.

– Камни? – Я больше ничего не вижу.

– Что-то. – Снорри хмурится. – Что-то быстрое.

Мы идём дальше, уставшие до изнеможения. Земля тут и там разорвана и покрыта трещинами. Вырываются языки пламени, тянутся в сторону неба, и в воздухе пахнет серой, от которой щиплет глаза и лёгкие. Канава расширяется, превращаясь в пыльную долину, усеянную валунами. Ветер придал им чужеродные формы, многим – тревожно похожие на лица. Я слышу шёпот, сначала неразличимый, а потом, когда пытаюсь разобрать слова, которые становятся всё отчётливее.

– Плут, лжец, трус, прелюбодей, богохульник, вор, плут, лжец, трус, прелюбодей…

– Снорри, ты слышишь?

Он останавливается и дожидается, пока я его нагоню.

– Да. – Он испуганно оглядывается. – Голоса. Они называют меня убийцей. Снова и снова.

– И всё?

–…богохульник, вор, плут, лжец, трус, прелюбодей…

– Ты не слышишь "плут" или "вор"?

Снорри хмуро смотрит на меня.

– Нет. Только "убийца".

Я прикладываю ладонь к уху.

– А-а, да, теперь слышно лучше. Мне тоже говорят "убийца".

– …трус, прелюбодей, богохульник…

– Богохульник? Я? Я? – Я оборачиваюсь и сердито смотрю на каменные лица, направленные в мою сторону. Кажется, каждый валун в пятидесяти ярдах вокруг щеголяет набором гротескных черт лица, которые смотрелись бы к месту на статуях, украшающих башню моего двоюродного деда.

– Гнев: ты повинен в грехе гнева… – доносится из пары десятков ртов.

– Блядь, да я не гневаюсь! – Кричу я в ответ, даже не зная, зачем отвечаю, захваченный потоком обвинений.

– Похоть: ты повинен в грехе похоти…

– Ну… технически…

– Ял? – Рука Снорри ложится мне на плечо.

– Жадность: ты повинен в грехе жадности…

– Ой, да ладно! Все жадничают! Я хочу сказать, покажите мне человека…

– Ял! – Снорри трясёт меня, поворачивая меня к себе лицом.

– Да. Что? – Я удивлённо смотрю на него.

– Похоть: ты повинен в грехе похоти…

– Ладно! Ладно! – Я перекрикиваю голоса. – Я испытывал похоть. И не раз. Соглашусь со всеми семью грехами, только заткнитесь.

– Ял! – Пощёчина, и моё внимание резко возвращается к северянину. – Богам наплевать на все эти вещи. Это твоё вероисповедание. Об этой чепухе стенают церковники.

В этом есть смысл.

– И что?

– Земли мёртвых созданы ожиданиями, но нас здесь двое, и наши веры вступают в противоречие. – Он отпускает меня. – Здесь мы во владениях Хель, где она правит надо всеми мёртвыми. Но…

– Но?

– Думаю, мы сбились с пути и попали в твой Ад.

– О, Боже.

–… не поминай имя Господа всуе… – Голос епископа Джеймса, хотя помощник моего отца никогда не говорил так, будто хочет содрать кожу с моего лица.

Преисподняя, которой правит Хель, двуликая богиня Снорри – довольно жуткое место. Но у меня есть чувство, что мой Ад с огнём и серой, набитый грешниками, которых поджаривают черти, превзойдёт ад викингов по части жути.

– Давай вернёмся. – Я поворачиваюсь и начинаю отступать тем же путём, которым мы пришли. – Как мы вообще здесь оказались? Ты же тут верующий…

– … неверный, неверный, сжечь неверного…

– Я к тому, что у тебя здесь самая сильная вера.

– неверующий, неверующий, пытать неверующего…

– Я бы не сказал, конечно, что моя вера совсем уж слаба, слава Иисусу! – Я крещусь во имя Отца, Сына и Святого Духа, причём это не то равнодушное движение руки, которое исполняет отец, но тщательное и точное действие, которое использует епископ Джеймс.

– Ял, возможно дело не в тебе. – Рука Снорри снова на моём плече, не даёт мне двигаться. Я оглядываюсь, а он кивает, указывая вперёд.

Между двумя большими валунами в долине что-то пролетает. Я вижу это лишь мельком – что-то тонкое и бледное, что-то плохое.

– Это Ад нашего врага. Он принёс его с собой. – У Снорри уже в руках его топор.

– Но никто не знает, что мы здесь… – Я кладу руку на ключ, висящий под курткой, прямо над сердцем. Неожиданно он кажется таким тяжёлым. Тяжёлый и холодный, холоднее льда. – Мёртвый Король?

– Возможно. – Снорри водит плечами. В мёртвом свете голубые глаза кажутся почти чёрными – он смотрит на камень, за которым исчезло существо. – Если каким-то образом он узнал, что мы здесь, то быть может он хочет отомстить за то, что мы спрятали от него ключ.

– Кстати, насчёт этого…

Дальнейшие разговоры прерывает существо – оно появляется из тени у основания камня и бежит в нашу сторону с ужасающей скоростью. Оно мчится на тонких костяных ногах, каждый толчок бросает его в сторону, а следующий корректирует изменчивый курс по полю валунов. Существо мчится среди камней, а каменные лица позади него кричат от ужаса. Тварь напоминает мне белые нити, которые видны на мышце человека, разрезанного ударом меча. Нервы, как назвал их один из моих наставников, тыкая в кошмарную картинку в какой-то древней книге по анатомии. Тварь похожа на нерв: белая, тощая, длинная, разделяется на конечности, которые в свою очередь разделяются на три корневидных пальца. Голова – безглазый клин, достаточно острый, чтобы вонзиться в человека.

– Нежить. – Называет Снорри эту тварь, и делает три шага в её сторону, выверяя свой замах. Он рычит, когда боёк топора пронзает воздух; бугрятся мышцы, толкающие его вперёд. Нежить размытым пятном проскальзывает под топором и поднимается, хватая Снорри за шею, а другой рукой за грудь, высоко поднимает его от земли и с тошнотворным хрустом швыряет наземь. Вокруг клубами взмывает пыль, и я не вижу, как он приземлился – хотя вряд ли удачно, поскольку вокруг очень много валунов.

– Чёрт. – Наконец я вспоминаю, что надо вытащить меч. Со звоном он покидает ножны, мёртвый свет полыхает на рунах, которыми исписан клинок. Моя рука дрожит.

Посреди клубящейся пыли нетвёрдо поднимается топор Снорри, но нежить выхватывает его, и, продолжая движение по кругу, опускает лезвие там, где по моим смутным предположениям должна находиться голова Снорри. Удар глухой и окончательный. Я вижу лишь топорище, торчащее вверх без поддержки, когда нежить оставляет его и идёт в мою сторону. Пыль по-прежнему вьётся вокруг твари, словно дым. От неё исходит ужас, как жар от огня.

– Ох, чёрт. – Свободную руку я сую под куртку и вытаскиваю ключ Локи. – Слушай, можешь забирать его, только дай мне…

Нежить нападает, да так быстро, что мне кажется, я застыл на месте. В один миг она на краю облака пыли, в следующий уже её рука хватает меня за горло, а другая – запястье моей руки с мечом. Прикосновение твари невероятно омерзительно. Её белая плоть соединяется с моей, и будто бы сливается. Кажется, словно бесчисленные корни проникают в меня, прорываются в вены, и каждый полыхает такой едкой му́кой, что даже возможности кричать не остаётся.

Меня держат, и я не могу ничего поделать, даже пошевелиться, пока меня изучает это белое клиновидное лицо. Могу лишь молить о смерти, не в силах протолкнуть слова сквозь зубы, стиснутые так крепко, что мне кажется, будто в следующий миг они треснут, просто развалятся все разом.

Голова нежити наклоняется к ключу Локи, зажатому между нами – моя вытянутая вперёд рука скована и парализована.

Я мельком вижу какой-то большой дымящийся объект за головой нежити, который мчится в нашу сторону. В последний миг я вижу, что это Снорри, и пыль поднимается от него при каждом гулком шаге. Его руки пусты, словно он собирается разорвать тварь голыми руками. Нежить поворачивается быстрее мысли и хватает его за плечи. Несмотря на худобу, нежить намертво стоит на земле и поглощает всю инерцию атаки викинга, сделав лишь один короткий шаг назад.

Я стою, по-прежнему застыв в этом мгновении. Из руки, которую нежить отпустила, выпал меч Эдриса Дина, но ещё не достиг земли. Я слежу за его падением и вижу, что, шагнув назад, нежить прижалась к чёрному ключу Локи, кончик которого уже на дюйм вошёл в белую плоть.

Мне остаётся лишь повернуть его.

Как только ключ поворачивается, его чернота проникает в алебастр нежити, пронзает всё тело твари тёмными нитями, и каждая в свою очередь делится и ветвится, окрашивается, разлагается. До меня добирается гравитация, и я падаю, вытаскивая ключ, но когда касаюсь земли, и всюду поднимается пыль, я вижу, как нежить начинает разваливаться, словно это была тысяча прядей, тысяча тонких белых трубочек, которые теперь посерели и сгнили, отслоились друг от друга, и вся тварь раскрывается, расширяется и падает.

– Вермильон! – раздался стук по крыше кареты и грубый голос какого-то деревенщины, который держал поводья. Я резко поднялся, промокший от пота.

– О, слава Богу! – Меня передёрнуло. Я посмотрел на запястье, ожидая увидеть ожог от руки нежити. Лиза что-то сонно мурлыкнула, её лицо было скрыто волосами, голова лежала у меня на коленях. Старый священник, отец Агор, неодобрительно прищурил светлые глаза.

– Он сказал "Вермильон"? – Я поднял шторку и уставился наружу, щурясь от яркого света. Мимо неслись окраины Вермильона. – Наконец-то!

– Мы приехали? – спросила Лиза, моргая. На лице, где она лежала на мне, остались следы, и прядь волос застряла в уголке её рта.

– Приехали! – Я так широко ухмыльнулся, что даже щёки заболели.

Лиза сжала мою руку, улыбнулась, и всё в мире вдруг стало на свои места. По крайней мере пока я не вспомнил Мэреса Аллуса.

Спустя несколько минут мы с Лизой высадились у здания суда на Голлотской площади. У нас всё затекло, и мы потягивались, недоверчиво оглядываясь по сторонам. Отец Агор бросил носильщику монету, который снял с крыши кареты его багаж и отправился следом за священником с чемоданом в каждой руке. А мы с Лизой остались одни на людной улице, когда карета застучала в сторону какой-то своей конюшни.

Во время путешествия со Снорри на юг я значительную часть каждого дня проводил за планированием и предвкушением своего возвращения в Вермильон. Путешествуя с Лизой, я почти не говорил об этом ни слова – возможно боясь сглазить, или не веря, что после всего перенесённого мной, наш дом будет готов снова принять нас, словно ничего и не изменилось. Но вот и он – людный, жаркий, занятый своими делами и безразличный к нашему прибытию. На площади Адама разместилось большое войско, а их припасы кучами валялись у стен военной академии.

– Ял, ты отведёшь меня домой? – Лиза отвернулась от улиц и посмотрела на меня.

– Лучше не стоит. Я встречался с твоим старшим братом, и он меня не любит. – Лорд Грегори лично порезал бы меня на кусочки, если бы я не спрятался за своим положением, и не заставил бы его побудить графа Изена выполнить за него эту работу.

– Ял, я теперь живу во дворце. – Она посмотрела себе под ноги, опустив голову.

– Ох. – Я и забыл. Она имела в виду комнаты в покоях Большого Йона, в гостевом крыле. Те, которые она делила со своим мужем. – Я не могу. Мне прямо сейчас нужно сделать кое-что очень важное.

Она разочарованно подняла глаза.

– Послушай. – Я взмахнул руками, словно этот жест мог что-нибудь объяснить. – Я тебе там не нужен. Особенно когда встретишься с Баррасом. И вряд ли ты попадёшь в беду на пути до дворцовых ворот. – Она смотрела на меня своими большими глазами, ничего не говоря.

– Ты же знаешь, я бы на тебе женился! – Эти слова и самого меня застали врасплох, но они уже вылетели, а слова назад не воротишь. И теперь они висели между нами, неловкие и неудобные.

– Ял, ты не из тех, кто женится. – Голова наклонилась, на лице следы удивления.

– А мог бы быть из тех! – Может и мог бы. – Ты была… особенной… Лиза. Между нами было что-то.

Она улыбнулась, и мне захотелось её ещё сильнее.

– Ял, ты ведь не только на мой балкон забирался. Даже в доме моего отца. – Она взяла меня за руки. – Ты же знаешь, женщинам тоже нравится развлекаться. Особенно тем женщинам, что рождены в семьях, вроде моей, которые знают, что выйдут замуж ради выгод своего отца, а не по своему выбору.

– Да твой отец прыгал бы от радости, заполучив принца для своей дочери!

Лиза сжала мои руки.

– Наш брат и прыгал от радости.

– Дарин. – От этого имени во рту стало кисло. Старший брат. Тот, которого не видели пьяным, выходящим из борделя в предрассветный час, или проигрывающим чужие деньги. Тот, который не оказался по уши в долгах у отпетых бандитов.

И вдруг я понял, что не могу больше ни минуты выносить её доброту.

– Слушай. Мне нужно разобраться с этим делом. Оно не ждёт. Мне правда нужно. И… – Я покопался во внутреннем кармане куртки. – Мне нужна твоя помощь. – Я вытащил ключ Локи, завёрнутый в толстую бархатную тряпку, крепко стянутую шнуром. – Сохрани это для меня. Не открывай. И ради Бога, не трогай. И никому не показывай. – Я сложил её руки на свёртке. – Если я не вернусь во дворец в течение дня, то отдай его Красной Королеве и скажи, что это от меня. Ты можешь это сделать? Это очень важно. – Она кивнула, и я отпустил её руки. И почему-то, несмотря на то, что ключ явно был самой ценной вещью в королевстве Красной Марки, вещью, за которую я сражался, проливал кровь и в буквальном смысле прошёл Ад, я не чувствовал никаких страданий, отдав его Лизе де Вир. Только чувство покоя.

– Ял, ты меня пугаешь.

– Мне нужно идти и встретиться с Мэресом Аллусом. Я должен ему кучу денег.

– Мэрес Аллус? – нахмурилась она.

Я вспомнил, что для большинства людей моего круга Аллус был торговцем, богатым, конечно, но никем особенным. А у кого есть время запоминать имена торговцев.

– Опасный человек.

– Что ж… заплати ему, раз должен. – Она взяла мою руку двумя своими. – И будь осторожен.

Старая Лиза рассмеялась бы и предложила бы заставить этого Мэреса подождать, а если он осмелится поднять на меня руку, то вытащить меч и прибить наглеца. Новая Лиза была гораздо лучше осведомлена о реалиях встречи меча с плотью. Новая Лиза хотела, чтобы я поступился гордостью и заплатил человеку. Когда-то был и Ялан, который посоветовал бы помахать мечом, но тому Ялану было восемь лет, и мы с ним давным-давно друг друга не знаем.

Сначала я отправился в гильдию Торговли – огромное здание с куполом, в которое можно было войти через множество арок по всей окружности. Под куполом, на большом мозаичном полу, собирались торговцы определённого уровня достатка и заключали сделки, а также обменивались сплетнями, которые смазывают шестерёнки этой отрасли. Вокруг купола на несколько этажей над торговой площадкой шла галерея, двери которой вели в кабинеты с окнами на окружающий город.

Первым делом я занял денег на торговом этаже. Занял от имени своей семьи, оставив меч Эдриса Дина в качестве дополнительного обеспечения – каким бы злом он ни был запятнан, никто не сомневался в качестве его древней стали, переплавленной из руин Зодчих – нынче кузнецы не могли добиться такой прочности. Я не стал осведомляться, дошли ли до Вермильона вести о моём тюремном заключении за долги, но видимо вряд ли, поскольку из гильдии я вышел с пятьюдесятью коронами золотом.

С этими деньгами и с остатками омаровых либанских баров я купил одежду, подходящую моему статусу, а ещё цепь красного золота, рубиновое кольцо и бриллиантовую клипсу. Одежду пришлось быстро подгонять по моей фигуре из-за разных размеров предполагаемых получателей вещей, но я щедро заплатил и простил любые недочёты покроя.

Чтобы занять много денег, нужно выглядеть соответствующе. Король в лохмотьях кредита не получит, несмотря ни на какие гарантии.

Снова без гроша я взобрался по лестнице на галерею, где вели дела самые богатые ростовщики Вермильона. Мэресу Аллусу никогда не получить кабинета в этом кругу, хотя у него достаточно монет, чтобы сидеть среди таких людей. Здесь правили старые деньги – торговые династии с хорошей репутацией и давними связями с короной. Я решил обратиться к Силасу Марну, торговому принцу, о котором двоюродный дедушка Гариус хорошо отзывался несколько лет назад.

Человек у двери занёс моё прошение внутрь, и Силасу хватило вежливости не заставлять меня ждать. Он лично встретился со мной в своей переговорной – сводчатой комнате, отделанной мрамором, с бюстами давно умерших Марнов, наблюдающих за нами из альковов.

Когда я вошёл, из кресла начал подниматься, сгибаясь под тяжестью бархатной одежды, такой древний старик, что он практически скрипел. Я жестом показал ему сидеть, и он сдался, не успев полностью выпрямиться.

– Благодарю вас за то, что встретились со мной так скоро. – Я сел, куда он мне указал, и теперь мы сидели друг напротив друга, разделённые блестящей поверхностью красного дерева.

– Вряд ли я отказал бы принцу королевства, принц Ялан. – Силас Марн оценивающе смотрел на меня своими тёмными глазами, почти терявшимися в складках морщинистого лица, покрытого пятнами возраста. Я широко ему улыбнулся, и он осторожно улыбнулся мне в ответ. На его маленькой голове господствовали большие уши и клювоподобный нос, хотя, кажется, такова судьба любого, кто живёт слишком долго. – Чем я могу вам помочь?

Я толкнул по столу соответствующие документы. Мятый пергамент выглядел не лучше старого Силаса, такой же запятнанный и сморщенный. Буквы еле различимы, восковая печать треснула.

– Похоже, будто они прошли через ад. – Силас не шевельнулся, чтобы взять их. – Что это?

– Документы на тринадцать из двадцати четырёх долей Крптипских соляных копей.

– Я осведомлён о ваших… злоключениях в Умбертиде, принц Ялан. Против вас были выдвинуты очень серьёзные обвинения. Убийце детей будет легче получить кредит, чем банкроту, обвинённому в многочисленных случаях мошенничества. Разумеется, я уверен, что эти обвинения беспочвенны, но сам факт является ужасным препятствием к…

– Мне не нужен кредит. Я хочу продать. В копях Крптипы огромные запасы соли, расположенные вблизи от самых крупных рынков и портов Разрушенной Империи. Есть инфраструктура для поднятия продукции. И теперь, когда Келема нет, для использования открыты площади, которые веками были под запретом. Продукция из копей собьёт цены на импортные поставки, и всё равно будет давать существенную прибыль с каждой тонны. Как дебитор, я волен вести дела в целях изыскания фондов для покрытия своих обязательств.

Силас положил сморщенную руку на документы для продажи.

– Вижу, принц Ялан, кровь двоюродного деда в ваших венах не совсем пропала.

Тогда я почувствовал укол вины.

– С ним всё хорошо? Я имею в виду… три корабля…

Старые глаза неодобрительно прищурились, сухие губы вытянулись в тонкую линию. Торговец посмотрел на меня, а потом слегка улыбнулся.

– Чтобы проделать дыру в предприятии вашего деда, понадобится нечто большее, чем три корабля. И всё равно – со всем возможным уважением – нехорошо было их терять.

– Сколько вы мне дадите? – Я постукал по столу.

– Прямолинейно. – Силас улыбнулся шире. – Возможно, вам кажется, что человеку моих лет некогда ходить вокруг да около?

– Сделайте мне предложение. Это место стоит сотни тысяч золотых.

– Мне известна его стоимость. Копи были предметом значительных спекуляций. Однако легализация ваших притязаний потребует долгих разбирательств, и сопровождается риском того, что герцог Умбертиде распорядится лишить вас активов, с учётом вашего незаконного исчезновения. Я дам вам десять тысяч. Рассматривайте это как услуга вашей семье.

– Дайте мне пять тысяч, но позвольте выкупить за десять тысяч в течение месяца.

Старик склонил голову, словно прислушиваясь к словам невидимого советника.

– Согласен.

– И мне нужно уйти с золотом в течение часа.

На эти слова белые брови высоко поднялись.

– Как вообще человек может утащить пять тысяч золотом?

– Мне уже приходилось. Руки потом сильно болят.

И так, спустя час я ушёл, прижимая к груди маленький, но чрезвычайно тяжёлый сундучок. Потребовалось полдюжины старших подчинённых, умчавшихся с просьбами об услугах во все концы под куполом гильдии Торговли, но Силасу удалось собрать требуемую сумму, и я передал ему контрольный пакет в самых богатых соляных копях Разрушенной Империи.

Я шёл по улицам, жалея, что не принял предложение Силаса насчёт носильщика, и в то же время соглашаясь со своим аргументом, что никто не должен упускать возможность поноси́ть столько золота. Я привлекал внимание, но ни у кого не хватило глупости считать, что я потащу такие богатства без охраны, а если бы кто-то и знал, глупо было бы грабить меня посреди широкой людной улицы в центре города. Так или иначе, моё новое снаряжение включало в себя маленький нож во внутреннем кармане над запястьем, и его можно было быстро выхватить, чтобы пырнуть любую воровскую руку.

К тому времени как я добрался до огромной скотобойни, в трети мили от здания гильдии Торговли, мне уже казалось, что мои руки втрое длиннее обычного и сделаны из желе. Я стоял и смотрел на впечатляющее строение. Казалось, уже целая вечность прошла с тех пор, как я был внутри. Судя по календарю, всего лишь чуть больше года назад. Больше двух тысяч миль пешком. Когда-то здесь была скотобойня для коров, здесь делали говядину для королевских столов, а теперь режут человеческую плоть. "Кровавые Ямы" были одним из самых популярных заведений Мэреса Аллуса.

Громилы у дверей пропустили меня без вопросов. Богачи каждый день приходят сюда, чтобы взглянуть, как умирают бедняки, и поставить на это монету-другую. Старший из братьев Терриф, Декмон, сразу узнал меня, только взглянув из-за своего столика с наличностью. Он коснулся пальцем кожи под левым глазом и оттянул её, давая мне знать, что моё появление замечено.

Обычная толпа циркулировала вокруг четырёх больших ям, а по краям люди над трибунами писали мелом ставки. Я улучил минутку и вдохнул всё это: цвет, шум, аристократы со сворами подхалимов, окружённые ореолом прихлебателей, и тут и там ходят разносчики вина, разносчики мака и доступные для близости дамы.

И всё здесь пропитано вонью текущей крови. За все те годы, что я здесь провёл, я её не замечал и спокойно делал ставки на резню. Запах пробудил воспоминания, но не о "Кровавых Ямах", а о перевале Арал и о Чёрном Форте. На миг я снова почувствовал, как меня окутывают ледяные воды Слидра, и им навстречу поднимается красная ярость берсерка.

Я дошёл до Длинного Уилла, тренера и охотника за талантами – тощего мужчины, увенчанного копной седых волос.

– Мэрес здесь?

Длинный Уилл дёрнул головой в сторону Охры. Из четырёх больших ям эта располагалась дальше всех от главного входа. Я протолкался через толпу, сильно потея, и не только от тяжести моих сокровищ. От мысли о Мэресе Аллусе меня пробивал озноб, колени слабели и дрожали, как руки – хотя с этим страхом пришёл и нежданный гнев, из-под ужаса поднималась та ярость, которая была со мной всю долгую тряскую дорогу от Марсейля.

Симпатичная девушка запустила пальцы мне в волосы, льстивый разносчик вина сунул мне оловянный кубок. Я многозначительно глянул на сундучок в своих руках.

– Принц Ялан? – Неуверенно спросил кто-то, узнав меня.

– Это Ялан? – Жирный барон с югов. – Будь я проклят.

Служки расступались передо мной по мере того, как я приближался к плотной цветастой группе возле Охры. Больше года. Тысячи миль. От ледяных морей до жаркой пустыни. Я прошёл через Ад… и вот я снова здесь, где всё и началось. Четырнадцать месяцев, и меня уже едва узнаю́т – здесь, в месте, где я потратил так много времени, денег и чужой крови.

Вокруг меня нарастал шёпот: даже если народ и не был уверен насчёт моего имени, но они видели человека, который уверенно идёт прямо в центр событий. Люди в задних рядах отошли. Я знал их на вид и по именам – приспешники Мэреса, его карманные торговцы, и мелкие лордишки, которые искали, где взять взаймы, или которых обхаживали ради каких-либо выгод. Наверху велись дела, а двадцатью футами ниже сражались два мужчины, и каждый изо всех сил старался забить другого кулаками до смерти.

Два узколицых словена отошли в стороны, и там, за ними, стоял Мэрес Аллус – маленький, смуглый, в неброском жакете. Взглянешь на него, и не подумаешь, что он владеет этим заведением, и далеко не только им. При моём появлении он не выказал ни удивления, ни интереса.

– Принц Ялан, вас так долго не было. – Из ямы внизу донёсся триумфальный рёв, но теперь уже это никого не интересовало. Я представил себе, как победитель смотрит вверх и видит лишь деревянные поручни и редкие затылки.

Йорг Анкрат, тот чудо-мальчик, о котором циркулировало так много пророчеств, злобный и успешный юнец, на которого, видимо, опирались планы моей бабушки, юный король, запаливший Солнце Зодчих в Геллете, а потом ещё одно на пороге Хамады… он дал мне совет, как разобраться с Мэресом Аллусом. Он выговорил те слова в жаркой и пьяной хамадской ночи, и теперь, снова увидев, наконец, Аллуса, те забытые слова начали всплывать из тёмных глубин моей памяти.

– Мэрес, я пришёл уладить наше дело. Может, нам лучше уединиться где-нибудь. – Я глазами указал на занавешенные альковы, где в "Кровавых Ямах" проводились всевозможные переговоры, от плотских до коммерческих, хотя нередко это было одно и то же.

Взгляд Мэреса упал на сундучок в моих руках.

– Мне кажется, слишком много наших дел велось за закрытыми дверями, принц Ялан. Давайте закроем наши счета здесь.

– Мэрес, вряд ли это уместно…

– Здесь. – Приказ. Он намеревался унизить меня при свидетелях.

– Я правда не…

– Здесь! – На этот раз он рявкнул. Не припомню, чтобы раньше Мэрес Аллус хоть раз повышал голос. Он глянул через плечо в яму. – Скучный бой. Впускайте медведя.

Если в "Кровавых Ямах" и оставались ещё люди, настолько занятые своими делами, что не смотрели в мою сторону, то упоминание медведя быстро это изменило. По толпе понёсся шёпот, и люди стали стягиваться к Охре, привлечённые криками бойца о пощаде и перспективами, что он её не получит.

Мэрес не обернулся, чтобы взглянуть на представление. Вместо этого он, не отрываясь, смотрел на меня. Мы стояли посреди толпы людей, жаждущих крови, голоса которых соперничали сначала с криками мужчины, а потом с жутким рёвом медведя, разрывающего свою добычу.

– Так какое дело вы хотите уладить, принц Ялан? – Мэрес склонил голову, приглашая меня ответить. У меня за плечами встали два его мордоворота – суровые мужики, выжившие в ямах, чтобы добиться своего нынешнего положения.

– Я пришёл рассчитаться с долгами, Мэрес. Я занимал добросовестно и дал слово, что полностью расплачу́сь. Мой отец – сын Красной Королевы, и я не бросаю обещаний на ветер. – Я напустил бравады. Если уж я собирался потратить тысячи монет золотом, то по крайней мере надо было насладиться этим мигом. – Напомни мне, о какой сумме идёт речь.

Мэрес протянул руку, и здоровяк в чёрном положил ему в ладонь табличку. Я знал, что это счетовод Мэреса, хотя такими большими пальцами-сосисками ему лучше подошло бы драться с троллями, чем управляться с числами.

– Долг составляет три тысячи и одиннадцать золотых крон. – У зевак вокруг перехватило дыхание, а возможно и само здание поражённо вздохнуло от таких цифр. Многим такую крупную сумму сложно было даже представить, и никто из мелких дворян не был богат настолько, что потеря трёх тысяч им бы не навредила.

Три тысячи – это значительно больше того, что я занимал у Мэреса. Даже с учётом многих месяцев, за которые набегали проценты. Я подозревал, что на мой счёт записали услуги людей, которых он посылал за мной – Альбера Маркса, Джона Резчика и братьев-славян, которым было поручено вернуть меня в город, чтобы потом тайно и жестоко убить. Крякнув от напряжения, я разместил сундучок на одной ноющей руке, а второй открыл крышку.

– Попроси своего человека отсчитать нужную сумму. – Я шагнул вперёд, так чтобы сундучок оказался почти перед Мэресом, на уровне его головы. Отблески от монет осветили его лицо.

Спустя некоторое время загребущие лапы счетовода, словно лопаты, начали, наконец, облегчать мою ношу. Он взвешивал монеты на весах, громко выкрикивая итоги, а потом ссыпа́л блестящие кучки в кожаный мешок. Вскоре он послал за парой помощников, поняв, что в одиночку у него не получится принять мою плату.

– Одна тысяча.

Пока счетовод загребал монеты и взвешивал, взвешивал и загребал, Мэрес не отводил от меня взгляда тёмных непроницаемых глаз. Безумие, которое я видел в них в тот день в маковых залах, сейчас было скрыто.

– Уплата долга всегда радует, но скажите, чем вызвана эта смена точки зрения? Как из человека, всегда готового лишь занимать, вы превратились в человека, готового отдавать?

– Две тысячи. – Счетовод завязал второй мешок.

Я уставился на Аллуса в ответ. Мэрес хотел, чтобы я прорекламировал его методы? Бросал мне вызов? Этот убийца с подлыми вкусами, убивающий в пределах стен Вермильона; человек, который обедает так близко от дворца, что тени от башен падают на его особняк; человек, который богаче многих аристократов, который создаёт свои законы и отправляет своё собственное правосудие.

– Я встретил короля и спросил у него совета.

– И он посоветовал заплатить мне?

Я вспомнил встречу с Йоргом Анкратом. Когда я рассказал о своей проблеме, он сначала затих, а потом посерьёзнел, словно за всю ночь в его рот не попало ни капли.

– Он сказал отдать тебе то, что ты хочешь. – Я поставил сундучок между нами и потёр руки.

– Поистине мудрый король.

– Три тысячи. – Счетовод завязал последний мешок, потом снова согнулся над сундучком и принялся отсчитывать последние одиннадцать монет.

– Вы, кажется, изменились, принц Ялан. Очень надеюсь, что ваши путешествия по остаткам нашей некогда великой империи вас не озлобили.

– Шесть… семь… восемь. – Счетовод положил монеты в карман кожаного фартука.

– Мэрес, я прошел через Ад.

– Дороги бывают опасными. – Он кивнул. – Но всё же, уверен, мы ещё увидим возвращение старого принца – такого счастливого юношу, такого уверенного в своём мнении, такого готового тратить.

– Девять… десять…

– Я тоже на это надеюсь, но пока придётся довольствоваться принцем, которого ты видишь перед собой. – Я вспомнил, каково это быть привязанным к его столу, выражение его лица, когда он передавал меня Джону Резчику, и как я кричал и умолял. Снорри по ошибке принял это за храбрость.

– Одиннадцать. – Счетовод выпрямился – ему явно не хотелось оставлять сундучок, на дне которого ещё виднелось золото. – Долг уплачен.

– Целиком и полностью. – Улыбка Мэреса сказала мне, что он знал: хотя оковы долга с меня и сброшены, он владел мною, причём полнее, чем когда-либо. Меня пронзил озноб, холодный вызов Слидра, и красная ненависть, что помогла мне пересечь самую острую реку в Аду, теперь поднималась, выжигая этот озноб. Я вспомнил слова мальчика-короля.

– Йорг Анкрат сказал мне: "Отдай ему то, что он хочет". – Я сделал шаг вперёд и наклонился, чтобы закрыть сундучок.

– И ещё одно, принц Ялан. – От голоса Мэреса я замер, склонившись перед ним. Холодная рука сжала моё сердце, и я знал, что теперь мне открыт лишь путь Йорга.

– Он сказал, что ты скажешь это. – Я вспомнил весь разговор. Вспомнил темноту и предсказание Йорга Анкрата: "Когда ты отдашь ему, он попросит большего. "Ещё одно", – скажет он". И я вспомнил выражение глаз мальчика-короля.

– Он сказал, дай ему то, что он хочет. – Я быстро и проворно выпрямился, не тронув сундук. – А потом возьми то, что хочешь ты. – Лёгкое движение запястья – и моя рука чиркнула по шее Мэреса. Маленький треугольный нож раньше был спрятан в рукаве – а теперь его лезвие, торчавшее между моих пальцев, перерезало его горло. Я почти и не почувствовал.

Я подхватил его под затылок и прижал к себе, разбрызгивая алые капли и пытаясь что-то сказать. Я покончил с ним раньше, чем его люди даже поняли, что происходит.

– Я внук Красной Королевы. – Взревел я в полной тишине. – Мэрес Аллус мёртв. Я был вправе забрать его жизнь. Здесь нечего защищать. – Я прижимал Аллуса к себе, и его кровь капала мне на грудь. Его рука слабо тянулась к моему лицу, и я высоко задрал подбородок. – Мне плевать, как будет поделено его имущество, но только попробуйте поднять на меня руку, и клянусь Богом, вы её потеряете.

Толпа в ужасе отпрянула от нас, словно насилие, на которое они каждый день смотрели сверху вниз с высоты двадцать футов, чем-то отличалось. Возможно, они обманывали себя, но человек в хорошо пошитой одежде, истекающий кровью прямо среди них, был слишком реальным, отчего они побледнели и отшатнулись.

Стражники Аллуса тоже отошли. Их главарь был мёртв, и вскоре это дойдёт и до его сердца. Выступив против меня сейчас, они ничего бы не добились. Для них всё закончилось в тот миг, когда я перерезал горло их боссу.

Я оттолкнул от себя Аллуса. Он, шатаясь, отступил и ударился о деревянное ограждение. Из раны на его шее лилась алая кровь. Я подошёл и толкнул его, ударив обеими руками в грудь. Он упал головой вниз, перевалившись через ограждение. Я уставился ему вслед.

– Этот медведь достаточно большой для тебя? – Крикнул я так громко, чтобы все в толпе услышали, хотя сам Мэрес уже ничего услышать не мог.

Я развернулся и взял свой сундучок. Я видел, как подельники Аллуса убегают через разные выходы. Счетовод держался за рану в боку, а три кожаных мешка исчезли. В толпе начинались потасовки. Полдюжины охранников из братьев Терриф подступали ко мне.

– Он мёртв, блядь! – проревел я им. – А я принц королевства. Хотите меня тронуть? – Я прошёл мимо первого, не обратив на него внимания. – Думаю, вряд ли! – И я пошёл дальше, а зеваки расступались передо мной.

Перед выходом я повернулся. Уже разгоралось несколько кровавых схваток, и самые богатые начали покидать помещение.

Чтобы меня все услышали, я крикнул королевским голосом:

– Войска моей бабушки до наступления ночи начнут сжигать маковые посадки. Главным помощникам Аллуса будет выписан смертный приговор. Я хочу, чтобы к утру голова Альбера Маркса красовалась на пике, как и Джона Резчика, и каждому, кто в этом поможет, будет проявлено снисхождение.

Я повернулся и вышел через главную дверь. Некоторые лорды, которые раньше сомневались в моей личности, теперь улепётывали по улице, другие же толпились позади меня. Тогда я впервые услышал ропот:

– Красный Принц. – Выйдя на дневной свет, я осмотрел себя и увидел, что лишь несколько мест на мне не покраснели от крови Мэреса Аллуса.

Я прошёл шагов двадцать и прислонился к огромной подпорке, которая поддерживала стены скотобойни. Прижал лоб к камню, который в тени был прохладным. Я снова и снова видел, как мой нож перерезает горло Аллуса. На третий раз меня вывернуло на изнанку, и тошнило, пока я совсем не опустел. Наконец, слабый и дрожащий, я пошёл прочь, вытирая рот.

– Дай ему то, что он хочет, – сказал Йорг. – А потом возьми то, что хочешь ты. Каждый в момент победы уязвимее всего. А ты же знаешь, что бы ты ни сделал, этот человек от тебя не отстанет, пока жив.

Я шёл прочь, держа тяжёлый сундучок в руках, по-прежнему оставаясь трусом. Я не был уже старым добрым Яланом, как не был и тем, кто покинул Вермильон год назад. Возможно, во мне оставалось понемногу от каждого – всё ещё трус, но с другой стороны, если посмотришь на свою старую жизнь глазами, которые видели Ад, то увидишь всё под новым углом, и поймёшь, что есть пределы, до которых тебя лучше не доводить.

ВОСЕМЬ

Я шёл во дворец. Трижды городские стражники останавливали меня, обеспокоенные кровью, капающей с моего наряда.

– Я принц Ялан. Меня пытались ограбить. Больше не попытаются. – Трижды я говорил одно и то же, и шёл дальше.

Солдат я встречал чаще, чем стражников – их отряды двигались быстро, и они лишь смотрели на меня с любопытством. Наконец я прошёл мимо ворот Эррика, через которые во дворец входят герои, и вместо них направился к задним воротам, в точности как при возвращении с Севера. Субкапитан на вахте узнал меня и без промедления пропустил, как только убедился, что кровь на мне не моя.

По ту сторону поджидал дворец, который ничуть не изменился и купался в позднем Вермильонском лете.

– Что творится в городе? – спросил я субкапитана, проходя в ворота. – Повсюду солдаты. – Примерно то же было, когда мы выдвигались к границам Скоррона. Тогда шла настоящая война, и столько войск на улицах не было.

– Кампания против Словена, мой принц.

– Почему? – Я слабо интересовался политикой, но был почти уверен, что за всю мою жизнь Словен даже намёком не угрожал Красной Марке. Я даже припоминал, что половина их королевской семьи была почётными гостями в Марке, заложниками хорошего поведения нынешнего режима – хотя я не знал, как сильно нынешние словенские королевичи беспокоятся о людях, которых не видели десятилетиями. – Что они натворили?

Тот наморщил лоб, словно это могло помочь ему с ответом.

– Они враги, сэр.

– По определению, раз уж мы на них нападаем. Но почему они враги?

И снова он нахмурился, но тут же расслабился, улыбнувшись, будто вспомнил тот факт, который искал.

– Укрывают нужного нам человека.

– Кого?

– Я не знаю, принц Ялан.

– Вы свободны, субкапитан.

– Но мой принц, мы должны сопроводить…

– Я добрался сюда из пустынь Африка, субкапитан. Надеюсь, мне удастся без происшествий самостоятельно преодолеть три сотни ярдов по собственному дому.

Первые две сотни и ещё девяносто ярдов прошли неплохо. С трудностями я столкнулся на ступенях Римского зала.

– Ялан? Иисусе! – Сердитый вопль из-за моей спины. – Точно, это ты! Чёрт, где ты пропадал, мелкий хорёк-банкрот?

Я помедлил. Мой старший брат Мартус. Терпеть его присутствие мне не приходилось с того самого приёма в тронном зале в день, когда я впервые увидел Снорри. Я медленно повернулся и обнаружил, что стою в тени нависшего надо мной Мартуса.

– Убивал людей, брат. – Я спокойно встретил его взгляд.

Некоторое время мои слова доходили до него, потом он заметил мою забрызганную алым одежду, а потом сложил одно с другим и отступил на шаг назад.

– Господи ты Боже мой…

– Мои долги полностью оплачены. – Я повернулся и пошёл по ступеням в дом.

Это была не совсем правда, но куча золота, оставшаяся в сундучке, от тяжести которой болели руки, поможет расплатиться с различными торговцами вином, портными и публичными домами, всё ещё хранившими мои долговые расписки. Приятно будет сбросить с себя груз.

Не сказал бы, что Римский зал маленький, потому что в сравнении с местами, где я бывал в последнее время, он был огромным. Но почему-то мне он казался меньше, чем был в моих воспоминаниях. Толстый Нед и юный Дубль стояли на страже у двери. Первый побледнел при виде меня и так задрожал, что складки кожи затряслись на его старых костях.

– Нед, это принц Ялан. – Дубль пихнул локтем старика. Его глаза замечали не только засыхающую на мне кровь. Он поклонился, на лицо упали чёрные локоны волос, и он наблюдал за мной из-под этой вуали.

Я кратко кивнул им и поспешил дальше, а Толстый Нед всё таращился на меня, разинув рот.

На входе в зал пара слуг убежала с криками "караул!", но Балесса встретила меня твёрдо. Выражение её лица было одновременно неодобрительным и обеспокоенным.

– Балесса, на этот раз не надо заботиться ни о каких заблудших крестьянских мальчишках. Достаточно просто почистить одежду.

Балесса нахмурилась, припомнив краткое пребывание Хеннана, но потом кивнула, развернула своё почтенное тело и направилась по коридору, чтобы отдать распоряжение приготовить ванну и принести подходящие наряды из моего гардероба.

Я смыл с себя кровь, и вода стала розовой – последние остатки Мэреса Аллуса кружились, растворялись, смывались, и из-под них явился чистый Ялан Кендет, без единого пятнышка. Я преднамеренно убил человека, сделал это хладнокровно, во всяком случае, насколько хладной может быть кровь человека в такой момент. Он был злобным сукиным сыном, это верно, вот только я не чувствовал радости, не был уверен, что поступил правильно. Ни одна частичка меня не ощущала героичности. Я потребовал ещё воды и снова помылся – хотя вода смывает лишь видимые пятна.

Одежда, которую принесла Балесса, всё ещё была мне впору. Ткань окутала меня – удобная, знакомая, богатая – вторая кожа, последний штрих в моём изменении внешности. Я стоял перед зеркалом, и на меня в ответ смотрел удивлённый принц Ялан. Каждым своим дюймом я был на него похож, и каждым своим дюймом я чувствовал себя самозванцем. Каждый шаг путешествия уводил меня всё дальше от дома, в какую бы сторону я ни направился, и сейчас, в особняке своего отца, я был дальше от дома, чем когда-либо.

Я собрался отвернуться и в последний миг заметил синий отблеск, снова посмотрел на зеркало, на этот раз мимо себя, на комнату за спиной, на двери, на окна, на тени. Там было какое-то движение. Я в этом не сомневался. Мне хотелось развернуться и проверить, что за моей спиной никто не стоит. Но вместо этого я стоял, не шевелясь, и рассматривал отражённую комнату, выискивая тот синий отблеск.

Наконец я повернул зеркало к стене и сделал то же самое с тремя остальными зеркалами в своей комнате. Я не забыл о Синей Госпоже, и как бы мне ни хотелось, чтобы она забыла обо мне, вряд ли этому суждено было случиться. Они с моей бабушкой по-прежнему воевали, и когда Красная Королева сокрушит ведьму, я радостно закричу громче всех. На её руках кровь моего прадеда – и, хотя я мог бы забыть об этом преступлении, но кровь моей нерождённой сестры, и кровь моего друга Туттугу, не смыть ничем. И какая-то часть меня – далеко не маленькая, та, что до сих пор горела воспоминанием о том, как я забрал поганую жизнь Мэреса Аллуса – эта часть желала, чтобы именно я воткнул нож в Синюю Госпожу и провернул.

Час спустя я вышел из Римского зала, свеженький и чистый, в своей старой одежде и со своей прежней улыбкой на лице. Я сомневался, что меня как-то можно отличить от того Ялана, который удирал из особняка де Виров на рассвете оперного дня, хотя мне и казалось, что это происходило вечность тому назад.

Выходя из своего старого дома, я почувствовал, что за мной наблюдают. Это было не благоговение или любопытство при виде вернувшегося героя. Я смутное чувствовал загривком, словно был объектом пристального и хладнокровного изучения. Ощущение определённо было неприятным, так что я ускорил шаг и быстро пересёк двор.

Я направился во дворец. Не к главным дверям бабушки, но в гостевое крыло, по лестнице в покои Большого Йона. Стражник на первом этаже сообщил мне, что Баррас по прежнему занимает свои комнаты, которые сейчас предположительно стали штаб-квартирой поисков его пропавшей жены.

Когда я стучал в дверь, моё сердце билось сильнее, чем в Кровавых Ямах, когда я понял, что собираюсь совершить убийство.

– Добрый день, сэр. – Поклонился мне безукоризненно одетый коротышка-привратник. – Как мне вас представить?

– Ялан? – Голос Лизы донёсся откуда-то из приёмной. Сама она тут же прибежала, придерживая юбки по бокам, чтобы не запнуться. Баррас мчался почти так же быстро позади неё, бледный, с тёмными мешками под глазами.

– Ялан… – Лиза едва не бросилась мне в объятья, прижав руки к лицу, словно на мне по-прежнему была вся та кровь, с которой я вошёл во дворец. – Ты… – Она так изучала моё лицо, что я задумался, не изменился ли я больше, чем предполагал.

– Ял! – Баррас без колебаний бросился меня обнимать, не пытаясь изображать мужественные объятья. – Ял! Спасибо тебе, Ял! Спасибо!

– Ну, хватит! – Я подождал, пока он ослабит хватку, и высвободился. – Плохая новость в том, что ты должен мне двух верблюдов… – Я заметил яростный взгляд Лизы. – Трёх! Трёх верблюдов! И хороших!

– Всё тот же старый добрый Ял! – рассмеялся Баррас, ударив меня по плечу.

– Говорю тебе, я не шу…

– Спасибо! – И он снова принялся обниматься.

Когда я наконец высвободился, уже казалось, что подходящий момент для разговора о стоимости верблюдов упущен. Баррас стоял, запустив руки в короткую копну каштановых волос, и в счастливом изумлении переводил взгляд с меня на Лизу и обратно.

– Мы должны отпраздновать… Пир!

– Я слишком долго был в дороге, чтобы отказываться от пира. – Я поднял руку, не давая ему сказать. – Но прямо сейчас у меня срочная встреча с нашим монархом. – Я посмотрел на Лизу, которая, припудрившись и надев драгоценности, выглядела просто очаровательно. Хотя мне она и в диких землях нравилась не меньше. – Свёрток, который я отдал тебе на хранение, всё ещё у тебя?

Баррас выглядел смущённым, и стал чаще переводить взгляд с меня на Лизу и обратно. Лиза кивнула и достала ключ, завёрнутый в бархат, из какого-то карманчика, искусно скрытого в её юбках. Она передала его мне без тени колебания, и это что-то для меня да значило. Думаю, этот ключ не отдашь без малейшего сожаления человеку, которого не считаешь своим другом.

– Спасибо. – И я на самом деле был благодарен. – Готовьте пир! – Я похлопал Барраса по плечу, поняв, что нелегко его и дальше ненавидеть. – Я заскочу позже, если всё ещё буду в состоянии ходить, когда Красная Королева со мной закончит.

– Что ты натворил?

Но я уже шагал прочь.

– Позже!

***

Когда я прибыл к огромным дверям дворца, двор бабушки не заседал. На лестнице ожидали два лорда, Граст и Грен, и ещё темноволосый рыцарь с впечатляющими усами – Сэр Роджер, решил я. Все трое мрачно посмотрели на меня. Не думаю, что они меня узнали, но я враждовал со старшим братом лорда Граста, герцогом, так что проигнорировал это трио и без слов пошёл дальше.

Перед королевскими дверями стоял тот же разодетый гигант, который впустил меня после моего возвращения с Севера – или быть может его кузен. Он склонил голову передо мной и сказал, что проследит, чтобы моя просьба об аудиенции была доставлена моей бабушке.

Я сидел в тени колонн большой галереи и ждал, глядя, как элитные гвардейцы потеют в своих огненно-бронзовых доспехах на залитой солнцем лестнице. Просторный внутренний двор перед нами был пуст, как моё будущее. Я не знал даже, чего ждать от этого вечера. Смогу ли я и впрямь вытерпеть воссоединение Лизы и Барраса? Я подумал было встретиться с отцом, но Балесса сообщила мне, что кардинал неделей ранее слёг в постель. Болен, сказала она. Болен от вина, подозревал я…

Дверь за моей спиной хлопнула, и, обернувшись, я увидел дядю Гертета, который оттолкнул гвардейца, хотя тот и так стремительно отходил с его пути. Лорд Граст и лорд Грен быстро заняли места по бокам от него, а наиболее вероятный наследник (или, как его чаще называли, наиболее невероятный) помчался по лестнице.

– Если бы только она не была моей матерью… – Гертет ударил кулаком себе в ладонь. Это выглядело бы грозно, если бы он не был седеющим пузатым мужчиной скромного телосложения под пятьдесят. Я уверен, его мать до сих пор легко могла положить его на колено и звонко отшлёпать. Не говоря уже о том, что она могла одним ударом свалить этого маразматика с ног, выбив половину зубов. – Городу нужен король, а не чёртов стюард. И король нужен такой, который останется здесь и будет исполнять свои обязанности, а не свалит в какую-то безумную экспедицию. Время-то смутное, парни, смутное время. Королева, которая в смутное время оставляет свой трон, по сути практически отрекается… – Мой дядя заметил, что я сижу, развалившись, в тени. – Ты! Один из мальчишек Реймонда? – Он ткнул окольцованным пальцем в мою сторону, словно обвинял меня в том, что я сын его брата.

– Я…

– Мартус? Дарин? Будь я проклят, если смогу вас различить. Вы все одинаковые, и ни один не похож на отца. – Гертет с двумя лордами по бокам прошёл мимо меня, а сэр Роджер за ним следом. – И что Реймонд ожидал, вспахивая заморские поля? Но он был не единственным пахарем, это уж точно. – Он удалялся прочь, и его голос разносился по двору, стихая по мере того, как он удалялся. – Эти индусские девушки просто ничего не могут с собой поделать…

Я быстро вскочил на ноги, не задумываясь. Моя рука схватила рукоять ножа. Во мне поднималась волна гневных слов на защиту матери, и они не сорвались с губ только потому, что ещё не соединились в связное предложение.

– Принц Ялан.

Я посмотрел вверх. Надо мной маячил огромный гвардеец.

– Королева хочет вас видеть.

Я метнул злобный взгляд в спины удаляющегося Гертета и его прихлебателей – в праведном мире такой взгляд воспламенил бы их, словно факелы – и выругал сам себя. Нельзя заставлять Красную Королеву ждать.

Четыре гвардейца проводили меня в пустой тронный зал, который был мрачным, несмотря на яркий солнечный свет, льющийся через высокие зарешеченные окна. Вокруг помоста горели лампы, и бабушка сидела, удобно устроившись на главном стуле Красной Марки. Две её советницы стояли позади неё в тенях – Март, широкая и торжественная, и Уиллоу, тощая как хлыст, и с кислым видом. И ни следа Молчаливой Сестры.

– Внук, ты изменился. – Расположение бабушки легко может пригвоздить человека к полу. Я почувствовал свалившуюся на меня тяжесть, но всё равно, успел удивиться тому, что она признаёт наше родство. – Мальчик, который отправился в путь, не вернулся. Где ты его потерял?

– В какой-то таверне по дороге, ваше высочество. – Правильный ответ был бы "в Аду", но мне вовсе не хотелось об этом говорить.

– И тебе есть, о чём рассказать, Ялан? Уверена, ты не попросил бы аудиенции без хорошей причины. Твои северные друзья ускользнули от моих солдат. Возможно, в путешествии ты снова с ними встретился?

Я глянул по сторонам в поисках Молчаливой Сестры. Знала ли бабушка наверняка, что я делал с тех пор, как покинул город? Открыло ли молчание моей двоюродной бабушки это в качестве пророчества ещё прежде, чем течение дней превратило его в мою личную историю?

– Я нашёл их. Снова получил ключ. И вернул его в Вермильон.

Красная Королева вскочила со стула с удивительной для такой старой женщины скоростью. Она возвышалась надо мной, стоя на помосте, со шпорами воротника, веером развёрнутого над головой. Даже если бы мы стояли на одном уровне без башмаков, она была бы выше меня, а таким даже из мужчин немногие могли похвастаться.

– Ты хорошо поработал, Ялан. – Её губы плохо подходили для улыбок, но она оскалила зубы, и это было почти похоже. Она спустилась вниз и остановилась в трёх шагах от меня. – И впрямь очень хорошо.

Я заметил между нами её руку, протянутую ладонью вверх. Ту же самую руку, держащую алый меч, я видел в своих снах про Амерот.

– Я… хм… у меня его с собой нет. – Я быстро шагнул назад, по шее внезапно полился пот.

– Что? – Раздалось самое резкое и холодное слово из всех, что я слышал.

– Я… не….

– Ты оставил его где-то? – Её брови поднялись весьма высоко. – Нет безопасного места… – Она оглянулась и махнула рукой стражникам у стен, державшим ладони на эфесах. – Живо, все вы. Отправляйтесь в Римский зал, сопроводите принца Ялана с…

– Я отдал его своему двоюродному деду Гариусу, – сказал я. – Ваше высочество.

Бабушка подняла обе руки ладонями наружу, и все в тронном зале замерли. Стражники остановились на полпути ко мне.

– Что? – Клянусь, она этим словом могла бы заколоть кого-нибудь до смерти.

Я стиснул зубы и собрал всю свою храбрость.

– Я отдал его своему двоюродному деду.

– И зачем ты так поступил? – Она схватила меня за куртку под плечами. – Со… – Притянула меня к себе. Слишком близко. – … мной?

Мы теперь смотрели глаза в глаза. И странно, тревожно, но тот же самый красный прилив, что поднимался во мне, когда я стоял перед Мэресом Аллусом в Кровавых Ямах, поднимался во мне и теперь, и я скривил губу в полуухмылке.

– Я потерял его корабли. Проиграл их. – Я говорил слишком громко. Никаких "высочеств". Ни извинений. – Я был ему должен.

От Лизы и Барраса я ушёл в восточный шпиль над Бедным дворцом и взобрался по длинной лестнице. Я рассказал старику о своей неудаче и сел со склонённой головой, ожидая его суждения. Вместо гнева он с трудом приподнялся немного на подушках и сказал:

– Я слышал, у тебя есть соляные копи.

– У меня есть опцион на выкуп Крптипских копей у Силаса Марна за десять тысяч золотых крон. Я свободен от долгов, и у меня есть ещё две тысячи.

– То есть тот, кто предложит тебе ещё восемь тысяч, может запросить за них высокую цену?

– Да.

Башню я покинул с распиской на восемь тысяч и соглашением, что Гариус будет владеть двумя третями копей. Уходя, я оставил бархатный свёрток у подножия его кровати.

– Дедушка Гариус, это ключ Локи. Не трогай его. Он создан изо лжи.

И тогда я ушёл, хотя он кричал мне вернуться. Я неразумно быстро побежал по лестнице, чувствуя что-то новое – или по крайней мере то, чего не чувствовал уже очень давно. Я чувствовал лёгкость.

– Значит, я плачу за твои неудачи! – Красная Королева пихнула меня, и я отшатнулся. – У тебя есть обязанности перед троном! А твои долги не моя забота. – Она уже рычала, давая волю гневу.

Мой гнев выскочил из горла прежде, чем я смог его обуздать.

– Я оплачивал твои долги, бабушка! – Я перестал отступать. – Я отдал ключ Гариусу. Ты забрала его трон. А ты… – я, не глядя, указал на то место, где стояла Молчаливая Сестра. Теперь я её чувствовал, словно иголку в своей плоти. – А ты забрала его силу. Я отдал ему то, что ни одна из вас не сможет забрать. Вы можете попросить, и он может согласиться, потому что он любит эту землю и этот народ, но вы не сможете забрать. Когда помещаешь калеку в высокую башню, всё ведь сразу понятно. Сто семь ступенек не похожи на приглашение присоединиться к миру! Я же поставил его в самый центр. – Я выдохся, и мои плечи поникли. Гнев иссяк быстрее, чем пришёл.

Красная Королева возвышалась передо мной, вдыхая, чтобы снова зарычать. Но так и не зарычала. Выражение её лица смягчилось, буквально чуть-чуть.

– Ступай, – сказала она. – Мы поговорим об этом в другой раз. – Взмахом руки она отпустила меня, и я повернулся к двери, изо всех сил стараясь не побежать.

Я увидел Молчаливую Сестру, стоявшую там, куда я указал. Лохмотья, кожа и блестящие глаза. Сложно сказать, что она думала на этот счёт. Она оставалась недоступной, как алгебра.

ДЕВЯТЬ

Я вернулся в Римский зал и нашёл там брата Мартуса в плохом настроении, который только и ждал, в кого бы вцепиться.

– Вот ты где. Чёрт, куда ты исчезал? – Он вышел из коридора в вестибюль.

– Были дела с…

– Ну, это неважно. Хорошо, что ты почистился. Повезло тебе, что тебя не подстрелили, как гу́ля.

– Гуля?

– Да, чёртова гуля. Ты не знаешь, что тут творится? Чёрт, да где же ты пропадал? Под скалой?

– Ну, какое-то время, да. Но в последнее время – Марсейль, Пиратские острова, Либанская пустыня и Ад. Так что происходит?

– Беда! Вот что происходит. Бабушка ведёт южную армию в Словен на какую-то бездумную кампанию. На Словен-то ей вообще-то наплевать, её интересует какая-то ведьма. Говорит, что её укрывают герцоги Словена. Целую армию! Ради одной женщины… А хуже всего то, что мою часть оставляют здесь.

– Да, это хуже всего. – Я собрался идти дальше. Живот у меня был пуст, и появилось внезапное желание наполнить его чем-нибудь вкусненьким.

– Этот чёртов Грегори де Вир. – Мартус протянул руку и схватил меня за плечо, не давая мне уйти. – Его пехота составляет авангард. Он вернётся треклятым героем! Точно говорю. Он потом годами будет изображать эту кампанию в офицерской столовой, выставляя виноградины: "Словенская шеренга удерживала гребень", и толкая вишни: "Пехота Красной Марки атаковала с запада…". Чёрт его дери. А эта старуха оставляет меня присматривать за городом.

– Ну. Неплохо будет, если тебе удастся сохранить его целым. – Я почесал живот. – Но неужели на это нужно… сколько вас. Кстати?

– Две тысячи человек.

– Две тысячи человек! – Я стряхнул с плеча его руку. – И от чего ты собираешься нас защищать? Это же Вермильон! На нас никто не собирается нападать.

– Идиот, я же только что сказал тебе!

– Не хочешь же ты сказать… постой, гули?

– Гули, клок-и-боли, ходячие трупы. За последнюю пару месяцев их видели повсюду в городе. Стражники, конечно, со всем управляются, но горожане нервничают. А их уже и армия Юга на улицах города достаточно пугает.

– Ну… бережёного бог бережёт, наверное. А я буду крепче спать в чьей-нибудь кровати, зная, что ты патрулируешь улицы, брат. – С этими словами я повернулся и быстро зашагал прочь, чтобы больше никакая рука меня не остановила.

Как бы ни хотелось мне оставить государственные дела государственным людям, я вдруг понял, что никак не могу выкинуть из головы стенания Мартуса. Я не сильно печалился о том, что он утратил шансы на славу – но меня беспокоила мысль, что бабушка уводила армию как раз тогда, когда в Вермильоне появились реальные доказательства тех угроз, о которых она твердила годами. Вопросы без ответов снова привели меня к лестнице Гариуса. Я сомневался, что Красная Королева будет обходительной со мной, особенно после нашей последней встречи, и, если честно, не знал во всей Красной Марке никого, кроме Гариуса, кто одновременно и обладал информацией и был готов поделиться ею со мной.

Старик был там, где я его оставил – сидел, склонившись над книгой.

– Книги! – влетел я. – Никто не пишет в книгах ничего хорошего.

– Внучатый племянник. – Гариус отложил в сторону неприятный предмет.

– Объясни мне эту историю со Словеном. – Не было смысла ходить вокруг да около. Я хотел, чтобы мой разум успокоился, чтобы можно было напиться в хорошей компании. – Она начинает войну… ради чего? – Гариус криво улыбнулся.

– Не сторож я сестре своей.

– Но ты знаешь.

Он пожал плечами.

– Кое-что.

– Все эти гули в городе. И другие… твари. Мёртвый Король направил сюда свой взор. Почему она мчится сражаться с иностранцами за сотню миль отсюда?

– А что направило сюда взор Мёртвого Короля? – спросил Гариус.

Мне не хотелось говорить, что это был я, поэтому я ничего не сказал. Хотя, честно говоря, по словам Мартуса мёртвых в пределах стен города замечали уже некоторое время назад, а я вернулся только что.

– Мёртвого Короля направляет Синяя Госпожа, – ответил за меня Гариус.

– И почему…

– Алиса говорит, что наше время выходит, и быстро. Она говорит, что проблемы в Вермильоне нужны, чтобы отвлечь её, чтобы держать её здесь. Но настоящая опасность будет, если не остановить Синюю Госпожу. Ошимское Колесо по-прежнему вращается… неясно, сколько нам ещё осталось, но если позволить Синей Госпоже толкать его и дальше, то наши последние дни утекут сквозь пальцы так быстро, что даже таким старикам, как я, придётся волноваться.

– Так это действительно целая армия, настоящая война, только чтобы убить одну женщину?

– Иногда это необходимо…

***

Я не знал, зачем пришёл в покои своего отца. Предлогом было желание узнать больше про войну, которую вела его мать, но Красная Королева скорее поделилась бы планами с придворным шутом, если бы он у неё был, чем с Реймондом Кендетом.

Я постучался в его спальню, и дверь открыла служанка. Я не обратил внимания, какая именно. Мой взгляд приковала фигура в постели: отец лежал, скрючившись, во мраке, и видно его было лишь в редких местах, где дневной свет проникал через щели в шторах.

Служанка ушла и закрыла за собой дверь.

Я стоял, снова чувствуя себя ребёнком, не находя слов. Здесь пахло кислым вином, плесенью, болезнью и горем.

– Отец.

Он поднял голову. Выглядел он старым. Лысеющий, седеющий, кожа да кости и нездоровый блеск в глазах.

– Сын мой.

Кардинал всех называл "сын мой". Мне на память пришли сотни скучных проповедей – и все те случаи, когда мне нужен был отец, а не духовник; всё то время со дня смерти матери, когда мне нужен был человек, которого она видела в нём – поскольку, хоть брак и был по расчёту, но она была не из тех, кто отдастся мужчине, к которому не чувствует уважения или признательности.

– Сын мой? – неразборчиво повторил он. Снова пьян.

Я забыл причину, по которой пришёл, и развернулся, чтобы уйти.

– Ялан.

Я повернулся обратно.

– Так ты узнал меня.

Он улыбнулся – слабой улыбкой, почти гримасой.

– Узнал. Но ты изменился, мальчик. Вырос. Сначала я думал, это твой брат… только не понял, какой. В тебе есть что-то от обоих.

– Что ж, если ты хочешь просто оскорблять меня… – На самом деле я знал, что это комплимент, во всяком случае, по части Дарина. А может и по части Мартуса. Мартус, по крайней мере, храбрый.

– Мы… – Он закашлялся и сжал себе грудь. – Я был плохим…

– Отцом?

– Я собирался сказать "кардиналом". Но и отцом тоже плохим. Мне нет оправданий, Ялан. Это было предательством твоей матери. Моя слабость… Мир несётся так быстро, а лёгкие пути так… легки. – Он поник.

– Ты пьян. – Хотя мне ли обвинять в этом кого угодно. Мы никогда вот так не разговаривали. Он очень пьян. – Тебе надо поспать. – Мне не хотелось слушать его тошнотворные извинения, которые забываются на следующий день. Я не мог смотреть на него без отвращения – хотя, кто знает, возможно, в какой-то мере это был просто страх, что я смотрю в зеркало и вижу старого себя. Я хотел… хотел, чтобы всё было по-другому… сейчас, из-за смерти матери, я видел его с другой стороны. Это всё из-за Снорри – он показал мне, как смерть жены может подкосить даже самого сильного человека. Хотел бы я, чтобы он мне этого не показывал – намного легче ненавидеть отца, считая, что он просто меня расстраивает.

– Нам надо… поговорить как-нибудь… – снова кашель. – И заняться тем, чем должны. Моя мать… ну, ты её знаешь, она всегда не очень-то хорошо справлялась… с такими делами. А я всегда говорил, что справлюсь лучше. Но когда Ниа умерла…

– Ты пьян, – сказал я, и понял, что у меня перехватило горло. Я направился к двери и открыл её. Почему-то я не мог просто уйти – слова не желали уходить вместе со мной, я должен был оставить их в комнате. – Когда тебе станет лучше. Тогда и поговорим. Напьёмся вместе, как полагается. Кардинал и сын.

Спустя два дня Красная Королева вела армию Юга из Вермильона – десять тысяч солдат маршировали шеренгами по широким проспектам Пьятцо к воротам Победы. Бабушка сидела верхом на громадном рыжем жеребце, в готических доспехах, покрытых алой эмалью, словно её только что окунули в кровь. Я видел, как Красная Королева получила своё имя, и не сомневался, что вскоре она наденет более практичные доспехи и будет готова лично оросить их настоящей кровью, если придётся. Она не обращала внимания на толпу, уставившись вперёд, в грядущие дни. Её волосы цвета ржавчины и железа были зачёсаны назад под золотым обручем. Сложно придумать более устрашающую старуху – а я их повидал немало.

Позади королевы ехали остатки нашей некогда славной кавалерии, оставляя за собой внушительные объёмы навоза, по которому потом придётся пробираться пехоте. Как говорится, лиха беда начало.

Я стоял около Мартуса, а с другой стороны от меня стоял Дарин, вернувшийся из своего любовного гнёздышка в деревне. Он привёз с собой в Римский зал Мишу, похоже, с ребёнком, хотя я видел лишь висевшую на серебряных цепях корзину, украшенную ленточками. Дарин всё грозился представить меня моей племяннице, но мне пока удавалось избежать встречи. Я не расположен к детям. Они так и норовят сблевануть на меня, а если у них это не получается, то изливаются с другого конца.

– Ура… парад… – Осеннее солнце било по нам, пока мы стояли, кричали и махали руками на королевской трибуне. Толпу зевак снабдили яркими флагами с цветами Юга, и многие махали штандартами Красной Марки, разделёнными по диагонали – сверху красный, в честь крови, пролитой во время марша, а снизу чёрный, как сердца наших врагов. Мартус стонал о состоянии кавалерии, и о том, что его оставили здесь. Дарин заметил, что зима в Словене бывает премерзкой, и надеялся, что войска экипированы должным образом.

– Болван, они вернутся через месяц. – Мартус презрительно взглянул на нас обоих, словно это я должен был что-то ответить Дарину.

– Судя по опыту, армии часто застревают, какой бы сухой ни была погода, – сказал Дарин.

– По опыту? И что же у тебя за опыт, братец? – насмешливо спросил Мартус.

– История, – сказал Дарин. – Её можно найти в книгах.

– Ба, история учит нас лишь тому, что мы ничему не учимся из истории.

Я перестал следить за их спором и смотрел, как марширует пехота, с копьями на плечах, со щитами в руках. Какими бы опытными они ни были, лишь немногие из них выглядели старше Мартуса, а некоторые казались моложе меня.

Десять тысяч человек – это небольшая сила, и с ней не получится бросить вызов мощи Словена, хотя, честно говоря, хорошо обученная и снаряжённая регулярная армия Юга может обратить в бегство впятеро большее число крестьян. С учётом цели бабушки, десять тысяч было достаточно. Достаточно, чтобы ударить, чтобы охранять нужное место, и чтобы с боем прорваться до защищённых границ, когда Синяя Госпожа будет повержена.

Я пожелал им поразвлечься. Моя же основная задача оставалась неизменной. Стремление к отдыху – тоже по определению стремление, пусть и не самое благородное. Я хотел расслабиться в Вермильоне, насладиться своей новообретённой финансовой независимостью, свободой от угроз Мэреса Аллуса и от всех этих утомительных долгов.

– Принц Ялан. – Один из элитных гвардейцев бабушки стоял возле меня и раздражающе блестел. – Вашего присутствия требует стюард.

– Стюард? – Я оглянулся на Мартуса и Дарина, которые преувеличенно пожали плечами, словно не меньше меня интересовались, кто это.

Стражник ответил, указав в сторону ворот Победы и подняв палец. Там, на стене, прямо над воротами, виднелся богато украшенный занавешенный паланкин. Брусья по обе стороны держали две команды по четыре человека, по бокам от которых стояли гвардейцы. Личные гвардейцы бабушки.

– Кто…

Но стражник уже удалялся. Я сдержал любопытство и поспешил за ним следом. Мы прошли за толпой к одной из лестниц, ведущей вверх по внутренней стороне крепостной стены. Взобравшись к парапету, мы пошли к паланкину, где меня проводили по опасно узкой дорожке, не занятой коробкой стюарда.

Не ожидая приглашения, я поднял занавеску, сунулся внутрь, низко пригнувшись, чтобы не удариться головой, и протиснулся на сидение напротив. Гариус сидеть не мог, поэтому лежал на холме подушек.

– Какого чёрта? Бабушка назначила тебя регентом?

Он сморщился в улыбке.

– А ты, племянник, думаешь, что я не подхожу на эту роль?

– Нет, ну, в смысле, конечно подходишь…

– Какой убедительный вотум доверия! – усмехнулся он. – Похоже, она "украла мой трон", так что я возвращаю его себе на несколько месяцев.

– Ну, я никогда не говорил… Ну, может и говорил, но не имел в виду… то есть имел… – В этой маленькой коробке было невыносимо жарко, пот лил с меня ручьями, и я даже забеспокоился, что пересохну и умру. – Это был твой трон.

– Это измена, Ялан. Держи эти слова за зубами. – Гариус снова улыбнулся. – Это правда, я первым увидел свет, хоть мы и были соединены с моей сестрой. Но я давным-давно смирился с новым порядком вещей. Уверяю тебя, когда я был мальчишкой, это ранило. Мы мечтаем о великих делах, и тяжело избавиться от этих мечтаний. Я хотел, чтобы мой отец гордился, если бы мог видеть что-то кроме… – Он поднял скрюченную руку. – Этого. – Он поморщился и опустил руку. – Но моя младшая сестра стала великой королевой. Её имя останется в истории. В наши дни она была как раз тем, кто нужен нашей стране. В мирное время король-торговец был бы лучше – но мира нам не дано. – Он дёрнул занавеску и приоткрыл окно. Внизу шеренга за шеренгой шла военная гордость Красной Марки – блестящая, славная, и над ними на ветру развевались знамёна. – Что подводит меня к причине моего приглашения. – Он протянул руку к корзине, что-то там нашарил и тут же уронил на пол.

Я наклонился, чтобы поднять это.

– Послание? – Я поднял инкрустированный серебром чёрный тубус для свитка, запечатанный королевской печатью.

– Послание. – Гариус склонил голову. – Ты маршал Вермильона.

– Ну уж нахуй! – Я в свою очередь выронил тубус, словно он был горячим. – … Господин стюард.

– Правильным обращением к стюарду благородного происхождения будет "ваше высочество"… если бы мы разговаривали формально, Ялан.

– Ну уж нахуй, ваше высочество. – Я откинулся назад и выдохнул, а потом вытер пот со лба. – Послушай, я знаю, ты из лучших побуждений и всё такое. Приятно, что ты в благодарность за ключ хотел сделать что-то для меня, но, правда, что я знаю про оборону городов? Я к тому, что это же военное дело – наверняка есть дюжины лучше подготовленных людей…

– Думаю, сотни. – На мой вкус, Гариус сказал это с излишним энтузиазмом. – Но с каких это пор монархия держится на вознаграждении личных заслуг? Продвигай своих, вот наша мантра.

В этом был смысл. Правление Кендетов основывалось на тщательно продуманной лжи о том, что мы от рождения лучше любого другого кандидата справляемся с этим, а ещё на идее, будто сам Бог желает, чтобы мы этим занимались.

– Дедушка, это милый жест, но я предпочту отказаться. – Звание маршала включало в себя намного больше работы, чем мне было интересно – а мне не было интересно нисколько. Мои планы в основном включали вино, женщин и песни. На самом деле, про песни забудьте. – Вряд ли подхожу.

Гариус улыбнулся своей кривой улыбкой и посмотрел в сторону яркой полоски внешнего мира, видимой между занавесками.

– А я вряд ли подхожу на роль стюарда, не так ли? Управляю Вермильоном – а на деле всей Красной Маркой – и при этом прячусь, чтобы не подрывать дисциплину наших войск моими физическими недостатками. Но я здесь, по приказу твоей бабушки. Между прочим, и твоё назначение исходит от неё же. Я не настолько жесток, чтобы отделять тебя от твоих пороков, Ялан.

– Бабушка? Она поставила меня маршалом? – Когда я видел её в последний раз, казалось, она в таком маленьком шаге от приказа меня казнить, что палач, возможно, уже доставал оселок.

– Она. – Гариус кивнул своей увесистой головой. – Ты в курсе, что тебе полагается парадная форма? И твой брат Мартус будет тебе подчиняться.

– Я согласен!

ДЕСЯТЬ

Оказалось, что под парадной формой понимается маршальский жезл и престарелый пояс из жёлтого шёлка с многочисленными тревожными пятнами, похожими на кровь. Уже в следующие несколько дней я оценил жестокость бабушкиной мести. После мимолётной радости, когда я проинформировал Мартуса, что теперь он мой подчинённый, начались бесконечные служебные обязанности. Мне пришлось инспектировать стражу стены, разбираться с инженерами и их утомительными мнениями о том, что требует ремонта или сноса, а ещё непременные диспуты между регулярной городской стражей и новоприбывшей пехотой моего брата.

Я бы приказал им убираться ко всем чертям, но мой ассистент, капитан Ренпроу, оказался раздражающе настойчивым – яркий пример представителя класса "поднявшихся на своих заслугах", этаких энергичных простолюдинов, без которых система не может функционировать, но за которыми нужен глаз да глаз. И к тому же дополнительным стимулом были постоянные сообщения о клок-и-болях и гулях в бедных кварталах. Уж если что и может заставить меня полдня усердно работать, так это убеждённость, что я делаю это ради своей собственной безопасности.

– Ренпроу, что такое "клок-и-боль"? – Я откинулся на спинку стула, закинув ноги в сияющих сапогах на свой сияющий маршальский стол.

Ренпроу, смуглый коротышка с короткими тёмными волосами, нахмурился и наградил меня пристальным взглядом, который неприятно напомнил мне о Снорри.

– А вы не знаете? Я же направлял вам дюжину отчётов… вчера вы присутствовали на совещании по стратегии и…

– Конечно, я знаю, Ренпроу. Я всего лишь хотел услышать твоё мнение по данному вопросу. Развлеки меня.

– Что ж. – Он поджал губы. – Это какая-то разновидность злобных духов. Люди описывают их как миниатюрные вихри, которые поднимают клочья тряпок и пыль. В этих вихрях так много острых предметов, что они могут освежевать человека, а потом ветер стихает, и жертва становится одержимой, начинает неистово бегать, убивая всех подряд, пока её не прибьют. – Он надул щёку и постучал по ней двумя пальцами. – В общем, это всё.

– И эти инциденты происходили только в Вермильоне?

– У нас было несколько отчётов отовсюду, но в городе процент больше. Возможно, просто потому, что здесь намного больше население. – Он помедлил. – Народ моего отца тоже с ними знаком. Но они называют их ветряными бесами, и они очень редки. – У Ренпроу имелась наследная недвижимость далеко на юге Либы, и через это он знал немало странных фактов.

– Что ж. – Я скинул сапоги со стола и осмотрел комнату. Маршальский особняк был обширным строением, но так долго стоял незанятым, что большая часть мебели отсюда вынесли. – На этом наши дела на сегодня завершены? – Солнце миновало зенит, а мне нужно было навестить красавицу с огненными волосами – милую девушку по имени Лола, или Лулу, или что-то вроде того.

Губы Ренпроу изогнулись в мимолётной улыбке, словно я неловко пошутил.

– Ваша следующая встреча с менонитами в Аппанских окраинах. Они отказываются раскапывать свои кладбища. А после этого…

– У нас до сих пор есть мёртвые в земле? – Я вскочил так быстро, что уронил стул. – Прикажите страже заставить их! – Я видел, что случается, когда мертвецы выбираются из мест, в которые их сложили. – А ещё лучше, пусть солдаты Мартуса этим займутся. Я хочу, чтобы все трупы сожгли. Немедленно! И если для этого придётся наделать новых трупов… ну и ладно. Если их тоже сожгут. – Меня передёрнуло от воспоминаний, которые я хотел забыть – как и мертвецы Вермильона, они были погребены недостаточно глубоко.

Ренпроу взял с полки у двери увесистую папку и прижал к груди, словно щит.

– Эти менониты и в спокойное время непокорные, и к тому же многочисленные. Их секта благоговеет перед предками до девятого поколения. Будет лучше, если нам удастся провести переговоры.

Так и пройдёт мой день, в точности как и три других до него. Улыбки и представления для племени крестьян – кучки неблагодарных, которые должны бы с ног сбиваться, чтобы выполнить мои распоряжения. Я вздохнул и встал. Лучше упрашивать живых, чем потом сражаться с мёртвыми. Живые, быть может, плохо пахнут и надоедают своими мнениями, но мёртвые пахнут ещё хуже и имеют мнение, что мы для них еда.

– Ладно. Но если они не послушают, то я отправляю солдат. – Я понял, что всё ещё дрожу, несмотря на жару. В голове мелькали образы мертвецов – тихих, ждущих… пока Мёртвый Король не пробудит их голод.

– Ялан! – Дверь распахнулась без стука, и там стоял Дарин, бледный и серьёзный.

– Мой дорогой брат. И каким же образом ты решил улучшить мой день? Быть может, моего внимания требуют какие-нибудь переполненные стоки?

– Отец мёртв.

– Ой, ну ты и лгунишка. – Отец не умер. Он такими вещами не занимается. Я снял с крюка свою мантию. День снаружи выглядел серым и не скучным.

– Ялан. – Дарин шагнул ко мне и положил руку на плечо.

– Чепуха. – Я стряхнул его руку. – Мне нужно встретиться с менонитами. – Меня пронзил холод, и глаза закололо. В этом не было смысла. Во-первых, он не мёртв, а во-вторых, он мне даже не нравился. Я прошёл мимо Дарина, направляясь к двери.

– Он мёртв, Ялан. – Рука моего брата легла мне на плечо, когда я проходил мимо него, и я остановился, почти у двери, спиной к нему. На какой-то миг видение другого времени заменило собой площадь снаружи и крыши домов за ней. Я увидел своего отца молодым: он, наклонившись, стоит возле матери с улыбкой на лице – я мчусь ему навстречу, а он развёл руки, чтобы меня обнять.

– Нет. – По каким-то совершенно необъяснимым причинам это слово застряло у меня в горле, мои губы задрожали, а из глаз покатились слёзы.

– Да. – Дарин повернул меня и обхватил руками. Всего лишь на миг, но этого хватило, чтобы я засунул свою глупость подальше. Он отпустил меня, и, держа руку у меня на плече, повёл меня наружу.

Кардинал умер в своей комнате, один. В огромной кровати он выглядел маленьким, истощённым, рано постаревшим. Если он и пил, то служанки убрали все тому доказательства и вычистили его.

Он ослабел после поездки в Рим. Как ни посмотри, выговор папессы следовало принимать во внимание. И вместе с Реймондом Кендетом, вместе с его тяжким грузом стыда, в Вермильон приехал личный посланник папессы, архиепископ Ларрин, единственным заданием которого было, похоже, заставить отца выполнять свою работу. Некоторые люди в старости благоденствуют, другие чувствуют, что мир вокруг них сжимается и не видят никакого смысла в пути перед собой. Впервые попробовав мак, человек чувствует нечто восхитительное и чудесное, и с каждым возвращением к маковой смоле он жаждет снова получить это нечто, но, в конце концов, ему приходиться курить, просто чтобы чувствовать себя человеком. Для многих из нас жизнь похожа – несколько кратких лет золотой юности, когда всё кажется прекрасным, каждое переживание новым и многозначительно острым. А потом долгий медленный и тяжёлый спуск в могилу, во время которого безуспешно пытаешься восстановить то, что чувствовал, когда тебе было семнадцать, и мир вращался вокруг тебя.

Похороны состоялись спустя три дня, а до тех пор тело отца охраняли стражники, пока самые набожные по очереди подходили к гробу, чтобы почтить должность, если уж не человека. Мы собрались на Чёрном Дворе – на просторном прямоугольнике между Бедным Дворцом и Марсейльской башней. Обычно его использовали для тренировки лошадей, но он по традиции был зарезервирован для сборищ у гроба перед процессией на кладбище или в церковь, в зависимости от положения почившего при жизни. Сегодня, под угрюмым ветреным небом, планировалась кремация. Расколотые поленья палисандрового дерева и магнолий, выбранные из-за аромата, сложили в погребальный костёр выше всадника. Гроб отца лежал на деревянной горе – отполированный, блестящий, украшенный серебром и с тяжёлым серебряным крестом на крышке.

Сюда вышел весь дворец. Это был младший сын Красной Королевы, главный священник страны. На многоярусной платформе для королевской семьи выше всех стоял паланкин Гариуса, рядом ниже сидели Мартус, Дарин и я, а наши кузены расположились перед нами уровнем ниже. Старший брат отца, дядя Паррус, остался в своих владениях на востоке. Послание не успело бы до него дойти, не говоря уже о времени, которое понадобилось бы ему, чтобы приехать. И в любом случае, в связи с вторжением бабушки в Словен, вряд ли главному лорду востока было уместно покидать свой замок на границе.

Я получил сообщения, требовавшие моего внимания – нарушения порядка в пригороде этим утром – но не мог не отдать должное отцу. Почему-то после смерти матери нам нечего было сказать друг другу. Мне нужно было это исправить. Всегда кажется, что время ещё найдётся. Вечно откладываешь на потом. А потом внезапно времени совсем не остаётся.

– А вот и он. – Дарин слева от меня кивнул в сторону двора. Из-под Адамовой арки появилась толпа аристократов, которые весело переговаривались, несмотря на мрачную чёрную и серую одежду.

– Бабушки нет всего десять дней, а он уже думает, что всё здесь принадлежит ему. – Сказал Мартус, сидевший рядом с Дарином.

В центре толпы я узнал самого старшего брата моего отца, дядю Гертета. Не по росту – который был скромным – а по качеству рубашки из жёлто-зелёного блестящего шёлка, выглядывавшей через широкий разрез из-под траурной накидки, которая туго натянулась, не в силах вместить его обильный живот. Перед ним неслась его свита – потешный двор, который он собрал для тренировки на тот гипотетический случай, если трон перейдёт к нему. Глядя на него, можно было подумать, что он решил, будто его мать убралась навсегда – и не просто на военную кампанию, а в могилу.

Сыновья Гертета, Джонат и Роланд, отделились и сели на нижний ряд среди остальных кузенов, вместе с лордами и баронами. А их отец, потея в своём наряде, несмотря на прохладный ветерок, взобрался по деревянным ступеням на самый высокий уровень, где втиснулся рядом с паланкином Гариуса. Невероятный наследник не потрудился даже кивнуть, и даже никак не показал, что заметил своего дядю, если не считать того, что ему пришлось втиснуться рядом с зашторенным паланкином.

– Давайте поскорее. – Громко крикнул Гертет за нашими спинами. Я обернулся и увидел, что он рукой приглаживает ко лбу влажные пряди седых волос. Со своей отвисшей челюстью и налитыми кровью глазами он выглядел куда более вероятным кандидатом в могилу, чем мой отец когда-либо. – При жизни Реймонд достаточно заставлял меня ждать на этих своих мессах. Пусть не тратит больше нашего времени впустую.

Архиепископ внизу на площади, увидев взмах руки Гертета, начал громко читать из огромной библии, которую держали перед ним два мальчика-певчих.

– Вся эта история с погребальными кострами – просто чушь собачья. – Гертет всё ворчал за моей спиной. – У меня поутру есть дела получше, чем торчать здесь и нюхать, как готовится Реймонд. Надо было засунуть его в крипту вместе с остальными Кендетами.

