Илья Куликов

Спецназ боярина Коловрата

© Куликов И.Ф., 2018

© ООО «Издательство «Яуза», 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Княжна Евпраксинья

Лето 6745 года от сотворения мира или 1236 года от Рождества Христова выдалось на редкость жарким. С мая было всего несколько дождей. Боярин Евпатий Коловрат потягивал квас и смотрел с крыльца терема на свою воспитанницу, княжну Евпраксинью, которая болтала о чем-то с подружками.

Боярин Евпатий Львович обладал невиданной силой. Он заслужил свое прозвище тем, что нередко заряжал самострел без специального приспособления – коловрата, голыми руками. Но сила у боярина всегда соседствовала со здравым смыслом.

Евпатий слышал смех девушек и сам невольно улыбался. Быстро время летит, подумал он, вот и выросла девка – скоро женихи к дому пойдут. Евпраксинья была дочерью князя Святослава Ингварьевича, погибшего тринадцать лет назад в битве на Калке.

Опеку над княжной поручили ему и боярыне Василисе Николаевне, с которой у боярина Евпатия отношения были всегда натянутые. Евпатий не был женат и детей не имел, а вот у боярыни Василисы и ее супруга Гавриила Константиновича с этим сложностей не было, шестеро детей, и все как на подбор богатыри. Евпатий понимал, что боярыня Василиса давно спит и видит, как старший ее сынок Дмитрий возьмет княжну в жены. Этот брак был бы со всех сторон невыгодным для Евпраксиньи. Та выросла на редкость пригожей девушкой и могла полюбиться куда более достойному и, главное, родовитому мужу.

Нет уж, подумал Евпатий, не бывать тому. Ты, Василиса Николаевна, поищи своим сынам другую пару, а на княжну смотреть пусть и не думают. Не для них эта ягодка росла.

Впрочем, боярин Евпатий Львович понимал, что чем быстрее он выдаст свою подопечную замуж, тем лучше будет, ведь, кроме славного имени отца, у девочки ничего не осталось. Ее дяди, князья Ярослав и Владимир, не сильно были озабочены судьбой племянницы, да и тетке Гремиславе, супруге князя краковского, она была не нужна.

Боярин Евпатий Львович сильно удивился, когда к его терему, в котором он жил вместе с боярыней Василисой, ее супругом и всеми ее отпрысками, подъехало несколько всадников.

Терем принадлежал юной княжне Евпраксинье, но и боярин Евпатий, и боярыня Василиса считали его своим, и это порождало немало ссор. Его пожаловал своей родственнице ныне покойный великий князь рязанский Ингварь Игоревич, который не хотел даже слышать о том, что та, в ком течет кровь Рюрика, будет в чем-то нуждаться. Боярин Евпатий Львович с негодованием смотрел на то, как боярыня Василиса Николаевна заняла со своей семьей бóльшую часть терема. Скоро жадная тетка и саму княжну на порог не пустит, а коли породнится с ней, то совсем жизни у Евпраксиньи не будет.

Боярин Евпатий пошел навстречу гостям и замер, увидев, что к нему или, как он предположил, к Евпраксинье пожаловал сам великий князь рязанский Юрий Игоревич.

– Здоровья тебе желаю, великий князь, – склонив голову, приветствовал гостя боярин Евпатий, – и долгих лет жизни.

Великий князь рязанский Юрий Игоревич рассмеялся, глядя на могучего боярина, который был лет на десять его младше. Самому великому князю было около пятидесяти лет.

– Долгих лет, говоришь? Ну, это как Господь велит. Ты, боярин Евпатий Львович, пойдем-ка со мной посидим, по чарке меда хмельного выпьем, я ведь к тебе не просто так пожаловал.

Евпатий Львович кивнул и вместе с князем направился в трапезную, где было прохладнее.

– Жаркое нынче лето, – проговорил боярин Евпатий, отметив, что великий князь в терем вошел один, а остальные прибывшие с ним люди остались на улице. Значит, поговорить хочет без лишних ушей.

– Вот я, боярин, к тебе пришел, так как знаю, что ты муж доблестный и имя свое прославил в битве на реке Калке. Хоть то сражение до сих пор слезами по всей Руси отзывается, подвиг твой не забыт. К тому же и в воспитании дочери моего родича ты проявил себя. Но что говорить – девку женщина должна воспитывать, а не муж ратный, хотя, смотря на тебя, она будет ценить в своем супруге будущем силу и умение воинское.

К чему же клонит великий князь, подумал боярин Евпатий. Начал как бы издали. Неужто Евпраксинье жениха присмотрел? Самое плохое было в том, подумал Евпатий, что ежели он прав, то противиться воле великого князя, милостью которого мы все тут живем, все равно не получится.

В это время в трапезную вошла боярыня Василиса и от неожиданности раскрыла рот, увидев сидящего за столом великого князя.

Евпатий махнул ей рукой, показывая, чтобы та шла вон. Боярыня Василиса сразу смекнула, что за важный гость пожаловал, и поняла, что лучше не влезать. К тому же все средства на существование ее семьи шли именно от великого князя.

– Ну так что я, боярин, говорю. У меня племянник меньшой, княжич Игорь Ингварьевич, в тот возраст входит, когда ему нужно брать пример с настоящего мужа. Тебя я выбрал, чтобы ты его уму-разуму научил. Мечом владеть и на коне скакать он и сам умеет, а ты его силе духа учить будешь.

Евпатий понимал, что это то предложение, от которого нельзя отказаться. Впрочем, соглашаться на него он тоже не хотел, так как понимал, что Игорь Ингварьевич третий в очереди на великокняжеский рязанский стол и тем самым является помехой и угрозой для своих братьев. В случае смерти великого князя рязанского Юрия Игоревича защитить своего подопечного Евпатий не мог, только голову сложил бы.

После битвы на Калке боярин Евпатий Львович только и мечтал о том, как отомстит ворогам, и как прославит свое имя, и стяжает богатства ратными делами. Но жизнь распорядилась иначе и сделала его опекуном княжны, да еще и связала его жизнь с совершенно чужой и не любой ему боярыней Василисой Николаевной. Впрочем, где-то в глубине души Евпатий понимал, что Василиса ему словно сестра родная, да и супруг ее стал боярину словно родич, но ссор это не уничтожило, скорее наоборот.

– Воля твоя, великий князь. Коли выбрали меня достойным наставником Игорю Ингварьевичу, быть по-вашему.

В этот момент в трапезную с кувшином вошла Евпраксинья. Видно, боярыня Василиса наказала княжне принести великому князю меда и тем самым показать себя, что она жива-здорова, одета, как полагается княжне, и воспитание получает соответственное ее высокому положению.

– Ну и красавица у тебя воспитанница! Хороша! – засмотревшись на дальнюю родственницу, сказал великий князь Юрий Игоревич. – А скажи, дочка, к тебе уже сватаются женихи и лежит ли к кому душа?

Евпраксинья подавила улыбку и отрицательно покачала головой.

– А ты, Евпатий, что такую красоту дома прячешь?

Евпатий вовсе не прятал Евпраксинью, а вот Василиса Николаевна, наоборот, старалась, чтобы девушка особо ни с кем не знакомилась, так как, по ее задумке, если подождать лет эдак восемь, пока та выйдет из возраста невесты, самое время выйти красавице за ее сынка и тем самым обеспечить им всем безбедное существование.

Евпатий все это понимал, но воспротивиться не мог, так как в случае чего Василиса Николаевна с видом богобоязненной женщины начинала речь, что христианской княжне негоже хороводы на праздники водить да на пьянки и гулянки хаживать. Под словами «пьянки и гулянки» боярыня подразумевала любые места, кроме ее двора.

– Что, княжна, о женихах-то думаешь? – спросил великий князь и, увидев, что Евпраксинья залилась румянцем, рассмеялся. – А что, ты, боярин, думаешь, что она все дитя? Да у таких вот дитятей знаешь что на уме? Что молчите, словно воды в рот набрали?

– Великий князь, а что говорить-то надобно? – робко спросила Евпраксинья. – Княжне негоже срамными делами заниматься, хороводы водить и на пьянках и безбожных гульбищах находиться. Так тетка Василиса Николаевна говорит. А где же женихов увидеть можно?

– Это тетке Василисе негоже, а тебе самое время! – весело проговорил великий князь. – А ты, Евпатий, смотри, наведи порядок у себя в доме. Так девку под монастырь подведете!

Великий князь рассмеялся. Сложно было понять, шутит он или говорит всерьез, но Евпатий знал, что лучше не проверять. Да и сам он подумывал о том, как свою подопечную с молодцами связать. Но стоило ему только рот открыть, как боярыня Василиса тут же вмешивалась, и все его помышления тонули в различных мыслимых и немыслимых препятствиях и разговорах о том, что не положено княжне.

– Ладно, боярин Евпатий Львович, я свое слово сказал. А по поводу княжича Игоря Ингварьевича мы с тобой все обсудили. Быть тебе и ему наставником.

Великий князь Юрий Игоревич и его сын Федор

Великий князь рязанский, вернувшись в палаты, пошел к своему сыну княжичу Федору Юрьевичу.

Согласно лествичному праву, княжич Федор был четвертым в очереди на великое рязанское княжение. По лествичной системе правления брат наследовал брату, а после смерти последнего из братьев княжение доставалось сыну старшего из братьев, если он еще был жив. Это нередко приводило к жестоким междоусобицам между дядьями и племянниками или между двоюродными братьями. Великий князь все это понимал и, хотя мог бы присмотреть своему сыну супругу с более сильными родичами, остановил свой взор именно на Евпраксинье, воспитаннице Евпатия.

Княжич Федор уже сейчас проявлял немалый интерес к государственным делам. Смотря на него, великий князь понимал, что, как только он умрет, рязанская земля содрогнется от кровопролития и его долг сейчас, пока он жив и в силе, сделать так, чтобы лествичное право не было нарушено и его род не погрузился в междоусобную войну.

Юрий не мог забыть, как много лет назад именно из-за таких споров текла кровь, обагряя его родную землю. Великий князь не хотел, чтобы его сын был убит своими же двоюродными братьями за то, что он решил добиваться себе великого княжения.

– Федор, – обратился великий князь к сыну, который в это время склонился над документами и грамотами.

Княжич проявлял немалый интерес и к торговым делам, и к общению с другими великими князьями. Да и говорил Федор красиво, и, слушая его, хотелось ему верить.

– Батюшка, после того как степные воители сокрушили волжских булгар, те устремились к великому князю владимирскому, ища в его землях себе укрытие.

– Сын, я хочу с тобой поговорить не о делах государственных, а о делах полюбовных.

Княжич Федор посмотрел на своего батюшку с недоумением. Отец никогда не начинал с ним подобных разговоров, и теперь ему это показалось несколько странным.

– Батюшка, мне пришло время жениться?

– Ну что ты – пришло время жениться! Что я тебе? Насильно под венец не идут, – вспылил великий князь, – так, присмотрел деву крови благородной. Сирота. Дед ее великим князем киевским был, а отец пал в сражении.

Федор сразу понял, о ком речь. Речь шла о княжне Евпраксинье. Она и впрямь была родовита, только вот ее родичи силой похвастаться не могли. Дядья – удельные князья, а тетка хоть и замужем за краковским князем, но едва ли интересуется судьбой племянницы. Отец специально такую невесту присмотрел. Не хочет великий князь, чтобы его сын после смерти родителя в борьбу с двоюродными братьями вступал. А ведь я один по-настоящему княжеством править хочу, размышлял Федор. Все мои братья двоюродные властвовать хотят, а я – править и усиливать.

– Живет она милостью нашей, батюшка, и родичам своим не нужна. Хороша невеста!

– А ты, сынок, не на ее родичах женишься, а на ней. Да и чего ты сразу жениться. Так, присмотрись. Может, и пленит она твое сердце, кто знает. А о великом княжении пока и думать забудь! Не позволю я, чтобы после моей смерти вы, словно псы, за кость между собой сцепились. Ты мне сын, но братья твои двоюродные мне тоже не чужие, и они в своем праве!

Федор посмотрел на отца и невольно подумал, что тот и представить себе не может, какие планы зреют у него в голове. Федор боялся, что это не сбудется, ибо задумал он великое дело – нарушить все законы предков и сделать так, чтобы сын наследовал отцу. Ведь уже думали об этом сто пятьдесят лет назад их предки, когда, собравшись в Любече на съезд, порешили, что каждый будет блюсти свою отчизну. Тогда и подумывали о том, что сын должен наследовать отцу. Просто тогда не доделали все до конца, и так получилось, что лишь разделили государство на части.

– Отец, я волю твою выполню и с княжной Евпраксиньей знакомство заимею, но сердцу не прикажешь!

Великий князь усмехнулся, глядя на рассудительного сынка. Сердцу не прикажешь! Да посмотрю я на тебя после того, как вы с ней поговорите да посидите вместе. Дело молодое – стоит парню к девке приблизиться, как между ними и связь появится. Да и ох недурна Евпраксинья! С ума сведет!

– Ну коли не по нраву она тебе придется, так и скажи. Тогда я неволить тебя не стану и найду ей другого жениха.

Федор, Федор, подумал великий князь. Что же ты над бумагами и грамотами время проводишь? Зря я послушал жену и согласился, чтобы тебя грамоте учили! Не княжеское это дело – читать грамоты разные да писать знаки таинственные. Вот теперь и сидит взрослый муж, словно старец, над всякими свитками и пытается разобрать, что там начертано. Есть же на Руси старинная поговорка: кто писал, не знаю, а я, дурак, читаю.

Боярин Евпатий Львович и боярыня Василиса Николаевна

После того как великий князь Юрий Игоревич покинул терем и скрылся из виду, боярыня Василиса почти бегом устремилась к боярину Евпатию.

– Ну, Евпатий Львович, говори как на исповеди, чего великий князь приезжал и о чем толковал, а то мне за дверью слышно плохо было!

– А ты, Василиса Николаевна, особо не беспокойся. Он приезжал вовсе не по бабьим делам, а со мной потолковать, а о чем именно, тебе знать не обязательно.

Василиса Николаевна картинно прижала руки к груди, словно пытаясь показать, что у нее разрывается сердце, и продолжила:

– Это так ты со мной совет держишь? Я ведь Евпраксиньку своим молоком выкормила после того, как матушка ее к Господу на суд отправилась! Мне судьба ее небезразлична! Стыд бы ты поимел, боярин. Она мне дочь, и о судьбе ее знать я имею право!

Красиво говорит, ни одного бранного слова, отметил Евпатий. Видно, мало она там за дверью расслышала, да и Евпраксинька ничего не сказала. И то слава богу!

– Ладно, Василиса Николаевна, – ответил боярин Евпатий Львович, – ты руку-то от сердца убери. Оно у тебя еще лет сто стучать будет, а коли нездоровится, так ты отвару попей! Великий князь гневается, что мы воспитанницу нашу взаперти держим.

– Ага, – перебила боярина Евпатия Василиса, – он ее не растил, ему и без разницы, а мне она дочка, и я за нее перед Господом ответ держать буду. Негоже ей, княжне из рода Рюрика, всяким праздным увеселениям предаваться. А на богослужения мы и так с ней каждый праздник ходим.

– Вот о том он толковать и приходил.

Евпатий решил не расстраивать боярыню Василису рассказом о том, что скоро, едва Евпраксинья выйдет замуж за какого-нибудь витязя или князя, ей придется покинуть терем, так как здесь поселится княжич Игорь Ингварьевич, а ему уж точно наставница в виде Василисы не нужна. Интересно, где поселится боярыня Василиса со своим семейством? Средств они немало сберегли – не пропадут. Главное, чтобы к княжне не присосались, словно пиявки, отравляя ей жизнь. И так она сирота. Сынки у боярыни богатыри. Им бы в дружину пойти, подальше от мамашкиной юбки.

– Да, вот беда, Евпатий Львович! Что ты улыбаешься? Евпраксинья наша совсем еще дитя!

– Ее мать была всего на год старше, когда рожала княжну.

– А вот поэтому Господь и забрал ее! Молода она была!

– Ну, знаешь, кому что на роду написано, так тому и быть.

– Тебе вот точно на роду написано на бревне сидеть да брюхо чесать, – фыркнула Василиса Николаевна. – Ты бы, боярин, чем, слушая великого князя, головой кивать, словно мерин, взял бы да и сказал: мала наша Евпраксинья, нам за нее перед Богом ответ держать!

Боярин Евпатий Львович рассмеялся, поняв, что начинается привычный разговор.

– А ты, боярыня, княжне, поди, сынка своего приглядела? Так они у тебя собаки безродные и ей не чета. А ты в боярское достоинство возведена за то, что у тебя молока много было!

На самом деле боярыня Василиса была из очень древнего рода, заслуги которого были известны многим, но когда Евпатий Львович и его названая родственница ругались, то в ход шли все средства и обвинения.

– А ты за то, что в битве шкуру свою спас! Тогда на Калке самые отчаянные витязи конец свой нашли, но были и такие, как ты, кто ноги унес!

Евпатий с силой сжал кулаки. Ох, не была ты там, боярыня, и не узнать тебе, что там было. А я вот всегда помнить буду. Не за то, что я жизнь свою спас, меня возвели в боярское достоинство, а за то, что выжил и грустную весть принес с того поля. Господь видит, что не был я трусом. До сих пор раны, полученные в той битве, напоминают о себе, как погода меняется.

– Ты, боярыня, зачем нарываешься? Мне ведь уже надоело сидеть и слушать тебя и твои бредни! Ты что, хочешь воле великого князя противиться? Иди к нему в палаты и скажи, что ты, мол, считаешь, что Евпраксинье надобно за твоего сынка замуж. Посмотрим, что с тобой будет. Когда мы над ней опеку получили, то знали, что настанет день, когда нам придется с ней проститься. Ее жизнь принадлежит тому княжеству, где она живет. Коли захочет великий князь ее за витязя из своей дружины выдать, так мы лишь благословить их должны.

– Просто ты сам одинокий и только о себе думу и думаешь. Ни жены у тебя, ни детей – а мне за всех думать надо!

– А ты, Василиса Николаевна, попробуй не сама за всех все решать, а дать им возможность самим подумать. Может, пора сынов твоих в дружину к князю отправить? Я бы их немного подучил, как мечом крутить.

– Тебе-то все равно, а для меня они все родные! Как по ним удар придется, так во мне и отзовется. Пусть дома сидят. Проживем как-нибудь. Может, Евпраксинья, выйдя замуж, нас не оставит. Все же я ей как-никак, а словно мать родная!

Не мать, а ехидна, про себя подумал Евпатий, но вслух ничего говорить не стал, чтобы не раздувать ссоры. Потянувшись, он зевнул.

– Что, все, на боковую? – злобно спросила Василиса Николаевна. – Скучно тебе о жизни толковать, все лишь бы пойти да вокруг столба с мечом в руках попрыгать, а после в постельку, на перины взбитые, завалиться. То-то у тебя ни жены, ни родичей, а вроде могучий муж, Коловратом кличут. Тьфу! И чему ты Евпраксинью научил?

Знакомство княжича Федора и княжны Евпраксиньи

На улице стояла нестерпимая жара. Когда княжич Федор направился верхом на коне к терему боярина Евпатия Львовича, то вездесущие кровососущие твари заставляли его коня дергаться и бить копытами.

Жарко, думал княжич и глядел на небо, на котором не было ни облачка. Хоть бы дождичек пошел или ветерок поднялся.

Подскакав к терему, княжич не сразу спешился, а объехал его кругом, чтобы рассмотреть. Он не первый раз был здесь, но никогда его внимание не приковывала эта постройка. Ладно строили, подумал Федор. Да и вообще весь город построен с любовью. Мастера у нас лучшие в мире и из дерева такое построить могут, что, смотря на это, диву даешься. Легко отцу было сказать, что надо познакомиться с этой княжной, а как это сделать-то? Совестно ведь! Может, подойти и попросить воды напиться? На Руси в этом не отказывают, к тому же он как-никак княжич.

Боярин Евпатий Львович спасался от жары в прохладной темной комнате, когда к нему туда вбежала разъяренная Василиса Николаевна.

– Что, лежишь брюхо отлеживаешь? Всю зиму пролежал и лето тоже решил? Смотри, там возле терема всадник какой-то круги нарезает, словно что-то выглядывает! Что лежишь, вставай давай и посмотри!

– А супруг твой Гаврила Константинович посмотреть не может? Да и чего ты тут раскричалась? Может, человек теремом нашим любуется!

– То-то и оно, боярин, теремом любуется – не к добру это! Иди глянь.

Боярин Евпатий лениво встал с постели и пошел к окну. Да, вокруг терема и впрямь ездил всадник. Немного приглядевшись, боярин узнал в этом человеке княжича Федора. Чего это сын великого князя Юрия Игоревича тут забыл? Видно, к Евпраксинье пожаловал. Великий князь наказал небось. Жаль, девушка Федору неинтересна, подумал Евпатий, нет за ней ни родичей с ратью великой, ни богатств, а красота – чего она стоит в этом мире?

– Евпраксинья! – закричал боярин Евпатий. Когда княжна прибежала на его зов, он сказал: – Вон, видишь того молодца, что все вокруг да около ходит? Как в дом постучится, так иди ему отворяй, да с улыбкой. Это княжич Федор!

– Слушаюсь, батюшка, – ответила Евпраксинья, а сама про себя подумала: «Что ты мне его величаешь – княжич Федор, будто я не знаю, кто он. Мы с подругами всех князей и княжичей хоть в лицо и не знаем, но обсудили до мельчайших подробностей. Княжич Федор, говорят, на язык остер, а с мечом не очень».

Княжич Федор тем временем перестал ездить вокруг терема. Набравшись храбрости и дерзости, он подскакал к крыльцу и, лихо спрыгнув с седла, привязал коня. Этим княжич занимался очень долго. Он надеялся, что за это время ему в голову придет мысль, с чего начать знакомство, но мысль так и не пришла. В мудрых книгах о таком не писано. Видно, это уж у каждого по-своему должно быть.

Княжич подошел к двери и постучал. Ему тут же отворила красивая девушка. Федор, увидев ее, открыл рот. Он никогда так близко не подходил к незнакомой деве. За исключением сестер, конечно, но те не в счет. На него смотрела настоящая красавица, да такая, что от одного ее взгляда хотелось забыть обо всем и только и любоваться ей.

Княжич и княжна долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова.

Княжна Евпраксинья, увидев Федора, тоже была поражена. На нее смотрел тот, кто мог бы стать ее супругом. А что, подумала Евпраксинья, может, этот человек и должен быть таким? Говорят, княжич Федор на язык остер. А сейчас молчит! Может, я выгляжу не очень хорошо? Может, наряд не тот подобрала?

– А могу я водицы попросить?

– Да, княжич Федор! Сейчас принесу.

Евпраксинья повернулась и, закрыв дверь, побежала в трапезную. По дороге ее остановила боярыня Василиса Николаевна.

– Кто там пожаловал и почему ты вылезла? Что, дверь отворить некому? Ты княжна из рода Рюрика, а не приблуда какая!

– Там княжич Федор воды попить просит!

– А с чего ты решила, что это княжич Федор? Может, какой сын боярский или еще кто! Мечом опоясался, и уже все – княжич!

– Ты, Василиса Николаевна, нос свой не суй, – раздался голос Евпатия Коловрата, – Евпраксинья, ты давай княжича в дом позови.

– А как?

– Да воды на него плесни, как будто случайно! – не выдержала боярыня Василиса, а сказав это, тут же подумала, что дура она, раз совет такой дает.

Евпраксинья взяла ковш с водой и поспешила к княжичу. Отворив дверь, она протянула ему воду. Княжич взял ковш и стал жадно пить. Что говорить, а жара стояла такая, что жажда мучила сильно.

– Ну, спаси Господь тебя, красавица, что напоила меня. А как звать тебя, как величать?

– А коли мое имя спрашиваешь, то сначала свое скажи, – ответила Евпраксинья, вспомнив с досадой, что надо было окатить водой княжича и заманить в дом.

– Я княжич Федор Юрьевич, сын великого князя рязанского. Но ты ведь, когда дверь отворила, по имени ко мне обратилась. Чего тогда спрашиваешь?

– А я могла ошибиться, мы ведь не знакомились. А меня зовут княжна Евпраксинья Святославовна.

Ну, вот и познакомились. Как-то все глупо получается, подумала княжна. Как же тебя в дом затащить, а то ведь как-то все не по-людски. Они же с подружками тысячу раз шептались о том, что надо сделать, коли счастье в дом постучится.

Княжич Федор, напившись, тоже раздумывал, как продолжить знакомство. К тому же девушка ему так сильно понравилась, что он и уходить со двора не хотел. Так и стоял с ковшом в руках.

В это время Евпатий и Василиса стояли и смотрели друг на друга. Каждый думал о своем. Евпатий думал, почему он так никогда и не нашел своей суженой. Все как-то некогда было. А Василиса вспоминала, как однажды она на празднике познакомилась со своим будущим супругом Гаврилой. Статный муж: и красивый, и удалой, а как поженились, так оказался самым обычным. Немного ленивым, немного туповатым и, что самое досадное, довольным жизнью. Это всегда его и останавливало. Василиса, конечно, понимала, что ей будет выгоднее выдать княжну за своего сыночка, но поскольку за все эти годы княжна стала ей дочерью, то сейчас боярыня невольно переживала за девушку. Хоть бы она приглянулась этому княжичу. Коли будет между ними любовь, то, может, и братьев своих названых, ее сынов, не забудет Евпраксинька.

– Ну, княжна, я пойду тогда. Хотя нет, может, постоим еще?

Евпраксинья кивнула. Она пожирала глазами княжича и думала, о чем бы заговорить, но в голову ничего не шло. Может быть, о коне поговорить? Или про оружие спросить?

Федор и Евпраксинья постояли еще минут десять, а после рассмеялись.

– Ну ладно, княжна, поеду я!

– Будешь рядом – заезжай, водой напою!

– А ты в следующий раз квас принеси!

– Хорошо, но тогда ты проси кваску, а не водички!

– Да я боялся, что вдруг откажешь.

– Может, и откажу, коли квасу не будет.

– Ну, до встречи, княжна!

Боярин Евпатий Львович и Игорь Ингварьевич

Боярин Евпатий Львович понимал, что откладывать знакомство с княжичем Игорем Ингварьевичем больше нельзя. И так уже семь дней прошло с визита великого князя. Надо ехать в княжеские палаты и там знакомиться с воспитанником.

Впрочем, Евпатий Львович был даже рад тому, что в этот раз ему предстоит воспитывать парня, а не девку. Уж больно сложно с Евпраксиньей и с Василисой Николаевной. С княжичем хоть есть чем заняться или чем занять его. Вон, для начала конюшни пусть вычистит. Это дело для науки необходимое. Чтобы коня любить, самому надо за ним ухаживать. Настанет день, и этот конь, может, жизнь тебе в бою сохранит. Собаку вот заведем, размышлял Евпатий, настоящего огромного волкодава, чтобы все побаивались, а в особенности Василиса.

Евпатий не раз предлагал боярыне Василисе помочь ее детей пристроить, но та не доверяла Евпатию и считала, что чем за конем ходить да весь день мечом махать, пусть лучше ее сынки грамоту учат да науки премудрые, такие как счет разный или подобные хитрости. Впрочем, с сыновьями Василисы, особенно пока те были детьми, Евпатий нашел общий язык, к великому расстройству боярыни. Все шестеро тянулись к нему больше, чем даже к отцу, и с радостью слушали рассказы Евпатия о том, как насмерть стояли князья на реке Калке, и о том, как половцы втянули в борьбу князей супротив неведомого могучего народа, коему нет числа.

Евпатий подъехал к палатам великого князя рязанского Юрия Игоревича и, не спеша привязав коня, направился к крыльцу. Боярин шел, понимая, что на него смотрят, и посему, соблюдая свое достоинство, делал шаги не большие, а маленькие.

Евпатия проводили к великому князю Юрию, который, увидев боярина, тут же встал и, подойдя, обнял его.

– Ну и натворил я делов, – радостно проговорил великий князь, – сын мой Федор после того, как воспитанницу твою увидел, не ест, не пьет, только о ней и думает! А сначала и ехать не хотел!

Евпатий Львович ничего не ответил, но в душе ему стало обидно за Евпраксинью. Что значит – и ехать не хотел? Мол, богатств нет, значит, уж и не невеста! Да Евпраксинья роду между тем не просто недурного, а может, даже выше твоего! Тетка ее княгиня краковская, и оба дяди князья, а дед был князем киевским, правда, недолго.

– Что, Евпатий, хватит Евпраксинье в девках сидеть, пора ей замуж выходить. Сватов пришлю, и, как земледельцы урожай соберут, сыграем свадьбу, да такую, что вся Рязань будет веселиться! Всех князей удельных соберем – пусть видят, что у нас радость! Род наш сильнее будет!

А ты сыну Евпраксинью выбрал потому, что знаешь, что нет за ней ничего, подумал Евпатий про себя. Понимаешь, что если женить сына на невесте из сильного рода, то может так получиться, что после твоей смерти он будет представлять угрозу для двоюродных братьев. Да еще и мне хочешь одного племянника поручить на воспитание, чтобы после тебя никакого кровопролития не случилось. Умно, ничего не скажешь.

– Великий князь, – обратился к Юрию Игоревичу боярин Евпатий, – я ведь приехал еще и для того, чтобы княжича Игоря Ингварьевича к себе забрать, как мы и порешили.

Великий князь кивнул. Так будет лучше. Евпатий – боярин неглупый и племянника дурному учить не станет. Вот пусть и познакомятся, решил Юрий Игоревич.

– Боярин, сейчас княжича приведут к нам. Ты вот что ему привей – любовь к своей стране и к роду. Чтобы он понимал, что мы все одна кровь. Так на роду написано, что брат наследует брату и не надо искать себе уделов в обход старших в роду. Он отрок неглупый и должен понять. Братья его уже князья, и мне радостно, что мы все живем мирно. Но стоит мне умереть, так чует мое сердце – брат на брата пойдет.

Евпатий понимал, что имел в виду великий князь. Кровопролитие по всей Руси уносило жизни самых отважных. Братья спорили с дядьями, и чем больше был спор, тем больше жизней он уносил. Раньше, до великого князя Владимира, не было такого, чтобы кто-то в обход старших в роду становился великим князем. Но Владимир Мономах нарушил этот покон, и с тех пор каждый, в ком течет кровь Рюрика, зрит себя вторым Владимиром и считает, что можно, для блага Отечества, разумеется, взять и выступить против дяди или старшего брата. А как до споров двоюродных или троюродных доходит, то тут и вовсе никаких правил нет.

– Вот годик его поучишь, и я ему удел дам, чтобы править. Ты с ним поедешь и будешь вместе с ним управлять. Спрашивать с вас обоих буду. Ну ты понимаешь, что надо как бы невзначай всему учить. Отроки в наше время пошли дерзкие, не то что мы были. Все хотят наоборот делать, – продолжал великий князь.

Княжичу Игорю было всего десять лет. Паренек, которого привели в палаты, казался каким-то щуплым и даже испуганным. Княжич смотрел на могучего Евпатия Коловрата и видел перед собой огромную скалу. Евпатий хлопнул паренька по спине, да так, что тот чуть было не закашлялся.

– Ну, Игорек, меня зовут Евпатий. Я тебя уму-разуму учить буду. Коли не будешь слушать, что говорю, то вот перед великим князем тебе сказываю, перед твоим дядей, пороть буду нещадно, пока вся дурь не выйдет.

У княжича эти слова вызвали естественную настороженность, а еще больший испуг вызвало то, что великий князь, его любимый дядя, лишь головой кивнул. Мол, пори ты его. Не любит меня дядя, решил княжич Игорь, вот этому медведю в его берлогу и отдает. Не хочет меня видеть и удел давать, видно, не хочет. Для своего сынка бережет. Был бы жив батюшка, он бы такого не позволил.

– Иди, Игорек, коней проверь да смотри, я там подпруги на своем коне ослабил – ты их подтяни.

Игорек с надеждой посмотрел на дядю, который, по его мнению, не должен был позволить так надругаться над кровью великого Рюрика, но дядя лишь предательски рассмеялся.

– Иди, Игорек, теперь тебе Евпатий Львович за отца будет. Сказал – выполняй. Видишь, боярин Евпатий Львович, забаловали мы его. После смерти брата он самым младшим был. Его бы передать мужу на воспитание, а он все с няньками да мамками сидел. Хорошо хоть, мои ратники его начали учить на коне ездить, а то и вовсе был бы не отрок, а дева.

Евпатий и Василиса разговаривают о предстоящей свадьбе

Боярин Евпатий Львович вернулся к себе в терем не один, а вместе с княжичем Игорем. Боярин смотрел на паренька и размышлял, каким князем вырастет этот молодчик. Если не быть к нему строгим, то стоит отметить, что седло коню он подтянул хорошо. Два пальца не просунешь.

– Игорек, – проговорил Евпатий, – коней отведешь за город. Пусть ночью в табуне походят. А после начинай конюшню чистить.

– Боярин Евпатий Львович, а разве мы не станем воинские навыки оттачивать? Про тебя говорят, что ты богатырь, которых свет не видывал, и в битве на реке Калке ты славу снискал! Правда, что ты один восемь басурман посек?

Ух ты, подумал Евпатий, а малец обо мне разузнал. Видно, рассказали ему, кто его ратному искусству учить будет. Знает Игорек и про то, как я на реке Калке стоял насмерть. Не забыли пока на Руси дня этого, и дай Господь, никогда больше такие дни не повторятся. Как это давно было! Кажется, вечность прошла, но стоит только вспомнить – и сердце содрогается. Сколько пало в тот день богатырей и витязей! Никогда до этого Русь не знала таких сокрушительных поражений.

– Ты делай, что указал тебе, а после поговорим. Ты у меня не единственная головная боль. Есть и другие! – ответил Евпатий и пошел в терем.

Нечего мальцу думать, что раз он княжич, то к нему подход особенный будет. Чтобы богатырем стать, надо в первую очередь слушаться научиться, а повелевать и дурак сможет. Силу ты наберешь быстро, подумал боярин. И тело твое будет крепкое, и дух.

Евпатий направился прямиком к боярыне Василисе Николаевне. Та сидела у окна и вместе с Евпраксиньей занималась рукоделием.

– Евпраксинья, ты иди-ка сходи на улицу погуляй, мне с боярыней совет держать надо.

Евпраксинья посмотрела на Евпатия и расплылась в улыбке. Видно, о ней и о ее будущем говорить будут. Девушка встала и вышла.

– Ну чего, Евпатий Львович, продал за тридцать сребреников, как Иуда, нашу Евпраксиньюшку? – ядовито спросила боярыня Василиса Николаевна у Евпатия.

– Да что ты несешь? – возмутился Евпатий. – Выходит замуж Евпраксинья за княжича Федора Юрьевича. Свадьбу осенью играть будем. Ты не беспокойся, он полюбил ее и теперь жить без нее не может. Вот это будет пара! Он и умен, и на лицо пригож. Тебе, конечно, за княжну не порадоваться, так как корысть тебе глаза застлала, но все-таки подумай сама: за сына великого князя рязанского наша Евпраксинья выходит! Придет время, и княгиней станет, а может так статься, что будем пировать вот так с тобой за столом с самим великим князем Федором Юрьевичем, коли судьба распорядится.

– Да перед Федором еще три его двоюродных брата в очереди на великое княжение, – отозвалась Василиса Николаевна, – а что делать-то будешь, боярин? Княжну замуж выдадим. Как говорится, дело, нам порученное, исполним. Пора дорогам нашим наконец разойтись.

Евпатий почесал живот и посмотрел на Василису. Как бы ей так сказать, что коли дороги расходятся, то ей здесь больше не место. Он-то себе занятие нашел.

– Ну, ты, боярыня, не ори сейчас, а выслушай меня. В общем, великий князь Юрий Игоревич мне доверил сына своего брата, княжича Игоря, на воспитание. В общем, даже не знаю, как и быть, но…

У боярыни Василисы перехватило дух. Вот ведь со змеем хитрым жизнь ее свела! Прибрал-таки к рукам терем, такой пригожий и такой уютный. Вот теперь будет здесь жить да радоваться. Думала я, рассуждала Василиса Николаевна, что Евпатий гнусный человек и слава его незаслуженная, но и представить не могла, что настолько он подл.

– А ты Бога не боишься, Евпатий? Как ты, когда к нему на суд попадешь, ответ-то держать будешь? Ведь ты мне, считай, что на улицу дорогу указываешь!

– Да я, боя…

– Помолчи, – перебила Евпатия боярыня, – коли крест на тебе есть и веры ты православной, то не имеешь ты никакого права, бобыль хитрый, меня с детками малыми на улицу выставлять. Терем большой, и места всем хватит, а коли вам его мало, то вон у великого князя в средствах стеснения нет. Новый пусть строит, а отсюда меня вперед ногами на кладбище вынесут. Все, и не спорь со мной!

– Боярыня, так я ведь и предлагаю тебе с нами здесь остаться. Мы с тобой одну княгиню вырастили, вот и другого князя сделаем, – сказал примирительно Евпатий, пристыженный Василисой, которая раньше всегда намекала ему, а если быть более точным, прямым языком указывала на дверь.

Василиса Николаевна недоверчиво посмотрела на боярина Евпатия, а после, тяжело вздохнув, промолвила:

– Ладно, пусть Игорек поселится пока в комнате с моим сыном Пашкой. Они вроде одного возраста. Но чтоб дурному его не учил! Паша, как ты знаешь, поет на клиросе, и ему ваши воинские дурачества знать ни к чему. И не соблазняйте мне его! Сами свои буйные головы складывайте, а ему жить и жить!

В ожидании жениха

Когда наступила осень и летняя жара сменилась прохладным ветром и мелким дождиком, пришло время выдавать замуж княжну Евпраксинью. Поскольку княжна после свадьбы не уезжала в другой город или другую страну, а оставалась в Рязани, то ее названые родители не прощались с ней навсегда. Княжна должна была переехать в княжеские палаты.

Боярин Евпатий по случаю бракосочетания своей воспитанницы нарядился в дорогой кафтан и стоял на крыльце вместе с другим своим воспитанником, княжичем Игорем.

– Евпатий Львович, – обратился княжич к наставнику, – а тебе не грустно расставаться с княжной Евпраксиньей Святославовной?

– Грустно, Игорек, ох как грустно! – ответил Евпатий Львович.

– А ведь когда-нибудь и нам с тобой придет пора расстаться. Ты вот всегда говоришь, что надо любить своих братьев. Но почему за то, что я рожден позже Романа и Олега, я должен буду у них в послушании ходить? А когда я получу удел, то он будет хуже, чем у них. Почему так?

Евпатий усмехнулся, слушая отрока. Вот так и начинаются главные обиды на Руси и главные склоки, которые благородные сыны Рюрика решают, заливая кровью свою Отчизну.

– А ты постарайся служить не братьям или дяде, а Руси. Посмотри вон туда, – сказал Евпатий, указывая на девочку лет восьми, которая вела козу. – Вот она смотрит на тебя и думает: «Княжич рода благородного и науки разные постигает. Вот он выше меня по рождению, и поэтому я должна ему поклониться. В нем ведь кровь Рюрика течет».

Княжич Игорь согласно кивнул и сделал надменное лицо. Да, во мне течет кровь Рюрика и могучего Игоря, Святослава Неистового и Владимира Святого, Ярослава Мудрого и других прославленных сынов Отечества. Я рожден от их семени и выше этой девчонки.

Однако следующие слова Евпатия были для княжича словно ушат холодной воды.

– Да ничем ты не лучше, Игорек! Ты просто отрок, как и любой другой паренек твоего возраста. Но у тебя есть возможности, а у них нет. Помни, что они смотрят на тебя и не знают, что ты такой же и никогда не видел ты ни яростных битв, ни доблестных дел. В этом мире у всех есть свое место. Находясь на своем месте, ты должен служить Руси. Этому учись. Все, иди-ка оружие почисть, а после конюшню, а потом я хочу, чтобы ты пошел на улицу одетым в простой наряд и там подрался с каким-нибудь мальчиком. Все, иди.

Княжич послушно кивнул, так как уже испытал на своей спине наказания боярина Евпатия и понял, что жаловаться некому. Боярин Евпатий часто отправлял Игоря пойти во двор и с кем-нибудь подраться. Боярин, конечно же, беспокоился за княжича, но считал, что только настоящая драка может уничтожить страх. Евпатий вспоминал свое детство, когда каждый божий день они все, деревенские мальчишки, устав от трудов в поле или лесу, шли и дрались. Зубы выбивали, носы ломали, а взрослые мужи лишь шутили над этим. Вспомнил Евпатий своего отца Льва Романовича, который однажды, видя, что Евпатий пришел в рваной рубахе, стал сильно ругаться.

– Тебе что, рубаху сложно было снять, когда дрался? Что, думал, она от ударов защитит?

– Да я всегда побеждал, батя, а в этот раз он старше меня на четыре года был, вот я и не смог его одолеть!

– А какое это имеет значение? Рубаху после твой брат мог бы носить, а теперь он будет ходить в заштопанной, словно оборванец какой.

Да, вспоминал Евпатий, жили они бедно в маленькой деревеньке, а когда настало время взять в руки оружие, то все, с кем он бился нещадно, единой стеной встали и погибли. Евпатий грустно усмехнулся. Пусть княжич идет подерется, страх уж точно в тех драках оставит.

Боярин вошел в терем и посмотрел на невесту, княжну Евпраксинью. Та стояла в подвенечном наряде и изо всех сил пыталась скрыть волнение.

Надо бы с ней поговорить, подумал Евпатий, но после махнул рукой. Что говорить-то, коли все уже сказано. Жених любит невесту, а невеста жениха. Рад бы я чего ей посоветовать, но не знаю что, а коли не знаю, то лучше и не советовать. Пусть боярыня Василиса Николаевна советует.

Боярыня Василиса Николаевна, тоже празднично одетая, рыдала на плече своего супруга. Детей Василисы и Гаврилы в тереме не было, чтобы они не мешались под ногами.

Василиса Николаевна плакала искренне, плакала о тех днях, когда она так же, хотя нет, не так, а в куда более бедном платье, ждала своего будущего супруга. Тогда все были полны надежд и казалось, что молодость будет вечной. Ничего не берегли. Время пролетело, и вот уже воспитанницу выдавать замуж пора.

Евпраксинья, видя слезы Василисы Николаевны, подошла к стареющей женщине и обняла ее.

– Да не плачь ты, матушка! Мне люб княжич Федор Юрьевич, а я люба ему. Мы будем счастливы!

– Ой, ты моя доченька, Евпраксиньюшка, что же я без тебя делать-то буду!

– Все, слезы утрите, – громко проговорил Евпатий, – едут! Ты, Василиса, смотри, как жених невесту через порог перенесет, так пол сама помой, чтобы Евпраксинья наша обратно не вернулась. Старые люди такой совет давали.

– Да что ты, Господи сохрани, – отозвалась Василиса Николаевна, нанося крестное знамение, – помою, конечно, но негоже нам, христианам православным, во всякую муть верить!

– Ты можешь не верить, а пол помой, – повторил Евпатий. – Ну что, Евпраксинья, дождалась?

– Дождалась!

Предательство

Боярин Демид Твердиславович обнял рыдающую дочь. Елене было всего четырнадцать лет, и девушка была очень привлекательна. Конечно же, она винила себя в браке своего возлюбленного княжича Федора Юрьевича с неизвестно откуда взявшейся княжной Евпраксиньей.

– Не плачь, дочь, нечего слезы лить! Не того ты себе в мужья присмотрела!

– Батюшка, почему мы худородные, а они, пусть даже заслуги их невелики, князья! Чем я хуже этой Евпраксиньи? Ты ведь говорил, что настанет день, когда я за княжича Федора выйду! Княжной стану!

Боярин Демид Твердиславович с грустью посмотрел на дочку, которая только и делала в последние дни, что плакала, даже от еды отказывалась. Все пытались утешить Елену, но никто в этом не преуспел.

– А ты зря слезы льешь! Федор этот и меч в руках удержать не может, и в очереди на княжение далеко стоит, – утешал дочь боярин, – может, и хорошо, что он на воспитаннице боярина Евпатия женится. Я тебе настоящего суженого подыщу, чтобы и лицом пригож был, и меч в руках держать умел! Что ты ревешь, будто на этом Федоре свет сошелся клином?

– Обидно, что он мне эту Евпраксинью предпочел. Ведь раньше ни на кого не смотрел. Ты сам говорил, что быть мне княжной, я всем расхвастала, и как мне жить теперь! Ты, батюшка, во всем виноват! – закричала Елена и выбежала прочь.

Боярин Демид Твердиславович некоторое время постоял в пустой комнате, а затем вышел. Что делать-то. Ему нельзя на свадьбу княжича Федора и княжны Евпраксиньи не прийти. Он друг великого князя Юрия Игоревича, обласкан им, а что тот сыну своему невесту подыскал, у него не спросившись, так на такое и обижаться грех.

Когда Демид Твердиславович хотел уже выйти из терема, его схватил за рукав неизвестный человек. Кто такой, подумал боярин. Может, кто по делу зашел или еще чего угодно. Может, я сам ему встречу назначил.

– Что надобно тебе, добрый человек?

– Разговор у меня к тебе, боярин, о дочери твоей.

Боярин Демид Твердиславович насторожился. Чего хочет этот человек ему про дочь его сказать и о какой дочери речь вести собрался? О Елене, что в слезах дни свои проводит, или о Марии, что Богу беспрестанно молится?

– Жалко бедняжку, все слезы выплакала, – продолжал этот непонятно зачем пришедший человек, – сложно, когда родитель твой только крохами со стола господина своего довольствуется. Елене Демидовне бы великой княгиней быть, а она дочь боярина безродного.

Боярин Демид схватил незнакомца за воротник и пригвоздил к стене.

– Ты что, поганец, говоришь такое?! Куда нос свой суешь?!

– Да не бранись ты, боярин, – прошипел незнакомец, – я ведь не обижать тебя пришел, а беде твоей помочь.

– А нет у меня беды! Девка поплачет да забудет.