Поскольку наша фамилия передаётся через монарха, все мы были Кендетами, несмотря на то, что три сына бабушки были от разных отцов. Раньше я всегда гордился этой фамилией, хотя здесь, на платформе, гордость несколько портил тот факт, что приходилось делить её с Гертетом. Я надеялся, что его мнение о кремации мёртвых не покинет дворца. Убеждать вермильонцев эксгумировать и сжигать мертвецов было нелегко и без глупостей, которые провозглашал Гертет Кендет.

Наконец, с латынью и ложью было покончено. Архиепископ Ларрин захлопнул громадную библию с грохотом, эхо которого разнеслось по Чёрному Двору, и его бесповоротность бросила меня в дрожь. Печать отца висела на епископской шее, поблёскивая на солнце. Младший клирик передал Ларрину горящий факел, и тот должным образом бросил его в растопку, сложенную у погребального костра. Пламя занялось, разрослось, затрещало, взревело и принялось пожирать поленья сверху. К счастью ветер дул с юга и уносил дым прочь от нас – серые клубы поднимались над Марсейльской башней над стенами дворца, и улетали над городом.

– Балесса сказала странную вещь. – Дарин не отрывал глаз от огня, и можно было подумать, что он и не говорил. – Она сказала, что проходила мимо отцовских покоев в тот день, когда он умер, и слышала, как он выкрикивал что-то о дьяволе… и о своей дочери.

– У отца нет дочери, – сказал Мартус с такой твёрдостью в голосе, которая указывала, что если найдена какая-то внебрачная дочь, то её следует забыть как можно быстрее, чёрт бы её забрал.

– Дочь? – Я тоже смотрел на пламя. Балесса не славилась полётами фантазии. Чтобы найти женщину, ещё твёрже стоящую на ногах, чем мажордом Римского зала, пришлось бы искать повсюду. – Он просто был пьян и нёс чушь. Когда я видел его несколько дней назад, он тоже был навеселе.

Дарин хмуро посмотрел на меня.

– Отец не пил уже несколько недель, с тех самых пор, как вернулся из Рима. Служанки говорили мне, что это правда. От людей, которые за тобой убирают, ничего не спрячешь.

– Я… – на это мне нечего было сказать. Отец уже всё мне сказал. Он хотел быть лучшим отцом. Теперь я хотел быть лучшим сыном.

– Джула была с ним в конце, – сказал Дарин.

– Он умер один! Вот что мне сказали! – Я взглянул на брата, но он смотрел вперёд.

– Кардинал не должен умирать наедине с кухаркой, Ял, – фыркнул Мартус.

– Но всё равно он там была, – сказал Дарин. – Она лично принесла ему бульон. Она готовила ему дольше, чем мы были его сыновьями.

– И что сказала Джула?

– Что он затих, она даже подумала, что он уснул. А потом, видя, какой он бледный и неподвижный, она решила, что он умер. Но он её удивил. В конце он ожесточённо пытался подняться, пытался выговорить слова, но не издавал ни звука. – Дарин отвёл взгляд от горящего костра – ввысь, поверх дыма, в синие небеса. – Она сказала, что он казался одержимым. Как будто другой человек. Она сказала, что встретилась с ним глазами, и в этот миг он дотронулся до своей печати у постели, и, коснувшись её, рухнул на подушки. Мёртвый.

Ни Мартус, ни я ничего на это не ответили. Мы стояли в тишине, слушая треск пламени. Ветерок развевал дым, и на миг я увидел там фигуры, переходящие одна в другую – почти сжатая рука, почти лицо, почти череп… все они выглядели тревожно.

Прошло полчаса, прежде чем гроб с глухим треском упал, раскидав пылающие брёвна и подняв к небесам вихрь искр. Жар достиг даже верхних рядов, наши лица раскраснелись. Архиепископ подал сигнал, и дворцовый флаг приопустился – это служило признаком начала траура и показывало, что мы можем уходить.

– Ну что ж, дело сделано. – Гертет с трудом поднялся и затопал вниз во двор. Остальные поняли намёк и пошли следом. Некоторые помедлили. Моя кузина Сера повернулась, чтобы принести мне и братьям соболезнования по дяде Реймонду. Ротус пожал нам руки. Миша де Вир в чёрном платье ждала своего Дарина на границе двора, рядом с ней стояла кормилица с моей племянницей, которая выглядела розовой и пухленькой в траурной одежде. Баррас и Лиза говорили какие-то слова, добрые, наверное, но их смысл ускользнул от меня. И наконец остались только три брата, и вероятно пустой паланкин позади нас.

– Я вечером собираюсь напиться, – Дарин встал. – Мы никогда не видели лучшего в этом человеке. Быть может и наши сыновья не увидят в нас лучших качеств. Я помолюсь за него, а потом напьюсь.

– Я с тобой. – Мартус поднялся на ноги. – Выпью за то, чтобы дядя Гертет заснул вечным сном до того, как Красная Королева сойдёт с трона. Боже, уж лучше, чтобы кузина Сера получила корону, чем этот старый ублюдок. – Он хлопнул себя ладонями по плечам. – Ялан, давай с нами. По крайней мере, в выпивке ты силён. – С этими словами он начал спускаться по ступеням.

– Стюард, – Дарин кивнул в сторону паланкина, положил руку мне на плечо и последовал за Мартусом.

***

– В каком состоянии наши защитные сооружения? – донёсся голос Гариуса из-за занавесок.

– Западная стена трескается. Целые секции надо подпирать. Предместья надо сжечь и сровнять с землёй. Люди Мартуса скучают и дерутся со стражей. Нам не хватает сотни арбалетов, и половина наших скорпионов нуждается в ремонте, если мы хотим, чтобы они смогли выстрелить больше пары раз, прежде чем сломаются. Зерна запасено лишь треть от того, что должно быть. А в остальном всё хорошо. А что?

– Ты смотрел отчёты?

– Конечно. Некоторые.

– Число гулей в городе за последние четыре дня? – Он выбрал как раз то, что я запомнил, когда Ренпроу положил отчёт мне на стол.

– Хм, три, потом семь, вчера двенадцать, и ещё около дюжины этим утром, до того, как я ушёл на обед.

– Они ведут разведку, – сказал Гариус.

– Что? – Я наклонился и отодвинул занавеску. Он выглядел как монстр в тёмном логове – нездоровый монстр, бледный и покрытый каплями пота. – Они же падальщики, полумёртвые трупоеды, которые рыщут на берегах рек. Мертвецы проплывали по течению уже несколько недель – в Роне какая-то Орлантская армия потерпела поражение. – Я подумал, что ещё до конца месяца бабушка завалит реку трупами словенов.

– Ты нанёс на карту места, где их ловили и видели? – спросил Гариус.

– Ну, нет, но там нет никакой системы. Разве что у реки их больше. Но они повсюду. – Я попытался представить это в уме. Что-то в этой картине меня встревожило.

– Повсюду. И никогда дважды в одном и том же месте? – Гариус выглядел мрачно.

– Ну, иногда. Но не часто. Как только стража их замечает, они не возвращаются. Это же хорошо… да?

– Так поступают разведчики. Выискивают слабые места, собирают информацию, чтобы составить план.

– Мне надо идти, – сказал я. – Были сообщения о нападениях мертвецов в пригороде. – Меня больше волновали сообщения о нападениях в пределах стен, но последние донесения сообщали о вспышке внезапных атак.

Я хотел повернуться, но мой взгляд привлекло что-то блестящее на полу паланкина.

– Что это? – Я наклонился вперёд и сам ответил на свой вопрос: – Осколки стекла.

Гариус наклонил голову.

– Госпожа пытается открыть новые глаза в Вермильоне. Она знает, что мои сёстры идут за ней – возможно, она в отчаянии. Надеюсь на это. В любом случае, советую не пользоваться зеркалами. Таким красавчикам, как ты, не нужно проверять своё отражение – это развлечение для таких уродцев, как я, на тот случай, если мы забудем, как выглядим, и начнём думать, что мир взирает на нас благосклонно.

– Я давно отказался от зеркал. – Меня передёрнуло: слишком часто я мельком замечал в них движения, которых там быть не должно, слишком много проблесков, которые могли оказаться синими. – Твои сёстры оставили нас, чтобы отыскать проклятую женщину, но что остановит её, если она решит выйти из какого-нибудь зеркала и поубивать нас, пока их здесь нет? Не говоря уже о проблеме с гулями, которая никуда не делась. Бабушка сказала, они нужны, чтобы отвлечь внимание и задержать её здесь. Что ж, теперь она ушла… но мы по-прежнему обнаруживаем пропажу тел – и мёртвых и живых. Мне это не нравится. Совсем не нравится.

Гариус поджал губы.

– Мне это тоже не нравится, маршал, но уж что есть, то есть. Уверен, моя сестра-близнец оставила заклинания на этом городе, чтобы уберечь его от Синей Госпожи – по крайней мере, от физического проникновения. Этот урок она усвоила в очень юном возрасте. Об остальном должны позаботиться мы сами.

Я вздохнул. Я бы предпочёл услышать приятную ложь, чем страшную правду.

– Служба зовёт. – Я глянул на Чёрный Двор, собираясь уйти. Там уже почти никого не осталось, только несколько скорбящих, следивший за погребальным костром клирик, и, разумеется, стража Гариуса. Воздух над углями дрожал, напоминая мне о том, как дрожал Ад, когда слишком много людей умирали одновременно, и их души проникали через границы. Я уставился на горячий оранжевый холм, и через рябь жара заметил приближавшуюся фигуру. Я глядел, не понимая, что это, пока фигура не обогнула костёр, и я её не рассмотрел.

– Господи Боже! Стража! Стража! – Дрожащей рукой я указывал на тварь, спокойно идущую в сторону трибуны. – Это… это… – я понятия не имел, что это.

Шесть человек у нижних ярусов посмотрели на меня, а потом, проследив за моим пальцем, похоже, впервые увидели человека с содранной кожей. Они в ужасе отскочили, но лишь на миг, поскольку были тренированными и закалёнными. Бабушкина элита. Как один они потянулись к мечам… а потом как один, опустили руки и отвернулись. Спустя мгновение они уже стояли, как раньше, словно безволосый, бескожий человек в чёрной накидке не шёл спокойно в их сторону.

– Что? – Я оглянулся на Гариуса в паланкине. – Какого чёрта? Гариус! Скажи им! Это же одержимый! Им овладел клок-и-боль!

Два стражника посмотрели на меня, будто бы оскорблённые тоном моего голоса.

– Оставь, Ялан. Лунтар друг.

Я вытащил меч и быстро подбежал к паланкину Гариуса. Я бы спрятался за ним, да только паланкин прижимался задней стенкой к стене здания, к которой была пристроена трибуна.

– Эта тварь – друг? Да с него вся кожа нахуй содрана! – Я посмотрел на дворцовых стражников, которые осматривали двор в поисках угроз стюарду. – И какого чёрта творится с твоей стражей?

– Сожжена. Не содрана. – Человек в чёрной накидке улыбнулся мне, взбираясь по последним ступеням, оставляя за собой мокрые следы. – А стражники почти забыли, что они видели. Память – это ключ к любому человеку. Это всё, что мы есть.

Я не опускал меч, пока он шёл последнюю пару ярдов. Раньше я видел обожжённых людей, и искренне хотел бы, чтобы не видел. Наш гость выглядел, как мой отец, если бы он решил выбраться из гроба, после того, как его хорошенько поджарило пламя.

– Лунтар, – Гариус приветственно скривил руку. – Рад тебя видеть, старый друг.

– Приятно встретиться, Голлот. А это, должно быть, твой внучатый племянник, Ялан. Редкий человек.

Я опустил меч сильнее, чем хотел, и меньше, чем позволяли приличия.

– Вы меня знаете?

Лунтар снова улыбнулся. Для человека, который должен бы кричать от жуткой боли, он казался весьма жизнерадостным. Пока он говорил, его обожжённая кожа трескалась и выделяла влагу.

– О тебе я знаю намного меньше, чем почти о любом человеке. Что и делает тебя редкостью. Твоё будущее слишком переплетено с будущим Эдриса Дина, так что слишком сложно разглядеть.

Я нахмурился. "Присягнувшие будущему меня не видят", – вот что Эдрис Дин сказал о себе. И тот факт, что в моём будущем он маячил не меньше, чем в прошлом, меня никак не радовал. Я, может, и хотел его смерти, но вовсе не горел желанием лично браться за это дело.

– Мои соболезнования по поводу утраты отца, принц Ялан. – Лунтар заговорил в тишине, вместо которой должен был звучать мой ответ. – Однажды я встречался с ним. Хороший человек. Утрата твоей матери изменила его.

– Я… – Я сглотнул и закашлялся. – Благодарю.

– Лунтар, чем мы обязаны этой честью? – спросил Гариус.

– Ты же знаешь меня, Голлот. Я всегда гоняюсь за возможностями и вероятностями. Или они гоняются за мной.

Лунтар посмотрел на бледное небо над крышами домов. На его черепе блестела высохшая кожа, и я сделал шаг назад, или сделал бы, если б не упёрся в стену и не ударился в неё головой.

– Идёт беда. – Он говорил в небеса.

– Не надо быть магом будущего, чтобы это понять. – Я потёр затылок. – Беда всегда идёт.

– Будет нападение? Где? – спросил Гариус.

– Да. – Лунтар снова посмотрел на нас. – Но всё гораздо глубже. Твои сёстры отправились остановить Мору Шиваль, но этого недостаточно. Мир разрушен, и не только эта империя, не только эти земли, но сам мир, от основания гор, до небес и выше. Армии мёртвых – это только начало.

Я задумался о "Море Шиваль", а потом вспомнил, что в воспоминаниях бабушки госпожа Шиваль в сапфировой диадеме явилась убить старшего Голлота. Примерно после этого она и стала Синей Госпожой.

– Сколько времени у нас осталось? – спросил Гариус.

– Несколько месяцев.

– Месяцев? – спросил я. – До нападения? – Бабушка вернётся к тому времени, и это будет уже её проблема.

– Нападение начнётся очень скоро. Возможно, оно уже началось. Несколько месяцев до конца.

– Конца чего? – вопросительно развёл я руками.

Лунтар повторил мой жест, а потом развёл руки ещё шире, описав и дворец и небо.

– Всего.

Я рассмеялся.

Он уставился на меня.

Я снова попытался рассмеяться. Бабушка сказала, что её война с Синей Госпожой была по поводу конца мира. Я не воспринял её слова буквально. Или, точнее, понял слова, но не принял их. Да, Зодчие сломали мир, повернув своё колесо; да, маги вроде Келема, Сейджеса и остальных ломали его ещё сильнее всякий раз, как использовали магию… но конец? Я знал, что Синюю Госпожу интересовало то, что последует за уничтожением всего сущего – но это всегда было где-то далеко, спустя много лет, проблема на будущее. Даже после отбытия бабушки в Словен, я не думал, что на кону действительно всё. Не целый мир. Может, Красная Марка, или земли вокруг Ошима. Но я всегда представлял себе, что можно будет куда-нибудь убежать, где-нибудь скрыться.

По крайней мере, теперь я понимал спешность… или отчаяние… которое сорвало Красную Королеву с трона, вынудив оставить любимый город перед угрозой, и отправиться на войну в дальние страны, в возрасте, когда многие бабушки, седые и сморщенные, тихо вяжут в уголку, отсчитывая свои последние деньки.

– Месяцы! – я снова произнёс это слово, чтобы посмотреть, не станет ли оно теперь лучше на вкус. Не стало. Да, я как-то говорил, что шесть месяцев это вечность, но прямо сейчас этот срок казался существенно меньше достаточного. По какой-то причине в моём уме всплыл ребёнок Дарина, хотя я и видел-то лишь пухленькие розовые ножки и пухленькие розовые ручки, тянущиеся к тяжёлой от молока груди Миши. И, честно говоря, я не смотрел на ребёнка. Но шесть месяцев не много ей дадут.

– Для тебя – меньше недели, если не выдержат стены. – Лунтар сунул руку в свою накидку, и между нами снова поднялся мой меч. – Месяцы – это для мира.

– Неделя! – завопил я. – Меньше недели? – Далеко ли я смогу уехать за неделю на самой быстрой лошади? – Это не правильно! Нападение здесь? Приближается армия? Это Мёртвый Король? Кто-то должен что-то сделать! Нам надо…

– Дар, Голлот. – Лунтар проигнорировал мою панику и вытащил белую шкатулку, куб дюймов шести. – Однажды ты дал мне свою медную шкатулку, и она оказалась очень полезной. Теперь я верну должок. – За исключением бледно-розовых пятен, там, где его ожоги испачкали поверхность, шкатулка была безо всякого орнамента или узора – куб из белой кости со скруглёнными углами. Может, слоновая кость… или…

– Это пластик? – спросил я. – Штука Зодчих? – Я пытался говорить спокойно, но слова "меньше недели" стучали в моей голове, вместе с образами моего нового коня, Убийцы, который ждал меня в конюшне.

– Да, это пластик. – Лунтар положил шкатулку возле Гариуса.

– Что внутри? – спросил я, прежде чем мой двоюродный дедушка смог выдавить слово через искривлённые губы.

– Призраки.

ОДИННАДЦАТЬ

Мы спешили в тронный зал, чтобы расспросить Лунтара под защитой лучших стражей Красной Королевы. А мне всю дорогу приходилось останавливаться, чтобы подгонять носильщиков Гариуса, тащивших паланкин по дворцу. Мне удалось убедить себя (по крайней мере, пока я не смотрел в сторону Лунтара), что не следует слишком уж серьёзно воспринимать предсказания всех прорицателей подряд. Хотя, как посмотришь на этот бескожий ужас, так сложно представить, что он какой-то шарлатан. Но всё равно, как тонущий хватается за любую соломинку, так и я ухватился за мысль, что Лунтар возможно ошибается, или по крайней мере врёт.

Тронный зал никогда не был людным или цветастым местом. Но за дни с тех пор, как Красная Королева уехала, всё изменилось. С паланкином Гариуса, установленным перед троном бабушки, зал, казалось, обрёл новую жизнь. Вдобавок к сиделкам, к старику по расписанию приходили разные музыканты, наполнявшие воздух песнями и звуками дюжин народов, пока он разбирался с петициями подданных. Он разговаривал в основном с торговцами – как высокородными, так и простыми, – и утверждал, что страны развиваются на торговле и производстве, а всё остальное вторично.

Он говорил мне: "Ялан, говорят, будто деньги – корень всех зол, и возможно так оно и есть. Но ещё они корень множества хороших вещей. Одень своих людей, наполни им желудки и возможно придёт мир. Желания порождают войну".

Та расслабленная атмосфера рассеялась с нашим спешным появлением – разбегавшиеся придворные чувствовали, что похороны принца были не худшим событием за этот день.

Помощники Гариуса положили его на диван с огромным количеством подушек, которые поддерживали его, казалось бы, в самом неудобном положении. Я стоял около него, непроизвольно топая ногой, пока мы смотрели, как дворцовая стража провожает из зала последних просителей. Сегодняшние музыканты – группа цыган с далёкого острова Умбра – с удвоенной скоростью сложили свои дудки, прекратив музыку.

– Какие новости из пригорода? – спросил Гариус.

Меньше недели. Внезапно сообщения с границ стали казаться куда более важными.

– Беда, – сказал я. – Некоторые кладбища из тех, что мы не очистили, сами опустели. Мертвецы пропали. Приходят сообщения о дюжинах нападений трупов. Две семьи… исчезли. – Я поморщился. Стражник привёл меня в один дом у Северной дороги. Кровь на полу, на стене, сломанная мебель. Всюду мухи. И никого. Только младенец в люльке. А точнее – то, что от него осталось. – Соседи ничего не видели. – Сложно было такое представить, поскольку дома там построены стена к стене. Стражники остались стучать в двери, а я поспешил обратно во дворец на встречу с Лунтаром. Гариусу нужно было уединение тронного зала, а Лунтар перед уходом хотел повстречаться с другими людьми. Из них он упомянул доктора Тэпрута, хоть я и не слышал, что цирк приехал в город. – Мне нужно вернуться и проследить за разведкой. – Я обернулся лицом к тронному залу и замер от неожиданности.

– Я не задержу вас надолго. – Перед нами стоял Лунтар, и только мы двое его видели. Он ускользал из памяти любого человека, даже если они его замечали. Своего рода невидимость. Он не сказал, было ли что-то в крови Кендетов, что позволяло нам не поддаваться на эту уловку, или же Лунтар сам позволял нам его помнить – хотя, я всего минуту докладывал стюарду, стоя спиной к магу, и уже забыл, что он там стоит.

– Будьте так любезны, позвольте мне поговорить наедине с моим внучатым племянником, – громко сказал Гариус. Остатки его придворных направились к дверям. – Даже ты, Мэри. – Это относилось к его главной сиделке, плотной матроне, которая явно считала себя жизненно важной. – Господа, и вас тоже попрошу, – он кивнул гвардейцам по бокам от себя. – Все стражники.

Подошёл капитан, тяжело топая сапогами по отполированному полу. – Стюард, мы обязаны охранять вас.

– Если я умру в ваше отсутствие, принц Ялан будет понижен до крестьянина. Ну вот, теперь мне ничто не грозит?

Капитан стражи нахмурился, слово "нет" готово было сорваться с его губ.

– Я правда настаиваю, – сказал Гариус.

Спустя пять минут, когда стража дважды проверила каждый тёмный уголок, мы остались одни.

– Я надеялся застать здесь Красную Королеву, – сказал Лунтар. – А теперь, похоже, придётся отправляться за ней в Словен.

Я не стал высказывать очевидную неувязку, что он должен был предвидеть это. Несомненно, он уже в прошлом пересекался с судьбой бабушки и решил больше не заглядывать в её будущее. Или же Молчаливая Сестра оберегает её от таких предсказаний.

– Когда вы уходите? – Мне лучше всего подошло бы за день до того, как он прибыл. Лунтар до сих пор казался мне очень пугающим. Воспалённость его обожжённой плоти требовала отклика, и если не вызывала его в маге, то уж точно создавала во мне что-то очень близкое к боли. Молчаливая Сестра заглянула так далеко в наше светлое будущее, что оно ослепило её на один глаз. Лунтар заглянул ещё дальше, и то, что он увидел, обожгло его с головы до пят. Судя по тому, как об этом рассказывал Гариус, где-то не очень далеко впереди невероятный блеск тысяч Солнц Зодчих поглотит будущее каждого из нас.

– Я уйду немедленно, как только мы закончим наш разговор, – сказал Лунтар. – Идти долго, и ни одна лошадь меня не вынесет.

– Скажите… – Я оглянулся на Гариуса, но тот махнул мне продолжать. – Скажите, то будущее, что сожгло вас, которое по вашим словам приближается – это тот самый конец, которого боится Красная Королева? Тот рок, на который обрекли нас Зодчие, когда применили свою науку и изменили мир? – Я попытался, чтобы это не звучало, как обвинение, но это оно и было. Лунтар и такие как он поколениями раскалывали реальность, подводили нас к краю, протаскивая всё больше и больше магии через ткань мира.

Возле меня Гариус кивнул своей тяжёлой головой. Он всё смотрел на куб белого пластика на своих коленях – на шкатулку с призраками, которую ему дал Лунтар.

– Можем ли мы что-нибудь сделать? – спросил я. Сойдёт и безопасное местечко, куда можно сбежать.

Лунтар закрыл лицо обеими руками и провёл ими в сторону лба, словно отбрасывая какую-то тревогу.

– В некоторых вариантах будущего нас уничтожает раскол мира – тьма и свет, элементы принимают чудовищные формы, распадается само вещество, из которого мы состоим… В других вариантах свет оружия Зодчих выжигает нас с Земли.

– Чёрт. – Я видел этот свет. Я попытался не хныкать и сделать так, чтобы мой голос звучал более похоже на голос Снорри. – Уже дважды за год загоралось Солнце Зодчих. Об одном я слышал в Геллете во время поездки на Север, а потом в Либе собственными глазами видел другое, которое зажгло пустыню. Кто использует это оружие мертвецов против нас, и почему?

– Смерть уже не та, что была раньше. – Лунтар протянул бескожую руку и посмотрел на неё.

– Зодчие мертвы. Они обратились в прах тысячу лет назад. – Но, говоря это, я вспомнил слова Кары. На корабле вёльва сказала мне, что Баракель и Аслауг были когда-то людьми, Зодчими, которые сбежали в духов, когда загорелся мир. Она утверждала, что другие перед концом скопировали себя в машины. Что бы это ни значило. – Не могут же это быть Зодчие? Даже если они не мертвы, зачем им желать нам зла?

– Принц Ялан, ты помнишь, как изначально Зодчие принесли магию в наш мир?

– Повернули колесо… кажется, так это описывала бабушка. Они сделали так, чтобы человеческая воля могла менять реальность. Но случился День Тысячи Солнц, и колесо продолжает крутиться, поскольку его некому остановить – и магия становится сильнее.

– Примерно так оно и есть, – сказал Лунтар. – Но колесо – это не просто фигура речи. Не просто слова, которые описывают картину, которую нам не понять. Колесо есть на самом деле. В…

– Ошиме. – Это слово соскочило с языка, несмотря на твёрдые инструкции не высовываться.

– Да.

– А те взрывы в Геллете и Либе…

– Спроси призраков, – сказал Лунтар. – Это их работа. – И больше его уже там не было.

– Как? – Я шагнул вперёд, махнув рукой в том месте, где только что стоял обожжённый человек.

– Так же, как уходят и все, – сказал Гариус. – Он просто заставил нас забыть об этом.

– Ну и пошёл он к чёрту! Почему нельзя было просто ответить на мой треклятый вопрос? Нахрена быть таким загадочным во всём?

Гариус с усилием поднял голову и улыбнулся.

– Мне всегда казалось, что те истории, которые Нанна Уиллоу вам рассказывала, были бы намного короче, если бы в них всё рассказывалось прямо. Но возможно ты знаешь ответ.

– Проклятые маги будущего! – Я чуть не плюнул на пол, но бабушкино присутствие в тронном зале всё ещё ощущалось слишком явно. Лунтар видел возможное будущее, которое лучше того, что сожгло его, но если бы он провёл нас к нему, то оно начало бы отступать, а если бы ответил на наши вопросы, оно возможно вообще рассеялось бы, как утренний туман. Даже шкатулка, которую он отдал нам, ослепила его в части того, что с нами теперь будет, затуманила его зрение. Не делай ничего – и увидишь всё с идеальной и бесполезной ясностью, или протяни руку, чтобы что-то изменить, и, как ладонь, касающаяся воды, уничтожишь отражение завтрашнего дня. Это сводило меня с ума.

– Открыть шкатулку? – Гариус положил её на маленький столик, который я подтащил. Рядом с ней я поставил лампу: день уже клонился к вечеру, и в каждом углу множились тени. – Открыть шкатулку… – Он постучал пальцами по отполированной поверхности.

– В прошлом из такого ничего хорошего не выходило, – сказал я.

Гариус приподнял бровь.

– Пандора?

– Все болезни мира, – кивнул я. – И к тому же, он сказал, в ней полно призраков. Вот почему нужно её спрятать как можно дальше.

– А ещё он сказал задать им наши вопросы.

Я посмотрел на шкатулку и понял, что моё любопытство совершенно иссякло.

– Ялан, ты боишься? – Гариус взглянул на меня. Свет и тень, сговорившись, сотворили из него чудовище. Его уродливость была с характером – то он казался невинным, и даже жалким, а то зловещим, злобным. В такие моменты я не сомневался, что он брат-близнец Молчаливой Сестры.

– Словом "боишься" этого чувства не описать. – В свете лампы пластик был больше похож на кость. На задворках моего разума блуждали образы Ада, и я раздумывал, какую его часть можно засунуть в маленькую шкатулку при помощи искусства Зодчих. – Я цепенею от ужаса.

– Заставляет чувствовать себя живым, не так ли? – И Гариус открыл шкатулку.

– Пустая! – Я разразился смехом, который почему-то казался тихим и замогильным в одиночестве зала.

– Действительно, кажется… – Гариус с проклятьем отдёрнул руку. В том месте, где он тронул крышку, остался красный отпечаток пальца.

– Кровь? – спросил я и наклонил голову, чтобы взглянуть на отметину.

Гариус кивнул, сунув палец в рот.

– Эта штука меня укусила!

Пока мы смотрели, алый отпечаток померк, кровь впиталась в пластик, не оставив ни пятнышка. В воздухе над шкатулкой что-то замерцало – там появлялась и исчезала смутная фигура, словно она формировалась и пропадала в паре от дыхания на холоде. Потом замерцала ещё одна – фигура мужчины, высотой дюймов в восемнадцать, и исчезла.

– Кендет. – Произнёс из шкатулки безвозрастный голос, чистый и спокойный.

Множество фигур, мужчин, женщин, молодых и старых, переходили одна в другую.

– Стоп… – Гариус поднял руку в сторону шкатулки, и мерцание тут же прекратилось. Осталась одна фигура – бледный призрак, через тело которого просматривались линии стола.

– Джеймс Алан Кендет, – сказал призрак, глядя не на нас, а на какую-то отдалённую точку между нами.

– Ты призрак моего предка? – спросил Гариус.

Призрак нахмурился, замерцал и ответил:

– Я библиотечная запись цифрового эха Джеймса Ялана Кендета. Я могу отвечать на вопросы. Для доступа к полной модели необходим доступ к сетевому терминалу.

– Что он говорит? – спросил я. Некоторые слова имели смысл, а остальные с тем же успехом могли быть из другого языка.

Гариус цыкнул на меня.

– Ты призрак?

Призрак нахмурился и затем улыбнулся.

– Нет. Я копия Джеймса Алана Кендета. Его изображение, основанное на детальных наблюдениях.

– А сам Джеймс?

– Он умер больше тысячи лет назад.

– Как он умер?

– Над городом, в котором он жил, сдетонировало термоядерное устройство. – На бледном лице призрака отразилась печаль.

– Что?

– Взрыв.

– Солнце Зодчих?

– Устройство для синтеза… так что подобное солнцу, да.

– Зачем Зодчие себя уничтожили? – Гариус напряжённо уставился из-под огромного лба на маленького призрака, парящего над пустой шкатулкой.

Тот замерцал, и на долю секунды я увидел, как его кожа запузырилась, словно от воспоминания о жаре.

– Нет главных причин. Эскалация полемики. Падает домино, потом следующее, и уже через несколько часов всё обращается в пепел.

– Зачем им повторять это снова? – спросил Гариус. – Зачем уничтожать нас?

– Чтобы выжить. – Наш дальний предок посмотрел на Гариуса, потом на меня, и снова на Гариуса, словно впервые заметил, что мы люди, а не просто голоса, задающие вопросы. – Дальнейшее использование воли нарушает равновесие… – он помедлил, словно глядя на что-то вдалеке где-то в другом месте. – … уравнения Рехенберга – так его называют. Оно управляет изменениями, которые вы, люди, называете "магией". Если честно, мы тоже называем это магией. Может, один человек из десяти тысяч понимает, что это. Остальные знали, что учёные изменили то, как работает мир, и бам! Магия стала возможной! Суперсилы! Хотя тогда это было не так, как сейчас – пользоваться ей было намного сложнее, и требовалось тренироваться…

– Наша магия нарушает равновесие вашего уравнения. – Прервал его Гариус. – Зачем убивать нас?

– Если все умрут, то никто не будет пользоваться магией. Возможно, уравнение само себя уравновесит. Изменения могут прекратиться. Мир может выжить, и цифровые эхо, которые находятся в дипнете, сохранятся.

– Вы принесёте нас в жертву ради эха? Но… вы же не настоящие. Вы не живые, – сказал я. – Вы – воспоминания в машинах?

– Я чувствую себя вполне настоящим. – Призрак Джейс приложил призрачные руки к прозрачной груди. – Я чувствую себя живым. Хочу, чтобы и дальше это продолжалось. В любом случае, если мы не уничтожим вас, то вы уничтожите сами себя, и нас вместе с вами.

Тут он говорил дело, вот только мне не нравилось любое дело, в котором меня могли проткнуть.

– Так почему мы всё ещё здесь? Почему было только два взрыва?

– Есть разногласия. Нет большинства в пользу ядерного решения. Пока. Геллет был несчастным случаем. Хамада была тестом, который пошёл неправильно.

– Почему ты всё это нам рассказываешь? – На его месте я не был бы столь откровенным.

– Я библиотечная запись. Ответы – моё предназначение.

– Но где-то… в машинах… есть полная копия Джеймса Алана Кендета? С его мнениями и желаниями?

Призрак кивнул.

– Несомненно.

– Можно ли повернуть назад колесо? – С неожиданной настойчивостью спросил Гариус.

Пауза.

– Вы имеете в виду комплекс ИКОЛ в Лейпциге? – Судя по голосу, Джеймс читал по книге.

– Ошимское Колесо.

Джеймс Алан Кендет кивнул. Очередная пауза.

– Это ускоритель частиц, круговой тоннель длиной более двух сотен миль. Рулевое колесо вселенной – вот упрощённый способ понимания тех изменений, которые совершил комплекс ИКОЛ, и продолжает совершать. Двигатели в ИКОЛ поворачивают гипотетическое колесо, циферблат, если вам угодно, изменяя основополагающие настройки реальности. На фоне оборудования в камере столкновений ваши соборы выглядели бы крошечными. Короче, поворачивать нужно машину, а не колесо.

– Это машина! – Я уцепился за эту мысль. – Ты тоже машина! Выключи его!

– Система изолирована, чтобы предотвратить вмешательство. А физически туда добраться… затруднительно. Поле Рехенберга яростно флуктуирует при приближении.

– Что ж, ладно. – Мне сильно захотелось захлопнуть шкатулку, и я протянул к ней руку. Все плохие сказки начинаются в Ошиме, и я-то знал, насколько именно там всё становится плохо при приближении. Я положусь на то, что бабушка нас спасёт. – Значит, ничего не поделать. – Моей руке стало холодно, даже когда пальцы ещё не коснулись шкатулки, словно я сунул её в холодную воду.

– Обнаружено затруднение. – Проговорил оригинальный голос шкатулки, ни мужской, ни женский – не человеческий. Призрак нашего предка замерцал и исчез, а на его месте появился пожилой мужчина с вытянутым лицом. Постояв перед нами с секунду, он исчез, и на его месте появилась молодая женщина с короткими волосами и тёмными кругами вокруг глаз, не красивая, но привлекательная. Оба были странно знакомы.

– Стоп, – сказал я, и женщина осталась.

– Аша Лауглин, – сказал безвозрастный голос и затих. Женщина посмотрела мне в глаза.

– К… как ты умерла? – Я отдёрнул руку. Что-то в её взгляде меня напугало.

– Я не умерла, – сказала она.

– Ты всего лишь эхо, история в машине, мы знаем это. Как умерла настоящая Аша?

– Она не умерла. – Аша взглянула на Гариуса и снова перевела взгляд на меня.

– Что с ней случилось в День Тысячи Солнц?

– Она преобразовалась силой воли. Её личность нанеслась на негативное энергетическое состояние тёмной энергии вселенной.

– Что?

– Она стала бестелесной.

– Что?

– Духом.

– Тёмным духом. – Я уставился на женщину. – Аслауг?

– Да, она попала в ловушку мифологии людей, которые заново населили северные регионы. Вера множества нетренированных умов оказалась сильнее её воли.

Я подумал об Аслауг, дочери Локи, рождённой изо лжи, о её паучьей тени и о чудовищной форме, которую она приняла в тот день, когда прорвалась в дверь аномагов в Ошиме.

– Сочувствую.

Призрак Зодчего пожала плечами.

– Эта судьба не уникальна. Многие из нас попадают в ловушку тех историй, которые о нас рассказывают другие, или мы сами. – И она уставилась на меня, сурово и насмешливо, чем ещё сильнее напомнила Аслауг.

Подтекст мне не понравился, так что я возмутился:

– Ну, я-то не…

– Прямо сейчас тебя пытается захватить история о прекрасном принце, Ялан. А есть и другая история, которую ты рассказываешь сам себе, и она может затащить тебя на совсем другую дорожку.

– Для библиотечной записи ты очень уж разговорчива. – Я снова протянул руку, чтобы захлопнуть шкатулку.

– Никогда не любила играть по правилам, Ялан. – И она улыбнулась такой знакомой мне тёмной улыбкой.

Стук в большие двери тронного зала заглушил всё, что я мог бы ответить, и тут же, не ожидая отклика, ворвался глава дворцовой стражи.

– Стюард, маршал, атака на город! Мертвецы в реке!

ДВЕНАДЦАТЬ

Атака началась с обоих берегов Селина, и возвестил о ней плот из трупов, плывший по течению. Больше сотни трупов, и, судя по цветам остатков одежды, это были погибшие на войне вторжения Орланта в Рону. Когда им наперерез вышли лодки, быстро стало ясно, что среди трупов спрятались болотные гули – они держались по краям, высовывая из воды лишь тёмные головы, или лежали пластом на спутанных телах, держа наготове духовые трубки.

– Железным Копытам соединиться с нами на Моранском мосту! – Выкрикивал я приказы, мчась верхом в сторону Лошадиных ворот на выход из дворца. Став маршалом, я получил прекрасного жеребца по имени Убийца – огромного горячего зверя. Хотя управлять им было нелегко – он вечно норовил сорваться в галоп. – Передайте принцу Мартусу, пусть держит Седьмую у дворцовых ворот, пока не разберёмся в ситу… Тпру! – Я повернул голову Убийцы и наклонился вперёд, поскольку он попытался встать на дыбы. – Пусть отправит гонцов на все крепостные башни!

– Есть, маршал! – Капитан дворцовой стражи следовал за мной из тронного зала с пятью своими людьми, получая, и, будем надеяться, запоминая приказы, которые я выкрикивал, выводя Убийцу из стойла. Теперь вокруг меня были капитан Ренпроу и десять верховых гонцов из регулярной дворцовой стражи, и я взмахом потребовал открыть ворота. Мы собирались отправиться на Моранский мост – лучшую обзорную площадку, с которого были видны берега Селина, и левый и правый, и вверх и вниз по течению. Рапорты, полученные мной, устарели уже на полтора часа – кто знает, где сейчас шли сражения, и в каком положении мы оказались. "Железное Копыто" – это нынче всего лишь питейный клуб для богатеньких сынков аристократов, но до того, как бабушка их распустила, они все были офицерами кавалерии, и, хотя от лансьеров в городе мало толку, они по крайней мере смогут быстро прибыть, куда требуется.

Я заметил одного из стражников, Дубля, который направлялся куда-то по какому-то поручению, и отправил его в Римский зал с приказом охранять здание. Он был самым молодым из отцовских стражников, и возможно единственным из всех, кто ещё мог хоть что-то соображать в сражении.

– И не позволяй никому, кого не знаешь, пройти внутрь, живому или мёртвому! Особенно мёртвому. Даже если ты его знаешь!

Дубль бегом направился в сторону зала, и я в последний раз осмотрелся. Тени Миланского дома тянулись в сторону Внутреннего дворца, словно это Гертет тянулся к трону своей матери. Солнце светило низко над стенами, без жары. День заканчивался.

– Вперёд!

Спустя несколько мгновений мы с грохотом проехали под аркой ворот и помчались по Королевской дороге; копыта выбивали искры из булыжников. Следующие несколько минут наше внимание занимала скачка на большой скорости по дорогам, которые были то забитыми, то узкими, то извилистыми – а то всё вместе. Сбить с ног крестьянина-другого всегда приятно, вот только если ты куда-то спешишь, это может тебя замедлить. И к тому же в Вермильоне крестьяне хилые, и на следующий день припрётся отец пострадавшего, или гильдия, или кто там сидит за дворцовыми воротами, и будет требовать компенсации. А то и того хуже – правосудия.

Мы, со мной во главе, мчались галопом по западному берегу в сторону Моранского моста. Мне не хотелось ехать первым, но все остальные подчинялись мне как маршалу, и Убийца не давал другим лошадям вырываться вперёд, даже когда я пытался его осадить. Дорога вдоль западного берега местами довольно широкая, на нескольких участках даже мощёная, но в сторону моста вела полоска утоптанной земли – она вела к воде между зарослями камыша и шиповником, разросшимся у стен прибрежных домов торговцев. Я увидел впереди фигуры и крикнул им убираться с дороги.

– Маршал! – завопил позади меня Ренпроу. Остальные его слова потерялись в грохоте копыт.

Люди впереди двигались слишком медленно, и, выбирая из нескольких вариантов: затормозить, свернуть влево на болотистый берег, вправо в кусты шиповника или просто растоптать грязных крестьян, я принял королевское решение ехать дальше. Тут же выяснилось, что я весьма благоразумно пренебрёг безопасностью народа, поскольку фигуры оказались распухшими утопленниками: покрытые илом твари хотели стащить меня с седла.

Когда мы свернули на мост, нас догнала дюжина "Железных Копыт", которые ехали обходным маршрутом. Половина из них выглядела так, будто они приехали сюда прямиком с обеда. У сына лорда Нестера за во́ротом до сих пор торчала салфетка, хотя юный Соррен догадался нацепить кирасу.

– Эй, Железное Копыто! – Я направил жеребца по Моранскому мосту – с детства мечтал – и мы проехали до середины пролёта.

– Похоже, врагу мосты не нужны, – рядом со мной скакал Дарин, который как-то умудрился незаметно присоединиться к нам, когда мы выехали из дворца. – Они не прочь намокнуть.

– Это мне нужны мосты. – Я встал в стременах, надеясь, что Убийца хоть раз постоит спокойно. Я никогда не уделял особого внимания урокам по стратегии и тактике, но один урок, похоже, в меня вколотили достаточно глубоко, так что он засел в голове: командир должен видеть своё поле битвы. А когда твоё поле битвы – целый город, в котором нелегко просмотреть даже одну дорогу от начала до конца, тот урок всплывает в памяти довольно быстро. Мне приходилось полагаться лишь на краткие донесения, устаревшие уже минимум на час. И любая новая информация, кроме как от моих собственных глаз, будет проходить по всё большей и большей цепочке людей, прежде чем доберётся до меня.

Я пристально оглядывал Вермильон. С холмов на реку смотрели особняки, тут и там виднелись бесчисленные крыши и шпили, в вышине кружили скворцы, и над всем этим – огромное синее небо, усеянное облаками. А в свежем воздухе разлито чувство, которое появляется, когда листья расцвечиваются и набираются храбрости упасть. Где-то посреди всего этого враги уже принялись за работу. Утопленников, наверное, легко можно найти на конце цепочки мокрых следов, а вот некромантов отыскать намного сложнее. Какой-нибудь некромант с Затонувших островов, возможно, снял комнату в таверне у реки и прямо сейчас смотрит на нас через ставни.

– Там! – Дариус, чей конь стоял опасно близко к балюстраде моста, указывал вниз по течению в сторону восточного берега.

– Что?

– Ещё осень, и в воздухе даже холодком не веет, – сказал он.

– И? – Иногда я его ненавидел.

– Кажется, рановато люди разводят огонь…

Действительно. То, что я принял за дым от множества очагов, теперь выглядело зловеще.

– Лучше было бы наблюдать здесь, чем глазеть на стены и окраины, – сказал Дарин. – Река – наша самая слабая граница.

– Маршал. – Капитан Ренпроу спас меня от необходимости отвечать, указав на западный берег вверх по течению. Кучка крошечных из-за расстояния фигур гребла на лодке к причалу – отряды городской стражи приближались по реке.

Взглянув на противоположный берег, я увидел ещё больше фигур – одни убегали, другие гнались за ними. Там, где солнце ещё светило на остроконечную крышу святой Марии-на-Селине, я увидел движущиеся очертания, всего лишь в трёх сотнях ярдов: похожие на пауков чёрные болотные гули карабкались по плиткам конька крыши.

– Они повсюду. – Трупы, наверное, прятались под водой, в заводях, или сидели в речном иле, ожидая сигнала к атаке. Сложно было сказать, сколько их – не похоже, что армия большая. Но они рассеивались в сердце моего города, искали добычу, и если Мёртвый Король всё своё внимание обратил на нас, тогда каждый убитый может увеличить их численность.

– Отправьте приказ дозорным гарнизонам в Таггио, Святую Анну, Доукс и ле Кросс. Всей городской страже выдвинуться к Селину группами не меньше, чем по двадцать человек, очищая по дороге улицы. И развернуть всех арбалетчиков, пусть высматривают гулей на крышах.

– Сир! – Ко мне подъехал всадник "Железного Копыта", младший сын лорда Боррона. Он кивнул на дальний конец моста. Оттуда к нам приближалось около дюжины фигур.

– Какого? – Сначала я не мог ничего понять. Разбухшие утопленники, чёрные от ила, неуклюжими шагами топали в нашу сторону. Но и городская стража тоже – чистые тёмно-красные табарды, солнце блестело на шлемах… ну, у кого они были.

– Они все мертвы. – Дарин, сбоку от меня. Он был прав: мертвецы и стражники не сражались друг с другом, а двигались к нам.

– Ну, чего мы ждём? – спросил я. – Раздавим их лошадьми. Вы лансьеры или кормилицы? – Сказать по правде, ни у кого из Железных Копыт не было при себе копий, но всё же они сидели на выведенных для войны лошадях, и это было их преимуществом.

– Я лишь жду, когда меня поведут в атаку, маршал Ялан. – Дарину удалось ухмыльнуться и изобразить жестом "после вас".

– А-а. – Перевес был за нами, но к нам приближалось довольно много этих сволочей, а на войне мне нравится, когда мои шансы настолько велики, что опасаться стоит лишь того, что они упадут на меня и раздавят. – Понимаешь…

Капитан Ренпроу пришёл мне на помощь:

– Маршал в ответе за оборону всего города, принц Дарин. Он не может позволить себе роскошь участия в битве. Случится катастрофа, если его выведут из строя.

– Точно! Именно так. – Я сдержался от того, чтобы наклониться и обнять Ренпроу. – До смерти жаль, что нельзя броситься на них, помахать мечом, и всё такое, но долг – суровый господин.

Дарин закатил глаза.

– Приведи сюда Мартуса с его людьми. Безумие держать их во дворце. – С этими словами он поднял меч над головой и взревел:

– За Красную Королеву! – А потом, пришпоривая лошадь, – Вермильон! – И умчался, а остальные понеслись за ним следом. Оглушительный грохот копыт и почти десять тонн рассерженных животных врезались в созданий Мёртвого Короля.

Мне удалось удержать от атаки одного дворцового стражника, схватив его за плечо и потребовав остаться. В этот момент, пока я отвлёкся, Убийца едва не помчался вслед за Дарином, но если уж я что и умею, так это управляться с лошадьми, и мне удалось его повернуть.

– Ладно, – сказал я. – Нам нужен какой-нибудь план.

Человек, которого я задержал, хлопнул себя по шее.

– Иисусе!

– Это не план, – сказал я. – Что нам… – Я замолк, когда он убрал руку, и показался маленький чёрный дротик, торчавший из плоти прямо под его адамовым яблоком. – Иисусе…

Я яростно обернулся и заметил виновного в этом болотного гуля, который карабкался по балюстраде с духовой трубкой в руке.

– Я задержал тебя как раз для подобного, – сказал я стражнику. – Быстро, убей его! Не волнуйся о дротике, это всего лишь яд.

Тот бросил на меня очень мрачный взгляд из-под кромки шлема.

– Я имею в виду, что он просто ослабит тебя – если поспешишь, то убьёшь гуля до того, как…

– Маршал… я ничего не вижу. – Он вытянул руку перед собой, словно нуждался в подтверждении своих слов. Его глаза и впрямь потемнели, а белки посерели.

– Не дёргайся, это продлится лишь несколько часов. – Я взял его поводья. Снорри же восстановился от слабости. – Ренпроу. – Я кивнул на гуля, который уже обеими ногами стоял на булыжниках моста и заталкивал в трубку очередной дротик.

– Маршал. – Ренпроу вытащил меч и пустил лошадь лёгким галопом к берегу в сторону гуля.

– Блядь, я ослеп, – стражник трогал глаза, уже забыв о принцах и маршалах. И слова у него получались неразборчиво.

– Тебе надо сидеть спокойно, – сказал я. – Это пройдёт.

На этих словах стражник соскользнул с седла со всей грацией мешка с овсом. С тошнотворным хрустом он приземлился на голову и плечо, и растянулся: шея выгнута под неестественным углом, одна нога всё ещё в стремени.

– А вот это, может, и не пройдёт, – признал я. Потом бросил взгляд на мост в сторону схватки, где Дарин со своими людьми наносили удары направо и налево, растоптав под копытами лошадей половину врагов. Ещё раз глянув на моего павшего товарища, я изо всех сил пнул сапогом его лошадь. Глаза мертвеца распахнулись прямо перед тем, как она помчалась и утащила его прочь, к моему брату. Голова покойника отскакивала от дороги при каждом ударе.

Глухой удар и звук борьбы вернули моё внимание к Ренпроу и гулю. Тварь каким-то образом выбила его из седла, получив порез на боку, но теперь сражалась с капитаном на земле. У обоих в руках были ножи – у капитана длинная чистая полоска стали, у гуля изогнутый и страшный на вид клинок, тёмный и грязный, как его шкура.

– Ну же, капитан! – Морально поддержал я его со спины Убийцы. Несмотря на гибкий внешний вид, гуль, похоже, обладал немалой силой – его нож неумолимо двигался к шее Ренпроу, несмотря на все усилия капитана. – А, чёрт. – Я соскочил из седла и вытащил меч Эдриса Дина. Выждав удачного момента, я бросился вперёд и рубанул гуля сзади по шее – на самом деле лишь опустил руку, поскольку решил, что с таким тяжёлым и острым клинком более сильный удар отрубит твари голову и вонзится в человека.

Как ни странно, оказалось, что шеи чертовски твёрдые. Мой клинок глухо вонзился примерно на дюйм, застряв в хребте гуля. Но всё равно, пока я вытаскивал меч, Ренпроу воспользовался положением, несколько раз ударив тварь в печень, и нам удалось одержать победу. Капитан перекатился на четвереньки, потом поднялся на ноги, весь покрытый грязной кровью, а я заглянул за балюстраду и быстро убрал голову обратно.

– Принеси камни с берега реки. Да побольше!

– Что? – Ренпроу оторвался от осмотра своего забрызганного кровью кителя.

– Побольше! Бегом!

Я глупо рискнул снова заглянуть за край, и дротик гуля чуть не причесал мне волосы. Опора моста была черным-черна от этих тварей. Четыре, пять, полдюжины? Сложно было сказать, поскольку они карабкались друг по другу, с них капала вода, все почти голые, и всё же легко находили, за что схватиться.

Я встал посередине моста, понимая, что гули одинаково легко могут взбираться с обеих сторон. С дальнего конца по-прежнему доносились звуки битвы. Я не мог рисковать и смотреть, как там дела у Дарина и остальных.

Мелькнула духовая трубка гуля – словно чёрная палка просунулась между каменных колонн балюстрады. Я подбежал, нагнувшись, поскользнулся, и в итоге мой меч воткнулся в глазницу гуля, когда тот поднял голову, чтобы дунуть дротиком. Тварь без звука свалилась, чуть не прихватив за собой мой меч.

К тому времени, как я добрался до другой стороны, Ренпроу уже был возле меня, двигаясь весьма проворно для человека, нагруженного четырьмя или пятью внушительными камнями.

– Бери другую сторону. – Я бросил меч и схватил верхний камень, снова подивившись силе маленького человека – эта штука весила тонну!

– Маршал, – задыхаясь, ответил Ренпроу, уронил ещё один камень, а потом потащил остальные туда, где я только что убил последнего гуля.

Каким бы ядом эти твари не смазывали свои дротики, он оказался водостойким. Но, раз уж они явились с бреттанских болот, это не вызывало удивления. Только тоску. Добравшись до балюстрады, я не тешил себя иллюзиями о своей судьбе, в случае, если дротик попадёт в меня. Я бы и убежал, если бы не было проще сбить их, пока они карабкаются, чем уворачиваться от их снарядов, улепётывая по мосту.

– Это вряд ли. – Я сделал последний большой шаг и умудрился поставить сапог на высунувшуюся духовую трубку.

Закряхтев от усилий, я перенёс камень через край и, не глядя, отпустил на гуля, на трубку которого наступил. Если хоть чуточку повезёт, то он собьёт с опоры моста ещё несколько тварей на пути вниз. Как можно быстрее я схватил второй камень и повторил процедуру несколькими футами правее. Не было никаких обнадёживающих воплей отчаяния или криков боли, но глухие мясистые удары и сопровождавшие их всплески звучали многообещающе.

– Маршал, попал! – крикнул Ренпроу.

С Моранской дороги, тем же маршрутом, что приехали Железные Копыта, к мосту приближались новые люди. Солдаты, и определённо из живых, а не из ходячих мертвецов. Они заполнили дорогу от края до края, маршируя в ряд, все в тени – солнце блестело теперь только на крышах.

– Проверь мою сторону. – Я рассеянно махнул Ренпроу рукой на мост и пошёл навстречу приближавшимся войскам. К тому времени, как я добрался до края моста, я уже различал в четвёртом ряду Мартуса на коне, в блестящей кирасе и коническом шлеме с защитной маской и бармицей до плеч.

Вид Мартуса с армией по крайней мере наполнил жителей уверенностью, так что некоторые даже открыли окна и высунулись поприветствовать марширующих внизу людей. Я со своей стороны чувствовал лишь ноющее беспокойство, которое плавало в море первобытного страха. Я и самого начала не хотел маршальский пояс, а теперь он с каждой минутой всё больше напоминал петлю.

Мартус остановился в пятидесяти ярдах от моста, а его солдаты вереницей обходили его по обе стороны, направляясь в обе стороны вдоль берега.

– Я приказал тебе оставаться во дворце! – крикнул я, приближаясь к нему.

– Хорошо, что я тебя не послушал! – Он поднял защитную маску, чтобы рыкнуть эффектнее. – У нас дюжина, если не больше, нападений по обоим берегам. Надо растоптать этих тварей, пока они не закрепились. Эти мертвяки как чума. Один делает другого и так далее…

– Я маршал, блядь, и ты будешь подчиняться моим приказам! – Я чувствовал себя немного глупо, крича на него, пока он сидел на спине жеребца, но я не собирался передавать ему командование, даже если публикой были всего лишь пехотинцы-простолюдины.

Сзади верхом ехал капитан Ренпроу, ведя Убийцу на поводу. Наконец его догнал и Дарин, и с ним много людей – побитых, покрытых кровью, но в основном невредимых.

– Мартус, ты будешь выполнять мои приказы, – сказал я, уже не крича, но достаточно громко, чтобы услышал каждый. – Или прикажу тебя повесить.

– Виселица это вряд ли. – Дарин выехал между мной и Мартусом, не дав брату ответить. – С другой стороны, неделя в подземелье… – Он многозначительно посмотрел на Мартуса, потом взглянул мимо него и нахмурился. – А это что?

– Красный дым. – Я проследил за его взглядом. – Чёрт. Стены. – Красный дым был моей гордостью. Теперь в каждой башне на стене имелся запас из дюжины бумажных пакетов с огненным порошком, которые, загоревшись, давали обильный красный дым. По идее таким образом можно было быстро просигнализировать о любом критическом положении через весь Вермильон – быстрее гонцов, и дальше, чем в городской какофонии разносится звук колокола. И приятное дополнение: редкие соли, использовавшиеся в производстве огненного порошка, стоили дорого и добывались в Крптипских копях, что вело к отличной прибыли, попадавшей прямиком в мой карман. Правда, прямо сейчас, видя семихвостое облако красного дыма, поднимавшегося от башен восточного квартала, я бы с радостью отказался от любого дохода, который получался из необходимости восстанавливать запасы огненного порошка.

– В твоих словах нет смысла… маршал. – Мартус посмотрел на дым над головами его войск.

– У нас половина городской стражи и две тысячи солдат преследуют пару сотен мертвецов вдоль берегов. А тем временем семь капитанов башен увидели нечто настолько пугающее, что это заставило их зажечь сигнал чрезвычайного положения… – Все башни были высотой в шестьдесят футов, зубчатые, как крепости, с гарнизоном на двадцать пять человек и местом на сотню. Я и впрямь не знал, что могло заставить семь из них одновременно звать на помощь. – Это не нападения, это отвлекающий маневр!

ТРИНАДЦАТЬ

– Дай-то Бог, что бабушка назначила тебя маршалом по веской причине. – Дарин присоединился ко мне в левой башне из двух у Аппанских ворот. В его голосе слышался благоговейный страх. – Большинство наших кузенов считает, что это была шутка.

– Большинство?

– Остальные думают, что это наказание.

Мы смотрели на пригород – продолжение Вермильона тянулось на пару миль от стен, а вдоль Аппанской дороги ещё дальше, словно отчаянно желая выжать ещё немного монет из путешественника, который по своей глупости решил уехать. На пространстве перед воротами толпились мертвецы – мужчины, женщины, дети – серые облезающие трупы в грязных остатках погребальной одежды и свежие мертвецы, всё ещё алые от убийства. На улочках между домами плотно набилась молчаливая толпа, тянувшаяся от стен вдоль главной дороги.

Даже в шести футах над землёй и под лёгким ветерком вонь казалась невероятной, от неё перехватывало горло и щипало глаза. На стене тут и там виднелись следы разбрызганных трапез. Такое случается, когда впервые увидишь и почуешь ходячего мертвеца, который собирается то же сотворить и с тобой.

– Я отдал приказ не стрелять из луков, – сказал я Ренпроу, на котором всё ещё высыхала кровь после нашей поспешной скачки с моста. У многих мертвецов у Аппанских ворот в руках или в груди торчали по две, три, а то и по пять стрел, у одной старухи стрела торчала из глаза. – Это напрасная трата стрел.

– Я снова отошлю этот приказ, маршал. Людям сложно не стрелять, когда враг напирает на их позиции.

Я взмахом отослал Ренпроу. Вершину башни заполнили солдаты из стражи стены, в основном люди зрелого возраста, многие с брюшком и сединой в волосах, которые думали, что мирно дослужат оставшиеся им годы на стенах столицы. Основная обязанность стражи на стенах – высматривать пожары. Кроме этого они в основном являлись мобильным резервом городской стражи, и волнение испытывали, только когда их вызывали спуститься в город поддержать своих малочисленных братьев в красных мундирах.

– Шевелись! – За моей спиной Мартус проталкивался через стражников, крича на всякого, кто не убирался достаточно быстро. – С дороги! Я чёртов принц. Да я вас… Господи Боже… – Мартус замер на полуслове, оглядывая в заходящем солнце орду мертвецов. – Господи Боже. – Он побледнел. – Никогда не видел ничего… подобного.

– Я видел. – Я наклонился вперёд, опираясь на стену. – Я видел и хуже. – И в этот миг я понял, что хотя страх прошибал меня от головы до пят, но это не был ослабляющий ужас, знакомый мне по множеству других случаев. И я подумал, что может и знаю, почему бабушка выбрала меня. – Я видел Ад. – Я возвысил голос. – Я видел Ад, и это не он. Мы люди Красной Королевы, и позади нас Вермильон. Кучка хромающих трупов не заберёт его у нас!

В ответ на это все вокруг закричали, застав меня врасплох. Честно говоря, начал это Ренпроу, но люди вокруг меня потеряли самообладание, и несколько отважных слов от напуганного человека в некоторой степени им его вернули.

– Как, Бога-то ради, смогла… – Мартус снова таращился на толпу, – армия из трёх тысяч мертвяков добраться до наших стен, и никто не поднял тревоги?

Дарин почесал щетину на подбородке.

– Их же учуешь за милю! Ял, неужели ты вообще не посылал разведчиков?

Я смотрел между братьями. Некоторые называли их близнецами, хотя у Мартуса телосложение было покрепче, а у Дарина более острые черты. Никто не звал нас тройняшками, хотя по правде говоря, если бы я был на пару дюймов выше, то при плохом освещении нас можно было бы спутать.

Сколько бы я ни заявлял, что они мне не нравятся, на самом деле приятно было чувствовать, что за плечами есть кто-то из семьи – что со мной на башне есть люди, которые искренне не ожидают от меня решения всех их проблем, или хотя бы их понимания.

– Я отправил больше сотни человек в дальние патрули, и ни одна армия не пробралась бы через Красную Марку так, чтобы ни весточки не дошло из городов и деревень. Эта… – Я указал на врага, – была создана здесь. Большую часть из них, наверное, убили в их домах за последние несколько часов, пока мы охотились на гулей у реки. – Я подумал, сколько некромантов должно быть на тех улочках или в укрытых листвой сквериках, сколько ходит среди моих людей, недавно убитых и сложенных рядами на мостовую, бок о бок, целыми семьями.

– Что будем делать? – спросил Дарин. Тот старый Дарин, которого я знал, уже рассказывал бы мне, что мы должны сделать, излагая всё с самодовольной любезностью. Прищурившись, я взглянул на него, недоумевая, чем это он заболел, а потом вспомнил семь фунтов новенькой розовой плоти, появившейся так недавно. Несколько дней назад Миша положила ребёнка мне на руки, когда они с Дарином наконец-то выловили меня в Римском зале. Крошечное существо.

– Мы назвали её Ниа, – сказала Миша. А я смотрел на ребёнка, названного в честь моей матери, и понимал, что у меня щиплет глаза.

– Лучше заберите у меня это маленькое чудовище, пока она не обмочила мне рубашку, – сказал я и сунул племянницу обратно матери, но было уже слишком поздно. Старая магия, которой так хорошо владеют младенцы, уже проникла мне под кожу, отравляя меня быстрее, чем моча или рвота, или любые другие выделения, которыми новорождённые так рады поделиться. Пусть даже я вечно уклонялся бы от всех возложенных на меня обязанностей – это не принесло бы мне опыта в том, каким образом соскочить с этой, как и с прочих. Насколько же хуже быть отцом?

Дарин взял Нию и поднял вверх.

– Если моя дочь хочет испачкать павлиньи перья своего дяди, то это просто признак хорошего вкуса. – Но он не обиделся. Он видел, как что-то накрыло меня в тот миг, когда я держал её, как ни пытался это скрыть, – и дал мне знать об этом крайне раздражающей улыбкой.

– Маршал, какие будут приказы? – Спросил капитан Ренпроу, вернув меня к ужасам высокой башни и армии Мёртвого Короля.

– Приказы? – Я снова посмотрел на мертвецов. – Не похоже, что они сильно угрожают городу. Ни осадных машин, ни верёвок, ни луков. Они хотят, чтобы мы померли со скуки? – В этом было мало смысла. Я слышал тихие крики, которые ветер приносил из пригорода.

– Там моя жена. – Проговорил мужчина из стражи стены в угольно-сером мундире. Он указал в сторону небольшого холма, на вершине которого стояла церковь, а вокруг волнами расходились дома. На его лице заходили желваки. – Мои сыновья и их дети живут у Пендрастовой дороги. – Он махнул рукой в другую сторону, где над гонтовыми крышами поднимался дым. – А там…

– Прикуси язык, солдат! – Дюжий краснолицый сержант.

– Маршал, по последней переписи за городскими стенами живут двадцать три тысячи человек, – Пронзительным голосом доложил Ренпроу.

– Надеюсь, они убежали. – Я надеялся на это ради них и ради нас. Если орда мертвецов пополнится двадцатью тремя тысячами рекрутов, то они смогут окружить город, и мы окажемся в осаде.

– Может нам… – Дарин не закончил предложение, он знал, что ответ будет "нет". Мы не сможем выйти туда.

– У нас не хватит людей.

Позади нас группа людей устанавливала на позиции скорпион – тяжеленное устройство из железа, дерева и верёвок, способное отправить тяжёлое копьё на четыре сотни ярдов. С близкого расстояния из него можно было пробить копьём парадную дверь дома, проткнуть насквозь трёх человек за ней и выбить заднюю дверь.

– Мы не можем стоять здесь целый день и смотреть на них, – сказал я. – У нас на улицах мертвецы и болотные гули. Нужно раздавить их, да поскорее.

Три из четырёх капитанов городской стражи поднялись на переполненную вершину башни и теперь, по моему жесту, подошли к нам. Их командующий, лорд Олленсон, должен был наблюдать за операцией на реке – если не хотел присутствовать на публичном отсечении своей головы поутру – но из-за тревоги на стене капитаны Данака, Фолерни и Фредрико оказались возле меня.

– Данака, вы с тремя отрядами отправляйтесь в северный дозор. – Две башни, обращённые к Селину в том месте, где он входит в город, стояли основаниями в воде, замыкая стену. – Фредрико, три отряда к южному дозору. – Укрепления у выхода реки вызывали меньше опасений. Любой лодке, которая попыталась бы войти в Вермильон с той стороны, пришлось бы бороться с течением, а значит быть медленной и неповоротливой.

Я повернулся к жилистому и злобному Фолерни. Его лоб над левым молочно-белым глазом и щёку под ним пересекал длинный шрам. Его вид напомнил мне о Молчаливой Сестре, и я помедлил. Прежде, чем я подыскал слова, жуткий вой перечеркнул всё, что я мог бы сказать. От такого звука и статуи бы сбежали прочь. Я медленно повернулся в сторону стен, хотя звук лишил меня мужества, и смотреть мне совершенно не хотелось.

Я пристально смотрел на суматоху позади мертвецов, толпившихся у Аппанских ворот. В нескольких сотнях ярдов по главной дороге среди бредущих сторону стен трупов произошли изменения. Как будто по их рядам прошла волна. Они вскидывали головы, становились дико встревоженными и широко разевали рты, издавая тот жуткий вой. Наверное, кричать могут только свежеубитые, но судя по звукам, вой шёл из разрушенных лёгких, давным-давно не использовавшихся – голос могил, словно громко заговорила сама смерть. Угрожающий, изменчивый вопль обещал самую страшную боль.

Везде, где случалось это изменение, мертвецы двигались быстрее, с дикой энергией, карабкались по зданиям, срывали крыши, искали всех, кто мог остаться внутри, стучались в двери или мчались в нашу сторону с таким энтузиазмом, что наши городские стены уже внезапно перестали успокаивать. Я услышал, как позади заскрипели луки.

– Не стрелять.

Волна "пробуждений" равномерно двигалась в сторону ворот, плотная кучка ускорившихся мертвецов хлынула вперёд. Но я заметил кое-что. До ада мои глаза были бы слишком поражены ужасом этого зрелища, чтобы отмечать детали, но время, проведённое там, изменило меня. Я заметил, что в конце волны мёртвые снова начинают медленно волочить ноги, и снова больше похожи на лунатиков, чем на росомах.

– Они разворачиваются! – Заорал Мартус, перекрикивая смертный клич.

Сначала казалось, что он прав, но не мертвецы разворачивались, а только эффект. Площадь, на которой мёртвые ускорились, сместилась влево на сотню ярдов от ворот. Те, кто вопили, требуя нашей крови, теперь затихли, и снова стали угрюмыми, а другие мертвецы, их жёны и дети, внезапно подхватили крик слева от Аппанской дороги.

– Это словно… – Сказал я сам себе. Это было, как будто их охватил жуткий жар, сделавший их свирепыми, и тварь, излучавшая этот жар… двигалась. Я попытался смотреть туда, где располагался центр эффекта… и увидел это – движущуюся точку, в которой мир словно свернулся вокруг себя, скрывая то, что глаз не должен видеть. – Там! – Я закричал громче, указывая в ту сторону. – Там! Видите?

– Что? – Мартус протолкнулся ко мне на стену.

– Там… что-то. – Дарин щурился с другой стороны от меня. – Что-то… неправильное.

– Я ни черта не вижу! Где? – Мартус прикрыл глаза от последних лучей солнца.

Я смотрел, отслеживая эту точку, теряя её среди домов, и снова замечая. Пространство, где свет словно сложился. Слепое пятно. А потом, всего лишь на миг, я и впрямь увидел. Быть может заходящее солнце дало мне след того тёмного зрения, которое давала Аслауг, а может Ад натренировал мой глаз видеть то, что человек не должен видеть. Мимолётное движение, невероятно тонкое тело, нервно-белое, одетое в движущийся серый саван – может, сделанный из душ – призраки людей окутывали нежить, словно платье.

– Чёрт.

– Что? Что там? – Дарин всё всматривался.

– Нежить, – сказал я. Нежить – паразиты, которых Эдрис и такие, как он, сажали на нерождённых детей, которых они убили. Именно такая тварь держала мою сестру и хотела лишь носить её плоть в мире живых. Но здесь была обнажённая нежить, заброшенная в мир через Бог знает какую щель, и вряд ли менее опасная, чем та, что я видел в Аду.

– Что оно делает? – спросил Мартус. Нежить двинулась прочь, и вопли стали затихать.

– Охотится, – сказал я, и почувствовал на себе взгляд бабушки – так же верно, как если бы стоял перед троном – эти глаза, твёрже твёрдого, без тени компромисса. Я вспомнил, как открыл, наконец, тубус, который дал мне Гариус, как увидел печать Красной Королевы, сломал её и увидел слова, написанные её рукой. Маршал Вермильона. И приписку: "Ты сказал, что видел оборону Амерота. Молись, что ты усвоил тот урок, и ещё сильнее молись о том, чтобы тебе никогда не пришлось демонстрировать то, что усвоил".

За моей спиной стояла сотня человек, а за ними город, которым я должен управлять, который должен защищать. Во всех моих приключениях по всей Разрушенной Империи мне никогда так не хотелось оказаться где-нибудь в другом месте, как в этот миг. Я посмотрел на уже скрывшиеся в тени крыши домов, на пылающее небо, кипевшее красным над почившим солнцем.

– Сжечь всё.

Вой был уже почти не слышен, мертвецы под нами стояли тихо. Никто не говорил. Я слышал развевающиеся флаги, шёпот ветра, и где-то далеко за стенами выкрикивал уличный торговец.

Я повернулся и пошёл в сторону скорпиона. Люди расходились передо мной.

– Сжечь всё. – Я хлопнул рукой по тяжёлому копью, заряженному в машину. – Тряпки и масло. Стреляйте по крышам. Передайте приказ во все башни.

Мартус развернул меня.

– Это безумие! Чёрт возьми, да что с тобой такое?

– Мы не можем оборонять внешний город. К утру все они будут мертвы и присоединятся к армии перед нашими воротами.

– Это неразумно! Это неправильно! – Мартус тряс меня, крича во весь голос, и люди со всех сторон бурчали, одобряя его протесты.

– Ты поведёшь туда Седьмую? – Я кивнул головой в сторону темнеющих улиц пригорода. Мы слышали крики вдалеке, обвалился очередной дом.

– Ну… я… – Лицо Мартуса скривилось, предвещая яростную вспышку гнева. – Это было бы безумием.

– И я бы тебе не позволил. – Я стряхнул его и увидел гвардейца, который указывал на свой дом у церкви на холме. – Ты. Твоё имя.

– Дасио, ваше высочество. – Вид у него был подавленный, гнев ушёл, хотя теперь гнев читался на лицах его товарищей.

– Дасио. Мне жаль, но твоя жена мертва, и твои сыновья тоже. Или они прячутся в домах и ждут, что их спасут. – Я окинул взглядом серые шеренги стражников стены. – Ты собираешься спасти их? Спустится ли стража стен в последний раз и совершит вылазку туда, куда боится ступить Седьмая армия? Или их отыщет нежить? Если мы ничего не сделаем, то к рассвету твоя семья будет стоять в крови перед воротами. – Я взял тряпку у основания скорпиона – масляную тряпку, которой смазывали плечи лука, чтобы предохранить их от ржавчины. – Сожгите всё начисто. Лучше сжечь, чем позволить этим тварям вас захватить. И для наших людей не будет лучшего шанса сбежать, чем в дыму и неразберихе большого пожара. – Я сунул тряпку в руку Дасио. – Выполняй.

И он выполнил.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

Нежить вернулась до того, как пламя охватило всё. Я стоял в башне – мне нужно было видеть, пусть даже совсем и не хотелось. Дарин оставался возле меня. Мартус ушёл к Седьмой, разделять её по сто человек с капитанами во главе и отправлять на самые уязвимые участки стены. По моему распоряжению пять сотен человек Седьмой должны были остаться с Мартусом в резерве во дворце. Я приказал Мартусу настоять, чтобы дворцовая стража – около четырёхсот человек, в основном опытных бойцов, – отправилась под мою команду.

Мертвецы впервые добрались до Аппанских ворот, и толпа там постоянно росла, даже после того, как ушёл мой приказ, и по всей стене начали раздаваться громкие выстрелы скорпионов. Огонь разгорался: крыша здесь, закрытый фургон там, оранжевые языки поднимались, жадно отыскивали новые вкусы, и дымный покров летел над мертвецами.

– Нас за это никогда не простят. – Дарин недоверчиво смотрел на огни.

– Это меня они не простят, – сказал я. – А без этого и прощать будет некому.

– Не думал, что в тебе это есть, Ял. – Баррас Йон высмотрел меня и был решительно настроен внести свой вклад в оборону. Он выглядел так, что хоть сейчас на турнир – в вьенских пластинчатых доспехах по последней моде, и на каждой металлической пластинке была выгравирована роза, символ его дома. – Там, внизу, похоже на Ад.

– Уже близко к тому.

Ночь стояла тёмная и безлунная, но пожары, начатые нами, расцвечивали место действия в несомненно адские тона. Баррас вытер лицо, размазав пепел по бледной щеке. Казалось безумием, что мы вдвоём, здесь, смотрим на армию мертвецов, освещённую тем инферно, где раньше был Вермильон. Я-то думал, что буду смотреть на его лицо над кубком вина, или разгорячённое от волнения на скачках, а не в железном шлеме с расширенными от страха глазами. Он опустил перфорированное забрало, став ещё более незнакомым.

Сквозь дым и огонь мы увидели, как воплощаются некоторые из моих предсказаний – люди, движимые страхом большого пожара, выскакивали из своих домов и бежали на открытую местность. В этом вынужденном массовом исходе у них было куда больше шансов выжить, чем если бы они остались ждать, пока ворвутся мертвецы. При приближении нежити ускорившиеся мертвецы проломили бы их двери, и выхода бы не осталось. А теперь, хотя людям и приходилось встречаться с ордами ходячих мертвецов, но эти по крайней мере еле волочили ноги, а не бегали.

К тому же многочисленные бегущие горожане вкупе с пляшущим огнём и густым дымом создавали такую сумятицу, что многие подданные бабушки явно готовы были и сами сбежать, чтобы наблюдать за ночными событиями с какого-нибудь уютного уединённого поля или из далёкой рощи. И всё равно, видя, как они бегут, я знал, что другие будут слишком парализованы ужасами за их стенами, и не смогут убежать, даже когда дым проникнет под их двери, и пламя начнёт срывать их крыши. Если бы я недавно поел, то возможно добавил бы свой вклад на испачканные рвотой стены.

– Я просто не понимаю, как они могут причинить нам вред, – сказал Дарин, словно ожидая подтверждения. – У них нет оружия. Они не могут пробиться через стены или открыть ворота. Они не могут карабкаться… эти просто волочат ноги, и даже в гневе им не преодолеть отвесные стены. У них нет верёвок, нет лестниц, ничего…

У меня не было ответа. И всё равно, незнание заставляло меня чувствовать страх, а не уверенность.

– Боже, что это? – Баррас Йон с лязгом развернулся, чуть не насадив дозорного на свой меч.

– Лучше бы тебе снять эту штуку. – Дарин постучал пальцами по огромному шлему Барраса. Дальнейшие шутки застряли у него на губах, поскольку он тоже услышал звуки смертного клича.

– Нежить возвращается. – С запада приближался рёв – ещё слабый, но его хватало, чтобы до дрожи напугать человека. С тех пор, как нежить убежала, число мертвецов под нами уже утроилось, и их становилось всё больше с каждой минутой. У них оставался какой-то рудиментарный страх огня, и они старались держаться от него подальше, хотя места было так мало, что ближайшие к горящим зданиям мертвецы начинали тлеть. Я увидел юную девушку в голубом платье, возможно, дочь торговца, безо всяких следов насилия на теле – она загорелась, как факел, возле пылающей таверны. Давным-давно я пил там эль, хотя и не помнил, как это место называется. Её волосы заполыхали огненным нимбом, и она начала карабкаться по спинам остальных трупов, чтобы избежать огня.

Со всем этим дымом и плотной застройкой, закрывающей многие улицы от обзора, оказалось трудно сосчитать собравшихся против нас. Но никто не спорил, что перед воротами Вермильона не меньше десяти тысяч мертвецов. Крики приближались, и скорость твари вселяла ужас.

– Вот она! К оружию! За вами ваш город! – Проорал я, перекрикивая усиливающийся вой – где-то в темноте, посреди растущего инферно, к нам мчалась нежить.

Нежить быстрее скачущей галопом лошади проносилась через эти тысячи в сторону ворот. Я высунулся как можно дальше, чтобы отследить её, но она скрылась из вида под надвратной башней прямо перед дверями Вермильона.

Когда тварь добралась до ворот, мертвецы превратились в берсерков, принявшись стучать по доскам и завывать. Я представил себе кулаки, которые так сильно стучат по дереву, что дробятся кости. Удары стихли, и когда огромная масса трупов сзади начала давить, медленно, но верно увеличивая напор, усилились крики, от которых стыла кровь в жилах. Ворота начали трещать – сначала раздавался тихий скрип, словно в доме, где собираются ложиться спать. Затем громче – череда резкого хруста досок, сражающихся друг против друга. А за всем этим низкий стон принявших на себя напряжение запорных балок – трёх огромных обитых железом сердцевин тысячелетних дубов. И звон, когда вылетела какая-то заклёпка.

– Людей вниз! Толкайте назад! – Моя абсолютная вера в силу ворот не продлилась и минуты. – Чёрт, быстрее! Три сотни человек туда, живо! – Я и сам хотел спуститься, прижать плечо к этим дверям, но должен был смотреть.

Я наклонился над стеной, чтобы взглянуть на вершину надвратной башни прямо под нами. Там у солдат было два огромных чана кипящего масла, установленных над раскалёнными углями.

Баррас протолкнулся ко мне.

– Думаешь, мертвецы хотя бы заметят кипящее масло? – В его голосе слышалась смесь пессимизма и надежды. Я отлично знал это по долгим ночам за игральным столом, где он терял состояние, и за карточным столом, где он отыгрывал его обратно… в основном у меня.

– Это может им помешать… немного. – Я пожал плечами. – Главное, людям надо что-то делать. – В такое время уж лучше делать что-нибудь, чем позволять страху вонзать в себя когти.

– Горящее масло – вот что нам нужно! – сказал Баррас. – Его они заметят!

– Баррас, только идиот разводит огонь у своих ворот. – К нам присоединился Дарин.

Редкий случай, когда я поддерживал брата против друга, но тут он был прав.

– Масло зажигать нельзя, это же нефть из Аттара. От неё начнётся пожар. Стоит уйму денег, но лучше обсыпать врага деньгами, нежели тем, чем они смогут поджечь твои ворота!

Дарин поднял бровь.

– А ты знаешь своё дело, младший бр…

– Дарин, блядь, я маршал.

– Вы знаете своё дело, Младший Маршал, – ухмыльнулся он.

– Я быстро учусь, когда дело доходит до обеспечения безопасности. – Дарин никогда не верил во всю историю героя перевала Арал, а я не думал, что ради него стоит притворяться.

Люди у чанов смотрели на меня, видя, что у них есть публика.

– Лейте! – Крикнул я. Я не видел ни следа некромантов, но всегда был шанс, что они затесались среди мёртвых, скрываясь из вида. Эдрис Дин научил меня, что они не обычные люди, но всё равно, душ из кипящего масла определённо подпортит им день.

По моему приказу люди начали открывать дыры-убийцы и готовить рычаги, чтобы переворачивать чаны.

Масло, приятно шипя, полилось в дыры-убийцы, но будь я проклят, если услышал хоть какое-то изменение в криках внизу.

– Чёрт. – Несколько оглушённый, я вернулся и стал наблюдать с передней части башни.

Десять минут завывающие мертвецы наваливались своим весом на Аппанские ворота, и каждый хруст и стон досок сжимал мои внутренности холодным кулаком и выворачивал. Нежить двигалась вперёд-назад, внутрь и наружу под надвратной башней, направляя на двери волны ярости. Я слышал, как колется дерево, и кусал губы, чтобы в стоящий шум не добавилась и моя нота отчаяния.

– Пожар по-настоящему расходится. – Дарин закашлялся, словно в подтверждение своих слов. До этого я не отрывал взгляда от наседающих мертвецов, но теперь, посмотрев на пригород, я увидел, что Дарин был прав. Верхние части некоторых ближайших к стенам домов обрушивались, вверх вздымались колонны пламени выше стен, искры и угли взмывали в воздух. По всему пригороду огонь перескакивал с крыши на крышу, разносился по заборам, лизал двери. И мертвецы повсюду стояли опалённые и покрытые волдырями, у некоторых волосы и одежда сгорели начисто. Я видел скрюченные останки других посреди распространявшегося пламени. На миг я подумал об отце и о его погребальном костре.

Я закашлялся и прижал ладони к слезящимся глазам.

– Они двигаются!

Нежить неслась через ряды мертвецов, оставив нападение на ворота. Огонь забрал у нашего врага роскошь времени. Да, генерал, может, и отступил к окружающим фермам и ждал теперь в оливковых рощах, чтобы вернуться днём позже, но я понимал, что мертвецы и духи действовали скорее примитивно, чем стратегически. А всё, что я знал о Мёртвом Короле (совсем немного), показывало его не как мастера планировать, но скорее как силу разрушения, которую исподволь направляют интриги Синей Госпожи.

Мёртвые не отступили, и нежить не пыталась сбежать от огня – она отступила от нас и направилась вокруг стен, словно в поисках слабого места.

В двух сотнях ярдов к востоку мертвецы, которые раньше стояли у стен, теперь ускорились и начали вцепляться в стены башни, которая располагалась так близко, что если бы человек на её вершине бросил копьё в стражника на стене, то вполне мог даже и попасть.

Несколько дней назад я посещал это строение – водонапорная башня, обслуживавшая хорошо оборудованные дома нескольких торговцев, которые могли бы себе позволить жить за городскими стенами, хотя и в значительно меньших особняках. Башня также обеспечивала водой процветающую кузницу, которая обслуживала различные мастерские по производству колёс, карет и продуктовые предприятия с торговыми точками на Аппанской дороге.

Я поражался, что бабушка позволила установить башню так близко к стенам, несмотря на постоянное повторяемые угрозы сровнять пригород с землёй при первых признаках войны. Оказалось, лицензию выдали, поскольку строение было рассчитано на то, чтобы упасть. Башню поддерживали прочные деревянные подпорки, и без них она бы рухнула. И тогда вместо платформы, с которой лучники могли бы зачищать наши стены, башня оказалась бы смертельной ловушкой. Попав в подпорку железным болтом из скорпиона, можно было уронить башню, убив врагов в ней, а может и нескольких поблизости.

– Какого чёрта… – Башня рухнула прежде, чем я успел договорить. Пару десятков мертвецов раздавило градом камней и досок.

Множество ускоренных мертвецов набросились на камни, теперь скрытые не только дымом, но и пылью. Несколько секунд спустя они уже тащили разломанные камни к стене – мёртвые мужчины поднимали толстые расколотые брёвна, мёртвые дети тащили обломки поменьше. Остальные бежали с окрестных улиц, толкая телеги, фургоны, двери, вырванные из домов, и сбрасывали всё это неровной кучей перед стенами.

– Они строят пандус! – Дарин вцепился в стену. – Нам надо туда!

Людей на парапете той секции, как и в других местах, хватало, пусть это и были старики из стражи стены, и с обеих сторон туда сходилось ещё больше народу.

– Надо остановить их! Не ждать, пока они закончат! – Я дёрнулся было в сторону лестницы с башни, но вместо этого повернулся к бойницам, выходившим на ворота. Пустые чаны стояли возле дыр-убийц и слегка дымились.

– Наполнить чаны огненным маслом! – Я махнул людям у скорпиона, который уже перетащили к передней части нашей башни. – Лейте на них. – У них были маленькие бочонки масла и кадки со смолой – и то и другое использовалось для поджога пригорода. – Вы! Все вы! – Махнул я стражникам стены сзади. – Бегите в остальные башни, несите огненное масло и смолу.

– Ял, они бросают в них камни! – Проорал Баррас с другой стороны башни, глядя на меня – его забрало было поднято, лицо раскраснелось. – Это должно помочь!

Я бросился туда посмотреть. Стражники бросали камни за стену – некоторые размером с человеческую голову, другие намного больше. Люди толкали по парапету ручные тележки со снаряжением со складов. Внизу царило побоище, головы мертвецов раскалывались от падающих отвесно камней. Другие мертвецы, которые складывали камни в кучу, падали от ударов камней по спинам.

– Работает! – сказал капитан Ренпроу возле меня.

– Да, но не на нас, – ответил я и прищурился, глядя на кучу, стараясь пронзить взглядом клубы пыли и дыма. Никто из людей не понимал, как я, ни мертвецов, ни их короля. Я обернулся к Ренпроу. – Останови их! Как можно быстрее. Они лишь помогают мертвякам строить пандус. – И дождь камней, и раздавленные тела накапливались у основания стены. Старых мертвецов просто сменяли новые, которые сбрасывали груз камней и досок поверх дёргавшихся останков под своими ногами. – Нужно усилить этот участок. Доставьте сюда солдат Мартуса. – Я не очень-то верил в стражу стены, хотя и не говорил этого вслух. Возраст, может, и делает человека мудрее, но его рука работает мечом намного медленнее. Раньше казалось маловероятным, что на Вермильон нападут, и уж точно не без заблаговременного предупреждения. Поэтому пенсия старикам в виде работы стражниками на стенах казалась неплохой идеей. Теперь так уже не казалось.

Послания добирались до места целую вечность. Первая партия масла ещё несколько минут не заливалась в первый чан. А с завываниями мертвецов и строящимся пандусом, казалось, это длилось целую вечность. Даже просто заставить стражников перестать бросать камни на нападавших заняло минуты, когда казалось, что и секунды слишком много.

– До верха они никогда не доберутся, – сказал Дарин. В его словах был смысл. С высоты шестидесятифутовой башни стены выглядели низкими, но они возвышались на добрых тридцать футов над пригородом, а пандус мертвецов был высотой не больше десяти футов, и раза в два больше в ширину. И чем выше становилась куча, тем медленнее она росла, расширяясь, и требовалось в десять раз больше труда и материалов, чтобы удвоить высоту. – Никогда. – Но всё равно, утверждение Дарина было больше похоже на молитву.

Десять минут мы смотрели, как они строят, а пожар за пандусом нарастал, пока рёв пламени не стал даже громче завываний мертвецов. Возможно, некроманты наблюдали за нами из темноты ночи, каким-то образом перенося инферно, но я не видел ничего, кроме трупов на трупах, которых что-то толкало к стене, и холма из переломанных камней и переломанных тел. Время от времени я замечал нежить, и сожалел даже о том, что её видел. Однажды она повернула свою узкую, безглазую голову в сторону нашей башни, и во мне поселился холодный ужас от её взгляда, словно огромная куча льда. Я быстро отступил, пригнулся, едва не рухнув, и скрылся из её вида за стеной башни.

– Маршал? – Ренпроу бросился за мной.

– Ну ты чего, Ял, – Баррас схватил меня за руку, чтобы поднять на ноги. – Нельзя, чтоб наш славный командир падал в обморок. Это плохо для боевого духа.

– Я уронил кое-что. – Я притворился, будто убираю что-то из руки в карман под кольчугой. Не было времени доставить мои доспехи из дворца, так что маршал Вермильона стоял в плохо подходящей кольчуге со склада у ворот.

– Где это чёртово масло? Неужели чаны ещё не полны?

– Что-то приближается! – крикнул лучник с башни.

– Что-то большое! – подхватил человек, стоявший возле него, который так цеплялся за своё копьё, будто только оно и держало его на ногах.

Ренпроу выпустил мою руку и протолкался вперёд, чтобы взглянуть.

– Их много! – Большой бородатый мужчина отходил от стены, и выглядело это подозрительно похоже на отступление.

– Маршал! – Подозвал меня Ренпроу.

Ужас чуть не бросил меня обратно наземь, но я всё-таки пошёл вперёд, щурясь от раздражающего дыма. Приближавшиеся фигуры, тёмные на фоне пламени по обе стороны от Аппанской дороги, были из тех, от которых потом ночью снятся кошмары. В них было что-то от паука, а ещё от руки, или может от изуродованной и выпотрошенной собаки, шагающей на обрубках лап. Позади них я разглядел фигуры людей, и в этот миг понял, что каждый из полдюжины монстров больше двух сложенных вместе телег.

– Вытаскивайте снова скорпион! – я развернулся. – Быстрее, блядь! И сигнальте остальным башням, чтобы начинали стрелять. Лучники – в людей позади! Все, у кого есть лук! – Я молился, чтобы это оказались последние некроманты, и что их можно убить, утыкав стрелами. – И, ради Бога, вылейте эти чаны на пандус! Мне плевать, насколько они наполнены!

Люди вокруг меня начали пускать в небо залпы стрел. Я не мог понять, попадают они или нет, пока один из людей позади колонны не упал, вцепившись себе в лицо.

– Цельтесь в людей! Цельтесь в людей! Это некроманты!

Первый выстрел скорпиона прошёл мимо. Снаряд пронзил трёх мертвецов, ковылявших перед передним чудищем, пролетел насквозь и чиркнул по дороге позади них. Пронзённые мертвецы, словно ленивые волчки, развернулись раз, другой, и свалились. Все трое поднялись на ноги прежде, чем прозвучал следующий выстрел. Твари приближались, и на миг дым сдуло в сторону, дав огню их осветить. Каждая из них была сделана примерно одинаково – в форме руки без двух пальцев, идущей на трёх ногах, собранных из бедренных костей полудюжины человек, блестящих от останков мышц, связанных между собой ярдами сухожилий. В спине и конечностях первой твари торчало несколько стрел, которые, видимо, не причинили ей никакого неудобства. Красная плоть обматывала сооружение, словно толстые лозы плюща, и там, где встречались три конечности, виднелась блестящая белая масса жира.

– Иисусе. – Баррас почему-то до сих пор держал меч, но теперь его рука безвольно опустилась.

Я знал, что некроманты грабят могилы и практикуют искусства, которые заставляют мертвецов подниматься, переполненных злобой и голодом. А это был новый ужас. Здесь они стали ваятелями плоти, которые из трупов создавали новые гротескные формы. Это напомнило мне нерождённых, которые могли собрать себя в кошмарные формы из любой мертвечины, находящейся в пределах досягаемости. Утешало лишь то, что нерождённые обладали смертоносной скоростью и координацией, в то время как построенные некромантами твари двигались медленно и не грациозно. На самом деле они ковыляли настолько неуклюже, что неясно было, как вообще они могут представлять собой угрозу. Первая выглядела так, будто три человека с двуручными мечами могли бы изрубить её, прежде чем ей удалось бы начать атаку. Я повернулся.

– Стреляйте в них.

Лучники натянули луки и пустили стрелы. Четыре человека с трудом крутили колесо лебёдки скорпиона, отводя назад огромные плечи копьемёта, и ещё один ждал с копьём, готовясь зарядить его. Вой на пандусе достиг новых высот, и теперь уже мертвецы безумно бросались вперёд, сцепляли руки, впивались друг в друга зубами, крепко держась, пока остальные трупы карабкались по ним. Нечто подобное я видел, когда муравьи перебирались через маленький ручей – они построили мост из своих тел, сотни держались, крепко сцепившись, пока остальные перебегали по ним.

– Где масло? – взревел Дарин, оглядываясь на башню.

Я бросился к нему, снова обратив внимание, как тяжело бросаться куда угодно в кольчуге. Две команды людей добрались до лестницы стены, и каждая тащила чан на прочном деревянном шесте.

– Быстрее! – крикнул я, хотя вряд ли они слышали что-либо, кроме завывания мертвецов и рёва пламени.

Вернувшись на переднюю часть башни, я заметил, что люди, управлявшие монстрами, исчезли, хотя на дороге лежало ещё одно тело, по которому топали вновь прибывающие мертвецы. Твари же с возросшей скоростью направились в сторону пандуса, и двигались теперь, дёргаясь и покачиваясь.

Мертвецы на пандусе были уже в шести футах до верха стены, и стражники снова начали бросать в них камни, которые уже почти ничего не удерживало в стене – там и тут мёртвые пальцы вцеплялись в щели между камнями, где вывалился раствор, растрескавшийся от зимнего мороза. Имелись участки стены и в худшем состоянии, где было бы легче взобраться, но мертвецы собрались здесь из-за атаки на ворота, а пока пригород горел, любая реорганизация для новой атаки изжарила бы, пожалуй, половину от их числа. Всего неделю назад я заставлял людей чинить участок стены возле нас. И если бы они лучше выполнили свою работу, то попытки обдирать стены шли бы намного медленнее. С другой стороны, если бы я не назначил их на эту работу, то уже к этому времени мертвецы бы до нас добрались.

– Мы долго не протянем! – Баррас указывал туда, где всё больше трупов взбиралось по башне из тел. Один стражник высунулся и тыкал в них своим копьём. Он ткнул в очередную цель – в старуху в запачканной сажей сорочке, с растрёпанными белыми волосами и обожжённой левой рукой. Копьё попало ей в шею, и она схватила его, падая назад. Стражник упал за ней, поскольку так удивился, что не успел выпустить оружие.

– Ну и гонка, – выдохнул Дарин возле меня. Люди с чанами добрались до парапета, и теперь им нужно было пройти пятьдесят ярдов по заполненной людьми стене. Монстры приближались к пандусу, и пройти им нужно было, наверное, вдвое большее расстояние. Но, теперь, попав в зону влияния нежити, они двигались быстрее и увереннее – от её присутствия они тоже ускорялись.

Несколько скорпионов быстро выстрелили один за другим. Монстр впереди, уже пронзённый одним копьём, получил ещё два, причём одно попало в ногу, раздробив кости. Тварь упала, задёргалась, и мертвецы полетели в стороны от яростных пинков её ободранных ног. Не в силах подняться, она медленно поползла в сторону пандуса. Другой монстр потерял равновесие, подстреленный копьём из скорпиона, и бесконтрольно врезался в пылающую конюшню, обвалив ослабленное строение.

Я осматривал поле боя, пытаясь разобраться в этом хаосе. Что-то привлекло мой взгляд. Не монстр или нежить, не ревущее пламя среди стропил. Одинокая фигура среди тысяч. Иногда человека выдаёт не то, как он двигается, а то, как он стоит. Единственное, что привлекло мой взгляд – это течение толп мертвецов, которые обходили точку, где он стоял. Кроме этого ничто его не выдавало. Дым и пепел испачкали его, как и многих других, раскрасив его куртку и штаны в грязно-серый цвет. Старая кровь покрывала половину его лица и тёмными струйками стекала по шее. Обе его руки были алыми по локоть. Он наклонял голову под странным углом, и на шее виднелся тёмный шрам. Сначала я подумал, что это шрам от удара, который его убил, а тёмная полоска в копне седых волос – всего лишь зола от какой-нибудь сгоревшей доски. А потом он взглянул на башню, на меня, и я узнал его.

– Эдрис Дин! – крикнул я, хотя никто вокруг не знал его имени. – Стреляйте в него! Застрелите того ублюдка, вон там! – Я указал в ту сторону, и, выхватив лук у человека позади, потребовал стрелу, чтобы выполнить свой приказ. – Некромант! – завопил я, и это привело их в чувство.

Понятия не имею, куда попала моя стрела. Очень сомневаюсь, что я превзошёл выстрел своей бабушки в Амероте. Но она целилась в свою сестру, а в таких ситуациях мы, Кендеты, похоже, действуем лучше. Из дюжины стрел, выпущенных по Эдрису, две попали в него, а остальные утыкали трупы, идущие рядом с ним, отчего те даже не замедлили шаг. Одна из двух попавших стрел вонзилась в плечо, а вторая – и я утверждаю это, как бы невероятно это ни звучало, – торчала из его груди. Я видел, как Эдрис Дин сбежал из Башни Жуликов в Умбертиде, несмотря на такую глубокую рану, что голова держалась лишь на костях шеи. Поэтому, вместо радости, я отдал приказ о следующем залпе. Я ещё не закончил кричать, как Эдрис разбился – словно он был отражением на оконном стекле. Его осколки пропали из вида, скрывшись под потоком ходячих трупов.

– Чёрт. – Я сунул лук обратно его владельцу.

– Что… это было? – спросил Баррас.

– Некромант, – сказал я.

– Мы его убили? – Дарин использовал королевское "мы": лука у него не было. Хотя он, возможно, попал бы точнее меня, если бы попытался.

– Я бы на это не поставил. – Я видел слишком много зеркальной магии, чтобы думать, будто он уничтожен. Вместо этого я размышлял, сколько ещё его отражений разбросано среди наших противников, и как мне избежать с ними встречи. Быть может, за этой армией наших павших рука Мёртвого Короля, и возможно он подчинил себе некромантов, но как минимум у одного из них на плече синяя рука. Мёртвый Король тратит здесь свои силы, охотясь за ключом Локи, который поможет ему выйти в мир. Но у Синей Госпожи, несомненно, более срочные цели – бабушка и Молчаливая Сестра направлялись к твердыне Синей Госпожи в Словене, и возможно она хотела свернуть Алису Кендет с пути прямым ударом в сердце её королевства. Если дело было в этом, то она явно плохо знала мою бабушку. Красная Королева принесёт в жертву всех нас, чтобы победить в своей войне, а после спокойно отправится спать.

– Заряжайте быстрее! Быстрее! – Панические команды капитана Ренпроу отвлекли меня от моих панических мыслей. Капитан направлял скорпион в сторону основания пандуса, уже невидимого под кишевшими на нём мёртвыми горожанами.

Я видел ужас на лицах людей на стене, когда они с трудом ставили тяжёлые чаны на места. В одиночку ни один человек не смог бы поднять такой, а уж с дюжиной галлонов огненного масла и смолы внутри, даже и четверым мужчинам, которые только и могли разместиться вокруг чана, приходилось нелегко, чтобы поставить его на место.

Прямо под стражниками, сражавшимися с тяжестью чанов, кипело море завывающих мертвецов, поднималось по пандусу из разломанных камней, разломанных досок, разломанных тел. Леса из человеческих тел достигли уже почти до верха стены – сотни составляли собой сооружение, и ещё дюжины карабкались по ним, завывая от жуткого голода. А за этими лесами, в орде мертвецов, давя одних, сбивая других, ковыляли, как пауки, монстры – треножники, ободранные и кровавые. И всё же стража стены держалась. Там, где я бы давно сбежал, эти старики, в которых я сомневался, не сходили с мест, связанные клятвой и долгом.

– Да! – закричали Дарин, Баррас, да и все вокруг меня, когда стали переворачивать чаны, поднеся к ним факелы.

Одинаковые ручейки огня полились на пирамиду мертвецов, прижатых к стене. Радостные крики понеслись от стражников. Но всё же мертвецы, даже полыхая, держались крепко, хотя их кожа пузырилась от жара, волосы и одежда сгорали, а плоть шипела.

Первое огромное трёхногое чудище начало карабкаться, зацепляясь ногами за горящую башню из трупов и, качаясь, направилось к стене. По нему плеснула волна пылающего масла, но тварь всё равно продолжала карабкаться, и новые мертвецы поднимались вслед за ней. Башенные скорпионы в такой близи от стражи не могли уже целиться в тварь, и в последнем прыжке она зацепила свои лапы за край стены. Горящие мертвецы с воем карабкались по её спине и бросались на команды людей с чанами, которые в панике отступили. Остатки огненного масла вылились из перевёрнутых чанов, и огонь охватил парапет.

– Ещё людей сюда! Живо! – Я бесполезно махнул мечом. – Трубите прореху!

Взревели трубы – тревога, которую никто из живущих в Вермильоне никогда не слышал, если не считать учений стражи стены. В обороне города пробили брешь.

ПЯТНАДЦАТЬ

Полчаса казалось, что мы сможем сдерживать силы Мёртвого Короля на стене, а может и отобьём их, когда солдаты Седьмой вступят в бой, сменив стариков из стражи. На узком парапете мертвецы могли нападать на стражников лишь по двое или по трое. Они бросались вперёд с угрожающей скоростью, принимая удар меча или копья, чтобы приблизиться к противнику и схватить человека за горло.

– Эти мертвецы только и стараются, что задушить. В чём тут смысл? – Мне казалось, что это не самый эффективный способ убивать, особенно посреди ожесточённого боя.

– А какие у них ещё есть варианты? – спросил Дарин.

– Выдавить глаза? Разбить голову об стену? – Явно я провёл слишком много времени со Снорри.

– Или вон так! – Баррас указал на другую сражающуюся пару. Нападавшая молодая девушка, опалённая огненным маслом и всё ещё тлеющая, с копьём в животе, схватила стражника, который её проткнул, и утащила за собой со стены – оба упали головами вниз с двадцатипятифутовой высоты на булыжники внизу.

Мы наблюдали с башни за тем, как продолжается бой. С учётом узости фронта боевых действий, больше особенно заняться было нечем. В первые мгновения брешь казалась полной катастрофой, но десятью минутами позже мертвецы оттеснили стражу лишь на двадцать ярдов в каждую сторону, потеряв при этом десятки своих.

– Они их душат, потому что неповреждённый труп легче снова поднять, – сказал Дарин. В подтверждение его слов на парапете показались две руки в латных рукавицах, поднялся стражник с багровой шеей, и из его лёгких вырвался смертный крик.

– Впрочем, ума у них немного, – сказал Баррас. – Смотри, половина из них просто падает с другой стороны, только взобравшись на стену. Должно быть, там уже кровавое месиво.

Я смотрел некоторое время. Он был прав. Трупы, взобравшиеся по почерневшим и дымящимся лесам из мертвецов, бросались на стену, словно ожидая немедленно с кем-нибудь схватиться. По меньшей мере половина из них не могла задержаться на покрытых маслом камнях – они скользили до самого края парапета, и валились навстречу своей кончине.

– Чёрт! – Я похолодел. – За мной! – Объяснения или приказы заняли бы слишком много времени. Я схватил у скорпиона промасленный тростниковый факел и побежал вниз по спиральной лестнице башни. – За мной, чёрт вас подери!

Ярдах в пятидесяти от стены с улиц за воротами наблюдали сотни горожан, столпившихся напряжёнными группами. В основном юноши с копьями, мясницкими ножами, изредка с мечами, но были среди них и мальчишки, и даже девушки и седовласые матери, которых привлекало зрелище. Говорят, людям до смерти нравится, когда их развлекают, и здесь собралась публика, которая, видимо, будет развлекаться до самой смерти. Среди них ходили торговцы с лампами, которыми они освещали свои товары, выпечку и сосиски, сладкое печенье и кислые яблоки. Я сомневался, что дела у них шли хорошо – со всей этой вонью от мертвецов, клубами дыма и смертными воплями, от которых крутило внутренности. Да, здесь стояли толпы, демонстрируя свою веру в наши стены, но если бы хоть кто-нибудь из них по-настоящему понимал, что ждёт их по другую сторону, то они уже бежали бы в свои дома и молили Господа о милости.

– Что? – Дарин догнал меня у основания башни.

Я оглянулся, убедившись, что мы не одни. За нами появились Ренпроу, Баррас и непрерывный поток стражников, двое несли факелы.

– Все эти падающие мертвецы… – сказал я. – Вы слышите, как они приземляются? – Я бежал впереди в полную темноту у основания стены, а потом затормозил, чтобы стражники нас обогнали. Я не собирался быть в первых рядах. – Ренпроу! Приведи сюда ещё людей. И пошли к Мартусу за подкреплением. – Мне казалось, я уже приказывал им явиться на стену. – И где, чёрт возьми, дворцовая стража?

– Но зачем мы здесь? – повторил Дарин.

– Мертвецы со стены. Ты слышишь, как они ударяются об землю? – спросил я, вглядываясь в темноту и желая, чтобы Аслауг была здесь и могла мне помочь.

– Не слышу ничего, кроме твоих криков, – сказал Баррас, лязгая своей турнирной кольчугой.

Но звуки всё-таки были: за грохотом сражавшихся и умиравших людей, за смертным воем – глухие неритмичные удары, словно первые капли дождя, предвещающие ливень.

– Что тебе привиделось? – Дарин держал перед собой длинный клинок, от которого отражался свет факела. – Тут больше тридцати футов до жёсткой земли. Это не только сломанные лодыжки – это сломанные голени, колени, бёдра и всё остальное. Мне плевать, если они не сдохнут – главное, чтобы не нападали ни на кого. – Несмотря на свои слова, шёл он медленно, будто боялся, что камни мостовой могут его укусить.

– Тридцать футов до жёсткой земли было для первой дюжины. Мы же видели, как сюда свалилось больше сотни. Уже сейчас они падают на прекрасную мягкую подстилку из переломанных тел.

Сейчас мы уже ясно слышали быстрые неравномерные стуки, удары плоти по плоти, словно хаотичные удары сердца в темноте за стеной.

Факелы осветили фигуры впереди. Множество фигур, стоявших в кромешной тьме, без звука. Несколько шагов ближе, и тени ещё немного расступились. Фигуры, как одна, посмотрели на нас, в их глазах отражались языки пламени. А потом они набросились. И начались крики.

Вблизи свирепость ускорившихся мертвецов оказалась поразительной. Они не боялись острых лезвий, и от их бесконечной ярости защита казалась бесполезным делом, минутной задержкой неизбежного. Первый ряд стражников свалили наземь за секунды, мёртвые руки сомкнулись на их шеях. Второй ряд немедленно развалился, и всё больше мертвецов оббегало со всех сторон мой отряд из трёх десятков человек. Я быстро оказался в окружении, и на меня наскочил толстяк в лохмотьях, который, судя по виду, провёл пару недель в могиле, прежде чем его подняли ради сегодняшних торжеств. У меня не было времени возмутиться тем, что его погребение являлось прямым нарушением приказов Красной Королевы, не говоря уже о моих маршальских приказах – едва хватило времени закричать.

Мертвецы не умирают, и чтобы их остановить, нужно рубить им конечности. Вот только, как бы ты не твердил этого себе, когда кто-то из этих сволочей в нечестивой ярости набрасывается на тебя, ты… протыкаешь их. Это инстинкт. Пусть напишут это на моём надгробии: "Убит инстинктом".

Однако вопреки здравому смыслу в тот миг, когда мой меч по рукоять вошёл в грудь покойника в районе гнилого небьющегося сердца, голод испарился из его глаз. Под тяжестью покойника я столкнулся со стражником за моей спиной, но с помощью того остался на ногах и умудрился вытащить клинок, когда мой враг – теперь уже простой труп, вроде тех, что лежат спокойно и ждут, когда станут скелетами – завалился набок. Следующая мёртвая тварь набросилась на меня в тот же миг. Повторяя свою ошибку, я рубанул по её шее, и чудо повторилось – тварь упала, вцепившись в рану на остатках горла, из которой лилась холодная кровь. Казалось, меч Эдриса Дина вибрирует в моей руке, словно живой. Я рискнул глянуть на клинок, пронзив им завывающий рот очередной пытавшейся меня убить мёртвой женщины – стройной девушки, которая могла быть даже симпатичной за всей этой сажей, кровью и смертоносным голодом. По всей длине моего меча кровь мертвецов цеплялась за текст, выгравированный на стали. Оружие некроманта – инструмент его ремесла – видимо с тем же успехом обрезало струны, заставлявшие труп двигаться, с каким обрезало струны, которые заставляли живого человека плясать танец своей жизни.

– Берегись!

У меня не было времени раздумывать о своём открытии. Мужчина, умерший в самом расцвете сил, бросился на меня, наткнулся на мой клинок и свалил меня на землю. Меня никогда не сбивала с ног гончая, но думаю, это примерно так же ужасно. Мой мир наполнился звуками рычащей твари. Покойник был намного сильнее меня, и, не будь на мне кольчужного сюрко, он уже отрывал бы мою плоть от костей. Чьи-то руки меня схватили и потащили по мостовой, хотя я не знал, в какую сторону, поскольку потерял ориентировку. Я почти надеялся, что тянут меня в сторону кучи мертвецов, где я по крайней мере могу ожидать быстрой смерти.

В следующий миг я понял, что это как лежать на колоде мясника: вокруг меня взмывали и падали мечи. Я слышал и чувствовал удары клинков по плоти. Я сопротивлялся, холодная кровь лилась вокруг меня, и спустя время, которое показалось мне вечностью, сильные руки подняли меня на ноги.

– Маршал! – Ренпроу сжимал мою голову, осматривая на предмет ран, а мой теперь уже безрукий противник дёргался на земле возле нас. Звуки битвы бушевали поблизости – не лязг стали по стали, или треньканье тетивы, а только крики живых и мёртвых и глухие удары по мясу. – Маршал! Вы меня слышите?

– Что? – я осмотрелся. Со всех сторон плотно сбились стражники – резервы, которые прибежали по длинной круглой дороге парапета стены. Высоко над нами продолжалась война на истощение, мертвецов медленно выталкивали с точки, где они влезали на стену, но настоящая битва разворачивалась передо мной. Всё больше мёртвых непрерывным дождём падало со стены, приземляясь на гору тех, кто после падения уже не мог нападать. Человека такое падение всё равно бы убило, но армию Мёртвого Короля оно не замедляло, и теперь уже недавно задушенные стражники вставали против своих старых товарищей.

– Где резервы? Чёрт возьми! Нам нужна Седьмая! Нам нужна дворцовая стража!

Я позволил Ренпроу увести меня назад через наши ряды. Наше присутствие привлекало мертвецов, но нам не хватало людей, чтобы остановить их. Некромант мог приказать им разбежаться по городу. Вероятно, здесь их держало лишь желание хозяев убить офицеров и командиров защиты Вермильона.

– Дарин? Где Дарин? – Я стряхнул Ренпроу. – Где Баррас?

Ренпроу встретился со мной взглядом, дёрнувшись, когда мимо промчались ещё несколько стражников, которые спешили присоединиться к драке. Он смотрел на меня с мрачной решимостью.

– Маршал, между этим городом и катастрофой стоит лишь ваше командование. Вам нужно сосредоточиться на общей картине…

Я тут же схватил его за горло.

– Где мой брат? – выкрикнул я ему в лицо.

– Принц Дарин пал. – Задыхаясь, проговорил капитан. – Помогая вытащить вас.

Я отпустил Ренпроу и наклонился вперёд, согнувшись пополам, как от удара в живот – хотя меня не било ничего, кроме правды.

– Нет.

Глубоко во мне течёт красная ярость, так глубоко, что не заметишь и следа от неё, даже если месяц за месяцем будешь проводить в компании со мной. Но всё же, она там есть. Эдрис Дин запалил её в тот день, когда проткнул ножом живот моей матери. Он забрал храбрость того мальчика, его гнев, его отчаяние, и одним ударом отделил их от меня, связав во что-то новое – во что-то более тёмное, горькое и смертоносное. И все годы своей жизни я жил на поверхности, под которой текла эта неизвестная и нежданная алая ярость, украденная у меня.

– Нет! – Та старая ярость поднялась на поверхность из своих глубин, и я ей обрадовался. Я бежал назад через ряды своих людей и приветствовал её рыком, которым гордился бы даже сам Снорри – так приветствуют старого друга.

Меч Эдриса Дина, тот самый клинок, который сформировал мою жизнь, отправлял мертвецов в могилу так же легко, как и живых. Но была и ключевая разница: мертвецы не боялись людей с мечами. Поэтому их легче убивать. Я бегал среди них и размахивал мечом, используя каждую унцию мастерства, вбитого в меня учителями фехтования по настоянию бабушки, и каждый урок, полученный с тех пор с каждым нежеланным событием. Люди Вермильона клином следовали за мной, и с каждым ударом я ревел имя своего брата. Я отпинывал мертвецов от жертв, отрубал их руки, перерезал глотки, рубил и резал, пока мой клинок не стал тяжёлым, словно свинец, и предательские конечности, из которых вытекала сила, не начали мне изменять.

Мёртвая женщина ухватила меня за ноги, а другая вцепилась мне в левую руку, пытаясь вонзить зубы мне в локоть. Кольчуга сдержала укус, и человек с копьём пробил мёртвой женщине голову, хотя от этого она не ослабила хватку. Меня обхватили сзади сильные руки и потащили назад среди моих людей. Не в силах сопротивляться, я рухнул в чьи-то объятья. На миг мир потемнел, свет факела и лампы потускнел, в ушах грохотал стук моего сердца.

– Дарин? – выдохнул я воспалённым горлом между глубокими вдохами. – Баррас?

Я моргнул, и зрение прояснилось. Люди вокруг меня были из Седьмой. Ренпроу стоял и смотрел на меня сверху вниз, из чего я понял, что лежу на спине. Видимо, я вырубился, но понятия не имел, сколько пролежал без сознания. Я снова моргнул. Возле капитана Ренпроу стояла кузина Сера. Её лицо, обрамлённое плотным кольчужным капюшоном, перепачкалось сажей. За спиной кузины маячил её старший брат Ротус – стройная фигура закована в доспехи, на лице обычное кислое выражение.

– Где мой брат? – требовательно спросил я, садясь и задыхаясь от боли в отбитых лёгких.

Капитан наклонил голову, на его щеке виднелись три параллельные рваные полосы. Я проследил за его жестом и увидел Дарина, усаженного у Аппанских ворот. Его лицо было намного бледнее обычного.

– Баррас? – спросил я, поднимаясь.

– Кто? – Сера протянула руку, чтобы помочь, но я оттолкнул её.

– Баррас Йон, сын вьенского посла. Он женат на Лизе де Вир, – ответил Ротус, всегда готовый поделиться фактами, даже посреди сражения.

– Мой меч! – крикнул я, а потом обнаружил его в своих ножнах. – Так где Баррас, чёрт бы его подрал?

Капитан Ренпроу покачал головой.

– Я его не видел.

Я встал на колено около брата напротив осматривавшего его лекаря.

– Как… – слова застряли в горле, я прокашлялся и попробовал снова. – Как ты, брат?

Дарин поднял руку, словно она была очень тяжёлой, и приложил к шее, разорванной ногтями мертвеца. Раздавленная плоть была багровой от крови – как под кожей, так и над ней.

– Бывало… и лучше. – Болезненно прошептал он.

Я посмотрел на лекаря, седоголового военного врача в заляпанных кожаных доспехах с перекрещенными копьями Седьмой. Он покачал головой.

– Что значит "нет"? – Я в гневе уставился на него. – Вылечи его! Он чёртов принц. Его старший брат во главе всей твоей треклятой армии… а я, блядь, маршал!

Он проигнорировал меня, столь же привычный к истерике на поле боя, как и к полученным на поле боя ранам, и коснулся груди Дарина, над рёбрами.

– Разорван сосуд в дыхательном горле. Его лёгкие наполняются кровью. – Он приложил пальцы к шее моего брата, чтобы измерить пульс.

– Проклятье! – Я попытался схватить так называемого целителя. – Лучше бы тебе… – Рука Дарина на моём запястье остановила мой поток на середине, хотя в его хватке не было силы.

– Ты… вернулся… ради меня. – Так тихо, что мне пришлось наклониться, чтобы расслышать. Потом я услышал бульканье крови в лёгких.

– Теперь уже жалею об этом! – крикнул я ему, и дым так жалил глаза, что я едва мог видеть. – Если уж ты собрался просто лежать тут и помирать. – Что-то перехватило моё горло, наверное, дым, и я поперхнулся. Когда я снова заговорил, это было тихо, только для него. – Вставай, Дарин, вставай. – В моём голосе слышались ребяческие всхлипы.

– Ниа. – На миг я подумал, что он говорит о матери – всего лишь на миг – но потом вспомнил его дочь, такую маленькую и нежную в руках Миши. Она его даже не узнает.

– Я её защищу. Клянусь.

Голова Дарина завалилась набок, и мне показалось, что моё сердце остановилось, хотя я никогда не заявлял, что люблю братьев, даже лучшего из них. Но он поднял брови, и я проследил за его взглядом до его пальцев, блестевших от какой-то прозрачной жидкости.

– Масло, – сказал Дарин.

Действительно, мы сидели в масле, к счастью теперь уже остывшем. Должно быть, оно просочилось под ворота, после того, как его вылили в дыры-убийцы. Дарин провёл липкими пальцами по моей ладони.

– Оно их… остановило.

На секунду я задумался. Масло их не остановило. Я прижал пальцы к камням и провёл по ним.

– Действительно! – Я понял, и замешательство вмиг сменилось ясностью. Мёртвые под надвратной башней не могли толкать, у них не было сцепления с землёй. Они всего лишь были пробкой из плоти, которая передавала силу толчка снаружи. Двери еле-еле выдержали. Масло спасло их. Меня озарил миг триумфа. – Я знал, что… – но Дарин уже умер.

Лекарь ещё немного подержал пальцы на шее Дарина, щупая пульс. Потом покачал головой. И, ослеплённый слезами, причиной которых был вовсе не дым, я вытащил меч.

Что-то шевельнулось под кожей моего брата. Достаточно большое, чтобы даже мои затуманенные глаза это заметили. Словно маленькая ручка провела по его шее. Его тело дёрнулось, словно что-то ударило изнутри его грудной клетки.

– Что это, во имя Божие? – лекарь ошеломлённо отскочил, явно не вполне знакомый с природой нашего врага.

Губы Дарина скривились. С проклятьем я пронзил мечом грудину брата, проткнув его сердце, и он без звука обмяк, теперь уже по-настоящему умерев.

– Этого недостаточно, – сказала Сера за моей спиной. – Надо связать его и…

– С этим мечом достаточно. – Я вытащил клинок, красный от крови моего брата, и повернулся лицом к кузенам.

– То, что произошло с ним… это было не похоже на остальных… – Наклонился, вглядываясь, Ротус.

– Нет. – Мертвецы всегда просыпались мгновенно, с голодом в глазах, готовые убивать. С Дарином всё было по-другому. Словно… словно что-то пыталось вырваться из него. Или через него. – Я… – А потом я заметил. – Смертный вой… он стих. – До меня дошло, что с тех пор, как я пришёл в чувство после той безумной атаки, мёртвые молчали. Крики и вопли, которые я слышал теперь, доносились из глоток живых – некоторые полные ярости, другие ужаса, или боли. Но холодящий бесконечный вопль нападающих мертвецов… закончился.

– Мертвецы замедлились, – доложил Ренпроу, глядя на меня так, словно боялся, что я могу снова рухнуть, или броситься в схватку. – Но мы их едва сдерживаем, а они продолжают напирать – должно быть, у них теперь есть нормальный пандус до самого верха стены.

– Капитан, возвращайтесь на башню. Нам нужны ваши глаза. – Рёв огня за стенами был похож на грохот реки в половодье.

Кузина Сера подошла ближе, положив ладонь мне на руку. Лёгкое прикосновение.

– Сожалею о Дарине, Ялан. Он был хорошим человеком.

Хотел бы я выбросить его из головы. Ну и ну, мой собственный брат лежит мёртвый на земле у моих ног, с кровоточащей раной, которую я сам ему нанёс. Внезапно мне потребовалось заполнить себя чем-то другим. Я прошёл мимо Серы.

– Не может быть, что это вся Седьмая! Где Мартус? – Вокруг нас стояло не больше сотни человек в кольчужных сюрко Седьмой, а линия, где сдерживали мертвецов, была лишь ярдах в двадцати от нас. Горожане, которые пришли на представление, давным-давно сбежали, распространяя, будем надеяться, по городу должный уровень паники. – Где, чёрт возьми, дворцовая стража? Здесь нам нужны все силы.

Сера снова встала передо мной.

– Я пришла от ворот Победы. Мы видели, что начались пожары, и пришли помочь. – Она оглянулась через плечо на схватку – лицо её было бледным, но губы мрачно и решительно поджаты.

– Я пришёл из дворца, – сказал Ротус, возвышаясь за плечом младшей сестры. – Дядя Гертет приказал Мартусу держать Седьмую у стен…

– Так почему же, блядь, они не здесь?

– У стен дворца, – сказала Сера. Она выглядела на свои семнадцать лет.

– Он приказал дворцовой страже оставаться на местах и защищать его любой ценой, – сказал Ротус.

– А-а. Вон что. Ублюдок. – Я убрал всё ещё красный от крови брата меч в ножны. – Какого чёрта Гариус позволяет Гертету раздавать приказы? Я возвращаюсь. Вам придётся держаться здесь. Я приведу подкрепления.

– Мы продержимся. – Я ждал, что этот зарок даст Ротус, но говорила Сера. Секунду она смотрела мне в глаза, и я заметил кое-что знакомое. То, что я видел в последний раз в глазах бабушки на стенах Амерота.

– Знаю, проде́ржитесь. – И я начал проталкиваться через войска, направляясь в сторону главной улицы от Аппанских ворот, освещённой лишь несколькими оброненными лампами.

ШЕСТНАДЦАТЬ

– Маршал! – Говорил из-за плеча Ренпроу. – Вы не можете идти туда один!

– Здесь нам нужен каждый человек. – На самом деле я не хотел идти один, но нам и впрямь у места прорыва нужен был каждый человек.

– Я тоже пойду. Только дайте мне собрать отряд. – Он схватил меня за руку.

– Верховой отряд? С лошадьми? – Мой жеребец и лошади людей, приехавших от Моранского моста, стояли у таверны в сотне ярдов по Аппанской улице. Понадобилась бы вечность, чтобы собрать их всех вместе, а многие лошади не очень-то любят новых всадников.

– Поеду я. – Он протянул руки и схватил за плечи двух солдат. – И эти люди смогут поехать с нами. В конюшнях есть курьерские лошади.

– Капитан, вы больше всех знаете об обороне города. Вы нужны здесь. Этих двух я возьму.

Добравшись до края толпы солдат и стенной стражи, я неожиданно почувствовал, что не хочу уходить. Казалось очень плохой мыслью ступить за границы скопления народа, во тьму. Люди сбились вместе, словно овцы в загоне, так плотно, что мне приходилось с силой проталкиваться среди них. Страх сближает нас, собирает животных перед хищником, хотя казалось, что только я представляю себе природу угрозы, которая охотится этой ночью. Мёртвые замолчали. Это значит, что нежить ушла. Хотелось бы мне думать, что она отступила за стену к какой-нибудь дьявольщине снаружи посреди огненной бури. Но, глядя в темноту, я знал, что это не так.

Нежить теперь рыскала в моём городе. Там, на улицах. Свободно бродила среди невинных, и поверьте мне, перед древней злобой нежити все мы невинны.

Мне понадобились все мои скудные запасы отваги, чтобы покинуть укрытие из людей. На открытом пространстве, в сопровождении пары стражников, лишь чувство гордости двигало меня вперёд. Гордость всегда была моим самым смертельным недостатком характера. Хуже даже проклятия, передавшегося от бабушки через кровь, от которого я склонен был превращаться в берсерка, когда меня доводили до черты. Гордость заставляет человека вертеться на кончике ожиданий других людей. Как часто я метафорически (а иногда и буквально), влезал в огонь под взглядом Снорри, а мой законный инстинкт мчаться в противоположную сторону сокрушала тяжесть его уверенности во мне?

Я взял лампу, висевшую на прилавке пекаря, покинутом, когда толпа в панике разбежалась, и направился в сторону конюшни. Свет дрожал в моих руках. Я быстро шёл в темноте по Аппанской улице, а два солдата шагали за моей спиной.

На Аппанской улице царила зловещая тишина, не было слышно никаких звуков, кроме криков сражения у стены. Предательские щели света в верхних окнах и редкие движения теней за закрытыми ставнями – больше ничего не выдавало тот факт, что город не был оставлен.

– Тихо. – Я вытянул руку, останавливая солдат, и вытащил меч.

Двери конюшни были открыты. Я слышал топот и ржание лошадей изнутри.

– Что-то их напугало. – Сколько угодно мертвецов могло ускользнуть от схватки у ворот – один из них мог прятаться в темноте за дверью, тихий и окровавленный. Я поднял лампу. – Иди первым. – Кивнул я солдату поздоровее – крепкому парняге, хотя он и был на пару дюймов ниже меня и на пару фунтов легче.

– Сэр. – Он посмотрел на меня с видом "почему я", но раз уж в Вермильоне не найти было человека, который настолько ниже меня по званию, он шагнул вперёд. Я передал ему свою лампу, и он, толкнув мечом дверь, протиснулся внутрь, так неохотно, словно человек, опускающий руку в банку с пауками.

– Маршал, всё чисто.

– Уверен?

– Тут одни лошади. Наверное, дым их напугал. – Я пошёл за ним внутрь. Убийцу ему без риска для себя не вывести, иначе я остался бы на улице.

Через две минуты на дороге стояли Убийца и две курьерские лошади. Я вскочил в седло и почувствовал себя немного лучше, как обычно и бывает, когда подо мной четыре ноги. Для моей чести, возможно, было и неплохо, что город осаждён со всех сторон, поскольку если бы я знал, что где-то есть открытые ворота, то меня бы уже переполняло искушение пустить коня в галоп и мчаться, пока не окажусь где-нибудь в безопасности.

– Во дворец! – Я указал мечом в подходящем направлении, сжал поводья в руке с лампой и с грохотом поехал.

Даже в отчаянном положении есть некоторое удовольствие в том, чтобы быстро ехать верхом по пустым улицам города, которые не бывают пустыми никогда. За всю мою жизнь, каким бы поздним ни был час, я не мог пустить лошадь во весь опор по Вечерней дороге или по площади Западной Звезды. Вечернюю дорогу я вообще ни разу не видел без дюжины пьянчуг, пары городских стражников, а то и лордика, преследующего юную женщину, которая вовсе не дама… а днём здесь и вовсе было не пройти, не потолкавшись с половиной Вермильона.

Грохот копыт Убийцы эхом отражался от стен.

На Игольном углу моё внимание привлёк женский крик. Я посмотрел наверх и увидел её в высоком окне, на верхнем этаже у Меликана – замечательного портного, у которого я оставил по меньшей мере скромное состояние.

– Принц Ялан!

Я натянул поводья. Я уже сильно опередил двоих бездельников, которых выбрал мне в компанию капитан Ренпроу, и окрик по крайней мере давал мне повод подождать их. Быстро оглянувшись в поисках прячущихся мертвецов и крадущихся по крышам болотных гулей, я крикнул в ответ:

– Да? – Я думал, что у меня найдётся больше слов, но, похоже, "да" здесь было достаточно.

– Вы… вы едете во дворец? Возьмите меня с собой… – Похоже, она меня знала. Выглядела она немного знакомо – по крайней мере, юная и симпатичная.

– Я спешу… любезная. – Губы хотели сказать "Мэри", но, я предпочёл не гадать, а произнести "любезная". Надеялся, что маршалы так и говорят.

С грохотом подъехал мой эскорт – опыта верховой езды у них явно было маловато.

– Подождите меня! – Любезная убралась окна, а потом, словно вспомнив что-то, снова высунула белое лицо. – В Трущобах бродит ужас. Убивает людей и заставляет их тела плясать. – С этими словами она убралась, видимо, направляясь в сторону лестницы.

– Вперёд! – Я ударил пятками Убийцу по бокам, и он помчался вперёд. Я даже не почувствовал на этот счёт никаких угрызений совести. Я отвечал за спасение города, а не каждого жителя в отдельности. И к тому же Мэри – а я смутно припоминал что-то о том, как втиснулся в примерочную с этой девушкой, и нашёл её весьма любезной – будет в большей безопасности над безымянным портным, чем во дворце.

Мы скакали по тёмным улицам, иногда выезжая на площади, где луна, теперь уже показавшаяся над крышами, заливала серебром камни мостовой. На площади Реймонда, в четверти мили от бабушкиных железных ворот, внезапно подул резкий ветер, поднявший в воздух пыль и жалящий песок. Летали по спирали сухие листья, старые клочья, поднимались в вихре серые обрывки, захваченные пылевым бесом.

– Клок-и-боль! – Крикнул человек позади меня.

– Быстрее!

Что-то резануло мне по щеке. Я наклонил голову и пустил Убийцу в галоп, слыша крик одного из своих солдат, и глухой удар, когда он упал на землю. Раздавались новые крики, а потом – рваное и жуткое бормотание, которое стихало, по мере того, как мы уезжали. С грохотом мчась в сторону начала улицы, я увидел, как на дорогу вышел человек и повернул в нашу сторону, широко разведя руки. То, что осталось от его кожи, клочьями свисало с влажных рук. Когда до него оставались последние ярды, я увидел, что им двигало – скелетообразная тварь, какой-то жуткий ухмыляющийся бес с явственными чертами насекомого. Человек раскрыл рот, чтобы заговорить, но я сбил его лошадью, не дав сказать ни слова.

Меня трясло холодной дрожью, даже когда Убийца увёз меня прочь. Дух из вихря овладевал человеком очень похоже на то, как, должно быть, нежить седлает жертву. Хотя нежить добивается более близкого соединения – она берёт взаймы плоть нерождённого и высвобождает его потенциал новыми ужасными способами. Я снова ударил пятками, и мы мчались уже с немыслимой скоростью, копыта Убийцы едва не проскальзывали, когда мы заворачивали за очередной угол. Чтобы убраться от этой твари подальше, мне любой скорости было мало.

Свернув за угол минуту спустя, я оказался перед дворцовыми стенами. Луна теперь неслась над крылом Генуэзской башни – кровавая луна, покрасневшая от дыма десяти тысяч горящих домов. Я мчался лёгким галопом, а оставшийся в живых солдат ехал далеко позади. Стены дворца, моего вечного прибежища, никогда ещё не были такими желанными. И, к сожалению, никогда ещё они не казались такими низкими. В кои-то веки я разделял печаль моей бабушки, что история снабдила монархию Красной Марки роскошным замком, погружённым в искусство и культуру, а не мрачной крепостью, которая грозила бы городу вокруг.

Почти немедленно я заметил Мартуса. Его командирский шатёр, установленный в нескольких ярдах от стен, пьяно покосился – между камнями мостовой мало куда можно было вбить колышек. На улице выстроилось около сотни солдат, и все расширенными глазами вглядывались в ночь, словно знали, сколько в ней призраков. Возле лошади Мартуса у шатра стояла пара конюхов, там же были два гонца в сёдлах и трио барабанщиков, согнувшихся под тяжестью своих инструментов. У входа в шатёр стояли два младших офицера.

– Мартус! – Взревел я, проезжая через ряды пехоты. – Мартус!

– Генерал…

– Что? – Оборвал Мартус своего адъютанта, выныривая из шатра. В одной руке он держал шлем, на кирасе виднелась засохшая кровь. Выпрямившись, он увидел меня. На его лице воинственность боролась с виной – необычно для Мартуса, обычно там была только воинственность.

Я спрыгнул со спины Убийцы и встал перед Мартусом, немедленно пожалев, что потерял преимущество высоты.

– Какого чёрта ты здесь делаешь? Ты получил послания? Ты что, не видишь ёбаный дым? – Я ткнул в ту сторону, на тот случай, если он не заметил клубы дыма над отсветами пожарищ вдалеке. – У ворот большая битва… и мы терпим поражение! – Я оглянулся. – И, Бога ради, где остальные твои люди? Живо отправляй их к Аппанским воротам!

Мартус выпятил грудь передо мной, как часто делал и раньше – обычно это была прелюдия к тому, чтобы сбить меня с ног, если я не успею ретироваться.

– Гертет приказал мне остаться. – Сказал он сердито, но как человек, которого застали за тем, что он делать не должен. – У меня приказ патрулировать улицы вокруг дворца восемью отрядами из пятидесяти.

– Насрать с высокой колокольни, что там сказал дядя Гертет! – во мне рос такой гнев, какого я не чувствовал уже многие годы… наверное, с тех пор, как мне было семь, и Мартус ударом головы вывел меня из битвы, в которой я побеждал. – Я маршал Вермильона, и я командую его войсками, и вы, генерал, подчиняетесь мне!

Тогда Мартус меня удивил. Сначала он фыркнул из-за стиснутых от гнева зубов, а потом со вздохом медленно выпустил воздух из выпяченной груди и умолк.

– Дошли вести, что Красная Королева пала. Какой-то рапорт о том, что армия в Словене окружена… стрела… Гертет объявил себя королём.

Плечи Мартуса поникли, и я вспомнил бледного Дарина, лежащего у Аппанских ворот. Они были почти близнецами – одинакового роста, Мартус чуть шире в плечах, и с менее изящными чертами лица. Я видел, как умирал Дарин, и его имя рвалось из моих плотно сжатых губ. Я увидел в Мартусе, возможно впервые, и мужчину и мальчика, не соперника, не задиристого брата, но сына, как я сам, соревновавшегося за любовь отца, которому нечего было нам дать. Когда умерла мать, из отца будто вытащили пробку, и всё, что она в нём видела – задор, страсть, энергичный интерес к миру, который и делает нас живыми – всё это вытекло из него, оставив совсем пустым.

– Мартус, собирай своих людей и отправляйся к Аппанским воротам. Если мы проиграем там, то проиграем везде. Если не удержим городские стены, то и стены дворца не выстоят. Если он настоящий король, то сердитый король лучше мёртвого, не так ли?

Мартус кивнул.

– Я отправлю гонцов.

– Бери моего человека. – Я указал на выжившего солдата, который приехал со мной от Аппанских ворот. – Он может ехать верхом так же быстро, как бегают твои солдаты. Почти.

Мартус рассеянно кивнул, глядя на тёмную Королевскую дорогу – из-за ставней домов не вырывалось ни полоски света.

– Но король он или нет, идиот или нет, вряд ли наш дядя совсем не прав – там что-то на самом деле есть, что-то приближается оттуда… Причём, близко. И это не твоя битва у ворот…

– Возможно. – Я тоже это чувствовал. – Но мы не можем позволить городу пасть. – Я направился к главным воротам. – И дворцовая стража нам тоже нужна!

– Он тебе их никогда не отдаст! – Крикнул Мартус мне в спину.

– Надо попробовать! – Отмахнулся я и зашагал на встречу с новым королём Вермильона.

СЕМНАДЦАТЬ

Я подошёл к огромной решётке. Вкупе с надвратной башней, из которой она опускалась, это было, возможно, единственное военное сооружение во всём дворце. Основная стена была не больше двадцати футов в высоту и не толще меча. А дальше от надвратной башни она местами опускалась и ниже пятнадцати футов.

Мартус сказал, что Гертет никогда не отпустит стражу.

– Мне ли не знать тру́сов! Я найду способ! – сказал я себе, раз уж брат остался за пределами слышимости.

Я не сказал о Дарине. Наверное, не хватило храбрости. Слова никак не хотели выходить, а если б и захотели, я бы не доверил себе их произносить. Возможно, никто из нас не переживёт эту ночь. А если переживём, то днём найдётся время погоревать.

У главных ворот я не увидел ни стражи на стенах, ни часовых в будках по обе стороны ворот, ни следа движения в бойницах или в дырах-убийцах. Я вытащил меч и постучал навершием по металлической шишке в том месте, где пересекались два прута решётки.

– Открыть ворота!

Долгое время не было никакого ответа, а потом из глубокой тени на дальнем конце тоннеля показалась фигура и не спеша приблизилась, на ходу открывая лампу, чтобы взглянуть на меня через решётку из дуба и железа. Тощий парень в серо-зелёной форме Марсейльской башни, с копьём на плече. Железный шлем на его голове выглядел старше Красной Королевы.

– Открывай чёртовы ворота. – Я снова застучал.

– Не знаю точно, как это делается, ваш милость. – Его этот факт не очень-то беспокоил, и скорее всего он говорил правду, поскольку обычно он, наверное, располагался не на виду, охраняя заключённых Марсейльской тюрьмы.

– Твоё имя, стражник. – Требование, не вопрос.

– Роноло Даль, коли вам угодно. – Он щёлкнул каблуками, хотя на самом деле щелчка не получилось.

– Мне это не слишком угодно. А теперь, стражник Даль. Открыть. Ворота. – Эти ребята нечасто встречаются с королевскими особами и слабо разбираются в том, как себя вести. Я понятия не имел, как Роноло оказался на страже ворот дворца Красной Королевы, видимо, по своей воле, но это не сулило ничего хорошего.

– Не могу, ваш милость. Приказ короля. Никого не впускать, никого не выпускать.

– Прости? – Я приложил руку к уху и прижался к тяжёлым доскам.

Роноло повторил за мной, наклонившись и повысив голос:

– Никого не впускать, никого не выпускать.

Я шустро сунул руку в маленький квадрат между вертикалями и горизонталями, схватил его за затылок и прижал к решётке. Второй рукой я повернул меч и приставил кончик к его шее.

– Я маршал вооружённых сил этого города. Я принц Красной Марки, внук Красной Королевы, и я живу в этом дворце двадцать лет. Поверь, Роноло, я прошёл дорогами самого Ада, и то, что сделаю с тобой, если откажешься мне подчиняться, заставит рыдать всех чертей Сатаны. – Я отпустил его. – Живо. Открой ворота.

Страх бывает великолепным наставником – хотя у Роноло и не было настоящих причин меня бояться, раз уж он стоял теперь вне досягаемости моего меча, но всё равно он торопливо ушёл разбираться со сложными подъёмными механизмами. Две минуты, которые прошли, пока решётка не начала подниматься, были очень длинными, и в это время я рассматривал весьма вероятную возможность того, что Роноло просто бежит, не останавливаясь. Вглядываясь в темноту внутреннего двора за воротами, я понял, что меня преследуют видения младенца, такой мягкой и розовой девочки, мирно спящей в колыбельке, в то время как болотный гуль медленно, но верно крадётся к ближайшему окну. Глупость, конечно. Маленькая Ниа Дарина будет в безопасности в руках Миши, со всеми придворными стражами Римского Зала. И Лиза тоже, подумал я. Вышагивает по своей комнате в гостевом крыле, ждёт возвращения Барраса. Хватит ли мне храбрости рассказать о его судьбе, если я её встречу? Мне ли не знать трусов. Я знал, что ничего не скажу.

Решётка начала открываться, заставив меня вздрогнуть. Целый дюйм она медленно ползла вверх, и остановилась. Потом ещё один. Я представил себе, что Роноло сам крутит огромную лебёдку. Ещё дюйм. Я убрал меч в ножны. И в лучшие времена глупостью было бы носить обнажённую сталь во дворце. Но всё же, в тот миг, как рукоять коснулась кожи ножен, я тут же почувствовал себя уязвимым.

Я перекатился под решёткой, как только щель стала достаточно широкой. Доспехи сговорились с гравитацией, чтобы мне было тяжело подниматься на ноги. Это напомнило мне, какой громоздкой может быть кольчуга, и, раз уж подо мной не было теперь без четырёх шустрых ног Убийцы, я решил сбросить лишний вес – чтобы не возиться в темноте с пряжками, срезал ремни ножом, стащил кольчугу через голову и с тяжёлым металлическим звуком уронил её на землю.

Не став ждать повторного появления Роноло, я поспешил внутрь. Несколько ламп, которые должны были освещать проходы под арками из внутреннего двора, прогорели, и те проходы зияли, словно тёмные пасти. Мои шаги по камням звучали слишком громко. Я чувствовал себя как незваный гость в мавзолее, а не как принц, вернувшийся домой. Много ночей я ходил по этому зданию, шатаясь, едва держась на ногах от выпивки, пока дворец спал, но сегодня дом Красной Королевы казался совершенно другим.

– Похуй. – Я вытащил меч и нырнул в чернильно-тёмный проход, ведущий на площадь Победы. Снова вздохнул я только когда вышел. По всей площади перед лестницей у дома моего отца горели фонари на шестах. В нескольких верхних окнах горел свет, и я подумал о Мише с её ребёнком. Я ускорил шаг, надеясь, что она заперла двери.

Слева от меня стояли казармы Адама – тёмное и тихое строение, в котором жили стражники. Справа – конюшни стражи, которые выглядели столь же пустыми, хотя я слышал тихое нервное ржание животных внутри. Жеребцы топали, словно чувствовали ночную напряжённость. Я даже здесь чуял запах дыма из пригорода. Луна, по-прежнему кровавая из-за пожара, поднялась выше. Мои сапоги слишком громко грохотали по камням.

В восточном и западном крыльях Римского Зала было темно и тихо. С одной стороны располагались кухня и покои слуг, а с другой – дворцовая церковь святой Агнессы. Я сосредоточился на тех фонарях, на озере света у дверей моего дома. Там я мог собрать нескольких стражников и получить более полную картину происходящего. Я побежал.

Мертвецы появились из церкви. Огромные дубовые двери на чугунных петлях с грохотом распахнулись, и из чернильной темноты вышли трупы двух священников, а за ними три юных послушника. Шустрые, как ускоренные мертвецы с городских стен, они немедленно меня заметили и побежали. Я глянул на меч в своей руке, в голове всплыл образ ребёнка Дарина, и на миг решил, что не отступлю.

Тварь, которая появилась за священниками, когда-то была человеком – причём, огромным! Некромант, должно быть, несколько часов над ней работал, возможно, спрятавшись в крипте под церковью. Сколько времени присягнувший смерти ждал за стенами бабушки? Неделю? Месяц? Годы? Наверняка, спрятавшись у всех на виду. Это мог быть как один из отцовских слуг или стражников, так и служанка, которая приносила горячую воду для моей ванны…

Снова сунув меч в ножны, я развернулся и побежал, спасая свою жизнь. Этот мужик, пока не помер, был, наверное, выше Снорри, и почти такой же широкий в плечах. Теперь ему нагромоздили дополнительные мышцы поверх собственных – сырое мясо других людей, прикреплённое к его плоти и кости. Блестящие красные шматы поверх его рук выглядели как бедренные мышцы взрослого человека.

Все они бежали шустро и тихо, вопли доносились только от меня – я мчался к казармам Адама, держась подальше от дверей, поскольку боялся того, что могло оттуда вырваться.

Моё главное правило бега, после "не останавливайся" и "беги быстрее" – это "беги вверх или отправляйся в землю". Прятаться всегда хорошо (если только тебе не нужно оказаться там, где очень важно быть), но если спрятаться не можешь – беги вверх. Иногда мне встречались бегуны, скорость которых превышала мою, но ещё не попадались такие, чьё желание поймать меня было сильнее моего желания сбежать. Взобравшись на крыши, я неминуемо находил возможность для прыжка, который мой преследователь не готов был совершить, или доску, по которой он не готов был пробежать. И, как всегда, лучше знать место действия, а дворец, к счастью, был моей игровой площадкой многие годы.

Я пронёсся позади здания казарм, подпрыгнув от резкого поворота, заметил вблизи от внешней стены повозку с бочками для воды и направился прямиком к ней. Звуки топающих ног позади сказали мне, что преследователи бегут как раз так быстро, как я и боялся.

Подпорки повозки образовывали пандус, с которого я вскочил на высокую кучу бочек. Дорожка на внешней стене поддерживалась квадратными балками, которые через регулярные интервалы поднимались от земли, а не крепились к стене, как было бы, если б она была выше. На середине каждой балки торчало по две скобы для факела или фонаря, по одной с каждой стороны. Я прыгнул в сторону ближайшей балки, собираясь оттолкнуться от неё, и моя нога попала прямо над скобой. Едва не соскользнув, я оттолкнулся вверх, изо всех сил прыгнул к краю дорожки, схватился за неё кончиками пальцев и повис, задыхаясь и раскачиваясь. Дорожка находится футах в шестнадцати над землёй, поэтому мои ноги заманчиво висели на такой высоте, что любой мертвец внизу захотел бы подпрыгнуть и схватить меня за лодыжки.

"К счастью", трупы, преследовавшие меня, побежали моим путём. Первый священник бросился с бочек, скривив лицо в жуткой молчаливой ярости. Я попытался качнуться, убравшись с его пути. Пролетая мимо меня, он царапнул мой бок ногтями, его ряса трепыхалась, словно крылья какой-то огромной вороны. Я начал подтягиваться, когда прыгнул второй священник. Нелегко подняться на край, за который держатся лишь твои пальцы, но ужас придал мне сил. Я подтянул подбородок на уровень дорожки и забросил ногу на парапет. Каким-то образом страх вознёс и остальные мои части на край. Второй священник в своём коротком полёте на мощёный двор лишь коснулся подошвы моей поднимающейся ноги.

Я быстро пустился наутёк, готовясь уже поздравить себя, но тут кратко взглянул назад – что редко целесообразно во время бега по узкой дорожке, освещённой лишь светом луны – и увидел, что послушник в белой рясе уже наполовину на дорожке и подтягивается обеими руками.

– Но как… – И тогда я увидел. Благодаря изгибу стены я разглядел громадные очертания гиганта, который, качаясь на повозке, уже поднимал второго послушника к парапету. Таких умных мертвецов мне ещё не встречалось!

Я бежал против часовой стрелки, прямо к покинутой надвратной башне. На передней её части стоял древний скорпион, и я даже подумал, не развернуть ли его, чтобы проткнуть моих преследователей. Здравый смысл возобладал – для этого понадобилось бы четыре человека и пять минут, и в любом случае трупы, гнавшиеся за мной, вряд ли остановились бы от удара копья в грудь. Так что я побежал дальше.

Я услышал рёв сильного ветра или огня и на бегу повернул голову. За стеной я увидел улицы, ведущие от дворца, и, несмотря на всю опасность, что-то привлекло мой взгляд. Вихрь пыли и клочьев расчищал путь на широком пустом пространстве перед дворцом. Как тот клок-и-боль, которого я видел во время скачки от Аппанских ворот, этот опустошал и истязал своих жертв на своих границах, но тот был лишь чуть больше человека и удерживал только двоих одержимых. А этот вихрь был выше надвратной башни, лунный свет блестел на осколках стекла, круживших в нём, и десятки изодранных и освежёванных горожан с сияющими глазами бродили вокруг, а их наездники выглядели как еле заметные призрачные формы на спине у каждого, и каждый был по-своему дьявольским и жутким.

Из-за укрытия стены появилось около двадцати солдат с Мартусом во главе. Я не понимал, куда делись остальные за столь короткое время. Мартус вытащил меч и, судя по его виду, собирался атаковать.

Я оглянулся и, увидев, что самый шустрый послушник всё ещё в сотне ярдов позади, остановился. Клок-и-болей не ранить. От них надо держаться подальше и ждать, пока они перестанут дуть. Маленькие могут протянуть около часа. Я получил рапорт об одном вихре девяти футов, который дул полдня…

Я резко вздохнул.

– Беги, придурок!

Мартус оглянулся и заметил меня на стене. Даже с такого расстояния его лицо выражало то, что и должно было выражать. Он генерал Мартус Кендет, глава дома, теперь, когда отец обратился в прах. Он стоит перед стенами дворца Красной Королевы, и – хоть от страха ему сводит живот, как от удара холодного кулака – он не побежит никуда, кроме как на врага.

– Тебе его не ранить, тупой ублюдок! – Послушник уже миновал надвратную башню и уже бежал ко мне, не беспокоясь об обрыве сбоку. Ещё двое бежали позади него, а за ними и сам гигант.

– Чёрт. – Не давая себе подумать, я вытащил меч Эдриса Дина и, ругнувшись, сбросил его со стены. – Бери! Он уничтожает мертвецов! – И побежал. Я пожалел о своём жесте, не сделав и двух шагов – хоть у меня и не было намерения остановиться и сражаться. Будь я проклят, если мне нравился Мартус, но мы оба любили нашу мать, а это уже связь… хоть что-то… и я не собирался терять двух братьев за одну ночь. И к тому же без мешающего меча бежать можно намного быстрее.

Примерно в трёх сотнях ярдов от надвратной башни стена изгибается и подходит близко к зданию, где висят консервированные окорока и другие копчёности, готовые отправиться на кухню. Я знал это, поскольку однажды мне пришлось с боем прорываться по главному складу после падения через крышу. Прыгнуть со стены туда чертовски нелегко, но если набрать хорошую скорость и умудриться прыгнуть в нужном направлении, то всё получится.

Важный элемент приземления на крышу – знать, где проходят стропила, которые могут принять на себя удар твоего прибытия. Я приземлился, растянулся, и немедленно начал соскальзывать. Яростно суча ногами и руками, и в то же время пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха в опустошённые лёгкие, я смог подняться, засыпая землю внизу терракотовыми плитками. Конька крыши я коснулся, когда первый послушник с грохотом приземлился позади меня. Я подтянулся, а он соскользнул и упал без звука, забрав с собой ещё больше черепицы. Второй послушник провалился через крышу, когда я поднял ногу на конёк и начал продвигаться по нему, разведя руки, так быстро, как только осмеливался, и быстрее, чем было бы разумно. Третий послушник попал в крышу над стропилом и умудрился не соскользнуть.

Здание, на котором я находился, граничило с другим, более высоким строением, содержимое которого было для меня загадкой благодаря более крутой крыше. Я прыгнул, схватился за конёк следующей крыши и подтянулся на неё, потеряв при этом все свои пуговицы и содрав кожу. Послушник едва не схватил меня за качавшуюся ногу. Я порадовался, услышав, что из-за этой бесплодной атаки он врезался лицом в стену. Быстро оглянувшись, я увидел, что гигант уже на середине конька первой крыши и отлично держит равновесие для такого большого и грубо сделанного создания. За ним следовал один из священников, его сломанная левая рука торчала под неправильным углом. Я знал этого человека, он был одним из постоянных помощников отца, но его имя вылетело у меня из головы – жаль, что он меня из головы выбрасывать явно не собирался…

Хотя убегание – отличная стратегия, но хороший трус всегда пользуется нечестным преимуществом. Пригнувшись, я попятился по высокому коньку, повернулся и вытащил кинжал, уже скучая по мечу Эдриса. Две бледные руки схватились за края крыши по обе стороны от плиток конька. Я прижал кинжал к четырём пальцам справа, держа рукоять обеими руками, и навалился всем весом. В следующую секунду над коньком показалось рычащее лицо послушника, в его глазах не было никакого священного намерения, зато они были полны тем жутким голодом, который движет мертвецами. Я бросил попытки отрезать его пальцы и врезал ему обоими кулаками по лицу. Он свалился, и я снова принялся удирать.

Любой, кому хватило бы глупости добежать до конца крыши второго здания, предстал бы перед зияющей расщелиной и возможностью прыжка через неё на широкую наклонную крышу королевских конюшен. Зная об этом, я ускорился и с диким криком покинул крышу, махая в воздухе ногами и крутя руками. Я приземлился на крышу конюшен, услышал хруст черепицы – а, возможно, и моих костей, – шмякнулся лицом и, судя по ощущениям, снова сломал нос. Через секунду я собрался с чувствами и понял, что качусь. Раскинул руки и ноги, как морская звезда, и вскоре остановился в нескольких дюймах от водосточного желоба.

В пятидесяти ярдах позади я увидел, как гигант взбирался на конёк крыши, с которого я только что спрыгнул. Первым теперь бежал священник со сломанной рукой, а за ним послушник с подрезанными пальцами – видимо, их поднял усиленный мертвец. Я карабкался вверх по крыше конюшен, и из моего носа постоянным потоком крупных капель текла кровь.

У побега должна быть простая и единственная цель. Образы Миши и её ребёнка осложняли текущую погоню, а когда я добрался до конька, мне пришло в голову, что в трудные времена сёстры де Вир станут разыскивать друг друга. Неужели Миша в Римском зале с Лизой? Потому что если так, то какой бы мясник ни собрал тварь, преследующую меня, несомненно, сейчас он под одной крышей с обеими женщинами. Поэтому траектория моего "побега" медленно изогнулась обратно в сторону Римского зала и привела меня к серии всё более рискованных для жизни прыжков, которые для мертвецов, похоже, были куда менее рискованными, чем для меня.

Некоторое время я лежал, изнурённо дыша. В нескольких ярдах подо мной рухнул священник, грубо брошенный гигантом. Каким-то образом он удержался одной рукой и в свете луны посмотрел на меня. Он зарычал, причём удручающе энергично для старого священнослужителя, который на моей памяти и ходил-то при помощи толстой трости или тощего певчего. На таком расстоянии я, наконец, вспомнил его имя. Отец Даниэль.

Рядом с ним на крышу рухнул послушник, не смог удержаться окровавленной рукой и свалился на далёкую землю. Напомнив мне, что снова пора бежать.

В десяти ярдах от края крыши конюшен я свернул налево и понёсся по уклону вниз. За пять ярдов до нижнего угла крыши я начал тормозить, направляясь на удлинённый скат. К тому времени, как я добрался до угла, я нёсся уже не сломя голову, а сломя ногу, и спрыгнул вниз с воплем, который наполовину был молитвой и всецело – надеждой.

Когда падаешь на землю, главное – перекатиться. Ну, в основном главное – не переломать себе всё. Но перекат помогает. Ноги подкосились, принимая на себя мою инерцию со всей доступной им мужественностью, я свалился вперёд и перекатился уже после того как упал. Шмякнулся об камни намного сильнее, чем следует, кувырнулся, и через несколько ярдов остановился стонущей кучей.

Отец Даниэль приземлился недалеко от меня, сломав обе лодыжки. Он так и полз за мной, вызвав воспоминания о нескольких старых кошмарах, но теперь он двигался даже медленнее, чем ему удавалось при жизни.

Шатаясь, я поднялся и заковылял прочь. От глухого удара за моей спиной моё сердце едва не остановилось – это приземлился гигант. Застонав, я захромал быстрее, проклиная правое колено, которое словно наполнилось битым стеклом. К тому времени, как я добрался до Бедного дворца, задыхаясь и крича о помощи, я так и не встретил ни единого человека, который не был мёртвым и не пытался меня убить, за исключением Роноло.

Я направился на крышу Бедного дворца своим детским маршрутом: с подоконника на арку окна, потом на две головы горгулий с разинутыми пастями, готовыми изрыгнуть грязную воду из уборных. Ещё подоконник, ещё арка и сложный подъём на край крыши из-под выступа карниза. Это было намного проще, когда я весил раза в четыре меньше, чем сейчас, и ещё не понимал, что не отскочу от земли, если упаду.

Я не понимал, как гиганту удалось забраться за мной. Судя по звукам, он вырывал руками куски песчаника из стен. Когда я добрался до тёмного склона крыши, мёртвая тварь тянулась к моим пяткам.

Бежать по уклону в сорок пять градусов и в лучшие-то времена всё равно, что взбираться по утёсу. А после всей пережитой погони мне удавалось лишь методично карабкаться. Судя по звукам позади меня, монстр решил не влезать по карнизу крыши, а просто проламывался через него. Я наткнулся на неприбитую плитку и развернулся, чтобы швырнуть её мертвецу в голову. Она чиркнула его по уху и улетела по дуге в ночь.

Я добрался до основания западного шпиля, когда гигант вылез на крышу. Его освежеванное лицо блестело в свете восходящей луны. Мой мозг не дал мне никакого совета, кроме как "вверх", и я ему последовал. Есть состояние, когда истощение так глубоко укореняется, что не оставляет места новым идеям. Я инстинктивно карабкался, руки находили знакомые опоры, по которым я больше десяти лет поднимался на этот шпиль и спускался с него. Этот лёгкий подъём не давал надежды одержать победу над моим преследователем, но у меня кончились места, куда податься. Я схватился за первую горгулью и подтянулся. Технически они были просто фигурами, поскольку из них не текла вода, но для меня большие каменные монстры всегда будут горгульями. И к тому же я не из тех, кого волнует изящество архитектуры, когда за мной охотится бескожий ужас. Да и когда не охотится тоже.

Я карабкался, и монстр карабкался за мной.

По правде говоря, хотя я и спускался однажды из этой конкретной башни, но никогда не поднимался по ней. Я полагался на то, что она идентична восточному шпилю, который располагался на другой стороне грандиозной галереи, и куда я поднимался много раз, навещая дедушку Гариуса. Из всех окон дворца это окно прямо надо мной было последним, в которое я решил бы залезть. Только твёрдая уверенность, что Молчаливая Сестра сейчас в Словене, вкупе с огромным окровавленным трупом, лезущим вслед за мной, придала мне импульс двигаться дальше.

Я дотянулся рукой до подоконника, поставив одну ногу на затылок последней горгульи, и начал думать уже, что у меня, может, и получится. А потом пальцы монстра сомкнулись на каблуке сапога моей висевшей ноги.

– Ой, да ладно! – Это было так нечестно.

Я упёрся ногой в горгулью и изо всех сил потянулся вверх, чтобы высвободиться. У меня не было ни единого шанса, но от отчаяния я буду пробовать что угодно.

С потрясающе громким треском горгулья отвалилась. Мёртвый гигант висел ещё долю секунды, хотя статуя в рост человека ударила его прямо в лицо. Спустя удар сердца они оба уже падали. Вторая горгулья прервала падение гиганта на крышу главного входа далеко внизу. Мертвец моментально насадился на каменные рога, а потом первая статуя сорвала вторую, они пробили дыру в плоской крыше галереи и, рухнув на входную лестницу, образовали безжизненный бутерброд из плоти и камня.

Я висел, задыхаясь и понимая, что и сам едва-едва не свалился вслед за ними. Прошло какое-то время, и наконец грохот моего сердца стих. Я уставился на грубый камень в том месте, где горгулья оторвалась от стены. Она готовилась упасть с тех самых пор, как я родился. Иногда разница между спасением жизни и смертью – просто вопрос времени. Удачный момент и неудачный.

С пересохшим ртом я пробрался в окно Молчаливой Сестры, дрожа каждой частичкой своего тела.

Я ничего не видел, пока не отошёл в сторону, чтобы в окно полился лунный свет. Маленькая пустая прихожая. Тёмная лестница, спиралью уходящая в фойе внизу. Дверь в комнату Молчаливой Сестры была закрыта, перед ней стоял стул с высокой спинкой. Посреди прихожей, между дверью и аркой на лестницу, стоял второй стул, такой же, как первый. На нём стоял освещённый луной серебряный кубок, полоска ткани и сапог.

– Какого чёрта? – Я, качаясь, шагнул вперёд, левая нога необъяснимо заболела, а правая ступня ощутила холод каменного пола. Я посмотрел вниз. Гигант не разжал пальцы – это подошва моего сапога оторвалась, оставшись в его руке. По левой ноге текла кровь из пореза над коленом – должно быть, рог горгульи зацепил меня, когда она отвалилась.

Я взял ткань и перевязал ногу. Сапог был подозрительно похож на новую версию того, что я носил. Избавившись от останков старого, я натянул новый сапог. Точно по ноге. Кубок был на три четверти наполнен водой. Часть, должно быть, испарилась за те две недели, что моя двоюродная бабушка его здесь поставила. В воде плавала мёртвая муха.

– Я не настолько хочу пить! – Сухо прохрипел я. Потом взял кубок и выбросил трупик мухи. Я даже не дурачил себя, а уж в этом-то я хорош. Осушил кубок и вытер рот, раздумывая, не старая ли ведьма ослабила стык, державший горгулью на стене. Я вспотел от напряжения и страха, чувствовал слабость, голова кружилась.

Сколько же она видела?

– Старуха, неужели ты никогда не ошибаешься? – Я хохотнул, подумав, нет ли где ещё подобных сцен, расставленных для предвиденных событий, которые так и не произошли. Если бы я не забрался на башню, то и не узнал бы, что она ошиблась…

В этот миг меня накрыла очередная волна головокружения, и мои ноги подкосились. Я рухнул на стул, поставленный как раз в нужном месте.

– Хвастунья.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

Вздрогнув, я пришёл в себя и на секунду почувствовал замешательство, а потом вину, надеясь, что на стуле я отдыхал лишь несколько секунд. Встал и похлопал себя по пустым ножнам на бедре. В комнате не было меча на замену.

– Тут на тебя проруха нашла, старая ведьма! – Я смог улыбнуться своей победе. Это был миг безумия, о котором я пожалел почти немедленно. И всё же надеялся, что Мартус выжил. А иначе как мне удастся приписывать себе эту заслугу при любой возможности до конца наших дней?

– Лиза! – Я также имел в виду и Мишу с Нией, но именно Лизино имя сорвалось с губ, когда меня поразило внезапное осознание, и я тут же вскочил и побежал. Если Гертет собрал всю стражу в своём крыле, тогда безопаснее всего отправиться именно во Внутренний дворец. Сёстры де Вир вместе с ребёнком Дарина будут там, укрытые под крылом нового короля.

В тёмном зале фойе Бедного дворца не было никого, как и стражи у дверей. Одним прыжком я перескочил верхние ступени, и приземление напомнило мне, как сильно болело колено. Прихрамывая, я бегом пересёк внутренний двор, проковылял через проход и через другой двор к Внутреннему дворцу. И направился к гостевому крылу.

– Стой, – прогремел голос. – Стой где стоишь!

Я замер в десяти ярдах от входа в гостевое крыло и, повернувшись, увидел, как приближается высокий дворцовый стражник, и за его спиной отряд стражников стены с копьями на плечах.

– Мне нужно…

– Никому не позволено нарушать комендантский час. – Голос мужчины был таким низким, что казалось, может причинить боль. – Приказ короля!

Я посмотрел на него. Молодой, с крепкими мышцами, в блестящей кирасе, с симпатичным лицом той разновидности, что говорит о беззастенчивом отсутствии воображения.

– Твоё имя, стражник? – Я пытался говорить так, словно я главный. Технически так оно и было.

– Субкапитан Парайто.

– Послушай, субкапитан, я принц Ялан. – Во мне не было сил, чтобы добавить королевского рыка. – Я должен проверить свою семью, а потом я встречусь с Гертетом, так что…

– В камеру его, вместе с остальными несогласными. – Парайто махнул своим людям. Четверо стражников стен в кольчугах выдвинулись вперёд. Я потянулся к своему отсутствующему мечу – это становилось уже привычкой и склонностью.

– Слушайте! – Когда ко мне приблизились четыре человека, силы на рык вернулись. – Я маршал всего этого ёбаного города, назначенный Красной Королевой лично, и, на тот случай если вы не заметили, на Вермильон напали. Половина его горит, и по этому самому дворцу разгуливают мертвецы. – Я отбил ближайшую руку. – Так что если вы планируете жить дальше и увидеть рассвет, я настоятельно рекомендую привести меня к моему дяде. Прямо сейчас!

Субкапитан уставился на меня, а два его помощника взяли меня за руки. Морщинка на его симпатичном челе показывала, что возможно я немного подорвал его уверенность.

– Отведём его ко двору, и пусть король решает, хочет ли он его видеть. – Он отвернулся и пошёл прочь.

– Стой! – Я упёрся каблуками, но пошёл, когда стало ясно, что они меня потащат. – Стой! Куда мы? – Дворцовый стражник направлялся в сторону двора, прямиком от Внутреннего дворца.

– Король разместил свой двор в Миланском доме.

– Но это… безумие. – Во дворце опасно, и Гертет королевствует в своём старом доме? Внутренний дворец много поколений был резиденцией королей. Заклинания и обереги покрывали его толще, чем ковры и гобелены: это было место, защищённое от тёмной магии. Насколько мне было известно, любая мёртвая тварь, переступившая порог, сгорит или обратится в прах… или просто станет более обычным трупом, отрезанным от ниточек некроманта. Я сильно сомневался, что в Миланском доме есть подобная защита. Но всё же дядя Гертет практиковался быть королём под той крышей дольше, чем я живу на свете. Возможно, чувствует там себя безопаснее всего. Возможно, трон Красной Королевы пугает его. Меня бы пугал. Особенно если бы мои притязания были преждевременны…

Проходя мимо Писчего дома, я заметил гибкую фигуру болотного гуля, отчётливо видимую на фоне луны – всего на миг, когда тот взобрался на конёк крыши.

– Там! – я попытался высвободиться, и мне это не удалось. – Вон там, гуль!

– Ничего не вижу. – Субкапитан Парайто глянул наверх, даже не сбавив шага.

– Вы хотя бы отправите людей проверить? – мне удалось стряхнуть руку одного из стражников. – Убери руки, фигляр, как раз с дядей я и хочу встретиться. Не надо меня туда тащить!

– Король приказал всем солдатам защищать Миланский дом. Наши патрули должны отлавливать изменников и предупреждать любую атаку. Мы не гоняемся за тенями.

Я покачал головой и пошёл дальше. Ей-богу, тени, скорее всего, сожрут Парайто и его отряд, если встретятся с ними.

Я больше не пытался вырваться, пока мы не прошли перед Римским залом. В одной из верхних комнат из-за ставней мелькнул слабый свет. Я вывернулся и сделал шаг. Ещё шаг, и я бы высвободился, но тут древко копья одного из стражей стены, случайно или нет, попало мне между ног, я свалился, и два человека упали на меня сверху.

Они подняли меня, сплёвывая песок мостовой.

– Связать пленника! – Кивнул субкапитан Парайто одному из своего отряда.

– Я не пытался сбежать, идиот! – Во мне зазвенело эхо ярости берсерка, и новые стражники подошли, чтобы помочь держать меня за руки. – Жена и ребёнок принца Дарина одни в Римском зале с некромантом! – Я глубоко вздохнул, когда они связывали верёвкой мои руки. – Я снова напоминаю вам. Я принц и маршал всего этого чёртового города! Если вы дадите умереть моей невестке… Стойте! Некромант! Он же угроза Гертету, то есть, королю. Ваш долг…

– Мой долг – включить эту информацию в мой рапорт. – Субкапитан знаком показал своим людям двигаться, и они пошли, таща меня, пока я вырывался из своих пут.

Когда мы добрались до Миланского дома, я увидел множество вооружённых людей, выстроенных вокруг его стен. Горело столько факелов, что они освещали весь двор. Я увидел дворцовую стражу, элиту тронного зала, стражу стены, парковую стражу, аристократические остатки Красной Пики, Длинного Копья и кавалерию Железного Копыта, тюремную стражу из Марсейльской башни и даже домашних стражников из знатных домов.

– Альфонс! – Я заметил одного из людей отца в войске, собранном перед лестницей. – Альфонс! Леди Миша в безопасности? Леди Лиза?

Он крикнул что-то, но я расслышал лишь слово "дубль", прежде чем мои пленители втащили меня по ступеням в узкий коридор с рыцарями в доспехах. Огромные бронзовые двери раскрылись лишь на пару футов, пропустив нас в переполненный вестибюль.

– Крепко держите его. – Парайто нас покинул, предположительно докладывать свой рапорт.

Я стоял, потел, болел и превыше всего чувствовал ярость. Казалось, все люди, столпившиеся в этом вестибюле, говорили одновременно. Поток обсуждений лишь чуть-чуть стих, когда привели меня. Здесь были дюжины лордов, сбившихся в кучки, несколько дам, немного баронов, граф, и даже пухлые торговцы в своих самых дорогих одеждах – все разговаривали друг с другом, некоторые весело, другие обеспокоенно, третьи разгорячённо. Я увидел герцогиню Санестру, носившую сегодня вместе со всеми бриллиантами ещё и свой возраст. Лорда Грена, моего старого противника в вопросах ставок на лошадей и на людей, который выглядел более нервно, чем у бойцовских ям, а ещё пару десятков аристократов, которые могли бы за меня заступиться. Несколько взглядов в мою сторону – но верёвки на моих запястьях остановили любого, кто захотел бы выйти вперёд.

– Нельзя просто стоять здесь! – Я оглянулся на четверых человек, назначенных охранять меня – они выглядели довольно неряшливо среди шелков и золота могущественных аристократов. – Вы же видели, что там снаружи… Вы…

– Кузен Ялан! – Второй сын Гертета, Роланд, вышел в главные двери, немедленно заметив меня. Мартус называл его "Чудо без Подбородка", и, честно говоря, самыми примечательными его достижениями было нечто вроде бородёнки, скрывающей этот факт, и рождение первого правнука Красной Королевы. – Отец желает тебя видеть!

Я посмотрел в его бледно-голубые глаза – казалось, он не заметил того, что я под стражей. Я умудрился улыбнуться и кивнул.

– Веди. – И кузен Роланд повёл, взмахнув изумрудным плащом, вышитым клевером, который дядя Гертет взял в качестве герба для своей ветви семейного дерева Кендетов.

– Минуточку, кузен! – Остановил я Роланда, когда мы добрались до дверей в главный зал. – Ты же знаешь сестёр де Вир? Да все их знают. – Я не давал ему времени ответить. – Некромант захватил церковь святой Агнессы. Боюсь, Лиза и Миша де Вир всё ещё могут быть в главном доме с моей новорождённой племянницей. Ты окажешь мне огромную услугу, если направишь отряд удостовериться, что они оттуда убежали, и привести их в безопасное место, если потребуется.

– Некромант? – Роланд исковеркал букву "р" и от удивления разинул рот. – Во дворце?

– В церкви. У Римского зала. Младенец в опасности! – Я кивнул и не стал усложнять. Надеялся, что упоминание младенца может подстегнуть его, как отца. – Ты мог бы послать стражников.

Роланд моргнул.

– Непременно. – Он поднял руку и поманил. – Сир Роджер! Сир Роджер! – В нашу сторону неловко захромал низенький рыцарь в самых блестящих доспехах из всех, что я когда-либо видел. – Сир Роджер, дамы в беде в Римском зале! – Роланд каждого "Роджера" превратил в "Уоджера".