– Или запомнит и чего недоброе совершит.

Боярин отпустил незнакомца, и тот, поправив одежду, посмотрел на Демида, словно ничего не произошло.

– Выслушаешь?

– Говори, коли есть что сказать!

– Скоро ты будешь Господа благодарить за то, что твоя дочь не стала женой этого княжича! Будешь, будешь. Могучая сила обрушится на Русь и сотрет ее в порошок. Сила эта уже не первое государство великое в прах повергла.

– Чего знаешь или пустое мелешь?

– А ты подумай, боярин. Ты человек умный и славный, но дальше ближника великого князя тебе не пойти. Все остальное – предательство, а коли предавать, то самому надо власть получить. Будешь помогать нам, делая то, что от тебя потребуется, станешь великим князем. И тогда ты сам будешь выбирать, за кого дочку выдать.

Боярин Демид Твердиславович обнажил кинжал, который висел у него на поясе, и поднес его к горлу незнакомца.

– А знаешь, что у нас на Руси с такими вот, как ты, делают?

– Решать тебе. Будь верным ближником великого князя. А он хоть и не желает своему сыну жены с сильными родичами, все равно выбрал из рода Рюрика, словно и не знает, что твоя дочь по сыну его сохнет. Вот была бы пара! Да только рода ты худого, не княжеского!

– А чем серьезность слов своих хозяев докажешь? И кто они?

Боярин Демид Твердиславович решил немного подыграть этому мерзавцу, чтобы побольше проведать про опасность, которая нависла над Рязанью.

– Те, кто на реке Калке на телах князей пир устроил. А в доказательство возьми для начала вот это.

Боярин взял мешочек. Довольно большой, небось серебром и медью набит. Будет доказательством вины этого пса, решил боярин.

– Ты, боярин, не спеши меня к великому князю волочь. Посмотри, что внутри.

Боярин Демид Твердиславович заглянул в мешочек и обомлел. Там были золотые монеты, украшения с драгоценностями и прочее. Целое состояние, превосходящее по цене все, чем его одарил великий князь рязанский за все годы службы.

– Что, боярин, поверил в силу моих хозяев? Станешь князем рязанским и свой род прославишь, а коли не дерзнешь, так тебе и ползать перед Юрием Игоревичем да говорить ему слова приятные. Иди поздравь княжича с женитьбой, а драгоценности прибери. Они ведь тебе за службу даны. Я у великого князя платья шить подвизался. Будешь мне все рассказывать. И богатства свои пока сильно не трать, а то заподозрят недоброе.

– Я скажу вам, что примечу.

– Нет уж, ты скажешь то, что спросим, и сделаешь, что скажем, а мы тебя сейчас озолотим, а после возвысим.

Свадьба

Когда княжич Федор Юрьевич и теперь уже его законная супруга Евпраксинья вышли из церкви, то народ радостно приветствовал их. Люди пришли, зная, что сегодня накроют столы и для простых тружеников тоже будет веселье.

Боярин Евпатий шел в окружении князей и бояр рода куда более благородного, нежели он сам. Если бы Евпраксинью выдали замуж в другой город или страну, то едва ли он мог бы так вот пройтись. Видел бы сейчас меня мой отец, подумал Евпатий, или кто-нибудь из братьев, царствие им небесное. Я в окружении потомков Рюрика и бояр, которые селами владеют, иду, и все на меня смотрят. Все говорят: здрав будь, боярин Евпатий Львович! А было время, когда я думал, что моя жизнь сломалась. Мне, ратнику, взяли да дочь покойного князя дали на руки и сказали – расти ее, боярин, и заботься о ней и о кормилице ее. Сохрани ее, так как монголы все на своем пути жгут.

Евпатий думал, что в тот день жизнь его закончилась. Не знал он ни куда податься, ни как жить, а получилось наоборот. Вскоре пригрел его великий князь Ингварь Игоревич, отец его нынешнего воспитанника Игоря. Терем приказал срубить и следил, чтобы нужды он не испытывал.

– Дождик пошел! Примета хорошая, быть вам богатыми! – закричал кто-то из толпы.

Княжич Федор шел под руку вместе со своей супругой Евпраксиньей и шептал ей на ухо:

– Ну вот мы и вместе! А помнишь, как ты летом в жару воды мне принесла, а потом спустя несколько дней квасу?

– Помню, Федя. А еще помню, как ты выпил почти ведро воды.

Федор тоже это помнил, так как после чуть со стыда не сгорел и стоял тогда, вертясь, словно уж. Природа излишеств не любит.

Пировали весело и шумно. Скоморохи пели песни и потешали гостей и великого князя рязанского Юрия Игоревича.

– Ну, Федор, у тебя жена настоящая красавица – нет такой ни в землях рязанского великого княжения, ни где-нибудь еще на Руси, – радостно сказал князь Роман Ингварьевич Коломенский, племянник великого князя.

Роман Ингварьевич был уже взрослым мужем, но пока еще супругу себе не подобрал. После смерти великого князя Юрия Игоревича именно Роман должен был занять его место. Второй сын Ингваря Игоревича Олег, прозванный Красным за то, что он был необычно красив, сидел молча. Олег был князем пронским и вторым в очереди на великое княжение. Наверное, это несколько охлаждало отношения братьев, которые не могли не думать о своей судьбе.

– А пусть боярин Евпатий напутствие молодым скажет! Пусть, пусть! – закричал боярин Демид Твердиславович, который ходил в ближниках у великого князя и недолюбливал Евпатия.

Евпатий Львович понимал, что красивые слова да при таких людях он говорить не обучен. Сейчас стоит рот открыть – и все засмеются, подумал боярин Евпатий.

Княжна Евпраксинья посмотрела на своего батюшку, и ее сердце сжалось. Ой, как бы сейчас боярин Евпатий Львович не сказал чего неудобного. Она прекрасно знала, что ее названый родитель, выросший в деревне и прославившийся силой, весьма коряво говорил речи при народе.

Евпатий Львович встал, поднял чарку меда и посмотрел на молодых, а после на князей, бояр и дружинников. Все они с улыбкой смотрели на него. Надо сказать что-то такое достойное моего положения, подумал Евпатий. Может, пожелать молодым богатств? Или счастья? А что такое счастье? У каждого оно свое.

– Выпьем, чтобы война к нам сюда не пожаловала и была наша земля в тишине и обилии, – произнес Евпатий, а после только сам понял, что сказал, и увидел, как все засмеялись. Нет, не злобно, а так, словно он умный старикан, а не могучий богатырь.

– Да, а как же тогда славу снискать, – сказал князь Олег Ингварьевич пронский, – нет войны – нет славы! Мы хоть и христианские правители, но меч помним, с какого конца держать нужно!

– Да, да, – отозвался князь Роман Ингварьевич коломенский, – коли так думать, то можно просто всем дань платить начинать. Война делает князей великими.

Ну да, подумал про себя Евпатий. Сколько сейчас на Руси великих князей-то.

Только великий князь Юрий не был весел и смотрел в одну точку. Все радовались, а ему было не по себе. Дошел до него слушок, что могучий народ, тот самый, что в свое время на Калке разбил войско русских князей, не то взял, не то собирается взять Великий Город булгар камских или, как их еще называют, волжских. Слышал он еще и о том, что эта сила могучая на его голову свалиться может. Великий князь не спешил делиться этой новостью ни с кем, даже с сыном, понимая, что, может быть, ошиблись его соглядатаи или не тем местом слушали, но сейчас он больше всех других хотел, чтобы Господь услышал пожелание боярина Евпатия Львовича, прозванного за силу могучую Коловратом.

Война – это кровь, пожары, сироты и слезы, понимал великий князь Юрий Игоревич, и понимал это Евпатий Львович, а остальные видели в войне лишь удаль, поход и славу.

Монголы

Зима закончилась, и снег, растаяв, превратился в вездесущие лужи. Даже возле крыльца княжеских палат образовалась подобная и, надо сказать, весьма глубокая.

К княжеским палатам галопом подскакал легко одетый всадник. Лишь меч указывал на то, что это человек ратный. Его тотчас проводили к великому князю, так как знали в лицо. Это был сын боярина Никодима Васильевича, который вместе с отцом стерег землю великого княжества, живя подолгу на самых окраинах Руси. Именно Никодим Васильевич посылал к великому князю вести о монголах.

Сын боярина Константин Никодимович склонил голову и хотел было опуститься на одно колено перед великим князем Юрием Игоревичем, но тому было не до этого.

– Хватит, – остановил сына боярина великий князь, – говори, какие вести?

– Великий князь, войско степняков числом более десяти тысяч двинулось к нашим землям. Но отец передает, что, по его сведениям, это только передовой отряд. Вся Степь пришла в движение этой весной.

– Рать выступила прямо в весеннюю распутицу? – спросил великий князь у Константина.

– Да, и отец также передает, что Степь готовит набег, которого ранее никогда не знала Русь.

– Хорошо, – кивнул великий князь, – ты отдохни, затем отправляйся обратно к отцу и скажи ему, чтобы следил за ворогами, но в бой пусть не вступает. Пусть шлет ко мне гонцов, как только угроза станет очевидной.

Степь всегда беспокоила Русь, и разные степные народы в свое время окрасили кровью многострадальную российскую землю. Так, наверное, и теперь будет. Десять тысяч конников – сила немалая, но он, в случае чего, и двадцать тысяч собрать сможет, правда, большинство таких воинов селяне, но и на них можно опереться. Разобью как-нибудь. Другое тревожило великого князя рязанского: слухи о том, что пала столица булгар, а значит, сил у степняков может быть в разы больше.

После того как сын боярина Никодима Васильевича ушел, великий князь приказал позвать к себе ближников, чтобы обсудить новость. Утаивать было уже бессмысленно. Коли будет набег степняков, то всем стоит быть готовыми.

Пока ближники собирались, Юрий Игоревич рассказал обо всем своему сыну княжичу Федору.

– Так что, думаю, набег на нашу землю будет большой, – подытожил великий князь Юрий.

Федор и так понимал, что в степях что-то происходит, и сам немало встревожился, когда узнал, что булгары бегут к великому князю владимирскому, который считался самым главным князем на Руси.

Федор выслушал отца, а после произнес:

– А что, если нам постараться с ними мир заключить и тем самым избежать кровопролития? Ведь если они ведут силу пусть даже в тридцать тысяч всадников, то должны понимать, что мы тоже не лыком шиты и сможем выставить свое войско. Потери будут с обеих сторон. Даже если враги нас разобьют, то и сами кровью умоются.

Великий князь улыбнулся, слушая Федора. Хороший у меня сын, подумал великий князь Юрий Игоревич, понимает, что надо беречь своих людей. В них – главное богатство, а уж после в золоте и серебре. Но он не понимает, что Степь уважает только силу и говорить с ними будет возможно только после того, как сила та будет показана.

– Отец, – продолжал Федор, – как мы смотрим на Степь, так и Степь смотрит на нас. Там знают, что ветви великого дерева Рюрика в вечном споре между собой, и поэтому если мы покажем Степи, что мы едины, то это и будет проявление силы. Надо узнать, что вообще им надо в наших землях. Может быть, их удар в другое место нацелен и нет нам нужды воевать с ними. Сказывают, что в свое время монголы искали в русских князьях друзей. Так было еще до того злосчастного сражения, когда на берегу реки Калки великая беда обрушилась на землю российскую.

Между тем на совет пришли боярин Демид Твердиславович и боярин Евпатий Львович, тесть княжича Федора.

Евпатий Львович сел на скамью и сонно потирал ладони. Великий князь частенько приглашал его на совет, и сейчас Евпатий приготовился к тому, что начнут обсуждать, чего и где сажать да на какие луга коней гнать. Скучно, подумал Евпатий, и от дел отвлекает. Боярин Евпатий вместе с княжичем Игорем Ингварьевичем собирался сегодня съездить разорить плотину бобров и, может, подбить пару зверьков. Но самое важное, что хотел сделать Евпатий, это как бы потеряться и посмотреть, сможет ли Игорек сам выйти из леса. Конечно, чтобы не случилось беды, Евпатий не собирался далеко отходить от парня. Евпатий верил, что отрок справится. Интересно, как он себя поведет после. Будет хвастаться или нет? Вот в чем вопрос, и тогда и надо будет учить его.

В свое время он, несмотря на крики Василисы Николаевны, подобное провернул и с Евпраксиньей. Девочка не только не испугалась, но и собрала целую корзину ягод, так как тогда было начало лета, а после как ни в чем не бывало, вспомнив все, чему учил ее названый отец, нашла дорогу к дому. Евпатий подсматривал, как его воспитанница смотрела на кору и на другие приметы, чтобы определить, куда идти, и был в тот момент очень горд собой.

– Монголы, – негромко произнес великий князь, и Евпатия Львовича словно громом поразило. Вся сонливость вмиг исчезла, и богатырь посмотрел на великого князя, а вот боярин Демид Твердиславович никак на это не отреагировал.

– Почти десять тысяч степняков могут войти в наши земли, и, как вы знаете, это к добру не приведет. Степняки несут с собой смерть и разорение.

– Великий князь, – первым заговорил боярин Демид Твердиславович, – Степь понимает только булат, и надо нам собрать войско да встретить их в чистом поле. Обидно, конечно, что придется людей от трудов отрывать, но коли так надо, что поделаешь.

– Если это те, кто пришел тогда на реку Калку, то не стоит их недооценивать, – сказал княжич Федор, – их может быть куда больше, чем десять тысяч, и тогда мы можем потерпеть поражение. И это поражение заставит нас склонить головы перед Степью, а это чести и славы нам не добавит.

– Если это монголы, те, что стояли супротив нас на реке Калке, – хмуро проговорил Евпатий, – то надо слать гонцов по всей Руси, собирать силу всех князей и быть всем как один.

Великий князь с улыбкой посмотрел на боярина Евпатия Коловрата. Видно, многое он перенес в те дни. До сих пор страх гложет этого могучего воина. Если я позову других князей на помощь, то покажу себя слабым. Рязанские князья никогда с монголами не сталкивались и в битве на Калке не участвовали. Коловрат ходил в тот поход под другими знаменами. Страх – плохой советчик, но и быть глупцом не надо. Сын мой прав: Степь силы боится, и надо ей показать, что Рязань могуча, а главное, едина. Пусть еще поспорят и поругаются, чтобы потом никто не говорил, что я советов ничьих не слушаю, а потом я скажу всем свое решение. Надо нам собраться всем вместе, мне и племянникам моим, и вступить в переговоры с этими захватчиками. Мы не булгары, и нас легко захватить не получится.

Однако споров не было. Евпатий Коловрат ничего не говорил, а боярин Демид и вовсе скучающе зевал. Для него, видно, весть о степняках не казалась угрозой.

– Вот что я решил, бояре, – немного помолчав, произнес великий князь Юрий Игоревич, – я встречусь с племянниками, и вместе мы пошлем к монголам посланника, чтобы узнать, чего забыли здесь эти степняки. Они увидят, что мы едины, и устрашатся нас. Их не так много, по слухам, тысяч десять, может, двадцать. Я и сам смогу их одолеть, а если еще и с удельными князьями соединюсь, то угрозы они и вовсе не представляют. Те монголы, что разбили моих родичей на Калке, вначале искали дружбы с нами, и если бы не проклятые и трусливые половцы, то победа была бы за нами.

Дерзкие слова того, кто там не был, подумал Евпатий. Частью они верны, но только частью. Монголы куда лучше половцев стреляют из луков и куда храбрее половцев. Это настоящие дети степи – сильные, быстрые и отчаянные. Готовые на смерть ради победы.

Встреча князей в Рязани

Наступил май, и все окрасилось зеленым цветом. Ласковое майское солнышко быстро высушило все лужи. Князья Олег и Роман Ингварьевичи, а также князь муромский Юрий Давыдович приехали к великому князю рязанскому Юрию Игоревичу. О том, что в степях появилась новая могучая сила, было известно всем.

Братья Олег и Роман расположились в Рязани в гостевом тереме. После сытной трапезы братья стали общаться о делах.

– Скажи мне, Ром, а ты и вправду считаешь, что эти монголы, или печенеги, или кто они там, опасны для Руси? Нет, я, конечно, понимаю, что степняки приносят с собой разорение и смерть, но так ли они действительно опасны для нас?

– Не знаю, Олег, – ответил князь Роман, – но мне тут соглядатаи мои в степи сказали, что к границам Руси идет целых сорок тысяч степняков!

– Сорок тысяч? Сила немалая! Но проверен ли твой соглядатай или, может, он назвал такое число из страха или чтобы прибавить важности своему сообщению? Я слышал о десяти тысячах степняков, которые, может, и не собираются вторгаться на Русь.

Князь Роман развел руками, так как ручаться за своего соглядатая он не мог, да и не хотелось ему верить плохим вестям.

– Кто знает, может, и брешет, – отозвался Роман, – но десять тысяч степняков в случае чего тоже могут пропитать наши земли слезами и кровью.

Олег кивнул, давая понять брату, что совершенно с ним согласен. Князь Олег понимал, что его дружина, состоявшая из пяти сотен отборных ратников и около тысячи менее умелых, все равно сама по себе против этих не то печенегов, не то еще кого не выстоит. Можно, конечно, ополчить селян, и тогда у него под рукой окажется почти восемь тысяч ратников. Столько оружия было в Пронске. Но селяне бою не обучены, и рассчитывать на них как на полноценных ратников было по меньшей мере дерзко.

– Завтра встретимся у великого князя и будем толковать о том, что делать. Там будет еще и муромский князь Юрий Давыдович. Может, если мы все вместе пригрозим этим степнякам, то те устрашатся, – сказал Олег.

– Эти степняки разгромили булгар. Убоятся ли они нас, брат?

– Ну, булгары – они ведь сами по себе, а к нам может еще и наш союзник, великий князь владимирский Юрий Всеволодович, прийти, да и другие князья, если что, тоже в беде не оставят. Знаешь, какая сила соберется? Коли будет нужда, мы сами эту Степь содрогнем. Воинов одних тысяч сто по всей Руси собрать можно, а еще две сотни тысяч ополчения. Никто не сможет сокрушить Русь и Рюриковичей.

Роман рассмеялся, выслушав брата. А ведь и впрямь Русь настолько могучая, что никто ее не сломит. Это если все спокойно, князья внутри себя ссорятся, а коли придет беда, то единым родом выйдут, и не страшны им эти печенеги или монголы. Да Русь вообще никого бояться не должна.

На следующий день князья и некоторые из бояр собрались в палатах великого князя рязанского. После того как все потрапезничали и обменялись подарками и положенными по такому случаю любезностями, начался разговор о степняках.

– Пятьдесят тысяч копий обрушатся на Русь этой осенью, – начал князь Муромский Юрий Давыдович, – мне эти сведения мой лазутчик принес. Остальные степняки живут своей обычной жизнью и находятся в каком-то дальнем походе.

– Пятьдесят тысяч! Сила несметная, – отозвался великий князь Юрий Игоревич. – С такой ратью эти степняки смогут не только земли и пригороды взять, но и самой Рязани угрозу представить. Но, как я понимаю, сведения эти не проверены, и если это монголы, то они на Руси искали друзей, а не врагов. Мы не участвовали в битве на Калке, и нам они не враги. Что скажешь нам, боярин Евпатий Львович? Ты у нас один видел их в бою. Каковы монголы?

Боярин Евпатий Львович видел, что князья не понимают, что это не просто степняки. Это народ воинов, и они хитры и сильны.

– Князья, – встав, начал говорить Евпатий, – коли монголы пришли на Русь, то, чтобы не было такого позора, как на реке Калке, надо всем объединиться и выйти против них. Разумеется, собрав не только силы рязанских земель, но и силы всей Руси. Если мы одолеем монголов, то спасем свою страну.

Великий князь Юрий внешне ничем не показал своего беспокойства, но на душе у него было нехорошо. Что, если и впрямь врагов пятьдесят тысяч? Даже если он одолеет их, то сильно ослабнет, и этим воспользуются и враги, и союзники. Владимирский великий князь хоть и союзник его, но хищник, и если Рязань ослабнет, то он только усилится, а откусить что, всегда найдет.

– Князья, бояре, – заговорил княжич Федор, – надо нам встретиться с ними и узнать их намерения, чтобы зря никому из князей не кланяться. Может, они, как и много лет назад, дружбы нашей хотят!

– Верно говоришь, Федор, – поддержал двоюродного брата Роман Ингварьевич, – надо нам направиться к окраинам нашей земли и там переговорить с их посланниками. Пошлем весть в Степь, что князья рязанских земель на травлю зверья собрались. Думаю, если там хотят переговоров, то направят к нам своих послов.

Великий князь Юрий Игоревич оценил предложение. Вообще он хотел предложить то же самое, но куда лучше это звучало из уст его племянника.

– Добро, князья и бояре, поедем зверушек потравим, а ты, Рома, пошли весточку в Степь, да добавь, что мы как бы и сами хотим переговорить.

– А за слабость не сочтут ли? – спросил князь муромский Юрий Давыдович.

– А это уж их дело. Коли хотят проверить крепость наших щитов, то пусть приходят, – гордо ответил Олег Ингварьевич.

Послы монголов

В самом начале лета князья рязанских земель травили зверье в окрестностях реки Воронеж и ожидали, когда же прибудут монгольские послы. Монголы, видно, не спешили, и только в конце июня к охотничьему терему прибыли три посланника.

В самую жару князья отдыхали в прохладных опочивальнях резного терема, который был построен настолько искусно и красиво, что отсюда и уезжать не хотелось.

Вести о посланцах монголов князья восприняли радостно и, одевшись в подобающие наряды, все вместе вышли им навстречу. Великий князь Юрий Игоревич ожидал увидеть перед собой трех всадников, но послы шли пешком. Что оказалось еще более странным, один из посланцев был женщиной.

Эта женщина с непокрытой головой была безобразна. Седые волосы, беззубый рот и безумные глаза делали ее настолько страшной, что, смотря на нее, любая девица закричала бы. Эта старуха как бы показывала своим видом, как безобразно в старости все то, что прекрасно в молодости.

Князья переглянулись, и Роман Ингварьевич произнес, указывая на старуху:

– Бесноватая!

Женщина словно услышала князя Романа и, опустившись на четвереньки, побежала к князьям и стала их обнюхивать, словно собака.

– Как быть-то? Может, это и не послы никакие, а скоморохи или люди, рассудка лишенные, – растерянно сказал князь Олег.

– Мертвые, мертвые! Они все мертвые, – закричала старуха на русском языке, – все они мертвы, и от них смрад идет. Фу!

Двое других посланников, не кланяясь князьям, подошли ближе, и один из них достал грамоту.

– Ежели желаете мира, то десятая часть всего вашего достояния наша будет!

Великий князь Юрий Игоревич при этих словах не удержался и рассмеялся. Это какие-то шуты, подумал великий князь. Они хотят получить десятую часть просто так, даже не одолев меня в битве. Видно, эти полоумные не знают всей мощи Рязанского княжества, и им неведома сила рода Рюрика, который, объединившись перед общей опасностью, сокрушит своих ворогов.

Услышав смех дяди, князь Олег ногой отпихнул от себя обнюхивающую его старуху.

– Уйди, чародейка проклятая, что ты нюхаешь меня, словно собака!

– Мертвец! Фу!

– Вот когда из нас никого в живых не останется, тогда все возьмете, – сказал великий князь Юрий Ингварьевич, – а сейчас идите прочь. Но коли ваш каган, или хан, или король, или еще кто хочет беседовать с нами, то пусть пришлет к нам сюда нормальных послов, а не вас.

– От тебя смрад сильный идет, – ответила старуха, – так пахнут мертвые, которые перед смертью испачкались! Фу!

Великий князь посмотрел на посланников монголов и подумал, что если их предводитель послал к нему столь неразумных и неискусных посланников, то не может он быть великим государем. Видно, он сильнее других, и, может быть, степные государи слушают его, но не может он быть поистине могучим, так как Степь противоречива и всегда полна ссор и боев.

– Отец, – начал княжич Федор, когда посланники ушли, – мне кажется, что эти послы пришли сюда не просто так. Чародейка зародила в нас страх, а эти двое, ничего не сказав нам о своей силе, увидели, что мы едины и дерзки. Мы ждем глупцов, а они будут биться с могучими мужами.

– Эти премудрые речи тебе в книгах ведомы стали? – спросил у двоюродного брата князь Роман Ингварьевич. – Зря ты время на них тратишь. Просто у диких народов степи колдуны в почете, и эта ведьма сюда пришла и показала нам свое безобразие. Но чтобы слова ее не сбылись, все равно надо в церковь сходить на всякий случай.

– Мы все шутим да потешаемся, – наконец проговорил великий князь Юрий Игоревич, заставив развеселившихся племянников замолкнуть, – а между тем, коли врагов и впрямь пятьдесят тысяч, надобно нам на помощь звать великого князя владимирского. Вот ты, Олег, и поедешь к нему. Зови Юрия Всеволодовича нам на помощь, так как сила этих печенегов или монголов нам доподлинно неизвестна, а посему она может быть и впрямь могучей.

– Хорошо, дядя, – ответил князь Олег, – только вот жаль травлю прерывать. Сейчас самое время! А после надо будет по уделам своим дела блюсти. Сено на зиму запасать да урожай собирать. В общем, когда мы еще встретимся и вот так дружно посидим.

– Коли врагов разобьем, – произнес великий князь Юрий Игоревич, – так и все вместе отпразднуем. Зимой охота интереснее, чем летом. Сейчас больно кровососов в лесах много. Езжай-ка поутру, Олег, во Владимир, а после ворочайся скорее.

Князья вернулись в чудесный резной терем, и великий князь Юрий Игоревич вспомнил, как здесь же несколько лет назад он был с братом. Терем такой брат его соорудил, а рядом с ним часовню построил. Великий князь Ингварь Игоревич любил это место. Вот тогда Ингварь и сказал ему, мол, коли будет воля Господа, то я хотел бы в этом вот месте собираться со всеми вами: тобой, детьми и племянниками – да дичь травить. Хорошо здесь – словно ты и не князь, а как в детстве, простой раб Божий. Коли умру, то вы сюда приезжайте, обо мне вспомните.

Олег во Владимире

Князь пронский Олег Ингварьевич, несмотря на несносную жару, спешно ехал во Владимир. Князь Олег размышлял о том, как ему попросить помощи у великого князя владимирского Юрия Всеволодовича. Конечно же, Олегу это было не по душе, но ослушаться дядю он не смел, да и в глубине души понимал, что тот прав. Руси надо выйти единым воинством против этой напасти, и тогда неприятель будет сокрушен. Великий князь владимирский – самый могучий из русских князей. Его сила в несколько раз превосходила силу великого князя рязанского, да и князей, которые отзовутся на зов сына Всеволода Большое Гнездо, куда больше, чем тех, что услышал бы зов его дяди.

Проезжая по Владимиру, князь и его люди дивились тому, как расцвел город. Князь Олег был во Владимире не в первый раз. С каждым разом город становился все больше и богаче, затмевая другие города Руси.

Князя пронского и его людей разместили в просторном тереме и дали им время отдохнуть и привести себя в порядок, но вот к великому князю звать не спешили. Прошло не меньше недели, прежде чем Юрий Всеволодович пригласил своего очень дальнего родственника на обед. Олег понимал, что для всесильного правителя Владимира он лишь мелкий князек и посланник рязанского князя, который сильным никогда не считался.

Олега усадили в отдалении от великого князя, но не обижали и блюдами не обносили. За трапезой великий князь Юрий Всеволодович, уже не молодой правитель, проживший почти пять десятков лет, был весел. Как показалось Олегу, было самое время, чтобы передать послание дяди. Пусть если уж великий князь откажется помочь, то сделает это прилюдно.

– Великий князь, – громко произнес князь Олег, – мой дядя, великий князь рязанский, послал меня к тебе, чтобы я звал тебя со всеми князьями земли Русской на смертный бой. Могучая сила Степи угрожает Руси!

Великий князь Юрий Всеволодович улыбнулся, слушая князя пронского, и ответил:

– Мы знаем, что сила врага велика, но разве не поставлены мы Господом над людьми как независимые государи, чтобы в случае беды выступить супротив врага?

Все находящиеся за столом рассмеялись, и один из сыновей великого князя, Всеволод, обратился к Олегу:

– А твой дядя, великий князь Юрий, хочет звать нас по случаю каждого вторжения в его земли степняков или только если их больше десяти тысяч?

– Врагов около пятидесяти тысяч!

– Монголам Русь не нужна. Им нужны степи, и там они полновластные правители, князь Олег. У твоего дяди страх глаза застлал, вот он, не вступив еще сам в битву, и зовет нас.

Великий князь Юрий Всеволодович сказал:

– Князь Олег, я буду думать и решу, прислать ли мне помощь твоему дяде. Я тоже слышал о том, что в степи все меняется, но мне надо подумать. Я услышал мольбы твоего дяди и дам свой ответ через три дня.

После трапезы Олег вернулся в свой терем. Велико же было его удивление, когда один из его людей по имени Влад сказал ему, что в этом же тереме со всем почетом размещены монгольские послы. Та самая чародейка и двое мужей.

Понятно, почему медлит великий князь владимирский, с ужасом понял Олег. Видно, он хочет все обсудить с монголами, а лишь после этого выбрать, чью сторону ему занять.

– А скажи мне, эти послы уже были у великого князя? – спросил Олег у Влада.

– Нет, князь, они только сегодня прибыли, но их приняли куда почетнее, нежели великий князь принял нас.

Олег сжал кулаки. Ну почему так получается! Ведь они все хоть и дальние, но родичи и веры одной, а приняли их хуже басурман из степи, которые к тому же и веруют, по всей видимости, в деревяшки и огонь, раз посылают в качестве послов всяких полусумасшедших ведьм, которые благородным князьям говорят, что они мертвецы.

Вспомнив слова чародейки, Олег перекрестился. Бог милостив, и эта ведьма беду на него не накликала. Великий князь владимирский поймет, что монголы сумасшедших к нему прислали, и поможет его дяде разбить врагов во славу Руси.

Предсказание

Весть о том, что монголы и князья рязанских земель ни о чем не договорились, стремительно разносилась по Рязани. Люди относились к этому спокойно, так как верили в силу великого князя и в то, что иноплеменники не смогут причинить им существенного вреда. Конечно, тем, кто жил не в городе, могло и не поздоровиться, но это, в конце концов, была не их беда.

Боярин Евпатий Львович возвращался со своим воспитанником с верховой прогулки. Евпатий смотрел на княжича Игоря Ингварьевича и отмечал, что тот несколько неуверенно держится в седле. Боярин каждый раз сажал княжича на разных коней, стараясь, чтобы тот перестал бояться и не привыкал ездить только на своем скакуне.

– Игорь, – крикнул Евпатий княжичу, – убери руку с луки седла и перестань бояться. Не сегодня завтра удельным князем станешь и дружиной командовать будешь. Как тогда ты перед ними ехать будешь, коли ты за луку держишься? Меч и щит ты чем держать собрался? Зубами?

Княжич опасливо убрал руку с луки. Когда Игорь ездил на своем коне, то не боялся и не держался руками, но вот чужие кони были каждый со своим нравом.

– А скажи, Евпатий Львович, а монголы, те, что могут ударить по землям нашим, всадники хорошие?

– Прекрасные, Игорь. Господь милостив и, может, отведет от нас чашу сию, – сказал боярин Евпатий Львович и задумался.

А что, если не отведет? Что, если повторится то страшное время и вновь земля Русская услышит топот копыт этих степняков? Тогда, после победы на реке Калке монголы разорили множество русских городов.

– А скажи, Евпатий Львович, а ты вот молвил, что я скоро удел получу. Ты с чего это взял, дядя сказал?

Ох, подумал боярин Евпатий, воспитанник у него дотошный! Но что хорошо, слушать умеет.

– Да, дядя твой еще в прошлом году говорил, что собирается дать тебе удел. Думаю, осенью или зимой поедем мы с тобой княжить, куда велит твой дядя. А ты все до сих пор за луку держишься, словно младенец. А ну-ка скачи до города и там меня подожди. Ты только не рысью коня пускай, а галопом, чтобы ветер обогнать! – крикнул вслед княжичу Евпатий.

Мальчишка хлестнул жеребца, и тот стремительно помчался вперед. Игорек чуть было не слетел с коня, и Евпатий это заметил, но мальчик удержался. Молодец, подумал боярин и не спеша продолжил свой путь. Удержался, значит, преодолел страх!

Когда Евпатий подъехал к городу, то княжич, спешившись, сидел на чурбаке, который валялся у ворот, и грыз травинку.

– Чего сидишь? Коня поводил?

– Поводил, боярин! А скажи мне, Евпатий Львович, а какой город в удел мне дядя даст?

– Я не спрашивал, да и какая разница? Везде люди православные!

– Это тебе без разницы, а я сын великого князя Ингваря Игоревича, и мне деревня, частоколом огороженная, не нужна. Вон, мои братья получили города хорошие, а мне что уготовано?

Евпатий посмотрел на Игоря и улыбнулся. Вот они какие, сыны Рюриковичи. Им честь предков блюсти надо, а я вот в таком же возрасте никогда сапог на ноги не натягивал, подумал Евпатий, а к такому вот коню и подойти близко не смел, так как конь такой стоил столько, сколько у всей деревни вскладчину не набралось бы. Мальчишка думает, как бы ему город худой не достался, а то ведь это его в глазах его братьев уронить может.

Размышлял боярин и о своей другой воспитаннице. Евпраксинья вскоре, коли на то будет воля Господа, должна родить ребенка. Одни шептались, что будет девочка, а другие, ударяя кулаком в грудь, кричали, что это мальчик. Вот будет пир, подумал Евпатий. Ему было безразлично, кто именно родится, он будет рад и девочке, и мальчику. А как ребенок немного подрастет, может, мне его воспитание и доверят.

Боярин спрыгнул с коня и подошел к княжичу. Пригож собой, румян, вырастет могучим воином, подумал Евпатий. Тут он увидел, что к ним идет человек, одетый в лохмотья и опирающийся на посох. Увидев княжича, он остановился и низко поклонился ему, дотронувшись рукою до земли.

– Здравствуй, великий князь! Здравствуй и правь!

Игорь рассмеялся и, посмотрев на боярина Евпатия, подмигнул ему. Такие вот люди в лохмотьях весьма хитры и нередко намеренно подходили к княжичу и говорили всякие предсказания, ожидая, что их за это вознаградят. Евпатий Львович таких гнал безжалостно, чтобы они не смущали его воспитанника своими предсказаниями о судьбе великой, жене красивой, правлении славном и прочем, надеясь получить за это награду.

– А ну иди-ка ты, куда шел, голь оборванная, и нечего тут предсказания свои сказывать. Коли будет на то воля Господа, то княжич и великим князем станет, и кем захочет!

– Мне будущее видно, боярин Евпатий! Вижу перед собой великого князя, вот и говорю!

– Мне тоже оно ведомо, – ответил Евпатий, – я вот сейчас тебе как затрещину отвешу, так ты языки зверей и птиц узнаешь.

Боярина Евпатия не удивило, что этот бродяга знает его имя. Он наслушался предсказаний про свою воспитанницу Евпраксиньюшку, которая и должна была на змею наступить ножкой беленькой, и стать царицей вавилонской, и просто умереть во сне. Все эти предсказатели говорили, что им это поведал Господь, но, к счастью, ничего из этого не сбылось. Правда, несколько проходимцев все же набили свои животы за счет боярина.

– А накормить не накормите?

– Только если работу черную выполнишь, – ухмыльнулся боярин.

– Смотрю я на тебя и вижу, что передо мной стоит живой мертвец! Страшись, боярин! Убогого не насытил – удачи не будет!

– Ага, мне удача не нужна. Я успеха достигнуть желаю!

Когда бродяга ушел, Игорь тут же обратился к Евпатию:

– А скажи, может, и впрямь буду я великим князем? Может! Но тогда я должен быть как Владимир Мономах, чтобы меня все старшим в роду за дела считать стали! Вот как получу удел, сразу соберу дружину и в поход пойду!

– Я тебе пойду в поход! Ты что, этому сумасшедшему поверил? Даже если ты станешь великим князем, то горькими слезами сначала умыться должен. Значит, умерли братья твои старшие, род твой! Или ты уже стар и скоро жизнь твоя к концу близится. А занять стол великого князя в обход братьев и думать забудь. Не начинай кровопролития на Руси!

Жертва

Великий князь владимирский Юрий Всеволодович и его супруга княгиня Агафья Всеволодовна, дочь князя черниговского и киевского Всеволода Святославовича, разделяли утреннюю трапезу. Брак великого князя Юрия и Агафьи был удачным. От него родилось пятеро детей: трое сыновей и две дочери. Сыновья – Всеволод, князь новгородский, Мстислав, князь суздальский, и Владимир, князь московский, все как на подбор отважные и могучие витязи. Дочери Феодора и Добрава – красавицы. Добраву уже выдали замуж за князя Василько Волынского, а вот Феодоре всего девять лет, но уже сейчас видно, что она будет прехорошенькой.

– Юр, – обратилась княгиня Агафья к мужу, – а чего ты этих степняков, которые к тебе пришли, привечаешь, словно князей православных?

Великий князь усмехнулся. Агафья, как и много лет назад, по-прежнему желает участвовать в делах государства и обо всем знает. От нее мало что укрыть можно.

– Да что я тебе скажу? Монголы эти – сила могучая, но нам это только на пользу. Говорят, у них порядка семидесяти тысяч всадников.

– Господи Иисусе, – воскликнула княгиня Агафья, – это же силища какая!

– Да, но они сначала разобьются о великого князя рязанского. Конечно, крови прольется много, и многие падут, жалко душ православных, но зато потом я выступлю со своим воинством и верну спокойствие на русские земли.

– Ты что, Юрий Всеволодович, – холодно произнесла княгиня Агафья, – великому князю рязанскому на помощь пойти не желаешь? Стыдись! Они православные христиане, а ты хочешь вести переговоры с басурманами! Предать саблям степняков тысячи жизни ни в чем не повинных селян и тружеников!

Великий князь Юрий Всеволодович спокойно отнесся к этим словам супруги, так как та последнее время все больше говорила не то, что думала головой, а то, что чувствовала сердцем. Вообще с возрастом Агафья становилась все более набожной. Великий князь относился к этому безразлично и советы жены всегда выслушивал, но вот следовать им не спешил. Он помнил, как в свое время ратался с рязанскими князьями, правда, то было совсем другое дело, и сегодняшние правители Рязани ему врагами не были. Но великий князь видел, что эта земля набирает силу и вскоре может стать ему вовсе не дружеской.

– Агафья, я подумаю еще, – ответил жене великий князь Юрий Всеволодович, хотя все уже решил, – просто тут дело непростое. Может, вообще кровопролития избежать удастся.

Агафья Всеволодовна перекрестилась на иконы и продолжила есть. Великий князь утром всегда трапезничал один или с супругой, если не шел на богослужение. Но в последние годы он нечасто вот так сидел с женой, так как та стала ходить в храм все чаще, а вот он все реже.

– Вижу я, что ты недоброе замыслил, Юра, – печально проговорила княгиня Агафья, – и я тебе более не указ. Сам все решил и сам все знаешь, а я сую нос не в свои дела. Только подумай о том, что за каждое свое слово ты дашь ответ в день Страшного Господнего суда.

– Вот потому, что ты все чаше говоришь словами из Священного Писания, мы все реже общаемся, как раньше, Агафья. Ты вот мне про православных христиан говоришь, а видно, забыла ты, как эти православные христиане, дай им волю, мечи обнажат и набросятся на нас. Рязань сильной становится. Может, стоит им тоже немного подумать, как жить без моего покровительства, а то сейчас по всей Руси каждый князь сам по себе.

– Так на то ты и великий князь, чтобы быть им всем отцом!

Великий князь Юрий рассмеялся и с силой ударил кулаком по столу.

– А они, чтобы я им был не указ, теперь ведь все тоже великие князья, как ты знаешь, и я им всего лишь брат старший, а не отец! Они в своем всегда праве!

– Не бросай Рязань на поругание басурманам, Юрий Всеволодович, милый мой супруг!

О, начала говорить красивые слова, про себя подумал великий князь. Ладно, пора заканчивать трапезу и встретиться с этими послами басурман. Я использую эту напасть, чтобы усилиться. Они разнесут Рязань, а я один, без братьев, разобью их рать. Пусть по всему миру звучит мое имя. Мне помощь не нужна, так как войска мои огромны. Я даже брата, князя киевского Ярослава, звать не буду. Мне и самому сил хватит.

– Ну хочешь, я перед тобой на колени встану! Сохрани жизни людей православных, ведь мы с тобой за это перед Господом ответ держать будем! Как ты там, на небе, им в глаза посмотришь? Степь – это смерть, они не знают жалости! Будешь ты ввергнут в геенну огненную, коли не встанешь за Рязань всей силою своей!

Великий князь подошел к супруге и обнял ее. Жаль, что церковные служители так на нее влияют и его жена растворяется в их учении. Может, для души она говорит и верные деяния, но он великий князь, и его разум должен быть свободным. Ему Господь даровал право жертвовать жизнями одних для спасения других. Я пожертвую Рязанью, но по всей Руси узнают о славе и могуществе Владимира. Узнают и будут сговорчивее.

– Агафья, я же сказал, что постараюсь дело миром решить. Если не получится, то я подумаю, что делать. Я ведь и за тех, кого поведу на бой, ответ перед Богом дать должен. Если одних я спасу, а других нет, то как я своим павшим в очи посмотрю на небе?

– От твоего решения судьба Руси зависит! Коли ты не соберешь всех русских князей под своей рукой, чтобы выйти супротив монголов, то кто, кроме тебя! Ты великий князь владимирский и самый могучий правитель Руси!

Монголы во Владимире

После утренней трапезы с супругой великий князь Юрий Всеволодович приказал привести в его палаты посланников Степи. Великий князь и трое его сыновей, гостившие в это время во Владимире, недоуменно подняли брови, увидев перед собой двух монгольских чиновников и седую старуху, которую явно мучил бес. Старуха принюхивалась и плевалась.

Вот так выглядят посланники малых народов, которых не озарил Свет веры Христовой, снисходительно подумал великий князь. Они послали ко мне, великому князю владимирскому, не то скоморохов, не то безумцев.

Старуха опустилась на четвереньки и завыла, словно собака. Великий князь не удержался и рассмеялся.

– Я такого языка не разумею!

– Она воет потому, что видит этот город полным мертвецов и задыхается от смрада, который от них исходит! – произнес монгольский посланник.

– М-м-м… Я ведаю, что вы пришли сюда как послы великого царя, сокрушившего магометян и ставшего правителем Булгарии, – сказал великий князь. – Булгары пали, и мы рады успехам вашего оружия и хотим видеть вашего правителя своим другом. Я посылаю ему дары, равные его величию!

Великий князь сделал знак, и тотчас несколько человек стали вносить разные подарки: шкуры, меха, мед, украшения.

– Это мой дар вашему царю и предложение дружбы!

Между тем старуха встала с четверенек и произнесла, давясь смехом.

– Ты ведь мертвый и вонючий, ты мерзкий, и твое тело потекло на солнце. Коли его тронуть, то смрад, который от тебя исходит, настолько усилится, что дышать станет невозможно!

Великий князь Юрий едва сдержал свой гнев, но понимал, что он должен владеть собой. Пусть потешается, ведьма страшная. Когда я разобью твоего хозяина, то прикажу привести тебя и покараю лютой смертью, но пока я буду играть свою игру. Вы сокрушите Рязань и умоетесь там кровью, а я сокрушу вас, и мое имя будет вписано в историю рядом с именем Владимира Мономаха, Святослава Неистового и другими.

– Ежели желаете мира, то десятая часть всего вашего достояния наша будет, – произнес один из посланников монголов.

– Ты говоришь дерзко, посланник, но я хочу, чтобы ты передал своему повелителю дары от меня и сказал ему, что я не желаю войны с ним и мне радостно иметь дружбу со столь великим правителем.

– Ежели желаете мира, то десятая часть всего вашего достояния наша будет! – повторил посланник. Тут князь Всеволод новгородский встал и, не выдержав такой дерзости, воскликнул:

– Чтобы просить о таком, надо присылать воинов, а не бесноватых и лишенных разума! Мы потомки могучего Рюрика, рода Мономахова, и, слыша слова твои, мне хочется плюнуть тебе в лицо!

– Вы слышали волю великого царя, – очень медленно проговорил посол, – и коли вам она не по сердцу, то лучше умрите! Я передам царю ваши дары, но не надейтесь, что это изменит его мысли.

– Вонь и крики! Я слышу, как женщины ревут на улицах, и вижу, как горы трупов замерзли и окоченели. Вонь! Смрад! У-у-у-у-у…

Когда послы монголов удалились, то князь Всеволод подошел к отцу.

– Батюшка! Почему ты одарил тех, кого надо гнать плетьми по городу? Они высмеивали нас и говорили колдовские предсказания.

– Сядь, Всеволод! Правитель должен следовать не голосу чувств, а лишь разуму. Эти люди – посланники царя, который сокрушит или ослабит Рязань. Мы придем и победим врагов одни, и слава о нас будет греметь по всей Руси. Слава заставляет других князей нас бояться, и наш род вскоре станет единственным сильным на Руси. Уже и Киев наш, а скоро, может, и Чернигов с Рязанью станут нашими. Мы станем едиными и всесильными потомками Мономаха, и нам будет принадлежать вся Русь. Помышляя о великом, надо всегда понимать, что нужно принести жертву! Мы жертвуем Рязанью, а получим Русь. Мы снесем насмешку, а получим величие!

– Отец, – осторожно произнес князь Владимир московский, – а что, если ты заблуждаешься? Что, если рязанские правители разобьют врага без нашей помощи и слава будет их, а над нами будут только потешаться?

– Я не заблуждаюсь. В Рязани ждут десять тысяч врагов, а их семьдесят. Такое воинство по силам разбить только мне, и только я стану истинным победителем монголов. Слава обо мне разнесется по всей Руси, и тогда наш род станет править Русью. Вы, дети мои, после будете гордиться, что были сейчас здесь и что стояли в том войске!