– Я займусь этим, принц Роланд. – Рябой Роджер с густыми чёрными усами кратко поклонился – сама эффективность и целеустремлённость.

– Сэр Роджер, возьмите дюжину человек. – Вот и весь совет, который я мог дать, когда Роланд повернулся к двери. – Да получше!

Кузен Роланд протолкался к входу ко двору своего отца мимо элитных стражников – их там было четверо, в королевских огненно-бронзовых доспехах под алыми плюмажами. Он приставил руки к громадным дубовым панелям и распахнул двери в зал.

Я не был в большом зале Миланского дома со свадьбы Роланда, когда мне было тринадцать. Отец и его старший брат поссорились тогда из-за какого-то вопроса по части наказания домашних священников. Разумеется, дело было не в священнике, а в том, кто где главный, как и большинство ссор между братьями. В любом случае, тяжёлые слова были легко брошены, и отец в сильном негодовании вывел из зала своё семейство – Мартус насильственно оттаскивал слегка пьяного юного принца Ялана от симпатичной юной подружки невесты, имя которой я забыл.

За последние десять лет зал изменился до неузнаваемости. Дюжины украшенных драгоценностями ламп вместе освещали искрящимся светом, несомненно, самое обставленное помещение из всех, что я когда-либо видел. За троном красного дерева висели гобелены, расшитые золотом и серебром. На полу лежали ковры из индусского шёлка таких ярких цветов, что резало глаз. По всему периметру зала стояли позолоченные доспехи вперемешку с бабушкиными стражниками, которые были так неподвижны, что с первого взгляда и не скажешь, какие доспехи пустые, а в каких есть человек.

Тронный зал оказался не таким многолюдным, как предыдущее помещение. Здесь собралось около трёх десятков приближённых Гертета с винными кубками в руках, между которыми сновали слуги. Я увидел дюжину знакомых, но безымянных лордов; сэра Гретема в полном доспехе, словно собравшегося на один из тех турниров, что составили его репутацию; и леди Беллинду, стоявшую по центру – последнюю и самую юную из длинной цепочки возлюбленных Гертета. И рядом с ней стоял, возможно, самый влиятельный сторонник Гертета, герцог Граст – дородный человек с густой седой бородой. Возможно, я распустил о нём эксцентрично жестокий слух, спустя несколько лет после того, как он застукал меня со своей сестрой.

Чёрный трон Гертета стоял на помосте и возвышался над ним. Спинка расходилась драматическим завитком, в её узорах виднелись вставленные рубины, которые отражали свет ламп и казались светящимися каплями крови.

Но ничто из этого великолепия не притягивало мой взор так, как корона на голове нового короля. Императорская корона бабушки, тяжёлая железная штука, украшавшая чело её самых кровавых предков в те дни Красной Марки, когда все мы были воинами и всё такое. Века смягчили корону бриллиантами и узором красного золота, но она до сих пор говорила о могуществе, завоёванном мечом и луком.

Гертет выглядел потерянным в тёмных объятьях своего трона – он тонул в массивной мантии из золотой ткани, тщательно расшитой завитушками и спиралями в бреттанском стиле. Я следовал за Роландом, отметив болезненную бледность дяди, который потел под короной и выглядел более измождённым, чем на похоронах отца этим утром.

– Отец! – небольшой речевой изъян Роланда придавал комический эффект почти всем словам. Отец подобрее сменил бы сыну имя на "Джон", когда проблема с буквой "р" стала очевидной. Роланд протолкнулся ещё мимо пары лордов, поднял руку и заговорил громче. – Отец! Я нашёл принца Ялана, он пришёл присягнуть тебе!

Роланд отошёл в сторону, показывая на меня. Он впервые с некоторым замешательством посмотрел на мои связанные запястья, только теперь приняв во внимание порванную и забрызганную кровью одежду.

– Племянник. Я одобряю, что ты первый из мальчиков Реймонда пришёл преклонить колено… но почему ты явился передо мной в лохмотьях и верёвках? Это какая-то новая мода? А? А?

Его резкий смех вызвал у двора-в-ожидании льстивые эхо – все захихикали над моим состоянием. Я предполагал, что теперь они уже называются просто "двор", раз ожидание, по всей видимости, закончилось.

Гертет поднял обе руки, терпеливо взывая к тишине.

– Так где твои братья? Мартус должен принести клятву верности. Он ведь теперь глава вашего дома, разве нет? По крайней мере, пока новый папский кардинал не выселит вас всех! – Все захохотали ещё громче.

– Мартус по вашему приказу сдерживает врага перед стенами дворца… дядя. – Я не мог называть его королём, пока нет. – В последний раз я видел, как он бросался в атаку на клок-и-боля. Не знаю…

– На кого? – спросил Гертет.

Герцог Граст, глядя на меня холодными глазами, вышел вперёд прежде, чем я смог ответить.

– На клок-и-боля, ваше величество. Крестьянское слово для пылевых вихрей, которые дуют время от времени. Крестьяне считают, что они одержимы призраками.

– А! А! Ну и мальчишка! Я всегда говорил, что он будет сражаться с ветром, если больше будет не с кем! Роланд, я же говорил это? А? – Под звуки послушного смеха Гертет убрал со лба седую прядь.

– Не знаю, выжил ли Мартус. – Я повысил голос. – А Дарин мёртв, убит под стенами города мертвецами, которые перебрались за Аппанские ворота. Пригород горит. Нам надо…

– Да. Да. – Лоб Гертета под короной нахмурился, в его голосе послышалось раздражение. – А разве не ты у нас маршал, племянник? Разве ты не должен быть там, и остановить всё это? Или ты не подходишь для этой задачи? – Он выглядел скорее нервно, чем сердито, и дёргался на своём троне.

Я почувствовал в нём слабость. Мне не получить помощь, которая требуется у ворот, если я позволю придворным смеяться надо мной, так что я атаковал:

– Дядя, а откуда вы взяли корону? – Блеск бриллианта приковал мой взгляд. – Она была заперта в королевской сокровищнице. – Мой отец рассказывал мне о железном сейфе. Первый Голлот потратил небольшое состояние, чтобы защитить большое состояние. Туркменские мастера приехали с востока, чтобы построить его на месте. Со временем сейф можно пробить, но так быстро? – А ключ у Красной Королевы.

Вслед за редкими охами в ответ на моё безрассудство, опустилась тишина. Гертет сунул руку под ворот золотой мантии и вытащил ключ Локи, который медленно поворачивался на спутанной серебряной цепочке.

– Не потребовалось много усилий, чтобы отобрать его у того уродливого старика, которого она держит в башне. Со мной он в большей безопасности, и так хорошо открывает двери! Ты не поверишь в те секреты, которые мне открылись, или сколько золота припрятала дорогая матушка…

– Вы его забрали? – Конечно, забрал. Гариус не отдал бы его идиоту-племяннику, пока он стюард. – Нельзя забирать этот ключ у кого бы то ни было. Он должен быть отдан.

– Чепуха. – Он дёрнулся, а потом выдавил улыбку. – Я король, и беру что хочу. Он мой по праву. И это не твоя забота. Убери эти глупые верёвки и преклони колено. А потом можешь возвращаться к тому, чем ты там, по-твоему, занимаешься. Или мне назначить кого-то более компетентного?

Все инстинкты говорили мне встать на колени, но один вопрос держал меня на ногах.

– Гариус… жив?

Гертет нахмурился.

– Конечно, жив. Я же не монстр. Он заперт в безопасности, пока не согласится со мной. Некоторые… – Он бросил взгляд на блестящий ряд придворных у трона. – Некоторые советовали быстрое и острое решение. Но эти времена уже позади. Я не моя мать.

Я встал на колено в тот миг, как услышал, что Гариус жив. Я всегда был рад отбросить гордость, если она мешает получить желаемое, будь то побег или женская кровать. Пусть Гертет получает мою преданность – она не многого стоит.

– Мой король, мне нужна дворцовая стража у Аппанских ворот и все люди, которых можно собрать из Седьмой. Там кипит битва, и мы не побеждаем. Если ворота падут, то падёт и дворец – он построен не для обороны. Наши военные лучше послужат вам на городских стенах.

Гертет убрал ключ Локи и нахмурился.

– И ты оставишь своего короля без защиты? На милость несогласных, которые могут поднять толпу? Маршал, это не похоже на демонстрацию верности короне!

Со всех сторон донеслись одобрительные голоса – и не просто льстивые, но с искренней заинтересованностью. Всегда нелегко отправить своих охранников с глаз долой, когда город горит, и бушует битва. Это кажется таким же глупым, как и выбросить меч, когда за тобой гонятся.

Я поднялся на ноги, покачнувшись, поскольку руки всё ещё были связаны.

– Ваше величество, вы не понимаете весь масштаб угрозы. Тысячи мертвецов стоят под стенами города, возможно десять тысяч. Если они смогут взять Аппанские ворота и войти в город, то Вермильон потерян. Дворец, этот дом падут в течение часа. Городская стена – наша единственная защита, и только там наша численность имеет значение. Люди у ваших дверей бесполезны, а у ворот они ещё могут переломить ход событий. Принц Ротус и принцесса Сера с нашими силами там. Им нужна поддержка. – Я увидел на лице Гертета тень сомнения. Он, может, и глупый, но не круглый дурак. Я подозревал, что большая часть предпринятых им мер были результатом паранойи, веры, возможно имеющей под собой основания, что его семья, или город, или они вместе, отвергнут его притязания на трон и усадят на трон Красной Королевы какого-нибудь Кендета помоложе и поспособнее.

– Ялан, расскажи отцу про некроманта! – Любезно решил подмутить воду Роланд, стоявший рядом со мной.

– Некромант? – Гертет подался вперёд, сжимая ручки своего трона.

– В фойе субкапитан утверждает, что по двору ходят мертвецы, а по крышам лазают гули! – крикнул какой-то новоприбывший лорд от главных дверей.

Я развёл руками, насколько позволяли верёвки.

– Это лишь тень того, что будет, если мы не удержим Аппанские ворота. Это лишь разведчики, и даже для них стены дворца ничего не значат!

– Некроманты и мертвецы у самых моих дверей! – Гертет поднялся с трона, густо покраснев, и закричал: – И ты пытаешься отослать мою личную стражу?

– Вермильон падёт! Вы должны…

– Должен? Гертет качнул головой вправо, потом влево, словно пытаясь уловить эхо своей ярости. – Должен? Я король Красной Марки, от моря до моря, и не может быть никакого "должен"!

– Послушайте! – крикнул я, чтобы меня услышали.

– Поместить принца Ялана в камеру. Пусть остудит пыл и образумится. – Гертет рухнул на свой стул, его гнев прошёл так же быстро, как появился. – Маршал Роланд, соберите пятьдесят человек стражи и возьмите под контроль ситуацию у Аппанских ворот. Я ожидаю рапорта к утру.

– Это безумие! – Я хотел взобраться на помост, но сильные руки уже держали меня, таща к выходу. – Вы все умрёте, если последуете за этим идиотом… – Тяжёлый кулак выбил из моего рта измену, и в следующий миг мир погрузился во тьму.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

Как и все тираны, дядя Гертет оказался не таким уж и ужасным. Меня, ошарашенного и сбитого с толку, притащили в одну из огромных гостиных, а "камерами" оказались большие удобные кресла, в которых были скованы тонкими цепочками восемь или девять хорошо одетых человек. Рядом с ними я выглядел попрошайкой, и горничная бросилась за покрывалом, прежде чем стражник швырнул меня в уютное кресло.

– Гертет любит держать своих врагов поблизости, – сказал я, со стоном откидываясь на спинку.

Лишь некоторые части моего тела не болели.

– Принц Ялан? – Заинтересованный голос рядом со мной. – Вы ранены?

– Я в порядке. Больше всего болит моё… тело. – Я выгнул шею, чтобы посмотреть, кто говорит. В глазах ещё двоилось, так что я прищурился и разглядел тощего лысеющего мужчину в ронской одежде по последней моде – в чёрном бархатном жакете с жёлтыми пуговицами. Две картинки, наконец, соединились, открыв мне острые черты лица и пятно цвета портвейна под глазом.

– Бонарти По!

В моём списке вероятных мятежников Бонарти По располагался бы в самом низу, в разделе проныр.

– Что ты натворил? Набросился на моего дядю, выкрикивая смертельные угрозы?

По пронзительно и тревожно рассмеялся.

– Нет! Нет, ни за что! – Он закашлялся в обшитый тесьмой платок. – Король считает меня человеком графа Изена, и потому не доверяет. – Он снова кашлянул и повысил голос: – Но нет человека, более лояльного трону, чем Бонарти По!

– Изен против моего дяди? – Это звучало многообещающе. Граф Изен был безумен, как мешок хорьков, но весьма талантлив, и к тому же возглавлял личную регулярную армию.

– Уверен, лояльность графа безупречна, – ответил По. – Но пока он не может выразить своё мнение по данному вопросу. Даже если бы самый быстрый гонец немедленно выехал бы из здания – граф может быть где угодно поблизости от Вермильона. Боюсь, король просто ожидает сопротивления там, где его вовсе не существует.

Я в этом сильно сомневался, но так или иначе, мнение графа не имело значения, раз он до сих пор находился в своих владениях на юге.

– Так значит, мы обречены прожить остаток наших дней в этой жуткой темнице?

Я уселся в кресле поудобнее и улыбнулся горничной, стоявшей наготове между двумя стражниками у двери. Симпатичная девушка с рыжими локонами.

– К утру нас переведут в Марсейльские камеры. – сказал древний дряхлый лорд, которого я узнал, но имени не помнил. – Этот глупый мальчишка слишком боится отправлять с нами людей прямо сейчас.

– Хм-м-м. – Я попробовал свою цепь. Оказалось, что тяжёлые цепи нужны лишь для вида. Тонкая удержит человека ничуть не хуже. Мне проще было сломать ножку кресла, на которую был намотан её второй конец. На самом деле, если бы не полдюжины стражников, стоявших у стены, я мог бы просто перевернуть кресло и снять цепь. Но меча у меня не было, нож конфисковали, и я не собирался драться с шестью тренированными стражниками – так что мои возможности были ограничены. – Они, похоже, веселятся. – Из зала Гертета до нас донеслись звуки беседы – низкий продолжительный гул, прерываемый редким пронзительным смехом или взрывом аплодисментов. – Они уже в большинстве своём ничего не соображают от страха. – Сказал барон Стромбол, дородный, но свирепый мужчина, управлявший значительной территорией в горах к северу. – Они в ужасе перед тем, что за воротами, боятся, что Красная Королева не вернётся спасти их, и боятся, что она вернётся.

– Она не умерла? – На самом деле я и не верил в это. Не верил, что она способна умереть. Только не такая крепкая женщина. А Молчаливая Сестра… она всегда казалась такой старой, что смерти не было смысла о ней волноваться.

Барон всплеснул руками, зазвенели цепи.

– Кто знает? Гертет сказал, что мертва, но, кроме его слов, я ничего об этом не слышал. Принимает желаемое за действительное?

Я поджал губы. Для самого невероятного наследника это, возможно, единственный шанс поноси́ть корону. Быть может, он просто решил рискнуть. У нас обоих есть эта слабость. Желание рискнуть я понимал.

Мы сидели, а время шло. Я взял кубок вина и подцепил оливку из тарелки. Улыбнулся горничной и получил в ответ сердитый взгляд. Несколько частей моего тела даже перестали болеть, хоть я и знал, что завтра буду ходить, как старик, если вообще смогу встать. В целом мне было бы даже и неплохо, если бы не уколы непрошенной совести. Я оставил жену Дарина и ребёнка на волю некроманту и послал дюжину человек под командованием сияющего рыцаря спасти их. А ещё, кроме колючей совести, вечер мне портил непомерный ужас. Точное знание, что силы у Аппанских ворот вскоре будут смяты (если этого ещё не случилось), и что дворцовые стены затопит поток мёртвых граждан, которые перебьют нас всех.

Спустя час этого тревожного отдыха начались крики. Я тут же узнал их, хотя звук едва доносился из-за занавешенных окон. Смертный крик, доносившийся из мёртвых ртов отовсюду вокруг дворца.

– Какого?.. – Барон поёрзал в кресле, которое было для него слишком узким.

– Здесь нежить. – Я хотел безропотно объявить это, но вышел лишь тихий писк.

– Что? – Бонарти По выглядел как человек, испуганный чем-то совершенно неизвестным.

– Плохая тварь, – сказал я.

Судя по звукам, нежить явилась не во главе прорыва ворот. Смертные крики были разрозненными и слишком тихими. Но всё равно, мертвецов было много, да и саму нежить стоило бояться. В Аду единственная нежить мгновенно победила Снорри вер Снагасона.

Моё кресло неожиданно оказалось уже не таким удобным – теперь оно больше походило на якорь, удерживающий ягнёнка перед резнёй. Иллюминация свечей и ламп нового короля к этому времени померкла, словно наступил второй закат, которому не было дела до людских творений – этот закат заботило лишь то, чтобы весь свет умер. Тени вытянулись и потемнели, подёргиваясь от возможностей.

И нежить приближалась. Я почти чувствовал её через внешнюю стену Миланского дома, ощущал, как она бродит в ночи. Цвета умирали, оттенок за оттенком, погружая комнату во мрак. На нас опустилась сильнейшая печаль, чернее, чем в самый тоскливый день – уверенность, что радость утекла, и в мире ничего больше не будет правильно.

Это длилось целую вечность, но под конец ощущение усилилось в разы. Всхлипы Бонарти По затихли, сменившись глубокими вздохами. Напряжение спа́ло для меня настолько, что я задумался, каково, должно быть, людям снаружи, в темноте, где между ними и этим рыщущим ужасом лишь слабый освещение факела и луны. Ощущение было ужасным даже в безопасности, при свете, в уюте и под защитой дома.

На мой вопрос ответил смертный крик прямо под окнами, заставив так сильно дёрнуться в кресле, что оно чуть не упало. Люди там умерли от полнейшего ужаса, а теперь они бросались на своих живых товарищей, сея страх и панику.

Глянув вокруг, я заметил, что на занавесках есть серые пятна в тех местах, где ткань сгнила. Медные ручки дверей потускнели. И все мы, и заключённые и стража, выглядели постаревшими, словно провели ночь без сна.

– Надо выбираться отсюда. Надо выбираться отсюда. Надо... – Тощий лордик с тоненькими усиками попытался вскочить на ноги и дёрнулся, поскольку его остановила цепь. Он повернул кресло и умудрился стащить цепь с ножки, когда стражники набросились на него. – Заткните это! Просто заткните! – Один из стражников с трудом поднялся на ноги, костяшки его пальцев были в крови от удара в челюсть лорду Усики. Он выглядел более напуганным, чем упавший пленник, страх отражался в его впалых глазках на свинячьем лице, словно он увидел мясника, явившегося за его салом. Снаружи до нас донеслись звуки борьбы и паники. Крики – и голодных мертвецов, и перепуганных живых – раздавались из передней части дома. Мы слышали грохот ставней в комнате рядом с нами.

– Окна! Забаррикадируйте окна! – Я встал, поднял своё кресло, снял цепь с ножки и пошёл с ней в сторону занавесок. Никто из стражников не пошевелился, чтобы меня остановить – вместо этого они тоже искали, чем можно завалить дверь.

Я пришёл на помощь двум стражникам, тащившим тяжёлый шкаф, с многочисленных полок которого сыпалась дорогая посуда. Никто не комментировал тот факт, что с моего запястья свисала цепь, уже не приковывавшая меня к креслу. Я помог передвинуть стойку с комплектом доспехов, потом пошёл принести что-нибудь ещё... и не остановился.

Звуки сражения снаружи были жутко знакомыми. Если бы я закрыл глаза, то легко смог бы представить себя на Аппанских воротах. Новые звуки поблизости вроде бьющегося стекла и ломающегося дерева заставили меня ускорить шаг. Я точно не знал, далеко ли меня тащили из тронного зала, и в какую сторону направиться, чтобы выбраться из здания. Сомневался даже, хочу ли я наружу. Открыл дверь в библиотеку – небольшую, но уставленную книгами от пола до потолка. Окна были без занавесок – полдюжины высоких узких арок, закрытых дюжиной соединённых пластин мутного стекла. Только я двинулся, чтобы закрыть створку, как кровь забрызгала все окна, кроме самых верхних панелей. Волна крови разбилась об здание.

Меня охватило отчаяние, а потом снова уменьшилось, когда нежить удалилась, выслеживая новые жертвы снаружи.

Я захлопнул дверь, повернулся и увидел дядю Гертета, спешившего по коридору в мою сторону со съехавшей набекрень короной. За ним шла группа рыцарей. Он скользнул по мне взглядом, не видя меня. Его лицо было смертельно бледным. Я заметил на его золотой мантии алые брызги, словно кого-то зарезали прямо перед ним. Я прижался к двери, давая им пройти.

– Ей нужен ключ! – крикнул я, когда он проходил мимо меня. Не знаю, зачем я это сказал. Гертет остановился, словно впервые меня увидев.

– Ялан. Сын Реймонда.

Он протянул руку и похлопал меня по плечу.

– Ты всегда был хорошим мальчиком. – Второй рукой дядя вытащил ключ из-за во́рота, потянул за него и снял с цепи, хотя она казалась для этого слишком прочной. – Вот. Возьми. Ты знаешь, что с ним делать. – Он сомкнул мою ладонь на ключе Локи и без промедления двинулся дальше, не оглядываясь назад. – Можем отправиться в камеры, и…

Грохот шагов бронированных ног рыцарей заглушил его голос. Я немного постоял в коридоре, слушая доносящиеся со стороны тронного зала звуки хаоса, и время от времени раздававшиеся крики и завывания с разных сторон. Мой взгляд приковывала чернота ключа, такого холодного и тяжёлого в моей руке. Наконец мне удалось оторваться от дара Локи и проверить коридор в обоих направлениях, рассеянно отметив длинное тёмное пятно на панели стены и сбитую со стены картину в расколотой раме: юный Гертет героически смотрел на меня из-под отпечатка сапога во всё лицо. В дальнем конце коридора бежали три женщины в шёлковых нарядах – старая и две молодых, – и исчезли в следующий миг.

Крики из тронного зала становились всё более отчаянными. Что-то там ударило в двери с такой силой, что эхо сотрясло мою грудь.

Ключ. Ключ покончил с нежитью в Аду. Но это была чистая случайность. Удача. Мой взгляд вернулся к черноте, отпиравшей воспоминания о той победе, и в тот же миг они меня затянули.

Передо мной стоит Снорри – одноцветный великан, покрытый кровавой пылью Ада. Трещина позади него брызжет языками кровавого пламени, а в воздухе стоит запах серы. Я держу ключ Локи перед собой на уровне пояса, нежить исчезла, и лишь чёрное пятно осталось там, где её разлагающиеся останки упали на землю. Ключ уничтожил её. Нежить, отражая атаку Снорри, сделала шаг назад и проткнула себя ключом – всего лишь на дюйм, но этого оказалось достаточно. Я повернул ключ, и нежить развалилась.

Снорри таращится на мою руку. Он думал, что ключ в безопасности с Карой, в мире живых.

– Ну, послушай, – говорю я, открывая ладонь, чтобы целиком показать ключ. – Дело в том… – Я пытаюсь придумать объяснение. – Вот что надо помнить… без него мы оба уже были бы мертвы. – Я поднимаю вторую руку, останавливая его. – Причём, нехорошей смертью. Очень, очень отвратительной. – Я содрогаюсь, вспоминая боль в миг, когда нежить держала меня. Никогда я не испытывал ничего подобного, и не хотел повторять никогда.

– Ты притащил этот ключ в Хель? – Снорри, кажется, не слышал ни слова из тех, что я так тщательно выстроил в свою защиту. – В Хель?

– Ты слышал часть о спасении наших жизней?

Снорри выглядит испуганным. Ничего тревожнее я не видел в своей жизни, которая в последнее время по большому счёту и состояла из связанных тревожных событий.

– Надо вынести его отсюда. Тебе надо отнести его назад, Ял. Сейчас!

Я оглядываюсь. Просторная пыльная долина, освещённая смертным светом от неба цвета старой печали. Огненные дыры, разбросанные всюду валуны тревожных очертаний.

– Как? – Я не собирался спорить о том, чтобы убраться отсюда. Я и с самого начала делал всё, чтобы сюда не попасть.

Снорри хмурится, сосредотачивается, но не может собраться с мыслями.

– О чём ты думал? Всё это время ты нёс… – Он выглядит таким разочарованным во мне, что я его даже почти понимаю.

– У древних греков был зал правосудия… – говорю я, в основном, чтобы отвлечь его.

– У греков? А греки тут вообще при чём?

– Ну… – Мои лучшие планы часто получаются, когда я просто открываю рот и слушаю слова, которые оттуда доносятся. Похоже, в этот раз это не работает. – Ну… мы шли по подземному миру, владению Хель. А теперь мы в моём Аду, или в Аду Мёртвого Короля…

– Но греческую мифологию мы оба знаем всю свою жизнь! Так что оба можем её представить. Великолепно!

На самом деле мифологию древних греков в меня вбил через толстый слой отсутствия интереса ненавистный учитель Сорос при помощи тупой трости и острого сарказма. До сих пор не понимаю, почему это считалось необходимым, даже если в тех регионах снова стали поклоняться этим богам. Впрочем, чтобы избежать трости, если уж не сарказма, я выучил всё это довольно хорошо.

– В любом случае. У греков был зал правосудия, в котором три судьи назначали душам умерших разные награды и наказания. – Я снова начинаю идти. От нежити, может, и осталось лишь пятно на земле, но мне не хочется стоять рядом с этим пятном дольше, чем требуется. Я сплёвываю, чтобы избавиться от вкуса серы во рту. Не помогает.

– Думаешь, этим путём можно выйти из мёртвых земель? – спрашивает Снорри. – Потому что после зала правосудия у них здоровенный пёс по имени Цербер, а если он тебя не съест, то там ещё река Ахерон и река Стикс – реки горя и ненависти. А перевозчик должен быть….

– Неважно, – говорю я. – Я не мёртв. И не должен здесь находиться. Как только я доберусь до судей, они увидят, что меня здесь быть не должно, и отправят домой. Это их работа – отправлять людей туда, где им место.

– Думаешь? – Снорри явно сомневается, и это совсем не то, что мне нужно.

– Я в это верю, – говорю я. – И только это имеет значение. – Мне приходит в голову, что в этом Аду человек сильной воли, человек, готовый пожертвовать всем, может склонить сам мир по своему желанию и превратить себя во что захочет. А ещё мне приходит в голову, что я не такой человек.

Снорри широко шагает и нагоняет меня.

– Так значит всё, что нам нужно, это доставить тебя в этот зал судий.

– Вот это – самая слабая часть замысла, – признаю я, и замедляю шаг, оглядываясь в поисках подсказок, но, разумеется, не вижу ни одной. Только пыль да камни.

Снорри идёт дальше.

– Ты ещё не понял это место. – Кричит он через плечо. – Направление не имеет значения. Это словно во сне. То, что тебе нужно, приходит к тебе. Впрочем, то, что не нужно – тоже.

Я спешу, чтобы нагнать его.

– Мы просто пойдём в эту сторону?

– Да.

– Пока не найдём?

– Да.

– Кара сказала, что дверь может быть где угодно, – говорю я, как всегда стараясь избежать долгой ходьбы.

– Если увидишь её раньше, чем мы дойдём, дай мне знать, – фыркает Снорри. – И как, по-твоему, выглядит этот зал? Как зовут судей?

Мы идём по долине, которая медленно становится равниной, под постепенно темнеющим небом, погружающим нас в тени. И всё это время мы говорим о подземном мире Аида, о богах Олимпа и о легендах, которые напридумывали обо всём этом древние. После Тысячи Солнц многие утратили веру в римского Бога и обратились к старым богам, просчёты которых случились слишком давно, и о них уже никто не помнил. Вспоминая форму и историю Аида, мы замечаем, что идём по нему, или по той части мёртвых земель, которая сформирована верой людей, которые верят в такие сказки.

– И почему язычникам так нравятся собаки в аду? – спрашиваю я. – И реки?

– Что ты имеешь в виду? – В голосе Снорри слышатся оборонительные нотки.

– У греков есть река Стикс, и через неё возит перевозчик. Он ссаживает тебя на берег, который охраняет огромный пёс по имени Цербер. У норсийцев есть река Гъёлл, и мост через неё ведёт на берег, который охраняет огромный пёс по имени Гарм.

– Не понимаю, о чём ты.

– Похоже, будто вы скопировали их один в один, лишь сменив некоторые детали и добавив свои имена.

Последующий спор отвлекает мой разум от жестоких страданий похода по мёртвым землям. Ад есть ад, в какую мифологию его не наряди. Каждая частичка моего тела пересохла. Всё болит. Голод и жажда поселились во мне до самых костей. По мере того, как сгущается темнота, во мне тают все надежды, и язык уже теряет интерес к беседе… но споры, шутки над северянином поддерживают меня и не дают лечь в пыль, ожидая своей очереди быть развеянным по ветру.

Ялан.

Всего лишь ветерок, который произносит моё имя в паузе разговора.

Ялан.

Но когда ветер произносит твоё имя в темноте Ада – это пугает.

Со временем меркнет даже удовольствие бесить Снорри, и я иду, пошатываясь под грузом непереносимой боли и истощения. Быть может, окружает меня лишь тьма, пыль и слабый нескончаемый встречный ветер, но в уме я возвращаюсь к конкретному аду, которым было наше путешествие через Суровые Льды. Я снова шёл там, а рядом шаг за шагом изнывали от усталости норсийцы – Эйн, Арне и Туттугу. Все мы брели по белым пустошам, и вперёд нас тащила лишь широкая спина Снорри вер Снагасона, который неуклонно шёл вперёд.

– Понимайся!

Я понял, что стою на коленях, склонив голову и не двигаясь.

– Держу. – Рука Снорри обхватывает меня за плечо, и он поднимает меня на ноги.

– Прости. – Я ковыляю дальше.

– Это место любого доведёт до истощения, – говорит он.

– Прости. – Я слишком изнурён, чтобы объяснять, но прошу прощения за всё. За то, что меня пришлось тащить через ту дверь, чтобы я смог исполнить своё обещание; за то, что оставлю Снорри одного в Аду; за его семью; за то, что не могу поверить в его поход; за то что знаю – он потерпит поражение. – Прости за…

– Я знаю, – говорит он и ловит меня, пока я снова не упал. – И любому, кто ради друга идёт через Ад, не за что извиняться.

– Я… – Звук вдали избавляет меня от новых глупостей. Слабый звук, который потом стихает. – Что это?

– Я тоже слышал.

Я так долго не слышал ничего, кроме ветра, что странный крик кажется полным предзнаменований.

Звук раздаётся снова, на этот раз громче.

Ялан.

На этот раз громче, чем просто моё воображение. Голос, который произносит моё имя, или по крайней мере издаёт звуки, похожие на моё имя, превращая его во что-то незнакомое.

– Бежим? – Оказывается, во мне осталось больше сил, чем я думал. Недостаточно для бега – это просто болтовня со страху, – но сил хватает, чтобы идти с приличной скоростью.

– Пойдём дальше, – Снорри идёт впереди.

– Но что это?

– А ты как думаешь? – спрашивает он.

Ялан. Похоже на то, как произносила моё имя мать. Так ребёнок старается воспроизвести оба слога. Я не хочу этого говорить, словно если озвучить мои страхи, они станут реальностью, но каким-то образом я знаю, что идёт, что нас выслеживает. В Аду с его специфическим недостатком направлений все твои страхи довольно быстро тебя отыщут. Это моя сестра и нежить, связавшая себя с ней, разлагающая её душу. Если они убьют меня здесь, то моя смерть пробьёт дыру, через которую они смогут явиться в мир живых. Нерождённая королева, наездник и скакун, родится в мёртвую плоть спустя столько лет после зачатия. И весь потенциал моей сестры высвободится в мире в руках нежити… Если честно, это лишь вишенка на жутко невкусном торте – меня не волновало уже всё после части "убьют меня здесь".

– Это свет? – указываю я.

– Да. – Снорри подтверждает, что это у меня не галлюцинации из-за смертельного страха.

ЯЛАН! Доносится вой сзади – издалека, но недостаточно издалека. ЯЛАН! Оказывается, я могу бежать.

Снорри бежит трусцой рядом со мной, и луч света с мучительной медлительностью разделяется на несколько, очерчивая крышу и множество поддерживающих колонн огромного здания. Всё из белого камня, в точности как мы друг другу описывали.

Души теснятся в темноте возле двора. Время от времени по ступеням спускается новая душа – прозрачное воспоминание о мужчине или женщине. Оно не держится за определённую форму, но меняется от воспоминаний о своей жизни, в основном о мгновениях ужаса. Никто из них не задерживается там, куда падает свет – они бегут, пока тьма их не поглощает, словно свет судей жжёт их. Они движутся от Снорри, и от меня. Возможно, на жизнь, которая всё ещё теплится в нас, больно смотреть глазами, которых уже нет.

Мы останавливаемся в сотне ярдов от зала с множеством колонн. За колоннами высятся широкие белые стены, каждый дюйм которых украшен сценами из легенд. Наклонное освещение резко очерчивает наши лица. Даже с такого расстояния тот свет обещает журчащую воду, тёплый воздух и зелёные растения.

Воздух здесь кажется хрупким, словно живым от возможностей. У меня появляется то чувство, как когда души мёртвых прорываются из мира живых, и в прорехи, оставленные ими, я мельком замечаю голубое небо. Здесь нет дверей. Я чувствую ключ на своей груди, сначала холодный, а потом горячий, вибрирующий за гранью слышимости. Когда Кара говорила, что дверь между жизнью и смертью повсюду, это были всего лишь слова. Эту дверь посреди Ада мне не увидеть – с тем же успехом я мог бы искать её на торговой площади тёплым деньком в Вермильоне. Но здесь… здесь кажется, она рядом, только протяни руку. Здесь кажется, что нужная мне дверь может просто появиться из ничего и оказаться прямо передо мной. Мир живых соблазнительно близок, нужно лишь… чтобы случилось что-то мелкое, вроде запоздавшего слова, сорвавшегося, наконец, с кончика языка, и я увижу дверь…

Снова раздаётся моё имя – вой, теперь уже громкий, отражающийся эхом от стен, периодически изменяющийся звук, то пустой, то яростный, полный голода и злобы. Я делаю ещё шаг в свет.

– Снорри, ты должен пойти со мной. – Сложно произносить эти слова. – Ты уже повидал это место. Ничего хорошего отсюда не вынести.

Я жду его гнева, но никакого гнева в нём нет. Он опускает голову, отказываясь смотреть на свечение впереди.

– Арран Вейл.

– Что? – я хочу уйти, но остаюсь.

– Помнишь Аррана Вейла?

– Хм. – Мне бы бежать, но меня не пускает храбрость Снорри. Его представление о том, какой я, держит меня на месте. Мне бы бежать к залу – а вместо этого я стою и пытаюсь ему ответить. Арран Вейл? В уме проносятся имена, лица и места, дюжины, сотни, все встречавшиеся в наших долгих путешествиях. – Возможно… долина в Роне? Возле того маленького городка с одной церковью и тремя борделями, где…

– Дед Хеннана, внук Лотара Вейла.

– Кто ж забудет Лотара Вейла? Героя, о котором никогда не слышал, пока тот старик не назвал его имя!

– Неважно. – Снорри поднимает голову и смотрит на меня своими голубыми глазами. – Важно то, что у Аррана Вейла была история, корни, то, ради чего стоит жить, ради чего стоит дать отпор.

– Я помню только, что ты и Туттугу собирались расстаться с жизнями возле старого фермера, которого только что узнали, и только чтобы защитить его лачугу с бесполезным содержимым от викингов, которые возможно даже и не захотели бы с ним возиться. – Земля уже дрожит, пыль начинает плясать. Моя сестра близко и быстро приближается.

– Хорошо прожитую жизнь не станешь компрометировать, только чтобы протянуть ещё один день.

– Ну… – На зачитывание списка того, что сделал бы я, чтобы прожить ещё один день, понадобился бы как раз тот самый дополнительный день.

– Смысл в том, что есть вещи, ради которых я готов умереть. Есть времена, когда нужно дать отпор, чего бы это ни стоило. А если уж мы с Туттугу сделали то, что сделали, для деда Хеннана – старика, которого, как ты верно сказал, мы не знали, – тогда что, по-твоему, я готов сделать ради своих детей? Ради своей жены? Не имеет значения, смогу ли я победить.

Этот разговор у нас был и раньше. Я не ждал, что Снорри изменился, но иногда ради друга стоит хотя бы попытаться.

– Удачи! – Я хлопаю Снорри по плечу и иду прочь. Темнота позади него кажется гуще, словно на нас надвигается буря. Она там, в самом центре – та, чьи губы знают моё имя, моя безымянная сестра и нежить, которая носит её душу.

Я уже в пяти ярдах, когда он говорит:

– Покажи мне ключ.

Я вытягиваю руки, одну в сторону Снорри, другую к двери зала судей.

– Я должен идти! – Адская ночь кипит чернотой за его спиной, и снова доносится вой, такой громкий, что он заглушает мои возражения. Каждый волосок на мне встаёт дыбом.

Но всё же я вытаскиваю ключ на шнурке из-под рубашки и бегу назад к нему. Снорри берёт кинжал с пояса и прижимает лезвие к ладони.

– Иисусе, нет! – я машу рукой, надеясь, что жест выглядит отрицательно. – Да что вы, северяне, так и норовите себя резать? Я помню, как ты в прошлый раз пробовал на мне это своё викингское дерьмо. Может, просто пожмём руки?

Снорри ухмыляется.

– Ключ будет связующим звеном. Ты возвращаешься в мир. Я остаюсь здесь. Кровь нас свяжет. – Он режет свою ладонь, я вздрагиваю, глядя на это. Кровь выступает там, где проходит острие кинжала.

– Откуда ты всё это знаешь? – Я всё ещё надеюсь, что есть способ мне обойтись без порезов. Поднимается тёмный туман, отталкивая свет назад. Души разбегаются. Они знают: приближается что-то плохое. Внезапно я уже готов разрезать свою проклятую руку, если благодаря этому получится наконец убраться отсюда. И всё равно, я стою – дружба Снорри держит меня в точности так же, как она почти затащила меня через дверь в Ад. – Кровь нас свяжет? Ты ведь это только что выдумал?

Снорри встречается со мной взглядом и слегка пожимает плечами.

– Если я чему и научился у Кары, так это что в магии значение имеет только воля. Слова, заклинания, свитки, ингредиенты… это всё для вида. Или лучше сказать, они как оружие для воина – но по-настоящему значение имеет только сила руки воина. Он может убить тебя и руками, с оружием или без. – Он протягивает окровавленную руку над ключом. – Это будет наше связующее звено. Когда откроешь дверь, ты меня найдёшь.

Тьма сгущается вокруг нас, становится холодно. А Снорри этого словно не замечает: в нём нет никакого страха. Зато во мне его с лихвой хватит на нас обоих. Вой в ночи усиливается, словно его издаёт тысяча волков… когда подожжёшь их. Уже близко. Близко, и быстро приближается.

– Как я вообще найду дверь? Как узнаю, что ты готов вернуться? Боже, послушай, я должен идти…

– Тебе нужно пожелать, чтобы так оно и было. – Снорри убирает руку. На ключе нет крови, хотя она капает из его стиснутого кулака. – Это сработает – или не сработает. Кара собиралась открыть путь для моего возвращения. Кара, или Скилфа, если Кара принесла бы ключ своей бабушке, как обещала. А теперь у меня есть только ты, Ял. Так что не теряй ключ, и жди моего зова.

Я убираю ключ.

– Я буду ждать. – Это никудышная ложь. Я даже не знаю, что значит "ждать зова". Ключ на моей груди становится теплее, словно неправда ему приятна. Я пытаюсь придумать последние слова для Снорри. "Прощай" звучит помпезно. "Будь осторожен" – явно не то, что случится.

– Задай им жару.

Вой звучит так громко и близко, что это уже почти как удар. Я бегу, бегу на свет, этот изумительный, живой свет, не отрывая взгляда от дверей.

– Будь осторожен! – кричит Снорри мне вслед. – Они будут тебя испытывать.

Мне это не нравится, но испытание или не испытание, а я отправляюсь домой.

Уже у двери я проношусь мимо души юной женщины, выходящей наружу. В её призрачных очертаниях я вижу ужас. Она бежит, съёживаясь, словно в любой миг на неё может броситься огромный орёл. Я делаю практически то же самое, только бегу в противоположном направлении.

Тьма накатывает за мной, словно волна на берег, обгоняет меня со всех сторон, наступает на пятки. Я пролетаю в дверь, умудрившись поскользнуться на пороге, и растягиваюсь головой вперёд в коридоре. В ужасе глядя назад, я вижу, как чернота врезается в здание, дверь становится прямоугольником ночи, толчки сотрясают пол, но ни клочка тьмы не проникает в проход, где я лежу, и ни капли ужаса снаружи не видно. Если она и воет там – я её не слышу.

Я поднимаюсь, стряхивая с себя пыль, по-прежнему нервно вглядываясь во тьму снаружи. Наконец решаюсь отвернуться и глянуть в зал судий. Это не то, чего я ожидал. Нет ни зала суда, ни душ, стоящих в очереди в ожидании вердикта в отношении своей жизни, ни трио Зевсовых сволочей, сидящих на местах судей. Нет ничего, кроме длинного коридора – слишком длинного для этого здания, хотя оно и огромное. В дальнем конце что-то ярко горит – синее, зелёное, многообещающее. Мне нужно лишь идти вперёд, и я окажусь дома. Я совершенно в этом уверен. Мне не нужен даже ключ Лжеца. Это истинный путь, по которому может пройти праведный.

Я делаю шаг вперёд, и вдоль обеих стен появляются двери. Простые деревянные двери через каждые десять ярдов, их тут десятки. Я делаю ещё один шаг, и все двери распахиваются, сначала ближайшая, мгновением позже следующая, и так далее, словно волна проходит в сторону далёкого сине-зелёного обещания.

Легко пройти мимо комнат за первыми дверями. Первая слева пуста, за исключением брошенного кошелька. В комнате справа тоже ничего нет, кроме разбросанных серебряных монет. Следующая пара пуста, за исключением брошенного меча и маленькой закрытой шкатулки.

– Вы меня искушаете? – легко смеюсь я и шагаю дальше, даже не глядя в комнаты, мимо которых прохожу.

Сотня дверей остаётся позади, и я останавливаюсь, словно врезавшись в деревянный столб. Самый приятный запах в истории ароматов проникает в нос и помимо воли поворачивает мою голову. В комнате слева накрыт стол. Простой стол без скатерти или столовых приборов, и на нём стоит деревянная тарелка, на которой лежит половина зажаренного цыплёнка, источающая пар. Мой рот мгновенно наполняется слюной, живот скручивает в тугой требовательный узел. Каждая частичка моего тела кричит о том, как она хочет этого горячего жареного мяса. Я так долго жил с голодом в Аду, что всё тело буквально воет в ответ на призыв хорошей еды.

Всхлипывая, я отворачиваюсь, и тут же вижу в комнате напротив простой кубок из чистого стекла, до краёв наполненный водой. Только увидев его, я уже знаю, что это чистейшая ключевая вода, журчавшая из-под древних скал, и стоит мне лишь испить её, влить в изжаренное смертным прикосновением горло, как жажда в тот же миг исчезнет. Для того, кто никогда не испытывал жажды засушливых земель смерти, может показаться безумием мысль, что человек может пожертвовать собой ради стакана воды. Но чтобы это понять, это надо пережить. Я весь пересох в пустыне Саха́р. Но это ничто по сравнению с жаждой, которую чувствует человек, проведший день в Аду.

Но всё равно, я отрываюсь от этого зрелища и ковыляю дальше. Всё тело болит от резко проснувшейся в нём жизни из-за близости мира после такого долгого похода по землям мёртвых. Всё больше запахов набрасывается на меня, и каждый приятнее предыдущего. Яблоки, карамель, свежевыпеченный хлеб… пиво. Свежее пиво, благоухающее хмелем… журчание из крана чуть не развернуло меня. Мельком я вижу комнаты: в одной луг, залитый солнцем, в другой – конь, готовый к скачке, великолепный зверь, с мышцами, бугрящимися под тёмной шкурой, способный мчаться галопом весь день. Там есть комнаты, где сокровища лежат целыми кучами, столько золота, что можно купить королевства целиком. Я сосредотачиваюсь на отдалённом прямоугольнике зелёной травы и голубого неба, который приближается с каждым шагом. Моя воля железная. Я понимаю, что это испытание, и меня не свернуть.

Я в двадцати ярдах от последней двери. Вижу голубое небо, зелень сада, стену за ним. Выглядит как королевский сад за конюшнями гонцов. Я бегу.

– Ял, возвращайся в кровать.

Один взгляд в сторону, и я резко останавливаюсь, поворачиваюсь и делаю три шага назад. Я узнаю́ комнату, это спальня. В закрытые жалюзями окна льётся свет, разделяя кровать на параллельные линии света и тени. И каждая светлая полоска поднимается, описывает её контуры, показывая гладкую смуглую кожу на тёплой плоти. Она лежит обнажённая, в точности как я её и оставил, шёлковые простыни закрывают её до середины спины, повторяя изгибы столь же точно, как и свет.

– Лиза?

Она не говорит, лишь слабо потягивается, как человек в мгновения перед тем, как проснётся.

Это дверь в прошлое. Сам воздух мерцает в дверях, в мире видны изломы, и каждый ведёт к новым возможностям, новым версиям моей жизни. Если бы я остался с ней тем утром, если бы повернулся в дверях, когда она меня позвала, всё ещё в плену своих снов, если бы я мог ещё раз лечь рядом с ней… ничего из этого бы не случилось. Я пропустил бы обращение бабушки. Никогда не встретил бы Снорри. Он бы сам отправился домой. Я жил бы той жизнью, которой жил всегда. Возможно, я попросил бы Лизу выйти за меня, потратил бы её приданое, чтобы откупиться от Мэреса Аллуса, и до сих пор продолжались бы ленивые, мягкие дни моей жизни.

Эта единственная мысль переполнила меня. Вернись. Верни всё вспять. Сделай заново. Эта единственная мысль и её восхитительная жизненная сила после столь долгого времени в мёртвых землях. Лиза де Вир, высокая, стройная, прекрасная, тёплая, живая. Пройди по коридору и вернись в настоящее, во дворец в Вермильоне, где она уже замужем и весь мир против меня… или в последний миг поверни сюда и сделай шаг назад в то утро, где всё пошло не так, и где этого так легко можно было избежать.

Один шаг, вот и всё, что требуется. Остального я даже не помню. Я кладу руку ей на бедро, сажусь возле неё. Начинаю стягивать сапоги. Лиза протягивает руки, чтобы притянуть меня к себе, медленно поворачивается, тёмные волосы волнами ниспадают с её плеча.

У неё нет лица, лишь воронка плоти, из которой торчат десятки острых змеиных клыков, и с них капает яд. С криком ужаса я падаю с кровати, моя рубашка рвётся, большая её часть остаётся в кулаке существа. Я хватаю ключ и бегу к двери, но никакой двери уже нет. Карабкаюсь назад по полу спальни, а тварь, которая не Лиза, поднимается с кровати. Зажатый в угол, я тянусь, чтобы открыть ставни, но за ними лишь мёртвое небо Ада – там меня ждут вечные муки. В мёртвом свете яснее видно мерцание в тех местах, где миры касаются друг друга, и Не-Лиза выглядит как нечто скорее сделанное, чем выросшее – грязная плоть на старых костях. Она неловко слезает с кровати, дёргая конечностями, и шагает в мою сторону.

В отчаянии я сую ключ в сторону ближайшего места, где преломляется свет. Это не дверь, но почти может ею быть. Это полушанс, и я им пользуюсь. Чувствую, как ключ Локи увлекается чем-то, цепляется зубцами за какую-то ткань бытия… и я его поворачиваю.

А мгновением позже я уже вываливаюсь в печь Саха́ра, на обжигающе горячий песок, в раскалённую добела жару́, в место, которое пожирает надежду и погребает кости… и чувствую себя великолепно.

– Маршал? – кто-то сильно тряхнул мою руку. – Маршал!

Это бледный дрожащий Бонарти По. Ключ отпустил мой взгляд, и оказалось, что я сижу в коридоре – как раз там, где Гертет сунул его мне в руки.

– Сколько я…

– Думаю, все умерли! – По оглянулся на коридор. Разнёсся жуткий крик, опровергая его слова – такие же вопли можно услышать в пыточной.

– Надо уходить. – Я поднялся на ноги, держась за стену. Было темно, лишь одна лампа тлела в нише между нами и дверью в тронный зал, масло в ней почти прогорело.

– Г-говорят, вы знаете о… твари, которая на нас нападает? – Бонарти ещё не отпустил мою руку.

– Я видел такую в Аду.

– О, Боже. – От его хватки стало больно, так что я стряхнул его руки. – Но вы ведь знаете, как её победить?

Дверь в конце коридора разлетелась на куски, избавив меня от ответа. Там стояла нежить, словно рана на глазу – там, но невидимая. В следующий миг я её мельком заметил – не как воспалённый белый нерв, теперь она скрывалась под призраками, носила серые человеческие души, словно кожу.

Воздух между нами зарябил, на миг показались и исчезли искажённые линии и трещины, одни сверкающие, другие тёмные. Это и был тот рок, о котором нас предупреждал Лунтар. Не смерти, которые нежить сеяла десятками и тысячами, но разрушение мироздания. Такие же трещины я видел там, где на границе между мирами стоял зал судей. А теперь здесь тварь Мёртвого Короля вызвала столкновение двух миров, направляя обитателей Ада обратно в свои тела, в земли живых. По своей природе любая трещина склонна расширяться, и с каждым медленным поворотом Колеса – которое их и создаёт, – трещины будут распространяться всё быстрее и дальше. Ошимское Колесо, может, и находится в бессчётных милях отсюда, но его влияние достигает сердца любого места. Его продолжают крутить громадные недремлющие машины Зодчих, по-прежнему пульсирующие энергией, хотя сами Зодчие мертвы уже тысячу лет.

Нежить приближалась медленно, словно искушая нас побежать. Я знал, как быстро может двигаться эта тварь, и не шевельнулся, поскольку тогда она тут же бросилась бы на меня. Вместо этого я цеплялся за последние оставшиеся мгновения жизни. А у Бонарти не было моего понимания, и он побежал. Он сделал два шага, и нежить ударила его в спину. Она втекла в него – так голодный рот всасывает полоску сухожилия. Я заметил нервно-белое мерцание, когда последняя часть тонкого тела исчезла под кожей, захватив его хребет. Саван нежити из призраков отвалился, когда она вселилась в плоть, и они закружились, словно дым, вокруг парализованного тела.

К счастью, крик Бонарти был коротким, но его боль на этом не закончилась. Мгновением позже по всему его телу открылись сотни порезов, как от бритвы, не глубже толщины кожи. Теперь, когда нежить засела в плоти Бонарти, я бы побежал, но он заблокировал мне путь от тронного зала, а там в дверях столпились трупы с голодными глазами, которых держало лишь желание нежити поиграть со своей едой. Мне некуда было бежать, негде было скрыться.

Бонарти развернулся ко мне, широко раскрыв глаза, скривив губы в неестественной ухмылке. Его кожа начала отваливаться, между параллельными порезами медленно отдиралась дюжина широких полос. Бывает состояние, когда ты так напуган, что уже неважно, куда бежать – главное бежать. Я знал, что за трещинами повсюду вокруг есть двери и нарушенные возможности, и все они ведут прямиком в Ад, но, откровенно говоря, Ад уже явился сюда во всём своём ужасе, и потому я бы предпочёл убежать в какую-нибудь его часть, где не было нежити. Тварь потянулась ко мне красными освежёванными руками Бонарти, с которых свисала содранная кожа. С криком, как кричит человек, которому надо сделать что-то ужасное, например, отрезать себе руку, чтобы спастись от огня, я сунул ключ Локи в ближайшую трещину. Самая ближняя искажённая линия мерцала на стене возле меня, и почти исчезла к тому моменту, как я до неё дотянулся. Ключ попал во впадину и засел там, удерживая трещину. Влажные пальцы Бонарти тянулись к моей шее, и, всё ещё крича, я повернул ключ.

Казалось, в тот же миг мир разломился. Вместо того, чтобы провалиться в дыру, я отпрянул назад, поскольку оттуда вырвалось что-то большое и оттолкнуло меня в сторону. Что-то большое, суровое и быстрое.

Снорри замахнулся над головой, топор прорубил ключицу Бонарти По и глубоко засел в его груди. Тяжёлый сапог сломал рёбра, и викинг высвободил лезвие Хель. Ещё до того, как труп Бонарти коснулся пола, следующий удар норсийца сбоку отрубил ему руку по локоть, и топор дошёл почти до хребта.

Снорри с рычанием рванул за трупом, красная пыль взметалась с его волос и одежды. Изломанное окно в Ад за его спиной начало закрываться – реальность всё ещё могла себя залечить. Едва-едва.

Нежить заставила тело Бонарти ползти под градом ударов топора. Призраки взмыли вверх, пытаясь ослепить Снорри и вцепиться в него, но он их почти не замечал, глубоко врубаясь в плоть человека под собой. Потянулись белые усики в поисках новых тел, в поисках мертвечины, в которой можно поселиться, но северянин резво обрубал их. Если бы нежить была надёжнее связана с плотью, как в форме нерождённого, то тварь могла бы эффективнее управлять мёртвыми и живыми, чтобы восстанавливаться, но эта нежить необдуманно решила поиграть со своей едой, и так плотно связалась с Бонарти, что стала уязвимой.

Резня продолжалась, не стихая. Снорри знал, что его противник глубоко в плоти, лежащей перед ним. Я мельком заметил белизну нежити в том месте, где Снорри перебил хребет Бонарти. Секундой позже тварь начала отвязываться от останков трупа. Но, как и я, Снорри её видел – время, проведённое в мёртвых землях, добавило что-то его зрению. Его топор стал размытым пятном, рубя нежить, которая оказывалась твёрдой в те мгновения, когда пыталась освободиться от плоти. А может время, проведённое в Аду, придало топору Снорри такое лезвие, которое могло попасть даже по нежити, или кровь бесов его заколдовала – в любом случае, оно рубило.

В Тронде есть состязания, которые помогают избавиться от зимней скуки. В одном из них норсийцы рубят топорами пихту толщиной с человека, и побеждает тот, кто первым перерубит ствол. Атака Снорри на нежить была очень похожа на то состязание, и до того, как тварь сбежала из тела Бонарти, она оказалась почти полностью изрублена. В тот миг, как последний нервно-белый усик убрался из окровавленных останков, нежить свернула мир вокруг себя и выпала в мёртвые земли. Снорри со звериным рыком бросился следом. Если бы не моя стратегически подставленная нога, он исчез бы в Аду, преследуя свою жертву. А так он растянулся лицом вниз на роскошных, хоть и испачканных, коврах Гертета.

Я оглянулся на мертвецов, выглядывавших из дверей тронного зала. Возможно, если бы я не посмотрел, они бы и дальше так стояли, безучастно глядя на меня. Похоже, мой взгляд их оживил, и они все как один рванули вперёд.

– Поднимайся! – Я прыгнул к Снорри и попытался его поднять. Одно лишь прикосновение к нему снова дало моим рукам то ощущение смертной сухости, словно кожа стала бумагой, словно жизнь высасывалась из плоти. – Поднимайся! – Легче было бы поднять лошадь.

Снорри оттолкнулся руками и поднялся на ноги к тому времени, как мертвецы до нас добрались. Нежити уже не было, так что они утратили скорость, но всё равно, их было много.

Но численность, похоже, не имела значения. Снорри шёл через них, как коса. Это напомнило мне о моей славной победе над мальчишками с вёдрами в оперном театре. Снорри одолевал мертвецов, как принц Красной Марки одолевал напуганных уличных оборванцев. Топор – отличное оружие для такого дела. Меч это язык: он говорит красноречивым голосом насилия, отыскивает жизненно важные органы врага и убивает его. Топор же только рычит. Наносимые им раны разрушительны, а топор Снорри едва ли не каждым ударом отнимал голову или руку.

Спустя две минуты норсиец стоял в центре устроенной им бойни, посреди пары десятков трупов, настолько изрезанных, что некромантия уже не могла сделать из них ничего опасного. Я пошёл за ним следом в тронный зал, бросая нервные взгляды через плечо, высматривая новых врагов, которые могли приближаться по коридору. У многих мертвецов в ножнах на поясах были мечи. Я взял тот, что с виду был выкован для дела, а не для представления.

– Ты… в порядке? – Я осматривал зал. Снорри, покрытый чужой кровью, стоял, опустив голову и тяжело дыша. Он держал топор у бёдер – одна рука рядом с лезвием, другая на дальнем конце древка. Выглядел он неважно. Как и зал: каждая поверхность здесь была испачкана, трон свален, гобелены растоптаны, и всё воняло смертью и разложением. – Снорри? – Он выглядел почти как незнакомец.

Он поднял голову, уставившись на меня из-под чёрных волос – непроницаемый, способный на всё.

– Я… – Его первое слово мне с тех пор, как мы разделились в Аду. Для меня прошло несколько месяцев – сколько жизней по ощущениям прошло там?

Из тёмного угла зала, из-под гобелена – на котором раньше была вышита серебром какая-то победа, и который теперь был заляпан кровью и грязью, – поднялся покойник и бросился на Снорри сзади, таща за собой вышитую ткань, словно знамя. Снорри, почти не глядя, ударил вбок, топор был словно продолжением его руки. Голова покойника отлетела, его тело запнулось, и он рухнул.

– Я обрёл покой, – сказал Снорри, подошёл и заключил меня в воинские объятья.

ДВАДЦАТЬ

– Лиза! – я вырвался от Снорри, и чуть не споткнулся об один из истерзанных трупов, усеивавших пол большого зала Гертета. – Лиза!

– Девушка, на которой ты хотел жениться? – Снорри сделал шаг назад, словно впервые обратив внимание на окружающее.

– Надо бежать! – Я бросился в сторону главных дверей. – У меня семья в беде.

Снорри закинул топор на плечо и направился за мной, перешагивая разбросанные части доспехов и изредка дёргавшиеся трупы.

Огромные двери тронного зала Гертета косо перекрещивались – каждая висела лишь на одной петле. Я пнул левую створку, и она качнулась назад. Вестибюль напоминал роскошно украшенный склеп.

– Боже. – Кто-то принял здесь бой – возможно, элита бабушки. Обезображенные тела усеивали залитый кровью пол, среди них валялось с дюжину болотных гулей, а многие мертвецы до сих пор были разбухшими и перепачканными вонючим речным илом.

– В какой мы стране? – спросил Снорри из-за плеча.

– Это дворец в Вермильоне. Мой дядя попробовал поиграть в короля. Получилось не очень.

От главных дверей Миланского дома остались одни обломки, дерево посерело от сухой гнили, испорченное прикосновением нежити. Мы спустились по ступеням, Снорри со щитом, который он взял у мёртвого стражника.

– Это ж вроде не в твоём духе? – посмотрел я на него, подняв бровь.

– Стрелы гулей ещё меньше в моём духе. – И он пошёл за мной по лестнице.

Несколько брошенных факелов продолжали гореть, окружая дом ореолом слабого света. Здесь всё было почти так же, как внутри. Изломанные трупы, разбрызганная кровь, полдюжины мертвецов на виду – они бесцельно бродили, по крайней мере пока первые из них не заметили нас.

– Бежим! – крикнул я, бросаясь наутёк.

Я остановился ярдов через десять, поняв, что Снорри не бежит за мной, и там, куда бегу я, темно. Я повернулся в его сторону. – Бежим?

Снорри ухмыльнулся мне, демонстрируя все свои белые зубы в черноте бороды.

– Не для того я столько времени ходил по Хель, – он умолк, пока яростным точно выверенным ударом отрубал голову первому мертвецу, добравшемуся до него, – чтобы убегать от этих жалких останков. – Следующего он не столько обезглавил, сколько пробил голову топором. Ещё двое бросились на него одновременно. У меня не было времени смотреть, как он с ними разбирается, поскольку служанка в порванном платье выбрала меня. Она неловко набросилась, торопливо ковыляя, седые волосы беспорядочно развевались, на шее виднелись фиолетовые синяки в тех местах, где её душили мёртвые руки. Я ткнул мечом ей в рот, и он вышел у неё из затылка. Скверное занятие. Я ещё пытался вытащить клинок, когда мимо прошёл Снорри. Служанка, даже с пробитой головой, слепо хваталась за меня. Пришлось мне отскочить, и она свалилась, молотя руками по земле.

– Пойдём уже, – крикнул он мне через плечо. В одной руке он держал пару догорающих тростниковых факелов, освещая себе путь, на остатках смолы угасали языки пламени.

Я пошёл впереди, ожидая, что из темноты на нас выскочит какой-нибудь ужас, и чем дальше мы шли без нападений, тем хуже было чувство ожидания. Но наконец мы оказались перед Римским залом, и никто нам не противостоял, ни живой, ни мёртвый.

– Кто внутри? – спросил Снорри. – Только Лиза?

– Я точно не знаю, Лиза, её сестра Миша, моя новорождённая племянница. – Как маршал города я должен был собирать людей и идти на стены. Лиза умрёт, как и все остальные, если основные силы прорвутся снаружи в город. Но чёрт с ней, с логикой, мне нужно было узнать, что с Лизой всё в порядке, и что все они живы. Или по крайней мере увидеть, что они мертвы, и знать, что больше ничего не сможет их спасти.

Парадные двери стояли распахнутыми, в зале за ними было темно. Я шёл впереди и увидел кровь на лестнице – всего лишь пятно, где кто-то, наверное, упал и ударился головой.

Кончиком клинка я открыл дверь слева. Свет догорающего факела Снорри слабо освещал длинный коридор, индусские статуи отца и вазы в нишах через равные промежутки. В нескольких ярдах лежала голова Толстого Неда и таращилась на потолок с выражением некоторого удивления – возможно оттого, что он умер на службе, встретив быстрый и жестокий конец после столь долгой битвы против того, что пожирало его изнутри. Ещё одно доказательство того, что никто из нас не знает, чего ожидать. Я оглянулся в поисках его костлявого трупа, но нигде его не увидел.

Тут я вспомнил о маленьком кусочке орихалка, который валялся в недрах моего самого глубокого кармана. Подумал, не поискать ли его. Сзади замаячил Снорри с поднятым факелом, и, когда я отступил в сторону, он прошёл мимо меня. Отсутствие источника освещения – неплохое оправдание, чтобы отправить северянина вперёд, так что я оставил орихалк на месте.

– Лиза! – прогремел Снорри. – Лиза!

– Тссс! – Я неистово дёрнул рукой.

– Что?

– Они узнают, что мы здесь!

– В этом и смысл. ЛИЗА!

Понятно, что смысл был именно в этом, но идея вызывать врага на себя противоречит огромному количеству прочно укоренившихся инстинктов, и часть меня по-прежнему хотела заткнуть Снорри рот.

Снорри шёл впереди по вестибюлю. Здесь не пахло домом – в воздухе витал кислый аромат, вонь смерти, причём скорее старой, чем свежей. У дверей должен был стоять человек, но Альфонса я видел перед Миланским домом, приписанным к страже Гертета, должно быть и Дубля туда забрали.

– Лиза! – Прогремело очередное объявление. Снорри оглянулся на меня. – Здоровый дом!

– Как будто я не говорил тебе всё время, что я принц. – Я махнул ему рукой идти дальше. – За теми дверями поверни налево. И попытайся не убить слуг. – Впрочем, если нам встретится Балесса, то в опасности окажется уже Снорри с дымным факелом руке. Пачкать потолок кардинала не разрешается. Тогда я вспомнил, что этим утром мы обратили в дым моего отца, и на меня опустилась неожиданная печаль – моя собственная, а не дар нежити.

Странно грустить о смерти того, о ком никогда не беспокоился при жизни, и эта грусть сама решает, в какой момент подкрасться – обычно в самый неподходящий – но так уж получается … возможно, мы печалимся по утраченным возможностям, по разговорам, которые открыли бы все невысказанные слова, и по тому, как всё должно было быть.

– Куда теперь?

Я помедлил. Это действительно большой дом.

– Наверх. Проверим старые комнаты Дарина.

Пока мы взбирались по лестнице, я уловил отдалённый звук громких ударов, словно кто-то стучал в дверь? Здесь было тихо, за исключением этого грохота, хотя трупы и некроманты всегда ведут себя тихо – до того мгновения, пока не выскочат на тебя из темноты.

– Наверху налево.

Факел Снорри угасал, плясали тени, и нетронутая темнота кишела ужасами.

– Беда. – Он использовал короткое слово, сильно преуменьшив большую катастрофу. На четырёх или пяти верхних ступенях застыл липкий водопад крови. Пол усеивали части тел, тёмные пятна крови виднелись так высоко на стенах, что это казалось невероятным.

– Дворцовая стража. – На некоторых кусках оставались достаточно большие обрывки формы, чтобы опознать их. Должно быть, людей убили, потом оживили, и наконец разорвали на куски.

На краю пятна света факела над телом в доспехах скрючилась тёмная фигура. Снорри сунул факел мне в руку. Двигаясь медленно, он пропускал древко топора в руке, пока ладонь не остановилась у обуха, а потом сделал то, что я бы посоветовал делать лишь в самую последнюю очередь. Он положил его.

– Что? – Я видел, как тёмная фигура прекратила то, чем бы она там ни занималась, и посмотрела в нашу сторону, словно колебалась, напасть на нас или убежать.

Снорри проигнорировал меня, взялся за кромку своего круглого щита и высвободил вторую руку из ремней. Потом две вещи случились одновременно: фигура в тени бросилась прочь, а Снорри метнул щит, словно диск. Металлический обод ударил тварь по затылку, и та свалилась.

Мы бросились вперёд, Снорри подхватил свой топор. Болотный гуль распластался возле залитого кровью тела в очень блестящих доспехах. Сложно сказать, кто это был – лицо было съедено напрочь. Снорри перевернул гуля ногой. В зубах твари застряли тёмные жёсткие усы и несколько неприятных на вид кусочков плоти.

– Сэр Уоджер, – сказал я, поняв, наконец, кто в сияющих доспехах. – Мой кузен отправил его и этих людей вернуть сестёр де Вир.

Гуль открыл глаз. Снорри вонзил топор ему в грудь.

Грохот теперь звучал громче, совсем близко. Снорри поставил ногу гулю на шею и с влажным звуком вытащил топор.

– Лиза? – я протолкнулся мимо него, держа меч перед собой, а факел сбоку. Перед дверью в покои Дарина стоял священник с окровавленными от стучания по дереву кулаками. Он повернул ко мне лицо. Епископ Джеймс, решил я… его лицо стало фиолетовым от удушья, так что наверняка сказать было сложно. Строгий, пожилой, суровый – епископ Джеймс провёл много часов, тщетно пытаясь объяснить мне ошибки детства, с розгой или библией в руке, используя и то и другое в качестве оружия. Мне он никогда не нравился, но я не пожелал бы ему такого конца.

Епископ Джеймс с безрассудством мертвеца бросился на меня. Я понимал, что нельзя его протыкать, чтобы меч не застрял в нём, поэтому взмахнул мечом, отрубив одну из тянущихся ко мне рук где-то между запястьем и локтем. Потом нырнул плечом вперёд, дав ему пронестись мимо меня. Влажный хруст сзади возвестил неприятную встречу с топором Снорри.

– Лиза? – я постучал в дверь. – Миша?

– Баррас? Это ты? – Приглушённый женский голос.

– Дарин? Слава Богу! – вторая женщина.

– Это Ял, – сказал я.

Минута тишины.

– Сколько человек ты привёл с собой?

– Достаточно. – Я почувствовал себя немного оскорблённым. – Откройте дверь. Нам нужно убираться и быстро.

– Мы её забаррикадировали. Потребуется время, чтобы убрать все эти вещи. – Лизин голос, довольно тихий.

– Не открывайте её. – Снорри встал рядом со мной. – Сначала нам надо зачистить помещение.

– Оставьте баррикаду! – крикнул я громче, чтобы казалось, будто это моя идея. – Сначала мы убедимся, что здесь безопасно.

– Ял, это Дубль! – Крикнула Миша из-за двери. Я услышал недовольный плач Нии.

– Что? – крикнул я в ответ. Либо мне послышалось, либо в этом нет никакого смысла.

– Дубль!

Я повернулся, посмотрел на Снорри и пожал плечами.

– Дубль?

– Она имеет в виду меня. – Донёсся голос с лестничной площадки.

Повернувшись, я увидел тварь, составленную из частей трупов. Не человек, как дополненный гигант, который преследовал меня по крышам, но что-то вроде чудищ, которые сцепились, сформировав леса, по которым мертвецы перелезали через городскую стену. На мой взгляд, это был окровавленный паук, сделанный из отрубленных конечностей людей, которых сэр Роджер привёл на смерть. Руки и ноги соединялись друг с другом, образуя грубые и неуклюжие паучьи лапы. Наверху, там, где сходились шесть или семь таких конечностей, располагалась верхняя часть туловища, с которой капала кровь.

– Работа спешная и грубая, прошу прощения. – За чудищем я разглядел человека, высоко державшего лампу.

– Дубль? – На нём был мундир стражника, хотя его руки были по локоть в крови.

– Разумеется, это не моё настоящее имя, но вы использовали его весь прошлый год, так зачем что-то менять в последнюю ночь вашей жизни.

– Но… ты же… – Тогда я подумал, что "Дубль" не похоже на имя. Впервые я встретил его, сопровождая Снорри в Марсейльскую башню в тот день, когда бабушка после рассказа в тронном зале решила освободить викинга.

– Я бы остался поболтать, но у меня есть дела в церкви. Просто зашёл поглядеть, что тут за шум. – Дубль поднял лампу чуть повыше. – Смотрю, вы вернули северянина. Где он был? Я вижу вокруг него смерть.

– Это твоя, – сказал Снорри и двинулся в сторону паука из плоти с такой гримасой, будто отвратительная форма монстра беспокоила его сильнее, чем само предстоящее сражение.

Дубль протянул руку в сторону Снорри, держа пальцами скруглённый чёрный предмет. Снорри остановился, отвращение сменилось удивлением.

– Что? – Снорри попытался двинуться, но казалось, его тело целиком застыло. Даже выдавить вопрос было тяжело.

– Это и впрямь весьма примечательно. – Дубль сверкнул улыбкой, которая совсем не вязалась с моими воспоминаниями о его мягком дружелюбном лице. – Ты явно жив, и в то же время смерть проникла в тебя почти до костей. Нам и правда надо поговорить, прежде чем я тебя убью.

Мне оставалось лишь охранять Лизину дверь от вероломного некроманта и его ручного ужаса.

– Так это ты обыскал мою комнату, когда я вернулся с Севера! – Чтобы не сражаться с кем-то, главное – не давать бою начаться. В некоторых кругах это называется "тянуть время".

– Нет смысла пытаться тянуть со мной время, принц Ялан. – Дубль сфокусировался на своём творении, и то проковыляло вперёд около ярда. – Но да. Я. Если б вам хватило любезности оставить ключ Локи с остальными вашими вещами, то все эти неприятности могли бы задержаться. – Он снова обернулся к пауку из плоти, и тот проковылял ещё ярд вперёд. Голова посередине твари смотрела на меня с тем же жадным вниманием, с каким ястреб смотрит на мышь.

– Что это за штука? – я указал на предмет в руке Дубля, который тот направил в сторону Снорри.

– Ой, да ладно. – Дубль заставил создание пройти ещё пару шагов.

– Нет, правда, выглядит знакомо. – Сначала я подумал, что в его руке какая-то некромантская чернота, но это было что-то твёрдое и настоящее, и раньше я где-то это видел.

– Это? – Дубль раскрыл пальцы, так что предмет оказался на его ладони. – Девушка бросила это в меня, пока я организовывал всё в церкви.

– Священный камень! – Отцовский священный камень, если быть точным.

– Да. Одна из сестёр де Вир бросила его. Скоро я верну его ей. – И снова та чуждая ухмылка. – Полагаю, она думала, что кардинальский символ может иметь надо мной какую-то власть? Как там говорят? Пусть та, кто без греха, бросит первый камень? Но вряд ли сёстры де Вир до сих пор невинны, не так ли? А ваш отец всегда был неважным кардиналом…

– Почему бы тогда тебе не отдать его мне? – Мне нужна была отцовская печать, чтобы защититься от сестры, если она прорвётся – когда она прорвётся. Смерть Дарина чуть не открыла ей дверь, в которой она нуждалась, а с таким количеством смертей в городе ей будет только проще. Марко сказал, нужна кардинальская печать, но другие символы должности были почти такими же священными, и вполне могли сгодиться.

– Это? – Дубль поставил лампу на опору перил, которые шли вдоль лестничной площадки. Переложил священный камень из руки в руку, как нежить, наслаждавшаяся моментом власти. Наверное, его раздражало служить в доме моего отца на такой низкой должности, скрывая всё время свои таланты. – Думаешь, я не знаю, зачем он тебе нужен? – Дубль держал камень за ручку из тёмного металла, которая повторяла изгиб чёрной металлической формы. – Сестра, – сказал он. – Сестра… – насмешливо протянул он. – Печать вашего отца помогла бы лучше, но с ней уехал архиепископ Ларрин. Сбежал, зараза. Если бы я поймал его, то у меня был бы полный набор, от певчего до архиепископа.

Уголком глаза я видел, как Снорри сражается с узами, сковывавшими его. Он слишком долго пробыл в Аду, погружённый в сухость мёртвых земель, и некромантия будет иметь власть над ним, пока мир живых не примет его полностью обратно. Чудище Дубля снова начало двигаться.

– Стой! – Крикнул я. Вы удивитесь, как часто это срабатывает.

Паук из плоти помедлил, и Дубль поднял брови, предлагая мне продолжать.

– Не мог бы ты положить священный камень моего отца? Не хочу повредить его, когда буду тебя убивать. – Я поднял меч. Бравада в качестве замедляющей тактики ничуть не хуже мольбы. Мне нужно было лишь несколько минут, пока Снорри не сбросит заклинание некроманта.

– Пожалуй, принц Ялан, я не буду с вами спешить. – Дубль рассматривал священный камень. – Вы понятия не имеете, как скучно ожидать членов вашей семьи. Как тяжело кивать и кланяться сборищу настолько напыщенных болванов, раздутых от неуместного самомнения… – Он сильно ударил камнем по балясине, сердито посмотрел на него, а потом махнул своей твари прикончить меня.

– А с другой стороны, оставь камень себе. Вряд ли ты можешь его повредить. – Хотя мне и нужна была эта штука, но я бы предпочёл провести минуту, наблюдая, как Дубль бьёт ей по балясине, чем один на один сражаться с его уродливым монстром.

Дубль попался на эту удочку. Я и не ожидал, но всё же продолжал играть, мучительно выкрикнув "Нет!", когда он ударил камнем по стене. Задир надо по возможности избегать, но иногда их жестокость даёт возможность ими манипулировать.

– Нет! – вскричал я, словно он бил моего ребёнка об косяк. Когда ему, наконец, удалось оттянуть от камня какой-то маленький кусочек – некий металлический штырь – я больше всех удивился, увидев, как эта штука целиком осталась в его руке. Я-то всегда думал, что священный камень – это железный ананас, который ничем не повредить.

– Вот! – Ухмыльнулся он. – Сомневаюсь, что он всё ещё священный. А вы как думаете, принц Ялан?

Не помню, что я ему ответил. На самом деле следующее, что я помню – это как я лежу горизонтально на кровати, в комнате с потолком, закрытым дубовыми панелями.

– Что? – Я всегда был не очень-то изобретательным по части вступительных слов, приходя в сознание.

В поле зрения надо мной вплыла Лиза де Вир. Я резко уселся, чуть не разбив ей нос своим лбом. В ногах кровати стояла Миша, держа Нию у груди. Снорри стоял в дверях спиной к нам.

– Дубль! – Я похлопал по бедру, надеясь найти там рукоять меча. – Где Дубль?

Лиза указала влево и чуть вверх, Миша – вправо и вниз. Казалось, обе они говорили одновременно, но я не мог разобрать ни слова из-за звона в ушах. Шатаясь, я слез с кровати, нашёл свой меч на комоде поблизости и оттолкнул Снорри в сторону.

Снаружи на лестничной площадке висел едкий дым. Десять ярдов перил исчезли, остались только расщепленные пеньки. Паук из плоти, похоже, снова стал множеством разбросанных конечностей, и я понял, что обе сестры технически верно указали на расположение Дубля. Разные его части виднелись на стенах по обе стороны от двери.

Снорри сказал что-то, но я разобрал только слово "взорвался".

– Святый Боже! – Я повернулся. – Давайте убираться отсюда!

– Куда? – Увидел я, как кричит Снорри, хотя и не мог разобрать его слов.

– Во Внутренний дворец. Это самое безопасное место. И Гариус, наверное, тоже там. – От звона в ушах я едва слышал свой голос. Я взял одну из ламп с камина и вывел Лизу и Мишу из их убежища. – Быстро. Тихо. – И пошёл впереди из дворца, который уже никогда не смогу представить своим домом. Мы шли мимо разбросанных останков – кровавый урок, наглядно показывающий, как церковь вознаграждает своих клириков за избыточное любопытство. Разбери свой священный камень вопреки строгим указам, и тебя разнесёт на сотню маленьких кровавых кусочков.

ДВАДЦАТЬ ОДИН

– Сколько у тебя человек? – Гариус сидел на троне бабушки, поддерживаемый подушками. По бокам от него стояли два элитных гвардейца в огненно-бронзовых кольчугах. Ещё с десяток гвардейцев стояли по залу, некоторые в крови после ночной работы.

– Около шестидесяти. – Я стоял перед помостом, и Снорри рядом. – Ещё несколько дюжин рассредоточены вокруг дворца. Я послал офицеров собрать их у ворот.

Гариус глянул на меня тёмным глазом. Второй не открывался из-за удара кулака Гертета. Как стемнело, дядя Гертет пришёл в комнату Гариуса в башне. За неделю до этого я спросил его, почему теперь, когда он стал стюардом, он не переедет во Внутренний дворец. Но он покачал головой и сказал, что в высоком месте ему лучше думается.

– А ещё люди беспокоят только по важным вопросам. Сотня ступеней заставляет по-другому смотреть на то, что важно, а что – всего лишь трата времени.

– Гертет? – спросил я. – Его нашли? – Тогда он среди мёртвых. Резня в Миланском доме была основательной.

– Ещё нет. – Гариус потрогал синяк вокруг глаза. – В доме были пожары, и часть задней стены обрушилась. Возможно, нам не удастся даже сосчитать мёртвых. Но мне не докладывали, что ему удалось сбежать. – Он покачал головой, его печаль казалась неподдельной. – Глупый мальчишка. – Возможно, он помнил ребёнка, а не человека, который сместил его.

– Я должен взять всех оставшихся людей и вернуться к Аппанским воротам. – Предложение было не из тех, что я высказал бы сам, но опять же, если мертвецы прорвутся крупными силами, то никто из нас не увидит следующего рассвета.

– Для вас двоих у меня есть более важное задание, – сказал Гариус.

Я поднял бровь и подумал, не спутал ли кулак Гертета мозги Гариусу.

– Что может быть ещё важнее? Боже! Они уже много часов назад перелезали через стену. Из того, что мне известно, сейчас они уже могли взять ворота. Нам надо…

Гариус поднял руку.

– У меня есть более свежие донесения. Маршал Сера…

– Маршал Сера? Скольких ещё маршалов предстоит вытерпеть этому городу за одну ночь? А Сера же ребёнок, бога ради! – Хотя, если быть честным, когда я уезжал, она вполне эффективно организовывала оборону.

Гариус поджал губы и подождал, нет ли у меня ещё жалоб. Я прикусил язык.

– Судя по донесениям, прорыв сдержали. Мертвецы, оставшиеся за стенами, стали менее… энергичными… и уже не могут взбираться по пандусу и лесам. Прибыли подкрепления: войско нанятых мной наёмников вместе с вооружёнными горожанами, включая тех, кто раньше зарабатывал на жизнь в Кровавых Ямах и в других незаконных бойцовских клубах… – На этих словах он перевёл взгляд в сторону Снорри, дав мне понять, что история о северянине и медведе достигла его ушей. – И эти пополнения гарантируют уничтожение мертвецов, которые пробрались в город.

– Они ударят где-нибудь ещё! Стены у Дубильной площади вообще едва держатся. Я…

– Пожары в пригороде сожгли множество поднятых против нас трупов, а оставшимся существенно сократили возможности двигаться вокруг стен. Судя по донесениям, армии мертвецов не хватает командования или цели.

– Но там были некроманты… я сам видел Эдриса Дина! Они, наверное, что-то планируют… Канализация!

– Ялан, это слабое место ты проверил сам, и там нет никаких признаков атаки. Похоже, Мёртвый Король утратил интерес к этому штурму.

– Но… почему? Потому что мы отправили нежить обратно в Ад? – В этом не было смысла. Он нас почти победил. Зачем сдаваться?

– Торговец спросил бы о выгоде, которую хотел получить противник. – Гариус, поморщившись, откинулся назад. – Зачем он тратил свои силы здесь, против этого города?

– Потому что Красная Королева нас оставила. Когда лучше напасть на Вермильон?

– Ялан, ты думаешь о том, что ценно для нас, а не о том, что ценно для Мёртвого Короля. Какое ему дело до Вермильона? Или до всей Красной Марки? Есть множество городов, множество мест, где живых можно обратить в мёртвых намного проще, чем в сердце Красной Марки, где бы ни находилась сейчас Красная Королева.

– Так всё это из-за ключа? Всё это? – Это казалось невозможным, хотя стоило мне это сказать, как ключ Локи похолодел на моей груди.

– А что ещё принесёт ему бо́льшую выгоду?

– Но. – Я похлопал рукой над ключом. – Он его не получил. Зачем сдаваться сейчас?

– Я не знаю, Ялан. Но я знаю, что его силы не безграничны, и шансы на ту победу, которая была ему нужна, чтобы получить ключ, стали скудными, когда сбежала нежить, и наши силы обороны оказались сильнее, чем он, возможно, рассчитывал.

– Или он нашёл какое-то другое сокровище, – пробормотал Снорри за моим плечом.

– Действительно. – Гариус не выказал никакого раздражения оттого, что вмешался варвар. – Я рассматривал такую возможность. Но какая ещё награда могла бы его удовлетворить?

Жуткая мысль закралась сама собой, и сколько я ни старался, мне не удавалось упаковать её обратно в маленькую аккуратную точку возможности, откуда ей было бы не выбраться.

– А зачем они явились сюда с самого начала?

– Кто? – Гариус перевёл взгляд с меня на Снорри.

– Нерождённый. – Столько миль пронеслось у меня под ногами, и я снова увидел себя в начале всего этого. Я и Снорри снова в тронном зале Красной Королевы, ещё раз говорим о мертвецах. Вечером того самого дня я столкнулся плечом с нерождённым принцем, в опере, там, где ничего хорошего никогда не происходило. – Зачем нерождённые приходили сюда в первый раз?

– Чтобы привести в мир другого нерождённого. Могущественного. – Гариус смотрел на меня особенно напряжённо. – Он должен быть поистине могущественным, чтобы рисковать двумя главными слугами Мёртвого Короля в пределах стен Вермильона, когда Красная Королева в городе.

– Моя сестра.

– Ялан, у тебя нет сестры…

– Эдрис Дин убил её в утробе матери в ту ночь, когда он приходил во дворец. Я видел, как мать проверяла живот орихалком прямо перед нападением. Свет… это было словно солнце спустилось на Землю… – Снорри сжал моё плечо в миг сочувствия, а потом отошёл. – Моя сестра преследовала меня в Аду. Думаю, она пыталась пройти через отца, когда он умер. А потом ещё раз, когда Дарин погиб у стены. Что-то пыталось пройти через него.

– Но безуспешно? – нахмурился Гариус. – Так почему Мёртвый Король увёл свои силы…

– Мартус! – Холодная уверенность сдавила мне грудь. – Отправьте за известиями о моём брате!

Гариус склонил голову. С усилием он поднял руку и махнул двумя пальцами. Из-за королевского стражника вышел окровавленный солдат – раньше его не было видно за крупным мужчиной. Он остановился в пяти ярдах от трона. По обрывкам мундира можно было понять, что он из Седьмой. Множественные порезы на руках и лице предполагали недавнюю встречу с клок-и-болем.

– Капитан Давио собирался предоставить рапорт, когда завершатся наши дела, – сказал Гариус. – Говорите, что знаете, капитан. – Гариус указал человеку подойти ближе.

– Генерал Мартус… – Капитан закашлялся и помял подбородок, словно стараясь убрать эмоции из голоса. – Принц Мартус, ваше высочество… он… – Давио убрал руку, на обеих щеках остались пятна крови. – Он вёл атаку. В нём совсем не было страха. Побежал прямо в этот нечестивый вихрь. Я видел, как он разрубил двух призраков напополам, прежде чем ветер набросился на него. Мы сражались с одержимыми, но генерал Мартус просто бросился в самый центр вихря. Я потерял его из вида… а потом всё закончилось. Ветер стих. Клочья, стекло и камни повалились с неба… и одержимые разбежались, больше ничто их не организовывало.

– А мой брат? – я знал ответ.

– Мы нашли его в самом центре, сэр, ваше высочество. Изрубленного и изрезанного. Я хотел померить пульс, но он уже умер, сэр. Я крикнул людей, чтобы отнесли его во дворец, и увидел рядом его меч. Всё случилось, пока я поднимал клинок с земли. – Он затих, погрузившись в какое-то воспоминание, и я подумал, что Гариус сейчас задаст вопрос. Но когда уже мы достигли точки, когда один из нас должен заговорить, капитан дёрнул головой в сторону Гариуса и продолжил. – Его глаза открылись. Глаза генерала Мартуса открылись, и я подумал, что он поднимется, как остальные, кого мы потеряли – помешанный и мёртвый, и придётся его зарубить. Все парни подняли мечи и топоры… мы отложили наши копья и взяли всё, что может рубить. У кого не было мечей, взяли топоры, мясницкие ножи, всё, что могли найти... Никто не хотел бить его первым. Он же принц и наш генерал. Но он не вскочил. Его тело… двигалось… но это было как будто что-то пожирает его изнутри. Его кости… мы слышали, как они хрустели, и выглядело так, будто в нём полно извивающихся змей. Вся его плоть втянулась… только глаза не изменились. – Давио приглушил всхлип. – Всё смотрели и смотрели на нас. А потом… а потом…

– Просто расскажите нам факты, капитан, – незлобно сказал Гариус. – Чем быстрее вы их расскажете, тем меньше они оставят шрамов.

– Слушаюсь, господин стюард. – Он сделал вдох. – А потом тварь выскочила из него. Нечто окровавленное, словно собака, с которой содрали кожу, только с его глазами, с глазами генерала Мартуса. Она вырвалась из него, словно он был мешком, в который её положили, чтобы утопить, и побежала со всех ног. Батран Динс пытался её остановить. У него ловкие руки. Он бросился на тварь и обхватил обеими руками. Но она проскользнула, а он заорал. Везде, где тварь его коснулась, плоть слезла с него, исчезла… я видел кости его рук. – Капитан опустил голову, уставившись в пол.

– Вот награда Мёртвого Короля, – сказал я. Моя сестра наконец-то в этом мире. Я ничего не чувствовал, только пустоту.

Некоторое время мы стояли в тишине, оценивая глубину дерьма, в которое попали. За один день я сжёг отца, сжёг половину города, в котором жил, потерял двоих братьев и получил смертоносную нерождённую сестру. Вряд ли возможно попасть в бо́льшее количество злоключений между двумя восходами.

Первым заговорил Гариус.

– Надо отвезти ключ на север.

– Это безумие. Мёртвый Король поймает нас и заберёт его! – Я уже не чувствовал себя в безопасности за стенами Вермильона, но в куда меньшей безопасности я чувствовал себя без их защиты.

– Мёртвый Король не поймал вас за всё время, пока вы путешествовали от Тронда до Умбертиде. Это путешествие длилось несколько месяцев. – Гариус посмотрел на Снорри, словно ища подтверждения. – Он находит ключ, когда тот не двигается. Пока он здесь, весь город в опасности.

– И куда нам его отвезти? Ты хочешь, чтобы мы просто бежали, пока не упадём с края мира?

– Ялан, мертвецы за нашими стенами – не главная угроза. – Гариус смотрел на свою ладонь. Красная Королева так же манерничала, когда раздумывала.

– И какая же угроза страшнее? – Я скорее почувствовал, чем увидел, как Снорри повернулся ко мне. Его невысказанный вопрос, казалось, прожигал мне затылок.

Я поднял руки.

– Согласен, надвигающийся конец мира – проблема существенней. И… – Я резко повернулся и уставился на Снорри. – И слышать ничего не хочу о Рагнарёке. Всё совсем не так. Это всё твоё тупое колесо, оно вот-вот расколет мир. Или даст нам возможность это сделать. Или даст возможность таким людям, как Синяя Госпожа, Келем и Мёртвый Король расколоть мир. Так что да, мы все умрём. А может у нас вообще не будет шанса уничтожить мир, поскольку машины, оставленные Зодчими, возможно, собираются подпалить кучу солнц и выжечь нас с лица Земли, чтобы не дать этому случиться… в любом случае, всё плохо.

Снорри уставился на меня в ответ с той яростью, которую он обычно берёг для людей, которых собирался ударить топором.

– Мы отправимся в Ошим и остановим вращение Колеса.

– Это всё викингская болтовня. – Я снова повернулся к Гариусу. – Что нам надо делать на самом деле?

– Вы должны принести ключ к Ошимскому Колесу, – сказал Гариус.

– Принести… – Я сомневался, что возможно попасть в бо́льшее количество злоключений между двумя восходами. Я ошибался.

– Ключ нужно доставить в центр. Никто ещё не выходил оттуда. Это одно из немногих мест, где будет безопасно. Если Мёртвый Король, его слуги или кто угодно ещё охотятся за ключом, то они не вернутся.

Я прочистил горло.

– Думаю, здесь ты упускаешь важную деталь. Никто и никогда не возвращался из этого места.

– В этом и смысл, Ялан. Я этого не упустил.

– Я… – Я попал в Ад, потому что мне не хватило храбрости признать свою трусость. И твёрдо решил больше никогда не попадать в такую ситуацию. – Послушай. Я просто скажу это. Мне не нравится любой план, который не включает в себя моё возвращение, вот так. Уверен, найдутся более способные добровольцы, готовые сделать… это.

– Я сделаю это, – сказал Снорри. Мы оба его проигнорировали.

Гариус не отрывал от меня глаз.

– Кроме того смысл в том, что ты не просто пойдёшь туда, чтобы спрятать ключ в безопасное место – ты им воспользуешься. Колесо – это источник наших бед, и ключ – единственное, что может его остановить. Ты пойдёшь туда, чтобы повернуть Колесо вспять. И если тебе не удастся, то ключ останется в месте, куда опасно идти и откуда невозможно сбежать. Но если у тебя получится, то мир не расколется, ты сможешь вернуться, и все мы будем жить так, как нам предназначено.

Я облегчённо выдохнул. Старик просто спятил. Кто-то должен сменить его на месте стюарда, и тогда все мы сможем тихонько пересидеть время, пока не вернётся Красная Королева и не спасёт нас всех. Если она всё ещё жива.

– Да. – Судя по голосу, Снорри не нужно было убеждать. – Мы должны отправляться сегодня же. – Мы оба его проигнорировали.

– Дедушка. – Я постарался говорить сочувственно. – Ошимское Колесо … это ведь на самом деле не колесо, ты в курсе? Это тоннель глубоко под землёй, кольцо в несколько миль шириной. Его нельзя "повернуть".

– Это машина. Вот что сказала мне Кара, – проговорил Снорри. – Это машина, которая изменила мир тысячу лет назад и всё ещё продолжает изменять. Её запустили, значит можно и остановить.

– Интересно, – сказал я, подразумевая "заткнись нахуй". Я понятия не имел, отчего Снорри так рвался в Ошим. Я постукал по подбородку, будто обдумываю его слова, и постарался, чтобы мой голос не звучал слишком раздражённо. – Тоннель, машина, какая разница, мы не можем повернуть его вспять.

– Но ты можешь его выключить, – сказал Гариус. – Если у тебя есть нужный ключ.

ДВАДЦАТЬ ДВА

Итак, я снова оказался в речных доках и собирался отплыть из Вермильона на лодке с викингом. С тем же викингом, на другой лодке.

Я долго и яростно спорил, что должен взять с собой по меньшей мере отряд отборных войск, под которым имел в виду небольшую армию… а лучше, если уж на то пошло, большую. Гариус отметил, что любые пехотинцы меня замедлят, и к тому же они нужны на стенах. Орда мертвецов, бродящих по углям пригорода, по-прежнему представляла собой серьёзную угрозу. К тому же не было известно наверняка, что Мёртвый Король не обратит снова своё внимание на них, и не пошлёт ещё одну нежить или нерождённого, чтобы направить их действия.

– Быстрый конь послужит тебе лучше, чем пара сотен человек, а всю кавалерию, что здесь оставалась, королева взяла с собой в Словен. И нам нужны все всадники, оставшиеся в Вермильоне – это мобильные резервы, которые смогут отразить возможное вторжение.

Гариус указал, что начать своё путешествие нам надо по пути продвижения бабушки в Словен. Передвигаться по следам разрушений должно быть сравнительно безопасно. У него не было вестей от сестры, и насчёт донесений о её смерти, похоже, дядя Гертет принимал желаемое за действительное. При хорошем раскладе бабушка уже сровняла с землёй твердыню Синей Госпожи и голыми руками прибила ведьму.

Это, разумеется, привело меня к предложению доставить ключ в руки Красной Королеве, и пускай она решает, куда его деть – в Ошимское Колесо, или себе на шею. И если решит в пользу Колеса, то уж конечно она с этим справится лучше меня.

Гариус снова возразил мне:

– Ялан, у тебя есть качества, которых нет у неё. Необходимые качества. В случае чего ты сбежишь. Ты будешь лгать и жульничать. А моя сестра скорее ввяжется в драку и умрёт. Самый верный способ доставить этот ключ в Ошим – это в руках такого гибкого и находчивого человека, как ты.

Разговоры Гариуса о его сестре навели меня на мысли о моей сестре. В Аду Марко открыл мне, что самые священные предметы способны разделить нерождённого на душу ребёнка и оседлавшую её нежить. Но отцовская печать исчезла, как и его священный камень, а поиски во Внутреннем дворце не дали ничего священнее золотого креста, благословлённого кардиналом. Я всё равно его взял. Он же из золота! Но если честно, я подозревал, что благословение моего отца сделало крест ещё менее священным, чем он был до того.

И всё это привело меня на холодный туманный берег реки, и к мыслям, что если бы я действительно был гибким и находчивым, то уж нашёл бы способ этого избежать. А ещё, ото всего этого я стоял, держась рукой за щёку.

– Кажется, она мне зуб расшатала. – Я потрогал его языком.

– На мой взгляд, ты выглядишь нормально, – сказал Снорри, уставившись на воду.

В одном из залов ожидания во дворце стражник привёл ко мне Мишу. Она пришла, держа на руках орущую во всё горло Нию. Она выглядела совершенно истощённо, как молодые родители после очередной долгой и ужасной ночи.

– Ялан? – она удивилась, увидев меня.

– Миша, садись. – Я кивнул на мягкую кушетку производства какого-то флорентийского мастера.

– Что случилось? Это Дарин! Говори! – Она не двинулась с места, и даже завывания Нии стихли, подчёркивая мгновение.

Слова пересушили моё горло, и мне отчаянно хотелось снова изобразить глухого.

– Он был очень храбрым, – сказал я. Я планировал сказать намного больше. Я знал, какую речь собирался произнести – слова о героизме моего брата, слова утешения, слова о будущем. Но когда дошло до дела, остались лишь эти четыре слова.

Тогда она словно смялась, сложилась и упала на пол, а Ниа, по-прежнему молча, целая и невредимая лежала у неё на руках. Я ожидал ярости, вопросов, отрицания – но горе лишь затопило её и лишило голоса.

Я попросил Альфонса из стражи моего отца отвести её назад в танцевальный зал, где многочисленные солдаты присматривали за растущим скоплением выживших из окрестностей дворца. Потом я послал за Лизой. Она вошла с белым лицом, холодными глазами, гордая, словно я был завоевателем, а она моей пленницей.

Я попытался направить её в сторону кушетки, но она приближалась, пока не оказалась со мной почти нос к носу. Мои же инстинкты всегда советовали мне сообщать плохие новости с расстояния и быть готовым сбежать.

– Думаю, два зуба.

– Что?

Я вытащил пальцы изо рта и повторил яснее:

– Думаю, два зуба. – Надо было слушаться инстинктов. Проявление честности и сострадания приводит лишь к тому, что тебе бьют по лицу так сильно, что зубы стучат. Я даже не говорил, что Баррас мёртв, только что я в битве потерял его из вида, и это выглядит неважно…

– Вон лодка. – Снорри указал на тёмное пятно в тумане.

Пятно проявилось, приблизившись к берегу. Плоскодонное речное судно из тех, что используют для перевозки скота через Селин, или на короткие расстояния вверх или вниз по течению. Сейчас на ней был мой жеребец – Убийца, – и ещё три лошади, выбранные за выносливость. Из них пара, на которой не предполагалось ехать сразу, была нагружена провизией и палаткой.

Два лодочника соскочили на берег и вытащили лодку на отмель, чтобы мы со Снорри могли влезть на борт. План состоял в том, чтобы провезти нас вниз по течению незаметно для осаждающих город и высадить на каком-нибудь безопасном участке берега, чтобы мы могли отправиться вслед за бабушкой в Словен. Оттуда наш путь лежал через Загр, потом на север в королевство Чарланд и наконец снова в Ошим.

Удивительно, но несмотря на весь ужас и безнадёжность нашего путешествия, снова оказаться в пути оказалось довольно приятно. Я соскучился по Снорри. Хотя, конечно, я не заходил так далеко, чтобы показывать это. А теперь, когда он вернулся, и мир нёсся мимо нас, я снова подумал о Каре и мальчонке. Мы так долго путешествовали вчетвером, что теперь, когда снова оказались вдвоём, их отсутствие казалось более ощутимым. Словно это вёльва должна была держать руку на румпеле, а Хеннан – возиться с верёвками.

Я встал на носу вместе со Снорри, а лодочники принялись отталкиваться длинными шестами в сторону течения.

– Я же говорил, что Колесо всех в итоге возвращает. Так рассказывала Нанна Уиллоу. Колесо затянет тебя. Быстро или медленно, но в итоге ты придёшь, думая, что это твоя идея, и у тебя будет на то полно отличных причин. И вот мы в сотне миль от него, с кучей отличных причин, направляемся к Колесу.

– Может и так. – Снорри кивнул. – Некоторых вещей не избежать.

Он сказал эти слова легко, но за ними я чувствовал тяжесть. Возможно, урок, выученный в Аду.

– Ошим вонзил в тебя свои зубы, Снорри. Глубоко. Старику нужно было лишь упомянуть его, и ты уже паковал сумки. Если оно так держит тебя за сотни и сотни миль… какой толк будет от тебя, когда ты окажешься там?

– Я сделаю то, что нужно сделать.

Он выглядел таким мрачным, таким решительным, что я не стал развивать тему. Возможно, он знал то, чего не знал я. Я не спрашивал. Пускай Снорри хранит свои тайны – меня не манят байки из мёртвых земель, – но возможно они всё равно меня поджидают в ближайшем будущем. Возможно они, как Колесо, стоят у меня на пути, и их не избежать.

В Снорри по-прежнему оставалась его своеобразность – та помесь смерти и легенды, что он вынес из-за смертной двери. Мы оба стояли, глядя, как тёмные воды Селина появляются из тумана и исчезают под носом нашей лодки. Ни один из нас не говорил.

На чистой странице речного тумана передо мной словно разворачивались события прошлого дня. Сначала белизна напомнила мне клубы дыма над погребальным костром отца, потом – горячие облака, вздымающиеся над Аппанскими воротами, и крики мертвецов и умирающих посреди инферно, начатого мной. Я увидел в тумане черты лица Дарина. Баррас тоже появился, и я понял, что не могу вспомнить, когда видел его в последний раз. Был ли он со мной, когда я вёл атаку, чтобы спасти Дарина? Я не знал. В памяти остался лишь его образ, как он с дикими глазами размахивает окровавленным мечом посреди толпы мертвецов, но где и когда это было, и что случилось потом, я не мог вспомнить. Лиза сказала, что я позволил Баррасу умереть, бросил его на волю судьбе, потому что он женился на ней. Я видел и Мартуса – его лицо поднялось передо мной, как в тот миг, когда я бросил ему свой меч. Он был не лучшим из братьев, и не лучшим из людей, но чёрт возьми, он был моим братом, сыном моей матери, и знание, что он мёртв, оставляло во мне пустоту. Меч висел у меня на боку – последняя точка соприкосновения между нами.

Сложно сказать, что в тумане видел Снорри, но ни один из нас не заговорил, пока осеннее солнце не разрушило последние белые пряди на берегах реки. К тому времени течение отнесло нас на десять миль, и мы нигде не видели ни следа армии Мёртвого Короля.

Оказалось что Убийца – конь благоразумный – в ужасе от лодок, и перевести его на сухую землю так, чтобы никого не забили копытами до смерти, оказалось нелегко. Приближался полдень, когда все четыре наших скакуна собрались на берегу, и мы проверили наше снаряжение. Гариус всучил мне "шкатулку с призраками" Лунтара, сказав, что она может оказаться полезной в Ошиме. Я подозревал, что ему, как и мне, просто не хотелось хранить шкатулку с призраками.

– Что это такое? – спросил Снорри, когда я убрал её.

– Здесь, – сказал я, – хранятся призраки миллионов Зодчих. Аслауг тоже там.

– Я-то думал, ты снова запер её во тьме? – Он выглядел не таким обеспокоенным, как должен бы.

– Ну, это не Аслауг, а женщина, которая стала Аслауг. Её призрак. Всё сложно.

– Аслауг когда-то была человеком? А что насчёт Баракеля? Он тоже там?

– Возможно. Не знаю. Мне плевать. У меня от этой штуки мурашки по спине бегают. В любом случае, никто из них не говорит ничего полезного.

Я сунул шкатулку поглубже в седельную сумку запасной лошади – каштановой кобылы со странным именем Сквайр – и из всех сил постарался о ней забыть.

Спустя полчаса мы ехали размеренным шагом по дороге в Верону – так два джентльмена едут по своим делам в приятный денёк, какие бывают любой осенью. На полях было пусто, урожай уже убрали, и все фермы под защитой этой земли стояли безмятежно и тихо, а честные граждане Красной Марки занимались своими делами. Мы проехали угольное хозяйство – у его ворот стоял фургон с мешками, а на ступеньках хозяйской лачуги валялся светлый пёс, слишком ленивый, чтобы гнаться за нами. Казалось изумительным, что жизнь здесь шла так тихо, нетронутая ужасами Вермильона. Оглядываясь назад, я даже не видел дыма из пригорода.

– Здесь я почти чувствую себя в безопасности. – Дорога заворачивала мимо рощицы полыхавших осенним огнём деревьев. Только дубы ещё держали зелень перед отдалённой угрозой зимы, но даже их уже тронуло золото. – Почти в безопасности. По крайней мере, подо мной отличный конь. – Я похлопал Убийцу по шее. Ночные ужасы всё ещё ворочались по краям моего воображения, но солнечный свет и открытое пространство помогли мне заняться тем, что у меня получается лучше всего – запереть всё плохое подальше и забыть о нём на какое-то время. – На этой дороге есть отличный постоялый двор. Точно говорю. Нам надо остановиться и перекусить. Жареный поросёнок и эль – это то, что надо. – Ночь без сна начала давить на меня, да ещё дневное тепло и мысли о хорошей еде – и вот я уже почувствовал дремоту. Мне с трудом удавалось не смыкать глаз, и зевал я так широко, что клацал зубами.

Следующий поворот дороги явил такую неожиданную картину, что все остатки сна немедленно слетели, вместе с остатками ощущения безопасности.

– Очень маленький человек на очень большом коне и с мечом, который слишком велик для него, – озвучил Снорри очевидное.

– И у него много друзей. – Я уже почти развернул Убийцу. Сложно было сказать, почему граф Изен оказался на нашем пути во главе колонны в несколько сотен человек. Важно лишь то, что я совершенно не хотел этого знать. Наша дуэль, быть может, и осталась позади, но я всесторонне познал его жену, старшую из сестёр де Вир – и уж конечно мелкий ублюдок найдёт какой-нибудь новый способ обратить этот факт против меня.

Снорри наклонился в седле и схватил мои поводья.

– Ял, это твоя страна. Разве эти люди тебе не подчиняются?

– Он граф, – сказал я. – Он верен только королеве. – Я потянул сбрую Убийцы, стараясь вытащить её из захвата северянина. – А ещё он безумец, который меня ненавидит. Так что я собираюсь объехать его, и если понадобится, по каким-нибудь тропинкам и буеракам – поверь мне, иначе ничего хорошего не выйдет. Окажемся перед ним, и в лучшем случае он нас задержит, а скорее всего, убьёт нас обоих.

Снорри отпустил меня, пожав плечами.

– Когда ты представляешь это в таком виде… – Он тоже начал разворачиваться, а потом остановился. – Кара?

Я глянул через плечо. Перед первым рядом пехотинцев стояла женщина со светлыми волосами, рядом с ней с одной стороны Изен, а с другой четыре рыцаря на лошадях. Но это не могла быть Кара.

– Это не она. – Я направился назад по пути, которым мы приехали, И Сквайр послушно пошла следом на верёвке.

– Принц Ялан! – Голос графа Изена хорошо разносился в неподвижном воздухе. – У меня тут два северянина, которые утверждают, что знают вас.

– Хеннан? – крикнул Снорри.

– А, чёрт. – Я повернул Убийцу. Побег всё ещё казался лучшей идеей, но я знал, что Снорри со мной не поедет, а у меня впереди был долгий опасный путь. – Чего вам надо, Изен?

– Быть может, вы окажете мне честь и приблизитесь, и тогда нам не придётся перекрикиваться, словно крестьянам.

Мне сильно не нравилась вся эта затея, но я неохотно подъехал и остановился в пяти ярдах от него. Пехота выстроилась на дороге позади графа. Рыцари были одеты в цвета Изена поверх кольчуг, и над сотнями их железных шлемов поднимался лес копий. Кара и Хеннан стояли в тени рыцарских лошадей. Оба были в дорожной грязи, но выглядели лучше, чем когда я их оставил. Нелегко казаться одновременно обрадованным и обеспокоенным, но вёльва и парнишка неплохо с этим справлялись.

Кара открыла рот, но Изен заговорил прежде, чем она смогла вставить слово.

– Я был на востоке, охранял пути снабжения королевы в Словен. – Маленький граф направлял точно на меня свои бусинки, что были у него вместо глаз. – Но до меня дошли вести, что город в осаде. И даже в огне? Я бы назвал вестников лжецами, но прошлой ночью, подъехали ближе, сам видел зарево. – Маленькая улыбка мелькнула на губах Изена. – Но, должно быть, я ошибся. Принц Красной Марки не станет уезжать из города в час опасности!

– Стюард отправил нас со срочной миссией. – Я указал на Снорри, поскольку Изен удивительным образом его игнорировал. Возможно, существование такого большого человека казалось графу оскорблением его маленькому росту, данному ему, несмотря на высокое положение. – И вас проинформировали верно, Вермильон в осаде, а пригород сгорел.

– Боже мой! – Граф Изен встал в стременах, словно новости были слишком досадными, чтобы воспринимать их сидя. – Чёрт возьми, но кто осмелился? Ронийцы спустились по реке, не так ли? Нет! Восстание адорцев! Я дюжину раз говорил королеве Алисе прикрывать тылы. Любая кампания на востоке грозит изменой на западе. И как, во имя Божие, они так быстро добрались до столицы? Неужели наших пограничников так легко разбили?

– На нас напал Мёртвый Король, – сказал я. – Войска не пересекали наших границ – это мертвецы Вермильона восстали из могил, или оттуда, где были убиты вчера. – Изен открыл рот, и судя по выражению, он собирался возразить на то, что даже мне год назад показалось бы полной чушью. Я остановил его, подняв руку. – Просто поверьте, Изен, я и правда слишком устал, чтобы спорить. Или, если не можете поверить, тогда повремените с суждением, пока не доберётесь туда – в любом случае, вы же сами видели пожар, так что поверьте, ваша помощь там нужна, и доставьте туда этих людей как можно быстрее. – Я сделал глубокий вдох и сменил тему разговора, указав на Кару и Хеннана. – Так расскажите, почему такой высокопоставленный человек пребывает в столь низкой компании?

– Спускайтесь с лошади, принц Ялан, и мы обсудим этот вопрос.

– Возможно, я не обратил внимание на срочность…

Изен начал спешиваться, словно я просто шлёпал губами, обмениваясь приветствиями.

– … на срочность моей миссии. Я покинул в разгаре приступа город – в котором, должен добавить, я был маршалом, – не для того, чтобы приятно проводить время с каждым знакомым…

– Слезайте с коня, принц Ялан, это не займёт много времени. – Граф Изен подозвал Хеннана, но, увидев, что тот не хочет идти, подошёл к нему и положил руку на плечо. Хеннан, казалось, вырос на фут выше с тех пор, как я видел его в последний раз, и теперь был уже на пару дюймов выше графа. – Мой принц, этот молодой человек весьма высокого мнения о вас. Вы же не хотели бы его разочаровывать, не так ли? – Изен уставился на меня своими безумными глазками насекомого. В отличие от своих людей, он был без доспехов, и его подшитая мехом накидка была слишком тёплой для такой погоды. Кожаные перчатки лежали на луке его седла.

Я со вздохом спешился. Разумеется, Убийца мог обогнать рыцарей Изена, но есть что-то в том, когда на тебя смотрят люди, которые чего-то от тебя ожидают… это словно якорь, чертовски неприятный якорь. Проигнорировав Изена, я дошёл до Кары, которая отлично выглядела в простом дорожном платье изо льна. Её волосы были заплетены в косички, как и в день, когда мы встретились. Её кожа, наконец, потемнела от солнца, и это шло ей.

– Кара. – Я улыбнулся своей лучшей улыбкой.

– Вор! – Её пощёчина застала меня врасплох.

– Ай! Да Бога ради, Кара! – Я отпрянул, держась за лицо. Я чувствовал, как полыхает отпечаток её руки, к счастью, не с той же стороны, которую выбрала Лиза. – Иисусе! – Изен, взмахнув своей тяжёлой перчаткой, врезал мне по "Лизиной" стороне лица – ему пришлось тянуться, но в его ударе хватило силы, чтобы моя голова развернулась, брызгая слюной и удивлением. – Ой, да ладно! – взревел я, отшатываясь назад и оборонительно подняв руки. – Чёрт, а это за что?

В качестве ответа Изен протянул свой большой и указательный пальцы, сложенные так, чтобы я туда посмотрел. Сквозь слёзы в глазах я разглядел что-то крошечное и золотое.

– Что это? – Я вытер рот, на пальцах осталась кровь.

– Причина, – сказал Изен.

– Это охуенно маленькая причина! – крикнул я.

– Выглядит, как маленький острый кусочек золота, – сказал Снорри. Я бы предпочёл, чтобы он разделил Изена на пару кусочков ещё поменьше.

– Это осколок, – выдавил через стиснутые зубы Изен. – Я позолотил его. Знаете, где я его нашёл?

– Думаю… его воткнули вам в задницу. – Боль в лице заставила меня временно забыть о том, что за его спиной выстроились несколько сот человек – хотя, я порадовался, увидев, что некоторые из них стараются сдержать улыбку.

– Я нашёл его в своём скальпе месяц спустя после того, как вы ударили меня сзади веткой дерева. Обнаружив его, я вспомнил всё об инциденте. А сейчас, сэр, мы закончим дело, которое должно было закончиться на дороге несколько месяцев назад. – Он вытащил свой блестящий меч. Увидев его с тем же самым бешенством в глазах, со сжатыми в тонкую смертоносную линию губами под седыми усами, я вспомнил, как быстро он обращается с этим клинком, и насколько мне не хотелось смотреть снова на это лицо.

Я вытянулся во весь рост, держа руку как можно дальше от рукояти меча, и попробовал вести себя как заносчивый сановник.

– Изен, похоже, какой-то удар действительно повредил вам мозги, но уверяю вас, это был не мой. У меня нет времени на ваши игры, и я не собираюсь отвлекаться от столь важного дела.

– Разглагольствуйте сколько угодно, принц Ялан, но видит Бог, вы не сойдёте с этого места, пока я не получу сатисфакции.

Под которой безумец, очевидно, понимал, что я должен быть мёртв и перекинут через лошадь. Я пораскинул мозгами, отступая назад.

– Сэр Тант, если он попытается сбежать, сбейте его конём! – Этот мелкий графчик слишком хорошо меня знал.

Даже если бы Снорри вырубил бы одного рыцаря, он не смог бы победить их всех. Плюс он ожидал, что я буду драться с Изеном. Возможно, он думал, что я не хочу сражаться из-за роста графа.

– Поскольку мне брошен вызов, то я выбираю оружие. – Меня могло спасти хорошее знание дуэльного кодекса.

– Мечи! – ответил Изен, весьма высоко подняв обе брови. – А что же ещё? Джентльмены не станут сражаться крестьянским оружием вроде топоров или кос!

Снорри зарычал, но не шевельнулся. Я потёр больную челюсть. Изен отвергнет любое оружие ниже своего достоинства, и будет в своём праве. Я чувствовал отпечаток его перчатки на своей щеке, и это навело меня на мысль:

– Кулачный бой! – сказал я, сжимая кулаки и поднимая их.

– Что? – Изен наклонился вперёд, изогнув шею, словно подумал, будто ему послышалось.

– Кулачный бой! Спорт королей, – сказал я. – Не жульничать, не кусаться и не бить ниже пояса. – По собственному мучительному опыту я знал, что юных принцев учат этому искусству, и думал, что юные графья тоже не избегают суровости такого обучения.

– Я не стану драться на дороге её величества, как какой-то пьяный простолюдин…

– Остерегитесь, граф Изен. Моя бабушка поощряет искусство кулачного боя в самых высоких кругах – думаю, вы не собираетесь критиковать её суждения, как и не откажете вызванной стороне в вековом праве выбирать оружие. – Я взмахнул кулаками. – А вот и оно! – Перспектива мне не очень-то нравилась, но в своё время я хорошенько поколотил нескольких противников, а Изен подходил под мои требования, поскольку ростом был не выше двенадцатилетнего пацана.

Изен нахмурился.

– Если я должен забить вас до смерти голыми руками, принц Ялан, то так тому и быть. – Он передал свой меч сэру Танту, от которого я почти ничего не видел, кроме торчавшей из-под шлема бороды и сердитых глаз, блестевших в тени за забралом.

– Отлично. – Следовало отдать должное, яйца у него были большие. Я-то ожидал, что он побушует и всё отменит.

Я передал свой меч в ножнах Снорри.

– И кинжал тоже. – Снорри кивнул в сторону моего бедра. – Я видел, как люди в драке ранили друг друга, даже сами того не желая – когда кровь бурлит, инстинкты берут своё.

Я стиснул зубы и умудрился поблагодарить его сквозь них, передавая ему свой нож.

Рыцари встали на места, отмечая четыре угла бойцовской площадки, а передние ряды войска Изена выстроились за ними, завершая квадрат. Снорри, хмурясь, высился над солдатами.

– Что ж… тогда ладно, – сказал я, вставая перед оппонентом в боевую стойку и чувствуя себя немного неловко. Где-то в море лиц наблюдали Кара и пацан. Я сомневался, что победа над полоумным карликом поднимет меня в их глазах.

Изен набросился на меня, подняв кулаки, пригибаясь и качая головой, как какой-то разъярённый цыплёнок. Чувствуя себя неловко за нас обоих, я ударил по нему, зная, что руки у меня длиннее по меньшей мере на фут, не говоря уже о разнице в двадцать-тридцать лет и семьдесят фунтов. Мелкий маньяк поднырнул под моей рукой и бросился вперёд, осыпав градом ударов мой живот и рёбра. Ощущения были, как от ударов маленьких железных колотушек. Железные колотушки, хоть маленькие, хоть большие, бьют невероятно больно. Взвизгнув, я отскочил, а он немедленно набросился на меня снова.

– Ну хватит… я не хочу причинять вам боль. – В удар, который я попытался ему нанести, я вложил всё, на что только был способен. Изен остановил его обоими кулачками прямо перед своим лицом, а потом жестоким апперкотом врезал мне по запястью, прежде чем я смог отдёрнуть руку. Больно было охуенно, и левое запястье так и осталось болеть.

В поисках вдохновения я глянул на Снорри. Он изобразил удар, я повернулся, и увидел, как именно это делает Изен. Практически изо всех сил он попал мне в челюсть. Казалось, моя голова взорвалась: я увидел вспышку, мир закружился, и костедробительное воссоединение с землёй привело меня к заключению, что дело не обошлось без какого-то падения. Приподняв голову и прищурившись, я разглядел приближающиеся ко мне две маленькие фигурки. Неужели я и впрямь закончу свою славную карьеру, забитым карликами до смерти?

Я потряс головой, и изображения подходившего ко мне графа Изена объединились. Всё моё тело болело, и я лежал, не двигаясь, пока он вышагивал вокруг меня.

– Признайтесь в своих преступлениях, принц Ялан! – взревел он. – Вы навязывали нежелательные и гнусные ухаживания моей милой Шараль!

Я уставился в небо, надеясь, что благодаря его театральности смогу вдохнуть немного воздуха в лёгкие. Уголком глаза я видел, как Изен продолжает шагать вокруг меня, словно я какой-то трофей, вроде оленя с рогами восемнадцати отростков, которого он добыл на какой-нибудь охоте.

– Признайтесь в преступлениях! Вы заставили мою невинную…

Я выбросил руку и дёрнул Изена за ногу. Он тяжело рухнул назад, а я в это время сел.

– Я трахал её! – Я вскочил на ноги, пока Изен переворачивался на живот. – Но она не была невинной. – Я наклонился и схватил одной рукой Изена сзади за пояс, а второй за воротник. – И ей понравилось! – Последние слова я прорычал, подняв его над головой, и крепко держал его, несмотря на все его усилия.

Изен дёргался, как рыба на берегу, но я держал его крепко.

– Сдавайся!

– Болван, это бой до смерти!

Он, конечно, был маленьким человечком, но мне уже начинало казаться, что я держу над головой полновесного мужчину.

– Смерть – допустимый исход, но любая сторона может согласиться, если другая сторона сдаётся. – Процитировал я свои обширные знания дуэльного кодекса.

– Так я не сдаюсь! – закричал Изен. Я легко мог представить себе пену на его усах.

– Я могу бросить вас об колено и сломать вам спину. Вы это понимаете?

– Делай что хочешь, совратитель!

Мне показалось, что кто-то в этот миг поменял Изена на Снорри: по-другому никак не объяснить то, каким тяжёлым он стал. Мне пришлось переместить часть его веса на голову, чтобы помочь рукам.

– За прошлый вечер две из сестёр де Вир овдовели, – сказал я сквозь стиснутые зубы. – Мне ненавистна мысль сделать вдовой и третью. – А потом, так тихо, чтобы никто из толпы не услышал, я прошипел: – А если вы не сдадитесь, то я положу вас на колено и отшлёпаю перед вашими войсками.

Последовала смертельная тишина, во время которой мне едва удавалось держать его наверху. Если бы он постарался, то смог бы вырваться, а я был бы слишком слаб, и не смог бы сопротивляться. Но в конце концов угроза достоинству пугала его сильнее, чем угроза жизни.

– Я сдаюсь.

Я изо всех сил постарался не уронить его, но не очень-то преуспел.

– Изен сдаётся! – громко крикнул я, чтобы все услышали, и быстро отошёл, пока два его капитана спешили ему на помощь. Я бы поднял победно руки, но прямо тогда даже почесать нос было для меня сродни подвигу Геракла.

Изен стряхнул с себя своих рыцарей и зашагал в мою сторону. Я боялся, что вздрогну или начну умолять его больше меня не бить, поэтому стал играть роль отважного, храброго, добродушного Ялана, надеясь, что достаточно убедительное представление сотрёт память о том, как меня вырубил единственный удар, и как я лежал, надеясь на милость графа.

– Честь удовлетворена, Изен, и по крайней мере у одной из сестёр де Вир всё ещё есть муж. Не забывайте о ниспосланных вам радостях, и помните, что Шараль – величайшая из них.

Губы графа Изена скривились – с них готово было сорваться множество разных суровых слов в мой адрес, но, подобно старой знати, он прикусил язык и последовал протоколу.

– Решено.

Я заговорил тише, чтобы слышал только он.

– Исполняйте свой долг. Вы нужны Вермильону. Разыграйте карты правильно, и выйдете из всего этого героем. Возможно, вы встретите мертвецов, бродящих вокруг города – если их будет немного, то это даст возможность вашим людям свыкнуться с мыслью, а вам разработать тактику. Копья – не лучшее оружие.

– Мертвецы и правда восстали? – Изен прикусил губу, уставившись куда-то поверх голов своих людей.

– Вам нужно отправить в город гонцов, чтобы скоординироваться с новым маршалом. Отправьте их по реке, но остерегайтесь болотных гулей – они плавают и используют отравленные дротики. От ваших людей будет больше пользы за стенами, так что первой задачей будет доставить их внутрь…

Изен наградил меня суровым взглядом, возможно заново оценивая меня, причём, судя по его выражению, его оценка могла смещаться как в лучшую, так и в худшую сторону. Потом он поднял руку и крикнул:

– Выдвигаемся! – И быстро пошёл к обочине, а его люди бросились с его пути. Взобравшись на насыпь, он подозвал к себе норсийцев, а потом махнул своим рыцарям. Снорри, Кара и Хеннан встали перед нами, а мимо замаршировали копейщики. Сэр Тан подвёл жеребца графа, и Убийца немедленно зафыркал, бросая вызов более крупному коню.

– Оставляю этих иностранцев вашим заботам, принц Ялан. Мои агенты нашли их на Римской дороге, когда они направлялись на север. И поскольку они были единственным связующим звеном с вами после вашего примечательного исчезновения, – он бросил на меня мрачный взгляд. – Я распространил на них гостеприимство своего дома. Женщина всё болтала какую-то языческую тарабарщину. – Он кивнул в сторону Кары, словно она не понимала имперского языка. – Утверждала, что вы с этим северянином спустились в подземный мир! – Изену удалось смешать отвращение и удивление в одном фырканье. – Но она знает всякие трюки, и сказала, что сможет отыскать вас, когда вы окажетесь ближе… и смогла! В любом случае, теперь они под вашей ответственностью. Отпускайте их, или используйте как шпионов, или отдайте инквизиции – как пожелаете.

Изен развернулся и взобрался на свою чудовищную лошадь – что потребовало больше действий, чем обычно. Потом повернулся в седле и осмотрел нас с высоты.

– Больше мы об этом говорить не будем.

Тряхнув поводьями, граф нас покинул, и сэр Тан поскакал за ним во главу колонны. Какое-то время мы в тишине смотрели, как он уезжает.

– Итак. – Я повернулся к Каре и Хеннану. – Вы по мне соскучились?

ДВАДЦАТЬ ТРИ

Спустя полмили по дороге мы наткнулись на постоялый двор, который я помнил под названием "Весёлый Марш". Это было длинное здание, обшитое досками, с конюшнями и пристройками, предназначенное, чтобы накормить, обеспечить и при необходимости починить любого путешественника с нужным количеством монет в карманах.

Мы выбрали столик снаружи. Никогда не мешает воспользоваться преимуществами последних тёплых деньков года, всякий раз как только выдаётся возможность. Солнечные осенние деньки просто созданы для обедов на улице. А когда первые похолодания выкосят тучи насекомых, которые обычно стараются добавить себя в вашу еду, тогда удовольствие насыщаться под крышей небес возрастает неизмеримо. И, разумеется, самое прекрасное на природе – куда бы ни решил убежать, практически любое направление будет подходящим.

– Так значит, ты привела графа Изена прямо ко мне? – Я обвиняюще взглянул на Кару и потёр подбородок, в том месте, где она, скорее всего, меня ударила – в последнее время меня так часто били по лицу, что наверняка сказать было сложно.

– А почему бы и не привести? – Кара вернула мне обличительный взгляд. У неё получалось лучше. – Ты при мне никогда не упоминал его, а он аристократ, поклявшийся в верности твоей бабушке. А ещё он держал нас в заключении, и не собирался отпускать, пока не найдёт тебя.

– Ну… – я глотнул вина, чтобы выиграть время и придумать ответный удар. – Это… вероломно! Друзья так не поступают.

– А красть у друзей нормально? – Кара оторвала кусок от корки хлеба, с той же жестокостью, с которой некоторые душат цыплят.

– И это говорит женщина, которая три месяца пыталась стащить ключ Локи у Снорри!

– Я пыталась не пустить его в Хель. Ты думаешь, то, что случилось с твоим городом, плохо? Если Мёртвый Король получит этот ключ, то он сможет делать то же с сотней городов за год!

– И как же именно ты привела его ко мне? – Я повернул разговор в менее гибельном направлении.

– Ключ Локи приводит к себе разных людей. – Кара перевела свой сердитый взгляд с меня на суп. – Особенно если он долго находится в одном месте.

Моё внимание привлекла скорость, с которой она отвела взгляд. Искусный лжец отлично замечает ошибки менее искусных. Я глянул на Снорри, а потом снова на Кару.

– Снорри капнул своей кровью на ключ, чтобы привязать его к себе. Поэтому, когда я открыл им дверь, он стоял с другой стороны. – Я подставил руку под подбородок, отметив, насколько тот зарос щетиной. Всего лишь день в компании Снорри, и я уже отращиваю бороду. – Но изначально предполагалось, что это ты будешь помогать ему вернуться, это ты привязала верёвку ему на палец… или что там ведьмы делают, когда хотят кого-нибудь отыскать. А я большую часть месяца был в Вермильоне… – Я указал на неё пальцем. – Это ведь из-за возвращения Снорри ты сказала старому Изену покинуть свой пост, а?

Она сердито посмотрела на меня, ничего не ответив, но цвет её щёк ясно всё показал. Я взглянул на Снорри, но тот сосредоточился на еде, и я не смог разглядеть выражения его лица.

– Что ж. – Я помедлил, допивая своё вино, и махнул мальчишке, чтобы принёс ещё. – Это было мило. И рад снова видеть тебя, юный Хеннан. Но мы со Снорри выполняем опасную миссию, в которой время не терпит, так что нам придётся уехать. – Я оторвал ножку от холодного жареного цыплёнка, стоявшего посреди стола. – Когда закончим обед. – Я позволил мальчишке наполнить мой кубок. Местное красное оказалось весьма приятным. – Так что мы вынуждены попрощаться с вами, и пожелать вам счастливого пути, куда бы вы ни направлялись.

– Куда вы едете? – спросил Хеннан. Прошло меньше полугода, а он вымахал, как весенний побег. Лицо вытягивалось, становилось более угловатым, принимая ту форму, каким станет у взрослого человека. Конечно, если раньше мир не расколется на кусочки. – Мы бы тоже могли поехать.

– Категорически исключено, – сказал я. – Я не подвергну ребёнка смертельной опасности.

– Но куда вы едете? – Повторила Кара вопрос парня – благопристойности ей так же не хватало.

– Боюсь, это государственная тайна. – Я улыбнулся ей своей лучшей улыбкой принца.

– В Ошим, – сказал Снорри.

– Как раз туда я вела Хеннана, – ответила Кара без промедления. – У него есть родственники неподалёку от Колеса. – Она кивнула туда, где я привязал Убийцу. – А у вас четыре лошади.

– Ты не умеешь ездить верхом. – Сказать это казалось проще, чем "нет".

– Мы провели довольно утомительное лето в качестве пленников графа Изена. Хотя он настоятельно называл нас гостями и давал некоторую свободу. Сэр Тант обучил нас обоих верховой езде.

Я посмотрел на Снорри, не ожидая от него никакой помощи, после того, как он столь быстро и вероломно открыл нашу конечную цель.

– Вот видишь? Это Колесо. В конце концов оно получает даже вёльв. Она даже думает, что это её идея… – Я снова посмотрел на Кару. – Нет. Вы будете нас замедлять. И к тому же, за нами, возможно, гонятся – без нас вам будет намного безопаснее.

Кара по своему обыкновению решительно выпятила челюсть.

– А ты не думаешь, что с нами у вас больше шансов? Думаешь, от нас никакого толку?

– Хеннан всего лишь мальчик! – Я развёл руками. – Вряд ли ты до конца понимаешь, что на кону…

– Хеннан всю свою жизнь прожил в дне пути от центра Колеса. Его семья жила в этой долине не меньше четырёх поколений, а возможно и сорока. Из них все, кто чувствовал зов Колеса, ушли уже век назад. Кто может быть ценнее, чем человек, который может сопротивляться тамошним чарам, когда и ты, возможно, утратишь рассудок?

– Надо взять парня, Ял. – Снорри сказал это таким тоном, будто вопрос был решён. А тут ещё Кара вероломно использовала логику, и к тому же я был слишком измотан, избит, сыт, пьян и травмирован, чтобы спорить, и потому позволил северянину поступать, как он хочет.

***

Следующие пять дней мы ехали на восток. Осень продолжала изображать сносное подобие лета, по утрам воздух был бодрящим, а закаты – тёплыми и золотыми. Красная Марка раскрывала свою красоту, одеваясь в традиционные осенние цвета, и, хотя ехали мы довольно быстро, все тяготы путешествия смягчала возможность выспаться в хороших гостиницах и пообедать на открытом воздухе у дороги. На самом деле мало какое времяпровождение может сравниться с верховой прогулкой по Красной Марке прекрасным осенним деньком.

Мы все, по-разному стесняясь, возобновляли наше знакомство. Хеннан сначала был застенчив, держал рот на замке, а уши открытыми, но когда, наконец, начал задавать вопросы, они полились сплошным потоком.

Кара держалась дольше, явно ещё не простив меня за то, что я выкрал ключ и не дал ей триумфально вернуться к Скилфе. Я указал на то, что граф Изен, скорее всего, забрал бы ключ у неё с потенциально пагубными последствиями, но эта логика, похоже, вёльву не умиротворила.

Снорри, как он и сказал во дворце, видимо, пребывал в мире с собой. Он наслаждался нашей компанией, хотя явно не хотел рассказывать, что с ним случилось. Я-то в Аду каждую минуту находился в состоянии ужаса – а уж возможность остаться там одному и вообразить не мог. И воображать не хотел.

Впрочем, довольно скоро Хеннан стал задавать вопросы о том, что случилось со Снорри и со мной после того, как мы прошли в дверь в пещере Келема. И вскоре я понял, что разделяю желание Снорри ни о чём не рассказывать.

– Что ты видел?

– Я… – Я и правда не хотел об этом говорить. И уж точно не хотел облекать это в слова. Казалось, если произнести это вслух, то это не будет уже простым кошмаром, чем-то нереальным, чем-то совершенно из другого места. Словно, если начать говорить об этом при свете дня, то всё воплотится в реальном мире, станет настоящим и конкретным, и с этим придётся разбираться. И мне пришлось бы думать о том, что всё это значит, а мысль, что после короткого пребывания на Земле, нас ждёт вечность в таком месте, была весьма гнетущей. Когда смерть – загадка, то нет ничего плохого, что священники тратят лучшую часть воскресенья, бубня что-то о ней. А встретиться с ней напрямую – это сущий ужас, с которым мне не хотелось сталкивать ни ребёнка, ни себя.

– Хеннан, сейчас прекрасный день. Задай другой вопрос.

Как я ни пытался забыть воспоминания о Вермильоне, мой старый добрый талант с этой задачей не справлялся, и все они следовали за мной по дороге, скрывались за каждой изгородью, готовились выскочить в любой спокойный миг, или проявлялись на каждой поверхности, будь то небо или тень.

Мой разум всё возвращался к смерти Дарина, к нежити в Миланском доме, к последнему взгляду на Мартуса. И каждое из этих событий – камень в дорожке к холодному и отвратительному факту, что моя сестра, наконец, явилась в мир, который так долго её отвергал. Моя сестра, нерождённая, осёдланная нежитью, и по-прежнему жаждущая моей смерти, которая ещё сильнее будет удерживать её от непреклонного зова Ада.

Я решил спросить мудрости у Кары, надеясь, что вёльва возможно изучала нашего врага в то время, как мы были разлучены.

– Человек в Аду сказал мне, что нужна какая-нибудь священная вещь, чтобы победить нерождённого, – сказал я, подогнав Убийцу к жеребцу Кары.

Она пожала плечами.

– Такое возможно. Но это должно быть нечто очень особенное. Может быть даже какая-то реликвия. Возможно, в руках священника. Иногда вера может сдвинуть намного более крупную гору, чем магия.

– А может, ключ Локи лучше всего разъединит одно с другим? Мою сестру с тварью, которая её носит? Он священный – его сделал бог!

Кара мрачно усмехнулась.

– Локи бог, но кто в него верит?

– Но ключ работает! Он мог бы разомкнуть…

– Нежить – это чудовище из множества частей. Не рождённые, не сделанные, но скопление худших человеческих частей, грязь, которая отваливается с душ, изгнанных в Хель. – Хоть день и был ясным, от слов Кары, казалось, стало холоднее и неуютнее. – Когда старая ненависть разных людей проникает в самые глубокие трещины подземного мира, иногда они подходят друг к другу и сплетаются. Самые странные извращения, отделённые от владельцев, дрейфуют, пока не переплетутся, и медленно, поколение за поколением, создаётся нечто жуткое. Но то, что сплетено, можно расплести. Если воспользуешься ключом, то нежить погибнет, но твою сестру разорвёт, раздробит, и она будет скована с кусочками преступлений этой твари. Тебе нужно что-то менее разрушительное – нечто, что убедит нежить ослабить хватку и отпустить её.

Я вспомнил, как нежить, которую я неосторожно ткнул ключом в Аду, развалилась. Кара была в чём-то права. И к тому же вероятность того, что я намеренно воткну ключ в нерождённого, была слишком маленькой, и не было смысла её даже рассматривать. Мне нужно было что-то священное, а у меня ничего не осталось. Отцовскую печать забрал Рим, а священный камень разрушился в безумии, уничтожившем Дубля вместе с порождением его некромантии.

Слова Кары мне ничем не помогли, и мои страхи шли со мной в сторону границы.

На пятый день мы вошли в Словен. Здесь не велись битвы, хотя проход такого количества человек Марки оставил разнообразные шрамы. Должно быть, прибытие бабушкиных десяти тысяч застало врасплох маленький форт Экан – здесь определённо не было никаких следов конфликта, и охранял его теперь маленький гарнизон Красной Марки, солдаты которого выглядели скорее скучающими, чем обеспокоенными.

Король Люджан, наверное, услышал о вторжении через день или два. Не хотел бы я оказаться в это время с ним в одной комнате. Я никогда с ним не встречался, но, судя по слухам, он обладал нравом росомахи, у которой разболелся в живот, и был склонен в гневе набрасываться на окружающих с тем, что подвернётся под руку, будь то мелкая тарелка или булава.

В какой-то мере неподготовленность Словена была объяснима. Вторжению обычно предшествуют месяцы вражды и постоянно усиливающееся бренчание сабель. Сначала армии собираются у границ, оборонительные сооружения укрепляются против контратак. Иногда даже оговаривается поле битвы, чтобы большие армии не разминулись и не начали кружить друг за другом долгие дни или месяцы.

А удар бабушки, направленный на одну лишь цель – укреплённый город Блюджин, а точнее, на одну башню, расположенную в восточном квартале города, где скрывалась Синяя Госпожа – не следовал ни одному из этих правил войны. Не было ни угроз, ни недовольства, ни инцидентов на границе. Армия собралась в центре Красной Марки, призвав войска из западных регионов, и без задержек отправилась на восток. Внезапный направленный удар из глубины страны, неожиданный и смертоносный. Возможно, если бы Красная Королева ударила по Юлиане, то взяла бы столицу Словена, и голова короля уже торчала бы у неё на пике. Но какой смысл заливать красным очередное королевство на штабной карте, если вся карта вот-вот сгорит?

Любая армия, проходя по земле, оставит после себя лишь развалины. Армия бабушки оставила следы на пограничных землях Словена, не по злому умыслу и не в столкновениях, но из-за своего количества. В тех местах, где войска не помещались на дороге, они маршировали по полям – хотя фермерам повезло, что урожай уже убрали, и нечего было вытаптывать. Впрочем, повезло не так уж сильно, поскольку любое войско в тысячи пик вычищает местность на своём пути, а свежесобранный урожай просто удобнее забрать.

– Когда придёт зима, люди будут голодать. Даже в этих зелёных землях. – Казалось, Кара выражала отвращение ко мне, взмахнув рукой в сторону крестьян с ввалившимися глазами, которые смотрели, как мы проезжаем.

– Им повезло, что их дома ещё стоят, – сказал я. – Чёрт, да им повезло, что они ещё живы. – Мы со Снорри проезжали земли на границе Рона, Скоррона и Геллета – города там превратили в поля горячих угольев, в других остались только призраки и крысы, а люди давно сбежали. Но Кара не успокоилась, и смотрела на меня так, будто я лично возглавлял вторжение.

– Ял, у голода лезвие острее, чем у любого меча. – Снорри смотрел на дорогу, мрачно скривив губы.

– Думаю, мы здесь не обращаем внимания на картину в целом. – Сложно было вызвать сочувствие к моим словам, когда с дерева на обочине на нас смотрели дети в обносках. – Если Синюю Госпожу не остановить, а мы не добьёмся успеха в Ошиме, то ни у кого не останется времени поголодать: не будет зимы, и нехватки еды не останется в списке возможностей.

Никто не ответил, и дальше мы ехали в тишине, а я по-прежнему чувствовал вину, несмотря на мою безупречную логику. Мне запоздало пришло в голову, что надо было добавить к списку причин, по которым не стоит брать с собой Кару и Хеннана, то, как эта парочка заставляет меня чувствовать вину за такие вещи, на которые мне обычно глубоко плевать.

Следующий рассвет оказался кусачим и бодрящим. Живые изгороди отяжелели от росы, а у нас не осталось сомнений, что зима точит свои зубы.

Теперь мы ехали осторожнее, осматривали леса и живые изгороди, выискивая признаки засады. Армия вторжения оставляет за собой опасные земли. Прибавьте к отчаянию выжившего населения исчезновение ярма их правителя, и вы получите отличную смесь для вооружённых банд грабителей и налётчиков.

К счастью план бабушки требовал быстрого выхода, когда цель будет достигнута, а для этого дороги назад в Красную Марку должны были оставаться чистыми. До заката первого дня в Словене мы проехали полдюжины контрольно-пропускных пунктов, и на каждом мне пришлось доказывать свои права, причём складывалось впечатление, что громкость и уверенность лучше помогают проехать, чем разукрашенный свиток Гариуса с разрешением.

В Треви мы увидели первые признаки сражения. Сначала я их почуял – изматывающий резкий дым смешивался с вечерним туманом на Юлианской дороге и разносился на многие мили. Вонь горящего Вермильона до сих пор не выветрилась из моего носа, но там бушевало инферно, вздымавшее жаркие облака, которые затмевали звёзды. А здесь стояла вонь старых пожаров – они прятались среди развалин, тлели, медленно грызли последние кусочки топлива под толстыми покровами пепла.

Солнце спустилось к западным холмам, окрашивая туманы кровавым цветом, и перед нами вытянулись тени, когда мы увидели разрушенную крепость. Холм, на котором она стояла, не назовёшь убедительным предгорьем – для этого он был слишком маленьким и одиноким, но сложно было поверить, будто люди могли навалить такую большую кучу земли. У подножья холма раскинулся небольшой городок, обеспечивавший нужды крепости. От тех домов мало что осталось: большинство лежало в золе, тут и там торчали брёвна. Сама крепость от какого-то разрушительного взрыва лишилась значительной части надвратной башни, по склону вплоть до почерневших остовов ближайших зданий валялись разбросанные камни. Я не знал, какую магию или алхимию применила Красная Королева, но она явно не собиралась устраивать длительную осаду или оставлять гарнизон для защиты своих путей снабжения.

– Впечатляет. – Снорри привстал в седле, глядя на сцену впереди нас.

– Хм-м-м. – Я был бы рад, когда всё это оказалось бы позади нас. Дорога вела в густой лес в четверти мили за крепостью. Судя по его виду, там вполне могли засесть выжившие и планировать возмездие. – Надо держаться отсюда подальше. И быть наготове. Мне не нравится это место.

Только эти слова сорвались с моих губ, как Сквайр пикнула. Раньше она такого не делала. Лошади не могут издавать таких звуков, да и люди или инструменты, если уж на то пошло. Звук был неестественного качества, слишком отчётливый, слишком чистый. Хеннан удивлённо оглянулся, пытаясь определить его источник. Насколько я мог судить, звук исходил из того, на чём он сидел.

– Идёт от седельных сумок, – сказала Кара, направив свою лошадь к парню.

– А-а. – Я догадался, что пикало, и вокруг, казалось, немедленно похолодало. – Чёрт.

Снорри бросил на меня взгляд, состоящий из двух частей, одна из которых говорила: "скажи, что ты знаешь", а вторая: "или я сломаю тебе руки". Я спешился и бросился развязывать ремни на левой сумке Сквайра. Пришлось некоторое время покопаться, чтобы вытащить свёрток, а потом помучиться с верёвками и тряпками, чтобы его распаковать. Сигналы подавались примерно каждые четыре секунды, и такого промежутка всякий раз было достаточно, чтобы решить, будто нового сигнала уже не будет. Некоторое время спустя я снял последние тряпки и взял в руки Лунтарову шкатулку с призраками. При свете дня она выглядела в точности так же неестественно, как и раньше в тронном зале. Словно кусочек зимы виднелся через дыру в форме шкатулки, которая, с учётом её содержимого, весила намного меньше, чем можно было подумать. Она снова пискнула, и я её чуть не выронил.

– Что это? – Почти в унисон сказали Кара и Хеннан – парень произнёс чуть раньше.

– Погребальная урна, – сказал я. – В ней пепел десяти миллионов мёртвых Зодчих. – Я открыл крышку. Над открытой шкатулкой поднялся веер света и слился в бледную человеческую фигуру. Сухопарый мужчина. Одновременно я понял две вещи. Во-первых, я узнал его. А во-вторых – потрясение от понимания первой вещи было настолько сильным, что я выронил шкатулку.

Хеннан двигался настолько быстро, что я раньше не видел такой реакции. Уже когда мы встретились в Ошиме, он был быстроногим, но за полгода стал ещё быстрее. Он нырнул вперёд, вытянулся и поймал шкатулку в дюйме над землёй. Воздух вышел из его лёгких резким "ууууф".

– Спасибо. – Я вырвал шкатулку из его вытянутой руки и поставил на камень у дороги. Снорри наклонился и помог парню встать. Я согнулся и уставился на десятидюймового призрака, стоявшего в воздухе над шкатулкой. На фантоме была длинная белая туника ниже колен с пуговицами спереди. Стройный, если не сказать, костлявый мужчина примерно моего возраста, с узким совиным лицом под растрёпанной копной светлых волос. За его уши цеплялась рамка, которая удерживала две зрительные линзы, по одной прямо перед каждым глазом. Он выглядел слишком молодо, но я его узнал.

– Тэпрут?

– Элиас Тэпрут, доктор философии, к вашим услугам. – Фигура изобразила поклон.

– Тэпрут, ты меня узнаёшь?

– Локальная база данных сообщает, что вы принц Ялан Кендет.

– А он? – Я поднял шкатулку, чтобы он смог разглядеть Снорри, который стоял на дороге, положив руки на плечи стоящего перед ним Хеннана. Оба таращились в нашу сторону.

– Здоровяк. Имя неизвестно. – Доктор Тэпрут нахмурился, одна рука поднялась к подбородку, пальцы пригладили отсутствующую эспаньолку.

– Ты не помнишь Снорри? – спросил я.

– Я всего лишь библиотечная запись, дорогой мальчик. Этот модуль не подключался к дипнету уже… о, боже, почти тысячу лет.

– А почему тогда вы выглядите как доктор Тэпрут?

– А как же мне ещё выглядеть? Я цифровое эхо Элиаса Тэпрута.

Я нахмурился и подумал, не встряхнуть ли шкатулку, чтобы вытрясти из неё более вразумительные ответы.

– Почему из всех призраков этой шкатулки выскочил именно ты? И…– "бип" – Почему она пикает?

Тэпрут нахмурился и быстро закрутил руками в воздухе, словно пытался выловить ответ.

– Полоса пропускания слишком узкая, и поэтому аварийный сигнал, транслированный при помощи остаточной энергии спутника, активировал все устройства непосредственно в этой зоне.

– Повтори всё это словами, у которых есть смысл, иначе я закрою шкатулку, вырою яму и оставлю её здесь под пятью футами земли. – Я так и собирался поступить, за исключением части про копание.

Тэпрут выпучил глаза.

– Это санкционированный аварийный сигнал пятого уровня. Вы не можете просто уйти – это будет нарушением всех инструкций. Вы не посмеете!

– Гляди-ка! – И я повернулся.

– Стойте! – Следовало отдать должное шкатулке – она отлично запомнила голос Тэпрута. В нём слышалась та же смесь гнева и нервозности, что была, когда он отчитывал меня за то, что я привёл нерождённого в его цирк. – Стойте! Вы хотели знать, почему здесь показался я, а не любая другая запись?

Я оглянулся.

– Ну?

– Это я в беде. Моя плоть. Где-то поблизости. Локационная система повреждена, орбиты нарушены… – Он заметил, что я всё сильнее хмурюсь, и исправил свой язык. – Шкатулка будет пикать чаще, когда вы приблизитесь, но это всего лишь грубый проводник.

Я протянул руку и захлопнул шкатулку. Не люблю призраков.

– Итак, поехали. – Я поднял шкатулку, выпрямился и повернулся в сторону Убийцы. – Пока совсем не стемнело.

– Он сказал, доктор Тэпрут в опасности. – Я не глядя мог сказать, что Снорри не двинулся с места.

– Циркач? – внезапно сказал Хеннан. Наверное, я ему как-то рассказывал эту историю.

– У него, возможно, есть ещё много чудес… – Кара говорила, словно голодная женщина о горячем жарком с подливкой. Я глянул в её сторону, но её взгляд был прикован к шкатулке в моей руке. Та снова пикнула. – Это действительно был его облик?

Я пожал плечами.

– Похож, но на тридцать лет моложе. – В детских воспоминаниях бабушки Тэпрут был во дворце – человек лет сорока, глава охраны Голлота Первого. У меня не было ни малейшего желания узнать, кем, чёрт его возьми, он был, и в какую беду мог попасть такой человек, как он.

– Куда нам идти? – спросил Снорри.

Я вздохнул и, не глядя, указал на вершину холма.

– Это ведь очевидно. А где же ещё ему быть? Крепость, полная трупов, с остатками какой-то кошмарной магии или оружия Зодчих… наверняка это там, не так ли?

Никто даже не потрудился этого отрицать.

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

Солнце село, и нам пришлось взбираться к крепости в сумерках. Мы поднимались по склону в облаках тумана, и, оглянувшись назад, я уже не видел на месте сожжённой деревни ничего, кроме белого кружащегося моря, которое растекалось по лесам, клубилось вокруг каждого ствола и, наконец, поднималось, затапливая деревья.

На западе небо краснело, на востоке сгущалась тьма, и где-то крикнула сова, приветствуя ночь. Просто отлично.

"пип"

– А знаете, мы могли бы и до утра подождать. – "пип". Я завернул шкатулку в свою накидку, пытаясь заглушить её. Эта штука с самого начала меня раздражала, и чем быстрее она пикала, тем больше росло моё раздражение. – Или я мог бы остаться здесь со шкатулкой – мы же не хотим, чтобы она нас выдала.

– Шкатулка нам нужна, чтобы найти Тэпрута, – сказал Снорри. – И мне кажется, Красная Королева не из тех, кто оставляет выживших. Особенно вооружённых и опасных.

На вершине холма валялись большие куски камня – некоторые настолько большие, что их пришлось обходить. Хеннан прыгал с одного на другой, явно не замечая растущее ощущение ужаса, которое в таких обстоятельствах должен чувствовать любой благоразумный человек. Прямо над нами зияла широкая брешь в стене, которую жестоко искромсало то, что уничтожило надвратную башню.

– Это… дым? – Я указал на белое облако, висевшее поперёк бреши.

– Воспоминание о дыме. – Кара вытянула руку и выхватила что-то из воздуха. Открыв ладонь, она показала маленькое семя, висевшее под клоком пуха. – Иван-чай. Как всегда, первая зелень среди черноты.

Когда мы поднялись ещё выше, я понял, что она права. Среди покосившихся и почерневших стен он вырос уже по колено, а семена в изобилии улетали прочь. Но всё равно, что-то казалось неправильным.

– Это не кажется вам странным? – спросил я.

Снорри впереди остановился и оглянулся.

– Что?

– Слишком спокойно, – сказал Хеннан, подходя сзади.

Я думал не об этом, но он был прав. Ниже по склону семена парили вокруг нас, но наверху висели огромным неподвижным облаком, словно воздух там совершенно не двигался.

– Бабушка прошла здесь… сколько, недели две назад, самое большее?

Снорри пожал плечами.

– Ты скажи. Ты видел, как она уходила, когда я был в… другом месте.

Кара нахмурилась.

– Иван-чай за две недели не успеет вырасти и пустить семена. Даже если бы он взошёл, как только погас огонь. – Она не отрывала взгляда от фальшивого неподвижного дыма. – Возможно, твоя бабушка этого не делала.

– Это была она. – Я прошёл мимо них, направляясь в сторону дальней стороне бреши, где рос единственный побег без признаков цветов или семян. На задворках моего разума повторялся другой кровавый сон Красной Королевы – не о Тэпруте во дворце за сорок лет до моего рождения, но о башне Амерот… о другой крепости, которая взорвалась, и где время шло странными узорами.

Здесь убили, должно быть, множество человек, но проходя по внутреннему двору, перебираясь через завалы, мы не видели никаких тел. Это можно было принять за добрый знак – бабушка распорядилась кремировать их, и значит, у Мёртвого Короля не будет трупов под рукой, которых можно отправить в погоню за мной и за ключом. А может, знак был очень дурным, если Мёртвый Король уже организовал их в единое войско, и теперь они сидят, укрывшись среди разрушенных стен конюшен, и только и ждут, когда броситься на нас…

– Ял! – Голос Снорри вырвал меня из грёз. Я отпрыгнул и развернулся, наполовину вытащив меч.

– Что? – В моём голосе смешались гнев и страх. Внутренности крепости от стены до стены заполнили тени. Я различал северян, но остальное представлялось мешаниной смутных серых очертаний.

– Пиканье. Оно замедлилось. Вон там было быстрее. – Он ткнул крупным пальцем в сторону группы построек.

Я кивнул и бросился назад. По правде говоря, я уже не замечал писка шкатулки, слишком сосредоточившись на своих страхах, и снова его услышал, только когда Снорри привлёк моё внимание. Из этого, наверное, мудрый человек извлёк бы дюжину уроков.

Когда я подошёл к ближайшей постройке, шкатулка запикала так часто, что звуки уже сливались в один, который затем, к счастью, закончился.

– Возможно, он умер, – сказал я. – Надо вернуться к лошадям.

– Ял, нам не нужна лампа.

Я не собирался сходить за лампой – я вообще возвращаться сюда не собирался. Но если мы собирались отправиться в постройку перед нами, то нам нужен свет, и тут Снорри был прав, лампа нам для этого не требовалась.

– Ладно. – Я вытащил орихалковый конус из кармана и вытряхнул его из кожаного мешочка на протянутую руку Снорри. Холодный свет, полившийся, как только орихалк коснулся кожи, показал, что туман снова нас нагнал – его небольшие усики вились вокруг наших лодыжек. То, что я принял за гравий под ногами, оказалось зерном, а здание перед нами – амбаром. Снорри шагнул к разбитым дверям и поднял руку. В свете показалось множество мешков, обломков, и кто бы ни собирал трупы – войска бабушки или Мёртвый Король – они забрали не всех. Под упавшей кровельной балкой лежало тело крепкой женщины средних лет. Судя по тошнотворно-приторной вони, доносившейся из помещения, женщина лежала там так давно, что дала уже жизнь нескольким поколениям мух. Я постарался не смотреть слишком пристально туда, где виднелась её плоть, не хотел видеть, как там что-то ползает.

– Так значит, идём внутрь? – спросил я, когда Снорри уже прошёл, а Хеннан и Кара протискивались за его спиной.

– Пол из камня Зодчих. – Кара встала на колено, и, смахнув зерно из разрезанных мешков положила руку на пол.

– Это будет внизу, – сказал Снорри. – Время хоронит то, что желает сберечь.

– Время здесь возможно играет в другие игры, – сказал я. Иван-чай за две недели вырос, как за месяц, а потом вмиг замер. Что бы здесь ни случилось, оно сломало что-то важное, и само время – тот невидимый огонь, в котором мы сгораем – покрылось трещинами.

– Думаю, там должен быть люк. – Крикнула Кара из-за кучи обломков и упавших балок. – Несите свет.

– И откуда же ты знаешь, что там люк? – Прищурившись, я посмотрел в прореху между скрещенными кровельными балками. Даже несмотря на то, что Снорри держал свет, я не видел ничего, кроме пыли, пшеничного зерна и обломков крыши. – Я и пол-то почти не вижу.

В ответ Кара оглянулась, её глаза были "по-ведьмински" расфокусированы.

– А-а, – сказал я.

Хеннан взялся за балку и начал поднимать. У муравья лучше получилось бы тащить дерево. Снорри наклонился, чтобы помочь ему.

– А это хорошая мысль? – Разумеется, я подразумевал, что мысль ужасная. – Не считая того, что там внизу может шнырять какая угодно тварь, да ещё это здание вот-вот рухнет окончательно. – Насколько я понимал, здание сейчас держалось на нескольких дюжинах мешков с зерном, а не на камнях и досках, которые теперь валялись на полу. Видимо люди бабушки были со мной согласны, поэтому и решили оставить мешки на месте. – Я говорю, – повторил я свои слова ещё громче. – Всё это здание в любой миг может рухнуть.

– Значит, тем больше причин работать быстрее и говорить тише. – Снорри бросил на меня взгляд. Он нагнулся, стиснул зубы, схватил своими огромными руками упавшую балку и попытался сдвинуть её с места. Некоторое время она не двигалась, а цвет лица Снорри менял оттенки от красного до алого. Вены пульсировали на бугрящихся мышцах его рук – позднее я рассказывал юной девушке, которая, кажется, излишне интересовалась северянином, что это было похоже на спаривание уродливых червей. Его ноги дрожали и напрягались, и балка в облаке пыли начала поддаваться.

Я пытался оставаться в тылу, объясняя, что такой опасный труд требует координации и надзора, но в итоге невежественные дикари заставили и меня надрывать спину. Я поставил шкатулку с призраками в угол и закатал рукава. Ушла целая вечность, возможно целый час, но в конце концов я стоял, весь в поту, в пыли и с больными руками, глядя на шесть ярдов чистого пола.

– Здесь нет никакого люка. – Это нужно было сказать. Не моя вина, что говорить это мне было так приятно.

Кара встала на колено в расчищенном пространстве и начала стучать по полу обломком плитки. Она двигалась методично, проверяя всю площадь, а потом вернулась к участку слева.

– Вот, слышите?

– Я слышу, как ты стучишь, – сказал я.

– Звук такой, словно там пусто.

– Звук такой же, как и в остальной сотне мест, где ты стучала.

Она покачала головой.

– Это здесь… но я не вижу люка.

– Здесь? – спросил Снорри.

Кара кивнула. Викинг передал ей орихалк и вышел через разбитую дверь в ночь.

Хеннан смотрел ему вслед.

– Куда он…

Снорри вернулся почти немедленно, и обломок камня в его руках явно весил больше, чем я. Судя по виду, он откололся от основных стен. Я вспомнил завалы сбоку от амбара.

Кару не нужно было предупреждать, чтобы она убралась с дороги. Снорри добрался до нужной точки, медленными размеренными шагами человека на пределе своих сил. Закряхтев, он поднял камень почти на высоту груди и бросил. Тот ударил в пол и полетел дальше. Когда улеглась пыль, я увидел тёмную идеально круглую дыру там, где Кара стучала своей плиткой.

– Надеюсь, доктор Тэпрут не стоял под этим люком, ожидая, пока его спасут… – Я жестом пригласил Кару взглянуть.

– Он уходит далеко вниз. – Она присела, чтобы взглянуть поближе. – Там в стене шахты ручки. – Без дальнейших обсуждений она опустила ноги в дыру и начала спускаться.

За ней последовал Снорри, потом Хеннан, бросивший на меня взгляд. Вряд ли он много разглядел, раз наш единственный источник света исчез в шахте.

– Давай, – махнул я ему. – Я замыкающий. Просто не хочу, чтобы кто-нибудь из вас упал на меня.

Я планировал отыскать удобный мешок зерна и пересидеть это всё. Но проблема с вонью гниющих трупов заключается в том, что к ней невозможно до конца привыкнуть. Про пищание шкатулки я забыл почти немедленно, но, глубоко вздохнув от облегчения, когда Хеннан исчез в дыре, я понял, что не так уж и одинок, как надеялся. Шорох почти наверняка издавали крысы – да тут их, видимо, было полно. Труп и зерно – пир для крыс! Но всё равно, одной лишь вероятности, что это мёртвая рука внезапно дёрнулась, оказалось достаточно, чтобы сделать меня человеком слова, и шесть секунд спустя я уже карабкался вслед за парнем.

Спуск навёл меня на мысли о нашем визите в копи Келема – ещё одном неблагоразумном спуске в темноту неизвестности. Ручки в литом камне, похоже, сделали вместе с шахтой, поскольку они были вплавлены в камень, а не вырублены из него, и оказались намного более надёжными, чем шаткие лестницы Келема. И к счастью, лезть до дна пришлось намного меньше. Я прикинул, что мы спустились ярдов на тридцать, и уж точно не больше пятидесяти.

К остальным я присоединился в квадратной комнате из литого камня. Из круглого блюда на потолке судорожно пульсировал тусклый красный свет, от которого наши тени то росли, то уменьшались. Это напомнило мне Ад.

– Мило. – Я вытащил свой меч.

На противоположной стене на блестящих петлях висела распахнутая круглая дверь из серебристой стали толщиной в добрых шесть дюймов. Если какому-нибудь кузнецу удалось бы найти огонь, достаточно жаркий, чтобы расплавить этот материал, то здесь было бы состояние, сравнимое с казной целой страны, только и ждущее, когда его перекуют в лучшие мечи, которые только можно купить за деньги.

Направо и налево вели коридоры. Левый был завален какими-то древними обломками, а правый – более свежими, со следами огня на камне. Я сдвинулся и уставился мимо Снорри, над головой Хеннана в щель открытой двери подвала. За ней была одна небольшая комната, также залитая пульсирующим красным светом с потолка. В ней стояло четыре стеклянных кабинки – две у одной стены, две у другой. В потолке было установлено четыре купола из серебристой стали, по одному над каждой кабинкой. Каждый можно было представить себе как огромную сферу из серебристой стали, девять десятых которой скрыто в камне наверху, и виден лишь небольшой кусочек. Ближайшая кабинка справа и дальняя слева стояли тёмными, их стекло потрескалось странными узорами. В ближайшей кабинке слева стоял мёртвый мужчина, освещённый каким-то невидимым источником света. Его плоть была всех оттенков гниения, частично отслаивалась от костей, некоторые уже отвалились, но всё же висели безо всякой поддержки на полпути к забрызганному останками полу. Он был привязан к стене чем-то вроде упряжи. В последней кабинке находился доктор Тэпрут, неподвижный, как труп, с выражением тревоги на узком лице, руки скрещены, длинные пальцы полусогнуты. Он выглядел примерно так же, как в прошлый раз, когда я видел его во плоти. На чёрном плаще директора цирка виднелись пятна пыли, на груди белая рубашка с перламутровыми пуговицами.

– Что с ним такое? – спросил Снорри.

– Он застрял во времени, – сказал я. – Вклеен в одно мгновение.

– А этот? – Хеннан скривился, глядя на гниющий труп.

– Думаю, он либо застрял не настолько прочно, и время всё-таки текло вокруг него, просто очень медленно, или же машина включилась и запечатлела его таким.

– Машина? – спросила Кара.

Я кивнул на серебристые купола.

– Вон те, наверное.

Снорри подошёл к кабинке Тэпрута и открыл дверь, помедлив, чтобы подивиться на такой большой, плоский и чистый кусок стекла. Он протянул руку к Тэпруту, и я порадовался, заметив, как он колеблется. Оказалось, что Снорри мне нравится больше, когда демонстрирует хотя бы какие-то признаки нервозности. Его пальцы встретили сопротивление, и он нахмурился. Потом толкнул, и его рука будто бы скользнула по какому-то второму листу стекла, на этот раз изогнутому и не отражающему света.

– Я не могу к нему прикоснуться.

– Можешь разбить стекло? – спросил я.

Снорри нахмурился.

– Сомневаюсь, что тут вообще есть стекло… не чувствуется… вообще ничего. Я просто не могу его коснуться.

Подошла Кара и встала рядом со Снорри – как и большинство людей, она рядом с ним казалась крошечной.

– Если он заперт во времени, а там, где мы, время течёт… тогда должна быть граница между этими районами, барьер, через который ничто не может пройти, поскольку там нет времени, в котором это можно сделать. Бессмысленно было бы пытаться разбить такую стену – там слово "разбить" не будет иметь никакого значения. – Она наморщила лоб, сжала губы в тонкую линию. – Даже свет от него не должен долетать до нас… возможно, машина проецирует последнее его изображение для тех, кто снаружи.

– Что ж, мы ведь здесь, чтобы спасти его? Так что нам сто́ит поторопиться, или уходить. – Мне не особенно нравилась эта нора Зодчих с пульсирующим красным светом, застывшим трупом и единственным выходом, который легко заблокировать. На самом деле после опыта с Крптипскими копями я был бы рад никогда не оказываться под землёй, пока не наступит время, когда меня опустят туда в гробу. – Ударь туда топором, Снорри. По-северному!

– Должен быть какой-то способ освободить его… – Кара начала ходить вокруг кабинки, словно стекло при ближайшем рассмотрении могло выдать больше информации.

Я оставил её и оглянулся на запертый во времени труп, чтобы убедиться, что тот не шевелится. Потом подошёл к двери. Если вёльва тронет что-нибудь, отчего металлический диск хоть качнётся на своих петлях, то я буду первым, кто выскочит, прежде чем проход закроется. Я стоял у стены, зевнул, почесал между ног и снова взглянул на труп. По-прежнему в том же положении…

Кара прибегла к своим чарам, потерпела неудачу и тихо ругалась на старом норсийском к тому времени, как я заметил маленькие серебристые кнопочки на внутренней поверхности двери – сетку из девяти штук ближе к середине. Я немного подождал. Кара приложила руки к невидимой поверхности, окружавшей Тэпрута, плотно зажмурила глаза и начала концентрироваться. Спустя две минуты я увидел пот у неё на лбу – словно капельки крови в пульсирующем красном свете. Спустя ещё минуту она уже дрожала от напряжения.

– Хруга ускит'р! – Кара всплеснула руками. – Дай мне чёртов топор. – Она протянула руку к Хель, и Снорри убрал топор подальше.

– Или мы просто могли бы понажимать на эти кнопки, – сказал я. И, протянув руку, нажал сразу три.

– Нет! – Первой закричала Кара, и тут же к ней присоединился Снорри.

Впрочем, меня остановить они не успели. Свет выключился, и мы остались в полной темноте. Мгновение спустя рядом со мной раздался шум, который мог быть лишь звуком закрывающейся двери – глухой тяжёлый щелчок, в котором слышалась та же бесповоротность, что содержится в смертном приговоре любого судьи.

– Обожемоймывсетутумрём! – Со вздохом вылетело у меня.

– Ял! – Раздался резкий окрик Кары, защищавшей своего юного подопечного.

– У тебя же есть ключ? – Спокойно спросил Снорри. – Без ключа, согласен, мы могли бы все здесь помереть.

– Ключ! – Я сунул руку за маленьким чёрным благословением Локи, и начал ощупывать грудь в поисках бугорка под курткой. Момент облегчения оказался очень коротким. Ничего! – Он где-то здесь. Я его куда-то убрал! – Онемевшие от страха пальцы дико шарили под курткой.

– Погоди! – резко бросила Кара. – Орихалк у меня. Сейчас достану, и увидим…

– Вот он! – Я нашёл ключ. Он соскользнул на шнурке и висел почти под мышкой. Я вытащил его, снял шнурок через голову и крепко вцепился в стеклянную поверхность ключа. Когда моя ладонь сомкнулась, я почти услышал отдалённый смех, возможно воображаемый, который словно дразнил меня из темноты. – Зажигай быстрее свой свет! – Я вытянул ключ перед собой, как оружие, чтобы не подпускать любые невидимые кошмары, и шагнул вперёд, махая им. Отчего-то я полностью потерял ориентацию в пространстве, и двадцатитонная дверь казалась неуловимой.

Где-то впереди меня что-то тихо топнуло по полу. Я замер. Тишина, если не считать бормотания Кары, снова ругавшейся на древненорсийском, которая шарила в своих юбках в поисках орихалка.

– Чем воняет? – принюхался Снорри. – Пахнет как трюм на драккаре посередине лета.

Я тоже почуял. Пришлось ощупать себя и убедиться, что это не выдавилось из меня в тот миг слепящего ужаса – но воняло чем-то похуже нечистот. Это навело меня на мысль о дальних подземельях в тюрьме должников Умбертиде. Запах смерти.

– Ага! – Из руки Кары полился свет, снова показав комнату.

Блестящая дверь оказалась позади меня. А прямо передо мной лежали останки гниющего трупа Зодчего, теперь уже безвольной кучей валявшегося на полу. Я поперхнулся и шагнул назад.

– Как…

– Ты его отпер! – Хеннан указал на ключ в моей руке.

– Попробуй на Тэпруте. – Снорри кивнул в сторону доктора, всё ещё замершего в своём мгновении.

Я оглянулся на дверь, желая сначала разобраться с выходом, но Снорри махнул мне, чтоб я шел дальше. Я пожал плечами и двинулся к Тэпруту. Кара и Хеннан расступились, дав мне пройти.

– Повтори то, что сделал там, – сказала она.

Я ткнул ключом в сторону Тэпрута, ожидая, что уткнусь во что-то, но почувствовал лишь пустоту.

– Ну, с мертвецом это сработало…

Кара нахмурилась и протянула руку к неподвижному человеку перед нами. Её брови поднялись, когда рука не встретила сопротивления.

– Не понимаю…

– Он моргнул! – крикнул Хеннан сбоку от меня. – Я видел.

Кара шагнула вперёд, вытянула руку и прикоснулась пальцами к руке Тэпрута.

– Уважаемая леди! – Тэпрут убрал руку и склонился в поклоне, которого Кара избежала, быстро отступив. – Рад встрече с вами. Принц Ялан Кендет! Снорри вер Снагасон! Неожиданное удовольствие. А кто этот молодой человек? Миловидный парень, вот уж точно. – Он быстро шагнул из кабинки на место, освобождённое Карой. – Принц Ялан, какой у вас интересный ключик!

– Тэпрут, какого чёрта ты тут делаешь? – Я махнул рукой вокруг, на тот случай, если он не заметил, где находится.

– А-а. – Он нахмурился и снова глянул на нас. – Меня поймала в ловушку ведьма. В один миг я размышлял о своих делах, а в следующий уже был зачарован. Такое случается и с лучшими из нас. – Текучим движением, словно угорь, доктор Тэпрут прошёл мимо меня и направился к двери.

– У нас есть шкатулка с твоим изображением внутри. – Встряла Кара. – Это изображение направило нас сюда…

– Именно! – Я повысил голос, чтобы снова перехватить управление разговором. – Маленький говорящий ты. Моложе, и говорит много чепухи, но он сказал, что ты в опасности, и что нам надо прийти сюда.