– Разве рязанские правители воистину глупы и ничего не понимают в правлении? – спросил князь суздальский Мстислав. – Их посланник, князь Олег, вернется и расскажет, что мы достойно приняли посланников монголов.

– Когда Олег вернется, то пусть говорит, что его душа пожелает. Мы ответим ему, что если враг подойдет к Рязани, то мы придем к ним на помощь, а пока у нас много иных дел, и я не вижу смысла поднимать воинство, пока нет угрозы.

– Умно, – сказал Всеволод, – таким образом мы как бы и не откажем, и сами в брань их до времени не влезем!

Рождение княжича Иоанна

Лето медленно, но верно подходило к концу. Погожие деньки стали сменяться дождями, и на улице по ночам уже стало холодать. Боярин Евпатий Львович и боярыня Василиса Николаевна пришли в великокняжеские палаты по случаю рождения у их воспитанницы сына, которому нарекли имя Иоанн.

Боярин Евпатий опрокинул чарку меда вместе с княжичем Федором, а боярыня Василиса отправилась к Евпраксинье.

– Ну вот ты, Федор Юрьевич, и стал отцом, – сказал княжичу боярин Евпатий, – а я эдак и не поймешь кем!

– Дедом! Ты ведь Евпраксинье за отца. А что по крови она не твоя дочь, так это только почетнее твои заслуги делает.

– Эх, – прокряхтел боярин Евпатий, – чует сердце мое – великого богатыря княжна родила! Будет потом его имя по всей Руси звенеть! А вот князь Олег Ингварьевич из Владимира вернулся. Какие новости он принес?

Федор опустил глаза и промолчал, так как князь Олег Ингварьевич сказал, что великий князь владимирский Юрий Всеволодович и не думает помогать великому князю Игорю. Боярин Евпатий Львович без слов понял, что надеяться на Владимир бесполезно.

Между тем к боярину Евпатию Львовичу и княжичу Федору подошел великий князь Юрий Игоревич. Он был рад рождению внука, но видно было, что на душе у него неспокойно.

– Ну, княжич, порадовали вы нас с боярином Евпатием, порадовали на славу – внука мне подарили! Иоанна! Будет потом могучим витязем и князем!

Великий князь обнял боярина Евпатия и расцеловал его.

– Ну, спасибо тебе, боярин, за такую невестку! Молодец, воспитал ее на славу!

Боярин Евпатий был, конечно, польщен таким отношением, но понимал, что для них всех он всего лишь дядька, который оберегал истинную дочь рода Рюрика. Федор вот его дедом назвал, а младенца ему никто так и не показал. Ну что ж поделаешь, на такое обижаться нельзя. Как говорится, хорошо хоть на порог пустили. Василиса Николаевна, поди, княжича видела. Вот вернется – расскажет, если не будет вредничать.

– А я вот, боярин Евпатий, знаешь, о чем задумался? Коли великий князь владимирский Юрий Всеволодович нам не помощник, ты езжай-ка к великому князю черниговскому Михаилу. Раз Мономашичи от нас отмахнулись, может, Ольговичи будут с нами! И езжайте вместе с княжичем Игорем, пусть землю Русскую узнает и посмотрит. Я как бы его посылаю, но говорить за него будешь ты.

– Михаил Святославович – брат княгини Агафьи, супруги великого князя владимирского Юрия, и второй по могуществу князь на Руси, – сказал боярин Евпатий, – но, в отличие от великого князя Юрия, Михаил был на Калке и может понимать, что такое монголы и какие беды они могут причинить Русской земле.

– Вот то-то и оно, – подтвердил великий князь Юрий Игоревич, – вы оба были на Калке и, думаю, сможете о чем-то договориться. Евпатий Львович, нам силы великого черниговского князя ой как нужны! Коли с ним вместе выступим против монголов, то, может, избежим второй Калки!

– А ты, великий князь, думаешь в открытом поле с басурманами рататься?

Великий князь Юрий Игоревич ничего не ответил боярину на этот вопрос. Помолчав, он сказал:

– Ты, боярин, сегодня с княжичем Игорем езжай! Время не ждет, а не то попросту не успеете.

Боярин Евпатий, конечно, понимал, что ослушаться великого князя нельзя, да и дело и впрямь срочное, но в этот момент стало ему несносно больно. Жаль, я ни внука не увидел, ни Евпраксиньи. Но что поделаешь, судьба такая. Служить князьям – это в первую очередь подчиняться. Ничего, вот вернусь и обязательно увижу. На крещение, конечно, не успею, но будет еще время.

– Тогда надо бы мне попрощаться. Тебе, княжич Федор, хочу сказать, чтобы ты берег княжну и княжича, хотя, думаю, ты и сам разумеешь сие. Спасибо за мед, но, как говорится, пора мне. Из Чернигова привезу какую-нибудь потеху для княжича!

Сказав это, боярин Евпатий Львович поклонился великому князю и княжичу и покинул палаты. Когда боярин ушел, великий князь Юрий Игоревич неожиданно подумал, что мог таким поручением обидеть названого отца своей невестки. Ведь он, наверное, тоже княжича увидеть хотел! Жаль, я об этом не подумал, про себя сказал великий князь. Но ничего, вернется из Чернигова, разобьем этих монголов, и тогда на пиру я ему земли пожалую. Евпатий человек верный и всего этого заслужил. Вот он будет рад!

Крещение

Боярин Демид Твердиславович подошел к выходящим из церкви княжичу Федору и княжне Евпраксинье, которая держала на руках младенца Иоанна. На улице шел мелкий дождик, но великий князь рязанский Юрий Игоревич настоял, чтобы младенца крестили как можно скорее.

Опять обошел великий князь своего ближника и даже крестным внука не назначил. Крестным отцом Иоанна стал князь Олег Ингварьевич пронский. Конечно, если смотреть на крещение младенца как на государственное дело, то союз двоюродных братьев куда нужнее, чем выказывание дани уважения своему ближнику.

– Ну, вот и слава Господу, что крестили дитя, – сказал боярин Демид Твердиславович, улыбнувшись и аккуратно взяв младенца у княжны Евпраксиньи. – Не волнуйся, княжна, я ребенку зла не сотворю. Я ведь, вон твой супруг может подтвердить, с ранних лет Федора рядом с княжеским родом.

Евпраксинья поправила одеяльце, в которое был завернут княжич, оставляя его на руках у боярина Демида Твердиславовича.

– А княжич – вылитый великий князь Юрий Игоревич. В вашу породу пошел, – произнес боярин и вернул младенца, перед этим нежно потрепав его за щечку. – Бог даст, великим правителем станет. Федор, мне поговорить с тобой надобно. Понимаю, что сейчас, может быть, и не ко времени, но ждать более нельзя.

– Евпраксиньюшка, – ласково сказал своей жене княжич Федор Юрьевич, – я пойду с боярином потолкую. Вы идите к праздничной трапезе, а мы следом. Если боярин Демид Твердиславович говорит, что это срочно, то так и есть. Боярин Демид Твердиславович мне словно отец.

Княжна Евпраксинья неодобрительно посмотрела на супруга. В столь торжественный момент он покидает ее! Великий князь Юрий Игоревич, увидев, что княжич и боярин Демид Твердиславович несколько отстали, подошел к княжне Евпраксинье.

– Пусть поговорят. Демид мой ближник и служить мне начал задолго до того, как я великим князем стал. Нет у меня вернее человека! А коли он с княжичем уединился, то, видно, совет ему дать какой желает.

Боярин Демид Твердиславович и княжич Федор Юрьевич несколько отстали от толпы празднующих, которая шла к великокняжеским палатам.

– Послушай, княжич, не вини меня, дурака, что в столь торжественный день о делах государства пекусь, но пойми меня правильно. Отец твой переполнен радостью от рождения внука. Это от того, что Господь ему только одного сына живого послал – тебя. Вот он в радости своей и не зрит беды. Степь, та, что занесла меч над нами, действительно опасна. Нам бы сейчас не ратной силой похваляться, а союз или хотя бы перемирие с ней заключить надобно. Твой отец сам поймет это. Но ты попросись, чтобы он тебя мир заключать послал. Коли кто из твоих двоюродных поедет, то быть войне и кровопролитию. Сделай это не ради меня, а ради Руси. Езжай сам и склони кагана степняков к миру с Рязанью. Посмотри на людей, что идут и радуются крещению твоего ребенка! Ради них добейся мира. Ради них упроси отца, чтобы он отправил тебя в стан степняков.

– Ты поистине друг и моему отцу, и мне, и Рязани. Я вижу радость своего отца и понимаю твое беспокойство, – ответил княжич Федор, – я тоже люблю свой народ и, конечно же, вытерплю любые унижения ради него. Мне не зазорно искать мира ради спасения душ христианских. За это тебя я и люблю, боярин. Ты мне словно отец второй.

Боярин Демид Твердиславович и княжич Федор Юрьевич догнали остальных. Княжич занял свое место рядом с князем Олегом Ингварьевичем пронским, своим двоюродным братом и крестным отцом маленького Иоанна.

– Ну, вот и славно, что у вас ребенок родился. Настоящий потомок Рюрика. Дай Господь моему духовному сыну силы духа и счастья великого. Рад я, что меня крестным отцом назначили. Ты крестный отец моего сына Романа, а я – твоего Ивана. Господь, может, дарует нам всегда жить в мире и не смотреть с завистью на достояние друг друга. Главное, чтобы не только мы с тобой в согласии жили, но и дети наши.

– Для меня это честь, Олег. Честь быть с тобой и по крови, и перед Господом в родстве. Помнишь, как мы в Пронске женитьбу твою отмечали? Не зря тебя все называют Красным. Княжны по всей Руси по тебе сохнут и великим витязем считают. Супруга твоя может век гордиться, что красивейший князь с ней браком сочетался.

Князь Олег Ингварьевич улыбнулся, так как и сам знал об этом. Знал и понимал, что слова двоюродного брата о его красоте не пустой звук.

Тревожные вести

С крещения княжича Ивана прошла почти неделя. В ненастный день к княжеским палатам подскакал всадник, сын боярина Никодима Васильевича Константин, с очень тревожной вестью.

– Великий князь, – поклонившись Юрию Игоревичу, произнес боярин Константин Никодимович, – не взыщи за дерзость, но отец велел мне передать тебе весть наедине и лично.

Великий князь сделал знак, и все люди, окружавшие его, включая лиц духовных, покинули комнату.

– Говори, мы наедине.

Константин Никодимович еще раз поклонился великому князю и сказал:

– Не вели казнить, княже, но, видно, мы смотрели в степь и ничего не видели. Коли нет нам прощения, то казни ты нас с батюшкой лютой смертью.

– Говори давай, – раздраженно перебил его великий князь, – чего ты тянешь! Что стряслось – ушли степняки?

– Нет, отец родной! Оказалось, их там не десять тысяч и даже не двадцать, как мы думали…

– Сколько ворогов? Пятьдесят тысяч?

– Не знаю точно, сколько, но больше, чем пятьдесят, и больше, чем сто! Вся Степь движется сюда!

Великий князь Юрий Игоревич с ужасом посмотрел на боярина. И вправду, хоть голову такому руби! Как они там такое воинство просмотрели! Может, все-таки в чем-то ошибка? Да и откуда такая мощь? Нет, видно, что-то путают боярин и отец его. А не подослали ли их эти самые монголы? Кто их знает, может, предали бояре и потихоньку не только для меня вести собирают, но и передают то, что нужно монголам?

Однако спустя мгновение великий князь отогнал от себя эти мысли. Боярин Никодим Васильевич издавна верный ему человек, да и сын его тоже. Значит, все же просмотрели они.

– Иди, боярин, спеши назад к отцу. Смотри за степью и доноси обо всем мне! Я зол на вас, но, имея христианское человеколюбие, прощаю и тебя, и отца твоего. Но коли впредь такое повторится, то и впрямь не сносить вам головы!

Боярин тут же поклонился и покинул палаты. Великий князь сел на скамейку и только сейчас понял, какие вести принес ему боярин. Рязань одна не выстоит, это точно. Эх, хорошо хоть боярин Евпатий отправлен в Чернигов. Коли князь Михаил со своими полками придет к Рязани, то, может, и сдюжим!

Надо время тянуть, подумал великий князь и приказал позвать к нему своего сына.

Княжич Федор вошел к отцу. Сначала он не узнал его: великий князь словно постарел прямо на глазах. Его плечи ссутулились, и взгляд сильного человека погас.

– Сядь, Федя, посиди!

Княжич Федор сел на скамью рядом с отцом и понял, что к ним в дом постучалась большая беда.

– Батюшка, не держи все в себе! Скажи мне, что случилось?

– Федя, а погибнет Рязань – вот что случилось! Воины всей степи идут на нас войной – и им нет числа! Нет числа! Нет!

Говоря последние слова, великий князь сорвался на крик и встал со скамьи.

– Коли мы не можем противостоять им с оружием в руках, то, может, сможем договориться с ними. Великий князь владимирский сразу им дары преподнес. Пусти меня к ним, я поговорю, и, может, удастся нам заключить с ними мир.

– Да, да, Федя! Надо мир заключить! Ты вот книг много читал и говорить умелец. Ты мир с ними и заключи. Скажи, что десятая часть всего – это достойная плата. Мы согласны, и да простит нас Бог за малодушие, так как, оставленные всеми, мы должны прибегнуть к оружию слабых – переговорам.

– А ты, батюшка, собирай войско, так как переговоры всегда лучше вести, коли за спиной сила стоит. Они ведь тоже люди и должны понимать, что в наших землях им предстоит облиться кровью!

– Соберем, сынок, соберем. Всех соберем: и ратников, и селян тружеников, и тех, кто ремеслом владеет. Ты только договорись с ними. Пусть берут богатства. Бог даст, мы и новые соберем.

После разговора с отцом княжич Федор Юрьевич отправился к своей супруге, которая в это время кормила маленького Ивана.

– Что-то ты невесел, Федя. Что стряслось с тобой? – встревоженно спросила Евпраксинья у супруга.

– Евпраксиньюшка, солнце мое, лебедь моя чудная, – проговорил Федор, любуясь супругой, – я проститься пришел. Но, надеюсь, расставание наше будет недолгим. Я еду к врагам на переговоры.

Евпраксинья положила ребенка в люльку и, подойдя к мужу, взяла его за руки.

– А что, больше некому поехать? Почему ты едешь? Ты ведь к монголам собрался, к степнякам, которым законы православных государей неведомы! Они к нам присылают лишенных ума, а мы к ним сына великого князя!

– Евпраксиньюшка, ты только не переживай, но выслушай меня. Врагов в пять, а может, в шесть раз больше, чем мы можем собрать по всей рязанской земле. Кто, как не я, умеет красиво говорить? Настает мой бой, и бой этот за всех вас. Увидишь, я вернусь и подарю нам мир. Я люблю тебя и Ваньку!

– Федя, может, не ты поедешь? Мне тревожно сильно, а нервничать мне сейчас не стоит. Пусть кто другой едет! Прошу тебя! Федя!

– Прости, Евпраксиньюшка, но у каждого свой крест. Как буду я смотреть в глаза простому народу, коли свой крест брошу? Проститься пришел.

– Ну, раз я не могу тебя убедить не ехать, то пусть Бог сохранит тебя, – сказав это, Евпраксинья перекрестила княжича. – Храни тебя Бог! Возвращайся, отведя беду.

Княжич Федор поцеловал супругу, а затем подошел к люльке и погладил пальцем младенца.

– Ты обещал вернуться! – сказала вслед уходящему мужу княжна Евпраксинья.

Княжич Федор и хан Батый

Осенний ветер заставлял сжиматься от холода, но княжич Федор понимал, что стоит только подумать, что ты замерз, и согреться тебе будет очень сложно. Княжич пустил коня галопом, и все его спутники сделали то же самое. Проскакав немного, все согрелись, но холодный ветер по-прежнему словно старался выдуть все тепло из всадников.

Впереди показалось несколько десятков людей, которые стремительно поскакали к княжичу и его людям.

– А вот и степняки, – сказал княжич Федор, обращаясь к своим спутникам.

– Да, княжич, явно степняки! Вон, поганые, как передвигаются по нашим землям – как хозяева! И чего мы их не прогоним, коли их столько же, сколько и нас!

Федор ничего не ответил, но с горечью подумал, что если бы и впрямь степняков было всего десять тысяч, то, пожалуй, все было бы по-другому. Не пришлось бы ехать к ним в такое время года, когда мелкий дождик сменяется холодным ветром и лишь иногда сквозь тучи появляется лучик солнца, который уже не греет.

Всадники взяли княжича Федора и его спутников в кольцо. Княжич вел себя спокойно, зная, что степные всадники понимают, кто он.

– Я княжич Федор, сын великого князя Юрия Игоревича. Я привез дары вашему повелителю!

– Ты, назвавшийся другом, поедешь за нами, – сказал один из всадников. – Бросайте оружие!

Люди княжича тут же обнажили мечи, явно не собираясь их бросать, но княжич Федор резко поднял руку.

– Бросить оружие! Мы пришли с миром, нам оно не пригодится, – произнес княжич, а затем обратился к монголам: – Оружие наше цены немалой, а посему я просил бы вас взять его и нести, а после вернуть нам.

Монгол кивнул, и тогда Федор приказал собрать оружие и передал его монгольским воинам.

Федор не был удивлен тому, что в разъезде степняков оказался тот, кто знает русский язык. Видно, эти монголы не так глупы. Да и узнать наш язык и выучить его времени у поганых было предостаточно, размышлял Федор. Монголы угнали в полон много православных после битвы на реке Калке. Судьбой этих несчастных никто не интересовался, словно они умерли.

К вечеру княжич Федор и его люди приблизились к основным силам монголов. Федор понял, что сосчитать, какие силы им будут противостоять, просто невозможно. Степнякам не было числа. Тысячи и тысячи всадников ездили на своих мохнатых лошадках.

– Перед тем как встретиться с ханом, – впервые за всю дорогу обратился к княжичу монгол, – тебе предстоит пройти мимо двух огней, чтобы перед богами доказать, что твои мысли чисты.

Федору это не понравилось, но он подумал, что коли язычники так хотят этого, то стоит согласиться. Я приехал сюда о мире договариваться, а не честь свою блюсти.

После того как княжич прошел мимо огней и поклонился идолам, он встретился в шатре с ханом Батыем. Федор смотрел на хана и понимал, что перед ним сидит человек сильной воли и готовый на все ради достижения своей цели.

– О великий царь и хан, – обратился княжич Федор к своему собеседнику, – я видел твое воинство, и меня поразила его численность. Ты поистине могучий правитель. Наша страна тоже сильна и имеет немало воинов. Но стоит ли нам вступать в кровопролитную борьбу?

Федор постарался угадать, понимает ли степняк его речь, и повторил все те же слова на латыни, а затем на греческом языке. На лице монгола не дрогнул ни один мускул.

– Я, великий царь, привез тебе дары с рязанской земли: могучего и быстрого жеребца, драгоценности и лакомства. Я хочу заключить с тобой мир.

– Сколько у твоего отца коней? – резко спросил монгол на русском языке.

– Меньше, чем у тебя, великий царь, но чтобы их сосчитать, потребуется время. Если я скажу тебе их число, то солгу!

Монгол усмехнулся, смотря на княжича.

– Ты хочешь мира, но что ты можешь мне дать? Что можешь дать мне того, чего я не смогу взять сам?

– Я поклянусь тебе, и отец мой поклянется именем Господа, что мы не будем мешать твоим походам и заплатим дань, которую ты пожелаешь!

– Такую клятву готовы принести любые правители. Но тогда для чего мне войско? Мои воины забудут, как держать в руках оружие! Вы убоялись, увидев наше число!

– Нет, великий царь, мы не устрашились битвы, – ответил княжич Федор, – ты умный правитель и не можешь не знать, что мой отец готовит войско, чтобы встретить тебя с оружием в руках. Мы не хотим кровопролития не из-за страха, а от того, что нашей войной воспользуются другие и уничтожат нас. Наши витязи умрут в боях с вашими, а те, кто стоит сейчас в стороне, будут радоваться.

– Ты умен, княжич, – хитро прищурившись, сказал хан, – но можешь не беспокоиться, я покорю все государства!

– Это невозможно, великий царь, – ответил княжич Федор, – многие хотели, но никто не смог, так как даже если твой конь достигнет берегов западных морей, то о тебе забудут в степях Востока!

– Ты говоришь смело, княжич, и я подумаю о том, о чем ты просишь. Ты хочешь, чтобы я принял дань и даровал вам жизнь, но напомню тебе, что сказали вы, когда я предложил вам те же условия. Вы сказали, что когда вы все умрете, то все будет моим. Может, мне и впрямь стоит умертвить вас?

– Уничтожив Рязань, ты покажешь всей Руси, что настало время взять оружие в руки и выйти всем вместе против вас! Может, ты и победишь единое воинство всех князей Руси, но после этой победы тебе не захватить мир.

Хан Батый рассмеялся. Видно, этот князек не представляет истинной мощи Монгольской империи. Неведомо ему, что тысячи и тысячи уже пали под копытами Орды. Этот князек думает, что он и его отец, собравшие двадцать тысяч воинов, причем многие из них землепашцы, а не наездники, смогут причинить ему вред! Он пытается сказать, что если Рязань падет, то вся Русь воспрянет! Какая разница, как они падут – в одной большой битве или во многих малых. Я захвачу эти земли, дарованные мне моим дедом Чингисханом, подумал хан Батый, и прославлю монгольских всадников. Весь мир содрогнется от стука копыт моих всадников.

– Я буду думать, княжич.

Ответ Батыя и ответ Федора

На следующий день княжич встретился с великим царем и ханом уже на людях. Хан Батый был в окружении разных, по всей видимости, прославленных людей и своих родичей. Федор не мог особо различить их, все они казались ему на одно лицо.

Княжича заставили опуститься на колени перед великим царем и ханом.

– Я обдумал твое предложение, княжич Федор Юрьевич, и готов согласиться. Я возьму, как и хотел, десятую часть всего, чем владеет твой отец, но не просто так. Ты станешь правителем вместо отца, и твое войско пойдет с нами в поход и будет вступать в бой первым, пока не докажет свою верность и не заслужит славу.

– Для чего мне становиться великим князем, коли я говорю слова отца? Это его предложение, и негоже мне вперед братьев старших, пусть и двоюродных, становиться правителем, да еще и в обход отца!

Стать великим князем рязанским Федор Юрьевич мечтал всю свою жизнь, но не таким же путем! Став князем вперед отца, он навечно заслужит проклятие среди всех князей Руси. Видно, этого монгольский царь и хочет.

– Это еще не все, улус! Слушай дальше, – проговорил хан Батый, – я слышал, что твоя жена дивной красоты и по всей Руси идет слава о ней. Говорят, ее отец погиб, подняв оружие на монгольского всадника. Я беру ее себе в наложницы. Сына твоего выкормит кормилица, а ты будешь ползать у моих ног. Только тогда вы получите мир. Подумай, великий князь Федор, ползая у ног, ты подаришь мир своей стране и сохранишь многие жизни. Может быть, когда я захвачу весь мир, ты, заслужив мое уважение не только здравыми мыслями, но и доблестью в бою, станешь благодарить богов за то, что принял мою волю.

Княжич Федор понял ответ великого царя. Он сохранит Рязань, если она перестанет быть Рязанью. Пусть потомки потом осудят меня, подумал княжич Федор Юрьевич, пусть потом говорят, что я мог подарить им покой и мир, но я не хочу такого мира. Да, может, кто-то скажет, что я предпочел свою гордость и славу жизням тысяч людей, но я сделаю, как решил.

– Хан, твое войско могучее, но не непобедимое. Ты не увидишь моей жены, прекрасной Евпраксиньи. Не показывают христиане своих жен злобным язычникам. Ты не будешь радоваться, что мы, князья рода Рюрика, чтобы снискать твое расположение, предали своих родичей! Коли хочешь битвы, то будет бой. Мы умрем русскими.

Лицо хана Батыя не дрогнуло, и ни один мускул не шелохнулся на нем. Хан не перебивал княжича, а после его слов сделал жест рукой, и трое воинов скрутили Федора и бросили под ноги Батыю.

– Если ты враг, то не вижу смысла отпускать тебя. Твоя смерть будет мучительной, – произнес хан Батый, – а твои люди будут смотреть на то, как ты страдаешь, и после отнесут твое тело в Рязань.

Хан Батый ничем не выдал себя, но в глубине души зауважал этого русского князька. Жаль, что судьба с ним так немилостива, подумал хан. Я должен думать о своем народе. Если русские сядут по крепостям, то я потеряю больше людей. Мой соглядатай при князе рязанском, боярин Демид Твердиславович, сказал, что Федор единственный сын у великого князя Юрия и его лютая смерть разобьет сердце отца. Тот выйдет на бой в чистом поле и падет. Я принесу в жертву этого князька, и пусть потом потомки назовут меня жестоким, но я спасу сотни жизней своих людей.

С княжича Федора Юрьевича, несмотря на холод, сорвали одежду. Княжескую шубу бросили под ноги коням.

– Приведите его людей, связав им руки. Пусть смотрят на страдания своего княжича и знают, что нельзя отказывать потомкам Чингисхана!

– Господи Иисусе Христе, даруй мне силы вынести предначертанное мне и прими меня в Царствие Твоем, как принял разбойника, исповедовавшего Тебя, – прошептал княжич Федор.

Казнь княжича Федора Юрьевича

Приведенных рязанцев со скрученными за спиной руками заставили смотреть на то, как несколько монголов зверски избивают княжича.

– Княжич Федор Юрьевич, – крикнул один из рязанцев по имени Ждан, человек роста невеликого, но храбрый и отчаянный, – Господь тебе за муки венец на небе дарует!

Когда княжича перестали бить, то подняли его голову за волосы и повернули в сторону хана.

Батый спокойно смотрел, как избивают Федора. Он понимал, что этот человек никогда не примет его предложение, но ему это было и не надо. Федор должен умереть героем и всколыхнуть своего отца, чтобы тот, не слыша голоса разума, вышел против него на бой в чистом поле.

– Улус, я еще раз тебя спрашиваю, согласен ли ты принять мое предложение, – спросил хан Батый.

Княжич Федор сплюнул кровь и посмотрел прямо в глаза хану.

– Господь мне судья! Коли смерть мне на роду написана, то так тому и быть, но не предам рода и земли своей. Пусть лучше все мы в раю встретимся, чем будем жить с сердцами Иуды и смотреть, как вы наших жен забрали на поругание. Мой ответ – нет. Я не предам отца и не предам жену!

– Вы все слышали, как княжич отверг мою милость, – сказал хан Батый и посмотрел на рязанцев, которые в бессильной злобе сжимали кулаки.

Княжича Федора подтащили к огню, над которым в котле кипел не то отвар, не то какой-то настой.

– Суньте ему руку в кипяток, пусть погреется, – произнес хан Батый.

Хан говорил все на русском языке, чтобы все рязанцы понимали его слова и сердца их наполнялись страданиями за княжича.

Вопли Федора разнеслись по стану монголов. Княжич не мог вытерпеть боли, но, крича и страдая, он только укреплялся в своем решении.

Обожженную руку княжича вынули из кипятка и спустя несколько секунд опять погрузили в котел.

– Господи! – закричал княжич Федор. – Дай мне силы выдержать и пошли мне смерть! Господи!

– Великий царь, – закричал рязанец Ждан, – мучая княжича, ты ожесточаешь наши сердца! Даруй ему быструю смерть, мы всем миром просим тебя.

Княжича Федора стали жечь раскаленным железом, уродуя его лицо, а затем отрезали уши и нос. Мучители вырывали княжичу зубы и каждый раз спрашивали, готов ли он принять предложение хана. Федор, поняв, что смерть близка, не отвечал им, а лишь молился.

– Господи, прости мне все грехи мои, которые я совершил словом, делом или помышлением, – шептал княжич, – даруй мне Царствие Твое Небесное.

– Нехристи! Звери, – ревели рязанцы, – мы порубим вас, когда встанем в бою! Мы пришли к вам как послы и с дарами! Будьте вы прокляты!

Рязанцы думали, что после гибели княжича их также предадут смерти. Одни молились, другие слали басурманам проклятья.

Хан Батый смотрел на них и размышлял. Он не мог понять этих людей. Другие народы или плакали и просили о пощаде, или ненавидели. А русские плакали, но о пощаде не просили и ненавидели и бранили.

– Этот народ силен, – на родном языке проговорил хан, обращаясь к своему родичу, сыну Чингисхана Кульхану, который был его дядей.

– Не силен, а упрям, Бат хан! Мы видим перед собой глупцов, которые считают себя героями!

– Герои всегда глупцы, но они куют будущее!

– Будущее туманно, и никто его не выкует. Посмотри на этого сына князька, он уже умер, но его тело страдает.

Княжичу Федору поочередно раздробили все пальцы на руках, а после раздробили и кисти рук, каждый раз задавая все тот же вопрос. Мучители знали свое дело и не давали княжичу провалиться в забытье.

– Отрекись от отца, и тогда тебе даруют быструю смерть, – сказал хан Батый княжичу Федору.

Княжич ничего не ответил, так как не мог ничего сказать от боли, но отрицательно покачал головой.

Батый и Кульхан смотрели на княжича и понимали, что своими страданиями он кует безумие отца. Да, рязанцы хотят умереть, но им предстоит исполнить куда более важное предназначение. Они должны рассказать о том, как героически умирал княжич.

Неожиданно княжич Федор перестал чувствовать боль, и его рассудок прояснился. Княжичу показалось, что он покинул свое тело. Он посмотрел, как с его ног сдирают кожу, и не почувствовал боли.

– Господи, я умираю. Прими меня в Царствии Твоем и прости…

– Великий царь и хан, – обратился мучитель к Батыю, – этот раб больше не ощущает боли. Если страдания слишком сильны, то человек перестает их чувствовать. Надо подождать несколько часов и продолжить.

– Так подождем. Унесите тело, но смотрите, чтобы он был жив. Я хочу, чтобы кони разорвали его на части.

– Эй, злобный язычник, – закричал Ждан, – что ты его мучаешь? Забери мою жизнь, но даруй ему быструю смерть!

– Ждан, – прошептал княжич Федор, – прошу тебя, не жертвуй собой. Такова Господня воля.

Ждан услышал этот шепот и разрыдался. Это были слезы бессильного человека, который, глядя на страдания своего соотечественника, не мог ничего сделать, чтобы облегчить их.

– Княжич, прими быструю смерть! Никто и никогда не узнает об этом! И это не малодушие. Они радуются, мучая тебя! Отрекись от всего, так как Господь зрит, что сердце твое добро и предано своему Отечеству!

– Нет, Ждан, эту чашу пьют до дна.

Спустя несколько часов княжича привели и на глазах рязанцев привязали за руки и за ноги к седлам коней.

Кони поскакали, и раздался страшный крик. Тело княжича было разорвано не сразу, но, видимо, страдалец умер раньше.

Хан Батый потерял на эту казнь полдня, но он понимал, что этой казнью купил себе Рязань.

– Вы, псы рязанские, – обратился он к русским посланникам, – возьмите свои дары и жеребца, вон того, что разрывал вашего княжича на куски. Отнесите его тело к отцу и скажите, что он умер как глупец. Я приду и возьму супругу княжича Евпраксинью себе в наложницы и заберу себе все, чем владеет великий князь!

Евпатий и Игорь в дороге

Боярин Евпатий Львович вместе с княжичем Игорем Ингварьевичем и десятком витязей ехали в черниговские земли. Осенняя дорога была размыта дождями, и поэтому ехать приходилось шагом. Лошади часто поскальзывались, и боярин Евпатий решил не рисковать.

– Евпатий Львович, – обратился княжич Игорь Ингварьевич к своему воспитателю, – а почему нас с тобой послали в Чернигов?

Боярин Евпатий открыл было рот, но княжич сам себе ответил:

– Потому что великий князь владимирский нам не поможет в случае, если Степь обрушится на нас! Так?

– Да, княжич. Великий князь владимирский хочет извлечь выгоду из нашего поражения.

– Вот поэтому наша страна и страдает! Каждый хочет думать только о своем уделе! Вот Владимир Всеволодович Мономах понимал это и хотел, чтобы все князья собирались на съезды и все решали вместе, чтобы все были семьей! Но почему тогда в Любече решили, что каждый будет блюсти отчизну свою?

Евпатий Львович не знал причины. Если честно, он не видел особых изменений в управлении страной после этого съезда. Как была Русь разделена между потомками Рюрика на разные уделы, так и осталась, а кто там какую отчину блюсти собирался, особой разницы не было. Когда они находились в Рязани, княжич Игорь Ингварьевич раз в седмицу посещал некоего ученого мужа Симеона, который рассказывал ему о Владимире Мономахе и других князьях. Боярин Евпатий один раз честно отсидел и отслушал мудреный рассказ этого Симеона, но больше вместе с княжичем к нему не ходил. Игорь слушал Симеона один.

– Евпатий Львович, – продолжал между тем Игорь Ингварьевич, – а знаешь ли ты, что Владимир Мономах хотел объединить Русскую землю, но не смог, так как законы отцов превыше всего?

Евпатий не слушал княжича и сейчас думал совсем о другом. Что, если и впрямь эти степняки – это монголы и они обрушатся на Рязань? Нет, город, конечно, им не взять, но окрестности пограбят. Великий князь Юрий Игоревич, наверно, знает об этом и собирается повести войско на супостатов, а его намеренно отправил в Чернигов, чтобы он славы себе ратной не снискал.

Интересно, а великий князь черниговский Михаил Всеволодович вообще согласится с ним встретиться? Было время, когда великий князь Михаил зазывал Евпатия на службу, но боярин тогда решил вернуться в родную Рязань.

Михаил Всеволодович, бесспорно, умный правитель, и если он услышит о монголах, то поймет всю опасность. Был Михаил и на Калке и многое видел. Он просто обязан понимать, что, только объединив силы, можно остановить второе разорение монголами русских земель. В этот раз монголы пришли вовсе не как друзья, а как враги, которые хотят поработить Русь.

От размышлений боярина Евпатия Львовича отвлек княжич, который, перестав рассказывать какую-то чушь о том, как можно объединить всех князей, задал более насущный вопрос:

– Боярин, а коли монголы ударят по нам, то выстоит ли Рязань?

– Думаю, что да.

– М-м-м… Вообще-то нам это не сильно на руку. Если монголы захватят город, то я мог бы попросить город из их рук и стать великим князем. Немного оправившись, я бы прогнал басурман и стал бы как второй Владимир Мономах!

– Не смей о таком даже думать, Игорь! Это значит не просто получить власть, а отказаться от своей воли. Монголы жестокие воители, и им неведомы не только страх, но и жалость. Коли они подчинят Рязань, то еще не скоро она вернет себе независимость.

– Евпатий Львович, но я рожден третьим сыном и, даже если я должен уважить права братьев, гложет меня мысль, что мой дядя совсем меня не любит и хочет вперед меня поставить своего сына.

– Дядя твой тебя отправил в Чернигов, чтобы, если даже какая напасть и обрушится на рязанскую землю, ты жизнь свою сохранил!

Княжич Игорь некоторое время помолчал, явно раздумывая над словами боярина, а после пробормотал:

– Коли любил бы, то давно удел бы дал, а то все только слова. Этак скоро князем уже Федор станет, хоть он и младше меня по роду.

– Зато по годам старше, Игорь! Ты вот все о премудростях разных толкуешь, а между тем сам о дурном помышляешь. Не смей желать зла своим родичам, так как именно ваши свары не дают простым землепашцам собирать урожай и растить детей. У меня было четверо братьев, а теперь все они нашли свой конец. Лишь один, может быть, не умер, но сгинул.

– Ладно, не бранись, Евпатий Львович, я ведь это в сердцах так говорю. Просто обидно мне, что все лучшее всегда братикам, а мне только объедки. Я ведь на самом деле люблю их – и Романа, и Олега, и Федора, но моя душа жаждет справедливости, и боюсь, что меня ущемят в правах.

Вести о казни княжича Федора Юрьевича

В славный город Рязань возвращались те, кто ездил в ставку к хану монголов. Как только послы подъехали к ближайшему селению православных, так тотчас вперед них поскакал гонец, чтобы сообщить великому князю эту страшную и горькую весть.

Великий князь Юрий Игоревич оттачивал свои военные навыки вместе со своим другом боярином Василием Пересветовичем, когда к нему подвели гонца.

– Василий, – проговорил великий князь Юрий, обращаясь к своему другу, – стар я уже и редко в последние дни посвящаю время занятиям. Вот видишь, только меч в руки взял, как уже по делам государства надо отвлечься. Может, это вести от княжича Федора! Может, ему удалось договориться с монголами?

– Княже, – ответил Василий, – Господь милостив и, может быть, отведет от нас сию напасть.

Великий князь убрал свой меч и подошел к гонцу. Погода прохладная, подумал великий князь, для оттачивания воинских навыков самая подходящая, но жаль, времени мало! Дела государственные совсем не дают возможности вот так пойти и, как в молодости, потешиться с мечом в руках.

Гонец опустился на одно колено. Судя по выражению его лица, вести он принес дурные.

– Говори, что ты словно воды в рот набрал!

– Княже! Твой сын княжич Федор Юрьевич принял мученическую смерть в стане неприятеля.

Великого князя словно громом сразили. Он быстро подошел к ближайшей лавке и сел.

– Княже, – продолжал гонец, – рать монголов…

– Замолкни! – перебил его Юрий Игоревич. – Иди отдохни, я позову тебя позже.

Василий Пересветович знал великого князя с самого детства, и Федор был ему не чужим человеком. В свое время именно он крестил младенца и всегда был ему как дядя. Василий Пересветович учил княжича владеть оружием. Хоть тот и не достиг в этом больших успехов, но зато сдружился с боярином.

– Великий князь, – обратился к Юрию Игоревичу Василий Пересветович, – коли они убили моего крестника, то позволь мне выйти с ними на бой. Их всего десять тысяч, и не было смысла начинать с ними переговоры. Кровь Федора будет смыта их кровью!

– Вася! Их не десять тысяч, а более ста тысяч. Мы остались одни, но кровь моего сына взывает к отмщению. Поскакали навстречу нашим посланникам и узнаем, какую смерть принял мой сын.

Великий князь и боярин Василий вскочили на лучших коней и помчались навстречу телу Федора. Десять ратников пытались за ними угнаться, но их кони были не в пример хуже жеребцов великого князя и боярина.

На улице темнело. Начавшийся дождик бил прям в лицо великому князю и его верному другу. Скользкая дорога вынуждала коней поскальзываться, и только чудом они не падали. Великий князь безжалостно хлестал своего жеребца.

Юрий Игоревич издали узнал своих посланников, и сердце его готово было разорваться. Великого князя там тоже узнали и тут же остановились. Когда великий князь на своем взмыленном и дрожащем коне остановился перед ними, вперед вышел Ждан и, не скрывая слез, повалился на землю.

– Казни нас всех лютой смертью, великий князь, так как не уберегли мы твоего сына княжича Федора. Сейчас он на небе в райских кущах, а мы здесь со слезами на глазах должны поведать о его великом подвиге.

Великий князь спрыгнул с коня и подошел к Ждану.

– Встань и расскажи мне, как умер мой сын! Не утаи ничего и говори как было, словно говоришь перед Господом.

Ждан встал и, вытерев лицо рукавом, начал свой рассказ.

– Мы прибыли в стан к ворогам и были доставлены к их правителю. Федор наедине общался с их повелителем, и о чем они договорились, я не ведаю. Монголы понимают, что мы им не соперники, так как силы их намного превышают наши силы, и если быть честным, то и силы всех князей Руси.

– Говори дальше, не томи!

– На другой день их правитель дал нам ответ. Он потребовал, чтобы сын твой княжич Федор стал великим князем, а супруга его княжна Евпраксинья – наложницей хана. Он потребовал, чтобы вся наша рать шла впереди во всех походах хана, и тогда он готов был принять мир. Десятую часть он уже считал малой данью.

– Что ответил мой сын? – прокричал великий князь Юрий Игоревич. – Что он сказал в ответ?

– Он сказал, что так негоже, и тогда монгольский хан приказал мучить его, а нам связали руки за спиной и сказали смотреть. Твоего сына избили, а после повторили вопрос, и он твердо сказал нет. Он сказал, что не пойдет супротив отца и не отдаст своей жены.

Великий князь хотел повалиться на грязную и мокрую землю, но боярин Василий поддержал его.

– Говори, что было дальше, – спросил за князя боярин Василий.

– Княжичу Федору опустили руку в кипяток и повторили вопрос, потом жгли железом, потом сняли кожу с ног. Мы молили, чтобы он отказался от своего решения и получил хотя бы легкую смерть, но он не сдался. Он кричал, и от его криков наши сердца разрывались, он молился и звал Господа, но ни тебя, ни род свой он не предал. Его привязали к четырем коням, одним из которых был тот жеребец, которого мы прислали в дар монголам, и разорвали на части. Тело отдали нам. Мы везем его.

– Нет! Нет! Федя! – заревел великий князь. – Проклятый монгол, я найду тебя в гуще битвы и пленю. Ты познаешь все то, что познал мой сын!

– Великий князь, – проговорил боярин Василий, – дай мне коня, и я поскачу по нашей земле, собирая всех на смертный бой!

Юрий Игоревич кивнул, и боярин Василий взял коня Ждана и пустил его галопом. Сам же великий князь подошел к останкам своего сына и не узнал его. Тело было разорвано на части, а лицо было почти все сожжено. Великий князь поцеловал Федора, стараясь не причинить боль, словно тот живой.

– Я отомщу за тебя! Или я паду в битве, или падет в битве тот, кто тебя умертвил. Господь повелевает прощать и любить врагов своих, и поэтому самое хорошее, что можно сделать для твоих мучителей, – это умертвить их. Такие люди не должны жить на белом свете. Их место в аду, который и изрыгнул их!

– Великий князь, – проговорил Ждан, – монголов во много раз больше, чем нас!

– Значит, мы умрем! Федор, ты не будешь забыт! За кровь платят кровью, и пусть даже мы сейчас одни, мы не будем ждать тех, кто не придет. Мы одни выйдем в чистое поле, и пусть Господь поможет нам!

Смерть Евпраксиньи

Княжна Евпраксинья сидела возле люльки с младенцем и покачивала ее. Что-то Ванюша не засыпает, подумала княжна. Все плачет и плачет! Словно недоброе что-то случилось.

Боярин Демид Твердиславович шел к княжне. Он понимал, что ему предстоит не просто поведать ей о смерти княжича, но и постараться добиться того, чтобы она сама себя обвинила в его смерти и наложила на себя руки. Боярин понимал, что хан Батый, которому он служил и который уже сейчас озолотил его, требует, чтобы великий князь рязанский, потеряв рассудок, вышел со своей ратью ему навстречу. Одной смерти Федора было маловато.

Демид Твердиславович вошел в горницу, где находилась княжна с младенцем. Само то, что он посетил ее покои, значило многое. Боярин оказался там впервые. Увидев его, княжна вскрикнула.

– Радуйся, прелестная княжна! Радуйся! Вместо того чтобы красоту свою скрывать и только лишь супругу своему показывать, ты ею на весь мир воссияла! На весь мир!

– Чего ты, боярин, такое говоришь? – удивленно спросила княжна Евпраксинья у боярина Демида Твердиславовича.

– А теперь еще и спрашиваешь, чего говорю! А беду ты на всю Рязань накликала, княжна, ты и красота твоя неземная! Знаешь, зачем сюда монгольский хан идет, а с ним сто тысяч всадников? Чтобы тебя в наложницы взять. Говорят старые люди, что дева должна своей красоты, словно порока, стыдиться и прятать волосы свои под платком, так как эти волосы будто змеи! Говорят старые люди, что жены не выходят из своих комнат и никто не видит их, но тебе все это неважно, тебе ведь все можно! Все!

С княжной Евпраксиньей никогда в таком тоне никто не разговаривал, и она не знала, как повести себя.

– Что ты молчишь, змея подколодная! Мужа твоего из-за тебя, гадина, замучили, и сказал тот хан, что всех уничтожит, чтобы тобой овладеть, а сына твоего из ревности предаст той же смерти, что отца его, нашего княжича Федора! Он любил тебя, он жизнь за тебя отдал, о, Федя, Федя! Мой любимый княжич! Ты, змея, сгубила его, потому что красотой своей похвалялась! На всю Русь слава о тебе идет! Что, радуешься? Тьфу! Пусть меня казнят за гневные речи тебе, славной княжне, сказанные, но молчать я не буду. Ты – беда земли нашей!

Княжна Евпраксинья от таких слов боярина разразилась рыданиями. Княжича Федора убили, ее дорогого супруга! Он погиб из-за меня, что же за судьба такая? А ведь говорили, примета хорошая, коли на свадьбу дождик был, говорили, к богатству!

– Что ревешь, словно корова? Сделала свое дело, теперь ликуй! Станешь царицей монгольскою! Ты не пропадешь!

– Не стану, ничьей не стану! – крикнув это, Евпраксинья схватила ребенка, завернула его в одеяльце и выбежала на улицу в одном только платье.

Боярин Демид посмотрел ей вслед. Ну давай, беги, наложи на себя руки! Да, красивая эта Евпраксинья, но глупая! Может, и впрямь поверит, а уж коли не убьется, то с меня мало кто взыщет. Все равно Рязань падет, а я получу от великого царя и хана княжеское достоинство и буду сам повелевать городом. Я услуг много великому царю и хану оказал, он передо мной в долгу.

Евпраксинья бежала, не разбирая дороги, прямо по лужам к терему, в котором она жила все детство. Люди, видя княжну, расступались. В палатах великого князя уже знали о настигнувшем Евпраксинью горе, и поэтому никто не стал ее останавливать. Лишь одна нянька хотела утешить княжну, но боярин Демид Твердиславович задержал ее:

– Горько бедняжке! К матери побежала. Не лезь, пусть плачет, ей позволено!

– Как бы дурного чего не совершила!

– Не совершит, она ведь веры Христовой.

Боярыня Василиса неспешно трапезничала вместе со всем своим семейством, когда в терем вбежала княжна Евпраксинья. Василиса Николаевна, увидев, что та вся в слезах и с дитем на руках, тут же встала из-за стола и подбежала к ней.

– Что ты, девочка моя, совсем раздетая прибежала и вся в грязи выпачкалась? Что ты ревешь, словно мир рухнул?

– Матушка, я Федора убила!

– Господь с тобой, дочка, как ты его убила?

– Красотой своей проклятой, проклятой, проклятой!

Василиса Николаевна недоуменно посмотрела на Евпраксинью, совсем не понимая, о чем она говорит.

– Что ты несешь! Красотой не убивают, а в плен берут! А ну-ка сядь и перестань плакать! Вы что, поссорились насмерть? Да ты знаешь, сколько раз я ссорилась со своим, – сказала боярыня Василиса Николаевна, махнув головой в сторону боярина Гавриила, – коли каждый раз к мамке бегала бы, то давно бы в монастырь ушла. У тебя дите, иди с ним посюсюкайся, а плакать и не вздумай. Вот, возьми шубу свою старую и иди домой!

– Матушка, я Федора убила! Я убила!

– Убила не убила, а я тебе как мать говорю – твое место возле супруга! Ему все объяснишь! Все, иди со двора!

Сказав это, Василиса Николаевна взяла княжну за руку и повела к двери. Один из ее сыновей, тот, которого она собиралась женить на Евпраксинье, подал ей шубу. Эх, хороша шубка, подумала Василиса Николаевна, девочка не замерзнет! Пусть идет и даже не думает из-за ссор домой возвращаться.

– Я Федора убила! Красотой убила!

– Да, да, да, а теперь иди к нему и там все расскажешь.

Евпраксинья бросила шубу и выбежала из терема.

– Вот видишь, до чего любовь доводит, – назидательно сказала мужу Василиса Николаевна, – ничего, я в молодые годы тоже наревелась! Отойдет. Милые бранятся – только тешатся! Красотой убила! Тьфу!

Евпраксинья вдохнула холодный воздух полной грудью. Иди к мужу и все ему объяснишь. Даже боярыня Василиса Николаевна, которая мне за мать, от меня отвернулась, и боярин Демид Твердиславович такое говорит! Я убила! Я убила! Что ж, раз такое я горе на Рязань навлекла, то я его и остановлю. Не найдет поганый хан меня живой и сына моего не станет мучить!

– Нет, Ванюш, ты не будешь умерщвлен погаными. Мы с тобой умрем и встретимся с нашим папой, славным княжичем Федором! Никто нас с тобой не помянет, но мы спасем Рязань. Хан узнает, что мы погибли, и повернет свои войска. Пусть ему пусто станет, но мы этой жертвой свой город спасем. Не плачь, малыш!

Евпраксинья поднялась на колокольню, которая была самой высокой в городе. Отсюда была видна вся Рязань. Княжна осмотрела город и улыбнулась сквозь слезы. Вон в том тереме боярыня Василиса сейчас закончила трапезу. Она не будет стыдиться, что воспитала меня. Я сохраню Рязань.

Евпраксинья посмотрела на небо и представила, что там с облаков на нее взирает княжич Федор. Она перестала плакать. Жаль только, с батюшкой не простилась и так и не показала ему внука, подумала княжна. Евпатий Львович узнает, что я Рязань спасла, и обрадуется. Подумает, хорошую я дочку воспитал.

Евпраксинья посмотрела вниз с колокольни. Высоко! Аж голова кружится. Она поцеловала княжича Ивана и вместе с ним спрыгнула вниз.

У тела Евпраксиньи

В этот момент Василиса Николаевна вдруг забеспокоилась. Она не могла знать, что Евпраксинья уже умерла, но неожиданно подумала, что той, наверное, плохо сейчас без шубы. Дождь ведь, еще заболеет.

– Пойдем, Гаврила, княжну найдем и дадим ей шубой укрыться! Дождь идет, а она в одном только платьице. Знаешь, ветер в мокрое тело быстро кашель надует!

Боярин Гаврила хоть с Евпраксиньей особо не общался, так как ему это дозволено не было, но противиться не стал и вместе с супругой вышел на улицу.

Дождь усилился, и сильный ветер гнал всех с улицы в дома поближе к печкам.

Василиса Николаевна бежала и пыталась глазами найти Евпраксинью. Вон она, на скамейке сидит возле терема Кондратия. Вот дуреха, свое княжеское достоинство позорит! Но оказалось, что боярыне это только почудилось. Добежав до колодца, Василиса Николаевна поскользнулась и упала в грязь.

Ну и куда ты побежала, дура княжеская, злобно подумала про Евпраксинью Василиса Николаевна. Вроде замуж выдала, все – нет, надо было удумать, с супругом поругалась и домой прибежала.

– Гаврил, беги к княжичу Федору и скажи, чтобы супругу свою искать шел!

– Так он ведь к монголам уехал!

Василиса Николаевна замерла. Точно! Он ведь к монголам уехал, а значит, не могла с ним Евпраксинья поругаться. Господи помилуй, подумала боярыня.

– Ты все равно беги. Может, уже воротился! Я сейчас отдышусь и побегу ее дальше искать! Ты это, Гаврил, возьми шубу, коли увидишь Евпраксиньку, то скажи, что я Христом Богом прошу ее надеть шубу и чтобы она домой к нам ворочалась! Иди давай, да побыстрее!

Василиса Николаевна встала, отдышалась и подумала. К подругам княжна побежать не могла, может, в церковь пошла? Побегу-ка я к храму Николы, там небось она и будет. Вот устроила, Евпраксиньюшка! И чего там стряслось?

Василиса почти бегом, забыв о том, что она боярского достоинства и ей не пристало так вести себя, побежала к церкви. Там уже собралась толпа людей.

Чего они тут забыли, зеваки проклятые, небось княжна там плачет, а они облепили ее, желая оказать услугу, а после озолотиться. Мерзейшие люди у нас в Рязани живут! Вот притащил боярин Евпатий нас к себе на родину!

– Дайте пройти, я мать княжны!

Василиса Николаевна приготовилась пробираться сквозь толпу. Но пихаться ей не пришлось. Люди расступились перед ней, и боярыня закричала.

На площади, мощенной булыжником еще при великом князе Ингваре Игоревиче, лежала Евпраксинья, а чуть в стороне княжич Иван. То, что они мертвы, боярыня поняла сразу.

Василиса Николаевна бросилась к младенцу, взяла его на руки и вместе с ним наклонилась к Евпраксинье.

– Вон с колокольни она и бросилась, я смотрю, чего это она, словно в нее бес вселился, полураздетая по улице бегает и рыдает! В храм пошла, может, горе какое. Не мое собачье дело! А она с колокольни потом сама и спрыгнула! – сказал кто-то из толпы и перекрестился.

– Евпраксиньюшка! Дура! Дура! Родная! – завопила Василиса Николаевна и, сняв с себя шубу, накрыла тело. – Господи, да покарай ты меня, дуру, за то, что не увидела я ничего! Она ведь ко мне прибежала, а я ее выпроводила! Господи! Что же я натворила! Евпраксиньюшка, доченька, ты что же наделала! Что же наделала!

– Нехорошее это место теперь, – промолвил кто-то, – зараз! Как в церковь-то ходить, коли здесь на себя руки человек наложил.

Василиса Николаевна обняла тело Евпраксиньи и постаралась немного протащить, при этом сама боярыня не понимала, куда его надо нести. А люди стояли и смотрели. Одни подходили, другие отходили.

– Ты жива, доченька, просто ударилась больно, и Ванечка жив! Красавица ты моя, что же Господь такое посылает. Ну скажи хоть слово!

– Разойдись, православные, люди княжеские едут, разойдись!

К телу подъехали несколько всадников и тут же спешились. Боярин Демид Твердиславович подошел к боярыне Василисе Николаевне и постарался оторвать ее от тела, но та не отпускала Евпраксинью.

– Не пущу, не пущу!

– Боярыня, что за горе-то случилось! Не выдержала княжна-матушка вести о смерти княжича Федора, супруга своего любимого! Люди православные, молитесь о душе княжича Федора, княжны Евпраксиньи и княжича Иоанна!

– Это моя вина, – заголосила боярыня Василиса Николаевна, – она ко мне как к матери прибежала, а я ее к мужу выпроводила. Не ведала, что он уже на небе. Я ее убила, я убила!

Боярыня Василиса Николаевна насквозь промокла и дрожала от холода и от слез. Боярин Демид Твердиславович захотел снять шубу с княжны Евпраксиньи.

– Не смей! Не смей, она ведь замерзнет!

– Она уже на суде Господнем!

– Нет, она здесь! Она здесь! Ей холодно, она промокла! Отойди от нее.

Болезнь княжича Игоря Ингварьевича

Дождь полил как из ведра. Холодный осенний дождь быстро насквозь промочил и одежду, и коней. Плащи, в которые закутались всадники, едущие с княжичем Игорем Ингварьевичем и боярином Евпатием Львовичем, не сильно спасали.

– Боярин, надо укрытие нам от этого ливня искать, – прокричал Захар, один из спутников княжича.

– Да уж, полил проклятый, – отозвался боярин Евпатий, – такой и до завтра может не прекратиться. Будет то слабеть, то усиливаться. Только где ты здесь убежище найдешь? Разве что какой-нибудь отшельник или старец и может здесь жить!

Боярин Евпатий посмотрел на княжича, который промок насквозь, и на других людей. Надо что-то делать.

– Захар, давай разбиваем лагерь, разожжем костер и постараемся переждать дождик. Вот повезло нам!

Люди быстро спешились и остановились. Впрочем, от дождя и от ветра не спасало ничего. Кажущаяся милой полянка, на которой решили развести костер и разбить лагерь, очень быстро превратилась в настоящее грязевое болото.

Княжич Игорь Ингварьевич подошел к огню и стал греться, а боярин Евпатий Львович стал рядом с ним.

– Вот, княжич, такая вот она, дорога дальняя. Ничего предусмотреть нельзя.

– Да уж, Евпатий Львович. А ты скажи, до деревни сколько верст-то?

– Господь ведает. Ладно, Игорек, стой грейся, я пойду веток еловых нарублю, хоть постелем их, а не то, словно свиньи, в грязи спать будем.

– А мы что, тут на ночь остаемся?

Боярину Евпатию, конечно же, не хотелось оставаться здесь на ночь, но он понимал, что ехать по такой погоде – верх глупости.

– Да, Игорек, будем здесь ночевать.

– Я тогда тоже пойду с вами ветки рубить! А то ты потом меня высмеивать будешь. Скажешь, что я в сторонке стоял, пока мужи ратные трудились.

Боярин Евпатий Львович улыбнулся. Воспитанник схватывает все на лету. Главное, чтобы не заболел, а то вон ведь какая погода.

Дождь прекратился только на следующий день. Хотя сказать, что он прекратился, было бы не совсем верно. Скорее, стих и временами совсем не шел. Тогда боярин Евпатий продолжил путь к Чернигову, до которого оставалось не так уж и далеко, так как, несмотря на то что ехали неспешно, почти не делали остановок.

Княжич Игорь сильно раскашлялся.

– Чего ты, Игорек, – с небольшой тревогой в голосе спросил боярин Евпатий у своего воспитанника, – не захворал?

– Да нет, Евпатий Львович, это просто чего-то в горло попало, вот и кашляю.

Боярин Евпатий несколько успокоился, но буквально спустя минуты две-три княжич вновь стал кашлять.

– Чего, опять что-то в горло залетело? – спросил Евпатий Львович.

– Ага, все не могу отплюнуть! – ответил княжич Игорь, продолжая кашлять.

Ближе к вечеру подъехали к небольшой деревеньке. Из хат во все щели валил дым. Видимо, люди топят очаги по-черному, но что делать – надо к ним на ночлег проситься. Лучше места не найти, а опять ночевать под открытым небом нельзя, точно все заболеют.

В деревне рязанцев приняли радушно. Пустили в хаты к огню, понимая, что такие люди в долгу не остаются. Хозяин хаты, в которой расположились боярин Евпатий Львович и княжич Игорь, был человек уже немолодой, лет шестидесяти. Немощным дедом его назвать было сложно, так как в нем сохранилась еще сила, но седая борода и почти полностью седые волосы выдавали возраст.

– Ох, княжич, какие у тебя сапожки – загляденье! Я их сушить к очагу поставлю, а то ведь они у тебя насквозь промокли.

– Игорь! – грозно проговорил боярин Евпатий Львович. – Тебя где угораздило в лужу-то наступить? Я и не приметил!

– Да я не наступил, а зачерпнул, – ответил княжич, – когда ветки рубил.

– А чего не сказал-то?

Княжич раскашлялся и виновато опустил глаза.

– Ну, я тебя точно никуда с собой брать не буду. Ты ведь что, разве не понимаешь, что коли ноги промочил, то вмиг замерзнешь и заболеешь! Что молчишь!

Княжич опять прокашлялся и почесал рукой затылок, давая понять, что у него нет никакого ответа.

– Ты дитятю не ругай, – вмешалась хозяйка, немолодая женщина. Она подошла к княжичу, слегка поклонилась ему и поднесла руку ко лбу.

– Да он же весь горит!

Боярин Евпатий Львович укусил губу. Вот дурак! Конечно, теперь княжич точно захворает. Надо же так сглупить, ведь за этим отроком только и глядеть надо. Пользы – чуть! Пять веток срубил, зато сапогом зачерпнул из лужи, и нет ведь сказать! Молчал. Спрашивал – чего кашляешь? В горле застряло! Ну отрок, вот выздоровеешь, я тебя точно отхлещу, чтобы впредь глупости не делал.

– Хозяйка, ему бы чего от кашля дать! – проговорил боярин.

– Да не надо, Евпатий Львович, людей-то беспокоить. Я просто немного спать хочу и замерз. Тело согреться пытается.

– Молчать! Разговорился тут. Надо было сразу сказать – зачерпнул сапогом из лужи!

– А ты бы, боярин, тогда ругаться стал. Сказал бы, неумеха и что даже ветки еловой срубить не можешь без злоключений!

– А что, можешь? Пей вон чай на малине. Может, пропотеешь и согреешься!

Впрочем, остановиться пришлось не на день и не на два. Княжич сильно захворал, и ехать дальше было просто невозможно. Боярин Евпатий Львович понимал, что надо ждать его полного выздоровления, и, даже когда княжич уже выздоровел, боярин еще неделю просто прожил в деревне. Сильно волновался Евпатий Львович о том, как бы хворь не вернулась.

Ничего, размышлял боярин, лучше немного подождать. Успею я, главное, чтобы помощь нам оказал черниговский князь Михаил Всеволодович. Успею.

На реке Воронеж

Зима приближается, подумал князь Олег Ингварьевич, смотря, как поутру все лужицы замерзли. Скоро уже снег пойдет. Говорят, прошлой ночью уже выпадал. Олег привел свою дружину к реке Воронеж, как и велел его дядя великий князь Юрий Игоревич. Там уже стояли князь муромский Юрий Давыдович и сам великий князь Юрий Игоревич. Князь Роман Ингварьевич, брат Олега, пока не явился, но дозорные сообщили, что его рать движется к условленному месту.

Князь Олег Ингварьевич послал своего коня рысью к стану Юрия Игоревича. Все собирались в шатре великого князя, чтобы решить, как одолеть басурман.

Известие о мученической смерти княжича Федора Юрьевича, которую тот принял в стане монголов, потрясла всех князей рязанских земель. Эхом к этой боли прибавилась весть о смерти княжны Евпраксиньи и княжича Ивана. Я крестный отец княжича Ивана, и я должен отомстить поганым и за смерть брата, и за смерть крестника, думал Олег. Монголы виноваты и в смерти Федора, и в смерти Евпраксиньи, которая не смогла найти себе место на белом свете без супруга.

Князь Олег Ингварьевич вошел в шатер. Он увидел старика в княжеских одеждах и дорогой броне. Великий князь Юрий словно разом постарел на пятнадцать лет. Князь муромский Юрий Давыдович подошел и обнял Олега.

– Смерть твоих родичей – это и смерть моих. Басурмане пожалеют, что пришли к нам. Кровь будет смыта кровью.

Князь Олег Ингварьевич низко поклонился дяде, а после обнял его.

– Олег, я знал, что ты придешь!

– Ромка тоже идет, только у него задержка случилась. Я жизнью своей поклялся, что не уйду отсюда, пока не одержу победы, – сказал князь Олег, – кровь Федора, Евпраксиньи и их сына малого взывает ко мне. Пусть я и христианин, но не могу любить своих врагов. Я хочу их смерти.

– Ты мне тоже сын, Олег. Мой брат всегда говорил, что мы – один род и дети наши – одни дети. Я отец тебе, Олег, и брату твоему и в радости, и в горе. Пусть польются реки крови, но враг будет разбит.

Дядя и племянник долго не выпускали друг друга из объятий. Великий князь расцеловал Олега, а потом указал ему на стол, где стояли разные фигурки.

– Мы ударим по монголам в центре, а князь Юрий Давыдович поддержит нас с правого крыла. Когда мы сломаем их волю и обратим в бегство, в дело вступите вы – ты, Олег, с братом, и обрушитесь на врагов с левого крыла. Враг численно превосходит нас, но если они обратятся в бегство, то это не будет иметь значения.

– Во сколько превосходят нас монголы, – спросил князь муромский Юрий Давыдович, – в два раза? Перевес врагов большой, и мы можем не сдюжить. Надо бы в обороне стоять.

– В обороне они обрушатся на нас со всех сторон, и мы не сможем выдержать. Надо идти в атаку самим. Мертвые сраму не имут.

Князь муромский Юрий Давыдович с недоверием поглядел на великого князя Юрия Игоревича. Тот весь пылал и горел желанием кровью заплатить за кровь.

– Если нам не удастся сломить дух врага, то мы окажемся в западне. Враг прижмет нас к реке и истребит. Надо в обороне стоять. Если врагов восемьдесят тысяч, то это почти в два раза больше, чем у нас. К тому же многие наши воины – простые селяне и в бою первый раз. Степняки лучше обучены, – протестовал князь муромский.

– Мертвые сраму не имут, – настаивал Олег, – я привел сюда свою рать, чтобы победить или сложить голову. Битвы выигрываются не за такими вот столами, а храбростью и доблестью. Коли ты, князь Юрий Давыдович, биться не желаешь, то стыдись и пошли вместо себя воеводу. Настало время крепко стоять за землю Русскую.

– Горяч ты, Олег! Нет, не страшусь я смерти в бою, но, конечно же, мне горько будет видеть воинов своих павшими. Если мы ошиблись, то великой скорбью отольются наши решения по всей Руси. Тогда здесь будет вторая Калка.

Великий князь Юрий слушал спор Олега и Юрия Давыдовича и подумал, что если князь муромский хочет стоять в обороне, зная, что врагов вдвое больше, то, наверное, он сдался бы, если б знал, что врагам нет числа и мы пришли сюда умереть. Врагов в пять, а может, в шесть, а может, в десять раз больше.

– Завтра придет Роман и мы выйдем супротив монголов. Пусть Бог будет с нами и наша победа воссияет и прогремит на всю Русь и весь мир, как победы Святослава Неистового, Владимира Святого, Владимира Мономаха и других князей нашего рода. С нами Господь! – произнес великий князь.

– С нами Господь, – эхом повторил его слова князь Олег Пронский.

Битва возле реки Воронеж

Холодным осенним утром рать рязанских князей, переправившись через реку Воронеж, двинулась на монгольское воинство. Во сколько раз мощь монголов превосходила мощь русских, никто толком не знал. Монголы битвы не страшились и первым делом обрушили на русскую рать множество стрел. Великий князь Юрий Игоревич встал в первых рядах.

– Великий князь, – прокричал Юрию боярин Василий, который стоял рядом, – смотри, эти монголы только на одни луки надеются?

– Православные, – обратился великий князь Юрий Игоревич к рязанским витязям, – монголы уже причинили множество страданий рязанцам, а представьте, сколько они еще причинят, коли войдут в наши земли! Стойте храбро и не жалейте живота своего, так как за вами земля наша, наше Отечество. Мой сын был убит, пытаясь заключить мир с погаными! Мира не будет, так как они не люди, а лютые звери!

Закончив свою речь, великий князь помчался навстречу несущимся на его дружину монголам. За великим князем последовала вся дружина, а пешие воины ополчения побежали за ними, чтобы надавить, когда конница вступит в бой.

Удар конников великого князя рязанского заставил монгольских всадников ввязаться в сражение, в котором у них почти не было возможности выжить. Рязанские витязи были в доспехах куда лучших, чем монголы. Враги падали десятками, пробитые копьями дружинников, но не отступали.

Великий князь упивался своей местью, забирая все новые и новые жизни врагов. Казалось, годы не тронули его.

Боярин Василий бился рядом с великим князем и старался не отходить от него далеко. Увидев, что супостат нацелился в великого князя и хочет поразить его стрелой, боярин, давно уже преломивший свое копье о ворога, что было мочи пустил коня вперед. Великий князь не ведал, что уже не раз за его жизнь отважные ближники отдавали свою. Боярин Василий, понимая, что стрела поразит Юрия Игоревича, принял единственное решение, которое могло спасти великого князя. Боярин прикрыл его своим телом. Стрела пробила кольчугу, и Василий слетел с коня. На земле лежали уже десятки тел. Смерть быстро нашла Василия. Кони топтали павших, а пешие воины, уже вступившие в бой, копьями сбивали отважных монгольских всадников.

– Православные, – воззвал к рязанцам великий князь Юрий Игоревич, который подумал уже, что степняки, несмотря на свою численность, уступают его людям, – погоним поганых с земли нашей, и пусть потом в сказаниях воспоют этот день!

Рязанцы с новыми силами бросились на монголов, но тем на помощь пришли свежие воины. Монголы не отступали и на каждый удар отвечали ударом.

Князь муромский Юрий Давыдович так и не дождался, когда великий князь обратит монголов в бегство, и ударил своей дружиной, малочисленной, но прекрасно обученной, в условленном месте, а князья Роман и Олег Ингварьевичи тем временем ударили со своего крыла. Битва кипела повсюду, и от конского ржания, звона стали и предсмертных криков ничего не было слышно. Рязанские воины, вступившие в бой в самом начале битвы, теперь едва держали в руках оружие.

Великий князь Юрий видел, что его люди ослабли. Монголы словно не знали страха. Никто из врагов и не думал бежать, но все новые и новые свежие сотни врезались в уставшее и обессилевшее рязанское воинство.

Настало время идти на суд Божий, подумал великий князь. Многих супостатов я сразил, многих ранил. Все мои ближники нашли свою смерть, все, кроме Демида Твердиславовича. Тот сбережет Рязань, а мне пора к сыну.

Демид Твердиславович не смог отправиться вместе с великим князем на берег реки Воронеж, так как неведомая болезнь скрутила боярина и тот проводил все время в постели, не выходя из своего терема даже в храм Божий.

Князь осмотрелся. Монголам не было числа, а его люди падали один за другим. Не было силы у пеших держать свои щиты, а всадники, многие из которых лишились лошадей, теперь еле стояли на ногах. Великий князь сам уже потерял в бою трех коней, и три раза ему подводили новых. Настало время принять смерть.

Юрий Игоревич пустил вперед своего жеребца, но тот повалился на землю, пронзенный стрелой прямо в глаз. К великому князю устремились его люди и помогли подняться из-под павшей лошади.

Великого князя оттащили под защиту воинов, которые сомкнули свои щиты. Юрий Игоревич хотел, растолкав своих спасителей, все-таки вступить в бой и принять смерть, но ему не дали этого сделать.

– Нельзя тебе умирать, великий князь, отец наш родной, – сказал ему один из его дружинников, – смерть еще придет за тобой. Надо нам отходить!

– Мертвые сраму не имут, воин!

– Мертвые супостатам вреда не нанесут, княже, – ответил воин, – не вправе ты жизнь свою сейчас отдавать. Мы пришли с тобой мстить за сына твоего Федора, а ты встань с нами на защиту Рязани. Отступать нужно. Люди обессилели, и мы несем большие потери.

В действительности потери среди русских стали во много раз превышать потери монголов. Хоть русские воины и были лучше вооружены и многие из них лучше обучены, но, обессилев, они становились легкой добычей монголов.

Смерть князя муромского Юрия Давыдовича

Дружина князя муромского не могла заставить монголов побежать. Не ведал князь Юрий Давыдович, как и великий князь, о том, что в монгольской армии за бегство одного смерти предавали десяток, а то и сотню воинов. Монголы умирали, но не отступали. Никогда и никто на Руси не сталкивался с такими степняками. Тогда на Калке монголы отступали, так как это была воинская хитрость. Сейчас доблесть с обеих сторон была проявлена отменная. Монголы менялись, и свежие всадники врезались в ряды воинов князя муромского.

Юрий Давыдович был несколько пристыжен великим князем Юрием Игоревичем перед битвой и теперь всеми силами пытался проявить свою доблесть, чтобы не слыть трусом. Он сам дважды водил своих людей в атаку, и дважды на месте павших монголов появлялись новые.

– Им несть числа, – закричал один из людей князя муромского, – им несть числа, и чем больше мы их убиваем, тем больше их становится!

– Спасем свои животы! Монголы непобедимы!

Князь Юрий Давыдович видел, что его ополченцы уже устрашились, а дружинники в большинстве своем пали.

– Православные, муромцы, вы помните, каких богатырей подарила Руси земля наша? Где среди вас тот самый Илья, о котором и по сей день слагают песни? Вы мыслите, что тогда ему было легче, чем нам? Да, врагам нет числа, но они не знают, в чью землю пришли! Победа или смерть!

Муромцы, услышав великого князя и увидев, что он, не зная страха, бросился в бой, воспряли духом.

Если бы монгольские всадники могли убежать, то бежали бы, но все было иначе. На место павших пришли свежие воины на свежих конях и полные отваги. Муромцы падали под стрелами и ударами, и все слабей был их ответ.

– Это смерть! Смерть, и она здесь, – воскликнул один из русских воинов, предпочитая умереть, но не броситься в бегство.

Великий князь Юрий Игоревич рязанский привел нас на смерть, подумал князь Юрий Давыдович. Значит, настало время умереть.

– Муромцы! Православные! Есть ли среди вас те, кто пойдет со мной на смерть? Вижу я, вон там с холма вид хороший. Кто со мной, встретимся в раю, так как павшие на поле брани за Отечество свое на том свете ангелами у Господа служить будут!

Две сотни людей вместе с князем пешими стали пробиваться к холму. Может, кто-то видел в этом действии хитрый план князя, но это было не так. Просто, идя на смерть, он хотел хоть чего-то достигнуть. Ему это удалось. На холме князь оказался с десятком воинов. Он был тяжело ранен.

С холма было видно, что повсюду гремит сражение и нет конца силам поганых. Повернувшись в другую сторону, Юрий Давыдович заметил несколько витязей, которые пытались прорваться к нему, и увидел, как их смяли всадники врага. Казалось, что шел дождь, но это были стрелы, которыми степняки осыпали русские полки.

– Это вторая Калка, – тихо произнес князь Юрий Давыдович.

По всей видимости, монголы подумали, что князь Юрий Давыдович задумал какую-то хитрость, и послали на холм несколько сотен всадников. Да, это конец, промелькнуло в голове у муромского князя, но кто знает – может, то, что мы отвлекли на себя супостатов, хоть как-то поможет тем, кто все же решится отступать.

Юрий Давыдович не был убит оружием. Монгольский всадник сбил его, и десятки конских копыт затоптали князя. Муромцы не дрогнули и не позволили врагам похваляться тем, что они погнали их, словно зайцев. Вся дружина и все ополчение муромской земли, которое пришло на берег реки Воронеж, там и осталось.

Пали и князь, и бояре, и простые земледельцы. Монгольские полководцы были поражены такой стойкости русских людей.

Хан Батый, следивший за ходом битвы из шатра, невольно обратился к своему родичу Кульхану:

– Я не знал, что это за народ. Если бы мы не выманили их за стены, то едва ли смогли бы одолеть.

– Мы их пока не одолели.

– Лучшие падут сегодня, а те, кто выживет, будут стыдиться, что не умерли.

Бой полка Олегова

Братья Олег и Роман бились рядом. Когда силы стали их покидать, то Роман закричал:

– Олег, это бойня, а не бой! Надо уходить и уводить своих людей. Врагам нет числа!

– Роман, – ответил ему князь Олег Ингварьевич, – коли мы уйдем, то и другие дрогнут. Многие падут. Прорвись к воинству великого князя и скажи, что я прикрою отход рати и буду со своим полком стоять, пока вы не уйдете.

– Брат, ты найдешь здесь свой конец!

– Мертвые сраму не имут! Скажешь брату нашему Игорьку, что я в Пронске церковь хотел поставить в честь святого Космы, имя которого я ношу в крещении. Пусть дело мое не бросит. Средства я уже собрал!

– Сам ему накажешь, когда в Коломне сядешь на моем месте. Я прикрою отход войск, брат. В Коломне я собирался стены подлатать. Теперь это твое дело.

– Брат, мои люди более свежие, твои перед боем всю ночь в дороге были. Я прикрою, но постараюсь живот свой сохранить! Прорывайся к дяде и скажи ему, что мы жизни положим, чтобы он людей отвел. Коли хочет он потом на том свете со мной и Федором обняться, то пусть выполнит свой долг и отступит к Рязани.

Князь Олег осмотрел своих людей. Усталые, израненные и с отчаянием в глазах, мужи земли пронской смотрели на своего князя.

– Прончане! Братья! Нам выпала великая честь отдать свои жизни во имя спасения других. Ведаю, что у каждого свои заботы и свои беды, но, раз мы здесь все собрались, значит, смерти вы не страшитесь! Когда на небе мы встретимся с вами, я каждого из вас расцелую. Вы умрете не только за родной Пронск, но и за всю землю рязанскую. Как говорят, мертвые сраму не имут. Смерть – воля Господа, и, видно, она такова.

– Веди нас на смерть, князь Олег Ингварьевич, – прокричал ему один из воинов, – лучше один раз умереть сегодня, чем сейчас отойти и найти смерть свою через неделю, но без оружия в руках.

Князь Олег признал, что этот ратник сказал правду. Отошедшее рязанское воинство обречено, как и вся земля рязанская, но если есть хоть одна возможность спасти Отечество, то надо ею воспользоваться.

Олег вывел своих людей в последний бой. Он наблюдал, как медленно попятилась обескровленная рать его брата и дяди. Видно, Роман с оставшимися в живых всадниками все-таки пробился к рязанцам.

Монголы не хотели выпускать из своих смертельных объятий русскую рать и обрушились на полк пронского князя.

Первая волна всадников выбила половину воинов Олега, но прончане, презрев смерть, не только не побежали, превращая отход русских войск в избиение, подобное тому, что произошло на Калке, а даже сами пошли в атаку. Монголы отхлынули, и вперед их воинства выдвинулся всадник в прекрасных восточных доспехах и явно не последний в иерархии монгольского государства.

– Храбрые урусы, сдайтесь, и вам будет дарована жизнь. Те, кто сейчас бежит, побегут снова. Они недостойны права жить.

– Я князь Олег Ингварьевич, сын великого князя Ингваря Игоревича, и я отвечаю тебе, проклятый супостат: русские воины не бегут. Они отходят, чтобы, собравшись с силами, вновь разить вас. Коли хотите их догнать, убейте всех нас.

– Князь Олег, меня зовут Менгу, сын Толуя, внук Чингисхана. Я клянусь тебе, что ты не найдешь свою смерть в бою и не раз пожалеешь о своих словах.

– Так чего говорить? Коли у тебя сил хватит, как полонишь меня, так и поговорим.

Монголы вновь обрушивались на прончан, и те, захлебываясь в крови, стояли насмерть. Не могли храбрые мужи Пронска на атаку монголов отвечать своей атакой и хоть и пятились, но давали те самые минуты, чтобы основное войско русских смогло переправиться через реку и спастись.

Лишь каждый третий воин из тех, что встали в начале битвы, был жив. Князь Олег Ингварьевич бесстрашно сражался, словно призывая смерть. Князь понимал, что, даже когда последние русские воины переправятся через Воронеж и когда их стойкость станет ненужной, он не покинет поля боя, так как нет у него возможности спастись, не бросив своих людей.

– Княже, мы сами выстоим, – крикнул ему один из его бояр, – ты спасись и семьи наши не забудь!

Может, это и дает мне право спасать свою жизнь, но я так не могу. Я дал слово себе, что умру или стану победителем. Я не прикрою трусость и желание жить столь благородными целями, думал Олег.

– Если и вернемся в Пронск, то все. Я вас одних не оставлю. Вы все мои братья и други. Смерть принимаю за вас!

Но смерть не находила отважного Олега. Вновь и вновь его меч обагрялся монгольской кровью.

Горстка воинов во главе с князем Олегом Ингварьевичем, князем настолько красивым, что по всей Руси его звали Красным, сдерживала трехсоттысячное войско монголов. Олег и прончане понимали, что теперь они не смогут ни отступить, ни победить. Смерть пришла к ним.

Олег опустился на одно колено. Кровь струилась из разрубленной руки, а в плече торчала стрела, которая сковывала все его движения. Князь снял шелом, надеясь, что сабля степняка срубит его буйную голову. Князь вспомнил, как до женитьбы при виде его все девки заливались краской и как любая хотела пойти с ним под венец.

Князь воткнул меч в промерзшую землю и перекрестился.

– Господи, прости мне прегрешения мои и прими меня в Царствии Твоем. Я как мог сдерживал басурман, из степи пришедших. Ради Руси, ради брата и ради церквей Твоих. Не оставь меня и Ты в час смерти!

Но Господь не даровал князю Олегу в тот день покоя. Несколько всадников окружили князя. Арканы обездвижили гордого и красивого потомка князя Рюрика.

– Урус! Князь урус!

Напрасно Олег рванулся и попытался высвободиться. Не пришел к нему на помощь и никто из прончан. Все они лежали на земле, так и не бросившись в бегство. Их смерть дала возможность отступить разбитому воинству великого князя рязанского.

Разговор князя Олега и хана Батыя

Раненого и обессилевшего князя Олега Ингварьевича привели к шатру, в котором находились хан Батый и его родичи. Повелитель многотысячной Орды вышел и с интересом взглянул на князя, которого бросили к его ногам.

– Это тот воитель, что дал возможность русским войскам покинуть поле боя? – спросил повелитель монголов у воинов, которые привели к нему князя.

– Да, это тот урус, который сдерживал всю мощь Орды. Наш предводитель темник Менгу приказал взять его живым и присылает тебе его в дар.

– Достойный дар, – улыбнулся хан Батый.

Темник Менгу со своими туменами пришел на помощь силам Кулхана, чтобы сломить силы русских войск. Батый впервые за всю свою жизнь засомневался в непобедимости монгольского оружия. Эти русские князья стояли на поле битвы, словно древние воители из разных легенд, коих он знал немалое количество.

Князь Олег Ингварьевич постарался встать, и, несмотря на жуткие страдания, которые ему доставляли раны, у него это получилось. Князь не понимал, о чем говорят монголы, но в голове его была только одна мысль. Главное – подняться на ноги, чтобы врагам не пришло в голову, что они сломили его. Я – русский князь и не буду живым валяться в ногах у басурман.

– Помогите ему подняться! – распорядился хан Батый. – Этот князь проявил доблесть, которую уважают у всех народов. Он страдает, и мне не хочется на это глядеть. Обработайте его раны и после приведите его ко мне.

Князю Олегу Ингварьевичу помогли подняться на ноги и отвели в какой-то шатер, где странная женщина, по всей видимости, ведьма, увидев его, что-то запела.

Князь Олег из последних сил наложил на себя крестное знамение.

– Господи, дай мне силы вынести пленение вавилонское и будь со мной! Зришь Ты, что не по свой воле я пришел к колдунье.

Пьянящий аромат дыма, который шел из очага, быстро заставил князя Олега забыть о боли. Колдунья подошла к нему и, обойдя его кругом, стала снимать с него рубаху.

– Красавец, – неожиданно для Олега на ломаном русском произнесла ведьма, – девка сохнеть, тебя видя!

– Оставь меня, ведьма!

– Духи мои тебя не помогать, но вот травы затянул твой рана. Если их не обработать, то будут гнитьсь. Ты умрешь, а хан хотеть, чтобы ты жить.

– Где язык наш узнала?

Колдунья ничего не ответила, лишь улыбнулась и начала обрабатывать раны. Князь Олег Ингварьевич тем временем размышлял. Что делать, ведь получалось, что они проиграли. Он пленен, и понятно, что милосердие к побежденным – это не жест доброй воли, а политика. Чего от него хочет проклятый басурманин? Для чего хочет, чтобы Олег не умер?

После того как колдунья обработала раны князю Олегу, она дала ему чистую одежду.

Князь покачал головой.

– Мне и моя одежда люба!

Князь надел обратно свою окровавленную и испачканную рубаху.

Олега Ингварьевича вновь привели к хану Батыю. Хан сидел на коне и смотрел на князя сверху вниз.

– Опустись перед ханом на колени, – сказал Олегу один из воинов.

– Он не Господь Бог, чтобы я перед ним на колени опускался. Коли хочет видеть мои унижения, то пусть знает, что я это сделал не по слову его, а потому, что он меня силой принудил и я не мог поступить иначе.

Удар по ноге заставил князя Олега рухнуть на землю, но князь, видно, ожидал этого, и, хоть это доставило ему немыслимую боль, он смог не прокричать и неспешно вновь поднялся на ноги.

– Ты не Господь, чтобы я тебе кланялся!

– Твоя воля сильна, князь урус! – произнес хан Батый. – Мне доводилось видеть разные народы, но вы народ, который имеет железную волю. Ты мне нравишься, князь, и я не хочу, чтобы ты страдал. Пойми, Русь все равно падет и князья твоего рода склонятся передо мной. Я хочу обойтись без лишней крови. Я уже сокрушил ваше войско и скоро сокрушу ваши города. Другие, увидев мои победы, падут ниц передо мной!

– Не падут, хан. Ты каждый городок будешь брать с кровью! Каждая наша деревня будет представлять для вас опасность.

– Я знаю это и поэтому говорю с тобой. Если ты пойдешь ко мне на службу, то все станет иначе. В противном случае я вырежу всех русских, которые возьмут в руки оружие, и все их селения. Остальных угоню в полон и там сломаю их волю, а тех, кто не сломается, казню в назидание другим.

– Тогда у тебя будет мало полона, – ответил Олег. – Не думай меня подкупить обещаниями. Мой двоюродный брат Федор пал, но не принял твоего предложения. Не думай, что я другой. Я князь рода Рюрика, как и он.

– Он принял смерть – ты примешь жизнь. Тебя будут водить за конем одного из моих воинов, и ты будешь видеть, как я истребляю вас. Знай, если бы ты стал мне служить, то все могло бы быть иначе.

– Не могло бы, хан! Если бы твой замысел был замириться с нами, то ты бы еще с Федором Юрьевичем обо всем договорился. Ты хочешь, чтобы среди всех князей русских земель могли сказать, что Олег Ингварьевич принял монгольскую дружбу, и, если я приму ее, это должно сделать моих родичей малодушными. Но ты не угадал. Я не стану тебе служить!

– Ты сделал свой выбор, Олег.

– Да поможет мне Господь и сохранит Русь от твоих всадников!

Встреча Евпатия с епископом черниговским

На улице шли последние дни осени. Холодный ветер сменялся дождями, а по утрам и вовсе подмораживало. Боярин Евпатий Львович вместе с княжичем Игорем Ингварьевичем, прежде чем предстать перед великим князем черниговским, решил остановиться на ночь в Борисоглебском монастыре, основанном князем Давидом Святославовичем.

Евпатий хотел это сделать по двум причинам: чтобы помолиться Господу и чтобы встретиться с епископом Порфирием.

Епископ Порфирий очень любил этот монастырь и подолгу жил в нем. Боярин Евпатий Львович об этом знал. Не чужим был Порфирий и княжне Евпраксинье Святославовне. Именно он крестил ее. Боярин надеялся, что епископ может помочь ему убедить великого князя Михаила в необходимости вмешаться в войну с монголами.

В монастыре князя из рода Рюрика и его воспитателя приняли радушно и поселили в просторной келье. После вечернего богослужения боярина Евпатия и княжича позвали на архиерейскую трапезу.

Евпатию понравилось в монастыре. Все было тихо и спокойно, но боярин понимал, что он сюда не как паломник прибыл, хотя, конечно, ему приходило на ум поговорить с великим князем Юрием, чтобы тот позволил ему вместе с Игорьком по Руси поездить. Хотелось боярину Евпатию Львовичу показать своему воспитаннику Русь и ее храмы. Каждый храм – крепость. Каждый монастырь – красивейшее место, где есть на что посмотреть.

– Ну, боярин, – обратился епископ Порфирий к Евпатию Львовичу, когда они остались одни за опустевшим столом, – знаю, что хоть ты человек и благочестивый, но не просто так сюда пожаловал. Говори.

Боярин Евпатий Львович покосился на посошника, убирающего со стола. Епископ уже стар и не мог ходить без посторонней помощи, так как уже плохо видел. Княжич Игорь Ингварьевич ушел вместе с другими послушниками. Видимо, разговор придется вести при этом человеке.

– Владыко, а доверять твоему служителю можно? – спросил боярин Евпатий, указывая на посошника.

– Я ему доверяю, – произнес епископ, – он знает много тайн и никогда не задает вопросов.

– Владыко, я прибыл сюда, потому что великая беда движется на Русь. Те воители, что на реке Калке разбили нашу рать, вернулись, и теперь Рязань может умыться кровью.

– Слышал я о монголах. Говорят, что они опять появились у русских земель. Только чем Чернигов Рязани помочь может? Вам куда ближе владимирский великий князь – у него и помощи искать следует. Мономашичи вам помогут.

– Мономашичи нам не помогут, и посему мы хотим искать помощи у Ольговичей. Михаил Всеволодович, пожалуй, второй по могуществу князь на Руси, и коли он нам поможет, то напасть минует.

– Не огорчайся, боярин, но, думаю, великий князь Михаил Всеволодович черниговский вам не помощник. У нас здесь своя головная боль. Язычники-литовцы беспокоят, а теперь, когда брат великого князя владимирского сел княжить в Киеве, и вовсе положение наше шатко. Великий князь черниговский не поможет Рязани. Ты пришел меня просить, чтобы я ходатайствовал за тебя перед великим князем Михаилом против степных язычников, а наш долг – бороться против язычников литовских! У каждого своя борьба.

– Если монголы вновь разорят Русь, то множество христиан погибнет, многие церкви будут сожжены. Святой отец, ты ведь был какое-то время и нашим духовным князем! Мы молим тебя не забывать нас. Ведь хоть у нас теперь и свой епископ, но в некоторых храмах рядом с его именем до сих пор твое произносят. К тебе и взываю.

– Мои молитвы будут с вами, рязанцы, но разве могу я пожертвовать покоем одних из своей паствы ради других? Коли великий князь Михаил уведет свою рать в рязанские земли, то мы останемся беззащитны перед литовскими язычниками. Не взыщи, боярин, но нельзя мне вмешиваться. Коли сам убедишь великого князя, то дело твое, но меня не проси. Мне за всех православных больно. И за рязанцев, и за черниговцев.

Евпатий Львович понял, что ничего другого он от епископа не добьется, да и знал боярин, что неправильно вмешивать князя Церкви в мирские дела.

– А как там Евпраксинья? Ты ведь и ее воспитатель. Выросла? Поди, скоро замуж выдашь?

– Уже замужем и уже сына родила – Ивана!

– О господи, как быстро время летит. Вроде только вчера ее крестили, а уже, оказывается, замуж вышла и даже ребенка родила, – улыбнулся епископ Порфирий. – А скажи, за кого замуж-то вышла?

– За княжича Федора Юрьевича, сына великого князя рязанского Юрия Игоревича, – степенно произнес боярин Евпатий, – партия для нее хорошая, а самое главное, что брак этот был по любви.

– Ох, ну благослови их Господь и детей их. Хорошо, что по любви. Сейчас редко что делается не по расчету. Тебе тоже честь великая досталась.

– Да, да, – покивал Евпатий Львович, вспомнив о том, что он даже внука не видел. Уж точно великая честь.

Боярин Евпатий Львович и епископ Порфирий проговорили до глубокой ночи. Много интересного узнал боярин Евпатий от старого епископа и понял, что здесь, в Руси Южной, мало заботятся делами Руси Северной. Не до нее им, так как здесь и своих забот хватает. Как в свое время на Руси Северной с безразличием, если не со злорадством, смотрели на беды, обрушившиеся на Юг после поражения на реке Калке, так и тут жаждали воспользоваться нынешним положением Руси Северной.

– Нам надо день и ночь Господа молить, чтобы он объединил всех православных христиан и избавил нас от жестокой братоубийственной розни, – говорил епископ Порфирий. – Ты вот, Евпатий Львович, сам помнишь, как безразличны были к нашим бедам великие князья земель владимирских, так и теперь безразличны здесь к бедам, на вас обрушившимся. Я хотел бы помочь, но как, если стоит Михаилу Всеволодовичу увести свою дружину, как тут же на его удел коршуном бросится Ярослав Всеволодович киевский, брат владимирского князя Юрия Всеволодовича? И какая разница, что сестра Михаила Черниговского княгиня Агафья – супруга великого князя владимирского? Чует мое сердце, что Господь пошлет нам испытания, которое мы сможем преодолеть, только когда станем поистине одним народом! А коли не станем, то истребят нас вороги, будь то монголы, литовцы или еще какие иноплеменники.

– Ты мудро говоришь, владыко, но сам вмешаться не можешь. Так вот повсюду и происходит. Все все понимают как люди православные, но как мужи, властью облеченные, делают иначе.

Епископ ничего не ответил боярину Евпатию, но тот понял, что старцу тоже горько от этого. Было уже очень поздно, а утром надо было пойти на богослужение, и поэтому боярин Евпатий поклонился епископу и направился в свою келью.