– Правда? – Тэпрут развернулся и уставился на меня, словно я был не здоров. – Крошечный я? Тоже похоже на магию. Но я был в ловушке, так что ваша помощь неоценима. А теперь, не могли бы мы убраться отсюда…

– Тэпрут, это ты был в шкатулке Зодчих? – Я проговорил это как вопрос.

– Да, да. – Каким-то образом он проскользнул между мной и Карой и добрался до двери.

– Ты Зодчий, – сказал Хеннан. Эти слова лучше любого препятствия заставили Тэпрута остановиться. Его рука замерла на полпути к кнопкам в середине двери.

– Странные мысли нынче у детей, не правда ли? – Тэпрут развернулся к нам лицом, на его узком лице играла широкая улыбка.

– Ты был при дворе Голлота, когда моя бабушка была моложе, чем Хеннан, и ты почти не изменился, – сказал я.

– Просто у меня обычный тип лица. Люди вечно путают меня с… – Тэпрут запнулся, его оживление пропало на полуслове. – Ладно, вы меня поймали. Знание это сила. Как вы планируете распорядиться этой силой, принц Ялан?

Я открыл рот, но не смог ничего сказать. А мне-то казалось, это я тут задаю трудные вопросы.

– Ты проводишь здесь годы во сне? – Кара указала на кабинку со стеклянными стенами, из которой вышел Тэпрут.

– Десятилетия, мадам. Однажды я провёл в стазисе целый век. Но мне нравится выбираться на люди в большую часть поколений, пусть даже на неделю-другую. В более интересные времена я провожу на палубе несколько лет, иногда даже берусь за работу.

– Для чего? – Это были первые слова Снорри с тех пор, как Тэпрут вернулся к жизни.

– А-а, мастер Снагасон, отличный вопрос.

– И почему, – встрял я, – ты уже не говоришь своё "гляди-ка!"?

– Этот вопрос не такой отличный, принц Ялан, но сойдёт. Гляди-ка! – Его лицо скривилось в ухмылке. – Наигранность. Люди помнят такие штуки ещё долгое время после того, как забудут лицо. Полезно бывает придумать какую-нибудь особенность на каждый из моих выходов в основное время. Если я столкнусь с каким-нибудь долгожителем, который встречал меня в прошлый выход, их легче убедить, что любые сходства случайны, если нет причуды, и ей на смену пришло что-то другое. – Снова ухмылка. – Меня беспокоит, что я иногда переигрываю. У вашего прапрапрадеда я дёргал ухо. Гляди-ка! – Его рука быстро метнулась к уху, медленно оттянула мочку большим и указательным пальцами.

– Для чего ты нас посещаешь? – повторил Снорри.

– Упрямый! А он упрямый! Гляди-ка! – Тэпрут развернулся и уставился на северянина. – Я наблюдаю. Направляю. Помогаю, где могу. Меня не выбирали на это дело – переменчивый палец судьбы указал на меня в День Тысячи Солнц, и я выжил. Вот я и делаю, что могу, тут и там…

– И всё же, когда грозит катастрофа, ты снова здесь, прячешься в своей норе, – сказала Кара. – Ты собирался проспать ещё сотню лет, избежав второго Рагнарёка?

Руки Тэпрута начали ответ раньше его рта – они заметались в воздухе, выражая несогласие.

– Мадам, никто не сможет спрятаться, если Колесо пройдёт омегу. Само время сгорит. – Он смахнул что-то невидимое на груди своей рубашки с широким воротником. – Я пришёл сюда поговорить с дипнетом. Примитивно, я знаю, но иногда гора должна идти к Магомету. Когда я попытался выйти, оказалось, что верхнюю дверь заклинило, а внешние датчики отключились. Спутниковая связь показала какой-то взрыв. Я не захватил с собой никакой еды, так что мне ничего не оставалось, кроме как послать сигнал бедствия, а затем отправиться в стазис и ждать помощи. – Он развёл руками. – И вот вы здесь!

– Я понял из этого половину, – соврал я. – Но главное, видимо: ты Зодчий, и ты собираешься спасти мир, так что мне не придётся ехать в Ошим. Верно?

– Если б это было так, принц Ялан. – Казалось, глаза Тэпрута прикованы к ключу в моей руке. – Мой народ оказался не очень-то сведущ в спасении мира, не так ли? Проект ИКОЛ оказался плохо просчитан, и его последствия не были до конца осознаны. Технология, при помощи которой можно было безопасно добраться до аппаратной, больше недоступна, и поэтому вывод проекта из эксплуатации по существу стал невыполнимой задачей. Даже в то время дело было не в том, чтобы просто перевести выключатель в состояние "выключено". Изменения оказались настолько радикальными, что для выполнения этого потребовалась бы целая новая наука. Сотрудники, изначально работавшие на проекте, могли бы добиться успеха, будь у них десятилетия на исследование. А может и тогда бы ничего не вышло. А это были люди, которые спроектировали всё, которые понимали теорию лучше кого бы то ни было на планете. – Он казался задумчивым, словно воспоминания лежали на нём тяжким грузом.

– Это может помочь? – Я протянул ключ, возвращая его внимание. – Его сделал бог.

Тэпрут склонил голову, уставившись на ключ Локи. Он нахмурился, полез в карман и вытащил линзу в серебряном ободе. Поднёс её к глазу и наклонился, чтобы рассмотреть получше.

– Тот, кто сделал это, взял меня на мою первую работу. – С улыбкой он выпрямился. – Замечательная вещь. – Он снова оглянулся на нас. – Это умно. Очень умно… Это возможно. Не очень вероятно. Но возможно. Как вы собираетесь его туда доставить?

– Пешком, – сказал Снорри.

– Верхом, – сказал я. Пешком я уже до конца жизни находился.

Лицо доктора Тэпрута вытянулось. Это было бы даже забавно, если бы не сулило мне таких бед.

– У вас нет никакой помощи? Никакого плана?

– План такой: зайти в Колесо и выключить двигатель, который его крутит, – кисло сказал я. – Как думаешь, Тэпрут, такая работа под силу одному человеку?

– Одному или тысяче, разницы никакой. – Его руки снова вернулись в позицию, в которой их застиг стазис. – Вас разорвут на части ваши грёзы. Каждый человек – жертва своего воображения: все мы носим семена своего разрушения. – Он постукал пальцем себе по лбу. – Оно кормит ваши страхи.

– Тогда нам нужен другой план… Надо…

– Другого плана нет. – Оборвал меня Снорри. – Тэпрут наблюдает уже тыщу лет. Его люди построили Ошим, и сделали так, что всё это случилось. Древние машины рассказывают ему свои тайны. И он не остановил медленное падение этого мира в забвение.

– Так и есть. – Тэпрут обхватил себя руками. – Ступайте в Ошим. Возможно, ключ… – По комнате прошла дрожь. – Нам надо идти.

Я уже стоял у двери, прижав ключ Локи к кнопкам.

– Откройся!

Тяжёлый затвор отомкнулся без звука.

– Что ж, это было обнадёживающе. – сказал Тэпрут сбоку. – Это непростой замок.

Мы отошли в сторону, пропуская Кару и Хеннана. Я бы назвал это рыцарством, но по правде говоря, она просто держала свет. Я бросил последний взгляд на комнату, и тени её поглотили. Гниющая голова мёртвого Зодчего смотрела, как мы уходим.

– Могу поклясться… – Что она смотрела в другую сторону, когда упала впервые. Я быстро помчался следом за Снорри, ругаясь, чтобы он поспешил. Пройдя, я прижал ключ к кнопочной панели снаружи и приказал двери закрыться.

Кара и Хеннан уже карабкались – над нами виднелся островок света.

– Давай. – Я похлопал Снорри по плечу. – Если парень упадёт, ты сможешь его поймать.

Я ухватился за возможность попросить за себя наедине с Тэпрутом во мраке на дне шахты.

– Послушай, я не могу идти в Ошим. Ты сказал, оно кормится страхами. Боже, во мне полно страхов. Страх да кости. Вот и всё, что у меня есть. Я худший из тех, кого можно послать – самый худший. Так что это ты должен пойти со Снорри. Послушай, я просто отдам тебе ключ и…

– У меня другие задачи. Цифровые эхо в дипнете…

– Что?

Он тяжело вздохнул.

– В машинах под землёй есть другие духи Зодчих. Если Колесо провернётся слишком далеко, они тоже будут уничтожены. Они не могут безопасно остановить двигатели Колеса, но двигатели поворачивают Колесо лишь потому, что мы используем силу, которую оно нам даёт. Они не могут остановить двигатели, но могут остановить то, что двигает машины.

Это звучало до боли знакомо. Бабушка говорила что-то похожее.

– Нас?

– Да. Есть группа – и её силы растут, – которая хочет воспользоваться оставшимся ядерным арсеналом, чтобы уничтожить человечество. Если люди не будут… использовать магию, то Колесо должно остановиться.

– Что ты можешь сделать? – Призрак Кендета, которого Гариус вызвал из шкатулки, говорил об этом. Я-то надеялся, он лгал.

– Я могу поговорить с ними. Собрать доказательства. Политика. Задержка. Но эта задержка имеет смысл, лишь если ей кто-то воспользуется.

Я протянул руку и нащупал в темноте ручку.

– Я говорю лишь, что кто угодно будет лучше меня. – Я полез вверх.

– Страх – это необходимый показатель, без которой моделирование риска и последствий будет бессмысленным.

– Что? – Он снова принялся нести чушь.

– Все люди боятся, принц Ялан. Ключ разработан, чтобы отпирать. Если он собрал вместе вас четверых, то возможно, вы – лучшие, чтобы отпереть Ошим.

В этом был хоть какой-то смысл. Я обдумывал это, карабкаясь вверх. Наверху я уже потерял мысль и думал только о боли в руках и о том, как бы не упасть.

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

Мы вместе с доктором Тэпрутом стояли перед разбитыми воротами крепости. Это был островок посреди моря тумана, а библейски-чёрные небеса над нами усеивали звёзды.

– Ты должен пойти с нами! – сказал я. – Кто сможет лучше помочь нам остановить Колесо, чем, видит Бог, настоящий живой Зодчий! Это твой народ построил эту чёртову штуку!

– И мне за тысячу лет не удалось выключить машины, которые им управляют, – ответил Тэпрут. – В ключе есть всё, что нужно для этой задачи. – Он протянул руки в нашу сторону. – Если бы для успеха был нужен я, то ключ бы меня не отпустил. Он нашёл бы способ оставить меня здесь. Так он и работает. Локи – хитрый ублюдок. Так что придерживайтесь плана. Отправляйтесь в Ошим и попробуйте использовать ключ.

– И это лучшее, что ты можешь посоветовать, Тэпрут? Попробуйте? – Снорри выглядел разочарованно.

– У тебя наверняка есть что-то ещё. – Я попытался скрыть хныканье в голосе. – Где же мудрость веков? Где, я тебя спрашиваю! В смысле, ты же старше моей бабушки. Чёрт, да ты старше Кариной бабушки. – Я махнул в сторону вёльвы. Рядом с Тэпрутом и трёхсотлетняя вёльва казалась юной.

Тэпрут извинительно улыбнулся и указал на ночное небо.

– Свет солнца новорождённый, жар небесных костров, говорит жестокую правду, как свойственно молодым. Но свет звёзд – свет звёзд очень древний и летит через невообразимую пустоту. Все мы молоды под звёздами.

– Очень мило, – сказал я. – Только бесполезно.

– Это было у моего босса на сэмплере за его столом. – Пожал плечами Тэпрут.

– Локи? – прогремел Снорри с каменным лицом. – Ты работал на Локи?

– Поверь мне, это знание не принесёт тебе ничего хорошего. – Тэпрут начал пробираться по завалам в сторону покрытой рябью поверхности тумана, колыхавшегося на склоне прямо под нами.

– Верить тебе? – Крикнул я ему вслед. – Локи отец лжи! – я подумал об Аслауг. Даже она предупреждала меня насчёт Локи.

– Ложь бывает построена из тысячи правд, а правда создана из бесчисленных обманов, наваленных до самых небес. – Тэпрут помахал длиннопалой рукой через плечо. – Удачи вам в ваших поисках. Сделаю, что смогу, чтобы купить вам время. Не потратьте его понапрасну.

Он стоял уже по колено в тумане, медленные течения которого поднимались, закручивая вокруг него белизну. Ещё три шага, и он исчез.

На второй день я нашёл в заднем кармане его линзы. Пальцы искали монету, а нащупали прохладное гладкое стекло, и я вытащил серебряный обод. Должно быть, старик положил их туда, когда мы стояли на дне шахты. Я поднял их на солнце, и свет искрился сквозь них.

– Что это? – Хеннан подвёл ко мне свою лошадь. У него уже отлично получалось ездить верхом.

– Просто какая-то игрушка. – Гляди-ка. Я поднёс её к глазу и уставился на парня. Ничего не изменилось. Пожав плечами, я сунул её обратно в карман.

Ещё два дня заняла у нас дорога по стране, которую всё сильнее разрывала война. Мы добрались до арьергарда армии Красной Королевы и въехали в пригород Блюджина. Лагерь мы разбивали под дождём, вколачивая колья палатки в чёрную от пепла грязь. В лесах бушевали пожары, горело на холмах к западу, и в развалинах перед городскими стенами, и за ними. Пламя тлело в пустых каменных остовах, где раньше были дома богатеев.

Мы вчетвером залезли в палатку, в которой удобно было бы лишь нам со Снорри вдвоём. В свете орихалка мы смотрели, как дождь капает сквозь вощёную ткань. Вокруг нас стояло лагерем несколько рот миланских стрелков. На переднем шесте палатки мы вывесили перекрещенные копья Красной Марки, чтобы патрули не вздумали истыкать нас копьями через ткань, а после задавать вопросы. С наступлением утра мы собирались проехать по развалинам городских ворот в Блюджин и отыскать Красную Королеву. Такое путешествие – если хочешь остаться после него в живых – лучше предпринимать днём.

Ночь оглашали редкие отдалённые крики. Войска Красной Марки по-прежнему играли в смертельные прятки с выжившими словенскими защитниками посреди горящих развалин. Я надеялся зайти и выйти с минимальной задержкой – по слухам, две словенские армии находились лишь в дне пути, и их верховые уже кружили по фермерским угодьям в миле от стен Блюджина.

Сон пришёл быстро, как всегда бывает в конце дня, за который проехал тридцать миль. Я спал без сновидений, пока Кара меня не разбудила, когда ползла по моему одеялу к выходу, а её волосы задели мои губы. Она исчезла в ночи, и сон ушёл вместе с ней, оставив меня в темноте наедине с моими мыслями. А ещё с храпящим викингом и пинающимся во сне пацаном. В таких обстоятельствах время тянулось медленно, но, даже с учётом этого, есть точка, когда понимаешь, что снова уже не заснёшь, что вёльва слишком долго справляет свои естественные потребности, и что как бы ни лёг, камень всё равно будет в тебя впиваться.

Я вылез наружу и обнаружил, что дождь закончился, и что Кара сидит на разрушенной стене, глядя на медленное вращение звёзд над клочьями облаков.

– Проверяешь меня? – спросила она, когда я подошёл, запинаясь на незнакомой земле.

– Хотел бы я, чтобы меня проверяли почаще, – сказал я. – Обычно мне помощь не мешает.

– Твоя бабушка и её сестра поймали здесь Синюю Госпожу в ловушку. – Кара кивнула в сторону зарева над крышами Блюджина.

– Она заслуживает того, что ей грозит. – Теперь я стоял рядом с Карой, прислонившись бедром к стене, на которой она сидела. – Она заслуживает всего этого.

– Неужели? – Кара поджала губы и снова уставилась на звёзды.

Я открыл рот, но слова из него вылетели не сразу.

– Конечно! Кара, она хочет сжечь весь мир! Не амбар, и не деревню, и не… – Я оглянулся, – … город. Весь этот чёртов мир. Только так она сможет стать императрицей огня.

Кара причмокнула.

– Колесо крутится. Мудрые говорят, его не остановить. А Синяя Госпожа всего лишь толкает его чуть сильнее. Сама выбирает время конца. Время, когда некоторые смогут выжить. Если конец всё равно скоро наступит, неужели так ужасно стараться, чтобы он наступил чуточку скорее?

– Да! – Я развёл руки и скептически посмотрел на неё. – Хеннан умрёт однажды… так давай зарежем его сейчас, если в этом есть какие-то преимущества? Синяя Госпожа заслуживает всего, что собирается сделать с ней моя бабушка.

– Наверное, но это не то же самое, что ошибаться. Ялан, ты задумывался о том, что мы делаем?

– Я больше ни о чём почти и не думаю. Меньше, чем идти в Ошим, мне хотелось только идти в Ад.

В ответ на эти слова она обернулась на палатку.

– Ты с ним ещё не говорил?

– Об Ошиме?

Она, прищурившись, посмотрела на меня.

– О Хель. О том, что случилось с ним, когда ты его бросил.

– Я не… – Её сердитый взгляд заставил меня заткнуться. – Он говорит, что обрёл покой. И не хочет разговаривать.

– Мужики. Все вы дураки. И большие и маленькие. И молодые и старые. – Она покачала головой. – Ему нужно поговорить. Всё не закончено, пока не расскажешь друзьям, что случилось. Любой болван это знает. А ты – всё, что у него осталось.

– Хм-м-м. – Именно этот разговор со Снорри я бы поместил в самый верх списка вещей, которые никогда не хочу делать. – А до этого, что именно ты имела в виду, говоря, что Синяя Госпожа не так уж ошибается? Ключ же может нас спасти… так? Это ведь не совсем безнадёжная затея? В смысле… я не против, если шансы невелики… – На самом деле я был против, очень сильно против. – Но самоубийственная миссия?

– Скилфа говорит, что даже если нам удастся выключить машину Зодчих в Ошиме, это, возможно, лишь замедлит всё. Машина толкает нас к разрушению, но когда ты прекращаешь толкать что-то, оно часто катится дальше само, а если дело происходит на склоне, то оно так и будет катиться, пока не ударится об дно.

– Скилфа говорит? А она-то откуда знает? И откуда ты знаешь то, что знает она?

Кара улыбнулась, напомнив мне, как я желал её когда-то.

– Такие люди, как моя бабушка, могут дотянуться до тренированного разума на любом расстоянии, и когда она хочет поговорить со мной, я могу ответить.

Шевельнувшиеся было тёплые чувства мгновенно испарились, как только я представил Скилфу, глядящую на меня через глаза Кары. На миг воображение нарисовало даже морщины на лице Кары, подтянуло кожу там, ослабило тут, подчеркнуло то, притупило это, и показало мне саму ледяную ведьму, оценивавшую меня холодным взглядом.

Кара провела рукой по волосам, словно в поисках рун, которые там раньше носила. Этот жест разрушил всё очарование.

– Так мы должны сдаться только потому, что это может не сработать? – Эта идея вызывала во мне гораздо меньшее отторжение, чем показывал мой вопрос.

– Ключ можно использовать, чтобы облегчить переход между тем, что будет перед соединением и тем, что наступит после. Кто-то сказал бы, что лучше использовать ключ для того, чтобы принять будущее, чем идти на такой риск, чтобы пытаться спасти прошлое.

– Но когда Колесо провернётся слишком далеко, всё сгорит – вот что твердят мне все!

– Синяя Госпожа говорит, будет что-то и после. Не такое, как все мы знаем. И те, кто пройдут соединение, будут богами в новом мире. Не Синяя Госпожа уничтожает этот мир, а Зодчие и их Колесо. Она не может его остановить. Твоя бабушка не может. Скилфа не может. Все мы мчимся к водопаду, и не имеет значения, как сильно мы будем грести... все мы свалимся. Синяя Госпожа лишь гребёт вперёд, наращивает скорость, чтобы прыгнуть во что-то новое. Её не волнует Мёртвый Король, она не хочет того, что хочет он. Он всего лишь инструмент, который она использует, чтобы мир раскололся раньше, а не позже.

– Ты разговаривала с ней! – Я ещё только говорил это, а уже знал, что это правда.

– Я видела её в своём зеркале. – Кара пожала плечами. – Она не чёрт, а я не овца, которую можно подвести к чужому мнению. Я слушаю. Размышляю. И сама принимаю решения.

– И? – Развёл я руками.

– Я не решила. – Она выпрямилась и соскочила со стены. Вокруг нас начали падать капли дождя.

– Но она же зло! Я видел, как она убила…

– Ты говоришь, что она зло, потому что твоя мать оказалась одной из тех людей, которым пришлось умереть ради её целей. Но цели Красной Королевы ведут к смертям тысяч, и многие из них – матери. Оглянись вокруг. – Она махнула рукой на развалины.

– Я… Я думаю… – Я пытался отыскать слова, чтобы объяснить, почему она ошибается. – Большинство из них, возможно, сбежали.

– Твои люди захватчики. Снорри рассказал, что видел однорукого человека, который пытал тебя – в табарде Красной Марки, здесь, в Блюджине, вместе с солдатами.

– Джон Резчик? – Я понял, что обхватил себя руками, и ночь стала холоднее, и ещё сильнее наполнилась ужасами. – Я-то думал, этот ублюдок уже сдох.

– Люди, способные быстро получить информацию от пленных – ценный ресурс на войне.

– Это ошибка. У Красной Марки нет инквизиции. Мы хорошие… я скажу королеве. Я…

– Загляни за стену. – Мягко сказала она в ночи.

Дождь полил сильнее, и я не хотел заглядывать за стену.

– Ялан, прими своё решение сам. Но делай это с открытыми глазами. – Она прошла мимо меня, направляясь к палатке.

Дождь поливал уже основательно, и облака скрыли свет луны и звёзд, но язычок пламени всё ещё лизал кучи почерневших балок в десяти ярдах от стены, на которой раньше сидела Кара. С проклятием я съёжился от холода дождевых капель и прислонился к стене, где та была ниже всего.

У подножия стены лежал скрюченный труп девушки. Она лежала там во время всего нашего разговора, лежала, когда мы ставили палатку, и когда мы спали. Она лежала, подняв глаза к небу, и они наполнились холодной водой. Половина её лица была обожжена, кожа отслаивалась тёмными квадратами, но я видел, что она была юной, и даже красивой, а волосы были длинными и тёмными, как у моей матери. Я чуть не рванул прочь, ещё не поняв, что свёрток у её груди, это младенец. Лучше бы рванул…

В Блюджин мы вошли серым утром под холодным дождём. Слёзы по мертвецам.

По главной улице города нас сопровождал отряд из десяти пехотинцев Красной Марки. Огонь стёр многие признаки сражения, но не надо было пристально вглядываться, чтобы разглядеть их. В одном месте лежала куча тел, безмолвный холм горожан в мундирах из грязи. Если я останусь здесь надолго, то Мёртвый Король обнаружит ключ и отправит их охотиться за мной. Я увидел солдат, которые несли доски, чтобы складывать погребальный костёр. Они не спешили и жаловались под тяжестью груза. Если бы неделей раньше они были на стенах Вермильона, то сейчас бы уже складывали костёр сломя голову!

Башню мы увидели раньше, чем заметили Красную Королеву или её войска. Я говорю "увидели башню", но на самом деле это было блестящее отражение неба, и пока мы приближались, на поверхности зеркальных стен кривились наши отражения и окружающие развалины. Люди сказали мне, что сначала башня не отличалась от прочих: высокая, построенная из камня, с кольцом узких окон под конической черепичной крышей. Как только первые солдаты добрались до неё, выросла зеркальная стена, и с тех пор не исчезала. Она была неуязвима для атак, отражая любое насилие.

Сурово смотрели на нас занимавшие окружающие развалины солдаты, покрытые пятнами пепла и грязи. Должно быть, они знали меня как маршала, который поджёг Вермильон. Некоторые мрачно кивали нам, когда мы проезжали мимо. Возможно, они знали, что сделает Красная Королева за такую ошибку, и жалели меня.

Нас привели к королевскому шатру. Это было величественное строение, рядом с которым казались карликовыми походные палатки генералов и шатры лордов. Сэр Роберо, один из бабушкиных ветеранов, участник Скорронских конфликтов, взял норсийцев на себя, а меня пара королевских гвардейцев повела дальше. При входе я сдал свой меч и кинжал.

Бабушкин шатёр был куда лучше моей палатки: снаружи шёлк, туго натянутый поверх более прочного вощёного войлока, который, видимо, куда лучше справлялся со Словенской осенью. Хотя я с удовлетворением заметил тазик в одном углу, в который из шва наверху мерно капала вода.

Стражники и офицеры расступились, освобождая проход к её деревянному трону. Здесь пахло влажными телами и застарелым по́том. Дюжина ламп не до конца разгоняла мрак, и богатые ковры под ногами были покрыты грязными отпечатками сапог. Бабушка сидела с прямой спиной, но казалась старше – словно десять лет минуло с тех пор, как мы встречались в последний раз, и в тёмно-рыжих волосах виднелись седые пряди.

– Расскажи о моём городе.

Сколько она уже знала? Я не видел в толпе Молчаливой Сестры. Я выпрямился перед Красной Королевой, которая теперь сгорбилась на троне, и здесь, в полумраке, рассказал историю Вермильона. И за всеми этими рассказами о сжигании половины города, чтобы спасти то, что было в пределах стен, о предательстве её сына, о смертях моих братьев… я даже забыл лгать.

– А теперь мы едем в Ошим с ключом Локи по поручению стюарда. – За моими последними словами последовала тишина. Я ждал её суждения.

– Что есть, то есть. – Голос бабушки звучал устало. Никогда прежде я не видел её усталой.

– Ваше высочество, я предлагаю ключ вам. – Я встал на одно колено и протянул ключ обеими руками. Старое желание обладать им сильно поугасло, как только стало понятно, что ключ – мой билет в Ошим. – Уверен, он откроет для вас башню Синей Госпожи.

– Когда я желала его сильнее всего… ты отдал его в другие руки. – Она наклонилась вперёд, протягивая шишковатую ладонь. – У тебя явно есть твёрдое мнение касательно прав моего брата определять судьбу этого ключа.

Я держал рот на замке, зная, что иначе лишь выкопаю себе яму ещё глубже. Ключ казался ледяным на моих ладонях, словно мог выскользнуть в любой миг.

Пальцы королевы вытянулись в сторону тёмного и блестящего дара Локи.

– Нет. – Рука превратилась в кулак. – Гариус заслуживает нашего доверия… и моей веры. Ты отнесёшь этот ключ в Ошим и исправишь глупость Зодчих.

Тяжёлый вздох вырвался из моей груди, и, посмотрев на королеву, я сомкнул ладонь на ключе.

– Может, пошлёте кого-нибудь, кто лучше для этого подходит?

Бабушка одарила меня редкой улыбкой, хотя и довольно мрачной.

– Ты же сам напомнил мне значение моего брата, Ялан. Я не стала бы поддерживать его план и при этом возражать против его выбора благородного защитника.

– Благородного защитника? – Я выпучил глаза, не в силах полностью скрыть порыв глупой гордости, обуревавшей меня.

– И к тому же, – сказала она, – у тебя есть северянин. Он вроде довольно способный.

Разумеется, я просил об эскорте на север, но бабушка настаивала, что солдаты Красной Марки, путешествуя по осколкам империи, привлекут больше неприятностей, чем смогут отвести. Я возражал, что они могут путешествовать без опознавательных знаков и обмундирования, но она повторила чепуху Гариуса о том, что маленькие группы пройдут незаметно там, где большие привлекут внимание. Но больше всего меня удивило, что она отвергла моё предложение отпереть башню Синей Госпожи.

Красная Королева вывела меня из своего шатра.

– Стена Моры Шиваль недолго простоит против моей сестры.

Мне потребовалась секунда, чтобы соединить Синюю Госпожу с её именем – я предпочитал называть её титулом. Имя слишком очеловечивало её. Когда-то она была молодой, как я или Кара. Думать о ней в таком ключе было неуютно. Река времени несёт нас, разворачивая в завихрениях потока… и во что мы можем превратиться?

– Но… поворот ключа и… – Я изобразил открывающиеся ворота.

Мы стояли одни, ветер с дождём дёргал наши накидки, пара десятков стражников стояли в десяти ярдах позади, а перед нами высился, целясь в небеса, зеркальный палец башни Синей Госпожи.

– Говорят, ни один аномаг никогда не покидал Колеса. – Красная Королева не отрывала глаз от зеркальной стены, словно искала какой-то смысл в искажённых отражениях. – Они неправы. Двум удалось. Мора Шиваль была одной из тех двоих, кто сбежал. У неё есть врата внутри башни. Союз её искусства и науки Зодчих. Фрактальное стекло. Большая часть её зеркальных дверей сейчас разбита, и оставшиеся разобьются, когда рухнет эта стена. Но фрактальное стекло останется, и оно ведёт в…

– Ошим.

Бабушка склонила голову.

– Погоди. Если она может сбежать в Ошим, то почему же она сейчас не там? Ты сама говорила, что армии там бесполезны. Колесо – защита лучше, чем эта её стена.

– В Центре Колеса трудно выжить, даже аномагу. Госпожа в последнее время сильно ослабла. Она потеряла слишком много отражений, чтобы переждать в Ошиме без огромного риска. Она сбежит туда, только если не будет другого выхода – или в конце всего, когда миру останется совсем мало времени. Пока мы стучим ей в двери, её внимание приковано здесь, её силы брошены на оборону. Тебе придётся найти и уничтожить её выход в Ошиме. Вот тогда и настанет время разбить баррикаду – когда ей будет некуда бежать. Когда у неё не останется убежища. Тогда мы и призовём её к ответу. – Красная Королева стиснула зубы, словно представила этот миг. – Когда ты сделаешь это, моя сестра узнает, и мы начнём действовать.

– Ты же не видела Ошим – он огромен! Как я найду там одно зеркало? – Будто остановка двигателя Колеса недостаточно невыполнимая задача – теперь мне ещё надо найти иголку в стоге сена шириной в пять миль.

– Оно будет в самом центре. Ты его найдёшь.

Мне не удалось отдать бабушке ключ, не удалось заставить её отправить кого-нибудь другого, не удалось убедить её отправить армию охранять меня, так что мне оставалось только одно:

– А что если она права? – призвал я на помощь аргументы Кары. – Если все мы всё равно проиграем, то какая разница, сгорит мир сегодня или завтра? Почему самые сильные, самые умные не должны попытаться спасти себя, раз уж они не могут спасти остальных? Ты не думала присоединиться к ней? – Я оставил невысказанным "и спасти меня".

Пощёчина была не очень-то удивительной. Как и её сила, от которой я свалился на землю, держась за щёку.

– Ялан, мы Кендеты! – Она стояла надо мной. – Мы сражаемся. Мы сражаемся, когда исчезла последняя надежда. Мы сражаемся, пока в нас остаётся кровь. – Она подняла меня на ноги, словно я был мальчишкой, а не мужчиной шести футов роста. – Мы сражаемся. – Её глаза, суровые, как кремень, сосредоточились на мне. – Эта женщина убила моего деда. Она пролила его кровь в моём доме. Она пыталась убить меня, и, защищаясь, я, мой брат и моя сестра изменились… превратились в то, кто мы есть сейчас. – Она понизила голос, её гнев стихал, но хватка по-прежнему оставалась железной. – Эта женщина живёт слишком долго, и она принесёт в жертву будущее миллионов, чтобы самой прожить ещё дольше. Да, я хочу спасти свой город, свою страну, свой народ, и да, ещё один год для них, месяц или день стоит моей жизни или твоей. Но честно? Глубоко в душе? Меня толкает то, что я не позволю этой суке победить. Она подняла свою руку на меня и на моё. Она умрёт от моих рук. Не будет для неё вечной жизни. Никакого нового мира. Это война, мальчик. Моя война. Я Красная Королева, и я не проиграю.

Она разжала руки, и я опустился на пятки. Я знал, что она скажет. И знал, что она права. Или по крайней мере, более права, чем Синяя Госпожа. Но старые привычки непросто забыть, и я по крайней мере должен был попробовать каждый маршрут побега.

– Если встречу её в Ошиме, то убью тем мечом, который убил мою мать. – У меня была и своя месть, свой огонь, своя доля крови Красной Королевы.

– Ты уж постарайся. – Редкая улыбка тронула бабушкины губы.

Я вздохнул и посильнее запахнул накидку.

– Тогда удачно, что я отправляюсь в Ошим с ключом. Иначе всё это бы не сработало.

Бабушка повернула голову, глядя мимо меня. Я тоже повернулся и проследил за её взглядом. За моей спиной, неприятно близко, стояла Молчаливая Сестра. Она посмотрела мне в глаза своим странным взглядом: один глаз белый, слепой и полный тайн, а второй тёмный, словно нора.

– Удачно? Удачу мы прибережём для финала, – сказала Красная Королева. – В Колесе тебе понадобится каждая крупица удачи. В то будущее никто не может заглянуть, даже мельком.

– Наверное… тогда я пойду. – Каким бы страшным ни был Ошим, мне и впрямь не хотелось стоять ни секундой дольше между этими страшными старухами. – А если… если всё сработает? Что тогда?

Бабушка снова изобразила свою редкую улыбку, столь же мрачную, как и первая.

– Мир будет вращаться дальше. Конец будет предотвращён, или, скорее всего, отложен. Через месяц прибудет Золотая стража, чтобы проводить меня на Конгрессию, и Сотня будет повторять те же споры, что громыхали ещё во времена моего деда. А может на этот раз они на самом деле изберут нового императора и сплотят нашу разрушенную империю.

Я не сразу понял, что сухое шипение рядом – это смех Молчаливой Сестры. Я воспринял его за сигнал уходить.

Снорри и Кара ждали меня с лошадями возле самого крупного полевого склада. Парня нигде не было видно. Я позавидовал его возможности свободно уходить.

– Поехали? – Снорри пришлось повысить голос, чтобы перекричать шум вокруг нас. Солдаты Красной Марки трудились, словно муравьи, в цепочках под руководством рычащих квартирмейстеров, разбирая и разнося сваленные кучи провизии и снаряжения.

Я кивнул.

– Встретимся на главной дороге, у большой церкви. Мне нужна ещё минутка.

– Что? – Снорри приложил руку к уху, но Кара уже толкала его, положив ладонь ему на грудь.

Она оглянулась на меня через плечо.

– Только не сбеги!

Я не ответил, но шёл, раздумывая, и уже не в первый раз, что она может читать мои мысли.

Я бесцельно бродил по развалинам, хотя и не выходил за периметр обороны. У меня не было желания объясняться перед мстительной толпой словенов. У бабушки здесь сильная позиция, большое количество опытных солдат, но, чтобы удерживать её, пока я не доберусь до Ошимского Колеса и не закрою последнюю возможность побега для Синей Госпожи, понадобится тактический гений, не говоря уже о невероятной удаче. Её единственной надеждой было то, что король Люджан неправильно поймёт её цель и стянет все свои силы к Юлиане, думая, что она готовит нападение на его столицу.

Наклонившись, я прошёл в остов здания без крыши, чтобы спрятаться от косого дождя – холодный осенний ветер так задувал капли, что вода покрывала лицо и заливала глаза. Стоя под аркой входа, я обдумывал свои возможности и понял, что они весьма ограничены. Каким-то образом оказалось, что я снова направляюсь на север, по-прежнему связанный с викингом, и эти узы я понимаю не больше, чем в прошлый раз. Меня почти затащила в Ад единственно сила его хорошего мнения обо мне, хотя в конце понадобилась сила его руки, чтобы втащить меня туда. А теперь почему-то хорошее мнение множества людей – от королевы Красной Марки до языческого ребёнка – тащило меня в ад на земле. Я не понимал, как именно так много людей вонзили свои крючья под мою защиту. Знал только, что мне это совершенно не нравится. Ялан, который спрыгнул с балкона Лизы де Вир, давно сбежал бы, и не останавливался. Неужели один-единственный год мог так сильно меня изменить?

Что-то в покрытом копотью интерьере дома привлекло мой взгляд. Когда-то это был величественный особняк. Среди завалов чёрного на чёрном я начал различать предметы. Разбитый бюст какого-то семейного святого или предка, зазубренные осколки разбитых ваз. Я присмотрелся попристальнее: меч, разбитый на куски, словно керамический. Пошевелил осколки сапогом – ничего блестящего. Я шагнул вперёд, наклонился, чтобы рассмотреть получше, и увидел, что даже сохранившиеся куски дерева – доски крыши, почерневшие от огня и едко пахнущие от воды, были зазубренными, словно тоже разбились, игнорируя свою текстуру. Я встал, медленно поворачиваясь. Вокруг меня повсюду торчали острые кусочки под чёрным покровом, словно вся комната разбилась, как стекло, от одного удара.

Возле дверного прохода, через который я вошёл, стояла прислонённая к стене картина в раме. Единственная целая вещь во всей комнате. Я подошёл к ней и протянул палец, чтобы протереть. Сажа опала в тот же миг, как мой палец к ней прикоснулся. Не только в месте прикосновения, но вся копоть слетела, словно чёрный шёлк с полированного стола. А под ней… мужское лицо, но не портрет – моё собственное лицо удивлённо смотрело на меня с безукоризненно гладкой поверхности большого зеркала.

– Привет, Ялан. – Это сказал я. – Я видел, как шевелятся мои губы. Но голос был не моим.

– Отвяжись от меня! – Это были мои слова, но рот отражения оставался закрытым. Оно смотрело на меня чужими глазами. Я попытался отвернуться, но этот взгляд приковывал меня.

– Ялан, я тебе не враг. Ты хочешь сбежать. Я хочу помочь тебе сбежать. Ты пешка на доске Красной Королевы, и что бы ты ни делал, она продолжает толкать тебя в опасность. Я могу помочь тебе сыграть в свою игру.

– Ты мой враг, – сказал я, хотя по части побега она была права. – Твои руки красны от крови моей семьи и моих друзей. Её слишком много, чтобы просто так забыть.

Она улыбнулась, и теперь губы были скорее её, чем мои – искривлённые, какими я их помнил из бабушкиного детства.

– Ялан, лучше всего мы видим свою слабость, когда смотрим на себя со стороны. Я видела, как ты смотришь на себя. Я слышала секреты, которые ты рассказывал своему отражению – сомнения, правду, все признания. Все мы знали, что ты был бы особенным. Ты, или твоя сестра. И мы наблюдали за тобой, но пока Молчаливая Сестра изучала пути, которые могут провести тебя через все варианты твоего будущего, я изучала человека, приглядывалась к нему. Трус может простить себе всё, Ялан, если есть подходяще оправдание. Поверь мне, боль любого предательства, по отношению к живым или к мёртвым, продлится лишь миг, по сравнению с теми радостями, что ожидают тебя. Свобода делать всё, что захочешь, не сдерживаемая назойливой моралью, не связанная ворчливым голосом совести, которую внушили тебе другие – они заразили тебя ей.

– Ложь, – сказал я.

– Колесо крутится, Ялан. Его не остановить. Перемены не остановить. Всё, что мы знаем, закончится. И вопрос не в том, как сражаться, а в том, как выжить. Я наблюдала за тобой, Ялан Кендет, и ты больше чем кто-бы то ни было умеешь выживать.

– Ложь, – ответил я, но хуже всего было не то, что она почти наверняка была права о невозможности остановить Колесо. Хуже всего было то, что она была права обо мне. Я мог уйти. Мог предать любое доверие, чтобы спасти свою шкуру. О да, было бы больно, и да, я бы проклинал себя и хандрил… но потом? Сомневаюсь, что это бы меня сломало – как сломало бы Снорри, если бы он вообще смог совершить подобное. Я не настолько глубок. Я не из такого теста. Снорри был истиной. Ни грамма уступчивости. Несгибаемый. Держаться или сломаться, и ничего посередине. А я? Принц Ялан был ложью, которую я рассказывал сам себе – переменчивый, легко приспосабливающийся… умеющий выживать. – Как вообще можно пережить конец всего?

Вот оно. Не лучше предательства. Я попросил Синюю Госпожу посадить во мне семя надежды. Моё отражение теперь выглядело как мы оба – её возраст на моих костях, и её слова слетали с моих губ.

– Людям, обладающим силой, известны способы. Настоящая сила в уме, а не в титулах, землях или огромных армиях. Тех, кто служит мне, я проведу через соединение сфер в новый мир. Но им нужно в последний миг находиться поблизости. Чтобы можно было прикоснуться.

– Значит, мне нужно лишь пройти через эту стену и присоединиться к тебе в этой башне, да? – Надежда и в лучшем-то случае была лишь призрачной, но я не ожидал, что она скиснет так быстро.

– Есть другой способ. Для человека с ключом Локи.

– Слушаю. – Моя рука нащупала ключ.

– Сердце Колеса – это центр бури. Когда миры будут биться, как зеркала, и все осколки посыплются вниз, тот, кто будет стоять в центре Колеса, пройдёт без вреда. – Теперь отражение было на меня почти не похоже – лишь мои глаза смотрели с лица старухи.

– Мне говорили, никому не захочется ждать в этом месте.

– Двигатели Колеса продолжают изменять мир. Колесо продолжает вращаться, хотя у Зодчих такого намерения не было. Двигатели были построены, чтобы повернуть его на определённую величину, и не дальше. Оно должно было замереть и дать понемногу магии каждому Зодчему, изменив их мир из одного порядка вещей в другой. То, что Колесо продолжает вращаться, хоть и очень медленно – ошибка и непредвиденное событие. Это мы вращаем колесо, когда используем силу, которую оно нам даёт, и двигатели в Ошиме помогают нам вращать его намного быстрее, чем нам удалось бы самостоятельно. Из-за войны Зодчие утратили интерес к Колесу, а тысяча лет превратила маленькую ошибку, которую можно было исправить, в большую, которую исправить нельзя. – Синяя Госпожа смотрела на меня из зеркала, и теперь там от моего лица уже не осталось ничего. Она выглядела старой, хоть и не древней, как бабушка и её сестра. Однако в её лице оставалось намного меньше жизни – тонкая, словно бумага, кожа плотно натянулась на костях, глаза казались затуманенными. – Некоторые думают, что ключ можно использовать, чтобы остановить двигатели Колеса, и это может замедлить неизбежное соединение. Это возможно, хотя и маловероятно, и такая напрасная потеря… уничтожить ключ, чтобы купить несколько месяцев, в лучшем случае несколько лет. Намного лучше повернуть его в другую сторону – разогнать те двигатели, раскрутить Колесо, как сделали когда-то Зодчие, и вызвать мгновенный конец. Тот, кто осуществит такое, точно получит место в новом порядке вещей, а чистый резкий переход позволит легче пережить изменения самым опытным из нас и провести с собой не просто нескольких последователей, но дюжины, десятки, а может и сотни.

– Ты послала Эдриса Дина убить мою мать. – Я уцепился за свой гнев – по крайней мере он казался чистым и незапутанным.

– Это не был акт злобы, Ялан. Это вопрос выживания. В своём сердце ты знаешь, что когда остаётся лишь один выбор – поджигать или не поджигать, – ты предпочтёшь спасти себя, а не других. Это честность. Это истина в самой нашей сути. Тебе надо…

Что-то просвистело у моего уха, и мир взорвался.

Неизвестно сколько времени спустя я открыл глаза и увидел, что мир не настолько взорван, как мне представлялось, хотя выглядит определённо странно, словно весь дом завалился набок. Понадобилось несколько секунд, чтобы понять – это я свалился.

Что-то, кряхтя, тянуло меня, и я понял: это кто-то пытается усадить меня, хотя и не очень-то успешно.

– Я в порядке.

Я сел и поднёс руку к лицу, обернулся и увидел Хеннана, хмуро смотревшего на меня. Взгляд на ладонь открыл, что та алая.

– Чёрт! Я не в порядке! Я умираю от потери крови! – Шатаясь, я поднялся на ноги. Повсюду валялись блестящие осколки зеркала и хрустели под ногами.

– У тебя порез под глазом, – сказал Хеннан. – Наверное, попал осколок, когда я бросил камень.

– Бросил?

– Зеркало что-то делало с тобой. Оно было синим, как испорченное небо. Я бросил в него камень.

– А-а, – сказал я. – Что ж. – Я оглянулся. Вокруг только я, Хеннан и почерневшие останки дома торговца. – Хорошо. Пошли.

ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ

Я позволил Снорри и Каре вывести нас из благодатных земель Блюджина в северный Словен. Снорри ориентировался в лесах и полях центральных королевств не хуже, чем в ледяных горах Норсхейма. Кара тоже доказала свою полезность, бросая руны всякий раз, как дорога предоставляла варианты, и выбирая путь наименьшего сопротивления.

Словен, разумеется, гудел, как улей, поскольку по деревням шли слухи, и всякий город со стеной готовился к войне. В любом незнакомце немедленно подозревали шпиона Красной Марки, но даже пылкое воображение словенов не могло нарисовать картину, на которой Красная Королева нанимает в тайные агенты гигантских викингов, вёльв со светлыми волосами или рыжеволосых северных парней. Я изо всех сил старался спрятаться за Снорри и говорить как можно меньше. Этот подход отлично работал – когда мы оставили позади зону боевых действий, с каждой милей становилось всё легче и легче, и уже через несколько дней мы снова неуклонно продвигались вперёд, и снова наслаждались ночами в уютных придорожных тавернах.

Сверившись с картами в ставке бабушки и обсудив этот вопрос с опасным на вид человеком, который описал свою работу как "много путешествую по государственным делам", мы решили выехать из Словена вдоль Аттарско-Загрской границы и быстро проехать в Чарланд, пересечь всю эту неприятную страну, а потом доехать по Ошиму до Колеса.

Я не из тех, кто любит путешествовать. Да, я люблю ездить верхом, но обычно предпочитаю заканчивать день в том же месте, где он и начался, то есть дома во дворце в Вермильоне. Я не жалую заграницу. Соседние страны в лучшем случае необходимое зло, по которым можно срезать путь, чтобы не плыть вдоль берега, поскольку хуже длительного путешествия по земле может быть только любое путешествие по воде. Короче, даже при наличии приличных дорог, тёплых гостиниц и неплохой еды, перемещение из точки А в точку Б сильно переоценено.

Я мог бы потчевать вас почти бесконечным списком маленьких городков, через которые мы проезжали, рассказывать о встречах с ленивыми крестьянами, о покупках еды, о стуке копыт, о выпитом эле, о морозе ранним утром, об огненных красках осени, о закатах на западе… но по правде говоря, к тому времени, как мы столкнулись с бедствием, почти сотня миль пронеслась под копытами, и при этом ни черта не случилось.

Для мира, который, по общему мнению, приближался к концу, всё выглядело довольно спокойным, по крайней мере, судя по тому, что можно увидеть со спины лошади посреди Разрушенной Империи. Небо по-прежнему было то серым, то голубым, и явно не собиралось расколоться или заполыхать. Посреди убранных полей, окрашенных в осенние коричнево-жёлтые оттенки, не расходились адские трещины, и языки пламени не высовывались из расщелин. Даже ад, который окружал стены Вермильона, теперь казался далёким сном.

Несколько раз я пытался поднять вопрос о путешествии Снорри по Хель. Причём, попытался бы и сам в своё время, даже если бы Кара не стреляла в меня глазами. Впрочем, моё время наступило бы, когда мы оба стали бы уже стариками. К счастью, он лишь качал головой и тянулся за своим элем.

– Что сделано, то сделано, Ял. Истории сами рассказываются, когда приходит подходящее время. А для некоторых историй подходящего времени не бывает.

В первую неделю нашего путешествия любая тень дышала угрозой. Я знал, что Эдрис Дин сбежал с осады, когда всё обернулось скверно. Знал, что нерождённый принц бродит по королевствам по делам Мёртвого Короля. И хуже Дина, хуже нерождённого принца была моя сестра – я знал, что она ищет меня. Келем сказал, что ей нужна моя смерть, чтобы навсегда остаться в этом мире. Марко подтвердил примерно то же самое, когда мы нашли его, пригвождённого к дереву в мёртвых землях. Моя сестра сбежала из своего долгого изгнания, прорвавшись в наш мир через рану, оставленную смертью моего брата. Нерождённая из ада, связанная с нежитью, будет искать смерти своего последнего брата, чтобы закрепиться здесь. И чтобы разъединить мою сестру с нежитью, мне нужно было что-то более священное, чем благословение моего отца на кресте. Во время путешествия я держал глаза открытыми, но церковные реликвии в большинстве случаев не валяются под ногами, так что я в основном высматривал бескожие кошмары, которые могли бы вцепиться в меня из-за изгородей.

Всё это любого человека сделало бы заложником своих страхов, и заставило бы каждую ночь считать долгим ужасом, в котором могут неожиданно явиться его враги. Но почему-то многодневное путешествие без происшествий по нормальной дороге уменьшило страхи, и они уже не бросали меня в дрожь, заставляя широко раскрывать глаза, а стали чем-то почти абстрактным. С одной стороны от меня ехал Снорри, с другой Кара, солнце неожиданно светило в спину, парень скакал впереди… и казалось просто невозможным, что в мире есть такие кошмары.

– Думаю, что-то от викингов передалось и мне. – Я устроил целое представление, отряхивая рукав, когда Снорри медленно ехал на своей лошади мимо Убийцы. Мой жеребец во время путешествия несколько смягчился, и уже позволял иногда другим лошадям вести, предположительно рассматривая их в качестве герольдов, которые выступают перед великим королём, возвещая о его скором прибытии. – Эта поездка на север уже не кажется мне такой ужасной, как прошлая.

– Это магия фьордов, – ухмыльнулся Снорри. – Они зовут тебя назад. Викинги заплывают так далеко, как никто другой, но мы возвращаемся – Север зовёт нас домой.

– Сентиментальная чушь. – Кара догнала нас, и ехала теперь слева от меня. – Во всём Норсхейме викингов живёт меньше, чем на Затонувших островах или к югу от Карловых вод.

Я чувствовал, что надвигается очередной их бесконечный спор.

Эта пара могла часами занудно спорить по малейшему поводу, как это свойственно норсийцам. Они до хрипоты ругались из-за какой-нибудь совершенно неважной вехи в истории викингов. У них всё вдруг зависело от того, отплыл Олааф Торгулсон, четвёртый сын Торгула Олаафсона, из Хаагенфаста в двадцать восьмом году Железных Ярлов, или в двадцать седьмом… Я спешно оглянулся вокруг, в поисках того, что бы могло их отвлечь, пока они не начали спорить.

– Ни хуя себе! Это ж папесса, – сказал я, сам в это не веря, поскольку встретить её святейшество на просёлочной дороге вдоль Аттарско-Загрской границы казалось не более вероятным, чем увидеть выскочившего из-за кустов нерождённого. – Невероятно. – Снорри привстал на стременах, чтобы разглядеть получше.

Дорога впереди шла прямо, разделяя землю, поднимаясь и опускаясь на каждом бугре. Из скрытого углубления в следующей долине появился длинный караван и начал подниматься на следующий холм. Даже с расстояния в милю я легко разглядел папский флаг – на белом знамени трепетал пурпурный крест. Около дюжины человек несли большой паланкин, крыша которого щеголяла золотым крестом, кричавшим "укради меня". Спереди и сзади от паланкина шли два отряда алебардщиков по двадцать человек, которые несли столько острой стали, что даже самые безбашенные бандиты не захотели бы с ними связываться.

– Что ж, если это и не папа, то всё равно кто-то чертовски важный. – Отец хоть и был кардиналом, но никогда не получал такого эскорта.

– Надо держаться от них подальше, – сказал Снорри.

– Не волнуйся, церковь давно уже перестала сжигать язычников. – Я протянул руку и снисходительно похлопал его по плечу. – Тебя не тронут. Нынче они охотятся только на ведьм… ой. – Я оглянулся на Кару. – Возможно, нам действительно лучше держаться от них подальше. Наверняка в таком большом караване есть как минимум один инквизитор.

Разумеется, когда люди, с которыми не хочешь встречаться, едут в том же направлении, что и ты, по лучшей дороге в незнакомой местности, только медленнее… это значит, что тебе остаётся замедлить шаг и следовать за ними.

Мы ехали позади со скоростью пешехода, держась от них в полумиле позади. Время от времени папский конвой показывался на глазах, взбираясь на очередную складку местности. Начался дождик.

– Мы могли бы просто проехать мимо, – сказал Хеннан.

– А парень дело говорит, – сказал Снорри. – Галопом мы проедем мимо них за десять секунд.

– Они перекрывают всю дорогу. Им придётся посторониться, чтобы пропустить нас, – сказал я. – Они могут спросить нас, куда направляемся, а если среди них есть инквизитор, то они это довольно скоро выяснят. – Мои пальцы нащупали бугорок ключа Локи под курткой. У инквизиторов нюх на такие вещи – хотя обвинять их в использовании чар, это всё равно как привязать себя к столбу и попросить поднести факел.

Объяснять ключ агентам Рима мне совершенно не хотелось. Людям вырывали языки уже за то, что они произносили имена ложных богов.

Смеркалось, дождь усиливался, а церковники и их стражи всё не собиралась сворачивать с дороги в поисках убежища для ночлега.

– Похоже, будем ехать за ними до самого Ошима, – сплюнул я дождевую воду.

Сгущавшийся мрак всё сильнее давил, и казалось, полнился теми опасностями, о которых я в последнее время стал уже забывать. Мне на ум пришёл непрошенный образ Дарина – мой брат, лежащий у Аппанских ворот… а мгновением позже я увидел руку своей нерождённой сестры, ищущую выход наружу. Я упокоил Дарина своим мечом, но спустя несколько часов сестра отыскала нужные ей ворота, и прогрызла путь в этот мир через всё ещё тёплый труп Мартуса. Где она сейчас? Создание Ада, всё ещё влажная от фальшивых родов и жаждущая забрать мою жизнь?

– Ял? – Ладонь на моём плече. Рука Кары.

Я вздрогнул и чуть не бросился на неё.

– Что? – сказал я слишком резко.

– Кто-то едет сюда, – сказала она.

Раздался стук копыт, и мы отъехали влево. Судя по грохоту, кто-то сильно гнал лошадь.

Из мрака и дождя показался человек и чуть не скрылся из вида снова, но остановил недовольно заржавшую лошадь и направил назад.

– Мимо вас проезжал кардинальский эскорт? – Он откинул капюшон.

Чёрные волосы прилипли к его лбу, лицо оказалось очень сухопарым, зубы стиснуты от истощения или страха.

– Нет, – сказал я. – А что за кардинал? И что он делает в этой глуши? – Мужчина проигнорировал меня, натянул капюшон и повернул лошадь обратно на дорогу. Возможно, его оскорбила "эта глушь". Я всё время забываю, что люди не из Красной Марки нередко считают свою страну центром империи.

– Кардинал какого города? – крикнул я.

– Геммалунга, – его крик через плечо был почти не слышен из-за дождя и грохота копыт.

– Какая разница, как его зовут? – спросил Хеннан.

– Её, – сказал я. В голову начала протискиваться идея – такая большая, что пока внутрь пролез лишь её краешек. – Геммалунг – это второй по величине город Чарланда. – По правде говоря, я не смог бы вспомнить первый, или любой другой, или хоть что-то об этом королевстве – но знал, что Геммалунг это город. Потому что знал тамошнюю кардинальшу.

– И как её зовут? – Снорри наклонился, чтобы услышать ответ, проводя рукой по короткой чёрной бороде, словно хотел выжать из неё дождь.

– Гертруда. – Я помнил её как коренастую женщину лет пятидесяти, с тонкими губами, глубоко посаженными глазами и седеющими локонами. Она не раз навещала отца в Римском Зале. – Я поеду вперёд и заново представлюсь милой кардинальше.

– Зачем? – Кара выглядела такой же грязной, как её лошадь, и у обеих с носа падали капли дождя. – Мы могли бы найти гостиницу. Взять кров на ночь. Скорее всего, к завтрашнему дню их уже не будет на нашем пути.

– У неё есть то, что мне нужно. Снорри может рассказать тебе, что именно.

– Не могу, – отозвался он.

– Нам говорили об этом в Хель… – Я выжидающе склонил голову, и, заметив, что Снорри всё ещё выглядит озадаченно, а моё ухо наполняется холодной водой, я покрутил рукой: – Тёмная душа, заслуженно прибитая гвоздями к одному очень большому дереву…

– Марко? – Снорри недовольно махнул рукой. – Не верь ни единому его слову! – Он повернулся к Каре. – Ял думает, что кардинальская печать отделит его сестру от нежити, которая вытащила её из Хель.

– Печать отделит! – Я был в этом уверен. – Мёртвые не могут лгать. – В этом я был уверен куда меньше. – Так ведь?

– В любом случае это чушь. – Снорри ударил лошадь, и та пошла. – Если кардинальская печать настолько священна, то как ты получишь её у кардинала Гертруды?

– Украду. – Я глянул в сторону Хеннана. – Я богобоязненный, как и любой принц, и безупречно честный, но отчаянные времена…

– Ты украл ключ Локи у Кары, – сказал парень.

– А, ну… он же с самого начала был моим. В любом случае, не наводи тень на плетень. Я возьму её.

– "Возьмёшь"? – Снорри приподнял бровь. Я много часов провёл, пытаясь научиться поднимать одну бровь, но мне этот талант оказался недоступен. Возможно, это какое-то врождённое свойство северян.

– Как? – спросила Кара. – В твоих словах нет смысла.

– Посткоитально. – На мокрой лошади под дождём, это звучало не очень-то аппетитно. И воспоминания о прошлом разе мой аппетит тоже не возбудили.

– Ты спал с кардинальшей? – Снорри наклонился, удивление и восхищение боролись за контроль над его лицом.

– Ну, технически никакого сна там не было. – Я старался говорить безразличным тоном. Не уверен, что у меня получилось. – Но да, мы познали друг друга в библейском смысле.

– А разве ваши кардиналы не… старые? – Спросил Хеннан.

– А давно это было? – Спросила Кара.

Я понукнул Убийцу идти быстрее, пытаясь избавиться от любопытных норсийцев, прижимавшихся ко мне со всех сторон.

– Очень давно.

– Сколько? – Догнал меня Снорри. – Не так давно тебе было двенадцать. Тебе же не двенадцать тогда было?

– Конечно нет. Я был намного старше.

– Он лжёт. – Сказала Кара слева.

– Немного старше. – Я слышал, как Снорри хихикает под дождём. – Если хотите знать, Гертруда была моей первой. Она была очень нежной… – Смех с обеих сторон прервал меня.

– Будьте прокляты, язычники! – Я пришпорил Убийцу, пустив его в лёгкий галоп. – Я вернусь с печатью к утру. А если стражники заметят, что вы ошиваетесь вокруг, то порекомендую им сжечь вас, как ведьм.

Я пустил Убийцу во весь опор. Из-за дождя и мрака видно было ярдов на тридцать, но дорога была на удивление прямой, и местные содержали её в хорошем состоянии – в основном грунтовая, но в некоторых местах мощёная. Есть в лошади, скачущей галопом, что-то такое, от чего я никогда не устану. Это такой союз, который даёт возможность контролировать силу, намного превышающую твою… хотя "контроль" здесь слишком сильное слово (если бы тут был контроль, то значительная часть удовольствия ушла бы), скорее ты проводник, канал. Думаю, это настолько близко к пониманию магии, насколько для меня возможно.

Спустя десять минут, промокший до костей, но румяный и разгорячённый от скачки, я знал, что уже, наверное, нагоняю кардинала. Я замедлил коня, не желая внезапно выскочить на них и случайно напороться на алебарду прежде, чем смогу объявить свои намерения… или свою ложь, поскольку, объявление о моих настоящих намерениях, скорее всего, приведёт к тому, что алебардой меня проткнут целенаправленно.

Я чуть не проехал мимо лошади, стоящей за обочиной под проливным дождём. Одинокая тёмная лошадь, опустившая голову, возле маленькой рощицы неподалёку от дороги. У меня всегда было чутьё на лошадей, и эта выглядела знакомо. Оглядевшись, я заметил пятно среди гравия, которое выглядело темнее прочих… возможно, это было пятно крови. Я подъехал ближе к лошади. Та сразу ускакала, но я разглядел достаточно, и был теперь почти уверен, что это лошадь гонца, который проезжал мимо нас.

– Ассасин? – Громко проговорил я, хотя вокруг никого не было, и дождь всё равно заглушал слова.

Я озадаченно вернул Убийцу на дорогу и дальше поехал медленнее.

Вскоре я догнал смутно видимый из-за дождя арьергард колонны, алебарды на плечах покачивались в ритм шагов.

– Путешественник, еду мимо! – Я подумал, что лучше сохранять анонимность как можно дольше. Сначала никто не подавал виду, что услышал меня. – Путешественник, еду мимо! – Крикнул я снова, и они все как один остановились. Ни одна голова не повернулась в мою сторону, и колонна арьергарда – всего около двух дюжин человек – разом отошла на обочину.

– Еду мимо… – Я провёл Убийцу мимо их рядов – восемь шеренг по три человека, и никто даже не глянул на меня, когда я с ними поравнялся. У всех были непроницаемые лица, какие часто принимают домашние охранники, создавая для тех, кого они охраняют, иллюзию уединения.

Паланкин был довольно большим, в него могло влезть человек шесть, если бы они прижались друг к другу бок о бок. На каждом углу прямоугольной крыши висели лампы, но ни одна не горела. Кардинал Гертруда путешествовала бы с личным секретарём, помощником и как минимум парой священников. Будем надеяться, места для инквизиции не нашлось.

– Хочу выразить своё почтение кардиналу… – Сказал я достаточно громко, чтобы меня расслышали за грохотом дождя по просмолённой чёрной крыше закрытого паланкина. По-хорошему сейчас должен был показаться капитан её стражи и потребовать мои верительные грамоты. Но вместо этого вся колонна просто стояла, игнорируя меня. – Вот что, послушайте… – Бахвальство покинуло меня, когда ни одного лица так и не повернулось на мой голос. Ледяная вода растекалась по моей спине вместе с уверенностью, что здесь что-то сильно не так.

Я развернул Убийцу на месте – этому необычному движению жеребец был отлично обучен. Плотно прижав ноги к его бокам, я чувствовал нервные подёргивания его мышц – конь был напуган, и с учётом того, что имя получил он из-за своей обычной реакции на угрозу… я от этого тоже испугался. Я посмотрел на чёрную блестящую дверь паланкина, украшенную папским гербом – капли воды покрывали корону и косу Геммалунга. Носильщики стояли неподвижно, опустив головы вниз, с них капала вода, и внезапно мне уже совершенно не хотелось открывать эту дверь.

Я смотрел, и мне казалось, что вода, стекавшая с двери, выглядела темнее, чем ей полагалось, словно она была грязной.

– Я… хм… забыл кое-что. – Я ударил Убийцу пятками по рёбрам. – Прошу прощения, моя ошибка.

Дверь паланкина начала открываться – медленно, словно это ветер дунул и начал распахивать её настежь. Что-то холодное и неземное погрузило в мою грудь свои пальцы, просунув их сквозь рёбра, и плотно сжало.

Порыв ветра резко распахнул дверь, хлопнув ею об стену паланкина. Последний свет дня не мог пробить тьму внутри, открыв лишь одно: белую эмалевую маску, какие богачи носят на маскарадах. Глаза за маской не были видны, но всё равно их взгляд резал, как разбитое стекло. Маска из Вермильонской оперы!

Я ударил пятками в бока Убийцы, и тот сорвался с места, как болт, пущенный из арбалета. Нерождённый принц с такой яростью выбрался из кардинальского паланкина, что щепки просвистели мимо моего уха, когда я уже мчался галопом. Он понёсся за нами, словно сильный ветер, прорывающийся по лесу. Вслед за нами по дороге разносился звук, словно рвалось что-то влажное. Когда мы прогрохотали мимо алебардщиков, те развернулись, пытаясь пустить в ход своё оружие, но оказались слишком медленными и удивительно нескоординированными – даже для церемониальных стражников. Мне пришлось низко пригнуться, чтобы избежать двух последних алебард, а потом мы были свободны – я и Убийца, против тьмы и дождя.

Оглядываться назад редко целесообразно, особенно на полном скаку прочь от опасности. А что ты сделаешь – помчишься ещё быстрее? Жене Лота это не помогло, и, хоть я и мало чему научился из Библии, но уж за этот урок должен был держаться. По крайней мере я держался за своего коня, пусть и едва-едва. Быть может, мой разум спасла темнота, скрыв достаточно деталей. Когда нерождённый принц, хлопая кардинальской мантией, мчался мимо стражников, каждого человека разрывало, превращая в красное месиво плоти и белых костей. Содержимое их тел изрыгалось в сторону принца, прилипало к нему, перетекало, реорганизовывалось – и таким образом шаг за шагом он рос и изменялся.

– Боже мой! – Я пнул Убийцу, чтобы он ещё ускорился, но тот и так уже мчался изо всех сил. Да, может это и был самый норовистый жеребец из всех, что скакали по полям империи, но в этот миг один и тот же ужас сделал нас обоих трусами.

Во что бы там не превращался нерождённый принц, одно было точно: оно не было медленным. Как бы не напрягал Убийца свои ноги, яростные, влажные, хлёсткие звуки твари не стихали вдали. На самом деле они даже усиливались, приближались, и звучали всё яростнее.

Глухие удары тяжёлых ног стали заглушать грохот копыт Убийцы. С каждым бессловесным криком монстра мне на спину брызгала холодная кровь. В какой-то миг его качнувшаяся челюсть чуть не сбросила меня с седла. На дороге впереди во мраке маячили фигуры, на которых мои залитые водой глаза никак не желали сфокусироваться.

– Спасите! – этот крик полностью опустошил мои лёгкие.

Выбора не осталось, так что я свернул вправо, потянув поводья Убийцы, и ударом пяток заставил его прыгнуть так высоко, что он одним махом перенёс нас через ров и шестифутовую изгородь. В прыжке я мельком заметил преследователя, который уже догонял, хоть и был всё ещё на дороге – он пытался последовать за нами, но был слишком тяжёл, чтобы повторить наш поворот. Тварь, которую нерождённый построил из себя, выглядела в точности, как дракон из мифов. Огромный, кровоточащий, бескожий дракон с влажной качающейся пастью, полной зубов из рёберных костей.

Последнее, что я видел, прежде чем изгородь скрыла от нас нерождённого, была окровавленная лапа с когтями из бедренной кости, скребущая мостовую в поисках точки опоры. Тварь начала разворачиваться боком к трём всадникам на своём пути, которые пытались спрыгнуть с лошадей, чтобы избежать столкновения.

Мы приземлились с сильным ударом, и я едва не выбил себе передние зубы об затылок Убийцы. Инстинкты подсказывали мне мчаться дальше, нестись по прямой по полю. Здравый смысл мог лишь тихонько вскрикнуть из того уголка разума, в который он забился – но поскольку кричал он о том, что Убийца неизбежно охромеет, мчась по неровной земле в темноте на большой скорости, и тогда я останусь один дожидаться, когда меня отыщет дракон из трупов… поэтому я к нему прислушался. Я сильно потянул поводья влево и направил Убийцу в сторону дыры в ограде.

Нерождённый монстр, видимо, потерял равновесие и врезался боком в лошадей. Две из них лежали на спинах на обочине, молотя ногами. Норсийцы, похоже, спрыгнули, и их не раздавило. Снорри держал Хеннана, оттаскивая его от копыт – ближайшая кобыла пыталась подняться на ноги.

Третья лошадь свалилась вместе с трупным драконом, и теперь лежала, переплетясь с ним. Рядом с тварью она казалась маленькой, и так дико вопила, что от этих звуков мой мочевой пузырь опорожнился бы, если б это не случилось сотней ярдов раньше. Как только нерождённый встал на лапы, каштановая кобыла Хеннана, Сквайр, прикрепилась и стала частью монстра, а её плоть и кости втянулись и распределились по изготовленному телу. Лампа, которую вёз кто-то из всадников, валялась в луже пляшущего пламени, жутко освещавшего нерождённого.

Снорри, передав Хеннана в попечение Кары, вернулся пешком на середину дороги.

– Я переплыл Реку Мечей. Я точил свой топор о кости ётунов в ледяных уголках подземного мира. Я Снорри вер Снагасон, и я уже убивал таких, как ты. – Он поднял топор, и каким-то образом его лезвие блеснуло в ночи. – Этой ночью ты вернёшься в Хель.

Трупный дракон встряхнулся, оборванная плоть волочилась под его мускулистым бочкообразным телом на четырёх толстых лапах. Голова, пасть которой легко могла бы заглотить человека, склонилась набок, потом в другую сторону. Переплетённые хребты в украденной плоти громко хрустнули. Изящная маска теперь лежала на лбу твари – единственное белое пятно посреди всего этого месива. Две глазницы уставились на викинга. Глаза, которые я давно видел в Вермильонской опере, смотрели из углублений – я их не видел, но чувствовал их ненависть.

– Ты. – Сначала казалось, что это просто бульканье крови в разорванной глотке, а потом как-то оно превратилось в речь. – Ты, передо мной, смеешь стоять на своём?

– Стоять на своём? – Там, посреди пустой дороги Снорри казался очень одиноким, дождь капал со всех частей его тела. – Викинги не стоя́т! – И бедный безумец, подняв топор, бросился в атаку.

Казалось, нерождённый удивился не меньше меня, глядя, как Снорри сокращает расстояние между ними. Чем ближе он подбегал, тем огромнее выглядел нерождённый, и бой казался всё более неравным.

Когда Снорри бежал уже последние ярды, выкрикивая боевые кличи, нерождённый ударил по нему лапой из сырого мяса с костяными когтями, которая в ширину была в половину роста викинга. Северянин нырнул под ней ногами вперёд, проехал по мокрым камням и каким-то образом поднялся, обрушил Хель по яростной дуге, которая закончилась в центре лба нерождённого, разбил фарфоровую маску, и лезвие наполовину вонзилось в голову.

Нерождённый, одетый в тело из множества трупов, взмахнул своей драконьей головой, вырвав Хель из рук Снорри, и схватил его сбоку от бедра до подмышки. Угол был неудачным для укуса, но сила оторвала северянина от земли, подняла его в воздух и отшвырнула с дороги, через изгородь на поле, где он с глухим звуком ударился об землю в ярде от меня.

По моему скромному опыту любой удар, который отрывает человека от земли, обычно оказывается смертельным. Однажды я видел, как жеребец лягнул конюха у дворца. Его ноги оторвались от земли, и он пролетел примерно пятую часть расстояния, которое преодолел Снорри. Не знаю, умер ли он до приземления, но если нет, то это случилось немногим после. Его перекатили на спину, и я увидел острые осколки рёбер вокруг того места, где попало копыто. Остальные кости вошли в его рёбра.

В сравнении с нерождённым, галоп по пересечённой местности в темноте намного менее опасен. Я должен был уже находиться за пределами видимости и слышимости ещё до того, как Снорри коснулся земли, но вместо этого оказалось, что я стою на коленях в грязи и переворачиваю его на спину. Весь его левый бок превратился в кровавое месиво.

– Б-бывало… и лучше. – Прохрипел он, когда воздух начал возвращаться в его лёгкие.

– Ты… ранен. – Я не мог больше ничего придумать. По другую сторону ограды ревел и бился нерождённый. Вроде бы он не приближался. Возможно, доедал Кару. Раньше я представлял себе множество несчастных финалов своей жизни, но ни один из них не был похож на жестокое убийство в грязи жутким монстром на уединённом участке дороги. Снорри застонал и перекатился на здоровый бок, вцепившись в рёбра. Когда он отпустил руку, она оказалась вся в крови, и у меня скрутило живот.

– Я вроде цел. – Он умудрился ухмыльнуться алой ухмылкой, и я понял, что кровь на нём с нерождённого. – Кровь Одина! – Снорри сел, как человек, сломанный изнутри.

– Как ты вообще жив? – Я встал, отступая на шаг. Видимо, благодаря сравнительно маленькой скорости и большой площади удара Снорри перенесло по воздуху, не превратив всё тело в месиво.

Я протянул руку, чтобы помочь ему встать, но прежде, чем он смог подняться на ноги, изгородь разлетелась – это через неё пробился нерождённый.

– Чёрт! – Я вытащил меч: от зубочистки пользы было бы столько же. – Ты что творишь? – Снорри всё ещё сидел на земле, вытаскивая что-то светящееся из свёртка на бедре. – Убери! – Свет лишь поможет твари быстрее нас отыскать.

Слишком поздно, голова громадного кошмара повернулась в нашу сторону, и меня пронзила холодная злоба тех скрытых глаз. Я стоял как столб, едва не выронив меч, и чуть не обратился в бегство, отбросив все остатки достоинства за привилегию умереть на пятьдесят ярдов дальше от дороги. Тварь с жутким бульканьем двинулась вперёд, но видимо не смогла вырваться от изгороди. Чёрные корневидные петли охватили лапы дракона.

– Кара! – Наверное, вёльва бросила то же заклинание запутывания, которое так изумительно сработало против красных викингов у Ошимского Колеса. В мою руку вернулась сила, пальцы сжались на рукояти меча. Я глянул на Снорри. – Какого чёрта? – Он держал шкатулку с призраками, и от света его руки казались чёрными силуэтами – викинг открыл её и повернул к лицу.

– Нам нужен Баракель! – Крикнул он в шкатулку, где бурлили хаотичные пятна света и тьмы.

Нерождённый у изгороди взревел и бросился вперёд, под его напором вековые корни застонали и хрустнули. Некоторые с громким треском разлетелись в стороны. В других местах мёртвая плоть порвалась, дав путам свалиться, а потом вернулась на место.

Снорри встал на колени.

– Ключ, Ял, вот как можно его выпустить. Он живёт там.

– Он так не работает, тупой… викинг. – Но всё равно, говоря это, я вытащил ключ Локи и направил дрожащий клинок в сторону нерождённого, который в это время выкорчёвывал последний боярышник, державший его у изгороди.

– Нет, работает! – Снорри встал, держась рукой за бок, а второй протягивая мне шкатулку. – Так. И. Работает. – Его вид был таким убедительным, что я тоже в это поверил.

Костяные когти врезались в землю, и нерождённый бросился вперёд. Я бросил меч.

– Баракель! – взревел я, взял шкатулку с призраками и направил её в сторону нерождённого. Потом сунул ключ в основание шкатулки и повернул.

Я уже видел однажды такой же свет, который хлынул сейчас, хотя в тот раз я был в палатке, которая едва не вспыхнула. И теперь, как и тогда, свет Солнца Зодчих обратил тьму в слепящую белизну дюн под самым жарким солнцем. Нерождённый закричал, его плоть вскипела. В следующий миг невероятная яркость неестественной иллюминации прекратилась, и вместо неё стоял Баракель, каким мы видели его у ворот аномагов: светящийся ангел с девятифутовым пылающим мечом, вырезанным из солнца. Мгновенно он стал таким, каким я его знал. Никому другому не удавалось смотреть на меня с таким неодобрением.

Спустя удар сердца нерождённый врезался в Баракеля, и пылающий меч опустился на тварь. Даже двенадцатифутовый ангел не смог остановить это мёртвое существо. Драконье тело на нерождённом было составлено из трупов полусотни человек, и Баракеля отбросило в сторону. Но крылья из золота и бронзы раскрылись, принимая на себя инерцию, и яркий, как горн, меч одним ударом отделил голову нерождённого от плеч.

Тёмно-алая кровь потоком извергалась из шеи нерождённого, пока всё его змеиное тело содрогалось, дёргаясь вперёд-назад. Спустя миг оно стало мяться и рваться, словно тесто, вдоль спины появились головы трупов и отдельные глаза, формировались новые конечности с когтями из рёберных костей или полудюжины позвоночников, извивавшихся, словно щупальца. Ещё одно содрогание, и видоизменённая туша обернула Баракеля в кольцо, свалив его на землю.

– Вперёд! – Снорри подхватил мой меч и, хромая, бросился в схватку.

– Вперёд? Чёрт возьми, ты же сам взял мой меч! Чем мне драться? Матюгами?

Я вытащил нож и уставился на сражение, хотя нелегко было разобраться, что там к чему: быстрые, яростные кольца мёртвой плоти чернели на фоне сияющих рук и ног ангела, трепетали светящиеся крылья, впивались чёрные когти, а иногда блеск пылающего меча живо разгонял тени на поле. Тут и там я замечал Снорри, который набрасывался, словно мышь на индусского питона; клинок Эдриса Дина прорубался сквозь некромантию, из которой состоял нерождённый, но эти порезы явно были слишком маленькими и значения не имели.

Я посмотрел на четыре дюйма железа в моей ладони, потом оглянулся на Убийцу, увидел, что тот исчез – даже его норовистость обратилась в ужас при виде и звуках такой битвы. Красный прилив берсерка, который я почти ожидал, всё никак не поднимался, меня затапливали только горечь и гнев, что это существо, сотканное из худших проявлений человеческой ненависти, обитающих в самых глубоких расщелинах Ада, так долго меня выслеживало. С нерождённого началось моё путешествие, он разбил мою жизнь на части, а теперь, похоже, её и закончит. Я вытянул кинжал перед собой. Умереть, сражаясь бок о бок со Снорри в свете – или спустя несколько минут, одному, в темноте? Иногда выбор труса совпадает с выбором героя.

Кара сказала мне, что я кричал "ундорет", когда бросился в атаку. Не помню ничего такого, но уверен, что кричал бы "Красная Марка".

ДВАДЦАТЬ СЕМЬ

– Уйди, будь ты проклят, и скажи Балессе, что я хочу на завтрак копчёной селёдки. – Я плотно зажмурился от дневного света. – И закрой чёртовы шторы!

– Пора вставать, ваше величество. – Голос горничной был скорее саркастическим, чем уважительным.

Я попытался поуютнее закутаться в одеяло и обнаружил, что оно мокрое и холодное.

– Какого чёрта? – Я открыл глаза, моргая от яркого света у моего лица. Всё болело. Но по крайней мере дождь прекратился.

– Как себя чувствуешь? – Кара, с мокрыми волосами и вся в грязи, стояла возле меня на корточках. Она держала орихалк.

– Я умираю. – Одной рукой я покачал челюсть. – Кажется, переломал себе всё.

– С ним всё в порядке, – крикнула она через плечо.

Из ночной темноты показался Снорри и протянул руку, чтобы помочь мне подняться на ноги. Из ниоткуда на помощь Снорри появился Хеннан, больше похожий на грязевика, чем на мальчика, и подлез мне под другую руку.

Я глубоко вздохнул и пожалел об этом.

– Воняет как на похоронах в уборной.

– Это всего лишь ты. – Снорри положил руку мне на плечо и повёл меня в сторону вонючих останков нерождённого. Вспаханную землю усеивали длинные перья, и пока я смотрел, свет в них умирал.

– Баракель? – спросил я.

Снорри покачал головой.

– Они уничтожили друг друга.

Шкатулка с призраками валялась в грязи неподалёку, её сияние приковало мой взгляд. Я махнул в её сторону.

– Хеннан, возьми её. – Когда он бросился в ту сторону, я добавил: – Не прикасайся к ней своей кожей.

Он вернулся, осторожно держа шкатулку, натянув рукава на ладони. Я стряхнул руку Снорри и шагнул вперёд за шкатулкой. Пока оттуда не выскочил какой-нибудь древний родственник, я крикнул в неё:

– Баракель!

Немедленно тот же самый туманный свет осветил глубины шкатулки, я отодвинул её от себя, и над ней появился призрак Зодчего. В мужчине перед собой я видел что-то от Баракеля – тот же нос, немного впалые глаза над выпирающими скулами, широкий лоб – но убедило меня, что это Баракель, то, насколько ярче сиял этот призрак по сравнению с остальными.

– Обнаружено затруднение. – Голос шкатулки. – Барет Келл.

Призрак встретился со мной взглядом и заговорил своим голосом.

– Называйте меня Барри.

– Я… – Призраки всегда меня нервировали. – Ты мёртв?

– Ялан, я всего лишь библиотечная запись. Барет Келл умер много веков назад в третьей войне.

– Но я знаю тебя. Ты Баракель.

Призрак засиял ещё ярче. Я прикрыл глаза.

– Когда мир запылал, я был одним из немногих, кто смог оставить свою плоть и скопировать себя в энергетический поток. Я стал духом, призраком, если вам угодно. Барри, который жил во плоти, где родился мой мозг… он сгорел. Печальное было время.

– Баракель? Это же ты? – Я наклонил шкатулку, и призрак наклонился вместе с ней. В этом призраке было нечто большее, чем просто "библиотечная запись" – он казался живым, наполненным энергией и индивидуальностью. Я увидел это в том, как он наклонился вместе со шкатулкой, недовольно нахмурился, и что-то осуждающее было в том, как он поджал губы. – Точно, ты!

Снорри вышел на свет.

– Баракель, ты хорошо сражался.

– Ты спас нас. – Я хмуро посмотрел на ангела, который теперь был всего лишь призраком человека, умершего тысячу лет назад – это был немного лысеющий мужчина лет пятидесяти. На улице такого и не заметишь, и всё же он как-то силой воли оставил такой глубокий отпечаток на вселенной, что она все эти годы несла его дух, хотя его тело давно сгорело дотла. – Как… как ты превратился из этого… – Я наклонил его обратно. Надень на него мундир, и он мог бы быть слугой во дворце. – … в того? – Я кивнул в сторону останков нерождённого, и на огромные дымящиеся раны, оставленные мечом Баракеля.

Баракель ухмыльнулся, самоуничижительно махнув рукой над своей головой.

– Сначала мы будто были богами – те из нас, кто сбежал в… стихии, как вы бы их назвали… И так мы блуждали до сих пор. Этот мир – как один лист, а мы получили доступ к дереву. Годы пролетали незаметно. Сначала это было почти неразличимо. Вернулись люди – лишь горстка выживших, которые спустя много поколений вылезли из бункеров, или пришли из таких далёких мест, что не получили прямого ущерба. Они вернули нас назад. Мы думали, что это наша идея – что мы вернулись, и теперь снова поднимем человечество, будем направлять их. Но истина заключалась в том, что их ожидания закрутили нас, а их сказки мало помалу нас переделали. И так, медленно – мы даже не понимали, что это происходит, и не понимали этого процесса, – мы стали историями, которые они про нас рассказывали.

По мере того, как Баракель говорил, свет от его цифрового призрака угасал.

– Я жил слишком долго. Так много лет, так много сожалений. – Он потускнел. – Раньше мне нравилось смотреть на восход. До изменения. До того, как мир прекратил быть таким простым. Раньше я просыпался, только чтобы посмотреть на восход над Пиренеями. – Его голос стал тихим, слова сливались. – В тот последний день я не смотрел на восход. Мне хотелось… Я жалел об этом. Наверное… больше всего остального. – Он помедлил, и теперь был уже бледнее, чем другие призраки из шкатулки. Та потускнела вместе с ним, её сияние умирало под моими пальцами. – Иногда я думаю, в тот день, когда бомба меня распылила, настоящий Барри Келл умер, и я всего лишь эхо, колебания света. – Он посмотрел на меня, такой призрачный, что лишь едва заметные линии обозначали человека. – А то, что вы видите… всего лишь эхо того эха, дребезжащее в шкатулке фокусника, старый Баракель… ангел, наложенный на простой ИИ, чтобы сказать свои последние слова.

– Спасибо, – сказал рядом Снорри. – Было честью сражаться вместе с тобой, Баракель, было честью сдерживать ночь.

– Я вижу его. – Слова были такими тихими, что можно было подумать, будто они воображаемые.

– Что ты видишь, Баракель? – Раньше я насмехался над ним, он был занозой в моей королевской заднице, когда мы были связаны, но теперь у меня горло перехватило, и пришлось стиснуть зубы, чтобы проговорить эти слова, не спотыкаясь.

– Восход… вы… вы… его видите?

– Я вижу, – сказал Снорри.

– Он… прекрасен.

– Да.

И шкатулка осталась в моей руке. Безмолвная.

***

Странно видеть смерть духа, с которым делил свой разум. Ни Снорри, ни я не говорили ни слова, возвращаясь на дорогу.

Удивительно было узнать, что когда-то он был человеком, со своими мечтами и надеждами, как любой из нас, и с такими же глупостями. Я думал о том, что Баракель говорил в свои последние минуты – о том, как он сбежал из плоти и чувствовал себя богом с безграничным потенциалом, и в итоге оказался затянут в истории, которые о нём рассказывали люди, связанный их ожиданиями, пока, наконец, эти истории не сделали из него что-то новое.

– Мне его жаль, – сказал я, перебравшись через канаву и оглянувшись, чтобы посмотреть, как остальные продираются через остатки ограды. – Так и не получил возможности распоряжаться собой… или своим призраком… или чем там ещё.