Оборона Пронска

Боярин Константин Романович Мороз был уже пожилым человеком. Не мог он, надев доспехи, идти вместе с князем на поле брани, и посему именно на него и был оставлен город Пронск, удел князя Олега Ингварьевича Красного.

Константин Романович отправил вместе с князем на рать двух своих сынов. Весть об ужасном поражении на реке Воронеж потрясла боярина, но тот решил, что, раз не знает точно, приняли ли его сыны смерть в бою, значит, не будет их хоронить раньше времени. Впрочем, это была не единственная страшная весть.

Орда двигалась к Пронску. Чтобы не думать о том, живы ли его сыны, боярин приказал собраться всем именитым людям, чтобы вместе решить, что делать.

Получилось так, что в тереме боярина Константина Романовича Мороза собрались лишь одни старики. Все молодые ушли с князем на рать.

– Ну чего делать-то будем? – спросил у них боярин Константин Романович. – Сила вражья огромна. Будем в осаде сидеть и князя Олега ждать или выйдем в чисто поле?

– А ты это, боярин Константин Романович, намеренно такой выбор ставишь, чтобы иного мы не сделали? Ясно же, что выйти в поле смерть, а в осаде, может, и отсидимся. Сколько степняков-то идет? Сказывали, сорок тысяч.

– Ну, боярин Михаил Дмитриевич, прав ты, – сказал боярин Константин Романович, словно и не услышал язвительный тон Михаила, – раз в поле нам супротив них не выстоять, то будем в осаде отсиживаться. Запасов еды у нас до весны, так что с голоду не помрем. Людей только маловато. Меньше ста воинов. Но, Господь даст, они нас штурмом брать не станут.

Рать монголов показалась под Пронском на следующий день. Никто из прончан не видел такого большого воинства. Монголы послали всадника к стенам города.

– Урусы, ваши князья разбиты и пленены. Сдавайтесь, и вы, потеряв все богатства, сохраните свои животы.

Старики поняли, что против такой мощи им не выстоять.

– Ну чего, Константин Романович, – сказал Михаил Дмитриевич, – выйдем с тобой за стены?

– Да как-то охота пропала. Но что же нам, без боя сдаваться?

– Да какое там без боя. Пусть басурмане, прежде чем речи такие вести, нас с тобой в могилу отправят. Вот я всю жизнь смотрю на тебя, боярин Константин Романович, и думаю, что ты за человек? Изворотливый, но глупый, прости за откровенность, а у князя в почете. А я и умен, и честен, а он всегда мимо меня кубки посылает да на пиру уважением не балует. Вот перед смертью скажи мне, боярин, почему так?

– А что я тебе скажу, боярин Михаил Дмитриевич? Я ведь тоже всю жизнь смотрю на тебя и вижу: богат ты, а ничего не делаешь, у всех беда, а ты выгоды не упустишь. Дочерей выдал удачно, терем твой лучше моего, а почему?

Бояре рассмеялись и обнялись, как лучшие друзья.

– Ну, Костя, как много лет назад мы с тобой в одном строю стояли, так и теперь постоим. Коли сдадимся, то все равно смерть. Так лучше в бою. Пусть во всех церквях молятся за души защитников.

– Хорошо, Миш, рад, что ты со мной. Пусть мы и умрем, но земли своей не отдадим и имя свое на старости не опозорим.

– Эй, степняк, – закричал Константин Романович монгольскому посланнику, – не видать тебе победы без боя!

Всадник повернулся и галопом поскакал к рати монголов.

– Ну, боярин, – сказал Константин Романович, – пошли-ка ты человека в церкви. Пусть звонят во все колокола. Смерть идет!

Тысячи всадников скакали к Пронску. Защищать город вышли, помимо сотни воинов, еще и все мужи. У них не было оружия, так как все забрал с собой Олег Ингварьевич, и поэтому вооружены они были кто топором, кто вилами, а кто и дубиной.

– Прончане! Господь даровал нам смерть! Умрем за землю Русскую! Не будет на ней безнаказанно басурманин скакать! С нами Господь! – закричал боярин Константин.

Монгольские всадники обрушили на защитников сотни стрел. Прончане ответили единичными выстрелами. Защитники не могли высунуться из-под щитов, так как, казалось, шел дождь из стрел. Боярин Константин понял, что боя не будет. Будет смерть. На мгновение он высунулся из-под щита и увидел, как степняки перелезают через стену. Спустя несколько секунд дождь из стрел закончился.

Те немногие на стенах, кто выжил, тут же находили свой конец под ударами ворогов. Боярин Константин, понимая, что в его годы не судьба ему много часов стоять в строю, не жалея жизни, бросился на степняка. Монгол увернулся и рассек старого боярина саблей. Константин Романович осел, и тут, уже умирая, он увидел, как степняк тоже нашел свою смерть. Боярин Михаил Дмитриевич сразил басурманина сзади.

Над Пронском заструился колокольный звон. Колокола возвестили о смерти города. Монголы, легко завладев стенами, открыли ворота и устремились в город. Ни боярин Константин Романович, ни боярин Михаил Дмитриевич уже не видели, как вороги сгоняли всех живых в центр города. Гнали всех: и женщин, и детей, и совсем старцев. Монголы врывались в дома и убивали тех, кто пытался укрыться. Многие пытались оказывать сопротивление и находили свой конец. Всадники въезжали в церкви прямо на конях и разили молящихся. Те, кто оказался в центре города, были побиты стрелами.

После боя в городе не осталось ни одного жителя. Все до единого были убиты. Когда крики прончан стихли, то их сменил радостный смех, а не плач. Монголы праздновали победу и считали богатства, а плакать по убиенным было некому.

Мертвый город

Город Пронск был сожжен целиком. О том, что здесь когда-то было поселение, напоминали лишь тела, которые не полностью сгорели. На улице выпал снег, и поэтому город окрасился белым, но под снегом лежали груды обугленных тел.

Князя Олега Ингварьевича привели на пепелище. Пронск был его уделом, и сердце князя готово было вырваться наружу, когда он видел бедствие, постигшее город.

У князя Олега Ингварьевича были связаны руки, и он вынужден был идти следом за конем своего мучителя. Монгольский всадник, к седлу которого был привязан князь Олег, ехал шагом, но иногда, желая потешиться, посылал коня рысцой, и тогда Олег должен был бежать, или монгол протаскивал его волоком.

Князя мучили жажда и голод, но он не хотел просить воды и еды у врагов, предпочитая страдать. Раны, которые обработала ведьма, вновь кровоточили, и князь Олег Ингварьевич в глубине души надеялся, что его страдания не продлятся долго и он предстанет перед Господом.

Оказавшись на площади, князь Олег не выдержал и зарыдал. Все его люди пали, и только он, князь, остался жив!

– Господи! За что ты мне дал венец мученика! Пошли мне смерть, так как не хочу я видеть горе своего народа! Погибла земля рязанская, лежат в сырой и мерзлой земле ее витязи, поруганы церкви Божьи! Пошли мне смерть поскорее! Молю тебя!

– Ты не умрешь, – услышал князь Олег холодный голос хана Батыя, – это твой город, и я убил здесь всех жителей. Их жизни ты мог бы спасти. Впереди Рязань, и я сделаю с ней то же, что с Пронском и с Ижеславцем. Я не оставлю там камня на камне. Если хочешь спасти Рязань и другие города земли рязанской, то склонись передо мной и стань моим слугой.

– Нет! – ответил Олег Ингварьевич. – Если я склонюсь перед тобой, это не сохранит жизни моим соотечественникам, а лишь сбережет жизни твоих.

Хан Батый рассмеялся, но, посмотрев на то, с каким мужеством князь Олег переносит все страдания, несколько удивился. Этот князь не сломился после поражения на реке Воронеж, не сломился он и сейчас.

Впрочем, хан Батый понимал, что если он будет такой ценой захватывать Русь, то этот поход не прославит его воинство, а уничтожит. Он понимал, что надо сделать так, чтобы дрогнул дух этих непонятных ему русских. Пусть они видят, что князья, желая сберечь свою жизнь, предают свой народ.

Если этот Олег, который нравился хану как человеку, а как правителю был очень важен, склонился бы, и еще лучше, если убедил бы сдаться, то это сломало бы дух русских, и слава о нем и впрямь расползлась бы по всей Руси, подрывая веру.

Рязань обречена, размышлял Батый, я сожгу и убью там всех независимо от того, сложат они оружие или нет. Страх заставляет людей бежать и бросать оружие. Русские должны бояться монголов и дрожать лишь от одного вида их всадников. Весь мир должен дрожать.

– Олег, – обратился к русскому князю хан Батый, – я поражен твоей стойкостью и хотел бы, чтобы мои сыны были такими же, но ваш народ обречен. Да, такие, как ты, смогут противостоять мне некоторое время, но недолго.

Олег Ингварьевич усмехнулся и, посмотрев в глаза хану, произнес:

– Вы научите нас единству, и, когда мы усвоим урок, то захватим все земли, которыми вы владеете.

Хан Батый задумался, глядя на своего пленника. Что будет, если Русь и впрямь объединится перед лицом общей опасности? Что будет, если князья и впрямь соберут все силы в кулак и выйдут на бой? Такой битвы пока не было на земле, и исход ее предсказать невозможно.

– Посмотри на город, Олег, и ответь сам себе: кому здесь учиться? Такой будет вся Русь.

– Они сейчас на небе в раю молят Господа, чтобы он даровал победы нашему оружию. Тебе не подчинить всей Руси. Это всего лишь удельный городок! Хоть ты и решил, что битва на реке Воронеж сломила нас, ты не прав.

Пир у великого князя черниговского

Княжича Игоря Ингварьевича и боярина Евпатия Львовича Коловрата приняли в Чернигове с почетом. Великий князь вместе с княгиней вышел на крыльцо своих палат, чтобы встретить гостей.

Осень подходила к концу, и первый выпавший снег радовал взгляд. На улице был конец октября, и было ясно, что снег этот растает.

Михаил Всеволодович поцеловал дальнего родича, а после обнял боярина Евпатия.

– Тебе, боярин, я всегда рад. Помню я, как ты жизнь мою на Калке сохранил и как свою чуть не отдал. Вижу, сила твоя тебя с годами не оставила, а лишь возросла. Я всегда рад тебя видеть. Жаль, что ты после тех ужасных событий вместе с младенцем Евпраксиньей поехал на родину. Здесь такие, как ты, богатыри всегда в почете.

– Великий князь, – ответил боярин Евпатий Львович, – я тоже искренне рад, что судьба меня с тобой вновь свела.

По случаю приезда боярина Евпатия Коловрата великий князь черниговский устроил пир, на котором собрались все бояре города Чернигова. Боярина Евпатия вместе с воспитанником усадили на почетном месте. Здесь, у Михаила Всеволодовича, не забыли его заслуг и всячески выказывали ему уважение.

Скоморохи тешили пирующих прибаутками, а песняры под звон гуслей передавали рассказы о подвигах разных лет. Один из песняров, молодой юноша с ангельским голосом, затянул песню о битве на реке Калке.

– Красиво поет, – тихо, так, чтобы только Евпатий услышал, проговорил великий князь Михаил Всеволодович, – жаль, там все было иначе. Слушаю его, и кажется мне, что если мы не победили, то с честью ушли бы.

Боярин Евпатий Львович кивнул, давая понять великому князю, что полностью с ним согласен.

– Немногие помнят тот день и что на самом деле тогда случилось. Но у меня до сих пор в голове слышатся крики раненых князей, моих родичей, на телах которых пируют монголы. Говорят, что они живыми были. Я не видел этого зрелища, но до сих пор при мысли о том, что они неотмщенными остались, у меня руки в кулаки сжимаются.

Поможет, радостно подумал боярин Евпатий Львович. Великий князь Михаил, достойнейший из всех князей, поможет и придет на помощь Рязани! Пусть все говорят что хотят, но я пойду с ним в сечу, как и много лет назад. Эх, силушка моя найдет применение!

Хмельные напитки разгорячили боярина Евпатия Львовича, и он уже представил, как в яростной битве разит басурман.

Песня о сражении на реке Калке закончилась не очень правильно. Монголы удалились, восхищенные отвагой русских князей, и не было в этой песне ни слова ни о пире на телах князей, ни о страшном разорении и многотысячном полоне, который увели монголы с Руси.

– Чего-то ты не про то сражение песню поешь, – сказал песняру великий князь Михаил Всеволодович, – ты не закончил песню. Мы вот с боярином Евпатием хотим пить мед того вкуса, какой он есть. Коли горький, то не надо разбавлять его сладким.

Юноша продолжил песню, но теперь она была не о доблестных подвигах, а о страшных минутах и о расправе, которую монголы учинили над князьями, сдавшимися на их милость.

Евпатий Львович понял, что явно перебрал хмельного, так как слезы покатились из его глаз. Вспоминались други ратные, оставшиеся лежать на поле в тот день. Вспоминались половцы, которые, когда поняли, что дело проиграно, сами забыв, на чьей они стороне сражались, бросались на русские полки и несли смерть.

Плакал и великий князь Михаил Всеволодович, а после, когда песня наконец закончилась, хлопнул боярина Евпатия по плечу.

– А знаешь, что обидно, боярин? Ведь над нашей бедой некоторые потешались и радовались, считая, что это им на пользу. Вот кто виновен в том поражении! Все, кто на реку Калку свои полки не привел. Все! Сидели по своим уделам и втихаря смеялись, а наши земли были преданы огню!

– Полно, великий князь, – успокоил Михаила Всеволодовича боярин Евпатий Коловрат, – то дело прошлое, а я ведь к тебе прислан великим князем рязанским, чтобы звать тебя на войну супротив монгольских захватчиков.

– А пойдем с тобой да и разобьем этих монголов, – пьяным голосом произнес великий князь Михаил Всеволодович, – только пусть сначала рязанские князья из той же чаши, что и мы, напьются. Вот когда их земли разорят, тогда пойду и сокрушу этих врагов. Сполна им за Калку отплачу.

Княгиня Алена Романовна, супруга великого князя черниговского, дотронулась рукой до великого князя и стала нежно поглаживать своей ладонью его руку.

– Миша, успокойся, не говори гневные речи, сейчас хмель в тебе говорит. Сейчас хмель говорит, – шептала княгиня.

Боярин Евпатий Львович выпил еще одну чарку хмельного меда и встал из-за стола.

– Кланяюсь тебе, великий князь, но сейчас пойду я почивать.

Великий князь черниговский тоже покинул пир и отправился спать. Словно в бреду, он продолжал твердить, что вот так возьмет и со всей своей силой обрушится на монголов.

– Только пусть другие напьются из чаши, что пили мы! Пусть земли Владимира пылают, как пылали наши! Пусть! Я себе еще и Киев верну!

Княгиня Алена, шедшая вместе с великим князем, ничего не отвечала ему. Ее супруг горячий человек, но хмель отойдет, и разум к нему вернется.

Решение великого князя Михаила Всеволодовича

На следующий день великий князь Михаил Всеволодович чувствовал себя плохо. У него кружилась голова, и его несколько подташнивало. Великий князь Михаил понимал, что в таком виде ему лучше ни с кем не встречаться. Впрочем, кроме как с княгиней, он ни с кем говорить не собирался. Боярину Евпатию Львовичу, наверно, сейчас тоже несладко, так что разговор подождет.

– Ален, – сказал великий князь, – Русь в опасности. Надо мне в поход вести рать свою. Видишь, как жизнь распорядилась, монголы при моей жизни пожаловали. Не буду я, как другие, смотреть, как страдают православные, а возьму рать да и поведу на них.

– И падут твои воины в сече, а князь киевский Ярослав в это время Чернигов к рукам приберет, ну, или литовцы пожгут все наши земли. Думаю, пока ты рататься с монголами будешь, киевский князь Ярослав их в твои земли с почетом проводит.

– Но ведь если монголы и впрямь пришли на Русь, то, наверное, их силы не маленькие. Думаю, они смогут нам много вреда причинить. Рязань одна не выстоит. Монголы нас по одному перебьют.

– Ты великий князь, тебе и решать, но ты не только о своей славе думай, чай, уже усы седые, а еще и о государстве, Богом тебе доверенном. Почему владимирский князь не спешит на помощь Рязани? А ведь в Рязани его друзья и ставленники сидят. Он не влезает – ты влезь. Рать туда вести два месяца, а то и больше. Без нас они там не разберутся!

– Так-то оно так, Алена, только вот так же, думаю, тогда по всей Руси мыслили, когда мы на Калке кровью умывались!

– Да не поэтому вы там кровью умылись, а потому, что славы искали. И сейчас славу ищешь? Ищи.

Великий князь Михаил Всеволодович задумался. Права княгиня, лезет он не в свои дела. Владимирский князь пусть Рязани поможет, а не он. А ведь если Рязань будет ослаблена, то можно и вовсе вернуть ее в черниговские земли. А если Владимир ослабнет, то и Киев можно себе прибрать, правда, на Киев и других охотников достаточно. Вон Даниил Романович, брат его супруги, тоже на него смотрит. Хоть Киев уже и не столица Руси, а все же кусок лакомый. К тому же Михаил Всеволодович вспомнил, что планировал еще и к литовцам в гости сходить да полона там набрать. Чтобы язычники помнили, что не только они такие сильные и на набеги способные. Нет у него сейчас возможности влезать в дела Рязани.

– А что, думаешь, боярину Евпатию сказать? – спросил у супруги великий князь.

– Миш, а что ты ему скажешь? Боярин Евпатий родом оттуда, и, конечно, ему больно, что его отчина будет предана огню и мечу. Евпатий Львович человек нужный. Может, останется пока здесь, в Чернигове, вместе со своим воспитанником, а после, когда все кончится, вернется?

– Да не согласится он на это, – ответил великий князь Михаил Всеволодович, – не согласится потому, что, как ты сама сказала, Рязань его родина.

– Ты великий князь и не можешь жертвовать своим столом ради одного, пусть даже и хорошего, человека. Предложи Евпатию здесь имение, одари его. Может, и согласится, а коли нет – значит, судьба такая. Пусть за него чернецы перед Богом просят.

Михаил Всеволодович уставился в одну точку. Не по душе ему было такое решение, но что сделаешь. Ведь и впрямь стоит ему увести рать, как набросятся со всех сторон и начнут терзать его княжество. Если хотя бы в Киеве сидел бы не Ярослав, а кто-нибудь из Ольговичей, то можно было бы прийти на помощь Рязани, но пока Мономашич в Киеве, Чернигов в опасности. Не хватало еще, чтобы и черниговский стол оказался в руках у потомков Владимира Мономаха.

– Думаешь, куда монголы потом направятся? К нам или на Владимир?

– Я не полководец, но думается мне, что Владимир куда важнее, чем Чернигов. Думаю, нам нет нужды беспокоиться. Монголы будут бедой владимирского великого князя, мужа твоей сестры. Вот он пусть с ними и ратается, ну а коли воля Господа тебе их разбить, то поведут они свою рать к нашим землям. Вот тогда и прояви себя. Ведь много лет назад условились наши предки на съезде в городе Любече, что каждый будет блюсти отчизну свою. Ты – Ольгович, и тебе надо блюсти свою отчизну – Чернигов.

Рязань

После того как обескровленная армия великого князя рязанского вернулась в столицу, стал очевиден весь размер бедствия. В битве на реке Воронеж пало три четверти рати. Гонцы из разных местечек, которые стояли на пути монголов, принесли страшные вести. Пали Пронск, Ижеславец, Белгород. Неисчислимое воинство монгольское двигалось к Рязани.

Великий князь Юрий Игоревич проводил время вместе со своим племянником Романом Ингварьевичем, князем коломенским. Великий князь понимал, что великое бедствие обрушилось на Русь, и понимал, что Рязани не выстоять, но сложить оружие не хотел. Он не для того отвел свои полки с Воронежа, пожертвовав своим племянником Олегом, чтобы сдаться. Рязань будет обороняться, и пусть даже ее постигнет участь Пронска, но она заставит неприятелей умыться кровью.

Надеялся великий князь еще и на матушку-зиму. Зимы на Руси суровые, и степнякам придется поискать корм для своих мохнатых лошадок и для своего неисчислимого воинства. Может, морозы ударят, размышлял великий князь, вот тогда вы узнаете Русь. Русь заснеженную и могучую. Надо было встречать ворогов не в чистом поле, а в крепостях, заставляя их обливаться кровью или околевать на лютом морозе.

– Роман, – обратился великий князь к племяннику, – ты и Игорек – вы последние князья нашего рода. Возьмешь половину рати и иди к Коломне. Здесь будет не битва, а погибель. После моей смерти ты станешь великим князем. Тебе предстоит многое сделать. Монголы уничтожили наши города и перебили воинство. Думаю, владимирский князь доволен таким исходом. Бог даст, боярин Евпатий приведет нам в помощь силу черниговских князей, и тогда тебе предстоит продолжить борьбу, а после отстроить сожженные города.

– Дядя, ты ищешь смерти в бою? Понимаю твое горе, но не вини во всем себя. Олег и Федор с небес взирают на нас и молят всех святых, чтобы те дали нам мужество продолжить борьбу. Ты должен изгнать монголов.

Великий князь Юрий улыбнулся, слыша слова племянника. Неужели Роман Ингварьевич, его племянник и уже взрослый муж, сам в это верит? Нет, не верит, просто сейчас он хочет поддержать его.

– Роман, ты возьмешь три тысячи выживших ратников и двинешься к Коломне, а после к Владимиру. Без сил великого князя владимирского в бой не вступай. Пошлю еще тысячу ратников навстречу боярину Евпатию, чтобы те соединились с черниговской ратью. Я сам останусь в Рязани и заставлю монголов облиться здесь кровью.

– Это самоубийство. Надо всеми силами отступать к Владимиру.

– Тогда что мы за правители, коли бросили вверенный нам народ тогда, когда он так в нас нуждался? Я останусь здесь и буду стоять насмерть, так как впереди зима и некуда идти простым людям. Если мы не выстоим, то умрем, а если покинем город, то умрем не от ран, а от голода. Но ты должен выжить и стать великим князем! Не медли, а выступай. Монголы уже близко!

Посмотрев на своего дядю, князь Роман Ингварьевич понял, что тот тверд в своем решении. Прав дядя: куда весь город пойдет? Уйти смогут только ратники, но тогда оставленные ими мирные жители погибнут, а так есть хоть какая-то возможность выжить.

На следующий день князь Роман Ингварьевич и половина рязанского воинства покидали город. Жители молча смотрели им вслед. Все понимали, что они здесь остаются на смерть. Великий князь Юрий Игоревич вышел к народу и с крыльца своих палат провозгласил:

– Рязанцы! Монгольская рать, которой нет числа, приближается к нашему городу. Мы все обречены, но есть у нас одна возможность выжить! Мой племянник, князь Роман Ингварьевич, движется к Коломне, где может соединиться с великим князем владимирским. Нам надо крепко стоять здесь, пока он не придет с помощью. А еще я задолго послал боярина Евпатия Львовича в Чернигов. Думаю, скоро придет и оттуда помощь. Монголы думают, что мы разбиты, но это не так. Они попадут в расставленные нами сети!

Простым людям и оставшимся ратникам хотелось верить великому князю, и они радостно закричали:

– Слава тебе, князь Юрий! Удержим Рязань и побьем поганых!

Они не ведают, что нет никакой помощи. А даже если и придет кто-нибудь, то не скоро. Из Чернигова до Рязани рати идти не меньше трех месяцев, но если у людей будет надежда, они станут крепче стоять и больше поганых падет под стенами. Монголов все равно разобьют, и тогда о храбрости рязанцев споют песни, но едва ли кто-то из стоящих перед ним сейчас людей услышит их.

– А сейчас, храбрые рязанцы, – продолжал великий князь, – готовьтесь к бою. Точите топоры и мечи и готовьте стрелы. Враг пожалеет, что пришел к нам под стены!

– Истина! Пожалеет! – отвечал народ.

Перед общей бедой все рязанцы забыли любые споры и готовились вместе стоять насмерть до прихода помощи.

Вернувшись в тепло палат, великий князь Юрий Игоревич снял шубу и подозвал двух своих дружинников – Ивана Лба и Николу.

– Иван, ты поедешь в Чернигов. Скачи, не жалея коней, и меняй их, пока можешь держаться в седле, а после передай мой перстень другому человеку, который покажется тебе достойным. Пусть и он скачет без промедления, и так до самого Чернигова. Пусть великий князь черниговский знает, что мы стоим здесь насмерть и уже не ждем помощи, но веруем, что наша смерть не напрасна, – сказал великий князь, снимая с руки перстень с печатью и передавая его дружиннику.

– Слушаюсь, княже, – ответил Иван Лоб и тут же вышел.

– А ты, Никола, скачи во Владимир и передай ту же весть.

Великий князь рязанский Юрий Игоревич передал Николе еще один перстень, цены еще большей, чем первый.

Когда дружинники покинули его, великий князь бессильно повалился на лавку. Оставшись наедине с самим собой, он ощутил себя разбитым старцем. Не было у великого князя желания ни трапезничать, ни общаться с кем-то.

Великий князь усилием воли заставил себя встать, подошел к иконам и опустился перед ними на колени.

– Господи, даруй нам силы вынести испытания, Тобой нам посланные, и помоги нам! Не ради себя прошу, а ради всех христиан, в Рязани живущих. Знаю, что мы не выживем, но даруй им хоть надежду. Умирать, во что-то веря, куда легче, чем без веры!

Ответ великого князя Михаила Всеволодовича Евпатию

Боярина Евпатия позвали к великому князю только спустя три дня после пира. Евпатий Львович понимал, что, прежде чем великий князь черниговский даст ему ответ, он все обдумает со своими ближниками. Понимал боярин и то, о чем именно он просит великого князя: вмешаться в чужую войну и повести свою рать к далекой Рязани.

– Боярин Евпатий Львович, – обратился к Коловрату великий князь Михаил Всеволодович, – поехали прокатимся на лошадях, а заодно и обговорим все на свежую голову.

– Воля твоя, великий князь, – ответил боярин Евпатий.

– Да и Игорька с собой бери. Парню небось здесь скучно. Пусть прокатится, кости разомнет.

Боярин Евпатий Львович вместе со своим воспитанником присоединился к великому князю, который выехал вместе с десятком воинов. Сопровождающие Евпатия Львовича и Игоря Ингварьевича воины также последовали на верховую прогулку.

– Прямо целый отряд скачет, – смеясь, сказал боярин Евпатий Львович, – словно в поход идем!

Великий князь Михаил Всеволодович рассмеялся и пустил коня рысью. Боярин Евпатий догнал его. Поравнявшись, они поскакали по подмерзшей земле. Было холодно, но зато не было этого постоянного дождя, и это радовало. От дождей дорога становилась размытой и кони поскальзывались, а по подмерзшей земле скакали легко.

Размявшись и согревшись, великий князь перевел своего коня на шаг. Сопровождавшие его воины сделали то же самое.

– Ну что, боярин Евпатий, проехались мы с тобой, кости поразмяли. Давай теперь и потолкуем. Мне нравится вести разговоры под отрытым небом.

– Главное, чтобы с этого неба дождь не капал, – отозвался боярин Евпатий Львович.

– Боярин, ты человек, всегда мне нужный, и я хотел бы тебя к себе на службу позвать. Станешь воеводой и будешь в моих ближниках ходить.

– Эх, великий князь, – ответил боярин Евпатий, – может, и принял бы твое предложение, но мне вот с этим пареньком ехать в удел наказано. Править ему помогать буду. Как повзрослеет и станет самостоятельно править, так, может, и пойду я к тебе на службу.

– Уговаривать не буду, так как знаю, что без толку, но одно скажу, боярин. Здесь, в Чернигове, тебе очень рады, и у меня большие планы. Удаль твоя и сила найдут применение. Долго думал я по поводу рязанского набега Степи и скажу тебе, не вывертываясь и слов не подбирая. Рязанцы со мной на Калку не пошли, и я с ними не пойду. Рассчитывают пусть только на себя. Они великому князю владимирскому кланяются, пусть кланяются, и пусть у него помощи и просят, но ты – другое дело. Оставайся в Чернигове и будешь жить здесь, как тебе и полагается.

– Нет, великий князь, коли не смогу я тебя убедить пойти мне на помощь, то чего уж говорить тут. Настало время возвращаться.

Боярин Евпатий был поражен словами великого князя Михаила Всеволодовича. Ему казалось, что сейчас вот возьмет великий князь и скажет: «Завтра в поход выступаем». Боярин Евпатий уже не раз представлял, как могучее черниговское воинство вступает в рязанские земли и там, соединившись с ратью Юрия Игоревича, сокрушает степняков. Что ж, видно, многое изменилось, подумал боярин Евпатий. Великого князя Михаила Всеволодовича тоже понять можно. Он в своем праве.

– Послушай, боярин, сейчас уже снег скоро выпадет, да такой, что уже до весны лежать будет. Мы все охотиться будем. Удельные князья черниговских земель съедутся ко мне, и ты сможешь позвать их с собой в поход. Я им препятствовать не стану. Не могу я рать увести, но ежели их помощь сможет что-то решить, то оставайся и позови их.

Боярин Евпатий Львович быстро прикинул, что если он вернется с пустыми руками, то особо не будет иметь значения, когда именно, а вот если удельные князья черниговские придут на помощь Рязани, то это будет большой заслугой.

– Не буду врать, великий князь, – сказал боярин Евпатий Львович, – сильно расстроен я твоим ответом, но понимаю тебя. До зимы погощу, кто знает, может, кто на наш зов и откликнется, только как бы поздно не было. Падет Рязань – много православных погибнет.

Михаил Всеволодович тяжело вздохнул. Он понимал правоту слов Евпатия Коловрата, но не мог поступить иначе. Вот сейчас стоит мне увести свои полки, думал великий князь, как тут же мои земли будут подвергнуты разорению. Так на Руси сейчас. Нет правды. Каждый сам за себя. Даже внутри рода грыземся и друг на друга с завистью посматриваем, а что говорить о межродовых ссорах. Мономашичи – враги Ольговичам и всегда будут пытаться обездолить нас. Вон, Ярослав Киевский точно нападет на меня, коли я в Рязань уйду, но как все это объяснить боярину? Может, поэтому владимирский великий князь на помощь Рязани и не пришел, чтобы я, бросив все, двинул свою рать? А в это время его брат и последний удел Ольговичей себе заберет. Киев наш должен быть. Мы старше по лествичному праву, но Владимир Мономах добился старшинства своими деяниями. Он, может, и был великим, а вот потомки его, величием предка пользуясь, его же заветы нарушают. Живите в мире, говорил он, а им лишь бы побольше земель собрать.

Возвращались с прогулки молча. И великий князь молчал, и боярин. Каждый понимал, что слова сейчас лишние, и не хотел попусту сотрясать воздух.

Совет с княжичем

После верховой прогулки боярин Евпатий Львович и его воспитанник удалились в терем, который им определили для постоя. Стоило им зайти внутрь, как они услышали приятный запах, предвещающий вкусную трапезу.

– Ну, княжич, давай потрапезничаем, – проговорил боярин Евпатий Львович.

– Евпатий Львович, перестань говорить, будто ничего не случилось. Я пусть годами и мал, но понимаю все прекрасно. Не пришлет великий князь Михаил нам никакой помощи, и не стоит надеяться на других удельных князей. Не пришлют они ни ратника. Помяни мое слово.

Боярин Евпатий и сам понимал, что, скорее всего, княжич прав, но не хотел в это верить. Может, хоть кто-то отправится с ним к Рязани. Не может же так получиться, что никто не пойдет.

– Игорь, – произнес боярин Евпатий, – ты вот что мне предлагаешь делать? С пустыми руками ехать? Подождем, хуже не станет.

– Да уж, хуже точно не станет. Пустое это, боярин, прости меня за дерзость. Ты вот молчишь, а надо было тогда великому князю и сказать, что коли не с нами он, то против нас. Коли не друг, так враг, и настанет день, когда он к нам, владетелям рязанским, обратится, и мы ему заплатим тем же. Он нам Калку припоминает, а мы ему это припомним.

– Эх, княжич, ты, видно, совсем еще мало понимаешь. Ну, скажем мы речи эти гневные. И что будет? Помощи мы все равно не получим. Может, кто из удельных князей согласится пойти с нами.

– Никто, помяни мое слово. Мы тут зря теряем время. Возвращаться надо. Не будет нам помощи, только одни слова. Всегда можно объяснить свое нежелание помочь.

Евпатий Львович и сам внутри весь кипел, но надежда, пусть и слабая, теплилась в нем. Боярин надеялся, что все же согласится великий князь, когда увидит, что удельные идут в поход к Рязани. Пусть маленькая надежда, но она есть.

– Я, боярин Евпатий, вот что думаю. Надо мне самому со своим родичем поговорить.

– Ты дитя, Игорь. Не держи обиды, но не будет с тобой великий князь всерьез общаться. Вот вырастешь славным витязем, тогда и пообщаешься.

– Нет, боярин, полно. Я хоть и мал годами и тебя слушаться обязан, но здесь я как бы прошу помощи. Ты мне рот не закроешь. Я завтра же встречусь с Михаилом Всеволодовичем и потребую его помочь моему дяде. Буду заклинать его именем Господа и славой всего рода великого Рюрика. Он отзовется на мои мольбы.

Боярин Евпатий смотрел на княжича и в душе радовался. Хороший князь будет, воля у него есть. Может, и вправду позволить ему с дальним родичем поговорить? Нет, через мгновение решил боярин Евпатий Львович, не стоит этого делать. Пользы от этого не будет, а вот вред такая просьба принести может.

– Нет, княжич, не в том ты возрасте, чтобы такие переговоры вести. Ты вот о чем подумай. Произнесешь ты речи гневные, и не только помощи мы от Чернигова не получим, а еще и врага заимеем. Вот возьмут черниговские князья и ударят нам в спину, когда мы со степняками рататься будем. Мы должны быть сдержанными. Думаешь, мне приятно слышать такие слова? Подождем, может еще есть надежда.

– Только надежда и есть, боярин, – проговорил княжич Игорь Ингварьевич, – надежда, а не вера. Не придет нам никто на помощь. Каждый в душе радуется напасти, нас постигшей.

Прав княжич, подумал Евпатий, прав. Каждый в душе рад несчастью, обрушившемуся на Рязань. Рад и поэтому не только не поможет, а как бы сам не набросился, как хищник нападает на раненую добычу.

– Может, ты и прав, княжич, но мы все равно постараемся помощь привести, – сказал боярин Евпатий. – А ты, чтобы было чем заняться, присматривайся пока и поразмысли. Вот станешь князем, будешь тоже гостей принимать. Как надо их размещать, чтобы они обиду не затаили.

– Да не даст мне удел дядя. Он о своем сыне только радеет. Хоть Федор и женат на твоей названой дочери, боярин, но скажу прямо. Это все не по чести. Я должен вперед него удел получить, так как по роду старше, а что по годам младше, так здесь воля Господа. Значит, проживу дольше!

Василиса Николаевна прощается с сыновьями

После смерти названой дочери Василиса Николаевна сильно изменилась. Женщина, как и положено, носила траурные одежды и много времени проводила в церкви. Евпраксинья покончила с собой, и это многое усложняло.

Василиса Николаевна, чтобы хоть как-то себя занять, сидела у окна и вышивала. Работа получалась красивой, хотя мысли боярыни были далеко. Из такого забытья ее вывел супруг Гавриил Константинович. Он подошел к Василисе, но она его сначала не заметила.

– Василиса, вести у меня дурные. Монголы, те ироды, что замучили Федора и разбили нашу рать, двигаются к Рязани.

– А-а-а, – отозвалась боярыня Василиса, совсем не слушая супруга.

– Василиса, ты можешь хоть на мгновение оторваться от своей скорби? Евпраксиньюшке это не поможет. Все мужи собираются, чтобы защищать город. Я со старшими сынами тоже иду. Пойдем простишься.

Василиса Николаевна вышла из своего полузабытья и, отложив вышивку, сказала:

– Видно, много я грехов совершила за жизнь, раз Господь хочет и других детей у меня забрать.

– Коли воля Господа такова, разве может быть иначе? Ты молись о нас, а мы будем крепко на стенах стоять. Слышал я, сегодня великий князь говорил с крыльца, боярин Евпатий с помощью черниговской уже идет сюда. Мы выстоим!

Боярыня Василиса несколько оживилась, услышав имя Евпатия Львовича. Евпатий ей словно брат названый. Судьба связала ее с ним много лет назад. Не ведает он о горе. Не может знать. Но раз Евпатий с черниговцами идет, то, может, и не все потеряно.

– Ты правда слышал, что Евпатий с черниговским войском идет сюда? Правда или выдумал?

– Слово даю! Сам великий князь сказал, что это такую ловушку мы монголам под Рязанью приготовили. Будет им здесь не победа, а смерть лютая!

Василиса Николаевна перекрестилась на иконы и проговорила:

– Ну, дай Господь, чтобы боярин Евпатий успел! Он муж надежный и помощь обязательно приведет. Выстоит Рязань. А ты сынов наших сохрани в бою. Всех.

– Идем, мать, простишься. Жаль, Евпатий сынов наших не научил бою. Ты противилась. Но, может, хоть какие-то навыки, которые у них есть, им жизнь спасут.

– Не думала я, что им предстоит оружие поднять. Время другое было. Хотела я, чтобы они не мечом себе дорогу прокладывали, а умом, но, видно, не судьба.

Василиса вместе с Гавриилом Константиновичем вышла к сыновьям. Трое ее сынов были одеты в кольчуги и опоясаны мечами. В руках у них были шеломы. Что говорить, а эти подарки в свое время сделал им боярин Евпатий Львович. Может, сегодня они им жизнь спасут.

– Матушка, я тоже хочу идти на стены! – проговорил Пашка, самый младший из сынов.

– Да от тебя там толку не будет, – усмехнулся Лев, который был всего на год старше. – Иди вон деревянным мечом орудуй или песни пой.

– Ну, матушка, – проговорил Гавриил Константинович, – перекрести нас на дорожку. Пойдем мы в свою сотню, куда нам укажут. Мы хоть оружие свое имеем и броню, а многие вообще с топорами идут.

– Господи! – заголосила Василиса Николаевна. – Да за какие мои грехи ты мне эти испытания посылаешь! Детки вы мои родные, не для этого я вас растила, не для битвы. Гаврила, береги детей наших!

– Матушка, – сказал Дмитрий, старший из сыновей, – мы вот вообще собираемся потом в дружину пойти, как и хотел Евпатий Львович. Мы вот вместе с Василием и Николаем поговорили и решили. Коли живы останемся, будем князю служить.

Василиса Николаевна обняла каждого из сыновей, перекрестила, а после перекрестила и своего супруга.

– Гавриил! Береги детей. Постарайтесь место выбрать себе поспокойнее. Ты боярин, к тебе особый спрос. Постарайся подальше от боя стать. Смерти не ищите, вас дома ждут.

– Все, все, – отмахнулся от Василисы Гавриил, – мы уж дальше сами разберемся, это, как говорится, не твое дело. Пойдемте, сыны, а не то мамка вас вообще от юбки не отпустит.

Гавриил вместе с тремя сыновьями покинул терем. Василиса долго смотрела им вслед. Младшие дети завидовали старшим: слава ратная на Руси всегда была выше любой другой.

На душе у боярыни скребли кошки. Ну почему эти монголы обрушились на их земли и пришли к самым воротам? Почему ее дети, умные и пригожие, должны взять оружие в руки и идти на смерть?

– Господи, сохрани, – шептала Василиса Николаевна им вслед. – Господи, отведи от них стрелу и саблю басурманскую и даруй боярину Евпатию силу поскорее прийти на помощь!

Далеко ли он с ратью черниговской? Далеко ли? Может, завтра придет и отгонит басурман, а может, послезавтра. Хоть бы он до боя успел и сыны ее не познали всей беды!

– Павел, Лев, Никодим! – закричала Василиса Николаевна своим младшим детям. – А ну-ка пойдем в храм Господень за жизни братьев молиться!

– Матушка, – ответил Никодим, – это совсем нечестно! Мне уже тринадцать лет, меня отец с собой не взял, а Николаю пятнадцать, так он гож! Не по чести так!

– Идем за братьев молиться, может, никогда их больше не увидим! Может, никогда не увидим, – повторила боярыня и расплакалась.

Встреча монголов под Рязанью

Многотысячное войско монголов подошло к Рязани. Великий князь Юрий Игоревич вместе с боярами и воеводами смотрел со стены, как везде, куда ни глянь, горели костры.

Декабрь в этот год выдался на редкость мягким. Морозы, начинавшиеся в ноябре, отпрянули. Монгольская рать не приближалась к городу, а изготавливала переносной тын, чтобы за ним потом укрываться от стрел.

– Хитры, поганые, – сказал великий князь Юрий Игоревич, – не хотят людей под стенами без нужды терять. Но ничего, пусть постоят. Даст Господь, морозов дождутся.

– А главное, черниговской рати, – ответил воевода Борис Игнатьевич. Раньше он в ближниках великого князя не ходил, но в свое время, еще при великом князе Ингваре Игоревиче проявил себя как умелый полководец.

Не знает Борис Игнатьевич, что нет никакой черниговской рати, подумал с грустью великий князь. Что ж, это мое бремя, и этот обман, который вселяет уверенность в жителей Рязани, на моей совести будет. За него я перед Господом отвечу.

– Борис Игнатьевич, много ли жителей пришло в войско?

– Да почитай все мужи! И купцы, и ремесленные люди, и с окрестностей многие съехались, тоже хотят биться с басурманами!

– Выстоим?

– Нет. Но сколько-то продержимся. Если черниговцы, помогай им Господь, придут к нам в течение недели, то, может, и устоим.

– Нужно стоять как можно дольше. Ты, боярин Борис Игнатьевич, смотри, чтобы у лучников стрел вдоволь было. Сам проверь.

– Уже проверил, великий князь. Как враг двинется к нам, мы им покажем, как стоим в городах. Ворота только слабое место, но, будем надеяться, враг об этом не разузнает.

Великий князь Юрий Игоревич кивнул и направился к своему другу и последнему из выживших ближников Демиду Твердиславовичу, которого постигла неизвестная болезнь. Даже ходить он мог только с помощью жены.

Умирает, с грустью подумал великий князь. Что ж, приходит время проститься, а то не по-людски получается. Столько лет мне он служил верой и правдой, а я его перед смертью так и не увидел.

Великий князь Юрий Игоревич подскакал к терему своего ближнего боярина, спрыгнул с коня и направился было внутрь, но в дверях его остановила жена боярина Демида Твердиславовича боярыня Татьяна Андреевна.

– Стой, великий князь, и ко мне не приближайся!

Князь отпрянул от нее. Женщина указала на привязанную на высокой палке черную ткань.

– Беда у нас, великий князь. Болезнь неизвестная. Никто не ведает, заразна ли она. Не пущу тебя, великий князь!

Юрий Игоревич кивнул головой. Видно, не судьба ему увидеть своего ближника, но, может, оно и к лучшему. Ведь тогда боярин Демид не узнает о том, что все скоро погибнет.

– Как он?

– Умирает. Воды часто просит. Страшна смерть, когда человек в немощи.

– Передай ему, что я к нему приходил. Он мне всегда был другом, и я всегда ценил его. Пусть знает это.

– Передам, великий князь!

После того как Юрий Игоревич посетил умирающего ближника, он поехал в храм Господень, чтобы помолиться перед Господом и вымолить себе прощение за обман и за ту надежду, которую он подарил рязанцам.

У ворот храма его встретил епископ рязанский Ефросин Святогорец и, посмотрев на великого князя, благословил его.

– Православный князь, мы все сейчас будем неустанно молиться о том, чтобы Господь даровал тебе мужество выстоять с честью. Многие православные монастыри уничтожили эти бичи Божьи, но Господь все видит. За грехи наши посланы нам эти ужасные испытания, но разве убоимся мы?

– Владыко, может, я не смогу даровать победу и, может, Рязань падет, но я буду до последнего вздоха защищать православные церкви и люд, который нашел свое спасение за стенами.

– Дерзай, князь, и не оглядывайся назад. На все воля Господа нашего всемогущего.

– Хочу исповедоваться перед боем.

– Доброе решение.

Великий князь и владыка ушли в храм Господень. Спустя некоторое время они вышли, и люди увидели, как посерело лицо епископа.

– Православные, – обратился епископ к народу, – страшные испытания приготовил нам Господь, и от того, как мы проявим себя, будет зависеть не только наша судьба, но и судьба веры нашей и государства, Богом хранимого. Все, кто сейчас слышит меня, пусть передадут своим родичам и знакомым. Мы все сейчас будем молиться Господу, и тот, кто с оружием в руках не стоит на стенах и не оказывает ратную помощь, пусть неустанно молит Господа, чтобы тот даровал силы защитникам.

Первое столкновение под стенами

Рано утром монгольская рать устремилась к городу. Казалось, полил дождь. Тысячи стрел обрушили степняки на защитников. Рязанцы ответили им таким же градом стрел.

Монгольские всадники падали с коней и тут же погибали под копытами кажущейся бесконечной своей же рати. Под этим градом стрел монголы устанавливали тын, который был уже сплетен, чтобы за ним укрываться от стрел ворогов.

Гавриил Константинович вместе с сыновьями стоял на стене и, когда взвились стрелы, укрылся щитом. Сначала казалось, что под таким дождем, несущим смерть, невозможно ничего поделать, но тут Гавриил увидел, что его младший сын Николай натянул лук и быстро выпустил стрелу. Так поступали и другие воины.

Сын смерти не боится, а я боюсь! Не бывать такому! Что он о батьке запомнит, подумал боярин Гавриил и тоже, вскинув лук, пустил стрелу.

Несколько часов противники осыпали друг друга стрелами, а в это время прямо перед городом образовалась настоящая крепость. Укрепив тыном под стенами свой стан, монголы стали нести меньше потерь. Теперь обе стороны осыпали друг друга стрелами, но редко те находили цели, так как все стреляли наугад.

Великий князь Юрий Игоревич понимал, что монголы хотят извести его людей, а после обрушиться на обессилевших. Ну что ж, пусть попробуют. У меня для них будет несколько неприятных подарочков.

– Православные, – обратился великий князь к дружинникам, которые пока стояли в отдалении от стен, – мы не будем стоять в стороне и нападем на врагов. Садитесь на коней и скачите за мной. Снесем выстроенный тын.

Великий князь Юрий Игоревич вместе с несколькими сотнями ратников выскочил из ворот и врубился в толпы монголов. Дружинники рубили врагов, щедро отдавая им долг за тех, кто остался лежать в битве на реке Воронеж.

– Ломайте их плетень! Ломайте! – закричал великий князь, понимая, что не стоит увлекаться. Несколько сотен человек бой такого размаха не решат, а вот головы сложат.

– Великий князь, – закричал воевода Михаил Петрович, человек, который был славным воином, но, после того как потерял трех сыновей на реке Воронеж, казалось, умер, – уводи людей, я прикрою ваш отход! Мертвые сраму не имут. Не поминай меня лихим словом, коли в чем виноват, прости!

Боярин все дни до битвы был сильно пьян, но сегодня он был не только трезв, но еще и одел под кольчугу лучший кафтан, сказав, что нынче к сыновьям отправится.

Михаил Петрович пустил коня вперед на несущуюся прямо на него конную лаву. С ним поскакало пять десятков ратников. Никто не определял, кому надлежит прикрыть отход. Люди сами приняли такое решение.

– Православные! За Русь! За церкви Божьи и за друзей наших! На смерть! На смерть!

С чудовищной силой сшиблись пять десятков всадников и несколько тысяч степняков. Со стен смотрели на это и понимали, что те, кто сейчас умирает, навеки прославили свое имя.

Град стрел сбивал монгольских всадников и разил их коней. Все пространство перед городом было покрыто телами павших. Великий князь Юрий, вернувшись в город, снял шлем и перекрестился на купола церквей.

– Православные! Мы выстоим!

– Мы выстоим, – эхом ответили великому князю воины.

Впрочем, долго радоваться тому, что удалось порушить тын, великий князь не смог. Монголы словно ожидали этого и вновь стали осыпать стрелами защитников. Только теперь уже привыкшие к дождю смерти рязанцы ответили им еще более смертоносным дождем. Монголы ценой многих жизней восстановили тын и, более того, воткнули в землю колья, чтобы впредь конники не смогли порушить укрепления.

Великий князь, презирая смерть, поднялся на стены и не наклоняясь осмотрел со стен воинство врага. На самом деле все нутро великого князя содрогалось, но он не мог показать, что тоже боится. Защитники, видя своего князя, который не боится сыплющихся стрел и не спеша рассматривает позиции врага, воспряли духом.

– Князь не боится, а мы устрашились. Стреляй в супостатов, пусть дорогу сюда забудут!

Когда великий князь ушел со стен, то понял, что все потери, которые понесли монголы за сегодняшний день, ничего не изменили в этой битве. Врагов было так много, что они могли постоянно меняться, а вот потери защитников восполнить было нечем.

Под вечер монголы обрушились на Рязань в полную силу. Всадники степи, спешившись, взяли в руки лестницы и двинулись к стенам. Степняки бесстрашно полезли на стены, где их встретили уже несколько уставшие, но готовые стоять насмерть рязанцы.

Монгольский воин словно ниоткуда возник перед Василием, сыном Гавриила Константиновича. Юноша, никогда особо воинским и ратным искусством не занимавшийся, несколько обомлел. Степняк нанес стремительный удар, но тот не достиг цели. Брат Василия Дмитрий, отбросив свой меч, обеими руками схватил степняка за руку и тем самым остановил удар.

– Осторожнее, бра…

На глазах Василия Дмитрий осел, пронзенный копьем. Юноша никогда не был в битвах и не знал, как себя вести. Наверное, в этот момент он нашел бы свой конец, если бы его не оттолкнул бородатый мужик. Он был в кольчуге и держал в руках огромный двуручный топор, ударом которого сбил монгола со стен.

Василий, которого оттолкнул бородач, встал на четвереньки и пополз к Дмитрию, который захлебывался кровью.

– Дима, тебе больно? – спросил у умирающего брата Василий.

Василий сказал это по привычке. В детстве братья часто дрались на палках, и поскольку Вася был куда менее осторожным, то часто наносил сильные удары брату, а после, когда тот плакал, спрашивал примирительно, больно ли ему.

– Дим, ты ведь будешь жить? Да? Дим?

Несмотря на то что Василий считал себя уже зрелым мужем, на глазах у юноши появились слезы. Василий понимал, что Дмитрий мертв, но он не мог в это поверить. Вокруг кипел бой и один за другим падали воины с обеих сторон. На сидящего над телом мертвого брата юношу никто внимания не обращал.

Гавриил Константинович не знал, где его дети. Когда монголы полезли на стены, он потерял их из виду и сейчас только и думал, куда же они делись. Монголы лезли и лезли на стены, но волей случая Гавриил так с ними и не столкнулся в ближнем бою.

Велика была его радость, когда он увидел перед собой Николая. Глаза отрока сияли.

– Я его сразил, отец! Он пытался на нашу стену влезть, а я возьми и в лицо ему черпак смолы плесни! Он сдохнет! Я у бывалых воинов спрашивал, сдохнет!

– Ты Димку и Васю не видел? Они вроде стояли рядом, но, когда супостаты полезли на стены, мы разошлись.

– Пока врагов нет, давай пробежимся по стене, посмотрим. Может, ранены.

Впрочем, монголы не собирались давать русским сильной передышки и вновь пошли в атаку. Свежие и полные сил, враги вновь полезли на стены. Николай увидел, как басурманин рассек тело зрелому мужу и посмотрел на него. На лице монгола появилось презрение, когда он увидел страх в глазах Николая.

Поигрывая саблей, монгол двинулся к юноше. Тот попятился.

– Урус!

– А-а-а-а-а! – с этим криком Николай, ни секунды не думая, налетел на монгольского воина. В руках его не было оружия, так как меч он выронил, а копье забыл. Монгольский всадник явно такого не ожидал и, потеряв равновесие, упал.

Николай лбом ударил монгола и разбил ему нос. Откуда тут же потекли две струи крови.

Надо драться с ним так же, как я дрался с Васькой или Димкой, только еще злее, решил Николай и стал со всех сил наносить врагу удары неизвестно откуда оказавшимся у него в руках шеломом.

– Не ходи на Русь! – кричал Николай. – Не ходи на Русь!

– Парень, перестань, он давно издох, посмотри, что ты с его головой сделал!

Николай словно очнулся. Он встал с лежащего монгола и поднял его саблю.

– Как тебя зовут, парень?

– Николай Гаврилович.

– Тебе бы в дружину пойти, Николай. Я Святослав Михайлович, сотник младшей дружины. Коли живы будем, тебя к себе зазывать стану. Мне такие вот, как ты, нужны.

– Второй!

– В смысле, второй?

– Первому я в рожу его поганую смолы плеснул.

Бывалый воин недоверчиво посмотрел на Николая. Паренек, а говорит, что уже двоих порешил. Хотя этого поганого убил на его глазах.

– Ты, главное, бояться не переставай, а то быстро смерть найдешь!

– Так я со страху!

Боярин Евпатий Коловрат узнает о вторжении

Вечером, когда боярин Евпатий Львович вместе со своим воспитанником уже перекусили и, прочитав несколько молитв, готовились отойти ко сну, их позвали к великому князю.

Боярин Евпатий надел шубу и неспешно направился к великокняжеским палатам, благо они были недалеко. Княжич Игорь Ингварьевич пошел вместе с ним.

– Чего это великий князь Михаил Всеволодович решил нас лицезреть на ночь глядя? – спросил у Евпатия княжич.

– Кто его знает. Может, удельные князья приехать должны, и он нас упредить желает.

– Прости меня, боярин, но это полная чушь. Мы вообще здесь находимся зря. Не помогут нам Ольговичи.

Боярин Евпатий и сам это понимал, но не хотел произносить эти слова. Не помогут. Надо в Рязань возвращаться, но раз уж столько ждали, то надо хоть попробовать убедить удельных князей оказать помощь.

Боярина и княжича проводили к великому князю. Михаил Всеволодович сидел на лавке, а возле него топтался неизвестный человек, одетый в дорожную одежду.

– Евпатий, – с порога начал великий князь Михаил Всеволодович, – вести дурные из Рязани.

Неужто ворог уже вошел в рязанскую землю? Неужто разбил великого князя?

Великий князь Михаил Всеволодович передал княжичу Игорю Ингварьевичу перстень великого князя рязанского.

– Перстень дяди, – произнес княжич Игорь, отдавая его боярину Евпатию.

– Пусть великий князь черниговский знает, что мы стоим здесь насмерть и уже не ждем помощи, но веруем, что наша смерть не напрасна, – сказал посланник. – Эти слова великого князя мы несли без остановки на ночлег и еду, загоняя коней.

– Послушай, боярин, видно, Рязань пала или вот-вот падет. Я понимаю горечь твоего сердца, но будь благоразумным. Своей смертью ты ничего не изменишь. Оставайся в Чернигове.

– Нет, великий князь, – прошептал боярин Евпатий Львович, – мое место в Рязани. Раз ты не помог, то Господь тебе судья. Княжича у тебя оставлю.

– Нет, – неожиданно произнес княжич Игорь Ингварьевич, – я еду с тобой, боярин Евпатий. Коли оставишь меня здесь, то я сбегу, и ты перед Богом за меня ответ держать будешь. А ты, великий князь Михаил Всеволодович, всю свою жизнь стыдись, что не пришел нам на помощь. Мы молили тебя и ждали.

– Эх, княжич, коли все было бы так просто, что взял да и пришел на помощь! – ответил великий князь Михаил Всеволодович.

Боярин Евпатий понял, что сейчас великий князь Михаил еще больше засомневался в своем решении.

– Утром выезжаем, боярин, – сказал княжич, и Евпатий Львович впервые уловил в его голосе металл. Это говорил не одиннадцатилетний мальчик, а потомок Рюрика. Будущий князь.

Боярин Евпатий поклонился великому князю Михаилу Всеволодовичу.

– Игорь Ингварьевич, – промолвил великий князь Михаил Всеволодович, обращаясь к мальчику, – я не помог вам ратной силой, но возьми моих коней и пять десятков в сопровождение. Я скорблю о Рязани.

– У меня есть сопровождение, а кони наши не просто отдохнули, а уже застоялись. Ты, великий князь, не пытайся лицо сохранить. Коли хочешь сохранить честь, так собирай рать и князей своих удельных и идем со мной к Рязани, а коли нет, то жди монголов у себя. А мне в дорогу надо.

– Прав ты, княжич, прав. Езжай, и да поможет вам Господь!

Княжич и боярин поклонились великому князю черниговскому и покинули палаты.

На следующее утро Евпатий и Игорь Ингварьевич выехали из Чернигова.

– Поскакали быстрее, боярин!

Евпатий Львович ничего не ответил, лишь хлестнул своего жеребца. Что ж, надо спешить. Прав был княжич. Никакой помощи мы здесь не дождались.

Зимнее утро выдалось солнечным и морозным. Снежок, покрывший ночью землю, таять не спешил, а холодный воздух разрывал легкие. Как бы княжич не заболел, подумал боярин Евпатий, но вслух ничего говорить не стал.

Великий князь Юрий владимирский получает послание

На улице шел снег с дождем. Когда в палаты великого князя владимирского ввели посыльного, который был насквозь мокрым, Юрий Всеволодович поморщился.

– Что за вести такие, что ты в такую непогоду скакал? Хоть не расшибся?

– Слава богу, великий князь, – ответил гонец и передал великому князю владимирскому кольцо великого князя рязанского. – Весть несли безостановочно, невзирая ни на погоду, ни на время дня и ночи…

– Говори, что такого стряслось, – перебил его великий князь владимирский.

Юрий Всеволодович прекрасно знал, что происходит, но не верил своим соглядатаям и разведчикам, которые говорили о каком-то сказочно огромном воинстве степняков. Все шло по плану великого князя. Рязань ослаблена и взывает о помощи. Спешить пока нет нужды. Если монголы возьмут город, то это будет ему только на руку, так как он не просто присоединит это великое княжество к землям своего рода, но еще и снискает славу освободителя.

В то, что монголов несчитаное множество, великий князь не верил. Не могли эти степные всадники взяться ниоткуда. Если бы кто-то смог собрать столь великое воинство, то на это бы ушли годы. Значит, все это слухи, и пущены они с единственной целью – заставить его воевать за чужие интересы. Юрий Всеволодович больше не хотел видеть в Рязани лояльного ему великого князя. В Рязани сядет или Мстислав, или Владимир. Его сыновья будут его надежной опорой.

Скоро уже настанет день, когда он станет самодержавным правителем всей Руси. Во имя этого дела стоит поступиться православными жителями Рязани. Рязань ослабленная станет моей, а Рязань спасенная останется чужой.

– Великий князь, – нарушил течение мыслей Юрия Всеволодовича гонец, – великий князь рязанский передает следующие слова: «Мы стоим здесь насмерть и уже не ждем помощи, но веруем, что наша смерть не напрасна».

Великий князь Юрий Всеволодович усмехнулся, услышав это. Красиво, ничего не скажешь, видно, его тезка хочет воззвать к его благородным чувствам.

– Ты зря ехал с такой скоростью, добрый молодец! Иди испей меду горячего, чтобы, не дай Господь, хворь не сразила. Но поскольку ты, не жалея коня и жизни, несся, чтобы сообщить мне эту весть, жалую тебе кольцо, что передал мне великий князь рязанский.

Гонец низко поклонился. Сердце парня готово было выпрыгнуть из груди от радости. Да на этот перстень он табун коней себе купить сможет, да что там коней, можно и дом в самом Владимире построить, да еще какой! Храни Господи великого князя Юрия Всеволодовича.

Когда гонец покинул палаты, великий князь приказал собрать совет, на который пришли двое его сыновей – Всеволод и Владимир, а также бояре и воеводы. Еще один его сын, Мстислав Юрьевич, в это время был в своем уделе в Суздале и посему прийти не смог.

– Вот какие новости получил я из Рязани. Монголы там одерживают победу, и великий князь рязанский мне прислал следующие слова: «Мы стоим здесь насмерть и уже не ждем помощи, но веруем, что наша смерть не напрасна».

Всеволод Юрьевич рассмеялся и, встав со своего места, проговорил:

– Я думаю, что великий князь рязанский, видя плывущие по небу облака, кричит, что гроза. Мне пришли вести месяц назад, что никакой огромной рати нет, а видели в степи тысяч десять всадников. Откуда могла взяться такая рать?

Великий князь Юрий Всеволодович слышал о семидесяти тысячах и, поразмыслив, решил, что покорение Рязани и борьба с его тезкой должна стоить степнякам не меньше половины воинства. Значит, ему надо разбить тысяч сорок врагов.

– Однако настало время и нам обнажить свои мечи. Степь в наши земли не войдет, – не спеша, чтобы все слышали каждое слово, произнес великий князь Юрий Всеволодович. – Ты, Всеволод, мой старший сын, соберешь сорокатысячную рать и двинешься к Коломне. Там, на землях рязанского великого князя, и встретишь степняков. Разбив врагов, ты освободишь Рязань, и там сядет княжить твой брат Владимир московский.

– Хорошо, отец. Думаю, мы покажем монголам, с какой силой им предстоит сойтись, – торжественно проговорил князь Всеволод Юрьевич, – мы не рязанцы. Наша сила настолько велика, что они, повернув коней, будут до самых степей нестись, с ужасом вспоминая потомков Мономаха! С нами Бог и Богородица.

Бояре поддержали сына великого князя дружными радостными криками:

– С нами Бог!

– Прогоним басурман!

Войско монголов должно быть ослабленным, размышлял великий князь, и поскольку сейчас зима, то они должны нуждаться в пропитании и корме для коней, а это значит, что они двинутся вперед. Победа будет несложной. Пусть сын прославится. Если монголы двинутся не к Владимиру, а на юг, то он зажмет их силы с двух сторон. Всеволод, его сын, с севера, а Ярослав, его брат и князь киевский, с юга. Таких славных побед давно не было на Руси.

– Великий князь, – взял слово боярин и воевода Еремей Глебович, прославленный и умный полководец и ближник великого князя, – а что, если все-таки монгольская рать и впрямь огромна? Не стоит ли нам двинуться всей силой или вообще запереться по городам и стоять в обороне? На дворе зима – посевы степняки не пожгут, скот в стойлах – его не угонят. К чему нам идти к Коломне?

– Неужто ты, боярин Еремей Глебович, труса празднуешь? Коли боязно, так ты можешь идти к себе в терем, – насмешливо сказал князь Владимир московский, – мы с братом и без тебя ворогов побьем!

– Владимир, – грозно прервал сына великий князь Юрий Всеволодович, – я для того и созвал бояр и воевод, чтобы каждый совет давал, а не только чтобы говорили то, что мне угодно слышать. Еремей Глебович, ты верно приметил, но если монгольская рать и впрямь огромна, то во Владимире мы все войско разместить не сможем. Голод начнется, да и сам говоришь – зима. Людям тепло и крыша над головой нужны. Коли и впрямь рать монголов огромна, то вы их сдержите, сколько сможете, а в это время мы город приготовим к обороне и еще рати соберем. Так что, когда встанете в Коломне, обязательно вызнайте число врагов.

Князь Владимир Юрьевич с неприязнью поглядел на воеводу Еремея Глебовича. Вон, в любимчиках у отца ходит за то, что везде соломинку подстелить желает. Кто же, как не он, должен спросить о том, что делать, коли врагов больше, чем мы думаем. Лишь бы ласковое слово от отца услышать. Ничего, хоть слава твоя и велика, боярин Еремей, но мы с братом и не такую заслужим. Вот сяду я править не в Москве, а в целой Рязани, ты еще вспомнишь обо мне.

– Рать собирать начинайте с сегодняшнего дня, – приказал великий князь Юрий Всеволодович, – оружие давайте только зрелым мужам, и чтобы у них не меньше чем по два сына было. Юношей и стариков не берите. От них проку мало, только жизни свои попусту потеряют. Выступите через два дня.

Защитники Рязани

Боярыня Василиса Николаевна вместе с младшими сыновьями вышла из храма. Время было уже позднее, уже стемнело, но народу у храма было множество. Внутри и снаружи, невзирая на холод и мокрый снег, люди молили Господа, чтобы тот сохранил их близких.

Василиса Николаевна перекрестилась на купола и направилась к дому. В воздухе чувствовался запах дыма. От печей дым идет и от костров басурманских, подумала Василиса Николаевна. Эх, когда же там боярин Евпатий с ратью придет на помощь! Дай Господь, чтобы завтра все это кончилось. Ох, тревожно мне! Как там мои детки и супруг на стенах? Может, на ночь домой воротятся. Хотя едва ли такое возможно.

Войдя в терем, Василиса Николаевна и ее сыновья не стали раздеваться, так как печи никто не топил и было прохладно.

– Матушка, пусти меня тоже на стены, – вновь начал ныть Никодим, – чем я хуже-то Николки? Вон и младше меня парни на стены пошли, а ты меня не пускаешь!

– Ты боярский сын, и тебе рано еще в бой идти. Будет время, навоюешься. Не хотела я, чтобы такое в жизни вас застало, да, видно, мало Господу за вас молилась.

– Матушка, если ты меня сама не отпустишь, я убегу! Стыдно мне вместе с женами и стариками в церкви стоять! Перед людьми стыдно!

– А ты на это внимания не обращай, завидуют они тебе!

– Да не из-за этого. Я хочу город свой защищать, от меня на стенах польза будет. В общем, пусти меня, мать!

– Нет! И думать забудь.

– Матушка, коли не пустишь с оружием в руках, я без оружия убегу и без брони. Вот так я скорее смерть свою найду!

– Да не нужен ты там, на стенах, – решила по-другому убедить сына не идти Василиса Николаевна, – там и без тебя места не хватает.

– Там кровь льют мои братья и отец, а я здесь сижу. Мой друг Ромка, Борисов сын, всего на год меня старше, а с отцом на стенах стоит. Пойми ты меня, мать, коли воля Бога нам умереть, то от нее не уйдешь, а коли враг город возьмет из-за того, что вот такие, как ты, не отпустили своих сынов, то и вовсе беда будет.

Громкий стук заставил всех вскочить. Пашка, младший сын Василисы, бегом направился к порогу и через секунду закричал.

Василиса Николаевна побежала к двери. У входа стоял один из ее старших сынов, Василий, весь в крови.

– Матушка, позволь в дом войти, – сквозь зубы процедил он.

Юноша был ранен в руку. Из раны шла кровь и торчал обломок стрелы. Кольчуга была порвана в нескольких местах.

– Басурмане и ночью не унимаются, – хрипло проговорил Василий, опускаясь на лавку, – Господи Иисусе, дай силы выдержать. А-а-а…

– Сынок, сейчас я воды принесу, надо бы кого на помощь позвать! Стрелу в теле оставлять нельзя – загноится. Господи, помоги! – завопила Василиса Николаевна.

– Вась, – спросил у брата Лев, – мы тут с Никодимом тоже к вам на помощь собрались, там для нас место найдется? Мешать не будем.

– Господи, помоги! – заорал Василий, когда мать и Никодим стали помогать снять с него кольчугу. – Там, Лева, ад на земле. Дима на моих руках умер. На моих руках.

Василису Николаевну словно ударило молнией.

– Как! Дима не мог умереть! Не мог! Господи, за что ты меня караешь так! Евпатий, будь ты проклят со своей медлительностью, почему тебя здесь нет! Где помощь, которую ты ведешь? Проклинаю тебя, Евпатий!

Боярыня Василиса стала слать самые разнообразные проклятия, призывая на голову Евпатия и чуму, и смерть в бою, и молнии. Впрочем, это было лишь средство, с помощью которого она переносила все страдания. Боярин Евпатий, по ее словам, был виновен в смерти Дмитрия.

– Матушка, остановись, – сказал Василий, – может, уже и нет в живых Евпатия. Рать монголов, может, и его войско разбила, а ты ему такие слова говоришь. Коли есть какая помощь, то приведет ее Евпатий Львович! Приведет.

– Васенька, тебе сильно больно? – снова засуетилась Василиса Николаевна. – Господи, как бы у тебя жар не начался. Сейчас я стрелу попробую вынуть. Надо ее вглубь вонзить, чтобы она насквозь прошла. Вася, возьми вот палку в рот. Боль будет адская. Терпи, сынок, терпи!

Василий заревел от боли и, казалось, готов был раскусить зажатую в зубах палку.

– Мать, я иду на стены, – твердо сказал Никодим, – и не смей мне мешать. На все воля Господа.

– Погоди, Никодимка, – прошептал Василий, – сейчас мне мать рану перевяжет и я с тобой пойду.

– Да никуда вы не пойдете! Ты уже свое отсражался, а ты еще мал. Не для того вы росли, чтобы умереть вот так!

– Затяни, мать, мне рану покрепче, и пойду я. Там, на стенах, кровь льется, и там отец и Николай стоят. Наше место рядом с ними. Мы уйдем со стен, другие уйдут – падет Рязань.

Василиса понимала, что ее сыновья уйдут, но не могла вот так просто взять и отпустить их. Зачем им идти на стены, на холод, на снег и дождь, когда можно спокойно растопить печь да погреться? Ведь их жизни ничего не изменят. Ну почему они не понимают этого!

– Прощай, матушка! Пойдем, Никодим, там мы нужнее. Лева, Пашка, за матерью смотрите и помогайте ей, пока мы не вернемся. Ты, Лев, еще оружие проверь, помнишь, как дядька Евпатий учил, а то, не ровен час, и биться будет нечем.

Василиса Николаевна схватилась руками за голову, а после встала на колени перед образами и стала молиться. Она не знала, о ком ей молиться: об убиенном в бою Дмитрии или об остальных своих детях и супруге.

– Господи, помоги и отведи ты этих басурман от города православного. Господи, не карай нас жестоко и дай силы выдержать нам, и пошли Евпатию силы, чтобы он быстрее пришел к нам на помощь! Помоги ты славным черниговским воинам прийти к нам, несмотря на непогоду и распутье. Направь ты их коней к нам невредимыми и даруй нам спасение!

Смерть Василия Гавриловича

Тела покрыли все пространство на подступах к городу. Прямо по павшим воинам шли новые и новые враги. Силы защитников Рязани с каждым разом все слабели и слабели.

Монголы не давали рязанцам ни минуты отдыха. Гавриил Константинович и его сыновья стояли вместе на стенах и глядели, как вновь собираются для атаки монгольские орды. Стрелы, которые свистели в воздухе, уже никого не пугали, и никто на них особого внимания не обращал. Монголам редко удавалось попасть в цель, так как стреляли степняки в основном наугад.

– Вася, – произнес боярин Гавриил Константинович, – шел бы ты домой. Здесь, на стенах, от тебя, раненого, толку не очень много. Сейчас вон опять монголы на штурм пойдут.

– Как я уйду со стен? Как я вас оставлю?

В это время на стене появился воевода Борис Игнатьевич. Проходя мимо защитников, он приободрял их.

– Рана болит, воин? – обратился воевода к Василию.

– Терпимо, – соврал Василий, – басурман бить еще могу.

– Ну, тогда стой насмерть, воин! Смотри, вон опять поганые бегут, – сказал Борис Игнатьевич, – воины, луки!

Василий схватил колчан и стал подавать стрелы братьям. Те стали выпускать их по басурманам. Кто-то из врагов упал, но большинство монголов добежали до стен и, приложив к ним лестницы, стали быстро лезть наверх.

– Рязанцы, – закричал воевода, – стойте крепко. С нами Бог, а за нами его церкви святые! Стойте насмерть!

– Да когда же помощь эта придет, – послышался чей-то окрик, – ведь мы тут кровью исходим. Господи, помоги выстоять!

Со стен полилась смола, и вопли врагов, которые, ошпаренные, падали вниз, под ноги своих же товарищей, огласили округу.

Василий вместе с братом Николаем опрокинули на лезущих по лестнице монголов целый котел с раскаленной смолой.

– Сдохните, поганые ироды! – закричал Василий.

Несколько человек, ошпаренные, упали с лестниц, но их место тут же заняли другие, более удачливые. Степняки влезли на стены и вступили в бой.

– Вася, отходи! – закричал Николай. – Тебя же убьют, коли не уйдешь!

– За Русь, за веру, за вас, братья, – ответил Василий и, не жалея жизни, бросился на врага. Василий понимал, что одной рукой он много не навоюет, но он и не собирался выжить. Он хотел отплатить врагам за Дмитрия и отплатил.

Тело юноши было рассечено вражеской саблей, но и его удар достиг цели. Монгол был насквозь пронзен его мечом.

Оба воина упали. Василий понимал, что умирает, и перед тем, как отдать Богу душу, его глаза встретились с глазами монгола.

– Сдохни, пес! Не будет вам счастья на нашей земле! Кровью захлебнетесь. За Димку тебе, отродье!

Монгол тоже что-то шептал, но Василий не понимал слов врага. Интересно, он меня проклинает или молится своему богу, подумал Василий. Силы оставляли его, и теперь он только шептал проклятия монголам. Говорят, проклятие, произнесенное перед смертью, должно сбыться. Может, и мое сбудется.

Глаза юноши потухли. Братья не знали о его смерти. На стенах творилась неразбериха. Монголам удалось закрепиться, и они стали пытаться наращивать успех. Великий князь Юрий Игоревич понимал, что если врагов не сбросить вниз, то орда ворвется в город.

Настало время мне с избранными воинами вступить в бой, подумал великий князь и обратился к своим дружинникам, находившимся недалеко от стен.

Воины грелись у костров. Хоть многие из них хотели поскорее вступить в бой, великий князь берег их силы. Эти несколько сотен свежих воинов – все, что оставалось у Рязани. У монголов же были тысячи и тысячи ратников.

– Дружина! – обратился к ним великий князь. – Настало время и вам проявить свою отвагу и даровать Рязани жизнь! Сбросим монголов со стен! С нами Бог!

– С нами Бог!

Воины быстро обнажили мечи и побежали вслед за великим князем, который, оказавшись на стене, бросился в самую гущу врагов.

Смерть ходит рядом, думал великий князь, и скоро заберет меня. Меч великого князя обагрился кровью, а его воины быстро лишали жизней отважных степняков.

Почему они не бегут, задумался великий князь. Видно, их удаль столь же велика, как и их число. Вот уже почти сутки они, не жалея людей, лезли на стены, осыпали город стрелами и ни разу не бежали. Умирали, но не бежали.

Великий князь осмотрел защитников, простых горожан и воинов, которые стояли на стенах. Глаза их были красными, и казалось, они вот-вот упадут обессилевшими.

– Рязанцы! Я вижу вашу доблесть, но мне нужны воины, а не живые мертвецы, – громко сказал великий князь. – Пусть каждый третий из вас идет к себе в дом и там спит и ест, а после возвращается на стены!

– Княже, – услышал он в ответ, – а сколько еще стоять-то? Скоро ли черниговцы придут?

Великий князь ничего не ответил. Этот человек хочет выжить, и это его желание естественно. Но я хочу умереть. Больше, чем умереть, я хочу лишь отомстить.

Переговоры

Вечером к стенам города вместо очередной тысячи воинов приблизился всего лишь один всадник.

– Не стрелять! – скомандовал великий князь. – Пусть скажет, что хотел!

Всадник подъехал как можно ближе к стенам и громко прокричал:

– Защитники города! Ваша храбрость произвела впечатление на великого царя и хана Батыя! Сложите оружие – и вы все получите жизнь! Вам не для чего сражаться больше. Мы чтим героев, и посему вам будет дарована жизнь!

– Передай своему хану, что, если он не хочет, чтобы мы всех его воинов побили, пусть оставит нашу землю!

– Пусть проваливает отсюда и забудет дорогу на Русь! – отвечали со стен.

– Мы допросили одного из ваших выживших воинов, и он сказал, что вы ждете помощи с юга. На десятки верст наши разъезды не видели никакого войска. Только тысяча воинов спешно движется на юг, словно спасая свои шкуры! Если у вас есть надежда, то оставьте ее.

– Ты врешь, собака!

– Братцы, да этот псина намеренно говорит это, чтобы надломить наш дух! Видно, не только черниговский князь нам на помощь идет, но и киевский!

– Уноси ноги отсюда, пока мы тебя в ежика не превратили! Скачи, скачи отсюда!

Защитники, ослабшие и едва держащие в руках оружие, не хотели сдаваться и не хотели потерять веру в то, что откуда-то с юга идет огромное русское воинство, которое поможет им сокрушить врагов.

Воевода Борис Игнатьевич подошел к великому князю. Юрий Игоревич смотрел на сотни тел, лежащих под стенами. Многие из них уже были покрыты небольшим снежком.

– Смотри, Боря, снег тела прикрывает.

– Сейчас поганые опять в атаку пойдут, все позатопчут.

– Сколько, думаешь, мы врагов побили?

– Тысяч пять! Они-то нападают свежие, а мы уже еле оружие в руках держим.

– Многих потеряли?

– Многих. Почитай, за двух басурман одного воина теряем, а если и дальше так бой пойдет, то потери еще увеличатся. Княже, прости за дерзость, но давно хотел тебя спросить. Про Евпатия Коловрата и черниговское воинство ты тогда сам придумал? Не будет никакой помощи?

– Нет, боярин. Не будет никакой помощи, а если и придет к нам Михаил Всеволодович черниговский, то только тела наши и увидит.

– Людям с верой умирать легче, – прошептал воевода, – значит, мы все умрем, и нет никакой надежды и выхода.

– Можно сложить оружие и, словно телки, ждать, когда нас смерти предадут. Монголы пришли сюда не для того, чтобы уйти с пустыми руками, а когда город грабят, то без смертей не обойдется. Посмотри вон на то огромное и бесчисленное воинство монголов – сколько их там? Тысячи и тысячи. Им нужно продовольствие, нужен корм коням, нужно богатство и нужна слава.

– Понимаю тебя, великий князь, – ответил воевода, – ты правильно сделал, что оставил людям надежду. Я никому не скажу о том, что знаю.

– Дело твое. Думаю, защитники все равно задают себе этот вопрос. Думаешь, сколько мы еще продержимся?

– Думаю, день. Слишком много раненых, и слишком многие взяли оружие первый раз в жизни.

Монгольский всадник вновь обратился к защитникам:

– Воины! Вы зря отдаете свои жизни. Ваш правитель – враг нашему, а не вы. Вместо того чтобы просто так отдать свои жизни, вы могли бы сохранить их и биться в нашем воинстве. Посмотрите, вон стоят три сотни воинов, и, когда я уеду, они пойдут на штурм, а после пойдут еще три сотни, а затем еще три сотни. Все они сытые и свежие, и ни у одного нет ни раны. А вы все захлебываетесь кровью. Сдавайтесь! Сложите оружие. У таких, как вы, воителей должны быть дети, так как они украсят род людской!

Возле коня всадника вонзилось несколько стрел.

– Следующие мы пустим в тебя!

Всадник повернул коня и поскакал в сторону войска монголов. Вновь враги побежали на штурм прямо по телам, и вновь защитники Рязани подняли оружие дрожащими от усталости руками.

– Ну, детки, стоим насмерть. Держимся друг друга. Николай, Никодим, Богом прошу вас, жизни свои берегите, – напутствовал своих детей Гавриил Константинович и вскинул лук.

Вновь над стеной пошел дождь из стрел, который не давал высунуть голову из-за укреплений, но уже заглянувшие не раз в глаза смерти рязанцы бесстрашно ответили на выстрелы выстрелами.

Стоны и крики, которые даже в короткие минуты передышки не смолкали, разразились над городом с новой силой.

Прощание князя Всеволода Юрьевича с супругой

Сын великого князя владимирского князь новгородский Всеволод Юрьевич вошел в покои своей супруги княгини Марины Владимировны.

Всеволод был женат на Марине уже семь лет. За это время Господь послал им двух детей – княжну Евдокию и княжича Авраамия. Своего сына князь Всеволод назвал в честь недавно прославленного Церковью святого. Купец Авраамий отказался отречься от Христа в стране мусульман и за это принял мученическую смерть.

Марина Владимировна подошла к супругу. Княгиня знала о том, что Всеволод поведет рать к Коломне, чтобы вернуть Рязань, которую захватили не то печенеги, не то половцы, не то и вовсе гунны, или, вернее, их потомки.

– Княгиня, вот и снова мы расстаемся. Как мало времени мы проводим вместе, но ничего. Настанет день, и мы с тобой счастливо заживем вместе. Скоро уже это время.

Княгиня Марина усмехнулась, так как в слова супруга не верила и понимала, что доля княжеская иная. Не будет им покоя, не судьба им вместе жить да детишек растить.

– Сохрани тебя Господь, супруг. Всеволод, ты, когда с ворогами в бою сойдешься, береги себя и помни: твоя жизнь дороже сотен других для меня и для всего русского народа. Может быть, настанет день, и ты станешь великим князем. Конечно, до этого еще немало воды утечет, но верю, что это время придет.

– Марина, не думаю, что ослабленное воинство степняков может представлять нам с братом угрозу. Мы с Владимиром заберем Рязань. Отец хочет посадить его там на княжение. Больше не будет никакого великого Рязанского княжества. Скажи мне, Марина, а ты как считаешь, правильно ли отец поступил, что не пришел сразу на помощь Рязани? Я вот последнее время задумываюсь над этим вопросом. И не потому, что боюсь. Просто иногда мне кажется, что нас за такую жертву Бог не простит. Ты ведь знаешь, что рязанцы нам передали с гонцом ратным?

– Что? – спросила княгиня Марина.

– Они сказали, что они стоят здесь насмерть и уже не ждут помощи, но веруют, что смерть их не напрасна.

– Всеволод, видно, такова воля Господа. Понимаю, что ты терзаешь себя и страдаешь от того, что пролита кровь православных, но не один великий князь владимирский в ответе за это.

– Так-то оно так, – согласился Всеволод Юрьевич, – только все равно мне как-то не по себе. Дело не в жизнях – их Бог забрал, а как бы потом слава дурная о нашем роде по Руси не пошла. Ведь мы могли прийти на помощь, а не пришли, да еще и послов монгольских, которые чуть нам в лицо не плюнули, приняли с почетом. Куда почетнее нашего родича Олега Ингварьевича.

– Родич родичем, а ты, Всеволод, не забывай, что отец его Ингварь Игоревич и дядя Юрий Ингварьевич и вовсе были в плену у твоего отца и только благодаря его милости получили княжение.

– Это верно, Марина, но все равно неспокойно мне. Может быть, отец не прав, и не будет наша победа над монголами радостным событием, а лишь сделает нас коварными в глазах других князей. Будут потом говорить, что мы кровью и позором Рязань своему роду заполучили.

Княгиня подошла к столу, на котором лежало ее рукоделие. Марина не любила проводить время за вышивкой, но ей, как достойной женщине, было необходимо этим заниматься. Из-под вышивки она достала причудливо сплетенный из различных лоскутков браслет.

– Вот, возьми его с собой. Пусть он тебе в походе обо мне напоминает. Я сама его плела с дочкой, с Евдокией. Часть она – часть я. Пусть о нас напоминает.

Княгиня надела браслет на руку супруга, а после с улыбкой сказала:

– Пойдем с детьми простишься, а то уедешь сейчас не попрощавшись!

– Да разве я хоть раз так делал?

– А потому и не делал, что я всегда напоминаю.

Смерть Василисы Николаевны

Шел пятый день осады Рязани. Защитники были обескровлены, но с каждым погибшим, с каждым раненым люди становились все более и более ожесточенными и не желали сдаваться. Слишком многие отдали жизни, чтобы удержать город.

Великий князь Юрий Игоревич понимал, что проявленное мужество не сохранит ни город, ни его жителей. Сам великий князь хотел пасть в бою, но смерть миновала его. Четыре раза он самолично возглавлял атаки и вылазки и все четыре раза остался невредим.

Великий князь сидел на коне и смотрел, как снег заметает улицы. В этот момент великий князь неожиданно вспомнил, как они с сыном и племянниками травили зверье летом. Его племянник Олег в тот день не хотел ехать к великому князю владимирскому просить о помощи. Может, он был и прав. Когда мы еще сможем вот так собраться в тереме, построенном по указу великого князя Ингваря Игоревича, его брата. Теперь никогда. Пал в бою Олег, принял мученическую смерть Федор. Роман отошел к Коломне. Может, он сохранит жизнь и станет следующим великим князем.

– Воины, мы вновь выскочим за стены и заставим басурман отхлынуть. Помните, с небес на нас взирают те, кто уже принял смерть. Будьте достойны их славы! – прокричал великий князь Юрий Игоревич, посылая коня галопом к воротам.

Интересно, а дружинники понимают, что все это только слова, а на самом деле нет никакой славы, нет? Все ушло, и осталась только нестерпимая душевная боль, которая убивает.

Дружина великого князя в очередной раз заставила монгольских воинов отхлынуть к тыну, и это дало возможность защитникам на стенах выстоять и перебить начинавших одолевать их монголов.

Великий князь Юрий Игоревич посмотрел на несущуюся на него конную лавину монголов. Может, вот так пустить коня навстречу им и сшибиться в последней схватке, зная, что обречен?

– Отходим, великий князь, – услышал он крик, – отходим!

Один миг великий князь позволил себе на сомнения, а после повернул коня и поскакал к воротам города. Не сегодня, решил Юрий Игоревич, еще пока стоит Рязань и, ей нужен великий князь. Нет, не для того, чтобы он правил после того, как напасть минует, а для того, чтобы побольше ворогов положить под стенами.

Монголы понимали, что конная дружина великого князя успеет укрыться за стенами, и не пытались ворваться за ней следом.

В прошлую такую вылазку монголы предприняли подобную попытку, но она дорого им стоила. Рязанцы, предвидя это, подготовили им ловушку, и когда конники ворвались было уже в город, то там встретили лес копий, которые нещадно разили их и заставили пасть под ударами.

Василиса Николаевна находилась возле стен и помогала раненым воинам дойти до тепла. Жительницы Рязани не могли просто смотреть на смерть своих супругов и сыновей, поэтому многие пришли к стенам. Пришла и Василиса.

Из статной и видной женщины она превратилась в старую бабку. Волосы ее поседели, и никто бы не узнал в этой старухе боярыню Василису Николаевну. Пали в бою ее дети и супруг. Младшие сыновья боярыни вчерашней ночью сбежали на стены, где и нашли свой конец. Лишь один Никола остался жив и невредим.

Теперь вообще было непонятно, как и какими силами рязанцы удерживают город.

– Терпи, богатырь, – шептала Василиса Николаевна воину с пробитой ногой, – терпи, сынок, помогу тебе дойти. Да ты не бойся, обопрись на меня.

Василиса помогла парню дойти до тепла. Там он повалился на лавку. Из пробитой стрелой ноги струилась кровь.

– Господи Иисусе, как больно-то!

– Да ты не держи в себе, – ласково проговорила Василиса, – коли больно, то кричи! Сейчас мы тебе рану промоем да стрелу извлечем. Еще будешь потом с девками скакать!

– Да не будет никаких больше плясок, – влезла в разговор пришедшая на помощь Василисе женщина, – не будет! Разбит боярин Евпатий, а с ним и все черниговское войско. Все до единого пали! Падет город, и предадут его огню!

– Нет, не слушай ее, мальчик, как тебя звать-то? – спросила Василиса Николаевна у раненого.

– Андрей!

– Придет боярин Евпатий. Говорят, уже завтра. И с ним шестьдесят тысяч ратников. Все князья южных земель идут нам на помощь. На вот, зажми в зубах палку, а мы с Настасьей Вратиславовной постараемся стрелу извлечь.

Боярыня Василиса Николаевна выдумала про боярина Евпатия Львовича. Конечно же, она не могла знать ни где он, ни сколько воинов ведет он на помощь к Рязани. Смотря на этого воина, женщина видела в нем своего сына, одного из тех, кто пал.

Странное чувство нахлынуло на Василису. Эх, коли была бы я муж ратный, я бы этих басурман гнала до самых степей, откуда они пришли, а после еще и жгла бы их земли. Всех бы перебила, даже младенцев не пожалела бы. За то, что они пришли на Русь, за то, что столько горя пришло вместе с ними.

– Настасья Вратиславовна, ты Андрюше помоги, а я пойду-ка на воздух, что-то жарко мне здесь!

Сказав это, боярыня Василиса Николаевна вышла из избы, где перевязывали раненых, и пошла к стенам.

Идя по родному городу, она понимала, что все это скоро исчезнет навсегда. Женщина бесстрашно поднялась на стены.

– Ты куда идешь? Остановись! – слышала окрики боярыня.

Поднявшись наверх, она увидела то, что видели воины. Рать монголов не имела числа. Вороги вновь бежали к стенам. Боярыня взяла в руки черпак и зачерпнула смолы. Когда монголы стали лезть по лестницам, она взяла и плеснула смолу на лезущих воинов. Василиса не слышала крика, так как стоны, брань и молитвы смешались в одно.

Влезший через несколько секунд на стену монгол остановился и опустил оружие. Глаза монгольского воина и старой женщины встретились. Боярыня прочитала в его взгляде страх и удивление. Вскоре за ним на стену поднялся еще один монгол.

Василиса Николаевна медленно, не отводя взгляда, подошла к ним.

– Боитесь! Вам тоже страшно? Зачем вы пришли на Русь? Чего вам здесь надо? Крови? Ну так получите.

Монгольский воин смотрел на старую женщину и не знал, что ему делать. Это был не воин, с которым он мог сражаться, а старуха, у которой не было в руках оружия.

Неожиданно воин вскрикнул, и боярыня увидела, как его пробило копье.

– Братцы, подсобите! Басурмане здесь закрепляются! Сюда, братцы!

На глазах Василисы монгол вступил в бой с русским. Русский воин был в одной рубахе, но, судя по всему, ему было не холодно. На нем не было ни кольчуги, ни кожаного доспеха, а в руках был обычный топор.

Господи, да ведь это Глеб-портной, узнала воина боярыня.

Глеб могучим ударом сбил поганого с ног, а после, отбросив топор, схватил его руками за шею и стал душить. Василиса посмотрела по сторонам. Повсюду она видела бой. Я сюда не посмотреть пришла, проговорила про себя Василиса, а ворога сразить.

Василиса увидела, как противники лезут по лестнице, и, наполнив большой ковш смолой, выплеснула на забирающихся. Дикий вопль обожженного человека смешался с другими. Понимая, что она не успеет вновь наполнить ковш смолой, Василиса взяла копье, валяющееся неподалеку, но воспользоваться им не успела.

Василисе Николаевне не представилась возможность взглянуть в глаза тому, кто лишил ее жизни. Женщина опустилась на колени, прижимая руку к груди, из которой торчала стрела.

Разговор княгинь

Две княгини занимались рукоделием. Княгиня Марина Владимировна, супруга князя Всеволода Юрьевича, и княгиня Христина Мстиславовна, жена князя Владимира московского, не были крепко дружны, но сейчас их супруги, братья, ушли с войском.

– Думаешь, эти печенеги и впрямь так могучи, что, захватив Булгарию, захватят и Рязань? – нарушила молчание Христина. Она была лет на десять младше Марины и пока не имела детей.

– Думаю, враги не столь сильны. Думаю, к весне наши супруги вернутся с победой. Ты станешь княгиней рязанской!

– Послушай, а что, если их убьют враги? Что, если и впрямь их силы огромны?

Княгиня Марина Владимировна и сама об этом думала, но, чтобы эти мысли не сломали ее волю, она гнала их от себя. Доля княгини – жить и знать, что твой супруг постоянно служит государству и ходит в походы, в которых, конечно же, может и найти свой конец.

– Бог не допустит, Христина. Будем молиться о том, чтобы он уберег их от удара вражеских сабель.

– Марина, неужели ты не видишь, что происходит? Что это за сила, что смела Булгарию и Рязань? Что это за сила?

– Христина, гони от себя эти мысли! Владимирское великое княжество – самое могучее на Руси, и никакие степняки ему не угроза. Увидишь, весной в Рязань княжить поедешь!