Кара, проходя мимо, посмотрела на меня с лёгкой улыбкой на губах.

– Принц Ялан, а по-твоему, ты сильно отличаешься?

Я нахмурился и собирался уже возразить, но ведьма была права. Человеческие ожидания тащили меня на север, вопреки всем моим инстинктам, и эти узы были в точности такими же сильными, как магия Сестры. Слово "принц", имя "Кендет", история перевала Арал – всё это ловушки, в которые я попался. Конечно, я пытался их использовать, сбежать из них, извернуться… но, извернувшись, я превратился во что-то новое. В точности как Баракель. И так же ни о чём не подозревая.

Выживших лошадей оказалось легко собрать. Возможно, они боялись оказаться в одиночестве в диких местах, как и я, но все три осторожно вернулись на дорогу вскоре после того, как мы там собрались. Мы решили ехать дальше по дороге, только чтобы убраться подальше от останков нерождённого. Мы их уже не видели, но они были близко, и идея спать рядом с ними не нравилась никому из нас.

– Залезай. – Я поднял Хеннана назад, на Убийцу, отметив, насколько тяжелее стал парень. Я пустил жеребца шагом, отводя его от лошади Кары. – Тихо. И не кусаться, а то сменю твоё имя на Дезертир.

Пару минут спустя мы добрались до останков кардинальской процессии. Дорога была похожа на склеп – мостовую на сотню ярдов украшали части людей, которые нерождённый не успел в себя вобрать. Снорри сжал ладонь на орихалке и скрыл от нас худшее.

– Погодите. – Я выпрямился, когда мы добрались до разломанных останков паланкина кардинала Гертруды. – Дайте мне минутку. – Я соскочил с седла и вспомнил, как сильно у меня всё болит. Осторожно переставляя ноги, я добрался до обломков, не вступив ни во что, когда-то бывшее человеком. Я перевернул несколько кусков побольше, поднял несколько щепок, и наконец нашёл то, что искал. Стёр трупную кровь с рук и вытащил кардинальский багаж к остальным.

– Всё надеешься найти печать? – спросила Кара.

– Это была приманка. Принц оставил бы её себе, если бы эта ловушка не сработала. Но он не стал бы держать её при себе, или у кого-то из своих мертвецов.

– Он убил их всех, просто, чтобы заманить тебя в ловушку? – Спросил Хеннан, неуклюже сидя на спине Убийцы.

– Может, ему это даже понравилось. К тому же, это хорошее прикрытие – поднять мертвецов и ехать по главной дороге. Кто остановит кардинала? И нерождённый знал, что мне понадобится что-то вроде… этого! – Я вытащил печать из плотно упакованной пурпурной ризы. – Если уж я надеюсь пережить встречу со своей сестрой. – Я повернул её в руке: кубический дюйм серебра, витиевато украшенный с четырёх сторон, переходящий в кольцо на пятой, и с вырезанной печатью на шестой. Прижав такую печать к остывающему воску, можно отдать приказ сжечь еретика, основать монастырь или причислить грешника к лику святых. Я примерил кольцо на безымянный палец левой руки. К счастью кардинал Гертруда была женщиной выдающихся объёмов и с толстыми пальцами. – И конечно вишенкой на вершине этого маленького плана было то, что угроза наличия папского инквизитора – с их известным отношением к еретикам, – скорее всего означала, что я покажусь здесь один.

Я встал, отбросив сумку, не найдя больше никаких кардинальских атрибутов. Возможно, я присвоил бы золотые распятья, если был бы один, да даже и в присутствии неверующих – но вряд ли сто́ит раздражать Всемогущего, когда направляешься к Ошиму.

– Этот добрый малый спас меня. – Я похлопал Убийцу по плечу. – Ну, ещё и ты, Снорри, и Баракель.

Кара кашлянула в кулак.

– И Кара. Да и Хеннан тоже, наверное. И остальные лошади. – Я уставился на неё, чтобы понять, довольна ли она. – В любом случае, если б Убийца не умел так хорошо удирать, то герой перевала Арал почил бы здесь в липкой бозе.

ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ

Чарланд напоминал мне Тертаны, и в этом не было ничего хорошего. Крестьяне здесь грязнее и грубее, чем встречаются в более цивилизованном южном климате, но по крайней мере мы забрались на север не настолько, чтобы покинуть христианский мир. В общем и целом христианские крестьяне знают своё место лучше, чем языческие, и их легче таскать за вихры, заставляя уважать богоданную власть аристократа. А на севере даже у большинства ярлов ещё пару поколений назад в роду были грабители с руками по локоть в крови, завоевавшие тот жалкий клочок скал, которым эти ярлы нынче по их мнению правят.

К счастью, несмотря на сырость, множество ручьёв, озёр, прудов, рек, болот, трясин, топей и прочей слякоти, Чарланд прожил десять благословенных лет в нерушимом мире. Это значило, что с монетами в кармане можно было быстро преодолеть большие расстояния по хорошим дорогам, и каждый вечер ночевать под неплохой крышей.

Между Снорри и Карой, и между Снорри и парнишкой снова стала проявляться близость, родившаяся во время нашего путешествия на юг. В викинге был какой-то магнетизм, притягивавший людей, и что-то в нём требовало выступать в роли отца. Некоторые женщины сильно хотят прижимать к груди ребёнка – возможно и некоторым мужчинам нужно воспитать сына. Я-то Хеннану служил в лучшем случае беспутным дядюшкой, но вот Снорри взял на себя более широкую ответственность, и, хоть и не был похож на учителя, обучал парнишку всему, от вязания узлов до метания ножей, от понимания положения вещей до понимания накарябанных на земле северных рун.

Глядя на них, я испытывал приступы зависти, хоть и смешанной с осторожностью. В каком-то смысле это было всё равно, что завидовать человеку, который любуется великолепным пейзажем с обрыва высокого уступа, но радоваться, что никакая нужда не заставит меня самого ступить на такой обрыв. Снорри любил легко, и эта способность любить, бескорыстно отдавать себя, привлекала к нему людей, но в то же самое время открывала возможность смертельно его ранить. С топором в руке Снорри был практически неостановим, и ничего не боялся. А здесь он сам давал миру палку, которой его можно было бить. В Ошиме надо смотреть за своей шкурой. Брать туда с собой ребёнка нехорошо. Брать с собой сына – всё равно, что прижать к своему горлу нож и попросить мир себя зарезать.

Лишь только приблизилась граница Ошима, как атмосфера благополучия и хорошее настроение стали увядать. Деревень становилось всё меньше, и они стояли всё дальше друг от друга. На дорогах встречалось всё меньше людей, поля выглядели плохо ухоженными, лес становился всё более буйным, тёмным и тревожным.

Сотни миль остались позади, глубоко во враждебной территории – там моя бабушка и цвет армии Красной Марки по-прежнему сражались в отчаянной битве, удерживая Блюджин и осаду башни Синей Госпожи. Им оставалось мало времени, да и всем остальным оставалось немногим больше, если верить часто повторяемым роковым пророчествам. И всё же, с каждой милей, проносящейся под копытами Убийцы, мне хотелось сбавить скорость, растянуть путешествие – делать что угодно, только бы не въезжать в Ошим, и не дать Колесу затянуть меня в полночные кошмары.

– Мир меняется. – Мы переезжали вброд ручей на пути через лес с совершенно неподходящим названием "Светлый". Кара ехала рядом со мной и говорила таким тоном, которым пользовалась, желая продемонстрировать мудрость – думаю, она скопировала его у Скилфы.

– Неужели? – Я бы предпочёл, чтобы он не менялся. Тогда мы могли бы отправиться домой. – Ты чувствуешь это? – Она кивнула на светлую полосу, где деревья на нашем пути не смыкались. Небо там казалось хрупким. Словно достаточно громкий звук мог расколоть его, и тогда вниз посыплются осколки.

– Всё истончается. Магия сочится через трещины.

– Твоё заклинание, которым ты держала нерождённого у изгороди, неплохо сработало.

– Лучше, чем должно было. Лучше, чем всё, что я видела за пределами Колеса.

***

Лагерь этой ночью мы разбили в лесу – холодной, тёмной ночью, в которой весь лес, казалось, двигался за тонкими стенками нашей палатки. Где-то в течение следующего дня, проезжая старыми заросшими тропами по безымянным лесным просторам, мы въехали в королевство Ошим, неподалёку от той точки, где оно сходится с Чарландом и Маладоном. Мы уже находились к северу от города Ош, где король Гаралик съёжился на краю своих владений, словно боялся двинуться вглубь.

Спустя ещё один день деревья уже видимо тоже упали духом, сменившись жалкими болезненными пустошами, где ветер могли замедлить лишь частые сильные ливни, иногда с мокрым снегом.

Вдалеке вырисовывалась тень, синяк на небе, давая нам знать, что Колесо ждёт, давая знать Хеннану, что он возвращается домой. Этой ночью я впервые за год почувствовал зов Колеса, хотя теперь казалось, что он никуда и не исчезал с тех пор, как впервые вонзил в меня свой крючок, когда мы убегали от Красных викингов. Спал я урывками, в животе бурлила скудная еда – сушёное мясо и сухари, – и каждый миг я чувствовал, что Колесо где-то там, вдали, и точно знал направление, и знал, что моим беспокойным ногам необходимо доставить меня туда, и они не дадут мне заснуть надолго.

С рассветом мы уже поднялись и готовились ехать дальше.

– На этот раз оно сильнее. – Снорри склонился над маленьким костерком, разогревая овсянку на воде в маленьком почерневшем котелке.

Солнце на востоке скрывалось за опускающейся грядой облаков, веером распуская розовые лучи на жемчужном небе. К северу ждало Колесо, затягивая нас.

– Намного сильнее, – сказала Кара. – И крутится быстрее, приближаясь к пределу разрушения. – В утреннем свете её красота казалась неземной, в глазах виднелась та странная размытость, которая появлялась, когда она занималась колдовством, а от её косичек поднимались отдельные волосинки, словно мы стояли в центре электрической бури. Сила Колеса эхом отражалась в ней.

***

– Сколько ещё? – Ландшафт сменился на низкие холмы и изогнутые долины родины Хеннана. Небо над головой наливалось жёлто-фиолетовым цветом и закручивалось в огромную спираль с центром прямо впереди нас.

– Примерно мили на две меньше, чем в прошлый раз, когда ты спрашивал, Ял. – Снорри ехал первым, покачиваясь в такт поступи своего коня. Из-за него я не видел ничего, кроме широких плеч в кожаной накидке и густых чёрных волос, опускавшихся ниже шеи.

– Миль двадцать, наверное, – сжалилась надо мной Кара.

Хеннан ехал со мной на Убийце, сидя на куче одеял, привязанных к моему седлу. Его словесный поток иссяк, когда мы добрались до границ земель Колеса, где его дед когда-то пас коз. На этот раз мы ехали с юга и не видели никаких признаков жизни, ни двуногой, ни четвероногой, если не считать пары воронов, круживших на западе.

Местность ещё не стала такой искажённой и чужеродной, какая встречается далее, но всё вокруг казалось неправильным – трава неубедительного зелёного оттенка, и ветер, который нёс шёпот и выстукивал странные ритмы тростником, обильно росшим вокруг болот в долине.

– Вы их видите? – спросил Снорри.

– Нет. – Я надеялся, что это плоды моего воображения. – Что это?

– Плоды твоего воображения, – сказала Кара за моей спиной, стараясь успокоить свою лошадь.

– А-а, хорошо. – Казалось, вокруг нас с обеих сторон вдалеке шагали тёмные фигуры, и исчезали всякий раз, когда я смотрел прямо на них, или, так и не проявившись, оставались неопределёнными пятнами вдали, словно ворсинка в глазу.

– Плохо. Очень плохо. – Кара огляделась по сторонам. – Колесо дотягивается сюда и начинает наполнять плотью наши страхи. Я ожидала чего-то подобного, но намного ближе к нему.

– Чёрт. – Многонедельный запас хороших намерений испарился, словно снежок, брошенный в печь. – У нас никогда не получится. У нас нет ни единого шанса. – Я немало времени переживал о том, что буду делать, если мы действительно попадём в сердце Колеса, каким-то образом позволив себе не обращать внимания на то, как именно мы туда попадём. Когда я уставился на смутные фигуры, некоторые из них начали выглядеть более плотно, более резко очерченными. Одна особенно потемнела и начала отращивать длинные тонкие ноги… – Чёрт! Надо бежать! – Я дёрнул поводья Убийцы. В прошлом он уже уносил меня галопом от опасности, сможет и повторить.

– Ялан! – Пронзил меня голос Кары, и мои руки ослабли. – Тебе нужно успокоиться, очистить разум!

– Очистить разум? Какого чёрта ты несёшь? – Мой разум это кипящий котёл. Мне никогда не удавалось успокоить его голоса – даже когда я наслаждался кубком вина на балконе после кувырканий в постели, мои мысли были бурлящей мешаниной всякой всячины. – Я не могу!

– Тогда сконцентрируйся на чём-то другом, вспомни что-нибудь хорошее, что-то спокойное.

– Я… Проклятье, ни о чём не могу думать! – Любой образ, всплывавший в моём сознании, быстро превращался в какой-то жуткий кошмар, и вдалеке уже новая прозрачная тень темнела и начала принимать форму ужаса из моей головы. Я подумал о Лизе де Вир, но только представил её, соблазнительно украшенную полосками света и тени, как моё вероломное воображение принялось раздумывать о том, как Колесо может нанести мне вред с её помощью – и вокруг её рта тут же опала плоть, открыв треугольные зубы в жадной пасти. – Мне нужно убираться! Из-за меня нас всех убьют!

Я дёрнул поводья Убийцы, но Снорри наклонился и схватил их одной рукой.

– Ял! – Он щёлкнул пальцами перед моим носом. – Тебе не нужно очищать свой разум, не нужно наполнять его чем-то хорошим, тебе нужно просто слушать. – Снорри снова повернул Убийцу в сторону Колеса и пустил свою лошадь медленным шагом. – Рассказ проведёт человека через тёмные места. У историй есть направление. Хороший рассказ направляет мысли человека по нужному пути, не давая возможности сворачивать в сторону, не оставляя места ни для чего, кроме истории, которая перед тобой разворачивается.

– Снорри, и что у тебя за история? – спросил Хеннан. – Про ётуна, который украл молот Тора?

– Боже, только не надо твоих саг о монстрах! – Я уже видел их – из тумана выходили ледяные гиганты, в точности такие, как Снорри их описывал.

– О, эта история намного мрачнее. – Снорри повернулся в седле и посмотрел на нас. – Но если я буду рассказывать правду, то у вас в головах не останется места больше ни на что. Вы не сможете думать о том, как Хель выйдет из Колеса, потому что я и так раскрою её перед вами.

Вот так, направляясь верхом в сторону Ошимского Колеса, Снорри вер Снагасон впервые заговорил о своём путешествии по Хель. Возможно, способность Снорри рассказывать истории всегда-то была чем-то сродни магии, а в такой близости от Колеса эти лёгкие чары превратились во что-то могущественное. Я знаю лишь, что слова текли вокруг меня, и словно в плохом сне, я снова был в Аду, видя лишь то, что открывала мне история Снорри.

Снорри отворачивается от здания с множеством колонн – зала судий, – и смотрит в Хель, в ночь, которая ожила от порыва ветра её приближения. Ялан! Это кричит сухой воздух. Ялан!

И вот она стоит перед ним – ребёнок не старше его милой Эйнмирьи, бледная как призрак, но с каким-то внутренним свечением. Исчезла. А теперь завихрение ветра открывает её справа – стройная юная женщина, с пустыми глазами, одетая лишь в жгуты того, что её оседлало. Она наклоняет голову набок, изучая Снорри с чужеродным любопытством. Снова заговаривает ветер, его голос жалит песком и холодом. Теперь она – бледный и тихий младенец, лежащий справа от Снорри, и смотрит на него глазами, которые темнее ночи в Хель. Усики связанной с ней нежити поднимаются вокруг неё, словно прозрачные змеи, а их свет лишён теплоты. Ребёнок, который никогда не видел мира, и нежить, которой она была отдана – обе сплетены вместе, ждут, когда станут нерождённым в землях живых.

Ялан!

– Я не он, – говорит Снорри.

Нерождённая шипит, её очертания искажаются в какую-то уродливую тварь без постоянных чётких форм, и на передний план выходит нежить.

– Ты же чувствуешь это, не так ли? – Говорит Снорри. – Что кто-то из твоих уничтожен? Он вышел в Хель против меня, и теперь он – ничто. – Снорри поднимает топор. – Хочешь тоже попробовать?

Ветер взвывает, призрачная нерождённая разлетается на части, и, кружась, мчится в сторону зала судей. Снорри содрогается и опускает топор, надеясь, что ему удалось купить Ялу достаточно времени, чтобы он сумел вырваться.

Вдали – там, где стих ветер, и темнота снова опустилась на землю, с которой поднялась, – виднеется мёртвое небо. Оно цвета печали и нарушенных обещаний. Снорри снова начинает идти, и боль, жажда и голод Хель проникают в его тело, так что каждый шаг – это для него очередное сражение.

Он надеется, что Ял пробьётся – парень вырос за то время, пока они путешествовали вместе. Прошло меньше года, но вся мягкотелость из него исчезла, открыв в нём ту же сталь, что так очевидна в Красной Королеве, хотя возможно Ялу ещё только предстоит самому понять это. Без постоянных жалоб принца в загробной жизни так тихо. Снорри уже скучает по нему. Его лицо кривится в ухмылке. Даже в Хель Ял может заставить его улыбнуться.

Снорри идёт дальше, в пустоши, где Хель граничит с другими местами – с землями льда и с землями огня, где обитают ётуны, и где они копят силы к Рагнарёку. Здесь есть и другие места, ещё более чуждые, и все связаны между собой корнями Иггдрасиля. Земля вздымается и раскалывается, словно замёрзла в смертных муках, изломана гребнями сжатия, изранена глубокими расщелинами, и ступенями поднимается к пугающим высотам.

Здесь мало кто странствует, лишь изредка встретится душа, устремлённая к своей цели, и пару раз попадаются сгорбленные тролли, проворно двигающиеся среди разбросанных камней. Иногда встречаются монолиты – башни чёрного базальта, вырезанные в форме глаза, словно показывающие, что богиня наблюдает даже на границах своих земель.

После ухода Яла Хель, по которой идёт Снорри, становится всё более и более похожей на истории, которые пели скальды долгими ночами вокруг угасающего костра в медовом зале. Снорри знает, что сама Хель сидит на троне в сердце этих земель, разделённая, как ночь и день, словно Баракеля и Аслауг разрезали от головы до паха и по половинке соединили в одно существо. Снорри, несмотря на всю глубину своей убеждённости, невольно рад, что его путь ведёт к границам, а не ко двору Хель. Он собирается нарушить закон Хель, но предпочёл бы не предпринимать таких попыток, стоя перед ней.

Вдали из кровавой пыли поднимаются холмы, темнея угрозой. Равнина перед ним покрыта мёртвыми скрюченными деревьями – они очень старые, но ветра не дают им расти, на них нет ни единого листочка, и во всём этом лесу не видно никакой зелени. Снорри идёт дальше.

– Каааааарррр!

Снорри оборачивается на внезапный крик, держа топор наготове. Он ничего не видит. Кровавая пыль поднимается ему до колен.

– Каарр! – Ворон, чёрный и блестящий, сидит на дереве в нескольких ярдах позади, цепляясь длинными когтями за сухую ветку. – Удивительное дело. Живой человек в Хель. – Ворон склоняет голову набок, потом в другую сторону, оценивая Снорри.

– Удивительнее говорящего ворона?

– Возможно, все вороны умеют говорить, только большинство не хочет.

– Что тебе от меня надо, дух?

– Не дух, всего лишь ворон, а хочу я того же, что и все мы: смотреть, узнать, лететь назад и нашептать Всеотцу наши тайны. А ещё, наверное, сочного червяка.

– Правда? – Снорри изумлённо опускает топор. – Ты Мунин?.. или Хугин? – Он вспоминает имена двух воронов Одина из рассказов жрецов. Сначала он вспомнил Мунина, а чтобы вспомнить Хугина, пришлось покопаться в памяти.

Ворон каркает, топорщит перья и замирает.

– Они отец и мать всем нам. Мы все летаем вслед за ними.

– А-а. – Разочарование слышится в голосе Снорри. – Значит, с Одином ты не разговариваешь?

– Все, кто умеют говорить, разговаривают с Одином, Снорри сын Снаги, сына Олаафа. – Птица вытирает клюв об ветку. – Что ты здесь делаешь? Зачем направляешься в пустоши?

Снорри знает пункт своего назначения – он не подвергал сомнению свой путь.

– Я здесь ради своей жены и детей. Неправильно, что их у меня забрали.

– Неправильно?

– Я их подвёл.

– Все мы кого-то подводим, Снорри. В конце концов все мы проигрываем. Часто раньше.

Снорри обнаруживает, что закрыл рукой лицо, груз воспоминаний тянет вниз, эмоции душат его.

– А что ещё мне было делать? Оставить их? Я не мог этого допустить. Победа или поражение, но мой бой здесь. Что ещё мне было делать?

Ворон снова встряхивается, среди мёртвых ветвей летит одинокое пёрышко.

– Не спрашивай у меня совета. Я всего лишь птица. Всего лишь воспоминание.

Снорри обиженно шмыгает носом, стыдясь слёз, для которых, как ему казалось, он слишком пересох, и чувствует себя глупо.

– Я думал, они предстанут перед богиней. Думал, они предстанут перед Хель, и она увидит их доброту своим белым глазом, и не увидит никакого зла чёрным глазом. Думал, они будут у Хельгафелл.. – Священная гора ждала малышей и тех, кто не был убит в битве… хотя видят боги, Фрейя наверняка сражалась, чтобы спасти своих детей. Но Хель не стала бы разделять её с Эми и Эгилем… ведь нельзя же так награждать её за бесстрашие? Снорри поворачивает голову, и кажется, Хель вращается вокруг него, так, что они с вороном становятся центром всего, и всё крутится вокруг этого единственного вопроса. – Почему они здесь?

Снорри вытирает глаза рукой и делает вдох, чтобы повторить вопрос, но дерево пусто, а на ветке никого нет. Он долго думает, а была ли вообще птица. Потом встаёт на колено и поднимает одинокое пёрышко из рыжей пыли. Поднявшись, он убирает перо в кошель и идёт дальше по мёртвому лесу в сторону далёких холмов.

Небо здесь кажется ближе, и хотя оно остаётся одноцветным, но почему-то предвещает грозу. Всё это место предвещает, словно оно затаило дыхание и ждёт. Северянин смотрит на высокий гребень и, стиснув зубы, начинает долгое восхождение.

Снорри карабкается, пробирается по неровным склонам, цепляется за скалы, которые беспричинно ранят при одном только прикосновении – словно они сделаны из само́й боли. Видения Восьми Причалов заполняют его разум, пока он тянется, хватается, подтягивается снова и снова. Его деревня стоит над Уулискиндом, над причалами, что дали ей название – россыпь лачуг, которые он так хорошо знает, что может находить в ней дорогу и самой тёмной ночью, и мертвецки пьяным. Он видит свой дом, и Фрейю у двери, золотые волосы лежат на её плечах, голубые глаза с маленькими морщинками в уголках улыбаются, одна рука на плече Эми, а вторая треплет рыжие волосы Эгиля. Сзади к ней подходит Карл, который на голову и плечи выше приёмной матери. Его волосы светлые, как у его родной матери, и он обещает стать таким же высоким, как и его отец. Даже в пятнадцать он выше большинства мужчин.

Каким бы вырос Эгиль из костлявого энергичного ребёнка, который так страстно любил исследовать всё, что мир показывал или прятал? Всегда был готов на какое-нибудь озорство? Мальчишка боготворил Снорри…

– Я позволил ему умереть. – Очередной захват. Напряжённый рык. Ещё несколько футов подъёма. – Я всем им позволил умереть.

Снорри смотрит вверх, моргая, чтобы зрение прояснилось. Никакая боль, которую он перенёс в Хель, не сравнится с той, что поселилась в его груди в тот день, когда он нашёл Эми в снегу, изуродованную гулями, которых в Восемь Причалов привёл Свен Сломай-Весло. Та боль разрасталась вокруг его сердца – с каждой их смертью она росла всё больше и становилась всё сильнее, не уменьшаясь с течением времени – и стала защитой от всего, что может предложить мир, а ещё тюрьмой. Но она закончится. Здесь, в Хель, она закончится.

Снорри не знает, сколько времени занимает подъём. Время идёт странными путями, без смены дня и ночи, без еды и без воды, без единого живого существа поблизости, расстояние до которого можно было бы измерить такой зыбкой штукой, как мили. Снорри не знает, сколько времени занимает подъём, но, взобравшись на гребень, чувствует, что где-то на этом пути он постарел.

С гребня открывается вид на складки местности, через которые вдаль к тёмному горизонту тянется лабиринт сухих долин, узких каньонов и глубоких трещин. На небе видны пятна тени, словно по нему разбросаны еле заметные полосы облаков, вцепившихся в подбрюшье мира над Хель. Каждая линия тени образует свою часть узора – огромного вихря, вращение которого слишком медленно для глаза, и его центр где-то во многих милях в вышине над лабиринтом.

– Я вижу. – Снорри ненадолго опускает топор, делая глубокий вдох. – Я иду за тобой, Фрейя. – Он стирает кровь с рук. – Я иду за вами. – У него есть цель. Фрейя будет там вместе с детьми. И вся Хель не сможет его остановить.

Убийца оступился на камне, и на миг это выбило меня из истории Снорри. Мы зашли глубоко в земли Колеса, возможно так же далеко, как и в первый раз. Камни выше человеческого роста стояли пятью близкими параллельными линиями, словно лучи, которые стремились вперёд и сходились в одну точку в бесконечности. Болезненные скрюченные заросли вереска вымахали выше головы. Я слышал, как среди камней выкрикнули моё имя… поблизости, на одном из них, покрытом древним мхом, сбоку показалась бледная рука с длинными пальцами. Я закрыл глаза, и история снова меня захватила, закружила в другую сторону.

***

Бледная рука с длинными пальцами медленно двигается по валуну. Это движение притягивает взгляд Снорри, заставляя отвести взгляд от пыльного дна ущелья и посмотреть на крутой скалистый бок. Он прошёл уже несколько миль по лабиринту, и вихрь из теней над головой уже выглядит отчётливее, чем когда викинг его впервые увидел. И за все эти пыльные мили он не встретил ни единой души.

– Лучше выходи и покажись, – кричит он, поднимая топор.

Над краем неровного уступа ярдах в тридцати над дном долины показывается узкая голова. Сначала Снорри принимает существо за нежить, и в его венах стынет кровь, но эта тварь скорее болезненно жёлтая, чем белая – неестественный сплав клюва и головы, а не безглазый клин, как у нежити. Со скрежетом, как ногтями по сланцу, существо вылезает на вид, демонстрируя острые зубы в мясистом клюве и долговязое костлявое тело с гребнем шипов на спине.

– Демон. – Ухмыляется Снорри. – Как раз вовремя. Посмотрим, на что ты способен. – Несмотря на улыбку, он знает, что тварь вполне может покончить с ним. Нежить была неодолимой. В мире живых Снорри сражался с троллями и едва выжил – их сила во много раз превосходит человеческую, а скорость поразительна. Но всё равно в нём поднимается кровавая песня войны, а боль, словно испугавшись, уходит из рук и ног.

Тварь поднимает голову и издаёт крик, который эхом разносится по ущелью, и этот звук похож на вопль, прерванный, когда перерезали глотку. Демон спускается по утёсу, тут и там перескакивая на несколько ярдов, цепляясь когтями, длинными как пальцы и белыми как злоба. Вниз с грохотом падают камни, касаясь земли за миг до широких трёхпалых ступней твари.

Когда демон осторожно приближается, прыгая из стороны в сторону, как хищная птица, Снорри слышит, что на клич твари отвечают несколько голосов – отдалённых, но не достаточно далёких.

Тварь бросается на него, и его топор снизу вверх врезается в место, где голова переходит в шею, прорубаясь через дыхательное горло и проходит в мозг. Демон падает, судорожно дёргается, а Снорри выпускает топор, чтобы не попасть под молотящие лапы. Спустя несколько секунд он подходит к трупу через клубы пыли, поднятые предсмертной агонией твари, хватается за древко топора, ставит ногу на морду демона и вырывает лезвие. Из раны неохотно сочится молочная кровь, воняя разложением.

Первые демоны, откликнувшиеся на зов товарища, толпой выскакивают из-за резкого поворота ущелья в нескольких сотнях ярдов впереди. Три главных демона мало похожи на убитого викингом, но и среди них нет двух одинаковых. В клубах пыли, поднятых самыми проворными, смутно виднеются и другие твари. Множество тварей.

Без лука Снорри остаётся лишь прислонить спину к валуну, а потом следить за их приближением, зная, что с таким численным преимуществом они его победят. Демоны завывают, подбегая пёстрой группой разных оттенков от тёмно-серого до цвета сгущённого молока. Некоторые долговязые, высотой с тролля, другие приземистые и тяжёлые, а некоторые не больше ребёнка и с рудиментарными крылышками.

Снорри расправляет плечи и готовится встретить их всех. Его печалит, что придётся умирать в одиночестве, от лап таких корявых кошмаров, но он ведь и не думал, что вернётся из Хель, а битва, в конце концов, возможно лучшее, на что он мог надеяться.

– Мы, ундорет, в бою рожденные! Поднимем молот и топор! От нашего клича демоны да дрогнут!

В последние секунды перед приближением врага Снорри познаёт миг покоя. Родители не должны жить дольше своих детей. Нет боли сильнее, чем сыновья и дочери, которые умирают, зная, что в конце концов ты их подвёл. Снорри умрёт, сражаясь ради их спасения – он не может сделать ничего лучше, чтобы исправить всё, сделанное неправильно. Первый демон теряет протянутую руку, а мгновением позже теряет и голову от того же удара. Второй демон, крупный и похожий на волка, останавливает лезвие Хель своим черепом и мозгами. Снорри припадает к земле, и третий демон, прыгнувший на него, пролетает над его головой и врезается в валун сзади. А потом уже все они десятками набрасываются на него.

Снорри почти немедленно отбегает от валуна. Когда нападающих так много, важно, чтобы тебя ни к чему не прижали. Крутящийся топор – отличное средство устрашения, но если он застрянет в теле соперника хоть на миг, то его владельца сметёт волной нападающих. Викинг разворачивается на неровной поверхности ущелья, а за ним в пыли дёргаются отрезанные конечности демонов. Их кровь воняет разложением, и его едва не тошнит, когда он отступает.

Снорри добирается до отвесной стены и сражается возле неё, чтобы держать нападающих с одной стороны, и в то же время иметь возможность махать топором, всё время отступая. Облако пыли скрывает от него всю массу врагов, хотя они остаются поблизости, слепо отыскивая его. Их крики и завывания наполняют ущелье.

Какое-то громадное создание с нескладными руками, комковатой кожей и головой, похожей на валун, наносит удар, оставив борозды на груди Снорри и не попав по венам и сухожилиям в шее на считанные дюймы. Снорри бьёт по нему снизу вверх, разрубает в ответ грудь и отхватывает нижнюю часть челюсти. Отскакивает назад, ударив обухом топора по усеянной клыками морде другого демона справа. Большой демон отступает, став тенью, которая неуклюже двигается в облаке пыли.

В лицо Снорри летит дубиноподобная рука, её владелец чёрный и мускулистый с прочными сияющими пластинами на теле и конечностях. Викинг двигается слишком медленно, и скользящий удар отбрасывает его к скале. В глазах двоится, из шеи течёт кровь. Всё больше фигур толпится в пыли, их шум и вонь ошеломительны.

Потрошащий удар вскрывает животы двум демонам, а третий – коричневый и весь в струпьях – прыгает на него и хватает топор, которым викинг пытается отогнать тварь. Демон-ребёнок, покрытый шипами, хватает его ноги, и Снорри падает назад к скалам, вызывающе рыча. Его ноги изранены шипастым ребёнком, он теряет равновесие и падает набок, ударившись об камень. Над ним нависает тёмная фигура – существо размерами с тролля, у которого огонь тлеет в пустых глазницах и вырывается изо рта. Оно поднимает деревянную дубинку, усеянную острыми осколками кремня. Демон в струпьях по-прежнему дёргает топор Снорри, и у викинга нет сил вырвать оружие.

– Ундорет! – Издаёт он последний клич, а горящий тролль поднимает дубинку, чтобы прикончить его.

Блестящий меч отрубает твари голову, тело начинает падать, из обрубка шеи плещется пламя. Рядом движется фигура в сияющих доспехах, прочный сапог топает по затылку шипастого демона, а меч опускается на грудь демона в струпьях. Спустя миг фигура исчезает, поглощённая облаком, но по сменившемуся тону рёва и лая демонов Снорри понимает, что новоприбывший несёт там опустошение.

Снорри вырывает свой топор и отпинывает шипастого демона – как раз вовремя, поскольку в поле зрения на ощупь выходит новый враг. Секунды или часы Снорри сражается. Теперь у демонов два противника, и на Снорри они уже бросаются не так часто, и группами поменьше. Но всё равно, несколько раз они едва его не достают. Он продолжает пятиться, отрубая головы и конечности, быстро крутя перед собой восьмёрками бритвенно-острый топор. Из дюжины ран течёт кровь, дыхание становится неровным, руки и ноги ослабли, глаза заливают кровь и пот.

Дважды он едва не падает, один раз запнувшись за камень, а второй – за чёрный череп с выпирающими клыками. Спустя ещё несколько ярдов кости уже хрустят у него под ногами каждый второй или третий шаг назад.

Ландшафт меняется медленно, шаг за шагом, становясь более каменистым, и облако пыли постепенно рассеивается. Снорри мельком то и дело видит воина, который присоединился к нему. Гигант, викинг, длинные белые волосы струятся из-под шлема. Он выглядит так, словно вышел прямиком из саг, его доспехи лучше доспехов любого ярла, покрыты узорами и рунами. Железный шлем с грозной защитной маской, и все железные кольца кольчуги посеребрены.

Снорри побеждает пару идентичных демонов, худых, как старые деревья, с шишковатыми руками и кожей, похожей на кору. Сплёвывает кровь и делает вдох. Теперь он видит оставшихся демонов – призрачная орда, всего их не больше дюжины.

– Давайте, Хелево отродье! – Он собирался крикнуть, но получается лишь едва слышный выдох. – Получи́те! – Глянув на плечо, он видит рваную рану до мышцы, из которой льётся кровь. Он поднимает топор отца, готовясь напасть. – Я сказал, по… – Но ноги почему-то его подводят, и Снорри оказывается на коленях.

Демоны издают какофонию рёва, криков, воплей и лая, и бросаются вперёд, чтобы убивать. Викинг в доспехах мчится им наперерез. Он ввинчивается в толпу, отталкивает одного, срубает голову второму, бронированным локтем разбивает морду третьему, а следующему наносит поразительный удар головой. А потом каким-то образом вокруг него оказывается свободное пространство, и воин снова размахивает своим клинком. Бой продолжается минуту, и всё это время Снорри стоит на коленях, разинув рот, не в силах оторваться от зрелища. Это танец, жестокий, прекрасный танец стали, в котором с каждым тактом отнимается жизнь, и победа воина настолько же неизбежна, насколько прекрасна. Шестьдесят смертоносных секунд.

Наконец воин встаёт, забрызганный, покрытый кровью врагов, а их трупы разбросаны вокруг него. Его меч убран в ножны, а за спиной оседает пыль. Словно с кровати убрали покрывало, открыв три сотни ярдов, и каждый шаг этого пути усеян мёртвыми – дюжины, десятки, и много больше.

– Вот это историю мы с тобой сотворили, брат. – Снорри встаёт, чтобы поприветствовать воина. Для этого требуется вся его сила, но будь он проклят, если встретит такого человека на коленях. – Кто ты? Тебя послали боги?

– Боги запретили мне приходить. – Глубокий голос, говорящий на старонорсийском. В нём есть что-то знакомое. Возможно, какой-то акцент.

Снорри смотрит на свой топор. Отец отца его отца назвал его "Хель". Возможно, какая-нибудь вёльва предвидела его судьбу и предложила название. Может, то была Скилфа, уже тогда старая. Снорри смотрит на воина – это человек его роста, может на дюйм выше. Отец Снорри был такого же роста, и волосы были такие же. – Ты… не может быть… – Волоски на руках Снорри встают дыбом, и по спине бежит холодок, а во рту пересыхает, и не вымолвить ни слова. – Отец? – Слёзы заливают его глаза.

Мужчина протягивает обе руки и снимает шлем, стряхивая волосы с лица. Это не его отец, хотя и очень на него похож.

– Они ждут тебя. – Воин кивает назад на ущелье. Кости демонов усеивают каменистую землю насколько хватает взгляда, местами там их целые кучи, расколотые, разбитые черепа откатились к стенам. – Я оберегал их, как мог. Я знал, что ты придёшь.

Снорри моргает, видя, но не понимая. Воин снимает латные рукавицы и вешает их на пояс.

– Им нужен ключ, – говорит он.

– Что? – Лицо Снорри колет, его губы шевелятся, но слов не выходит.

– "Им нужен ключ" – последние слова, которые я тебе сказал. Я хотел сказать больше. Что я любил тебя. Поблагодарить, что ты меня нашёл. Попрощаться.

– Карл!

– Отец.

Два мужчины яростно обнимаются.

Убийца снова споткнулся, и меня опять выбило из истории. Я оглянулся вокруг, но не увидел ничего из ужасов Ошима – мой взор был слишком затуманен.

– Я могу пойти с тобой, отец.

– Нет. – Снорри кладёт руку сыну на плечо. – Твоё место в Вальгалле. Они поймут… это. – Он поднимает топор в сторону побоища в ущелье. – Но больше будет чересчур. Мы оба это знаем.

Карл склоняет голову.

– Я горжусь тобой, сын. – Это кажется нереальным – что Карл перед ним и снова говорит слова прощания. Снорри хочет забрать своего мальчика домой, но перед ним стоит мужчина. Мужчина, которого в Асгарде ждёт место – место за столом в зале Одина.

– Однажды мы будем сидеть вместе, отец. – Карл улыбается, почти стеснительно. – Так и будет.

Снорри в последний раз обнимает своего мальчика. Объятья воина.

Отпускает его. Если он простоит здесь хоть немного ещё, то не сможет уйти.

Ребёнок, которого он воспитал, стал мужчиной. Ещё до того, как он умер. Карл, который играл на берегах фьорда Уулиск, который гонялся за зайцами, пас коз, играл деревянным мечом, любил отца, смеялся и плясал, сражался и бегал… тот мальчик по́жил своё, и по́жил хорошо.

Ещё до того, как Свен Сломай-Весло разорвал их мир, этот мальчик крепко засел в памяти Снорри, а теперь его место занял юноша. Снорри уходит прочь, не в силах сказать что-либо ещё, не оглядываясь назад, забыв о ранах. Его руки помнят, как держали сына.

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ

– Ял! – Что-то потянуло меня за руку. – Ял!

– Что? – Я стряхнул видение Снорри и Карла. Нас окружала заброшенная пустошь, лошади медленно шли, сильно дул ветер, обещая дождь. Прямо впереди, опустив голову, ехал Снорри, погружённый в воспоминания, и всё ещё рассказывал свою историю. Мне хотелось вернуться в неё. – Ял! – голос Хеннана у меня над ухом.

Небо над нами стало пурпурной раной, вихрем, притягивавшим взгляд. Унылый ландшафт вокруг полнился возможностями, и все не сулили ничего хорошего. Я повернулся в седле. Хеннан, сидевший за моей спиной, снова потянул меня за рукав. – Что?

– Мы проехали над Колесом! – Он указал назад, на низкий гребень в пустоши, похожий на древнюю насыпь, прямой линией тянущийся в обе стороны… хотя, проследив взглядом, я заметил лёгкий изгиб.

– Ты смотрел? – Мой взгляд метнулся на чудовищные фигуры, которые уже начали собираться неподалёку. Они выглядели неприятно похоже на демонов, которых описывал Снорри. – Как вышло, что ты не…

– Мёртв? – Хеннан пожал плечами. – Моей семье это место не вредит, как другим людям.

– Ну а меня оно пугает до усрачки. – Я закрыл глаза, пытаясь вернуться в историю Снорри. – Мы едем к сердцу Колеса. Дай мне знать, когда окажемся на месте.

– В центре Колеса нет ничего, кроме хаоса. – В голосе Хеннана слышалась настойчивость, и эта нотка волнения зацепила моё внимание, несмотря на зов рассказа Снорри. – Сердце Колеса в кольце, в месте, откуда управляются машины.

Я сердито посмотрел на него.

– А ты откуда знаешь?

– Из рассказов дедушки…

– Байки козопаса? – Я сплюнул, сердясь, что парень рисковал моей жизнью ради этого. Моё воображение уже рисовало демонов в темноте за ве́ками, и Колесо очень скоро сделает их реальными.

– Ты никогда не спрашивал, кем был Лотар Вейл! – он уже кричал.

– Кто?

Хеннан ударил меня по почкам. Меня! Принца Красной Марки ударил какой-то крестьянин-еретик!

– Дед моего деда. Лотар Вейл. Он был самым знаменитым аномагом своего времени. Ему удалось вернуться к границам и вырастить там семью. Он знал это место!

– Чёрт! Снорри! – Я развернул Убийцу. – Снорри!

Оглянувшись, я увидел, как Снорри поднимает голову, отрываясь от своего видения, и как встряхивается Кара.

Вдалеке, примерно в четверти мили вдоль дуги Колеса монотонность ландшафта нарушали блочные очертания: какое-то небольшое здание.

– Нам надо добраться туда! – указал я. – Держитесь. – И пустил Убийцу лёгким галопом. Меня омывал холодный ужас, и вместе со страхом явились серые фигуры – они поднимались из пустоши, словно туман, и, стоило мне посмотреть на них, сгущались в более вещественные формы. – Вперёд!

Демонические фигуры, мертвецы, механические бесы с ножами вместо пальцев, ведьмы, чёрные щупальца, с которых капала смола, люди-сосны, огромные псы-черти, горящие волки, джинн… продукты моего богатого воображения так густо населили пустошь, что на ней едва хватало места на всех.

– Ял! – крикнул сзади Снорри. – Ял! Это всё ты!

Он был прав. Во всём Колесе не хватит места для всех моих страхов – и больше ничьи кошмары сюда бы не втиснулись.

– Очисти разум! – крикнула Кара. Никогда не слышал совета бесполезней. Да у этой ведьмы котелок должны за такое отобрать.

Кошмары приближались со всех сторон, не оставляя прохода. Я попытался сбить частично сформировавшегося волка Фенриса, но тварь, хоть и туманная, оказалась достаточно твёрдой, чтобы оттолкнуть Убийцу, и мы с криком свалились. Падение с лошади – быстрый путь сломать себе шею. А если и лошадь под тобой падает, то к ранам нередко прибавляется сломанное бедро. К счастью у меня было немало практики падений с лошадей, а вереск обеспечил почти мягкое пружинистое приземление. В итоге я растянулся на зелёном шипастом кусте утёсника, хныча скорее от страха, чем от боли.

– Ялан Кендет. – Холодный шипящий голос.

Я посмотрел вверх. Надо мной стоял Джон Резчик с щипцами в руках и с той же самой улыбкой черепа на лице, как в тот раз, когда Мэрес Аллус приказал ему отрезать мои губы. Что-то просвистело над моей головой и остановилось с глухим мясистым звуком. Топор Снорри под углом торчал из груди Джона Резчика, одно из двух одинаковых лезвий погрузилось по древко.

Джон Резчик сделал три быстрых шага назад и остановился. Он с любопытством посмотрел на топор, а потом поднял уродливый обрубок руки, которую Снорри давным-давно отрезал, и выбил топор. – На этот раз, Ялан, никаких задержек. – Джон Резчик посмотрел на меня бледными огромными глазами, крови в ране на груди не было.

Со всех сторон стояли в ожидании монстры из самых тёмных уголков моего разума, клубились туманом, который перетекал из одного в другого. Они отгородили меня от Кары и Снорри. За ними я не видел и Хеннана. Я не видел и Убийцу, хотя слышал его панические крики. Из всех монстров только Джон Резчик казался по-настоящему плотным, реальным, как земля, на которой он стоял.

У меня не было сил подняться. Я прошёл полмира, чтобы меня жестоко убили мои собственные страхи. Всё, что я предсказывал, воплотилось. Колесо дало мне верёвку, и вот я уже лез в петлю.

– …себя… – голос Кары, отдаляющийся, почти утонувший в криках Убийцы, наполовину сердитый, наполовину испуганный.

Джон Резчик снова поднял щипцы и шагнул в сторону, показывая заляпанный деревянный стол, к которому я был когда-то привязан в заваленном маком складе Мэреса Аллуса.

– …защитить… – Голос Кары, несмотря на расстояние, резкий и пронзительный. Защитить? Шатаясь, я поднялся на ноги, пьяный от ужаса, и вытащил меч. Джон Резчик ударом слева выбил его на землю. Чтобы остановить его понадобится армия! По какой-то причине у меня в голове мелькнула армия пластиковых стражей Скилфы.

– Боже! Помоги мне! – Отчаянный вопль, на который я не ждал ответа. Но внезапно она оказалась между мной и Джоном Резчиком – пластиковый манекен без одежды, розовая, с негнущимися руками.

– Как трогательно. – Взмах руки, и она полетела прочь, разрубленная по пояс.

Я отступил, закрыв руками голову. Мне нужно больше. И в тот же миг между нами оказалось ещё полдюжины манекенов, расставленных в разных небрежных позах.

– Ещё! – Я быстро двинулся прочь, сосредоточившись на создании новых манекенов, вспоминая, каково было в логове поездов, где встречаются тоннели.

В тот же миг все полусформировавшиеся кошмары исчезли, и я стоял в центре пластиковой армии Хемрода. Сотни манекенов расходились лучами оттуда, где я стоял – узор нарушали лишь изумлённые Снорри и Кара на лошадях, Убийца, который раздражённо сбил около дюжины статуй, и Джон Резчик, шагавший в мою сторону, раскидывая моих бесполезных стражей.

– Защищайте меня! – Я изо всех сил потянулся к тому, что заставляло Колесо отвечать на мой зов, чем бы оно ни было.

Пластиковые солдаты все как один повернули головы в сторону Джона Резчика, и ближайшие к нему без слов бросились на него, хватаясь за его ноги и руки, вцепляясь пластиковыми пальцами ему в глаза. Он упал под ними с животным криком, и всё больше и больше моих обнажённых защитников бросалось на эту гору тел, полностью скрыв его.

Масса солдат мчалась в сторону растущей горы, и пустошь расчистилась достаточно, чтобы я увидел стоявшего неподалёку Хеннана, который глазел на моих верных воинов, шагавших мимо него. Вслед за манекенами подъехали Снорри и Кара.

– Ну и ну, Ял. – Снорри покачал головой, пытаясь скрыть ухмылку.

– Что?

– К твоим услугам вся сила Колеса… и ты создаёшь пять сотен обнажённых женщин?

– Мог бы сотворить дракона, – сказала Кара. – Здесь возможно всё, что придёт тебе в голову.

– А ты почему не сотворила? – Возможно, мой голос звучал немного резко. – Ну-ну, малыш! – Я подошёл к Убийце, стараясь его успокоить. Кара направила ко мне свою кобылу.

– Тебе намного проще сражаться со своими созданиями. А двум людям очень опасно натравливать плоды своего воображения друг на друга. Большинство аномагов так и умерли.

Я огляделся по сторонам, весьма довольный собой.

– Думаю, неплохо бы выпить.

Ближайший манекен, всё ещё охранявший меня, повернулся к нам лицом, протягивая золотой кубок, в котором плескалось тёмное вино.

Слабый скрежет донёсся из-под горы воинов над Джоном Резчиком. Я представил, что они перетирают его кости в порошок.

– Всё это как-то неправильно. – Рядом со мной спешился Снорри, и уставился на мешанину тел, под которыми был Джон Резчик.

– Думаю, мне надо присесть. – Я развернулся и увидел богато отделанный диван, такой же, как тот в Римском зале, на котором мне запрещалось сидеть, когда я был ребёнком. Я упал на него, утопая в толстом красном бархате. – Ха! Мы здесь как боги! – Я мог получить что угодно. Подошла манекен с моим вином. С каждым мигом она всё больше и больше походила на Лизу.

Теперь у неё были чёрные волосы, ниспадавшие с плеч, её кожа выглядела мягче, менее похожей на пластик. Я взял кубок.

– Хеннан, иди сюда! У меня есть торт. – И он действительно был – высокая конструкция на пяти серебряных ярусах, украшенная глазурью и миндалём. Я схватил кусок и сунул в рот.

Хеннан присоединился ко мне, вернув мой меч.

– Надо уходить. – Снорри протянул руку, чтобы поднять меня.

Я ускользнул в сторону.

– Успокойся. Ты неправильно воспринимаешь это место. – Я поднял ладони, вымазанные в торте. – Признаю, я и сам волновался слишком сильно. Но смотри. – Я помедлил, глотая сладкую прелесть, и кивнул на манекена, приближавшегося с топором Снорри. Я сделал её на основе одной из танцовщиц, которых мы встретили в цирке Тэпрута.

Один из манекенов слетел с кучи, дважды перевернувшись в воздухе перед приземлением.

– Садись на свою чёртову лошадь, Ял. Пора ехать. – Кара раздражённо махнула рукой в сторону Убийцы.

Я глотнул вина, глядя на неё. Они подняли такую шумиху насчёт того, как Колесо воплощает страхи, что я совсем забыл о светлой стороне уравнения. Если это пробный образец того, как всё будет после поворота Колеса за точку разрушения, то я целиком за.

Скрежет стал громче, так что мне пришлось повысить голос.

– Кара, успокойся. Давай насладимся. Не так уж часто мир делает то, что ты хочешь.

Ещё два манекена слетели с горы, разодранные на несколько частей. Торс с глухим ударом приземлился неподалёку, посреди вереска. Я похлопал по дивану, и Лизакен села возле меня.

Возможно, она была фигуристее оригинала, но сложно контролировать своё воображение.

Кара подвела свою большую вонючую лошадь прямо к нам.

– Надо уезжать прямо сейчас! Люди умирают здесь потому, что какие бы чудесные вещи они не выдумывали, плохие всегда хуже. Саморазрушение в нас всегда побеждает. – Её прервал рёв, гора моих солдат-манекенов приподнялась, и с неё посыпались пластиковые тела. Спустя мгновение появился Джон Резчик, и полдюжины пластиковых женщин с идеальными формами всё ещё цеплялись в него.

– Чёрт! – Я представил брызжущего пламенем дракона с блестящей чешуёй, летящего на врага. Тут же столп бело-оранжевого огня ударил в точку, где стоял Джон Резчик. Жар от огня захлестнул нас. Лошади дёрнулись, панически заржали, я уронил кубок на колени, и диван перевернулся.

Я заполз за диван, хлюпая коленями по влажной земле, и выглянул из-за него. Джон Резчик стоял обожжённый и почерневший, по нему текли ручейки расплавленного пластика, его окружали кольца моего огромного дракона. Он раскрыл пасть, которой можно было бы схватить тягловую лошадь, и подхватил Резчика. Зубы, словно короткие мечи, блестящие, как серебристая сталь, с хрустом сомкнулись. Ублюдок вмиг исчез, поглощённый в нутро громадной змеюки, покрытой огненно-бронзовой и золотой чешуёй.

Мне бы почувствовать облегчение, но я видел, что эти прекрасные блестящие зубы не разрубили Джона Резчика на куски, и за миг до того, как исчезнуть в глотке дракона, он встретился со мной взглядом – в его бледных глазах не было страха, они светились жутким обещанием.

Оглянувшись, я увидел, как Снорри и Кара успокоили своих лошадей, и уже поворачивали в сторону здания, которое я увидел. Хеннан бежал в ту же сторону, и уже покрыл треть расстояния. Я поджал губы, думая, что он мог бы продемонстрировать и побольше веры в маршала Вермильона. Я ведь уже организовал успешную оборону целого города против армии мертвецов… за моей спиной дракон рухнул, завалился набок и начал царапать чешую на животе, словно съел того, кто не согласился быть его обедом. На самом деле я подозреваю, что драконы обычно и съедают всякого, кто с ними не согласен, но… к тому времени, как эта мысль всплыла в моей голове, я уже бежал.

До здания я домчался несколькими секундами после Хеннана, и мой живот крутило от смеси торта с животным страхом. Кара на пути к зданию подхватила поводья Убийцы и вела его за собой. Снорри спешился и изо всех сил толкал огромную плиту из камня Зодчих, которая выглядела так, будто могла закрывать дверь. Если это было не так, то в здании не имелось входа – как знать, может это просто цельная плита литого камня, которая нужна, чтобы люди здесь растратили всё своё время, пока плоды их воображения строят планы, как их поубивать.

Я оглянулся назад. Знакомая неприятная фигура бежала в нашу сторону. За его спиной всё ещё горели участки пустоши, подожжённые моим драконом. Сам зверь лежал на боку с уродливой дырой в животе.

– Что ты делаешь? – крикнул я Снорри.

Он оглянулся, его лицо покраснело от напряжения, выражение лица было опасным.

– Уйди с дороги, – сказал я, и не ожидая, пока он уберётся, взмахнул рукой, пожелав, чтобы плита отъехала. – Проклятое Колесо пытается нас убить – пускай ещё и поработает на нас. – Ничего не случилось. Стиснув зубы, я начал стараться сильнее, уставившись на дверь, чувствуя, как кровь стучит в моей голове и колет в глазах.

– Не очень-то работает? – прорычал Снорри.

– Она бы не простояла долго, если бы не была защищена от аномагов! – сказала Кара. – Почему бы вам обоим не попробовать?

Обычно я стараюсь оставить физический труд крестьянским классам, но за мной быстро мчался Джон Резчик, так что второго приглашения не потребовалось. Мы с Хеннаном присоединились к Снорри, навалившись всем своим весом на плиту. Я так напрягался, что от усилий могли сместиться внутренние органы. Паника придаёт человеку сил, и что-то поддалось, неприятно треща и хлюпая. Сначала я подумал, это хрустнуло что-то во мне, но оказалось, сдвинулась плита. Пошевелившись, она пошла плавнее, и уже вскоре плита сдвинулась на ярд влево, оставив за собой грязную борозду на дёрне. За ней открылся тёмный прямоугольный проход.

Кара спрыгнула вниз с орихалком в руке и вошла в здание. Я оглянулся на Джона Резчика. Он бежал немного неловко из-за укороченной руки – не быстро, а монотонно, словно желая внушить мне столько ужаса, сколько возможно.

– Лошадей придётся оставить. – Мне не хотелось говорить это, и не только потому что Убийца так отлично умеет удирать.

– Я знаю. – Снорри нырнул в проход, и Хеннан за ним.

Я поднял ладони от гнева и изумления, но уже не осталось никого, кто мог бы это увидеть. Только я и Джон Резчик в сотне ярдов от меня.

– Знаешь, это не просто ебучие коровы, на которых вы привыкли ездить! – Крикнул я норсийцам вслед. Никакого ответа. – А-а-а, хрен с ним! – Я махнул рукой в сторону лошадей, и моргнул, чтобы глаза сфокусировались. Из ниоткуда спустился кричащий орёл, и все три лошади бросились прочь. Я заставил птицу снова кинуться вниз, чтобы развернуть их так, чтобы они бежали подальше от Колеса. Другой рукой я махнул в сторону Джона Резчика и раскрыл пальцы. Под ним разверзлась огромная яма, и он в ней исчез. Я снова сомкнул руку, и яма схлопнулась. Надолго это его не задержит. Последний раз глянув на лошадей, я развернулся и бросился следом за остальными в бункер.

– Ну и дыра. – Я сказал это в нескольких смыслах. Бункер оказался пустой коробкой, по углам которой темнели заветренные обломки, веточки, серые лохмотья, маленькие кости. В воздухе стояла застарелая вонь мочи. Прямо перед нами в армированном сталью камне Зодчих толщиной в ярд была прорублена неровная дыра, в которой я разглядел уходящую вниз круглую шахту.

– Наверное, аномаги использовали для чего-то это место, иначе оно скрылось бы давным-давно. – Кара встала на краю шахты и уставилась вниз, держа орихалк в руке. – Здесь лестница.

Кара направилась туда первой, и я был этому рад. Снорри отправился за ней, и следом Хеннан.

– Почему я последний?

– Это ведь твоё воображение пытается нас убить, – крикнул в ответ Снорри из шахты.

Орихалк Кары светил мимо викинга и парня, покрывая потолок над дырой мешаниной света и тени. Я добрёл до шахты и подождал, пока парень не скроется, чтобы я мог последовать за ними.

– А почему так? – крикнул я им вслед. – Почему я?

Я не разобрал, что они сказали, но уже знал ответ. Моё воображение нападало на меня всю мою жизнь – и лишь здесь у него было нужное ему оружие. Громадная подземная машина, предмет особой гордости Зодчих, и все эти двигатели под нами сейчас просыпались от дрёмы и всю свою энергию отдавали на войну моих страхов с моими мечтами.

Быстрый взгляд за дверь показал, что в месте, где я закопал Джона Резчика, земля начала подниматься. Спустя мгновение я уже спускался по лестнице в неизвестность, а Хеннан жаловался, что я наступаю ему на пальцы.

– Нам здесь ничто не угрожает? – Я всматривался в тоннель, шарахаясь от каждой тени.

Мы стояли примерно в сотне ярдов под поверхностью Ошима в трубообразном тоннеле ярдов шести в диаметре. Над нашими головами по центру тоннеля в темноту уходила чёрная труба в ярд толщиной. Я не видел, на чём она держится. Каждые несколько ярдов в тоннеле виднелись кольца серебристой стали шириной в шесть дюймов, словно какие-то укрепления. Гул, сначала почти не слышный, заполнял всё это место, и хотя он не становился громче, но уже вскоре уже пробирал до костей.

Я закашлялся, чтобы проверить, что все не оглохли. Звук разносился в темноте.

– Я спросил…

Меня прервал звук сверху. Кто-то оступился на лестнице.

– Угрожает, – ответила Кара.

– Как он вообще лезет? Блядь, у него же одна рука! – Это было нечестно. Я уже дважды убежал от Джона Резчика, вопреки всему, лишь чтобы самому доставить себя к нему в третий раз. И даже не к нему – к моим самым сильным страхам на его счёт, которые воплотила оставленная нам сила наших тупых предков.

– Я оставил Карла и шёл по долине, где мы сражались, – сказал Снорри, уходя в тени. – Кости там были навалены местами по грудь.

Кара и Хеннан пошли за ним. Я постоял секунду, стараясь услышать, как спускается Джон Резчик, но слышал лишь голос Снорри, его магия обволокла меня и затянула. Я пошёл за ними, мои ноги ступали по древним проходам, оставленным нам Зодчими, а мой разум следовал за норсийцем в Хель, слишком увлечённый его историей, чтобы планировать саморазрушение.

ТРИДЦАТЬ

Снорри идёт по ущелью мимо останков демонов, которых его перворождённый сын убил, защищая свою приёмную семью.

Вихрь в небесах над ним сгущается и сужается. Снорри знает, что скоро будет стоять под его центром, в глазу невидимой бури.

Ущелье расширяется в долину, и теперь спускается вниз, на высокогорье. Снорри хромает дальше, раны застывают, из пореза на плече всё ещё сочится кровь, его насквозь пронизывает боль, словно раскалённая добела проволока.

Впереди долина доходит до перешейка, после которого круто опускается, а вид, который открывается за этой узкой точкой, Снорри и не думал увидеть в Хель. Он стоит, глядя на фьорд Уулиск, покрытый мягким туманом. На дальней стороне, высоко на весенне-зелёных склонах Нффлра, там, где солнце окрашивает золотом землю, пасутся заросшие чёрной шерстью козы. Там должна быть деревня, дома должны спускаться до самой воды – но Снорри видит лишь восемь причалов, тянущих свои тонкие пальцы во фьорд, и единственный дом в сотне ярдов вверх по склону. Знакомый даже с такого расстояния. Его дом.

Его вены наполняются льдом. Центр вихря сверху находится прямо над его домом. Громадное вращение в небесах, каменный лабиринт под ними – всё вело его сюда, к его прошлому, настоящему, в место без будущего. Снорри выпячивает челюсть, прижимает топор к груди и идёт вперёд, настолько переполненный разбитыми эмоциями, что кажется, будто он охвачен гневом, но всё же рука, сжимающая его сердце, холоднее чем когда-либо.

Снорри идёт и видит, что резня была и здесь – повсюду валяются останки. То рука в тени валуна, то голова, то потроха на камнях. И не уродливые демоны, но люди, или существа на них похожие. И не только мужчины, но и женщины, щитоносицы, в северных доспехах, с топорами, копьями, молотами. Но каждый из них – низкий или высокий, коренастый или тощий, – имеет отличительную черту, которая ясного обозначает их происхождение. Каждый человек белый слева и чёрный справа, то же и с их доспехами. У каждого топора или меча металл белый, как молоко, а щиты чёрные, словно дыры, прорубленные в дневном свете.

– Слуги богини. – Снорри, морщась, встаёт на колени, чтобы поближе взглянуть на щитоносицу. Её шлем прорублен сбоку ударом топора. Должно быть, Хель послала её, чтобы призвать к себе души Фрейи и детей. Кто бы ни убил этих воинов, не церемонился, но здесь поработал не меч Карла. Снорри изучает белый глаз женщины, отражающий вихрь над его плечом, и тёмный глаз, похожий на отполированный чёрный камень. Её губы изогнуты в усмешке, которой она ухмылялась, когда её настиг удар, и зубы заострены, словно зубцы пилы. Значит, не человек.

Хотя в Хель нет солнца, но в этом воспоминании об Уулискинде солнце есть, и оно садится. Перед Снорри в горловине долины стоит одинокий воин, чёрный на фоне заката, широкий, в доспехах из плохо подогнанных частей, с широко разведёнными руками, со щитом в одной руке, с топором в другой, на конце лезвия которого острие, чтобы протыкать кольчугу.

– Свен Сломай-Весло? – На какой-то миг Снорри чувствует страх. Только этому гиганту и удавалось победить викинга – его силы нечеловеческие. Снорри слаб от потери крови, искалечен от ран, и знает, что в этом бою ему не победить. Северянин, всё ещё стоя на коленях, шепчет молитву – первую, что срывается с его губ за вечность. "Всеотец, я сделал всё что мог. Смотри на меня. Я прошу лишь об одном: дай мне сил, которые меня оставили". – Молитва человека, который встречает вызовы с топором и отважным сердцем. Молитва человека, который знает, что этот вызов ему не пережить. Молитва человека, который не выживет, чтобы произнести новую.

Снорри с рычанием поднимается, уже не заботясь о своих ранах, зная, что боги за ним наблюдают. Он встаёт, покрытый гноем демонов и своей алой кровью, которую почти не видно после такого количества убитых им тварей.

– Я готов. – Если Хель поставила Свена Сломай-Весло между ним и его семьёй, то Свен Сломай-Весло умрёт здесь второй смертью. – Ундорет! – кричит он, словно его крик это копьё, брошенное прямо в небеса, и небо над ним становится красным, как кровь за его спиной. И тогда он бросается в атаку.

Воин стоит на месте, пока Снорри на него мчится. На нём слишком большой шипастый наплечник из чёрного железа, и шлем, закрытый забралом, на котором оставлены лишь щёлочки для глаз и дырочки для рта. Чёрные полосы железа вокруг его груди и тела подпоясывают толстую кожаную рубашку со слоёной подкладкой. К кожаным штанам для защиты ног пришиты железные пластины. На всех частях его доспехов видны следы битвы, блестящие порезы, тёмно-красные брызги, вмятины на металле, порванная кожа.

Двадцать ярдов остаётся между ними. Воин поднимает над собой топор. Десять. Воин склоняет голову.

– Снорри? – Пять. И он опускает топор.

Снорри, переполненный боевой яростью, замахивается своим топором, чтобы отсечь голову, заточенная сталь мчится по дуге от силы обеих рук. В последний миг разум превозмогает мышцы, и крича от напряжения, викинг отводит удар, лишив его большей части силы. Лезвие Хель задевает латный воротник воина, издаёт резкий звук об металл и отлетает.

– Снорри? – Руки в латных рукавицах возятся с маской шлема на петлях.

Снорри опускает топор и опирается на него, с трудом дыша.

Маска открывается.

– Тутт?

– Я знал, что ты придёшь. – Туттугу улыбается. У него нет бороды, и кожа на подбородке срезана. Красный разрез, оставленный ножом Эдриса Дина, по-прежнему виден на шее под бледным лицом. Впрочем, его глаза светятся радостью. – Я знал, что у тебя получится.

– Во имя Хель, что… Туттугу, как?

– Тссс! – Туттугу поднимает руку. – Не произноси её имя, только не здесь. Она пришлёт новых стражей, а их сложно победить.

Снорри оглядывается на долину, по которой разбросаны тела.

– Это всё сделал ты?

Туттугу ухмыляется.

– Они нападали не разом.

– Но всё равно…

– Снорри, я не мог позволить, чтобы забрали Фрейю и детей.

– Но Карл…

– Карл может сражаться с демонами, но они просто животные, которые следуют своим инстинктам и охотятся на отбившиеся ду́ши. Но выступить против слуг Хель, выполняющих приказы? За такое его вышвырнут из Вальгаллы. Мы не могли этого допустить.

– Но ты…

– Я ещё не занял своего места, так что и вышвырнуть меня не могут. Когда направляешься в залы, тело твоё хранится в Хель… или копия тела, наверное… В любом случае, я отправился присматривать за Фрейей, а не туда, куда должен был.

Снорри протягивает руки и кладёт на плечо Туттугу.

– Тутт. – Он понимает, что у него нет слов.

– Всё в порядке. Ты сделал бы то же самое для меня, брат. – Туттугу сжимает запястье Снорри, а потом идёт показывать дорогу.

Снорри бросает ещё один взгляд на долину, которую Туттугу оборонял от всех нападавших, а потом идёт за другом, вниз по склону, в сторону спокойных вод внизу.

У берега видна гребная лодочка, привязанная к валуну на отмели. Сразу за этим камнем дно фьорда резко уходит вниз, теряясь в чистой тёмной воде. Снорри идёт вброд и хватает верёвку. От жуткой жажды страшно хочется попить, но он пришёл сюда не ради воды.

Снорри влезает в лодку, берёт вёсла. Туттугу перебирается через борт, садится на корме, и Снорри гребёт по озеру. Нет никаких признаков погони из того места, где долина выходит к фьорду. Небо над головой – это небо мира живых, тёмное от туч, и закручивается огромной спиралью над ними, словно это сделал палец бога. Работа Тора, наверное. Заговорит ли гром, прежде чем закончится их путешествие?

Над водой висит вечерний туман. Свежесть в воздухе говорит о ранней осени, слышны следы запахов дыма, рыбы и далёкого моря. Каждый взмах вёсел приближает Снорри к цели. В долине его одолевал страх – страх, что сил окажется недостаточно, чтобы пробиться, и что в конце концов путь воина не приведёт к тому, чего желает сердце. А теперь в нём растёт новый страх, и этот голос всё громче с каждым взмахом вёсел. Что он найдёт? Что скажет? Какое будущее их ждёт? Снорри пришёл спасти детей, а вместо этого с каждым мигом сам чувствует себя всё больше ребёнком. Он боится встретить семью, которую подвёл – боится, что не справится с задачей, которую ему сейчас нужно будет выполнить.

Он инстинктивно останавливает вёсла. Поднимает их, капает вода, и лодка мягко ударяется в Длинный причал. Снорри завязывает верёвку на древнем шесте и выбирается на дорожку. Из-за ран он чувствует себя стариком.

Склоны перед ним те же самые, на которых он родился, где вырос из колыбели и стал мужчиной, и где воспитал своих детей. Здесь Туттугу и Снорри мальчишками ловили рыбу с причалов, здесь резвились среди хижин, когда весной приплывали длинные корабли, здесь гонялись за девчонками. Особенно за одной. Как её звали? Губы Снорри кривятся в ухмылке. Ядвига, возлюбленная Туттугу, когда им было по девять. Тогда она выбрала Тутта, а не Снорри – возможно, это его единственная победа за все годы, и Снорри воспринял её неважно.

Туттугу встаёт со Снорри у подножия склона и ждёт. Снорри ловит себя на том, что медлит. Сейчас на склоне только его дом. Путь чист. И всё же он стоит здесь, не двигаясь. Викинга толкает ветерок, и трава пляшет под его дудку. В вышине, на хребтах, козы медленно ходят по своим тропинкам. Над фьордом на ветру скользит чайка. Но никто из них не издаёт ни звука, ни единого звука. И дом замер в ожидании.

– Я присмотрю за озером, – говорит Туттугу.

Храбрость может принимать разные формы. Что-то одним даётся сложнее, чем другим. Снорри собирает всю свою храбрость, чтобы сделать то, что так долго его влекло; что завело его так далеко такими странными путями. Он ставит одну ногу перед другой, потом ещё раз, и идёт по неровной дорожке, по которой столько раз ходил прежде.

У двери в свой дом Снорри снова приходится собраться с духом. Перед глазами стоят образы той ночи, когда Свен Сломай-Весло привёл мертвецов в Восемь Причалов. Звуки их криков оглушают его, их крики разносятся, а он беспомощно лежит перед хижиной, заваленный снегом с крыши.

Он слепо прижимает руку к двери, нащупывает щеколду, проталкивается внутрь. Очаг не растоплен, постель укрыта шкурами, а шкуры – тенью. В кухонном уголке чисто, лестница на чердак на своём месте. Они втроём стоят спинами к нему, Фрейя между детьми, одна рука на плече Эгиля, другая на голове Эми. Все трое стоят молча, опустив головы, и не шевелятся.

Снорри пытается заговорить, но от эмоций горло перехватывает, и он не может вымолвить ни слова. Воздух выходит из него резкими короткими выдохами – так дышит человек, которого насквозь пробило копьё, и он пытается справиться с болью. Он чувствует, как его лицо кривится в гримасе, щёки поднимаются, словно могут как-то сдержать слёзы. В дверях своего дома Снорри вер Снагасон падает на колени, прижатый бременем, которое тяжелее снега, который завалил его в тот раз. Сейчас его силы уходят быстрее, чем от отравленного дротика. Раздираемый рыданиями, он пытается выговорить их имена, но никаких слов по-прежнему не слетает с его губ.

Фрейя стоит, золотые волосы ниспадают ей на спину – женщина, которая спасла его, которая была всей его жизнью. Эгиль, огненноволосый ужас, нахальный, озорной, мальчик, который любил своего отца и верил, что Снорри готов сразится с троллями, чтобы ему ничего не грозило. И милая Эйнмирья, темноволосая, как её отец, прекрасная, как мать, сообразительная, умная, доверчивая и честная, слишком мудрая для своих лет, слишком мало поигравшая возле Уулиска.

– Здесь только их печали. – Туттугу подходит к другу и кладёт руку ему на плечо. – Им они больше не нужны. Они не повернутся. Их печали тебя не видят, потому что ты – не их печаль. Когда ты уйдёшь отсюда, они исчезнут. Но пока ты здесь, Фрейя и дети могут тебя слышать. Что ты скажешь здесь, дойдёт до них.

Снорри вытирает лицо.

– Где они?

Туттугу вздыхает.

– Это рассказала мне вёльва. Та, с которой ты однажды встречался. Экатри. Она сюда приходила.

– Она мертва?

– Не знаю. Да. Может быть. Это не имеет значения. То, что она мне рассказала, важно, и сложно, так что не перебивай меня, а то я всё забуду и перескажу неправильно. Магия, которую мы видим в мире – некроманты, маги вроде Келема, и всё такое… всё это исходит от Колеса. Его сделали Зодчие для нас, а точнее для себя. Благодаря ему мы все можем творить магию из ничего, всего лишь сосредоточив нашу волю. И Колесо делает это реальным. У некоторых получается лучше, чем у других, а без тренировки у всех получается не очень. Дело вот в чём – даже хотя большинство из нас плохо владеет магией, которую даёт нам Колесо… но вместе мы можем сдвинуть горы. Когда кто-то рассказывает историю, а она распространяется и разрастается, и люди в неё верят, и желают… Колесо поворачивается и воплощает её. Всё это, – Туттугу хлопает рукой по фьорду, – Всё это здесь потому, что нам рассказывали, что оно здесь будет, а мы захотели, чтобы оно здесь оказалось. Я говорю не только об этом месте. Я имею в виду весь Хель. И души, и реки, каждый камень и скала, каждый демон, сама Хель – всё. Это всё не реальное – это то, что даёт нам Колесо, потому что истории, которые мы рассказываем друг другу, настолько тесно с нами связаны, и мы верим в них, желаем их, и теперь мы их получили.

Снорри делает глубокий вдох, его мысли кружат огромными кругами, медленно, как вихрь над домом.

– Тутт, где моя семья?

Туттугу сжимает его плечо.

– До Колеса была старая магия, намного более глубокая, менее эффектная, куда более впечатляющая. Она до сих пор осталась. Никто её не понимает. Но мы чувствуем, что она есть. Каждый понимает её по-своему, и рассказывает о ней свои истории. Наши предки рассказывали истории об Асгарде и о богах. Возможно, это правда. Но это, – он снова взмахивает рукой. – Это человеческая мечта. Созданная для нас. Фрейя и дети ждут у врат, которые не откроются, пока не будет сломано Ошимское Колесо. За ним – то, что всегда ждало нас, когда мы умирали. Настоящий конец путешествия. Ты же видел это место. Разве не показалось оно тебе неправильным? Неужели именно это ждало нас целую вечность? – Толстый викинг неуклюже подходит. – Снорри, я не мудрец. Я едва могу выговорить слово "философия", не говоря уже о том, чтобы понять его значение. Но неужели ты хотел бы, чтобы твои дети были здесь до конца времён? Даже если Хель пошлёт их к священной горе… Хельгафелл это место, куда ты можешь прийти, как сюда. Неужели ты не хочешь для них чего-то такого, что лежит за пределами нашего воображения, а не просто его копирует? Вот чего хочет Фрейя…

– Кто… – Снорри прочищает горло, его слова звучат хрипло. – Кто отвёл их к тем вратам?

Туттугу снова вздыхает.

– Экатри. Она сказала, что знала, что ты сюда придёшь. И что если ты найдёшь Фрейю, и вытащишь её вместе с детьми, то это будет ужасно для всех вас, хуже смерти. Не сразу, но медленно, мало-помалу вы начнёте ненавидеть друг друга, и в конце концов эта ненависть полностью вас поглотит. А ещё, делая это, ты можешь разрушить весь мир.

Снорри опускает голову. Его заполняет пустая боль, и по сравнению с ней порезы и разорванная плоть – ничто.

– Поговори с ними, Снорри. Они знают, что ты здесь. Они ждали тебя, и они тебя услышат. Давай, – говорит Туттугу тихим голосом. – Они остались, поскольку знали, что ты придёшь. Не потому, что им было нужно, чтобы ты пришёл. – Он поворачивается, чтобы уйти, в его руке топор.

Снорри смотрит в дверь, на склон, ведущий к озеру. Три высоких воина взбираются по склону от чешуйчатой лодки. У каждого левая сторона чёрная, а правая белая.

– Оставайся, говори, – настаивает Туттугу. – С ними я разберусь.

Снорри хочет встать возле Туттугу, тянется за своим топором.

Туттугу качает головой, закрывая маску.

– Ты пришёл сюда не за этим. – Он отворачивается. – Не счесть битв, в которых ты меня спасал. Теперь моя очередь. Давай.

Снорри ещё раз смотрит на друга и кивает.

– Встретимся снова в Вальгалле. – Туттугу ухмыляется. – Я не выйду на Рагнарёк без тебя.

– Спасибо. – Снорри склоняет голову, на глаза снова наворачиваются слёзы.

Туттугу в последний раз сжимает плечо Снорри и выходит из дома.

Долго тянулась тишина, и я начал различать тоннель. Свет орихалка Кары отбрасывал тени на изгиб стены. Не было слышно ни звука, тысячелетняя пыль заглушала наши шаги.

– Ты поговорил с ними? – Мой голос звучал хрипло, эхом уносился вперёд, по арке Колеса, исчезая в темноте.

– Поговорил, – сказал Снорри. – И это принесло мне покой. – Викинг прошагал сотню ярдов, прежде чем заговорил снова, и пока он молчал, я начал различать отдалённые звуки погони.

Снорри прочистил горло.

– Когда я вышел из дома, Туттугу ждал меня. Он сказал, что будет охранять их так долго, как только сможет. А я сказал, что остановлю двигатели Колеса и освобожу Фрейю и моих детей из Хель. Или умру.

– Куда они отправятся? – Я не очень понял эту часть, или сомневался, что Туттугу может точно передать такую речь. Хотя, я его неоднократно недооценивал.

– В то место, что всегда ждало нас по ту сторону жизни, – сказал Снорри. – Они освободятся от Колеса. От человеческих грёз, историй и лжи. Ял, ты же сам это видел. Хочешь ли ты, чтобы твои любимые провели там вечность?

Моя мать, несомненно, на небесах, но с другой стороны отец, кардинал он или нет, наверняка в Аду, если в том, что он изредка проповедовал, была хоть крупица правды. Но самое важное, что я не хотел провести там вечность.

– Что это? – Хеннан показал на табличку на стене, так плотно покрытую грязью, что мы чуть не прошли мимо неё.

– У нас нет времени! – Я вглядывался назад в темноту, напрягая слух, стараясь снова расслышать те звуки. Джон Резчик мог показаться в любую минуту.

– Интернациональная… – Кара уже стирала рукавом грязь с таблички. – Корпорация…

– На мой взгляд, это какая-то чушь, пошли! – Буквы были чуждыми, хотя и слегка знакомыми.

– Это старая версия имперского языка, сильно искажённая. – Она стёрла грязь. Табличка выглядела как эмалированный металл, и под грязью поверхность во многих местах съела ржавчина. – Не могу прочитать остальное. Но первые буквы крупнее. И.К.О.Л. Последнее слово, наверное, "Лаборатория".

– Что такое лаборатория? – спросил Хеннан, почему-то глядя на меня.

– То, что тратит время, пока в темноте крадутся монстры, которые хотят тебя убить, – сказал я.

– Здесь ещё картина. – Кара вытерла её грязным рукавом. – Не может быть…

Несмотря на свои страхи, я подошёл к ней. Под большой надписью в несколько футов бок о бок висели три картины – портреты по плечи, очень детально нарисованные. Лысеющий седоволосый мужчина со стеклянными линзами поверх очков, серьёзный черноволосый мужчина средних лет с носом, похожим на клюв, и молодой человек с копной каштановых волос, узкими чертами лица и большими тёмными глазами.

– Профессор Лоуренс О'Ки, – прочёл я, с трудом разгадывая запутанные надписи. – Доктор Декс… нет, Фекслер Брюз, и доктор Элиас Тэпрут!

– Тэпрут руководил Колесом? – спросил Снорри, маяча за нашими спинами, а Хеннан протиснулся между мной и Карой, чтобы рассмотреть поближе.

– Достаточно важный, чтобы быть на этой табличке, – сказала Кара. – Но думаю, главным здесь был этот. – Она ткнула пальцем в самого старого из троих, в профессора.

Топот бегущего человека положил конец нашей дискуссии – по пыльному тоннелю грохотали ноги, быстро приближаясь к нам. Я бросился прочь, в темноту, не став ждать остальных, и пробежал шагов двадцать, прежде чем врезался во что-то очень твёрдое. Я увидел смутные очертания как раз вовремя, чтобы подставить руки, но всё равно, следующее, что помню, это как Снорри помогал мне подняться с пола.

– Где он? – Я повертел головой влево-вправо, выглядывая во мраке Джона Резчика.

– Топот прекратился, как только ты ударился об прутья. – Кара со светом стояла позади меня.

– Прутья? – Теперь я их увидел – блестящие стойки из серебристой стали, каждая толщиной с мою руку.

Позади нас, ярдах в пятидесяти, снова раздался топот. Я оттолкнул Снорри и принялся искать ключ. Вероломно, словно лёд, он выскочил из моей руки, но шнурок держал крепко, и я его снова поймал.

– Открой! – Я стукнул ключом по ближайшему пруту, и все они разъехались в ниши – верхние половины в потолок, нижние в пол.

Я перешагнул их прежде, чем они скрылись с глаз и резко развернулся, пока остальные бежали следом. Тени выплюнули яростно бегущего Джона Резчика.

– Закрой! – Я шлёпнул ключом по блестящему кружку прута, который теперь был вровень с полом. Я стоял, заворожённый зрелищем пучеглазого монстра, несущегося на меня. Снорри отдёрнул меня назад, я успел лишь заметить, как Джон Резчик прыгнул в сужающуюся щель… и промахнулся. Он ударился с жуткой силой, и, клянусь, те прутья зазвенели.

– Пошли. – Снорри потащил меня вперёд.

– Прутья его удержат, – сказал я. И почти верил в это.

Спустя пятьдесят ярдов тоннель вышел в комнату размером с новый кафедральный собор в Ремезе. Чёрная труба, которая шла по потолку тоннеля, продолжалась посреди открытого пространства и исчезала в тоннеле на противоположной стороне. Она заходила в недра громадной машины, которая стояла на полу комнаты в пятидесяти футах под нами, и поднималась ещё на пятьдесят футов над трубой, проходившей через неё.

В потолке горели огни, такие яркие, что не взглянуть, освещавшие комнату сверху донизу, словно в летний день. В воздухе пахло грозой, всё пульсировало от биения огромных двигателей.

Мы стояли на краю, где тоннель выходил к отвесному обрыву, а пол виднелся далеко внизу. Если здесь когда-то и была какая-либо лестница, ступени были сделаны не из такого надёжного материала, как прутья позади, или титаническая машина перед нами, и сейчас возможно они превратились в коричневые пятна на стенах и на полу.

– Внизу кто-то есть, – указал Хеннан.

У основания высокой металлической плиты в громаду машины был встроен альков, облицованный стеклянными панелями, на которых пламенели символы и закорючки. Посреди алькова спиной к нам стоял мужчина в белой робе, или куртке – нам он был виден лишь от плеч до пят.

– Он не шевелится, – сказала Кара.

Целую минуту мы смотрели, или по крайней мере смотрели они – я продолжал вглядываться назад, на тот случай, если Джон Резчик нас догонит и столкнёт с обрыва.

– Статуя? – предположил Хеннан, встав на край.

– Или застыл во времени, как Тэпрут в подвале Зодчих. – Снорри оттянул Хеннана назад.

Далеко позади нас раздался глухой лязг.

– Надо спуститься и выяснить, – сказал я.

– Как? – Кара подошла к краю не так храбро, как Хеннан, положив руки на колени.

– Полетим? – Я замахал руками. – В конце концов, мы теперь аномаги! – Подняв плечи и встав на цыпочки, пожелал оказаться на полу. Ничего не произошло, но мне пришлось сделать неловкий шаг вперёд, чтобы не упасть, и я очень порадовался, что не стал пытаться полететь ближе к обрыву. – Почему не работает?

– Наверное, машины Зодчих используют контр-заклинания для своей защиты. А как иначе они простояли бы так много лет? – Кара наклонилась над обрывом. Снорри заставил меня держать её за ноги. – В камне стены вделаны ступени, как в шахте, по которой мы спускались.

Она отодвинулась назад, высвободила ноги, а потом развернулась спиной к краю и стала ногами искать опору. Сильно подозревая, что лязг шёл от прутьев, которые сопротивлялись Джону Резчику, я скользнул вниз сразу за Карой.

Спустя примерно минуту мы все стояли на полу комнаты, чувствуя себя муравьями – и по размеру, и по значимости. Снорри первым пошёл к алькову в основании машины. Огромное устройство из серебристой стали, через которое проходила чёрная сердцевина Колеса, занимало большую часть помещения, но от стены комнаты до внешней оболочки механизма было добрых двадцать ярдов. Эта штука не походила ни на одно устройство из тех, что я когда-либо видел. Здесь не было колёс или шестерёнок, никаких движущихся частей – вся конструкция, похоже, была построена из множества деталей и всевозможных трубок, вившихся по поверхности, которые соединялись и разъединялись сложными узорами. Всё сооружение гудело от мощи – не успокаивающий гул, но неприятный звук, состоящий из тревожных атональных созвучий, которые не могли быть созданы каким-либо человеческим разумом.

– Это человек с таблички. – Хеннан подошёл к Снорри, держа в руке большой нож, который, должно быть, дал ему викинг.

– Профессор О'Ки, – сказала Кара.

Он стоял, замерев, как в своё время Тэпрут, изучая одну из стеклянных панелей и узор огней на ней. Кроме того в алькове, несколько неожиданно, валялась неряшливая куча грязного постельного белья, множество книг, полусъеденная еда на тарелке и грязное кресло. Прямо перед ним замер небольшой предмет – тонкий цилиндр, чуть тоньше и длиннее моего пальца, – захваченный сразу после падения с поверхности, наверное, сбитый рукой с полукруглого стола, который тянулся по всей длине алькова. Он висел в падении примерно в трёх футах над землёй.

Я вытащил меч и двинулся вперёд, чтобы ткнуть им в направлении старика. В невидимую стену я врезался раньше, чем ожидал, только начав поднимать клинок, и чуть не разбил себе нос.

– Большая! – сказал я, пытаясь скрыть замешательство.

– Тэпрут называл это "стазис", – сказала Кара. – Поле стазиса.

Снорри положил руку на гладкую границу между временем и безвременьем.

– Воспользуйся ключом.

– Он не застыл, – сказал Хеннан.

– Застыл. – Я похлопал по себе в поисках вечно ускользающего ключа.

– Эта… штука… которая падает со стола – она уже ниже.

Я взглянул туда. Стилус действительно, казалось, ближе к земле, но это вполне мог быть обман зрения.

– Чепуха.

– Он прав.

Я не сразу понял, что не узнал голос, ответивший на высказывание Хеннана. Я повернулся и увидел, что Снорри держит свой топор неприятно близко к шее новоприбывшего.

– Кто ты? – прорычал викинг.

– Вы меня не узнаёте? – На мужчине был такой же длинный плотно облегающий белый плащ, как на О'Ки, чёрные штаны и блестящие чёрные ботинки. Ему было за двадцать, может на несколько лет старше меня, растрёпанные тёмные волосы, редеющие на макушке и торчавшие во все стороны, словно он имел привычку за них дёргать. Расширенные глаза весело блестели – уж я-то точно веселился бы куда меньше, будь в нескольких дюймах от моего лица топор варвара. Что-то в нём казалось знакомым.

– Нет, – ответил Снорри. – Почему я должен тебя узнать?

Кара уставилась на мужчину, нахмурив лоб.

– Ты колдун Зодчих.

– Ой, да ладно! Я же смотрю вам прямо в глаза. – Он помахал пальцами перед подбородком и другой рукой указал в сторону алькова. – Видите?

О'Ки стоял к нам спиной, так что это было далеко не очевидно, но ощущение знакомства пришло именно оттуда. Этот парень был немного похож на того старика, или по крайней мере каким я помнил его с картины.

– Ты его сын? Брат?

– Сын. В некотором роде. – Широкая улыбка. – Зовите меня Ларри. В любом случае, ваш парнишка прав. Смотрите, ручка упала на пол.

Все мы повернулись, кроме Снорри – воин не купился бы на такую простую уловку. Цилиндр действительно достиг пола и, наверное, как раз отскакивал.

– Это медле-время, – сказал Ларри. – Год, проведённый там, всё равно, что век здесь.

– Нам надо поговорить с профессором, – сказал я.

– Может, спросите меня? – улыбнулся он.

– Вопрос довольно большой, – сказал я. – Нам правда надо поговорить с главным. Мы собираемся его выключить.

– Что вы собираетесь выключить? – спросил Ларри.

– Это. – Я махнул рукой в сторону машины, которая была величиной с башню за́мка. – Всё это. – Я указал рукой в сторону тоннеля по обе стороны от комнаты. – Колесо.

– Профессор сможет это сделать. – Голос Снорри не оставлял места для выбора. – Это его творение.

Ларри пожал плечами.

– Это творение сотен, если не тысяч, самых светлых умов своего века, но да, он контролировал проект. Он последнюю тысячу лет работает над тем, чтобы выключить всё это – десять лет по его времени – но безуспешно. Есть великое множество процессов, которые необходимо точно уравновесить для успешного прерывания операции. Малейшая ошибка в вычислениях может привести к эффекту ускорения… или хуже.

– Всё равно, мы с ним поговорим. – Снорри положил ладонь на поверхность, где время профессора встречалось с нашим.

– Как пожелаете. – Ларри направил руки в сторону профессора. – Но вам понадобится ключ. А если у вас его нет, то боюсь, я должен буду попросить вас удалиться.

Я глянул на Снорри, который стоял с мрачным лицом, а потом снова на Ларри. Большинство людей находили громадного викинга устрашающим. Ларри каким-то образом создавал впечатление, что он всех нас считает капризными школьниками.

– У меня есть ключ. – Я вытащил его, и в награду получил крошечный миг колебания Ларри, прежде чем он широко улыбнулся.

– Изумительно! Поистине изумительно! Вы понятия не имеете, как долго я ждал, чтобы снова увидеть его.

– Снова? – В ответ на эту чушь я тряхнул головой и повернулся к профессору. – Откройся! – Я ткнул ключом в сторону барьера… и не встретил никакого сопротивления. "Ручка" ещё раз отскочила от пола и закатилась под кресло. Профессор О'Ки недовольно охнул. Он прикоснулся к стеклянной панели, на которую смотрел – на ней яркой цветастой мешаниной двигались огни, полосы и цифры, – обернулся, нагибаясь, чтобы поднять упавшую ручку, и замер на полпути, увидев перед собой троих язычников с дикого севера и принца Красной Марки.

– О, слава Богу! – сказал он. – Ларри, поставь чайник.

– Мы здесь, чтобы выключить Колесо, – сказал Снорри. – Чайник тут поможет?

– Конечно. – Профессор весело улыбнулся нам и кивнул на мою вытянутую руку. – Вы принесли назад мой ключ.

– Твой ключ? Это ключ Локи. Он сделан в Асгарде, – ощетинился Снорри.

– Уверен, так оно и было. – Профессор кивнул и захромал к своему креслу. Выглядел он неважно. – Я бы предложил сесть вам всем, но боюсь, у меня лишь одно кресло. Старикам везде у нас почёт, и всё такое.

Ларри, который стоял у стола в алькове, сейчас вернулся с чашкой коричневой жидкости, источающей пар. Он протянул её профессору, который взял чашку в старчески дрожащую руку, едва не пролив сначала в одну сторону, потом в другую. Но ему удалось поднести её ко рту без инцидентов и шумно глотнуть.

– Это чай! – сказал я. Профессор посмотрел на меня.

– Молодец, парень. – Профессор сделал ещё глоток и довольно ахнул.

Я кратко кивнул, принимая похвалу. Моя мать привезла высушенные и спрессованные листья чайного растения с собой из Индуса и пила настойку из них с горячей водой.

Старик посмотрел на Снорри.

– Там нет чайника, только доза́тор горячей воды и очень старые чайные пакетики. Язык выражений цепляется за вещи много лет после того, как мы уже забыли, чем они были.

– Ты сказал, что это твой ключ, – требовательно спросила Кара.

– В некотором смысле. На самом деле даже в нескольких смыслах.

– Ты Локи? – Спросил я, добавив лишь каплю насмешки в вопрос.

Профессор бросил на меня взгляд, в котором была сталь, и, подув на свой чай, сделал большой глоток.

– Думаю, пора приступать. Я не могу слишком долго находиться за пределами медле-времени, а то крысы до меня доберутся.

– Крысы? – я оглянулся.

– Да. Терпеть не могу этих тварей. – Он поставил чашку. – И та часть моего разума, которая хочет меня убить, вызывает их, чтобы они выполнили эту работу.

– Но здесь мы защищены? У нас не получалось использовать здесь магию, как на поверхности… – Я оглянулся на тоннель высоко в стене, ожидая увидеть Джона Резчика, стоящего там со щипцами наготове.

– Да, здесь есть глушащее поле, но, увы, неприятные побочные эффекты эксперимента всё ещё могут проявляться, только им надо больше времени. Внутри пузыря медле-времени я в полной безопасности, но стоит пробыть подольше в комнате, и крысы начинают пробираться.

– Ларри был здесь, – отметил я.

– Да. – Профессор посмотрел на Ларри. Молодой человек стоял у профессорского кресла, и сейчас фамильное сходство было отчётливо заметно. – Ну, Ларри… Ларри это…

– Изумительный механический человек, – сказал Ларри, изобразив краткий поклон.

Профессор пожал плечами.

– Я построил Ларри, чтобы носить моё цифровое эхо – он, как Ларри и сказал, автомат, давший прибежище… ну, мне, или по крайней мере копии меня в машине. У нас есть маленькая шутка: Я – отец…

– Я – сын, – сказал Ларри.

– А Локи – Святой Дух, – закончил профессор.

– Не понимаю, – сказала Кара. Разумеется, никто из нас не понимал, но вёльва ценила знание превыше гордости.

– Вы, разумеется, встречали Аслауг? – Профессор попытался подняться с кресла, упал назад и взмахом попросил Ларри помочь со второй попыткой. Автомат – как я понял, что-то вроде механического солдата, – сконфуженно посмотрел на нас. – Когда начались ядерные удары, за несколько часов начавшие и закончившие войну, многие мои современники сбежали из своих тел. При помощи изменений, которые внесла в ткань мироздания наша работа здесь, им удалось спроецировать свои разумы в различные формы. Аслауг была Ашей Лауглин, прекрасным физиком. Она спроецировала себя на негативную энергию, расположенную в поле тёмной материи. Проекции думали, что они выжили. На самом деле, конечно, нет. Аша Лауглин обуглилась от ядерного взрыва. Она умерла одиннадцать сотен лет назад. Аслауг – это копия, как и Ларри, только она испортилась за многие годы, попалась в фольклор людей, которые заново населили землю. От их верований и объединённой воли верующих она приобрела новую форму…

– А Локи? – перебила Кара. Я был этому рад. Я подумал, что профессор был учителем вдобавок к другим обязанностям – редко кто ещё так любит звук своего голоса.

– Локи это копия меня, которую я спроецировал. Только я не умер. Это не обязательная часть уравнения – хотя нужны усилия, и боль настолько сильная, что без угрозы неминуемой гибели мало кто захочет испытать такое.

– Локи это вы? – бесцельно спросил я – мои губы просто хотели что-то произнести.

– Не я, а моя копия. Я его не контролирую, и мы… отдалились друг от друга. Но у нас общая суть и во многом одни и те же цели. Но его возможности влиять на события одновременно усилены и ограничены ловушкой, в которую он попал.

– Ловушкой? – Стать богом – это ловушка, в которую я бы попал с радостью.

– Миф о Локи. Он намного старше меня, каким бы старым я вам, молодой человек, ни казался. Боюсь, мой… давайте назовём его "духовное эхо", попал в эту конкретную ловушку из-за такой банальности, как игра слов.

– Я не понимаю.

– Мои современники в школе называли меня Локи. Полагаю, в те дни я был в какой-то мере шутником, но на самом деле это просто моё имя так выглядит в журнале. Лоуренс О'Ки. Понимаете? Л.О'Ки. Вот так просто.

– Так твоя духовная копия думает, что он Локи… – сказала Кара.

– Да.

– Но это не так.

– Не так. Но поскольку он попал в ловушку историй, в которые верят многие люди, у него есть доступ к силе их веры, которую в свою очередь поддерживает то, что вы называете Колесом. Изменения, которые произвела с реальностью наша машина, позволяют верованиям всех этих людей давать Локи реальную силу. В точности как прямо над нами эти изменения позволят любому из вас вызвать огонь или летать, или совершать всё, что вы пожелаете. Разумеется, до тех пор, пока ваше воображение не создаст монстров и не прикончит вас.

– А что с ключом? – спросил я, поднимая его.

Профессор постукал по нему пальцем. На миг тот стал маленьким серебристым ключиком необычного вида длиной не больше дюйма. Я чуть не выронил его. К тому времени, как я справился с собой, ключ вернулся к своему обычному стеклянному виду и вырос от основания моей ладони до кончика указательного пальца.

– Это ключ авторизации к ручной управляющей панели центрального процессорного комплекса. Я отдал его своей проекции, Локи. Что-то вроде запасного плана на тот случай, если мои усилия остановить проект ИКОЛ не увенчаются успехом в обозримое время. Если честно, начиналось это скорее как шутка, чем серьёзная попытка решить проблему. В то время я думал, что на закрытие ускорительного кольца понадобится шесть месяцев. Я и представить себе не мог, что проведу следующие десять лет своей жизни, работая над этим… и что время выйдет раньше, чем эта чёртова штука дойдёт до критической точки. – Старик провёл рукой по редеющим белым волосам. В морщинках в уголках его глаз виднелось истощение. – А теперь, похоже, ключ – наша единственная надежда. Я отправил ключ с Локи, чтобы собрать веру. Идея заключалась в том, чтобы вплести его в истории, сделать частью мифологии. Чем глубже он внедряется в сознание людей, тем больше силы может получить из их коллективной воли, из их спящего воображения. Так что, как видите, ключ стал символом, который косвенно черпает силу у Колеса. Если сработает, то Колесо по сути выключит само себя.

– Ял, отдай ему ключ. – Снорри подошёл вплотную, глядя сверху вниз на нас обоих. – Профессор знает, что делать, чтобы выключить машину.

Моя рука сама собой сжалась, пальцы вцепились в холодный ключ. Отдавать ключ здесь было всё равно, что отказываться от всех своих возможностей. Если выключить двигатели Колеса, то предположительно у семьи Снорри появится шанс ускользнуть в ту неизвестность, которая ждала умерших людей во времена Зодчих. Снорри хотел этого… но загробная жизнь на этой Священной Горе казалась не такой уж и плохой. А выключение двигателя не остановит Колесо, только замедлит. Без двигателей в Ошиме только мы будем поворачивать Колесо и продолжать изменять то, как работает реальность. Каждый раз, как маг использует магию, она разрывает ткань мироздания. Трещины будут расходиться, Колесо будет поворачиваться – медленнее, чем раньше, но всё равно будет, унося всех нас к концу. Мир всё равно расколется, только через несколько лет, а не через несколько недель. Поверни ключ в другую сторону, и эти последние несколько недель сожмутся в несколько секунд и, если верить Синей Госпоже, я встречу конец всего, стоя в единственном безопасном месте, получив гарантированный проход в новый мир, в котором буду править не как король или император, но как новый бог. Возможно, Синяя Госпожа солгала: я ни на йоту не верил этой суке, но она не просто так сделала себе это последнее укрытие.

– Ял? – Снорри хлопнул меня по плечу.

– Прости, задумался. – Я разжал пальцы, глядя на ключ. – Ну…

– Доступ к центральному процессорному комплексу довольно неудобный. – Профессор прижал обе ладони к груди, словно чтобы никто не смог положить ключ ему в руку. Возможно, когда он коснулся ключа, тот куснул его в ответ. – Настоящую работу всегда выполняли удалённо из комнаты управления. – Он кивнул куда-то ввысь над нами. – Но для самого точного управления лучше всего находиться прямо перед центральными процессорами.

Я кивнул, словно в этих словах был какой-то смысл.

– Чтобы попасть в нужную комнату, придётся взобраться по семи или восьми лестницам, и через несколько довольно тесных проходов. Если бы я был помоложе… И к тому же, не уверен, что смогу протянуть достаточно долго за пределами медле-времени. – Он уставился на точку за моей спиной. – Боюсь, уже началось.

Я повернулся, проследив за взглядом профессора, и увидел большую чёрную крысу, сидевшую на полке у двигателя, в нескольких ярдах над нами. Она смотрела на нас, не шевелясь, её глазки блестели.

Громкий удар сзади отвлёк моё внимание от крысы.

– Чёрт.

Падая с пятидесятифутовой высоты с края тоннеля, Джон Резчик сгруппировался в шар, и теперь выпрямлялся. Я попятился в альков, утащив за собой Хеннана. Профессор двинулся за мной. Ларри сделал несколько шагов вперёд и встал перед альковом. Кара вытащила нож, прижав его к боку, когда вперёд ей наперерез вышел Снорри. Джон Резчик бросился прямо на меня.

Викинг подождал, совершенно не двигаясь, и в последнюю долю секунды закрутился в сторону, взметнув Хель по поднимающейся дуге, и попал монстру под подбородок.

Триумфальный крик замер в моей глотке, когда, вместо того, чтобы двумя кусками упасть на пол, Джон Резчик просто оторвался от земли от силы удара – лезвие топора в него не вонзилось. Он тяжело приземлился, но вскочил, пока Снорри заносил Хель над головой для второго удара.

– Ларри очень надёжен, но я буду чувствовать себя спокойнее, если… – профессор дотянулся до ближайшей панели и ткнул в светящийся квадрат. – Вот.

У меня не было времени спросить: "Что "вот"?". Сцена снаружи немедленно ускорилась, что было бы даже забавно, если бы её содержание не было настолько тревожным. Ослепительно быстро Джон Резчик отразил шквал ударов, и ударил сам, отчего Снорри безвольно растянулся на полу. Когда-то во время этого Кара, должно быть, зашла сзади, чтобы самой ударить Джона Резчика. Я заметил, что она лежит за его спиной, когда он размытым пятном помчался в нашу сторону. Бой с Ларри длился несколько дольше – летали кулаки, и ни один из них не сдавался ни на дюйм. На секунду, которая, наверное, снаружи была минутой, если не больше, они сцепились, меряясь силой. Неожиданно рука Ларри в фонтане искр полетела по комнате. Джон Резчик ударом отправил его в металлическую стену двигателя, и вот уже палач стоял, прижав лицо к стене нашего пузыря медле-времени.

Сначала я оттаскивал Хеннана. Теперь этого уже не требовалось: лицо Джона Резчика было таким уродливым, что любого лишило бы мужества.

– Ох, это плохо, – сказал профессор. – Очень плохо.

– Вы можете что-то сделать? – завопил Хеннан. – Надо помочь им!

Я чувствовал то же самое, хотя обычно, когда речь заходила о помощи, я думал о себе. Впрочем, я не мог говорить. От страха у меня голос пропал. И я не мог отвернуться.

– Что ж, – сказал профессор за моей спиной. – Всегда есть это…

– Палка? – сказал Хеннан. – Как…

Что-то ударило меня по затылку. Я увидел два обломка трости, летевших по обе стороны от моего лица. После этого началось падение.

ТРИДЦАТЬ ОДИН

– О-о-ой! – Что-то ударило меня по лицу. И снова. – Да будьте вы прокляты! – Я поднял голову, и очередная металлическая ступень пронеслась в пальце от моего лица. – Чёрт, где… – Похоже, я свисал с чьей-то спины. – Отпусти меня!

– Как хочешь. – Голос Снорри, очень близко к моему уху. – Но, наверное, будет лучше, если я сделаю это наверху. Вниз путь долгий, и ты можешь повредить что-нибудь важное.

Я оглянулся, немедленно пожалев, что пошевелил головой. Когда белые вспышки боли поутихли, я разглядел вертикальную металлическую трубу, в которой мы находились, тускло освещённую светящейся полосой, идущей по всей её длине. Подо мной карабкались Кара и Хеннан, а под ними шахта уходила ещё ярдов на десять. Я сжал руки на шее Снорри, несмотря на тот факт, что мои запястья, видимо, уже были связаны.

– Старый говнюк меня ударил!

– Он сказал, это был единственный способ избавиться от однорукого человека, которого ты воображал. Ну, он сказал, что если тебя убить, то это тоже бы сработало.

– Ты не узнал его что ли?

– Кого?

– Однорукого!

– А должен был?

– Это из-за тебя он однорукий!

Покряхтев, Снорри поднялся на верх лестницы и стряхнул меня на пол маленькой комнаты. Я лежал и стонал, пока Кара и Хеннан вылезали вслед за нами. Стены усеивали экраны и съёмные панели, а оставшееся место было покрыто трубами. Из комнаты выходило три тоннеля, один из них вертикально.

– Где мы? – На самом деле я имел в виду: "где Джон Резчик?".

– Внутри машины, – сказала Кара. – Профессор дал мне карту до места, где сможем использовать ключ. – Она посмотрела в шахту, из которой мы поднялись. – Он сказал, что здесь защита сильнее, так что твоему другу понадобится больше времени, чтобы нас найти.

– За исключением тех мест, где это не так, – добавил Хеннан.

– То есть? – Я сам быстро глянул за край. Ничего.

– В большинстве мест защита сильнее. Но есть и незащищённые места, – сказала Кара. – Они помечены жёлтыми предупреждающими знаками.

Я поднялся на ноги, держась за стену, и высвободил руки.

– Пойдёмте тогда. – Я махнул Каре, чтобы шла вперёд. Она сверилась с бумагой в руке и повела нас в проход слева.

Я шёл позади, потирая затылок. Если бы удар тростью по голове не принёс мне головной боли, то пульсация тусклого света и проникающий гул скрытых механизмов уж точно бы её вызвали. Тесные пространства сами по себе вызывают клаустрофобию, но этим удалось быть куда хуже. В застоявшемся воздухе стояла приторная вонь, и стены всё сильнее сжимались, словно в любой миг машины Зодчих могли напрячь мышцы, схлопнув и без того узкие пустоты.

Проход впереди вывел в комнату, где мы вчетвером едва могли встать вместе, и уходил ещё дальше. Когда втиснулся я, Кара как раз коснулась пальцами зеркальной панели неправильной формы, встроенной в стену. Отражение в ней казалось смутным по краям, и несколько маленьких отражений Кары выскочили в тех местах, где прикоснулись пальцы. Без предупреждения её лицо исчезло с зеркала, сменившись изображением профессора.

– А-а, вижу, юный Ялан очнулся! Пусть он воспользуется ключом. Как все мы видели, у такого сверхактивного воображения, как у него, есть свои… недостатки… но оно должно обеспечить сильную связь с ключом и усилить эффекты…

– Что это за штука? – перебил я.

– Какая штука?

– Эта! – Я наклонился и ткнул в изображение профессора. – Она была зеркалом.

– Ну. – Профессор надулся, словно наставник, готовый поделиться мудростью. – Потребуется много времени, чтобы перечислить все его функции, но оно служит множеству важных целей в главном аналитическом комплексе, и коммуникация, пожалуй, наименее важная. Вы увидите множество таких панелей по пути к центральному процессору, но на самом деле все они – один и тот же объект. Это очень трудно объяснить… мы называем его фрактальным зеркалом…

– Снорри, разбей его! Быстро!

В кои-то веки Снорри, убеждённый моим тоном, сделал, что ему было сказано, и яростным ударом вонзил лезвие топора в лицо профессора.

– Вам его не разбить! – Профессор одарил нас снисходительной улыбкой, когда топор скользнул по его изображению, не оставив ни царапины. – Зачем вам вообще это?

– Синяя Госпожа собирается воспользоваться зеркалом, чтобы проникнуть сюда… если она ещё этого не сделала. Она может видеть через зеркала, и, если она нас видит – что ж, мы в беде, поскольку она не хочет, чтобы Колесо остановилось.

– Если вы разобьёте зеркало, то удержание плазмы магнитным полем станет нестабильным. Множество различных процессов может выйти за спроектированные рамки…

– Мы здесь, чтобы выключить машину. Неважно, если мы до этого его немного повредим. – Синяя Госпожа могла в любой миг смотреть в нашу сторону. Зеркало было её последним путём отхода из Блюджина, и вряд ли нам стоило это игнорировать. Паника, которая бурлила в моей груди с тех пор, как я пришёл в чувство, теперь стала подниматься к глазам.

– Что ж… – Профессор О'Ки поджал губы. – Вам придётся добраться до оригинального зеркала в зале Е. Он помечен на карте. Но если вы разобьёте изначальный образ, то у вас останется лишь несколько минут.

– До чего?

Профессор плотно сжал пальцы в кулак.

– Я бы поспешил.

– Кара? – Я обернулся к вёльве, чувствуя, что покрываюсь холодным по́том.

Она подняла глаза от карты.

– За мной.

Я держался прямо за ней, чувствуя, что времени остаётся всё меньше. Три узких коридора, в одном свернули налево, в двух направо, лестница вверх, лестница вниз. В трёх местах мы прошли мимо фасеток зеркала, и на каждой нервное лицо профессора следило, как мы идём. Каждый раз моё сердце в груди от паники сбивалось с ритма. Каждая фасетка была окном, через которое за нами могли наблюдать любые ужасы.

– Мы близко, – сказала Кара, пригибаясь перед очередной зеркальной фасеткой.

– Мне нужно посмотреть, – сказал я.

– На что? – Губы Кары сжались в тонкую линию.

Когда за тобой наблюдают, и ты не знаешь, наблюдают или нет, это значит, что ты жертва. Хищник подкрадывается из укрытия.

– Мне нужно посмотреть, – повторил я, взяв ключ, и подошёл к зеркалу. На миг я увидел мерцающие изображения принца Ялана вокруг основного отражения – все бледные от страха, и каждое всё меньше и бледнее, сходя постепенно на нет. Снова появилось хмурое лицо профессора. Прежде чем он заговорил, я приложил ключ к зеркалу. – Покажи.

Сцена изменилась, и вместо алькова в основании машины и голого каменного пола показалась роскошная комната, устланная расшитыми коврами, заставленная элегантными сервантами – на одном из них инкрустированная шкатулка извергла жемчужные бусы и золотые цепочки на полированную поверхность. И на каждой стене дюжины зеркал, всех размеров, всех форм – в серебряных рамках, в кованом железе, в дереве с искусной позолоченной резьбой, в отбелённой сосне, расколотой от плохого обращения... и почти все они были разбиты, а осколки торчали, как сломанные зубы, и усеивали пол.

– Это её башня. Теперь и мы её увидим, если она решит за нами шпионить. – Я почувствовал себя чуть лучше. Не намного.

Кара схватила меня за руку и потащила мимо зеркала.

– Пошли.

Ещё один коридор и небольшой спуск привели нас к закрытой двери из серебристой стали. Я постукал по ней ключом. Ничего не произошло.

– Что случилось? – Снорри встал с последней ступени, втиснувшись позади нас.

– Не знаю. – Я поискал замочную скважину. Обычно ключ создавал свою.

– Попробуй ещё раз, – прошипел сзади Хеннан.

– Неужели?

– Да. – Дети сарказм не понимают.

Я прижал ключ к двери между ладонью и сталью.

– Открой!

Проход задрожал, перед нами раздался шум, словно гигант скрежетал зубами, и через подошвы сапог я почувствовал вибрацию.

– Открывайся, чёрт возьми! Именем Локи!

Я почувствовал острую боль между глаз, и где-то в толще стены сломалось что-то неразрушимое. Дверь отодвинулась в нишу в стене.

– Замки́ Зодчих очень крепкие, – сказала Кара и толкнула меня вперёд.

Комната за дверью осветилась, как только я переступил через порог. На дальней стене господствовало огромное зеркало. Я говорю, что это было зеркало, хотя оно показывало лишь святилище Синей Госпожи. Ничто в той комнате не шевелилось, и можно было подумать, что это картина. Зеркало было высотой футов в девять и шириной с мои разведённые руки. Края преломлялись странными узорами, расходились зеркальными усиками, переходящими в своеобразный блестящий дым или пыль. Я сделал ещё шаг и остановился, взмахнув руками, пытаясь не сделать следующий – что было нелегко, поскольку остальные столпились за моей спиной.

– Стойте!

– Почему? – спросила Кара за моим плечом.

Я махнул рукой вместо ответа, показывая указательным пальцем на ярко-жёлтую штриховку, которая лентой шла по полу, поднималась по стенам и проходила по потолку.

– Там нет защиты.

– Да что там может быть плохого? – Снорри схватил меня за плечо и толкнул вперёд.

За удар сердца я оказался лицом к лицу с Джоном Резчиком, на лице которого играла ухмылка черепа – что было куда ужасней ярости. Железные пальцы сомкнулись на моём плече и ключице. Снорри дёрнул меня обратно, и я с криком освободился. В тех местах, где Джон Резчик почти ухватился за меня, кожа была содрана и покрыта синяками.

Мы со Снорри отпрянули, викинг врезался в стену, а мне удалось медленно осесть на пол. Джон Резчик бросился вперёд… и ударился в невидимые щиты, расширяясь и расплываясь, как жидкость по стеклу.

– Он исчез, – сказал Снорри, поднимая меня.

– Какого чёрта ты делаешь? – закричал я.

– Испытываю.

– Чёрт, в следующий раз испытывай на себе! – Я оправил рубашку, а потом осторожно потёр оставленные Джоном Резчиком царапины. Было больно. Поморщившись, я увидел, что Снорри воспользовался моим советом и шагнул вперёд, держа перед собой наискось топор, словно барьер, которым он надеялся отразить нападение.

Почти немедленно земля разверзлась, осыпалась, и открылся разлом, как тот, в пещере Эридруина в Харроуфьорде – тот, который поглотил тень Келема обратно в Ад.

Оттуда, завывая, выползла грязная Эйнмирья, и от этих звуков мне захотелось воткнуть по ножу в каждое ухо, чтобы ничего не слышать. Когда дочь Снорри подняла своё бескожее лицо, вокруг неё взлетели мухи, извергнутые из ямы десятками тысяч. Я видел её руки, у которых на конце каждого пальца темнел жуткий чёрный коготь. А потом уже я не видел ничего, кроме жужжащих мух, пока Снорри не выскочил за жёлтую черту, и весь кошмар не распался на исчезающие фрагменты, как дым, поднимающийся в спокойный воздух.

Снорри согнулся пополам возле стены, его лицо было скрыто под тёмной копной волос. Долгую минуту никто не говорил. Я смотрел на зеркало, на фальшивое спокойствие святая святых Моры Шиваль, молясь, чтобы Синяя Госпожа не вернулась от того, что удерживало её где-то в другом месте башни, и не увидела, что мы за ней наблюдаем.

– Извини. – Снорри, наконец, заговорил. – Напрасно я толкнул тебя вперёд. Сложно бывает понять глубину страха другого человека.

– Можно бросить что-нибудь, чтобы разбить зеркало… – предложил Хеннан.

– У меня кончились камни, – сказал я. – И я предпочёл бы не терять мой меч. Плюс, нет никакой гарантии, что зеркало разобьётся… – Я искоса глянул на Снорри. – А топор – отличное метательное оружие…

Снорри сердито посмотрел на меня, отошёл от стены, вытащил из ножен на моём бедре кинжал и метнул в зеркало. Клинок попал прямо в центр с такой силой, что в человека он вонзился бы по рукоять… и отскочил, перелетев назад через нарисованную границу.

Кара прошла мимо нас, пока я подбирал кинжал.

– Если я приложу это к зеркалу, – Кара раскрыла ладонь, показав железную табличку с руной размером не больше ногтя моего пальца, – и скажу "бриота", что на старом языке означает "разбейся", оно разобьётся.

Я махнул в сторону зеркала.

– Пожалуйста.

Кара прищурилась, глядя на меня, потом шагнула к границе и потянулась к ней пальцем. Она двигалась так медленно, что мне казалось, будто она неподвижна. Но всё равно, эффект оказался неожиданным. В том месте, где её палец коснулся границы щита, распустилась тьма, разлилась, словно капли чернил по воде. За несколько мгновений ночь поглотила пространство перед нами, и нас окутала проникающая тишина.

Никакого звука. Я задержал дыхание. А потом раздался еле слышный треск. Словно доска пола под ногой.

Кара отдёрнула руку, словно её укусили.

– Я не могу туда пойти, – прошептала она. Я содрогнулся от мысли о тьме, которая может напугать присягнувшего тьме мага. От страха она стала казаться старше, словно из неё высосало что-то ценное. Она глубоко вздохнула, как только тьма исчезла.

– Я пойду.

Я резко развернулся.

– У меня получится. – Голос тихий, но твёрдый. Хеннан протянул руку Каре. – Дай мне руну.

– Ты не можешь. – Снорри покачал головой. – Ты же видел, каково там. И волноваться надо не о том, что ты видел, а о том, что в тебе есть такого, что вырвется наружу. Здесь эффект намного сильнее, чем на поверхности…

Хеннан проигнорировал Снорри, не отрывая взгляда от Кары.

– Ты сказала, что я должен пойти с ними. Ты сказала: "Кто может быть ценнее, чем тот, чья семья много поколений сопротивлялась зову Колеса?"

– Да, но… – Кара запнулась. – Это совсем другое. Ты же видел…

– Любой, кто подходит близко к Колесу, может назвать себя аномагом, – перебил её Хеннан. – Ял заставил землю разверзнуться и поглотить кого-то. – Он изобразил руками этот жест. – Но большинство из них недолго были аномагами. И Колесо их убивает.

– Золотые слова! – сказал я. – И смерть эта не из приятных. Ты безумец, если хочешь туда пойти. – Я понял, что не хочу смотреть, как умирает парень.

– Дедом моего деда был Лотар Вейл. Он пользовался магией ближе к Колесу, чем кто-либо до или после него, и так десять лет – а потом нашёл в себе силы уйти! Вот почему моя семья не чувствует зова. Кровь Лотара течёт в наших венах. Ужасы не приходят за нами. – Нужно быть опытным лжецом, чтобы заметить колебание, но я-то знал, что он всего лишь гадает.

– Ты сам не знаешь, что говоришь, – сказала Кара.

– Пусть попробует, – проворчал Снорри.

– Что? – Кара схватила парня за руку, словно он в любой миг мог броситься за границу.

– Он уже достаточно взрослый и сам знает, что делает. Через два года он станет мужчиной. Если только мы не потерпим здесь поражение, и тогда через два года уже ни у кого ничего не будет. – Снорри махнул рукой в сторону зеркала. – Если мы его не разобьём, то Синяя Госпожа нас увидит, и как думаешь, она возьмёт его себе в помощники? Или убьёт вместе со всеми нами?

Кара ничего не сказала, но протянула руку – железная пластинка темнела на её светлой ладони. Хеннан взял её, провёл руками по рыжей копне волос, нервно глянул на меня и на Снорри, а потом поставил ногу за границу. Сделал ещё один шаг. Он уже целиком был в незащищённом участке, оглянулся назад, губы дёрнулись в улыбке.

– Быстрее! – махнула ему Кара.

Как только он снова повернулся к зеркалу, воздух вокруг него забурлил, и Хеннан быстрыми шагами двинулся вперёд, выставив руки перед собой, словно прорывался через паутину. Вокруг него двигались полупрозрачные фигуры, словно сделанные из стекла – они выглядели всего лишь как искажения поверхностей, отражавшие и преломляющие свет.

Когда он приблизился к зеркалу, одна из фигур потемнела и стала цветной. Нечто похожее на змею схватило его запястье, когда он вытянул вперёд руку с табличкой.

– Нет! – Голос Хеннана был скорее рассерженным, чем испуганным. Змея, или щупальце, или ус стал стеклянным, как только парень на него уставился, снова став полупрозрачным, и Хеннан прижал пластинку к поверхности зеркала.

– Бриота. – На миг слово повисло в воздухе, дрожа сквозь еле видимые кошмары, которым Колесо старалось придать форму. В следующий миг зеркало с пронзительным звоном треснуло, и у меня в ушах зазвенело. По нему снизу доверху побежала паутина трещин. Немедленно резко зазвонил клаксон, белые огни запульсировали красными оттенками от цвета раскалённых углей до ярко-алого.

Хеннан развернулся, стряхивая полупрозрачные руки, и стал проталкиваться мимо фигур, видневшихся со всех сторон, или прямо сквозь них. Воздух вокруг него затуманился, покраснев, как кровь, от огней сигнализации.

– Не останавливайся! – взревел я.

Остался ярд. На его скуле появилась тонкая алая линия – стеклянный коготь царапнул его. Туман становился всё гуще.

Мы все втроём стояли у черты, крича ему, чтобы он не останавливался.

Он пробился ещё на фут, двигаясь мучительно медленно, и на его лбу появился новый порез, из которого потекла кровь.

Мы потянулись к нему, хотя к счастью мне хватило ума сделать это на долю секунды позже остальных. Кара была быстрее всех, погрузив руку по плечо в абсолютную тьму, которая заполнила всё в тот миг, как её пальцы пересекли черту. Пусть и в темноте, но она схватила парня и вытащила его к нам. Я в свою очередь схватил её, и она отступила назад. Её рука казалась неповреждённой, но вёльва лежала у меня на коленях, дрожа так, словно тонула в Норсхеймском море, никак не могла вздохнуть, уставившись куда-то широко раскрытыми глазами.

– Ты в порядке, – Снорри поднял её с меня.

Я встал, подняв Хеннана на ноги. Тряпкой из кармана стёр кровь с его глаз. С минуту мы стояли и ждали, когда наши сердца прекратят свои попытки пробиться из груди. Кара высвободилась от Снорри и принялась обрабатывать раны Хеннана какой-то пастой из кожаного мешочка – испуганную девочку снова изгнали в ту часть разума, где Кара её держала, и с нами снова была вёльва.

– Надо идти. – Я уставился назад через дверь. Бабушка сказала, что Молчаливая Сестра узнает, когда разобьётся зеркало. Сейчас они, наверное, уже начали последний штурм башни, и я не горел желанием узнать, нет ли у Синей Госпожи других трюков в рукаве.

Хеннан взревел, и, оглянувшись, я увидел, как воздух вокруг его плеч слегка затуманился, а потом померк, словно щиты, которые когда-то держались у нарисованной границы, теперь поддавались, расколотые, как и зеркало.

Заставив всех двигаться, я пропустил Кару вперёд с картой и ускользнул в середину нашей маленькой группы, сразу за Хеннаном.

– Отлично справился, парень. – Я стукнул его по плечу, постаравшись выразить одобрение в духе Снорри. – Если я всё ещё маршал, то когда вернёмся в Вермильон, представлю тебя к медали. – Я тихо покатал во рту слово "когда". Я всё ещё не знал наверняка, что сделаю, когда ключ окажется в последнем замке. Я может и отрезал Синюю Госпожу от возможности пройти через фрактальное зеркало, но её слова всё ещё могли до меня дотянуться. Я мог стать богом в новом мире – или сгореть вместе с крестьянами в старом…

– Смотрите! – Мы добежали до одной из фасеток фрактального зеркала, покрытого радиальной паутиной трещин, но Кара указывала не на повреждение, а на комнату за ними.

– Я не вижу… – А потом увидел. Вся комната слегка содрогалась, и белые клубы мелкой пыли от штукатурки стали оседать на отполированную мебель. – Пошли! – Время у всех истекало всё быстрее и быстрее. Теперь подошло к концу время Синей Госпожи, и почему-то я сомневался, что она послушно отправится в свой последний сон.

ТРИДЦАТЬ ДВА

Кара вела нас по брюху спящего левиафана – устройства, раскрутившего то Колесо, которое когда-то вело корабль вселенной по прямому пути через бесконечную ночь. Устройства, которое даже сейчас толкало Колесо дальше и дальше от истины, угрожая в любой момент сбросить нас с какого-то обрыва в падение, от которого могли расколоться миры.

По всей конструкции пульсировал свет, сирены пронзали все уголки, и говорить стало практически невозможно.

– Надо спешить! – Крикнул я Каре в спину, чтобы она меня услышала. – Времени мало. – С тех пор, как мы разбили зеркало, я слышал, как оживают разные части огромных двигателей, или точнее чувствовал через подошвы своих сапог. За сиренами слышались скрип и вой работающих механизмов, придавая резкости и без того неприятным звукам.

Кара повернулась от двери перед собой и, прищурившись, посмотрела на меня над головой Хеннана.

– Возможно, первым должен идти тот, у кого есть открывающий всё ключ?

Я мог бы отдать ей ключ, но это было бы всё равно, что передать ей все свои возможности. Так что я протолкнулся к двери, прижал к ней ключ и держал, пока скрытые замки не сдались, и металлическая плита не отъехала с моего пути.

Мы прошли мимо полудюжины зеркальных фасеток, расположенных так, словно это были окна во внутренности каких-то творений Зодчих, но каждое показывало лишь святилище Синей Госпожи. Ещё дважды я видел, как сотрясается её комната, и на второй раз с потолка там стали падать большие куски вместе с несколькими рамками зеркал, из которых сыпались бесчисленные блестящие осколки.

– Вверх? – Я посмотрел в узкую шахту, пульсирующую красным светом.

– Вверх, – Кивнула Кара.

– Снорри пролезет? Он довольно толстый.

Снорри заворчал, свет блестел на его мышцах, липких от пота, словно вокруг нас поднялась температура.

Я глубоко вздохнул и пожалел об этом.

– Воняет так, словно оставшиеся Зодчие пришли сюда и померли.

Узость шахты приглушала звуки сирен, но когда я вылез в маленькую комнатку наверху, они вернулись с новой силой. Я доковылял до зеркальной фасетки в стене и шлёпнул ключом по одному из тёмных экранов.

– Пусть это прекратится!

Последнее слово прозвучало в полной тишине. Кара посмотрела на меня, выбираясь из дыры.

– Молодец. – Потирая уши, она отошла, пропуская Хеннана.

– Слава богам. – Снорри вылез из шахты и стал разминать плечи.

– Мы уже близко. Центральная комната будет через одну. Нам туда. – Кара указала на странную щель, высокую, узкую и ведущую в нечто похожее на небольшой шкаф.

От грохота открывающейся двери мы все развернулись. В проходе комнаты за зеркалом стояла Синяя Госпожа. Она развела руки, словно собиралась бросить жуткое заклинание, седые волосы растрепались, вокруг неё клубилась завеса полночной синевы. Её возраст потряс меня. Я знал, что у неё за плечами больше сотни лет, но никогда не видел её такой – словно нечто в трупной телеге на заднем дворе тюрьмы должников: старая кожа на костях, которая морщилась на каждом суставе. Но хуже её возраста было то, как она двигалась – одержимая неестественной живучестью, алчно, с жаром в глазах. Она прыгнула к поверхности перед нами, в одно мгновение покрыв это расстояние. Её лицо заполнило зеркало, она вопила проклятия на языке, которого я, к счастью, не понимал.

Я шагнул назад, когда шишковатые руки закрыли зеркальную фасетку, и вся она потемнела.

– Что она делает?

– Не знаю, – сказала Кара. – Но нам надо идти.

– Куда? – спросил я.

Кара указала на щель, куда она показывала раньше.

– Но там что-то вроде шкафа…

– Карта говорит, что нам туда. – Она хмуро посмотрела на бумагу, которую держала в руке.

– Ладно. – Я протолкнулся мимо Снорри и сунул голову в щель. – Здесь комната на одного человека, и выхода нет.

– Может, проход ведёт вверх, – сказал Снорри.

Мне это не нравилось.

– Тогда залезай и проверь. – По крайней мере, на этот раз он не стал меня туда толкать.

– Это поможет, – раздался незнакомый голос сзади.

Повернувшись, я увидел, что руки убрались от зеркальной фасетки, снова открыв измождённое лицо и блестящие глаза Синей Госпожи. – Это поможет, – повторила она скрежещущим голосом, в котором не осталось ни следа культурности и добродушия, которые я помнил по воспоминаниям Красной Королевы.

"Поможет чему?" – хотелось мне спросить, но язык не ворочался в пересохшем рту. Я видел, как исчезла тончайшая трещинка.

– Зеркало излечивает себя. – Кара шагнула назад. – Давай! Быстрее!

Теперь уже мне и самому хотелось убраться, так что я протиснулся в щель, прижав руки к груди. Я стоял в вертикальной трубе чуть выше моего роста. В изогнутую стену передо мной была встроена серебристая панель. Поскольку никаких других мыслей у меня не было, я прижал к ней ключ.

– Открой. – Конструкция задрожала. – Открой! – Панель почернела. – Откройся, чёрт возьми! – Со звуками истязаемой стали что-то задвигалось, и раздался жуткий скрежет, от которого у меня свело зубы.

– Ял!

Я оглянулся и успел увидеть, как Снорри скрывается из глаз – внутренний цилиндр повернулся вместе со мной, закрыв проём, через который я прошёл. Свет замерцал и погас. В моей жизни были недели, которые пролетели быстрее, чем следующие тридцать секунд. Наконец появилась вертикальная линия и с мучительной медлительностью расширилась в щель, в которую я мог протиснуться, когда проём во внутреннем цилиндре повернулся и совпал с проёмом, предоставляющим доступ в следующую комнату.

– Цикл обеззараживания завершён. – Проговорил безжизненный голос в цилиндре, когда я из него вышел.

Первое что поразило меня, это была вонь, словно кто-то заполз сюда, чтобы умереть. К счастью, это единственное, что меня поразило. Комната оказалась больше, чем я ожидал, с неправильными стенами, переходившими в узкие спиралевидные проходы, которые вели за пределы досягаемости пульсирующего красного света. В центре комнаты на уровне головы парила звезда времени, сияя синим цветом над чёрным диском в полу из серебристой стали. Я постарался не смотреть на неё, чувствуя, как эта штука может поймать человека, заставив потом всю оставшуюся жизнь таращиться на неё.

В одном из немногих плоских участков стены была встроена фасетка фрактального зеркала. Паутина трещин продолжала свой медленный процесс излечения, и на миг Синяя Госпожа обратила своё внимание на дверь своего убежища. На стенах вокруг неё висело около дюжины целых зеркал на тех местах, с которых были сброшены разбитые, занимавшие эти места прежде. Все новые были одинаковыми: простые зеркала в дешёвой сосновой рамке… два десятка таких же я видел в камере с мёртвым Туттугу.

В участке стены прямо напротив меня была затворка вроде той, через которую я только что прошёл, и большая чёрная панель прямоугольной формы. Я прижал ключ к внешней поверхности затворки, из которой вышел.

– Крутись. – Штука мучительно медленно заскрежетала, словно каждый дюйм проворачивалась с боем.

В зеркале дверь Синей Госпожи содрогнулась от сильного удара. Потом снова. От третьего она разбилась, словно была стеклянной, острые осколки злобно разлетелись во всех направлениях. В дверном проёме показалась Молчаливая Сестра, как обычно согбенная, в своих серых лохмотьях, с едва заметной загадочной улыбкой, украшавшей тонкие губы. Тёмный глаз пронизывал всё, слепой глаз светился, словно её голова была наполнена светом. За её спиной стояла Красная Королева – она была шире, закована в алые полудоспехи, и от плеч её мантии поднимался дым, словно она в любой миг могла загореться.

– Алиса. – Синяя Госпожа склонила голову, приветствуя посетителей. – И твоя сестра. Никогда не могла запомнить её имя.

За моей спиной Кара выскользнула из затворки, которая продолжала крутиться, поворачиваясь открытой частью теперь уже Снорри и Хеннану.

– Не смотри на звезду, – прошипел я, отталкивая одной рукой её лицо.

– Быть может, ты нас представишь? – Сказала Синяя Госпожа.

Моя бабушка не ответила.

Молчаливая Сестра вошла в комнату, и, как только она это сделала, отражения Синей Госпожи выпрыгнули из новых зеркал на стенах, помчались к оригиналу и слились с ней, каким-то образом став с ней единым целым. Каждое воссоединение всё надёжнее вписывало Мору Шиваль в мир, добавляло ей отчётливости, делая синий цвет её одежды глубже, интенсивнее, живее, а плоть на костях – всё более крепкой.

– Нет. – Молчаливая Сестра проговорила лишь это слово, и все зеркала взорвались, разлетевшись на осколки, перед рамками заклубились блестящие облака. Даже трещины на фрактальном зеркале на миг перестали заживать и чуть разошлись. Я не смог бы сказать, как звучал её голос – знаю только, что это слово было сказано.

– Это было глупо. – Синяя Госпожа вытерла рот в том месте, где её задел осколок. – Так тратить свою силу.

– На этот раз тебе не убежать. – Моя бабушка вышла из-за сестры. В руках она держала длинный тонкий меч с рунами по всей длине.

– Алиса, тебе этого не остановить. – Синяя Госпожа отступила в сторону фрактального зеркала. – Этот мир разрушен. Разрушена смерть, вместе с тьмой и светом. Лучшая жизнь ждёт тех, у кого хватит силы ума, чтобы забрать её. Стадо в любом случае потеряно, но пастухи ещё могут выжить. – Она смотрела в лицо старухе перед ней, но я знал, что слова предназначены для меня.

– Людей можно спасти. – Бабушка подняла клинок, кончик которого указывал в сердце её врага. – И я буду сражаться, чтобы спасти их, как бы ни мала была надежда на успех.

Мора Шиваль покачала головой.

– Девочка, ты говоришь о людях, но для тебя всегда важнее всего было держать власть в твоих руках. Это страх заставляет тебя сражаться. Страх, что ты останешься без истории, без трона и без короны, благодаря которым твои крестьяне дерут глотки, восхваляя тебя. Ты рождена для власти. Ты шагнула в неё через изломанные тела и разумы брата и сестры. Где-то за этими яростными глазами всё ещё пылает мечта стать Красной Императрицей, не так ли, Алиса? Ты столько лет планировала маршрут к верховному трону, что не сможешь от него отказаться, даже если захочешь. Ты разрушила власть царя Келджона на востоке, нейтрализовала Скоррон, запугала королевства Порты в своём тылу… и вот ты здесь, под слабым предлогом идёшь через Словен, направляясь в Вьену. Ты громоздишь трупы быстрее, чем Мёртвый Король, так что не говори мне о "людях".

За моей спиной Снорри присоединился к Хеннану, и теперь безмолвно указывал на затворку напротив нас.

– Последняя комната, – прошипела Кара. – Ты можешь всё закончить.

Ссутулившись, я в страхе поспешил через комнату, избегая синей звезды, горевшей в середине. Затворка оказалась идентичной предыдущей. Я прижал к ней ключ, вызвав ту же дрожь – то, что её держало, пыталось мне сопротивляться – а потом внутренний цилиндр начал со скрежетом медленно вращаться. За скрежетом я расслышал последний обрывок противостояния из башни Моры Шиваль в Блюджине.

– Как поживает тот милый мальчик, которого ты разрушила, пытаясь избавиться от меня тогда в Вермильоне? Разве не он должен быть третьим Голлотом? Если уж у кого и есть право стать императором, так это у него. Последний император, скрюченный и пускающий слюни на верховном троне, наблюдающий, как вокруг него умирает мир.

Я хотел выкрикнуть, что Гариус стал бы отличным императором, лучше любой из них – но проход сузился до дюйма, а потом и вовсе исчез, заглушая звуки и снова погрузив меня в темноту.

Вся конструкция содрогнулась, и громкий стон пронзил металлическую надстройку. По всей огромной машине, в двигателях, которые придумали и сделали лучшие умы Зодчих, все элементы, обезумев, сражались друг с другом, когда треснуло зеркало, которое одновременно было одним и множеством.

Я поворачивался вместе с цилиндром, и, наконец, передо мной заново появилась щель – сначала тёмно-серая щёлочка, потом толщиной с палец и лишь чуть-чуть светлее полуночной тьмы вокруг меня, ещё шире… и наконец я вышел.

Единственная световая панель в потолке с трудом ожила, сменив почти непроглядную темень мерцающим красным светом, который то гнался за тенями до углов, то через миг отступал и давал им перегруппироваться. Середину комнаты занимали четыре широкие квадратные колонны, поверхности каждой закрывали тёмные экраны.

Тут же стало ясно, что весь слабый свет в комнате исходил от окна возле затворки. Я-то думал, это чёрная панель, но на самом деле там было толстое стеклянное окно, через которое виднелась тёмная комната, где Снорри и остальные ждали по другую сторону затворки.

Слева от меня поверх чего-то на стене висела грязная серая ткань. Я сдёрнул её и понял, что держу оборванную и испачканную поношенную накидку. Она закрывала зеркальную фасетку. Синяя Госпожа теперь стояла близко к зеркалу, спиной к нему, подняв обе руки. Лампы в её убежище бросали её тень на меня, а остальной свет лился в комнату. Бабушка и её сестра стояли перед Госпожой, напряжённо сосредоточив лица. Я видел раньше это выражение в воспоминаниях бабушки, когда они обе детьми сражались со своими отражениями. Серебро, блестевшее в пальцах Синей Госпожи, подтверждало, что в каждой руке она держала по маленькому зеркальцу, направленному в сторону её врагов.

Напряжение на их лицах задержало меня. От него у меня в груди перехватило дыхание. От него я не мог произнести ни звука. И тогда я услышал шаги за спиной.

– О, Боже. Это Джон Резчик. – Холодная рука страха запустила пальцы мне в живот.

– Кем бы ни был тот бука, он твоё создание. Он может причинить тебе лишь такой вред, какой ты сможешь представить. А я, с другой стороны, собираюсь нанести тебе вред гораздо хуже. Такой, что ты и представить не можешь.

Я повернулся, едва держась на ослабших ногах. Там стоял Эдрис Дин, дьявольски выглядевший в пульсирующем красном свете, тёмный полумесяц волос чернел как ночь между "вдовьими пиками". Горизонтальный бледный шрам под правым глазом, казалось, подчёркивал его слова. Более тёмный шрам, широкий и неровный, виднелся на его шее, там где Кара едва не срубила ему голову с плеч.

На миг уголком глаза я заметил движение в окне. Из изогнутых коридоров, уходивших в глубины машины в комнате позади меня, появились мертвецы. Я видел, как рот Снорри открылся в рыке, Кара кричала, или вопила, но звуков до меня не доходило.

– Синяя Госпожа отправила меня через зеркало впереди себя… с друзьями… защитить Колесо и проследить, что никто не попробует никаких глупостей, например выключить его. – Эдрис улыбнулся. Он держал изогнутый меч из чёрного железа, кончик которого лениво указывал в пол между нами. Меч напомнил мне клинки ха'тари в недрах Сахара.

Я снова глянул в окно. Там было много мертвецов. Все в кожаных доспехах, отделанных синим. Они двигались с тревожной быстротой, яростные лица темнели от засохшей крови. Топор Снорри разрубил двоих, забрызгав окно.

– Это люди Синей Госпожи, – сказал я. – Ты их убил.

Эдрис склонил голову.

– Мертвецы лучше подчиняются приказам.

Синяя Госпожа в зеркале выбросила руки в сторону Красной Королевы и Молчаливой Сестры.

– Глупо было столько недель проливать здесь кровь твоих солдат, Алиса. – Она шипела, словно выдавливая слова через стиснутые зубы. Бабушка с криком упала на колени, выставив перед собой руки, сражаясь с чем-то невидимым. Сестра медленно опустилась на колени, мало-помалу, сначала на одно, потом на второе, словно на неё давила огромная тяжесть, всё больше с каждой секундой. – Ты потратила столько жизней и столько сил… и ради чего? Ради того, чтобы умереть у моих ног. – Синяя Госпожа покачала головой. – Не одну тебя годы сделали сильнее.

– Ты должен был защищать зеркало, – сказал я Эдрису и положил руку на рукоять меча – который забрал у него в Башне Жуликов в Умбертиде. – Теперь твоя госпожа заперта.

– Я думал, что ты доберёшься сюда, – сказал он. – Ты и северянин. – Он кивнул на забрызганное кровью окно. Сейчас через него было почти ничего не видно, кроме очертаний людей и яростных движений. – И сука. – Он рассеянно потёр шею и чёрный шрам над воротником. – Подумал, что вы разобьёте его для меня, да. Понимаешь, Госпожа всегда мало меня заботила, а она никогда целиком не доверяла мне, что мудро, с учётом моей способности не показываться в будущем. Я за её план, и всё такое. Только я бы предпочёл видеть себя во главе стола, когда новые боги встретятся в том мире, который придёт после этого. Эдрис, Венец Творения. Неплохо звучит, да уж. – Он поднял свой мерзкий меч, его наконечник теперь был на расстоянии ладони от моего живота. – А теперь, не мог бы ты передать мне ключ, а я побуду радушным хозяином. – Он кивнул между колоннами. Свет от зеркала падал на заднюю стену, проецируя трещины на множество экранов – трещины по-прежнему зарастали, уже осталась половина до полного восстановления. Посреди задней стены располагалась серебристая панель, которую описывал профессор. Над ней виднелась надпись "Ручная Отмена". Тёмная линия в центре, наверное, была отверстием для ключа.

Я посмотрел на острый кончик на уровне моего пупка, потом глянул назад на бабушку и Молчаливую Сестру, стоявших на коленях и пытавшихся подняться – но их неумолимо прижимало к полу, и кровь начинала течь из уголков их глаз. Я подумал о Хеннане в Башне Жуликов с клинком Эдриса Дина у шеи. Я отдал парню ключ Локи, чтобы он отдал его некроманту, а Хеннан швырнул ключ обратно в меня. Не дав мне купить ему свободу. Я снова посмотрел на кончик меча перед собой. В итоге всегда доходит до острого конца. Эдрис угрожал мне кошмарами, которых я не мог и представить. Я не мог ясно представить, даже как это чёрное железо втыкается мне в живот.

Позади меня раздался резкий мучительный крик. Боль старой женщины. Что-то тёмное и кровавое ударилось в окно рядом со мной, и без звука соскользнуло. Это была тонкая фигура… возможно, Хеннан…

Я бросил ключ и, смилуйся Господи над моей нечестивой душой, помолился Локи, хоть и знал, что он всего лишь оттиск старого профессора, отпечатанный на ткани мира и сформированный легендой. Я молился и вслед крутящемуся в воздухе ключу крикнул одно слово "Выключи!", выбранное лишь по одной причине: мне хотелось противоположного тому, чего желал Эдрис Дин. Если машина выключится, мы всё равно будем катиться в Ад на ручной тележке: Колесо продолжит крутиться, хотя и медленнее, и приводить его в движение будет неспособность человека не использовать силу для личных целей. Но больше всего на свете я хотел, чтобы первым в Ад отправился Эдрис Дин.

Разумеется нельзя бросить ключ в маленькую скважину в десяти ярдах от себя и ожидать, что попадёшь, не говоря уже о том, чтобы ключ в ней задержался и повернулся. Но Локи – бог хитростей.

В очень глупых поступках есть один плюс. Они удивляют людей. Бросок ключа через комнату так удивил Эдриса Дина, что я успел вытащить свой меч, отвести его запоздалый удар от моего живота и отпрыгнуть назад. Жаркое влажное чувство на бедре дало мне знать, что мне не удалось сбежать незадетым, но по крайней мере меч Эдриса меня не проткнул.

Эдрис ударил снова, и я отбил его клинок. За его спиной зажглись все панели на стене, по ним покатились потоки чисел, словно река цифр переливалась через обрыв. Ключ, воткнутый в замок, начал слегка дымиться, словно из обсидиана испарялась тьма. Все предыдущие скрежетания, скрипы и содрогания теперь казались ничтожными в сравнении с мучительными звуками, доносившимися через металлический пол. Где-то глубоко в сердце вычислительных машин Зодчих началась криптологическая война кодов и шифров: ключ одновременно старался превозмочь защиту, охранявшую главную функцию Колеса, и решить проблемы, которые столько лет не давались профессору О'Ки – надо было так остановить двигатели, чтобы они не сбросили нас с обрыва, которого мы старались избежать.

Эдрис сделал выпад в мою голову. Я парировал, лязг стали почти терялся в какофонии вокруг нас. В конце всего, среди такого количества способов умереть, я понял, что страх для меня менее важен, чем факт, что передо мной стоит человек, зарезавший мою мать. Я снова парировал и сделал выпад, пробив его куртку и оставив блестящую царапину по низу кольчуги.

– Если убьёшь меня, то у тебя не будет времени повернуть ключ в другую сторону! – крикнул я. – А если попытаешься сделать это прежде, чем убьёшь меня, то я отрежу тебе голову.

Эдрис яростно взмахнул мечом и отпрыгнул назад. Он вытер рот, окровавленный от прикушенного языка, и посмотрел на меня, тяжело дыша.

В зеркальной фасетке на стене я мельком увидел бабушку и Молчаливую Сестру – обе на четвереньках, руки подкашивались под невидимым весом, и Синяя Госпожа триумфально шагала в их сторону.

– Алиса, ты пришла спасти мир, – прошипела она. – Но не взяла никого, кто бы спас тебя.

Сестре удалось поднять голову, её тёмный глаз был как дыра в полночь, а слепой – как дыра в полуденное солнце. У богини Снорри, Хель, такие же глаза. Старухе удалось поднять руку, пальцы согнулись, и на миг Госпожа приостановилась, но только на миг. Голова Сестры снова поникла, лицо скрылось за седыми космами.

Эдрис смотрел, как и я, заворожённый спектаклем. Руки, которые всю нашу жизнь играли нами на их доске, теперь сошлись для окончательной расплаты.

– Они не взяли меня. Я пришёл сам. – В дверном проходе Синей Госпожи появилась призрачно-серая фигура, покрытая каменной пылью. Сначала она не походила на человека: слишком большая, слишком много конечностей, торчащих под странными углами.

Шаг вперёд, фигура рухнула, и теперь стало ясно, что это. Один человек нёс другого. Мужчина на коленях – низкий, коренастый, темноволосый и покрытый пылью, с лицом скорее клерка, чем героя, несмотря на мундир и меч на бедре. Капитан Ренпроу, адъютант маршала Вермильона, моя правая рука по организации обороны.

– Нет! – Если бы зеркало и впрямь было окном, то я, наверное, бросился бы в него. Маленький человек, растянувшийся на полу, катался среди зеркальных осколков, жестоко покоробленный, словно жертва на столе Джона Резчика. Старик, деформированный, едва способный сам повернуться – но всё же, в тот миг, как он поднял свою уродливую руку, он казался благороднее любого человека из всех, кого я видел на троне.

– Мадам. – Прохрипел Гариус. Путешествие из Красной Марки не могло даться ему легко, как и подъём от основания башни. – Вы недооцениваете то, чем сын Кендета готов пожертвовать ради своей сестры.

Скрюченная рука вытянулась, и старые пальцы со слишком большими костяшками схватили лодыжку Молчаливой Сестры. Я видел на его лице боль даже от такого мелкого действия – холод всегда беспокоил суставы Гариуса, а словенская зима весьма зубастая.

Молчаливая Сестра расправила плечи, выпрямила руки, по-прежнему не поднимая головы. Раздался звук бьющегося стекла. Она встала на колени и громко вздохнула.

– Лежать! – Синяя Госпожа сомкнула руки, словно пыталась раздавить что-то между ними.

Молчаливая Сестра медленным тщательным движением поднялась, и каждый этап сопровождался звоном бьющегося стекла, пока уже не осталось ничего неразбитого. Два последних зеркальца разбились в руках Синей Госпожи. Она, охнув, разжала пальцы, и вниз со звоном полетели зеркальные осколки вместе с капающей кровью – некоторые фрагменты порезали ей ладони.

Алиса Кендет, Красная Королева, яростно рыча, вскочила на ноги, размахивая мечом.

Синяя Госпожа с криком сбежала от поединка, каким-то образом развернувшись так быстро, что кончик бабушкиного меча лишь вспахал борозду на её плече, и бросилась в сторону последнего зеркала. В сторону Ошима, в мою сторону. На долю секунды её лицо заполнило фасетку. Она попала в оставшиеся трещины, и те разрезали её, как проволока режет сыр. И она исчезла – на зеркале ничего не осталось, кроме тонкого алого слоя, сквозь который смутно виднелась комната. Кровь стекала по изображению Красной Королевы, вытянувшей меч, направив кончик на зеркало, через которое прыгнула её противница. Я не сомневался, что визит к фрактальному зеркалу под нами открыл бы влажную кучу ровно разрезанных частей тела – последних останков женщины, которая принесла бы в жертву один мир, чтобы стать богиней в другом.

Мелькнул меч Эдриса, и я едва отвёл его от своей груди. Моя небрежность принесла мне неглубокий порез на плече. Панели на дальней стене теперь пылали красным, и мне показалось, что я вижу за ними движущуюся фигуру, словно каждая панель была окном в стене в какое-то пространство. Звук несколько стих, остались только низкий металлический скрежет и медленный стук храповика, через который проходили зубец за зубцом.

Эдрис сделал обманный выпад, наши клинки лязгнули лезвиями.

– У меня нет времени убивать тебя, – сказал он. – К счастью, я привёл кое-кого, кому времени хватит вдоволь. – Он отступил, и на тёмном потолке проявился паукообразный нерождённый, который прятался там в тени за колоннами. Существо спустилось на место, которое освободил Эдрис – ужас из свежего мяса, составленный из костей людей, которых Синяя Госпожа отправила с Эдрисом. Приопущенное туловище на толстых лапах, с пятью тощими освежеванными конечностями, торчащими из вскрытой груди – каждая длиной ярда в два, если не больше, сочленённые в дюжине мест и с острыми костяными шипами на конце.

Эдрис развернулся и зашагал к дальней стене и ключу.

– С этим мечом, который ты украл у меня, тебе, возможно, даже удастся отправить её обратно в Ад. Но она по-прежнему будет связана с нежитью. В любом случае, она даст мне время, и если понадобится, то с тобой я сам разберусь после. – Он взялся рукой за ключ и охнул, когда ложь ключа окутала его. – Впрочем, не будет никакого "после". – Его запястье повернулось, направляя ключ в другую сторону, и огромные двигатели завыли новую ноту. – Вот так и заканчивается мир. Ни звона, ни стонов – лишь поворот колеса.

В конечном счёте мало что может вызвать в человеке в равных пропорциях всю его глупость и отвагу (если, конечно, на самом деле это не одно и то же). Разве что семья, или понимание, что тот, кого ты страстно ненавидишь, вот-вот одержит победу.

– Не стоит недооценивать то, чем сын Кендета готов пожертвовать ради своей сестры. – Эти слова соскочили с моих губ без малейших признаков страха.

Это не было безумием берсерка. Думаю, ярость, охватившая меня в день, когда я перерезал горло Мэреса Аллуса, так меня и не покинула, так и не отступила в то крошечное позабытое место, где я хранил её раньше – но смешалась с моей кровью, иногда подавая голос тише, иногда громче, как и у любого человека. Ярость, поднявшая мою руку, была полностью моей, я управлял ею, и я за неё заплатил. Я бросил меч Эдриса, и он повернулся в воздухе, в точности как ключ. И, как ключ Локи попал в цель, так и нечестивый клинок Эдриса попал некроманту между лопаток.

Нерождённая тварь взревела, конечности сомкнулись на мне, словно пальцы руки. Каким-то образом Снорри увидел сущность своего сына внутри нерождённого, который напал на нас в укреплённой комнате Чёрного Форта. Тогда я не понимал, как он разглядел своё внутри той прогнившей пародии из трупной плоти, и почему плакал о том, что с ним покончил. Я и сейчас не мог разглядеть ничего подобного, но знал, что моя мать увидела бы свою дочь, и этого было достаточно. Не нож я вонзил в раскрытое сердце нерождённого, но кардинальскую печать с той дороги, что идёт вдоль Аттар-Загрской границы. И не моя вера разъединила никогда не видевшего мира ребёнка и созданного в Аду монстра. Их разъединила вера миллионов людей, запуганных знаками и знамениями, которые собирались в своих церквях, прятались от тревожных наваждений в своих постелях и цеплялись за своего бога, пока приближался конец света. Эта вера, эта воля, эта убеждённость, наделённая силой самого Колеса, отделила ребёнка от ужаса и оставила на полу кучу мёртвой плоти.

Я не чувствовал, как меня пронзили шипы. Не чувствовал боли, пока не перекатился и, поняв, что лежу на полу, не попробовал встать. Кровь текла из колотых ран на плечах и в боку, текла по моей спине. Я свалился набок, лежал и смотрел. Эдрис смотрел на меня, его лицо скрутило от ярости, и кончик его собственного меча торчал из-под его рёбер.

Я уже не волновался об Эдрисе. Я оглянулся и увидел их обоих, нежить и мою безымянную сестру. Она встала – бледный дух, выросший в женщину, которую я мельком видел, когда срезал её с адского древа. В ней были черты матери и Красной Королевы – красивая, сильная, неустрашимая. Нежить, нервно-белая и обнажённая, пряталась в мёртвой зоне моего зрения, тянулась, чтобы укрыться в призраке моей сестры. А она взяла палец нежити своим и быстро смотала всё её тело в шар чуть больше своей головы. Потом сжимала шар, пока тот не стал меньше, и ещё меньше, с кулак, потом с глаз, с горошину… и исчез.

Её образ подёрнулся рябью, словно отражение на воде, изменяясь, уменьшаясь, съёживаясь – девушка, ребёнок…

– Не уходи. – Я попытался поднять руку.

За её спиной показался Эдрис, серая рубашка на животе промокла от крови.

– Не уходи, – эхом повторил он за мной. – Уверен, ты сможешь найти другого хозяина. – Его пальцы нарисовали в воздухе руны заклинания, сплетая новую паутину некромантии, чтобы снова поймать мою сестру в ловушку.

Моя сестра – уже маленькая девочка, – хмуро посмотрела на мучителя. Это выражение лица я знал по Красной Королеве у стен Амерота. Она топнула ножкой, ударив обоими кулаками, и Эдрис в тот же миг рухнул и застонал рядом со мной в вонючем месиве останков нерождённого. Стон стал рыком, и некромант поднялся на колени, глядя на те едва заметные следы, что остались от моей сестры, скрывая их с моих глаз. Мой меч всё ещё торчал между его лопаток, рукоять покачивалась на расстоянии вытянутой руки от меня.

У меня не было сил пошевелиться. Но было желание, и я всё равно пошевелился. С последним приливом энергии я вырвал меч и яростным ударом отсёк ему голову, скорее благодаря удаче, чем мастерству.

Эдрис ещё миг стоял на коленях, разбрызгивая кровь, а потом перевернулся.

От моей сестры не осталось и следа.

Понадобилась целая вечность, чтобы добраться до задней стены – ползком, пробираясь по грязи, – а все машины Зодчих вокруг кричали о конце мира. Каким-то образом моя рука сомкнулась на ключе, и я повернул его в центральную, нейтральную позицию.

И здесь, в конце всего, я засомневался. Если позволить ключу Локи закончить дело, то мне будет гарантирован безопасный проход в новый мир, которого так желала Синяя Госпожа. Бог. Статус, которого я всегда хотел – всё это и намного больше упало мне в руки. Уже не придётся ненужному младшему принцу пробавляться объедками бабушкиного двора. Поверни ключ влево, огромные двигатели выключатся, и магия покинет это место. Уже нечему будет толкать рулевое Колесо, которое раскрутили Зодчие, чтобы изменять равновесие между желанием и плотной тканью мироздания – и тогда оно замедлится и в конце концов остановится. Возможно оно даже развернётся назад и вернёт нас к той жизни, которую люди вели долгие годы, до тех пор, пока какой-то глупец не разбросал нас по лику Земли.

Впрочем, послушай мудрых, и узнаешь, что они видели: кончина будет отсрочена, а не предотвращена. Молчаливая Сестра видела, что это самое Колесо вращается под напором человеческой жажды власти и разваливает всё на части, погружая нас, мелких смертных, в огонь и разрушение. Сейчас я смогу спасти себя и покончить с бесчисленными народами… или предать себя и всех этих людей огню через несколько коротких лет. Ключ под моей рукой задымился, а двигатели вокруг меня ныли и рычали. Ключ по-прежнему сражался с замком, бился за управление, и машина, без фрактального зеркала, усмирявшего её энергию, взбесилась.

Многочисленные экраны по обе стороны от меня продолжали показывать свои порции более крупной сцены, словно прорубали стену, открывая то, что происходило в разуме машины за ними.

– Мне нужно…

– Люди не знают, что им нужно. – Фигура повернулась, прервав первого говорившего, невидимого мне. – Они едва знают, чего хотят. – Он выглядел как невысокий человек, хотя его не с чем было сравнить, а экраны показывали его невероятно большим. Ни молодой, ни старый, тёмные волосы торчали будто от удивления. На нём был многоцветный плащ. Но пока человек поворачивался, тот стал золотистым жакетом, расшитым несметным количеством карманов. В следующий миг – чёрный костюм современного флорентинца, дополненный треуголкой. Что бы он ни носил, выглядел он знакомо.

– Я? Я всего лишь шут в зале, где был создан мир. Я проказничаю, шучу, отмачиваю выходки. Я не очень важная фигура.

– Профессор… – Я видел лицо старика, его следы проступали за уверенностью и хитростью Локи.

Бог продолжал обращаться к невидимому собеседнику.

– Но представь… если бы это я дёргал за струны и заставлял богов плясать. Что если в основе, если копнуть достаточно глубоко, если вскрыть всю правду… что если в сердце всего… была ложь. Как червь в центре яблока, свернувшийся, словно Уроборос. В точности, как тайна человека, свернувшись, прячется в центре каждой твоей частички, какой бы тонкий кусок ни отрезать?

Я крепко вцепился в ключ, и его чёрный лёд скользнул под моими пальцами. Экраны потемнели.

– Вот бы весёлая вышла шутка? – Локи стоял возле меня.

– Ч-что ты хочешь? – Я попытался отодвинуться, не выпуская ключ.

– Я? – Локи пожал плечами. – Как только ты сломаешь ключ, мне конец, а он сломается, когда его задача будет выполнена. Поворачивай вправо, или влево. Решай сам, Ялан.

– Я… Я не знаю. – Пот катился по мне, дрожащая рука побледнела от потери крови. – Синяя Госпожа говорила правду, когда она…

– Правду? – Локи вскинул руки, тряся пальцами. – Ложь наш фундамент – каждый из нас начинает со лжи и строит на ней жизнь. Ложь надёжнее правды, непостояннее, и может изменяться под новые требования.

– Мне нужна правда. Ты поставил меня на этот путь при помощи правды, когда показал, как умерла моя мать. Ключ выбросил меня в пустыне не просто так… всё это было частью плана. Встреча с Йоргом Анкратом, клинок, чтобы убить Мэреса Аллуса. Ты готовил меня для этой задачи, в точности как ты приготовил ключ и отправил в мир собирать силу.

– Возможно. – Локи пожал плечами. – Факты – лучшие друзья лжеца. Так много правды открывается в поисках благовидной лжи. Почему бы ею не воспользоваться? – Он повернулся, указывая на комнату, на зал чудес, заваленный смертью. – Да, видно, тот, кто начал лгать, не обойдется ложью малой. Это написал Великий Скотт, когда у луны лицо было намного моложе. – Вздох. Как тьма клубилась вокруг ключа в моей руке, так и Локи, казалось, уменьшался, становясь старше, и свет в нём гас. – Это была моя первая работа, и, должен признать, она получилась довольно запутанной. Есть ли трус такой, что побоялся б выйти в бой за власть над этою страной против самой судьбы? Снова слова Великого Скотта – и вот ты здесь, трус мой. Осмелишься ли ты?

– Ночтоядолжен…

– Мне плевать! – Выкрикнул Локи, уже измождённый и больной. – Знай только, что тебе не нужна правда. Не правда тебя освободила. Это была ложь. Ты не видел смерть своей матери. Тебя не было в той комнате. В тот день тебя не было даже в Римском Зале.

– Что?

– Я солгал тебе.

– Что…

– Ненависть, храбрость, страх… всё это ложь. Не ищи причин. Делай, что чувствуешь. Не то, что ты чувствуешь правильно – просто что ты чувствуешь.

– У меня есть шрам… – Свободной рукой я потянулся к груди, куда в тот день попал меч Эдриса.

– Это ты взбирался на забор.

– Ах ты лживый убл…

– Да, я знаю. Не мог бы ты поторопиться? Я тут разваливаюсь, знаешь ли.

Я посмотрел мимо фальшивого бога, ставшего реальным благодаря грёзам людей, и увидел у заляпанного кровью окна в другую комнату огромную фигуру моего друга. Отчётливо видны были только глаза в том месте, где рука вытерла стекло.

Я повернул ключ.

ТРИДЦАТЬ ТРИ

Гариуса похоронили как короля в кафедральном соборе Девы Марии в Вермильоне. Погребальная процессия тянулась от дворцовой площади Победы по всему городу, вдоль улицы Корелли, выходившей на реку, и до самых Аппанских ворот. Выпал снег, первый снег в Вермильоне за восемь лет, словно город приоделся ради такого случая и всего на день скрыл свои шрамы, пятна и грязь, чтобы проводить старика в последний путь.

Я нёс гроб вместе со своими кузенами, а шестое место занимал капитан Ренпроу. Красная Королева представила его к награде за то, что пронёс Гариуса в башню Синей Госпожи, сквозь магию, в которой больше ни один солдат не выжил. И за героизм. Проявленный им в том, что неделей ранее он доставил моего двоюродного дедушку в Блюджин – следует отметить, вопреки настойчивым советам Ренпроу.

– За это, маршал Ренпроу, мы вас благодарим. Мы выносим вам благодарность за то, что несли нашего брата.

– Это он нёс меня, ваше величество. – Ренпроу поклонился. – И это была честь для меня.

– Он нёс всех нас. – Красная Королева кивнула и склонила голову. – Много лет.

Мы поставили его гроб в соборе в склеп из белого мрамора, защищённый магией от любой некромантии. Я сказал слова над его последним пристанищем. Думаю, я сказал их отчётливо и со смыслом.

– Покойся с миром, брат мой. – Бабушка положила руку на холодный камень, и рядом с ней, невидимая никем, кроме меня, Молчаливая Сестра положила свою бледную ладонь туда, где было выгравировано имя её брата. Из её тёмного глаза упала, искрясь, единственная слеза.

Я пришёл посмотреть, как Снорри отплывает из речных доков. Я купил ему лодку. Надеюсь, хорошую. Назвал её "Мартус". У Дарина остался ребёнок, который продолжит его род, и жена, которая его любила. Мартусу тоже нужно было что-то, и лодка с его именем – это лучшее, что я смог придумать.

Снорри стоял у стены перед каменными ступенями, по которым мы однажды бежали, спасаясь от головорезов Мэреса Аллуса. Рана на его лице заживала, и сломанная рука скрывалась под толстой медвежьей шубой с тяжёлой золотой застёжкой, которую ему подарила королева.

– У нас и тут снег есть! Зачем тебе уезжать? – Я развёл руки, охватывая нереальную белизну Вермильона. Докеры вокруг нас дрожали в своих тоненьких курточках, загружая последние припасы Снорри.

– Север зовёт, друг мой. И это не снег – это изморозь. На Севере мы…

– Танцуете в такие дни голышом. Я знаю! Я видел. – Я похлопал по его здоровой руке. – Допускаю… но возвращайся, понял? Как только надоест обморожение и плохая еда, возвращайся снова в тепло.

– Вернусь. – Он ухмыльнулся, блеснули зубы в щетинистой черноте короткой бороды.

– Правда. Я серьёзно. Жизнь будет слишком скучной без всей этой твоей чепухи. – Мне было ещё что сказать, но все слова вылетели из головы, как и воздух из лёгких, когда Хеннан взлетел по ступенькам и врезался в меня. – Ай! Осторожнее! Здесь раненый герой! – Я положил руку ему на голову и встрепал рыжие волосы, что так сильно раздражало меня, когда мой отец поступал так со мной. – Кара! Спаси меня!

Вёльва неспешно вышла из лодки, весело глядя на нас троих.

– Лодка готова. Река тоже, – сказала она.

– Присмотри там за этими дураками, – сказал я. – Единственное, что Снорри знает в Тронде, это доки и "Три Топора". А у Хеннана вообще ещё не было возможности насладиться ужасами норсхеймского города.

– Я прослежу, чтобы они туда добрались, – сказала она. – А потом у меня есть другие дела.

Я пожал плечами и улыбнулся. Я мало что понимал в лодках, но знал, что часто люди, которые сходили с них в конце долгого путешествия, уже не были теми же людьми, которые на них садились.

Ну вот и всё. Снорри выбил из меня дух, обняв одной рукой, и Селин увезла их на запад, в сторону моря.

В последующие недели продолжал восстанавливаться пригород – этим люди Красной Марки будут заняты ещё много лет. Если у нас есть много лет. Но кто знает, сколько их осталось? Мы остановили двигатели, мчавшие нас к разрушению. И теперь Колесо вращаем только мы. Да, медленнее, но направление не изменилось. Мы купили себе время, а время это прекрасная штука. Я со своей стороны намеревался легко тратить его впустую, пока снова не наступит пора паниковать. И даже тогда решать проблему придётся кому-то другому. Дни моих приключений окончены – аккуратный свёрток воспоминаний перевязан бантом и засунут в какой-то тёмный угол шкафа, где будет собирать пыль и никогда больше не увидит свет.

Спустя несколько недель в мои покои зашла горничная, чтобы забрать грязную одежду, и заодно принесла и аккуратно положила линзы доктора Тэпрута в серебряной оправе.

– Удачно, что их нашли, ваше высочество, – сказала она, сияя под своими кудряшками. – Такую изящную вещичку легко сломать.

Мне хотелось здесь и сейчас растоптать их в пыль. Незавершённые дела полезно растаптывать, если они из тех, что связывают с людьми вроде доктора Тэпрута. Но в итоге, побоявшись навлечь неприятности, я решил завернуть линзы и найти для них буквальный, а не метафорический шкаф, который редко используется, и в котором есть достаточно тёмные углы, где эту штуку можно спрятать. А потом отправился на кухню и потребовал огромный обед с большим количеством вина.

Бабушка перетряхнула дворец. Гертета, который чудом выжил ночью ужаса в Миланском доме, она отправила в изгнание постоянным послом в восточных царствах. Чтобы предотвратить в будущем любые маневры против преемника, официально названного наследником. Она даже вызвала меня на закрытое заседание двора, чтобы обсудить этот вопрос. Я поддержал её выбор. Кузина Сера во время осады города показала, что в ней течёт кровь бабушки. Когда в конце концов Красная Королева покинет этот мир, люди будут кричать: "Красная Королева мертва! Да здравствует Красная Королева!".

И вот поэтому я здесь, в гостевом крыле Внутреннего дворца, смотрю из высокого окна, как Баррас Йон хромает прочь по каким-то делам. Его нашли живым на утро, когда Мёртвый Король снял осаду. Он застрял в куче трупов у подножия городской стены, где мы вместе сражались. Его нога была слишком сильно раздавлена и полностью уже не восстановится, но с помощью трости он справляется, присматривая за делами своего отца в Вермильоне. И действительно, нынче деловые интересы гоняют его туда и сюда по всей Красной Марке. Он говорит, что я спас его в тот день, и если я пожелаю от него чего угодно, мне нужно только попросить. Так что единственное моё преступление состоит в том, что я забыл попросить…

– Ял, возвращайся в кровать. Говорю же, он не будет подниматься.

Я поворачиваюсь к своей спутнице. Она сидит и улыбается, и на ней нет ничего, кроме атласной простыни. Я тоже улыбаюсь и расстёгиваю бархатную мантию. Она падает позади пурпурной кучей. Я тянусь к голове…

– Оставь шляпу, – говорит она. – Мне она нравится… Кардинал Ялан.

– О, дитя моё, – говорю я, стаскивая левый ботинок. – Ты такая грешница. – Я стаскиваю второй ботинок, и начинаю расстёгивать пуговицы. – Настало время для коленопреклонения. Займёмся экуменизмом. – Я залезаю на кровать рядом с ней. Я уже нахватался церковных словечек, которым епископы отчаянно пытались меня обучить. Притягиваю к себе Лизу де Вир. – Или даже экклезиастикой. – Ни один из нас не знает определения этого слова, но мы оба знаем, что оно значит.

И в конце концов значения не имеют уже ни ложь, ни правда.

Лишь то, что мы чувствуем.

Я лжец, обманщик и трус, но никогда, никогда в жизни (очень редко) не предам друга.

1

Хозяйка, с вами всё в порядке?

(<< back)

2

Ялан неточно цитирует фразу из поэмы "Бесплодная земля" Т.С.Элиота (и, судя по дальнейшим словам, видимо, путает его с Элтоном Джоном).

(<< back)

3

В оф. переводе трилогии "Разрушенная империя" этот камень (milestone) в первой части переведён как "камень-указатель", во второй – "мильный камень", а в третьей – "мостовая" – во всех случаях речь об одном конкретном мильном камне.

(<< back)

4

hookbriar – в оф. переводе трилогии "Разрушенная Империя" переведён просто как "терновник", но такой перевод вводит в заблуждение, поскольку на самом деле это искусственно выведенное растение, "дешевая, самовоспроизводящаяся колючая проволока", как говорится в рассказе "Спящий красавец".

(<< back)

5

В. Скотт. Мармион. пер. В.П. Бетаки

Content

Марк Лоуренс
Ошимское Колесо
Война Красной королевы – 3

Предисловие автора

ПРОЛОГ