– Марина, ты что, слепая? Великий князь Юрий Всеволодович, конечно, мудрый правитель, но он не понимает, что за угроза нависла над Русью. Только если все потомки Рюрика соберутся вместе, они остановят врагов!

– Где ты об этом слышала, Христина? Кто тебе такое сказал?

Княгиня Христина Мстиславовна ничего не ответила Марине Владимировне.

– Послушай, Христина, я тебе сейчас скажу, ты запомнишь, и больше никогда мы с тобой к этому разговору не вернемся. Великий князь Юрий Всеволодович знает куда больше нас, и его решения куда более верные. Если мы начнем предаваться страху, то и другие, смотря на нас, испугаются. Мне тоже иногда страшно, но я верю, что мой свекор прав, и верю, что к весне мой муж вернется.

– Да не веришь ты ни во что! Вижу я, что ты испугана, как и я.

Прямо в душу смотрит, подумала княгиня Марина Владимировна. Да, мне тоже страшно и обидно за то, что мы здесь понимаем угрозу, нависшую над Русью, а великий князь видит в этом совсем иное.

– Христина, а скажи, как у тебя так хорошо вышивка получается?

– Ты зачем меня о глупостях спрашиваешь? Какое тебе дело до вышивки? Ты, как я знаю, не особо охоча до таких дел. Ты не хочешь больше говорить о том, что все неправильно и не в одиночку должны мы противостоять монголам, а вместе с другими князьями!

Княгиня Марина Владимировна отложила свою работу.

– А что хочешь предложить ты? Чего ты хочешь, княгиня?

– Надо нам идти к нашему свекру великому князю Юрию Всеволодовичу и говорить, о чем мы думаем! Не сидеть просто и ждать, а идти что-то делать!

– Когда мне было семнадцать лет, как тебе, я тоже думала так же! Мы можем прийти к великому князю вместе и сказать ему, о чем мы думаем. Знаешь, что он сделает? Погладит тебя по головке и скажет, чтобы ты не переживала. Он все давно продумал, и нам даже голову забивать этим не нужно. Мне он посоветует детишек растить во славу рода, а тебе поскорее заиметь! Все.

Христина тоже бросила свою работу, которая была куда более привлекательной, чем у Марины.

– Марин, а скажи мне, зачем ты вообще занимаешься рукоделием? У тебя это не получается, и тебе это не любо.

– Так положено, Христина!

– Да вот потому, что ты делаешь все, как положено, сейчас ты не пойдешь со мной к великому князю и нашему свекру! Потому, что так не положено, нам давать ему советы. Маринушка, он слеп и не видит ничего, кроме того, что хочет увидеть! Рязань падет, а за ней падет и Владимир. Мне не за себя боязно, а за тех людей, которые смотрят на нас и думают: «Они вон не боятся, значит, все в порядке». Ничего не в порядке! Мне сон приснился, что беда к нам пришла!

– О-о-о! Христинка, коли ты снам верить будешь, то ты дурной советчик. Суета все это. Не верь в суету, не будь суеверной!

– Да не во сне дело, а в том, что никто, кроме нас, не может спасти наших супругов. Пойдем к великому князю и скажем ему, что надо всю Русь собирать на бой!

Марина Владимировна вспоминала, как она много лет назад так же пылко пыталась доказывать своему супругу, чтобы тот повлиял на волю отца. Нет, Христина ничего не понимает. Великий князь не из тех, что будет слушать своих невесток или сыновей. Он улыбнется, может, пошутит, но слушать не станет. Дай Господь, чтобы он оказался прав и чтобы вправду к весне Владимир сел княжить в Рязани.

– Если ты не пойдешь, я одна пойду! Сиди вышивай, у тебя все равно ничего не получается, только ткань и нити переводишь! – сердито произнесла княгиня Христина и хотела было уже выйти, но княгиня Марина Владимировна взяла ее за руку:

– Я с тобой, Христина, но помяни мое слово – не будет от этого пользы.

Христина и Марина робко вошли в покои великого князя. Поступок был в высшей мере дерзкий и раньше никогда ими не совершаемый. Великий князь Юрий Всеволодович сидел за столом, опершись на локоть, и словно дремал. Увидев невесток, он приветливо им улыбнулся и, встав со скамьи, подошел к ним.

– Доченьки! Вот пришли ко мне, ну давайте потолкуем. Как Авраамий, как Евдокия? – спросил у княгини Марины великий князь.

– Слава Господу, батюшка, – ответила Марина.

– Христина, а как ты, не скучаешь? Я вот заскучал. Сижу один, и вроде дел государственных немало, а ничего делать душа не лежит. Княгиня Агафья Господу молится.

– Батюшка, – смело начала княгиня Христина, – эти печенеги – великая опасность для Руси! Мне тут сон приснился, что беда случится.

– Знаю, доченька. Ты не пугайся. Перед сном сходи в церковь, тогда и дурные сны сниться не будут.

– Батюшка, я не про сон! Беда на Русь пришла!

– Знаю, Христинушка, ты не переживай. Рать наша великая и доблестная. Мы эти трудности преодолеем. Будешь в Рязани княжить.

– Да не буду я в Рязани княжить, батюшка! Что это за сила, которая смяла булгар, а после на Рязань обрушилась? Я выведала последние слова великого князя рязанского. Они хотят, чтобы их смерть была не напрасна! Батюшка, это не просто слова – это грозное предупреждение!

– Ты права, Христина, – ласково проговорил великий князь Юрий Всеволодович, – но ты не беспокойся. Не об этом тебе думать надо. Вон, скушай яблочко моченое. Я страх как люблю их. И сходи в церковь. Господь тебя успокоит.

– Батюшка, – робко заговорила княгиня Марина Владимировна, – может, и впрямь прислушаться к словам рязанского князя и собрать могучую рать, чтобы побить этих печенегов?

– Я собрал, Марина. И увидишь, твой муж и мой сын разобьет ворогов. Вот, тоже яблочко возьми. Ох, вкусное яблочко! Ладно, доченьки, хорошо, что вы меня пробудили. Хоть и зима, а дела государственные не терпят лености.

Когда княгини вышли из покоев великого князя, то Марина взяла Христину за руку.

– Ну вот видишь, все, как я и говорила.

– Наш свекор либо глупец, либо мудрец. Не знаю даже, что лучше. Понимаешь?

– Понимаю. Я понимаю, но ничего нельзя сделать. Дай Господь, все обойдется!

– Ничего не обойдется, Марин, ничего! Ничего! Мы поплатимся за безумство. Кровью поплатимся.

Марина обняла Христину и стала гладить ее по голове.

– Да ты просто сильно нервничаешь. Я тоже так нервничала, когда мой супруг впервые в поход ушел. Тоже мне было не по себе. Но с ними верные люди, которые за них головой отвечают. Они свои жизни положат, чтобы сохранить жизни князей. Увидишь, весной княгиней рязанской станешь. Рязань – не Москва, тебе бы радоваться.

Падение Рязани

Огромный камень ударил о деревянную стену, заставив разбежаться воинов, находящихся на ней. Следом за первым камнем ударил второй. Пущенные из поставленных стенобитных машин валуны ударялись о стены.

– Великий князь, стены ломают с помощью катапульт!

Великий князь Юрий Игоревич понимал, что наступает конец. Все, его бой, нет, его война закончена.

– Созывай всех защитников! Пусть оставят стены и спешат ко мне!

Удары валунов крушили построенные на совесть стены, а рязанцы стягивались к великому князю. Они шли, помогая друг другу, изнуренные, все покрытые кровью, своей и противников, а многие и вовсе раненые и только благодаря неописуемой воле продолжающие бой.

– Рязанцы! Православные! Враги сокрушают наши стены, и мы можем выбрать одно из двух – сложить оружие или принять смерть. Тех, кто хочет сложить оружие, я винить не стану. Вспоминайте о нас в своих молитвах! Те, кто хочет найти смерть в бою, пусть готовятся к последней схватке. Схватке, в которой мы все падем, так как силы противников намного превосходят наши.

– Княже, – услышал великий князь голос из толпы, – наши братья, отцы и сыновья лежат здесь. Как можем мы сложить оружие? Веди нас на смертный бой, и пусть запомнит Степь, что русские воины умирают, но не сдаются!

– Верно говоришь! Смерть и слава лучше неволи, рабства и позора! Насмерть стояли на стенах, встанем насмерть и в городе!

Стены рухнули, пробитые камнями, и в пролом понеслась монгольская конница. Ров перед городом был давно завален телами и ветками, которые монголы побросали туда, чтобы было легче атаковать стены.

– За Русь! На смерть! – провозгласил великий князь Юрий Игоревич, снял шелом, перекрестился и пустил коня навстречу врагам.

В этом последнем ударе дружина великого князя рязанского, казалось, превзошла сама себя. Монгольские всадники падали десятками, пронзенные копьями славных витязей, и казалось, что невозможно сразить таких богатырей.

В последний бой дружинники пошли в сияющих доспехах. Казалось, победить просто невозможно, но вот упал конь под первым, а второго сразила стрела, нашедшая щель в доспехе. Пал третий, сраженный саблей. Витязи умирали, но не только не стали отступать перед напором монголов, но и сами стали теснить их.

Пешие воины тоже вступили в бой. Ощетинившиеся копьями, они разили монгольских всадников, но и сами падали под их ударами. Перед смертью защитники Рязани словно перестали чувствовать усталость и боль. Отчаяние застлало все.

И вот впервые за весь штурм Рязани монгольские всадники попятились, а после обратились в бегство.

– С нами Бог! – послышались возгласы рязанцев. – Враг бежит!

Это был лучик надежды среди туч отчаянья. Монголы не отступали, а лишь отхлынули, чтобы вновь ударить.

Николай Гаврилович стоял в первом ряду пехоты, держа обеими руками копье. Он понимал, что это конец. Господь сохранял его жизнь весь штурм, но теперь, видно, и его он призывает к себе.

– Господи, помоги мне перед смертью не струсить и не смалодушничать. Пошли мне достойную смерть!

Монгольская конница вновь разбилась о русскую доблесть. Когда начался бой, Николай вдруг перестал чувствовать страх. Так происходило всегда и на стенах, и в городе. До боя было страшно и хотелось убежать, а когда бой наступал, то страх исчезал и сменялся каким-то иным чувством.

Николай ударил копьем по всаднику, и тот, схватившись руками за живот, выронил оружие.

– За Русь! За братьев, за батюшку! Получи, поганый!

Заросший шерстью монгольский конек сбросил своего мертвого хозяина и хотел встать на дыбы, но Николай схватил его под уздцы и лихо запрыгнул на него.

– Держи копье, Никола, – крикнул, бросая ему копье, один из воинов.

Николай, несмотря на свой молодой возраст, прославился в этом бою. Нет, не сильными ударами, не ратным умением, а отчаянием, которое присуще молодости.

Николай развернул коня и поскакал навстречу противникам. Монгольский всадник, увидев юношу, посчитал это вызовом и поднял руку. Видно, он был не меньше сотника, так как монголы расскакались, освобождая место для поединка.

– Урус!

Никола ничего не ответил. Конь нес его на противника, а он, вцепившись одной рукой в гриву, а другой придерживая копье, не знал, что делать. Монгольский воин, принявший вызов, видел перед собой не юношу, а одетого в кольчугу воина на коне и с копьем в руках. Воин этот был одного с ним роста и, видимо, желал единоборства.

Боярин Евпатий говорил, что если отпустить руку от седла, то страх исчезнет.

– Господи, помоги мне! – прошептал Никола и, отпустив руки от гривы, направил копье на монгольского всадника, который явно намеревался отбить его щитом и сразить Николу саблей.

Не будет честного боя, подумал Никола и в последний момент вместо того, чтобы ударить копьем по монголу, перенаправил острие на коня.

Парень вылетел из седла. Оказавшись на земле и перекатившись, он встал. Он видел, как монгол пытается выбраться из-под подбитого коня.

Никола не стал ждать и кинулся на него с голыми руками. Монгольский воин был придавлен убитым конем и поэтому не успел подняться на ноги. Парень, не думая о том, что делает, схватил монгола за шею и начал душить.

Противник сумел обнажить кинжал и, понимая, что задыхается, со всей силы ударил русского витязя.

Николай впервые ощутил нестерпимую боль, которая происходит от того, что рвется тело. За первым ударом последовал второй, но парень не разжимал руки. За вторым ударом – третий, но уже не такой сильный и не сумевший пробить кольчугу. Силы оставляли парня, но рук он не разжимал.

Монгол, теряя сознание, из последних сил пытался заставить воина разжать смертельную хватку.

Когда ворог перестал подавать признаки жизни, Николай Гаврилович разжал свои руки и повалился на землю.

А почему я не чувствую боль, подумал Николай, а почему все растворяется?

– Господи, прими ме…

Великий князь Юрий Игоревич после того, как потерял в бою коня, продолжил бой пешим. Кольчуга на князе была изорвана, а многочисленные раны предвещали его скорый конец. Монголам удалось сломить сопротивление русских воинов и разбить их на мелкие отряды, которые отходили в глубь города.

Вокруг Юрия было порядка сорока воинов. Они вместе с князем пятились к терему, в котором жил ближник великого князя боярин Демид Твердиславович.

Между тем Демид Твердиславович, когда узнал, что город вот-вот падет и бой идет уже на улицах, встал с постели и вышел на крыльцо в доспехах и при оружии.

Боярин смотрел на город, которому долгое время служил и не получил от его правителя ничего, что было бы достойно его деяний. Боярин увидел отступающих воинов и легко узнал среди них своего бывшего друга великого князя Юрия Игоревича. Хорошие на великом князе доспехи, отметил про себя боярин. Что ж, скоро стану великим князем, и не такие на мне будут.

Великий князь бился с остервенением, не жалея жизни. Понимает, что проиграл, размышлял боярин, понимает, что самое лучшее, что он сейчас может сделать, – это сдохнуть. Он думал, что меня опозорит, выбрав своему сынку дочку по крови княгиню, а не мою дочь, худородную. Что ж, самое время мне перестать быть худородным. Я создам новую династию, и мы будем править в Рязани. Нам не нужна Русь, хватит и одного великого княжества. Да, я признаю власть великого царя и хана, но лишь на время. Монголы – степняки. Как пришли, так и уйдут.

Копье пробило живот великому князю, разорвав кольчугу. Юрий Игоревич понимал, что пришла смерть. Что теперь будет? Боль жуткая!

– Слава и смерть!

– Княже! – заорал один из воинов, бьющихся рядом. – Князя убили!

– Бейтесь, братья! – произнес великий князь, опускаясь на колени. Он не знал, что с крыльца терема на его смерть взирал его ближник. Взирал и усмехался.

Демид Твердиславович и его дочери

Те жители, что не в состоянии были оказать сопротивление, бежали к храмам, надеясь там найти спасение. Монголы, облившиеся кровью и разъяренные столь жестким сопротивлением, не жалели никого.

Боярин Демид Твердиславович опасался того, что монгольские всадники пожалуют и к его порогу. О том, что он вовсе не болен, знала, помимо самого Демида, его супруга Ирина. Дочери не знали и теперь сбежались к отцу, который якобы выздоровел.

– Дети, теперь я вам всем скажу правду! Мы одержали верх. Нет больше угнетателя Юрия! Монгольский царь и хан обещал сделать меня великим князем рязанским. Мы не должны покидать терем до того момента, пока резня не закончится.

Боярин внимательно всмотрелся в лица своих дочерей. Елена и Мария смотрели на него дикими глазами.

– Ты что же, батюшка, Русь продал? – спросила Елена. – Ты что наделал-то!

– А ну рот закрой, – вмешалась боярыня Ирина, – отец знает, что делать! Ты бы глазки опустила и послушала.

– Я за тебя Богу молилась, чтобы ты выздоровел, а ты Отечество наше предал! – закричала Мария. – Как жить с этим?

Она выбежала из комнаты и побежала к дверям.

– Маша, куда ты? – испугалась Елена и побежала вслед за сестрой. – Стой! Не выходи на улицу! Господи, да остановись ты!

Боярин Демид и боярыня Ирина переглянулись, а после поспешили за дочерьми.

– Стойте, дуры, город пал, и не дай Господь вам увидеть, что там творится! – заорал боярин и схватил Елену за руку.

Мария выбежала на улицу и почувствовала запах дыма. По всему городу слышались крики. Девушка была одета легко, и холодный ветер тут же заставил ее задрожать.

Бежать! Бежать прочь от дома родителя. Господи, что же такое происходит! Как людям-то в глаза глядеть? Я ни на секунду здесь не останусь. Пусть лучше вообще у меня не будет родителей. Лучше безродной быть, чем дочерью предателя. Уйду в монастырь и буду молитвами и слезами вымаливать у Господа прощение.

Мария выбежала со двора на улицу и сразу же наткнулась на мертвых воинов. Русские витязи лежали вперемешку с монгольскими всадниками, а снег, который покрывал землю, был окрашен кровью. Девушка не знала, куда бежать, и решила поспешить к церкви.

Боярин Демид выбежал вслед за дочерью на улицу, но ее там уже не было.

– Машенька! Вернись, не вернешься – смерть! Что же ты творишь, дочка!

Кто-то поджег город, прикинул боярин. Ветер сильный – пожар будет большой. Что же делать, как дочку найти? Вот Машка делов натворила. А я, старый дурак, не сообразил, что спешить нельзя. Надо было дождаться, когда монголы город возьмут, а я поспешил. Хотел сказать им, что отныне они не боярыни, а княжны и дочки правителя.

Конечно, боярин Демид Твердиславович не был настолько прост, чтобы во всем полагаться на милость завоевателей. Он понимал, что после того, как город пал, надобность в нем уменьшается, и планировал не просто ждать награды, а проявить себя. Перед штурмом множество золота и драгоценностей спрятали в потайном месте, о котором он знал. Их он и собирался преподнести великому царю и хану в знак своей покорности.

Великий царь и хан, конечно, не нуждался в богатствах и сам мог озолотить кого угодно, но явно нуждался в покорности. А покорность боярин готов был ему предоставить.

Выйду со двора, и я стану простым воином с оружием в руках. Найду свой конец – снесут мне голову. Ну, Маша, что же ты натворила? Куда ты убежала, думал боярин.

К крыльцу подбежал какой-то человек, не рязанец, а, наверное, из окрестностей, так как они не были знакомы. В руках у него был окровавленный топор.

– Православный! Поганые церковь грабят, вижу, ты с оружием и в броне! Айда со мной, умрем под сенью храма!

– А ну пошел отсюда, пес, пошел! – закричал на него Демид Твердиславович.

Человек посмотрел на боярина с недоумением. Он не знал, что перед ним стоит ближник великого князя, и видел в нем русского, который вышел на бой с ворогом.

– Там еще бьются какие-то воины! Чует сердце мое, бьются. Здесь ты без пользы умрешь, но как знаешь! Каждый сам выбирает смерть!

Боярин, смотря на этого человека, неизвестно почему ощутил к нему ненависть и, быстрым движением обнажив меч, нанес по нему стремительный удар.

Человек, пронзенный мечом, повалился на землю.

– Нет, каждый умирает, когда приходит время.

Боярин повернулся и пошел домой. Неожиданно в глубине души он подумал, что было бы хорошо, если бы хоть кто-нибудь пустил в него стрелу. Вот взял бы и убил его. Может, и зря я поддался тогда соблазну. Это обида во мне говорила, вот я и предал. А сейчас и руки в крови испачкал. Впрочем, боярин понимал, что это не самое большое злодеяние на его счету. Многие заплатили жизнью за его обиду.

– Где Маша? – спросила отца рыдающая и сдерживаемая матерью Елена. – Пустите меня! Да вы ведь не родители – вы предатели и змеи!

– А ну успокойся! – прикрикнул на дочь боярин Демид Твердиславович и, не раздумывая, отвесил ей оплеуху. – Замолчи и не смей так с отцом говорить!

Елену оплеуха быстро привела в сознание, и она перестала реветь и уставилась на своего родителя.

– Нет больше Марии. Коли не умерла сейчас, умрет до наступления темноты. Нам ей не помочь. Все, доигрались. Прости, Господи. – Боярин Демид хотел было перекреститься и уже поднес было руку ко лбу, но не стал.

Боярин схватился обеими руками за голову и закричал:

– Маша! Что же ты натворила!

– Вот что, Демид, – сказала боярыня Ирина, – я пойду дочь искать. Коли судьба мне найти свою смерть, так тому и быть.

– Сядь на место, дура, может, Господь и сохранит ее. А так еще ты сгинешь. Сядь, я сказал!

Ирина села на лавку, а боярин Демид посмотрел на Елену и усмехнулся:

– Вот так, доченька, князьями становятся. А ты думала как? Собираются люди родовитые и выбирают? Нет. Власть вырывают с кровью и болью! Так-то.

Проговорив эти слова, боярин Демид Твердиславович плюнул на пол, а после подошел к Елене.

– Не подходи! Не подходи, прошу тебя! Ты хуже монголов – они враги, а ты предатель!

– Предатель, – рассмеялся боярин Демид Твердиславович, – да я ведь даже не для себя стараюсь-то – для вас с Машей! Вы, может, жизнь проживете достойную. Помнишь, как рыдала ты, когда княжич Федор на Евпраксиньке женился? А думаешь почему? Потому что в ней кровь князя, а ты челядь при ней. Холопка! Вот как к нам относились князья Рюриковичи. Я за Юрия Игоревича кровь проливал, а он своему сыну эту… Да чего говорить, Лена, такая вот жизнь!

– Пусти меня, отец, я хочу умереть русской боярыней, а не жить княжной, дочерью изменника. А чтобы ты себя не обманывал, первое, что ждет тебя от твоих новых хозяев, – кол!

Боярин Демид вновь рассмеялся и положил руку на плечо Елене.

– Кол, говоришь. А ты думаешь, отец у вас такой простой и ни о чем не подумал? Я, Лена, все давно обмозговал. Я знаю здесь все и в городе, и в окрестностях. Меня знают и уважают. Поверь мне, монгольский царь выполнит свои обещания, так как он не глупец. Без меня здесь все исчезнет. Люди разбегутся. А со мной Рязань станет покорной и не доставит ему хлопот.

– Чтоб ты сдох!

Демид Твердиславович вновь отвесил Елене оплеуху, а потом взял за плечи и сильно тряханул.

– Еще раз рот откроешь, жизнь в монастыре кончишь! Поняла? Ты с отцом так говорить не смей! Сиди тут, а ты, Ирина, с ней. Что вы на меня вылупились? Я пойду посмотрю, может, Машка воротилась!

Демид вышел. Едва он закрыл за собой дверь, как сел на пол и разрыдался.

– Господи, нет, Господа я о помощи просить не имею права! Что же все пошло не так, как я хотел? Где тот восторг, который я в их глазах увидеть-то хотел? Вместо благодарности – ненависть. Вот чего я заслужил!

Встреча боярина Евпатия с рязанскими воинами

Метель окрасила все белым цветом. Зима окончательно входила в свои права.

– Скоро уже по землям нашего княжества поедем, княжич, – сказал боярин Евпатий Львович. – Считай, что домой вернулись. Посмотри, вон какие-то всадники. Наверное, дозор, но, как говорится, всякое может быть.

Всадники между тем поспешили навстречу боярину и его людям, которые тут же обнажили оружие. Было видно, что к ним скачут не тати, а обученные воины, но предосторожность не мешала.

– Православные! Мы воины великого князя Юрия Игоревича, нас послали соединиться с дружиной великого князя черниговского.

– Меня зовут боярин Евпатий, а прозвище Коловрат. Я ездил в земли Чернигова, но помощи оттуда не привел. Кто у вас главный?

– Воевода Симеон Святославович.

– Веди нас к нему, мне с ним переговорить нужно.

Воины развернули коней и рысью направились в сторону, откуда приехали. Боярин Евпатий Львович вместе со своими людьми проследовал за ними.

– Значит, помощь с Чернигова не придет? – спросил у Коловрата один из ратников.

– Нет, братья, оттуда помощи нам не дождаться. А что тут произошло? Я многого не знаю.

– Не гневайся, боярин, но пусть лучше тебе все воевода расскажет, чем мы. Многое произошло. Все стало иначе.

Евпатий не стал допытываться и продолжил путь.

– Евпатий Львович, – обратился к боярину княжич Игорь Ингварьевич, – коли к нам на соединение рать послали, то, значит, и впрямь дядя, может, меня удельным князем сделает. А это первая дружина, которую я поведу.

Евпатий Львович посмотрел на мальчика и улыбнулся. Как бы это не значило другое, подумал боярин. Слова, что принес в Чернигов ратный гонец, были совсем не веселыми. На душе у боярина Евпатия скребли кошки, но он старался никак это не проявлять.

Воины, посланные на соединение с дружиной черниговского князя, ехали верхом по двое. Впереди ехал воевода Симеон Святославович. Увидев скачущих воинов, он пустил коня им навстречу.

Симеон Святославович знал боярина Евпатия Львовича и княжича Игоря Ингварьевича в лицо, и, увидев их, был неслыханно удивлен.

– Доброго здоровья, княжич Игорь Ингварьевич! – крикнул воевода Симеон. – Вы словно ниоткуда появились! Ратники, остановимся!

Воины остановились и быстро стали подготавливать лагерь. Боярин Евпатий Львович спрыгнул с коня и подошел к боярину Симеону, который тоже спешился.

– У меня разговор к тебе, боярин, – начал Евпатий Коловрат.

– Да уж, поговорить нам нужно. Скажи, Евпатий, я правильно понял, что нет никакой помощи?

– Правильно, боярин. Правильно. Теперь рассказывай, что там произошло за время моего отсутствия.

Боярин Симеон недоверчиво поглядел на Евпатия Львовича.

– Да многое изменилось. Давай-ка отойдем и поговорим с глазу на глаз.

– Игорь, – обратился боярин к княжичу, – ты пойди посмотри, как воины зимой стан устраивают. Смотри и учись, а я пока пойду с воеводой парой слов перекинусь.

Когда они отошли метров на сорок от всех, Симеон Святославович начал рассказывать:

– Беда, боярин Евпатий Львович. Неисчислимая монгольская рать вошла в наши земли. Было сражение на реке Воронеж, и там нашу рать разбили поганые. Многие пали в той битве. Никогда не было такой жаркой сечи.

Боярин Евпатий Львович сжал кулаки. Разбили нас поганые, а я без толку на чужбине уговаривал великого князя Михаила Всеволодовича принять нашу сторону.

– Дурные вести! Великий князь жив, княжич Федор Юрьевич, другие князья?

Евпатий увидел, что боярин Симеон отвел глаза и явно что-то не хочет говорить.

– Княжич Федор Юрьевич и князь Олег Ингварьевич Красный отдали Богу души. Князь Олег прикрыл отход выживших. Пал муромский князь Юрий Давыдович. А сколько бояр и витязей нашли в той битве свой конец, и вовсе сказать нельзя. В общем, вся рязанская земля слезами пропитана.

И впрямь дурные вести, подумал боярин Евпатий. Жаль Евпраксиньюшку, только замуж вышла – сразу вдовой стала. Хорошо хоть, Господь ей в утешение сына послал – Ваню. Вот приеду, хоть увижу его.

– Пронск, Белгород и многие другие селения рязанской земли превратились в пепел. Эти монголы просто звери дикие. Великий князь заперся в Рязани и ждет твою рать. Нас послал примкнуть к тебе.

– А нет никакой рати, Симеон Святославович, вообще никому нет дела до наших бед. Рязань – город крепкий, и, думаю, монголам он не по зубам.

Боярин Симеон Святославович покачал головой.

– Не знаю даже. Ты не видел их воинства и поэтому говоришь такое. Мы думали, что врагов десять тысяч, потом, что около пятидесяти, а по правде мне кажется, что их раз в пять больше, может, в десять. Нельзя сосчитать тьму!

– Две головы решения никогда не примут, воевода. Давай сразу с тобой решим, кто из нас главенствовать будет. Ты или я.

– Ну как тебе, боярин, сказать. Я хоть и первенства не ищу, но думаю, что ты понимаешь: коли нет никакой черниговской рати, то, наверное, мне лучше и остаться всем головой. Ты, Евпатий, за княжича Игоря Ингварьевича отвечаешь.

Боярин Евпатий Львович кивнул, давая понять, что он согласен. В это время к ним приблизился юный княжич Игорь Ингварьевич. Отрок подошел к боярам и, смерив взглядом сначала одного, потом другого, сказал:

– Бояре, хочу собрать сотников и вас на совет. Я княжич Игорь Ингварьевич, и вы должны служить мне. Я еще незрел годами и посему испытываю нужду в ваших советах, но решения будут за мной.

– Княжич, – с улыбкой произнес боярин Евпатий Львович, – да чего тут решать? Мы с боярином Симеоном уже все обдумали. Он рать поведет, а ты воротишься в черниговскую землю. Я сам останусь и буду биться с ворогами.

Боярин Симеон хоть ни о чем подобном с Евпатием не договаривался, но важно покивал головой. Такой воин, как Евпатий, лишним не будет, решил воевода.

– Я из рода Рюрика, боярин, и я сказал, что надо сделать. Собирай совет, будем принимать решение.

– Хорошо, княжич, – согласился боярин Симеон, который быстро прикинул, что сейчас это может быть ему на руку, так как он понятия не имел, куда вести дружину, коли из Чернигова помощи нет, – сейчас все сотники соберутся и будем думу думать.

Совет

Сотники и избранные воины, которые хоть и не командовали в бою, но своими ратными заслугами получили честь участвовать в советах, смотрели на княжича-мальчишку. В их взгляде не было ни насмешки, ни надежды. Они понимали, что этот отрок мало что может решить, но также они понимали, что хоть какой-то князь лучше, чем никакого.

– Воины! – обратился к ним княжич Игорь Ингварьевич. – Я не хочу перед вами темнить душой. Помощи нет и не будет. Все силы, на которые мы можем рассчитывать, сейчас здесь! Вы – эти люди.

– Да как это возможно? Да без черниговской рати мы капля в озере!

– А если я не скажу вам правду, вы слепцы, – отрезал княжич Игорь Ингварьевич, – поскольку я молод и не знаю ратных премудростей, назначаю своим воеводой боярина Евпатия Львовича по прозвищу Коловрат. Он поведет вас, и его слушайте, как меня.

– Да как это возможно, – попробовал возразить боярин Симеон Святославович, – мы тут с боярином Евпатием поговорили и решили…

– Я сказал свое слово. Я сказал, кто будет воеводой.

Боярин Евпатий смотрел на своего воспитанника с восхищением. Хороший князь из Игоря получится. Хороший. Главное, что решительный. Такой сомневаться не будет, а если ошибется, то скорее выход найдет, чем тот, кто, долго все обдумывая, примет верное решение, но когда все пойдет не по намеченной дорожке, не будет знать, как поступить.

– Вот что я хочу с вами обсудить. Идти ли нам к Рязани?

Первым взял слово старый воин, покрытый шрамами, полученными в битвах. Он не был ни сотником, ни десятником, но его хорошо знали. Ярослав Вадимович прошел нелегкий путь, и прошел его со славой. Все знали, что он лучший следопыт. Много лет Ярослав указывал по следам путь, которым разные тати уходили от погони. Он знал каждую березку, а в каждом селе у него были свои люди.

– Монгольское воинство нас всерьез не воспринимает, а посему мы, может, и смогли бы пробиться к Рязани, но что это даст? Надо пройтись и собрать воинов, тех, что успели укрыться в лесах, когда пришли монголы.

– Верно говорит Ярослав, – поддержал богатыря сотник Андрей Николаевич, – верно. Ведь дозорная дружина в бою не участвовала. Там почти пять сотен воинов. Их отрезали от нас, и они, верно, идут следом за Ордой. Ими командует боярин Никодим Васильевич.

– Верно, вместе с ними нас уже полторы тысячи будет. Даст Господь, Рязань выстоит, тогда мы сможем терзать ворогов своими наскоками. Это наша земля, и нам здесь каждый камушек знаком, каждое деревце, каждый ручеек.

– А что ты, воевода Евпатий, скажешь? – спросил Ярослав Вадимович. – Ты у нас голова, тебе и решать. Тебя ведь княжич над нами поставил.

– Мы к Рязани двинемся. Где нам, по-вашему, искать других воинов, будь то сторожевая дружина, будь то еще кто? По лесам и болотам мы только смерть свою найдем. Все будут прорываться с боем в город.

– Воевода, – вмешался боярин Симеон Святославович, – ты, верно, не знаешь, но великий князь послал три тысячи ратников вместе с Романом Ингварьевичем к Коломне. Там, он надеялся, тот соединится с владимирской дружиной.

– Тем паче. Мы двинемся к Рязани, и, когда владимирская рать ударит по монголам с одной стороны, мы ударим с другой, и пусть сила наша невелика, но враги не ждут, что мы обрушимся на них. Главное, чтобы Рязань выстояла.

Боярин Евпатий Львович на секунду представил, что будет, если Рязань все-таки падет. Нет, отогнал от себя дурные мысли боярин. Господь такого не допустит. Если город падет, что тогда станет с Евпраксиньей? Что будет с Василисой Николаевной и ее семьей? Хоть боярин и не всегда с ней ладил, но уже давно считал ее сестрой. Не дай Господь, чтобы с ними чего недоброе приключилось.

– Ну, раз возвращаемся к Рязани, значит, надобно времени зря не терять. Как раз успеем вместе с владимирской ратью на ворога обрушиться, – сказал Ярослав Вадимович.

– Через час выступаем, – подытожил боярин Евпатий Львович, – все, идите к переходу готовьтесь.

Ох, как бы за воеводство свары не случилось, подумал боярин. Только этого нам не хватало! Но, видимо, боярин Симеон Святославович вовсе не собирался настаивать на своем верховенстве.

Ужасные вести

Войско повернуло и двинулось обратно к Рязани. Боярин Евпатий Львович молча ехал рядом с боярином Симеоном Святославовичем. Княжич Игорь Ингварьевич был чуть впереди.

– Княжич в седле держится, словно всю жизнь в походах провел, – сказал боярин Симеон Святославович, – любо-дорого смотреть! Жаль, по годам маловат, а так настоящий витязь.

Боярин Евпатий Львович был польщен словами Симеона Святославовича. За год, что княжич был у него на воспитании, тот и вправду стал ездить на коне значительно лучше.

– Ты, боярин, злобы на меня не держи! Княжич меня воеводой поставил потому, что он меня знает хорошо. Ему так проще. Посуди сам – людям сейчас нужен предводитель, и такой, чтобы рода он был княжеского.

– Да я ведь ничего не говорю, боярин. Ты воевода, значит, я у тебя в услужении, а коли что увижу и свое мнение буду иметь, так сразу тебе скажу. Договорились?

– Добро, Симеон Святославович. А скажи, как Евпраксинья пережила смерть супруга? Слышал что-нибудь? Я ведь в этот момент в Чернигове с княжичем был и не мог даже утешить ее.

Боярин Симеон Святославович не стал отвечать, а отвел взгляд.

– Чего молчишь, Симеон Святославович? – вновь спросил боярин Евпатий Львович.

– Да что тут говорить, боярин Евпатий, коли хочешь ответ на свой вопрос, так слушай. Княжич Федор пал не в бою.

– Как не в бою? Что случилось?

– В общем, решили переговорить с монголами, и он поехал к ним с предложением мира. Эти басурмане, пользуясь тем, что он пришел к ним, потребовали, чтобы он предал всех, сел вперед других на великокняжеский стол и признал себя слугой великого царя и хана. Даже вперед отца.

– И что ответил мой двоюродный брат? – вступил в разговор княжич Игорь Ингварьевич, который, ехав чуть впереди, прекрасно слышал, о чем говорит его наставник. – Что он сказал басурманскому царю?

– А сказал он, княже, что негоже так, и принял за свои слова лютую смерть! Царствие ему небесное.

Проговорив эти слова, боярин Симеон снял меховую шапку и перекрестился. Боярин Евпатий поступил так же.

– Дальше рассказывать, боярин, или не тревожить раны?

– Говори, что дальше было.

– Коли хочешь знать правду – слушай. Княжна Евпраксинья, услышав об этом, взяла ребенка, младенца Ивана, и вместе с ним руки на себя наложила. Нет их больше. Вот такие дела, боярин. Знал, что Евпраксинья тебе словно дочь, и посему не говорил. Говорят, что басурманский царь, прослышав про ее красоту, хотел ее себе в жены взять. Вот она и руки на себя наложила – думала беду от Рязани отвести. Так люди говорят, боярин.

Боярин Евпатий Львович стиснул зубы, чтобы не зареветь. Монголы! Вы причинили мне такую боль, какой я никогда не чувствовал. Я отомщу! Я не остановлюсь и буду биться с вами до самой смерти!

– В общем, боярин, такие вот дела. Нет больше ни Евпраксиньи, ни Федора, ни Ивана. Великого князя словно подменили. Говорят, он смерти в бою искал, но та миновала его.

Я так никогда и не увидел Ивана, никогда, думал боярин Евпатий. Судьба, что же ты творишь? Почему мне выпала такая доля?

– Вот что я скажу тебе, боярин Симеон Святославович. Ты людям, которые за твоей спиной едут, жизни сохранить должен, а мне смерть найти хочется. Плохой из меня будет воевода. Веди рать. Я хочу лишь умереть.

– Евпатий Львович, – вскрикнул княжич Игорь Ингварьевич, разворачивая коня, а затем голосом, готовым сорваться на плач, произнес: – Ты не должен умереть! Ты нужен мне! Ты нужен земле рязанской!

– Я хочу лишь умереть. Послушай, княжич, я уже умер, и только тело мое здесь.

– Нет! Нет, боярин, ты сильный и могучий, и ты переживешь этот удар. Это Господь тебя испытывает!

– Послушай, Игорь, ты уже не нуждаешься в наставнике. Мой долг теперь перебить как можно больше басурман, которые вошли в Русскую землю. Меня уже там, – боярин Евпатий Львович указал на небо, – ждут.

– Не у тебя одного потери, Евпатий, все, кто едет здесь, пострадали. У кого погиб брат, у кого сын. Чтобы ты знал, скажу тебе так. Рязань не выстоит. Скорее всего, она уже пала. Силы врага таковы, что он может по телам подняться на стены! Никогда не было такого могучего воинства, как то, что обрушилось на Рязань. У меня в Пронске жена и две дочери. Старший мой сын пал под Воронежем, а младший едет в этом войске. Слышал я, что Пронск сожжен и не осталось там ни одного человека в живых. Мои, видно, тоже на небе! Скажи, мои потери меньше? Я тоже хочу лишь умереть. Все здесь хотят лишь умереть.

Демид Твердиславович и хан Батый

Монгольские воины вели к своему повелителю боярина Демида Твердиславовича. Он старался сохранить достоинство и поэтому пытался не привлекать внимания своих провожатых. Монголы же не проявляли к нему никакого уважения и, подведя его к всаднику, заставили опуститься на колени. Снег был грязным и мокрым, но боярин склонил голову и дотронулся лбом до земли.

– О великий царь и хан, – заговорил боярин Демид Твердиславович, обращаясь к всаднику, – я твой истинный слуга и смиренно стою перед тобой на коленях. Город Рязань отныне твой, а его подлые правители пали под ударами твоих воинов.

При этих словах Демид Твердиславович хотел умереть на месте. Как я низко пал, думал боярин. Вот дернул меня тогда дьявол взять подарки хана и возжелать власти! Сейчас я с честью был бы в раю у Господа, как убиенный на поле брани, а так, словно пес, валяюсь в ногах у захватчика.

– Ты тот самый Демид, что был другом правителя Рязани? Чего ты хочешь – жизни? Власти? Почета? – спросил хан Батый у Демида Твердиславовича.

Глядя на лежащего у него в ногах человека, хан Батый размышлял. Мне противны предатели, и меня радуют люди славные: на них можно положиться, и они будут служить достойно. Такие вот, как этот, мерзкие предатели. Вступив однажды на стезю предательства, они уже никогда не сойдут с нее. Я желаю отрубить ему голову, но не могу так поступить, так как от этого гнусного червя может быть польза.

– Встань! Я знаю о твоих заслугах, – проговорил хан Батый.

Демид Твердиславович поднялся с колен. В этот момент у него в голове мелькнула мысль: я ведь всего в шаге от царя монголов. Если я быстрым движением вырву кинжал, что висит у одного из воинов на поясе, то у меня будет возможность убить этого человека. Меня ждет мучительная смерть, но я, может быть, омою своей кровью предательство.

Боярин бросил взгляд на монгола, но после вздохнул и, вновь склонив голову, начал свою речь. Он много раз в уме проговаривал ее.

– О великий царь и хан! Твои достойные воители снесли все богатства в центр города, но то, что они нашли в городе, лишь малая толика того, что в нем есть. Множество золота и серебра, драгоценностей и прочего из палат великого князя и церквей снесли в укромное место, и мой долг – отдать это твоим воинам. Прими это в дар от меня и узри мою преданность.

Хан взглянул на предателя. Секунду назад во взгляде этого человека Батый почувствовал угрозу, но сейчас перед ним стоял пес, который уже сломался.

– Ты будешь мне служить, но я не могу тебе верить так, как верят воинам и людям, для которых предательство мерзко. Такие, как ты, более полезны, чем те, кто сохраняет честь. Чтобы ты меня не предал, как ты предал своего князя, я возьму твою жену и дочь к себе в заложники и, если ты вновь поменяешь сторону, предам их такой мучительной смерти, что тебе и не снилось. Ты хочешь быть князем? Ты раб и не можешь быть им. Вон, смотри, это настоящий князь! А не ты, – сказал хан Батый, указывая на человека в рваных одеждах, едва стоящего на ногах. – Он и в плену остался князем. Я не хочу, чтобы от моего имени правили такие, как ты. Но предательство всегда имеет цену. Ты сам ни в чем не будешь нуждаться и будешь жить в достатке, пока ты мне полезен.

Демид Твердиславович присмотрелся к человеку в рванине и с ужасом узнал в нем князя Олега. Их взгляды встретились, и Демид Твердиславович понял, что ему хочется поменяться с ним местами. Лучше идти полонянином, чем быть предателем.

Демид быстро оценил обстановку и понял, что сейчас он уже не сможет убить монгольского царя. Тот момент был единственным – и он его упустил. Как мне жить, если на меня все будут так смотреть, подумал Демид.

– Я рад твоему мудрому решению, великий царь и хан! Я буду служить тебе, как ты пожелаешь, но никто лучше меня не знает города и его людей. Я знаю их и знаю, как не допустить мятежа и платить дань!

– Это не делает тебя князем. Ты раб, но пользу ты и впрямь принесешь. После того как я захвачу мир, я посажу тебя править, где пожелаю, но точно не здесь, где ты все знаешь.

Хан Батый посмотрел на боярина. Надо оставить человеку надежду, решил хан. Этот червь мне еще может быть полезным, и сразу умертвлять его нужды нет, но никогда я не посажу князем такого человека. Такие люди не должны повелевать другими. Они должны быть орудиями в достижении цели. Власть нужно забрать в бою, принять из рук умершего отца, вырвать у родича, но не получить в награду за предательство. За предательство единственная награда – безумная надежда и пустота. Когда-нибудь я захвачу весь мир, и тогда певцы воспоют о предателях и расскажут, что им все пусто и ничто не приносит радости. Тогда никто не будет предавать!

Отчаяние Евпатия

Войско рязанцев остановилось на ночевку. Люди разжигали костры и грелись возле них. Неподалеку когда-то стояла деревенька, но она была сожжена. Тела, частично сгоревшие, запорошенные снегом, лежали на земле. Боярин Евпатий Коловрат один шел по этому мертвому месту.

– В чем вина этих людей? За что они погибли? – ревел боярин Евпатий.

Он знал, что его сейчас никто не слышит. Людям не нравится смотреть на мертвых.

– Я тоже погиб! Господь! За что ты послал мне эти страдания? За что ты наказываешь наш народ? В чем вина Евпраксиньи? В чем вина Федора? В чем вина тысяч погибших людей?

Боярин сел на сырую землю и поднес к губам флягу с хмельным медом. Это была уже далеко не первая фляга, которую он осушил. Он не хотел согреться – нет.

Боярин поднял флягу перед глазами. Мало. Мне надо целое ведро, и не одно, чтобы залить горе.

Сделав большой глоток, боярин Евпатий встал на ноги и подошел к лежащему на земле телу. Он опустился перед ним на колени и смахнул с него снег. Это была старая женщина. Тело частично обгорело, но лицо не было тронуто огнем. Из живота торчала стрела.

– Монголы! Я клянусь, что провожу вас, как полагается. Она разве воин? Разве было у нее в руках оружие? Зачем вы забрали ее жизнь? Вы не люди, а звери!

Боярин влил себе в глотку еще полфляги хмельного меда, а после ползком достиг следующего тела, полностью обугленного.

– Ребенок! В чем его вина? В чем?

Боярин встал на ноги и, зашатавшись, вновь повалился на землю. Лежа на земле, он заплакал, словно дитя. В этих пьяных слезах он оплакивал и Евпраксинью, и Ивана, и всех павших от мечей монголов. Он не хотел вникать в то, что Евпраксинья сама наложила на себя руки. Она умерла из-за монголов, и это главное. Он отомстит. Его жизнь больше не имеет другой ценности.

Началась метель. Снег быстро засыпал лежащего на земле боярина. Евпатий Коловрат понимал, что если он сейчас заснет, то больше никогда не проснется. Из последних сил он встал на четвереньки, а затем в полный рост. Боярин сделал несколько шагов и вновь повалился на землю.

– Я мертвый. Я уже умер в душе, но прежде, чем испустить дух, я убью! Многих! Многих!

Боярин вновь встал на ноги и пошел в лагерь. Сделав несколько шагов, Евпатий махнул рукой, вновь сел на землю и влил себе в глотку остатки меда. Боярин закрыл глаза и так сидел несколько минут, а после, открыв их, выдохнул и встал.

Могучий богатырь, взяв себя в руки, одолел хмельную дремоту и безумие. Евпатий медленно, но почти не шатаясь, зашагал к лагерю. Навстречу к нему шли двое мужчин.

– Господи, православный, да ты, верно, из дружины! Ох, и чего же ты хмелю так напился?

– Кто вы?

– Мы немногие из тех, кто успел укрыться в лесу, когда степняки жгли деревню и угоняли скот. Многие в полон попали, те, кого сразу не убили. Если ты из войска – возьми нас с собой. Скажи воеводе, что мы ни о чем, кроме как о смерти, желать не можем!

– Как звать?

– Терентий, а это Феофилакт, ну а по-простому так меня звать Потап, а его Пень.

– Коловрат!

– Ну по тебе видно, другого прозвища тебе и не дашь. Хотя еще Вырвидуб или Валун подошло бы!

– Чего людей не хороните?

– За жизни выживших боролись. Нас спаслось семеро, но многие ранены были. Двое детей. Все умерли, кроме нас. Мы к погорелью шли, чтобы поискать там чего.

Боярин Евпатий сел на землю и постарался, поднеся к губам флягу, влить оставшиеся капли, а после бросил ее прочь от себя.

– Давно монголы здесь были?

– Пять дней назад.

Боярин Евпатий стукнул кулаком о землю. Пять дней назад здесь было обычное русское селение. Стояла церковь, и люди спокойно жили, молились Богу, радовались! А теперь здесь мертвецы, запорошенные снегом.

– Потап, да он ведь во хмелю! Давай его до его стана проводим. Точно ведь уснет здесь и окочурится.

Встреча Романа Ингварьевича и Всеволода Юрьевича у Коломны

Подойдя к Коломне, трехтысячное войско князя Романа Ингварьевича остановилось. Князь Роман получил вести, что сюда же движется многочисленное владимирское воинство.

Роман Ингварьевич всего с тремя десятками всадников спешно двинулся навстречу владимирской рати и под вечер столкнулся с разъездами, которые и проводили его к князьям Всеволоду и Владимиру Юрьевичам.

– Приветствую тебя, родич, – произнес князь Владимир Юрьевич московский, – знаю о беде, вас постигшей, но радуйтесь – мы идем к вам на помощь с многочисленным воинством.

– Родичи, – ответил князь Роман Ингварьевич, спрыгивая с коня, – Рязань пала или вот-вот падет. Мы уже не сможем помочь ей, но в наших силах спасти Русь, чтобы кровь тех, кто бился на реке Воронеж, и кровь моего дяди и его людей, защищающих Рязань, не была пролита напрасно. Если вся Русь объединится, то мы сможем выстоять супротив монгольской армии.

Князь Всеволод Юрьевич, также спрыгнув с коня, картинно подошел и обнял князя Романа. Потом все запомнят, как я радушно принял малодушного родича и, успокоив его, двинулся и разбил воинство поганых.

– Родич, кровь, пролитая вами, не будет напрасной. Когда мы одолеем монгольское воинство, то вместе помянем павших. Роман Ингварьевич, ты пойдешь с нами. Мы одержим победу и вернем Рязань!

– Рязань не вернуть! Если хотим сохранить Русь, то надо собирать силы всех князей. Сколько с тобой воинов, князь Всеволод? Двадцать тысяч? Сорок тысяч? Нас было на реке Воронеж почти сорок тысяч, и мы бились бесстрашно, но потом наши руки уже не могли поднимать оружие, а враги не отступали. Монголы – не простые степняки. Им неведомы ни страх, ни жалость. Чтобы мы отошли, мой брат Олег со своим полком встал супротив них и пал в сражении.

– Роман Ингварьевич, твои слова вызывают у меня слезы, – торжественно произнес князь Всеволод Юрьевич.

Князь Всеволод представил, как он выглядит со стороны в прекрасных доспехах, которые блистают в свете факелов, несмотря на темноту. Он, словно старший брат, утешает своего дальнего родича. Об этом потом пишут в летописях, и об этом потом слагают песни. Со мной стоит отборное воинство, все воины в расцвете сил и прекрасно вооружены. Даже если монголов чуть больше, чем есть у нас, победа все равно у меня в руках. Я освобожу Рязань, и там сядет мой брат Владимир. Слава обо мне будет греметь по всей Руси! Меня назовут Всеволод Отважный, победитель монголов.

– Родич, врагам нет числа! Это не просто коневоды – это люди, которые не знают страха. В бою они погибали, но не бежали. Они могут отступить, но не могут побежать. Это лучшие всадники в мире. Коли не хочешь положить здесь свою рать, то надо отойти и ждать помощи со всех концов Руси. Пришедшая беда уже не является бедой Рязани – это беда всех потомков Рюрика.

Воевода Еремей Глебович слушал слова князя Романа Ингварьевича и понимал, что самые его страшные подозрения начинают оправдываться. Видимо, монголов и вправду очень много, а значит, идти с ними на бой в открытом поле – самоубийство. А князь Всеволод Юрьевич до сих пор даже не отправил лазутчиков, чтобы узнать, какие силы противостоят на самом деле владимирской рати, и не позволил сделать это ему, сказав, что в этом нет нужды и он знает численность противников.

Князь Владимир Юрьевич, младший брат Всеволода, тоже спешился и подошел к князю Роману Ингварьевичу.

– Когда я сяду в Рязани, ты, князь Роман Ингварьевич, увидишь, что нет нужды собирать большую силу там, где может хватить и малой. Степняки – отважные воители, но ты, видно, не знаешь, насколько доблестны ратники владимирских земель.

– Мы тоже так думали о наших воинах и были правы. Они стояли насмерть. Но разве может рубаха защитить от удара сабли? Владимир! Я бился против монголов и говорю тебе и всем вам: сила их огромна, и только если соберется вся Русь, можно выйти в поле и дать бой.

Всеволоду Юрьевичу начинал надоедать такой разговор. Он уже видел себя победителем и представлял, как во Владимир к отцу приходит радостная весть о его победе. Отец ничего не скажет. Он просто кивнет, так как за такое он не хвалит. Зачем хвалить за то, что его сын и так обязан сделать? Но потом наедине он крепко его обнимет и скажет: «Ты станешь настоящим великим князем в свое время. Ты будешь, как я и как дед, великим».

– Коли твой дух сломлен, то можешь спешить со своими людьми к моему отцу под защиту стен Владимира. Коли ты, словно заяц, хочешь бежать, то тебе нет среди нас места!

– Нет, Коломна мой удел. Там находятся люди, за которых я отвечу перед Господом. Мой брат принял смерть, чтобы мы отошли. Я хотел насмерть стать со своими людьми, а вам даровать возможность, собрав рать всей Руси, спасти Отечество. Я не боюсь смерти!

– Тогда ты разделишь с нами победу, родич, и твое имя будут воспевать в веках! – торжественно произнес князь Владимир. – Ты храбрый воин, князь Роман, и мне будет за честь поставить твое войско на моем крыле. Я буду командовать правым крылом вместе с воеводой Филиппом. Ты станешь рядом со мной.

– Я не стану, я лягу там, где мы вступим в бой, – с нескрываемой скорбью и болью ответил князь Роман Ингварьевич.

Филька Веселый

К рати, которая двигалась к Рязани, присоединялись выжившие. Вооружены были эти воины очень плохо. Лишенные семей и домов, спасшиеся в заснеженных лесах, они были словно тени. Боярин Евпатий Львович, осматривая их, понимал, что они словно умерли внутри. Он умер тоже, и никакой хмель не мог воскресить его. Княжич Игорь Ингварьевич решил хоть как-то помочь своему опекуну, видя его состояние.

– Боярин Евпатий Львович, а я вот о чем подумал. Если Рязань все-таки падет, то строить надо не на том месте, где она была, а поодаль. Мы с тобой вместе обмозгуем, где лучше построить крепость. Хочу, чтобы стены в Рязани были такие, как в Чернигове. Мы вместе, когда разобьем басурман, построим этот город.

– Нет уж, княжич, сам построишь новый город, коли старый падет. Я не стану тебе помогать не потому, что не хочу, а потому, что душа моя уже умерла и только тело живо. Ты, когда я паду, обо мне не горюй. Я там, на небе, за тобой присматривать буду, так что когда какую-нибудь глупость задумаешь, то представь, что я оттуда тебе кнутом угрожаю.

Наверное, стоило бы улыбнуться, подумал княжич, но, видя, что боярин Евпатий Львович вовсе не шутит, промолчал.

В этот момент прямо перед воинами обрушилось многовековое дерево.

– К оружию! Вороги! – что было сил закричал боярин Евпатий. – В кольцо! Защитим княжича!

Войско в одну секунду пришло в движение. Конники своими телами закрыли княжича со всех сторон, но незримый противник не нападал, а вот прямо на дорогу вышел невысокий человек с конем на поводу.

– Вы воины князя рязанского и воины князя черниговского? Что-то вас немного.

– Ты кто такой? – ответил Евпатий Львович, выезжая вперед. – Это ты дерево обрушил?

– Мои люди. Да ты не гневайся! На вопрос ответь.

– Мы воины князя рязанского, а воины князя черниговского в своем уделе, здесь их нет. Теперь ты говори, кто ты.

– Звать меня Филиппом, но попросту кличут Филькой Веселым. Я с ребятушками долгое время от князя по лесам скрываюсь, но сейчас время другое. Вот мы собрались все и хотим тоже вместе с вами идти. То мы как бы были грешниками и ворами, могли и сдушегубничать. Но сейчас мы хотим за землю Русскую биться. Не отталкивай нас, воевода, нас без малого две сотни воинов. Мы ведь хоть и люди грешные и перед государем виновные, но и у нас есть родичи, которых монголы побили.

– Что ответишь, князь Игорь? – спросил боярин Евпатий Львович у Игоря Ингварьевича, впервые назвав его князем.

– Перед бедой мы все равны, и нет среди нас ни праведников, ни грешников. Коли будете насмерть за землю Русскую стоять, то становитесь в строй. Отвагой заслужите прощение своих грехов.

– Мы, Господом клянусь, – сказал Филька Веселый, – жизнь свою в бою не пожалеем. То ведь наша земля, Русская. На ней наши дети и родители жить должны, а то, что мы в свое время с пути истинного сошли, так это и вправду мы кровью искупим. Эй, ребята, выходи! Возьмет нас с собой князь Игорь.

Из заснеженного леса стали выходить люди, причем они словно появлялись ниоткуда. Вот стоит куст весь в снегу, и тут оказывается, что там два человека схоронились. В руках у них было оружие, которому и в дружине позавидовали бы, а глядя на лихих людей, можно было понять, что они жизнью тертые и в бою умелые.

– А как тебя звать, воевода? – спросил Филька Веселый Евпатия Львовича.

– Коловрат. Только скажу тебе сразу, Филька, мы здесь не ради добычи, а чтобы в Рязань пробиться и чтобы жизни свои отдать.

Филька Веселый посерел и опустил глаза.

– Пала Рязань, воевода. Нет больше этого города. Сожгли его поганые, а тех, кто жизни не лишился, в полон угнали.

Евпатий сжал кулаки, чтобы не зареветь. Сколько страдания принесли эти захватчики? Сколько же еще принесут?

– Ушла рать поганых, не оставив там ничего, кроме трупов, – продолжил Филька, – к Владимиру двинулась. Сказывает дед один умный, что они теперь, пока весь мир не захватят, не узнают покоя, а извергла их преисподняя за грехи наши, и что настают последние дни. Может, мы хоть смертью своей себе Царствие Небесное заслужим, раз жизнью не смогли.

Великий князь Юрий Всеволодович и княгиня Агафья

Княгиня Агафья Всеволодовна встала рано утром и после молитвы собралась отправиться на богослужение. Женщина уже хотела покинуть покои, но увидела, что ее супруг великий князь Юрий Всеволодович сидит на скамье перед печью и смотрит на огонь, а не занимается привычными делами.

– Юрий, ты хоть спать ложился? – спросила княгиня Агафья у мужа. – Или так вот с вечера сидишь?

– Ты в храм собралась? Помолись там Богу за меня и за наших детей.

– Помолюсь, конечно. Юр, что тебя гложет? Вижу, ты сам не свой.

– Да нет, княгинюшка, – попытался изобразить приветливую улыбку Юрий Всеволодович, – это я о пустом думал всю ночь.

Княгиня Агафья села на лавку подле него и взяла его руки в свои.

– Ты великий князь, тебе о пустом думать не следует, но коли поговорить надо по душам, то давай поговорим. Что я за супруга такая, коли тебя в таком состоянии оставлю. Что случилось?

– Да вот думаю я все. А что, если и впрямь рать монголов настолько огромна, что нас сметет?

– Бог такого не допустит, Юра.

– А почему ты так в это веришь? Не допустит. Да я вообще удивлен, как нас – Рюриковичей – земля-матушка носит. Мы ведь главные враги своему народу! Сколько мы крови пролили! Это называется заниматься государственными делами. Много лет назад, когда я был молод, я бился со своим братом Константином за великое княжение и одолел его. По праву он должен был быть великим князем, но стал я. Так хотел наш с ним родитель, и чтобы мои права на великое княжение были впереди его, он собрал бояр и епископа, чтобы те выбрали меня. Он слышал мои мысли – я всегда хотел собрать Русь и сделать ее великим государством, подчинить соседние народы. Сегодня я стар и я пожертвовал Рязанью, чтобы усилить свое государство, потому что они все хищники и в любой момент могут обрушиться на меня. Вон, мой братик Ярослав спит и видит себя на столе нашего родителя, а остальные? Остальные князья рода Рюрика – да это же мои злейшие враги!

– Юра! Господи Иисусе, сколько в тебе ненависти накопилось!

– Нет, Агафья, я не жалею о том, что рязанские князья пали! Я ликую, и они ликовали бы, пади мое княжество! Так теперь на Руси стало – коли беда на одном конце, радость на другом. Тогда в Любече, на съезде, наши предки такое сотворили! Каждый будет блюсти отчизну свою! – при этих словах великий князь горько усмехнулся. – А получилось, что мы все до сих пор так и не поделили Отечество. Всю жизнь я хотел собрать Русь, а получается, чтобы мне стать великим князем Руси, все остальные князья должны погибнуть, а значит, не грех, что я не пришел на помощь Рязани. Не грех, а мудрость.

– Тебя совесть мучает, Юра. Ты когда в храме был? Когда исповедовался?

– Да такое на исповеди не прощают.

– Бог все простит!

Великий князь встал и прошелся по комнате, а после вновь сел на лавку и приобнял свою супругу.

– А я не прошу прощения. Я считаю, что только иноплеменники сделают Русь великой. Наши сыны сейчас вернут Рязань, и пусть там камня на камне не останется – она будет нашей отчиной, которую мы и будем блюсти. Вот Андрей Боголюбский, мой дядя, повелевал князьями словно холопами. Он мог бы сделать Русь великой. Да что же это такое, коли каждый младший сын младшего сына троюродного племянника – князь самовластный и никому кланяться не должный! Тьфу! Прав был Андрей Юрьевич, когда всех этих дальних родственничков ни в грош не ставил…

– Он кончил свою жизнь от рук душегубов. Юрий, ты в отчаянии от того, что совершил ошибку. Я общалась с нашими невестками Мариной и Христиной. Они ведь приходили к тебе и говорили, что настало время собирать войско всех князей Рюриковичей.

– Они глупые курицы, которым на яйцах сидеть надо, – злобно сказал великий князь, – а им нет, дай в дела государственные нос сунуть. Будто я не думал о том, что совместной ратью биться проще. А кого позвать-то? Моего брата Ярослава? А он возьми да и сгони меня с великого княжения. Он спит и видит себя великим князем владимирским. Нет уж, как помру, так пусть Владимир и забирает, а пока пусть сидит в Киеве. Твой брат Михаил Черниговский? Да он меня ненавидит лютой ненавистью и за Калку, что я не пришел там головы своих воинов сложить, и за то, что я Мономашич. Мономашичи младше Ольговичей, но мы за старшинство свое великими делами заплатили! Кого звать? Смоленск? Галич? Да у всех свои заботы, и стоит нам к ним за помощью обратиться, как они нам кинжал всадят и забудут о благе Руси!

– Как ты всадил рязанскому князю Юрию, когда не пришел на помощь.

Великий князь Юрий Всеволодович вновь встал и прошелся по комнате, затем подошел к столу и взял моченое яблочко.

– Да, Агафья, как я всадил кинжал Рязани. Никто не придет на помощь – мы сами по себе, и надеяться ни на кого нельзя. А хочешь, я тебе еще кое о чем скажу?

– Говори.

– А как я умру, сядет во Владимире мой братик Ярослав киевский, и начнет он войну с нашими сынами, так как в Новгороде он захочет посадить своего сына Федора или Александра, согнав нашего Всеволода. Вот тогда все наши дети и встанут могучими витязями и не дадут Ярославке их обездолить. Польется кровь. А после того как они победят, если смогут, они передерутся между собой, и только после этого наступит покой и порядок во владимирских землях! Вот так-то, Агафья.

– Ты не сказал ничего нового, Юрий. Бог создал этот мир таким, какой он есть, и мы должны сделать его лучше.

– Русь – змеиное гнездо, и нам ее не очистить.

– Ну ты же сам сказал – иноплеменники очистят. Ярослав, брат твой, всегда верно служил тебе, и, даже когда ты со старшим своим братом ратался, он на твоей стороне был. Помню, ты мне рассказывал, что в детстве вы были лучшими друзьями и клялись всегда быть вместе. Ты, Юрий, сам себя съел изнутри такими мыслями. Ты видишь во всех врагов и сам себе главный враг.

– А мой дядя Андрей Боголюбский не видел? А мой родитель не видел? А дед Юрий не видел? Права ты, Агафья. Ярослав хороший брат, но, когда мы стали правителями, мы перестали быть людьми!

– Пойду я Господу молиться за тебя, Юрий. Пошли со мной, самое время предстать перед очами Господа. Положи яблочко моченое! Коли по утрам будешь так питаться, то живот потом разорвется!

Великий князь Юрий Всеволодович положил моченое яблоко и подошел к печи. Он сел возле нее и стал греть руки.

– Иди, Агафья, и молись за меня и за наших сынов.

На пепелищах Рязани

Страшная картина предстала перед глазами боярина Евпатия Львовича и пришедших с ним людей. Рязань была уничтожена. Снег прикрыл погорелья и тела, лежащие повсюду.

– Нет больше Рязани, – медленно произнес княжич Игорь Ингварьевич, – нет больше такого города.

На пепелищах бродили разные люди, которые не то выжили во время разорения, не то пришли сюда неизвестно откуда. Боярин Евпатий Львович подошел к одному такому человеку с уже седой бородой, который явно искал чье-то тело.

– Старик, что ты тут делаешь? Здесь место кровопролития. Твое место – у печи сидеть да спину старую греть.

Старик поднял глаза на Коловрата, и тот отшатнулся. На него смотрел не человек, а лютый зверь.

– Я, боярин, здесь весь свой род ищу. Сам я из села, но сыны мои пошли в Рязань, чтобы биться здесь и защитить город. Я пришел их тела похоронить, а после пойду да побью ворогов, сколько смогу.

– Как звать тебя, отче?

– Алексей я во Христе, а в миру Святополк Борисович. Ты не смотри на меня, боярин. Были годы, когда меня первым мечником чествовали. Сегодня, видно, вновь судьба меня заставит меч в руки взять.

Боярин Евпатий Львович медленно пошел к своему терему, а вернее, к тому, что от него осталось. Подойдя к погорелью, он не спеша перекрестился.

– Господи, помяни рабов Божьих Гавриила, Василису, Дмитрия, Василия, Николая, Никодима, Льва, Павла, Ивана, – прошептал боярин Евпатий, затем прибавил. – И Евпраксинью.

Подойдя к терему, он сел на покрытое снегом обугленное бревно, из-за пазухи достал кусочек заплесневелого хлеба и стал его крошить и бросать. На хлебные крошки тут же стали слетаться воробьи.

Боярин, глядя на них, усмехнулся. Как он их гонял, когда те летом вишни поклевывали. И он гонял, и дети Василисы. Теперь только, пожалуй, эти воробьи и остались из тех, кто здесь живет.

Боярин прислушался. Где-то выл пес. Наверное, укрылся где-нибудь и теперь вернулся на погорелье и воет. Воет от того, что не смог защитить своих хозяев, и воет от того, что остался один.

– Вот, Василиса Николаевна, я и пришел домой, – заговорил боярин Евпатий сам с собой, – вижу, нет больше дома. Я ведь тогда, поверь мне, не хотел, чтобы ты со своей семьей искала себе другое жилье! Вы ведь и моей семьей были. С Гаврилой Константиновичем мы нередко, каюсь, тайком от тебя по чарке медку опрокидывали. Николку, я помню, пару раз на коня сажал, хоть ты и была против. Вот не стало вас, и не знаю, куда мне и пойти. Ты там в раю и слышишь меня. Ты за все меня прости, пожалуйста, и не держи зла. Я вот сейчас даже поговорить не знаю с кем.

– Воевода! – услышал боярин Евпатий голос Фильки Веселого.

Чего надо ему от меня, подумал боярин Евпатий, посидеть спокойно не дадут.

– Чего тебе, православный?

– Да вот хожу по городу и грущу, как и ты. Ты, вижу, здесь жил. Жена, наверное, тоже здесь жила и детишек орава? Все умерли. Никого не осталось.

– Не было у меня детей, и жены не было.

– А кто же здесь жил – родители? Вижу по погорелью – добротный у тебя был домик.

– Сестра здесь у меня жила. А тебе что вообще-то нужно? Ты просто привязался?

– Да, боярин. Я просто не знаю, куда пойти и с кем поговорить. Вот решил с тобой поделиться своим горем.

Боярин Евпатий посмотрел на Фильку Веселого. Мало мне своего горя – еще и чужое слушать. Но не прогонять же. Все мы теперь родичи по беде, и она у нас общая.

– Садись на то, что осталось. Скамью не предложу – нет.

Филька Веселый сел и, взяв в ладонь снег, засунул его себе в рот.

– Ну рассказывай, Филипп, свое горе.

– А что тут говорить – все как у всех. Жила у меня тут, в Рязани, дочка. Девка красивая и замужем, да не стало ее.

– Может, в полон угнали басурмане!

– Может, твою сестру тоже в полон угнали?

Боярин Евпатий Львович покачал головой. Не могли Василису Николаевну в полон угнать.

– Ты откуда знаешь? Тело видел ее?

– Нет, но вот по этому поводу я с тобой и поговорить хочу. Люди сейчас ходят, словно псы, и плачут над своими домами, а тела лежат, земле не преданные. Надо бы нам найти священника, чтобы он их по-христиански проводил в мир иной. А нам надо проводить ворогов.

– Прав ты, Филипп, – произнес боярин Евпатий и встал с бревна, – не плакать надо над домами, а последний долг павшим отдать. Проводить всех по законам и по покону. Предать земле, за которую они жизнь отдали.

Великий князь Игорь Ингварьевич

Боярин Евпатий Львович подошел к княжичу Игорю Ингварьевичу, стоявшему у костра. Было темно и холодно. Костер горел яркий и большой, только у него можно было согреться.

– Князь, – обратился боярин Евпатий Львович к воспитаннику, – завтра мы с тобой попрощаемся. Я с дружиной пойду провожу монголов до конца нашей земли, а ты останешься здесь.

– Нет! Я иду с тобой, – ответил князь Игорь, – я иду со своей дружиной.

– А кто здесь останется? Ты, возможно, последний из рязанских князей, а посему теперь ты великий князь. Ты хочешь пойти с нами и найти смерть? Достойно. Но тебе предстоит совсем иная доля. Посмотри вокруг. Повсюду лежат павшие, и скоро зверье из леса начнет растаскивать их тела. Эти люди умерли за наше Отечество. Умерли, чтобы жил ты. Тебе придется строить новый город, великий князь, и хоронить павших.

– Если все обстоит так, то почему ты поведешь людей на смерть? Почему не останешься со мной? Евпатий Львович, кто подскажет мне, как править людьми, лишенными всего?

Боярин Евпатий положил руку на плечо князя Игоря и легонько похлопал.

– Я уже умер, княже. Душа моя на небе, и только тело здесь. Эта война не закончена. Враги, если мы их не разобьем, воротятся, и вновь все будет предано огню. Мы ударим в спину монгольской рати.

– Но ведь у нас всего полторы тысячи ратников, а им нет числа!

– Правильно, княже. Мы умрем в бою, но ворог запомнит, что Русь невозможно захватить. Даст Господь, наши жизни принесут пользу. Видя, что мы не сложили оружие, другие воспрянут духом. Соберутся витязи русских земель, выйдут на бой с монгольской ордой и сполна отплатят за наши жизни. Ты, княжич, должен выполнить свой долг, а я свой. Я завтра отправлюсь догонять монголов, а ты начнешь хоронить людей. Найдешь священников, и пусть они отпоют тех, кто мужественно стоял за Рязань.

Великий князь Игорь неожиданно изменился в лице. Глядя на него, боярин Евпатий невольно подумал, что тот повзрослел.

– Хорошо, боярин. Коли ты смерти ищешь, то умри с честью. Я понимаю, что я тебе в бою только мешаться буду. Проводи ворогов с земель наших. Пусть навеки запомнят Рязань.

– Теперь, великий князь, настало время проститься. Я рад был тебя кое-чему подучить. Многому не сумел – времени не хватило. Когда мы победим и когда враги покинут пределы нашей земли, то построй храм. В нем пусть неустанно молятся о душах тех, кто отдал свою жизнь за Родину.

Великий князь Игорь кивнул.

– Только когда Рома, мой брат, вернется, я ведь ему великое княжение уступлю. Вот когда стану потом опять великим князем, то построю.

Боярин Евпатий Львович кивнул и крепко обнял князя.

– Я знаю, боярин, ты ведь понимаешь, что не будет победы, и намеренно меня здесь оставляешь, чтобы самому умереть в бою, а мне нет. Не объединятся мои родичи и не выступят одним воинством, – неожиданно со слезами заговорил великий князь Игорь Ингварьевич, – ты понимаешь, что Русь погибнет, а я останусь. И придется мне целовать ноги врагам, чтобы жизни подданных сохранить.

Боярин Евпатий погладил Игоря по голове и отрицательно покачал головой.

– Русь не может умереть. Смотри, вон на погорелья уже приходят люди. Увидишь, вскорости здесь будет построен новый город. Твоя доля не сражаться, а править. Так уж получилось, что ты младше, чем твои братья, и, видимо, тебе род продолжать надобно.

Боярин пошел прочь от костра. Правильно ли он поступает, уходя от князя? Если Игорек пойдет с ним в поход на монголов, то найдет там свою смерть. Нет, конечно же, он не сможет быть великим князем и, скорее всего, найдет пристанище у кого-нибудь из родичей. Не под силу одиннадцатилетнему пареньку быть великим князем. Но, может, в таком случае он выживет. Не оставят его, так как на Руси имя Рюриковичей всегда будет особенным. Найдется тот, кто продолжит его воспитание, а я хочу только умереть.

Бой полка Евпатьева

Всего под рукой у боярина Евпатия было полторы тысячи воинов. Каждый из них хотел умереть в бою. Монголы отошли недалеко от Рязани. Всего за день Евпатий Коловрат догнал их воинство.

– Воевода, – проговорил Филька Веселый, прищуриваясь и указывая в сторону, где находились монгольские воины, – вернулись наши удальцы и выведали: идут монголы, словно это их земля. Совсем не боятся. А чего бояться, коли они ни одного человека в живых не оставили.

– Сколько там врагов?

– Много, боярин. Тысяч десять, не меньше, но идут, я уже сказал, не боясь. Дальше еще столько же.

– Православные, – развернув коня, закричал боярин Евпатий, – вот мы и догнали наших мучителей. Приходит день, когда мы должны вернуть им долг. Пусть каждый вспомнит лица тех, кого отняли у него монголы, и пусть бьется, не жалея жизни! За людей, убиенных супостатами, за церкви оскверненные, за землю, которая терпит коней врагов. За Русь! На смерть!

Боярин пустил своего коня галопом, и все его воины последовали за ним. Монголы шли и впрямь совсем как у себя дома. Даже разъездов не было, и когда кто-то закричал, указывая на несущихся всадников, то было уже поздно.

Монголы начали было обнажать оружие, но не успели. Налетевшие витязи били ворогов с остервенением.

– Не жалейте душегубов, братья! Рази супостатов!

Удары копий уносили жизни десятков монголов, и неустрашимые воители степей постарались спастись бегством, но это было невозможно, так как началась паника. Монголы пытались разъехаться в разные стороны, но их кони проваливались в сугробы, из которых выныривали русские воины и разили их.

Когда бой закончился, то все поле было покрыто множеством павших воинов.

Филька Веселый, весь измазанный в крови, подошел к боярину Евпатию и похлопал его по плечу.

– Это великая победа, воевода! Мы поразили не меньше трех тысяч ворогов! Хорошие проводы.

Боярин Евпатий Львович неспешно повернулся к Фильке и тоже хлопнул его по плечу.

– Это только начало боя.

Боярин Евпатий поднял над головой саблю, которую он взял из рук павшего врага вместо своего меча, сломавшегося в бою.

– Православные! Впереди несчитаное множество монголов, и нам хватит их, чтобы заплатить свой долг! За Русь! За друзей и родных на смерть зову вас!

С этими словами боярин Евпатий пустил своего коня вперед. Воины поскакали за ним.

Монгольские темники, войска которых шли сзади неисчислимого воинства, не понимали, кто обрушился на них и столь нещадно рубит их людей.

– Это не живые на нас напали, – со страхом проговорил один из монгольских всадников, указывая на кипящий бой, – это рязанские мертвецы восстали, чтобы побить нас! Пусть лучше мы будем казнены за трусость, чем позволим мертвецам утащить нас с собой!

Сотники и тысячники не могли удержать своих людей, которые не хотели вступать в бой с этими врагами и, несмотря на угрозы, поворачивали коней. Те немногие, что все же решались вступить в бой, быстро находили свой конец.

– Коловрат! Дави их с середины, а я постараюсь не дать им вырваться из наших объятий! – закричал Филька Веселый. – Ребятушки, степняки бежать удумали, не пустим их! Повеселимся. Провожайте их в спины стрелами. Разите коней не жалея. Упал с коня – умер!

Боярин Евпатий Львович увидел двух селян, что примкнули к его воинству по дороге. Потап и Пень, держа в руках топоры, шли и добивали тех, кто слетел с коня.

– Потап, Пень! Бейте их не жалея!

– Коловрат, не бойся, не пожалеем. Они с нами никогда не расплатятся.

Боярин Евпатий вновь пустил своего коня на монгольских воинов и бесстрашно врубился в самую гущу сражения.

Монголы разъезжались от него, так как ни щит, ни кожаный доспех не спасал от могучего удара боярина. Евпатий был весь в крови. Монголы с ужасом взирали на него.

– Мертвый пришел за нами и уносит наши жизни! – кричали они, прежде чем испустить дух.

Те же, кто решался вступить в бой, погибали от стремительных выпадов. Боярин Евпатий Львович весь день искал смерть и на несколько сотен метров отделялся от своих товарищей, но никто не был ему равен в бою. Монголы пытались нападать на него впятером, пытались подбить коня, но не могли убить боярина.

– Он мертвый и умереть не может!

Весь день полк боярина Евпатия провожал монголов, устилая их путь по русской земле телами. Лишь наступившая ночь прекратила битву. Люди Евпатия собрались вокруг своего воеводы.

– Православные, монгольские воины идут явно не в ту сторону. Они идут на Русь, а надо идти обратно в степь! Пусть заплатят за свою ошибку!

Хан Батый узнает о Коловрате

Бежавшие от полка Евпатьева воины без оружия стояли на коленях. Каждый из них знал, что его ждет смерть. Таков закон – за бегство одного предают смерти десяток, за бегство десятка – сотню, за бегство сотни – тысячу. Поэтому воины монголов никогда не бежали. Проще было умереть в бою. Но в этот раз им противостояли не живые люди, а мертвецы.

Хан Батый на коне ехал и смотрел на них. Смотрел, как они принимают смерть. Отважные сыны степи, думал хан Батый, глядя на них. Что же заставило вас бежать? Кто же напугал вас, тех, кого невозможно напугать?

– Кто тот человек, от которого ты бежал? – спросил хан Батый у стоящего на коленях воина. – Почему твоя сотня бежала? Почему ты бросил оружие?

– Потому что это не люди. Я готов проявить храбрость в бою с живыми, но не с мертвецами. Это павшие защитники города встали и догнали нас, чтобы отплатить. Нужно было похоронить их, так как они были доблестными воинами. И ведет мертвое воинство мертвый витязь. Он смело ездит от начала нашего воинства до конца и забирает всех, кого захочет. Если пустить по нему стрелу, то он щитом отобьет ее, а после достанет тебя и убьет.

– Этими сказками, в которые только дети могут поверить, ты прикрываешь свою трусость. Ты умрешь, и умрут те, кто спас свою жизнь бегством, – сказал хан Батый, – не будет такого, чтобы монгольские всадники поворачивали своих коней из страха смерти. Предайте смерти трусов.

Хан Батый сидел на коне и смотрел, как умирают его воины, а в это время брат его супруги, могучий богатырь Хостоврул торжественно промолвил:

– Родич! Этот мертвый витязь, верно, умелый воин, и люди его умелые, но не может человек вернуться с того света, чтобы разить своих врагов. Я пойду на бой с ним и приведу его к тебе в цепях и живым.

– Приведите Демида Предателя, я хочу слышать его и видеть.

Боярина Демида привели, и тот распластался перед монгольским царем в поклоне. Демид долго не отрывал голову от земли, так как знал, что Батый любит смотреть, как он валяется в грязи. Вот такая судьба меня постигла, подумал боярин Демид. Лучше бы и вправду умереть! Но теперь он не мог ничего поделать.

Батый с презрением смотрел на предателя. Демид был ему мерзок, но хан понимал, что сейчас этот человек нужен ему и этот человек должен знать, кто напал на его людей.

– Встань, Демид, и скажи, кто напал на нас?

Боярин Демид не верил своим ушам. Как мог черниговский князь Михаил привести сюда свои полки? Ведь кто еще мог ударить в спину монгольской рати? Может, не врал великий князь рязанский Юрий Игоревич, когда говорил людям, что придет помощь из Чернигова?

– Видимо, это боярин Евпатий Коловрат. Его великий князь посылал в Чернигов, чтобы он привел оттуда помощь.

– Сколько воинов у черниговского хана?

Черниговское великое княжество могучее и главный удел Ольговичей. Но сколько может быть у него воинов? Тысяч сорок, может, пятьдесят, но ведь не может же великий князь Михаил Всеволодович привести все войско! Верно, он тысяч двадцать послал. Так и скажу, решил Демид Твердиславович.

– Не ведаю точного числа, но не меньше двадцати тысяч. Не мог же он все воинство послать на помощь Рязани.

Двадцать тысяч – сила немалая, чтобы оставлять ее у себя за спиной, да и командует ей, по всей видимости, человек отважный, подумал хан Батый. Надо разбить врагов, чтобы они больше мне в спину не били.

– Хостоврул, возьмешь три тумена и разобьешь этого Евпатия. Приведи его ко мне живым, я хочу посмотреть на него.

Хостоврул был, бесспорно, лучшим воином в степи. Глядя на него, хан Батый улыбнулся. Что ж, брат моей жены нашел достойного соперника. До сего дня никто не мог одолеть его.

Хостоврул поправил саблю и, красуясь, проехал мимо тел воинов, которые бежали и которых хан Батый приказал умертвить.

– Батый! Давно я не находил себе достойного соперника. Этот Евпатий будет очередной моей победой. Эти трусы осквернили монгольское оружие, но я сотру этот позор.

– Коли не сможешь взять его живым, то пусть хоть его людей захватят. Я хочу показать своим людям, что им противостоят обычные воины, которые так же, как и все, состоят из плоти и крови.

Бой обреченных

Утром началась метель. Все быстро окрашивалось белым. Евпатий Львович Коловрат знал, что против его малочисленного отряда собраны во много раз превосходящие их силы. Филька Веселый стоял рядом с ним и рассказывал, откуда и сколько подтягивается монгольских всадников.

– Так что, боярин, сегодня наш последний бой. Врагов собралось тридцать тысяч, а нас – сам знаешь.

Боярин Евпатий смотрел вдаль, туда, откуда должны были появиться монгольские всадники.

– Ты что, боярин Коловрат, хочешь сам на них в бой пойти? Да, лихо ты действуешь! Ну да, как говорится, пусть одна голова решает, а не то я лишь с пути собью.

Боярин Евпатий Львович повернулся к дружине. Отважный богатырь никогда не мог похвастаться красноречием, но в этот момент, казалось, сама душа его открылась, и он стал говорить слова, первые приходящие ему в голову:

– Рязанцы, монгольская орда обратила на нас свой взор. Они числом превосходят нас в пятнадцать, а то и в двадцать раз, но они уже бежали от нас – побегут вновь. Я не обещаю вам победы, но в этом бою мы вновь заплатим по заслугам. За горящие русские села и деревни, за детей пострелянных, за людей, которые дороги были нам, я двигаюсь на смерть! За Русь-матушку!

Филька Веселый с ухмылкой выслушал слова Коловрата. Хорошо говорит, за сердце цепляет, подумал лихой человек. Все мы тут за Русь пришли сражаться.

Воины ответили Евпатию разрозненными криками.

– За Русь! Не простим басурманам разорения нашей земли! Господь нам в помощь!

Монгольские воины были ошарашены, когда прямо из снежной метели на них набросилось русское воинство. Хостоврул, который был поставлен главным над монголами, узнав о том, что русская рать вступила в бой, обрадовался.

– Глупцы бросились на смерть. Я думал, ими командует мудрый и храбрый воин, а, видно, там предводительствует безумец. Пусть пять тысяч зайдут с одной стороны, а еще пять тысяч с другой. Возьмем черниговское войско в кольцо. Видимо, это их передовой полк.

Хостоврул, сидя в седле, разминал свои затекшие мышцы. Вот сейчас мне надо будет выйти на поединок с богатырем Русской земли и не просто победить, а взять его в плен. Слава обо мне разнесется на всю Степь. Ради этого боя стоит немного поразмяться.

Хостоврул стремительным движением вынул саблю и, играя ей, стал выполнять движения, за которыми даже уследить было сложно. Нет, решил Хостоврул, навыки свои я не только не потерял, а, пожалуй, даже улучшил.

– Нойон Хостоврул, – обратился к воителю подскакавший всадник, – мертвецы вступили в бой. Они обрушились на нас и смяли несколько сотен. Люди не бегут, но это ничего не меняет. Мертвецы истребляют живых. Главный мертвец каждым ударом забирает по жизни.

Хостоврул вновь улыбнулся. Приходит время боя. Я возьму в плен этого воина. Хостоврул поднял руку, и весь его тумен, десять тысяч всадников, понесся за ним.

Боярин Евпатий и его люди истребляли монголов, почти не неся потерь. Воины Евпатия использовали все преимущества, которые у них были: метель, снег, отчаяние и, главное, страх. Монголы боялись их и хоть и не бежали, но в бою доблесть проявить не стремились.

Коловрат поднялся в седле и увидел нескончаемую лавину всадников, которая неслась прямо на них.

– Братья, – прокричал боярин Евпатий, – смерть движется к нам, но разве не ее мы искали? Господи, прими нас во Царствии Твоем! Рязанцы, за мной, в последнюю схватку! С нами Бог!

Горстка воинов вместо того, чтобы постараться выдержать удар врагов, в пешем строю сомкнув щиты, сама понеслась на них. Удар воинов Евпатия Коловрата был настолько могучим, что монголы, скачущие в первых рядах, тотчас же нашли свою смерть.

– Евпат! Евпат! – кричал Хостоврул. – Иди на бой!

Евпатий Львович услышал эти крики и увидел едущего монгольского воина, по всей видимости, высокого ранга.

– Что, Евпатий, позволь мне этого чушку срубить? – смеясь, сказал Филька Веселый. – Я ведь человек лихой по душе. Как увидел его коня, так теперь не засну, пока такого же не заимею.

– Нет, Филипп, – ответил боярин Евпатий, – разве ты не слышишь, кого он зовет?

Боярин Евпатий вышел к монголу.

– Ты Евпат?

– Сейчас узнаешь.

В этот момент бой словно прекратился, и все смотрели на двух богатырей.

– Я не думать, что ти таковь. Ты прстый чельвекь.

– Биться будем или говорить?

Хостоврул обнажил саблю и описал ей стремительный узор.

– Убьет этот чушка нашего Евпатия, – тихо проговорил Потап, который тоже волей случая был рядом, – убьет. Мы вон второй день бьемся, а он, видно, свеженький, отоспавшийся и отдохнувший.

– Господи, помоги нашему воеводе, – произнес Пень, снимая с головы меховую шапку и перекрестившись.

Хостоврул, играя саблей, ездил кругом боярина Евпатия. Коловрат слез с коня и подвел его на поводу к Фильке.

– Подержи-ка конька, он мне еще пригодится. И дай-ка мне топор двуручный, а то я свой меч преломил, а сабли этой саранчи мне несколько несподручны.

Что делает этот урус? Он слез с коня и вместо того, чтобы ездить вокруг меня и устрашать, вообще на меня внимания не обращает!

– Урус, биться или трусить?

Боярин Евпатий взял в руки двуручный топор.

– Спаси Господь, православный, – поблагодарил Фильку боярин Евпатий, а затем достал из-под рубахи и кольчуги нательный крест и поцеловал его. – Господи, даруй мне силы одолеть ворога и защитить землю, тобой оберегаемую.

Затем он не спеша убрал крестик под рубахи и посмотрел на Хостоврула, который все так же показывал чудеса владения саблей. Монголы радостно кричали и приветствовали своего воителя.

Устал чего-то, подумал боярин Евпатий. Но ничего, даст Господь, в раю отдохну.

– Чего круги наворачиваешь? Хочешь подохнуть – иди сюда и подохни! – крикнул Коловрат.

Хостоврул пустил коня на Евпатия. Тот просто стоял и даже не поднял топор. Никто даже не понял, что произошло и как такое возможно. В месте, где должен был Хостоврул сразить Евпатия, поднялся снег, раздалось конское ржание, а после оттуда показался конь Хостоврула без всадника. Все увидели боярина Евпатия, неспешно идущего к коню Хостоврула, и разрубленного надвое монгольского богатыря.

Евпатий подошел к коню и взял его под уздцы.

– Хороший мальчик, – сказал Коловрат, похлопывая коня по шее, – один мой друг никак не может успокоиться. Говорит, что, как увидел тебя, покой потерял. Пока не завладеет тобой, не найдет его, а мы тут умирать собрались.

Все ошарашенно смотрели на боярина Евпатия, который, весь измазанный кровью, вел коня Хостоврула на поводу. Животное волновалось, чувствуя чужую руку.

– Филипп, я тут тебе подарок привел. Ты хотел себе этого коня – как я могу не выполнить волю друга!

Филька Веселый протер глаза руками.

– Ну, боярин, вот это удар! И никаких игр. Что делать-то дальше?

– Как чего – провожать басурман.

Боярин Евпатий запрыгнул на коня и обратился к своим воинам:

– Братья, так чего же мы остановились? Разве мало еще в живых басурман? Или уже искупили они страдания, нам причиненные?

– Нет, воевода, век им не искупить!

Рязанские воины вновь набросились на монголов.

– Евпатий, – закричал Филька Веселый, – смотри, на нас со всех сторон монголы поперли. Мы окружены! Прощай, боярин! Рад был с тобой биться, но настало мое время! Ребятушки, грешники! Встанем стеной и даруем нашим братьям возможность вырваться! Евпатий! Веди людей на прорыв!

Немногие выжившие люди Фильки Веселого встали рядом со своим предводителем и закрыли собой остальных воинов, которые стали прорубать дорогу.

На Фильку набросилось сразу трое монгольских всадников. Аркан сорвал его с седла. Враги не хотели его убить, а пытались захватить в полон. Филька, оказавшись на земле, зубами пытался перегрызть наброшенную на него петлю. Другие его люди также попадали в полон, но большинство принимало смерть.

– Ребятушки, стойте насмерть, пока наши братья не вырвутся, а после тикайте, коли сможете! Когда на небе окажетесь, за меня помолитесь!

Фильку оттаскивали от сечи, но он все пытался высвободиться. И тут раздался звук рога.

Боярин Евпатий повернулся туда, откуда шел звук, и замер. Михаил Всеволодович пришел! Господи, слава тебе! Михаил Всеволодович черниговский, видно, увидел, что мы в отчаянии, и привел свои дружины. Что ж, может, сегодня не последний день, и много еще басурман я побью.

– Братья, рязанцы, на прорыв! За мной! Соединимся с помощью, пришедшей к нам! – закричал боярин Евпатий и сам бросился вперед, расчищая дорогу.

Монгольские всадники отпрянули, когда прямо им в спины ударили витязи в сияющих доспехах и стали стремительно их истреблять. Монголы повернули коней и понеслись прочь от ворога.

– Кто вы такие? – спросил боярин Евпатий у одного из всадников, неожиданно пришедших на помощь.

– Мы сторожевая дружина великого князя рязанского. А вы кто?

– Мы последний рязанский полк, и мы провожаем ворогов с нашей земли!

Нет, не черниговская рать пришла на помощь, а всего несколько сотен выживших воинов. Те, кто стоял в дозоре, и те, кто, как и его люди, просто не успел к основным сражениям.

Не придет Михаил Всеволодович на помощь. Никто больше не придет.

– Кто ваш воевода? – спросил боярин Евпатий у воина.

– Воевода наш Никодим Васильевич, а сотник – сын его Константин Никодимович.

– Веди меня к нему. Я воевода Евпатий по прозвищу Коловрат.

Бояре, встретившись, обнялись.

– Благодарю тебя, Никодим Васильевич, что подсобил нам. А то без пользы погибли бы!

– Да где уж без пользы! Вы прямо выметаете монголов с Руси! Мы к вам на подмогу спешили. Пришли в Рязань, а там сказывают, что ты уже увел рать. Я за вами пошел. Сколько вас по числу-то?

– Да не шибко много. Сейчас, наверное, меньше тысячи осталось, – отозвался Коловрат, – но мы, пока все не ляжем, не остановимся!

Боярин Никодим Васильевич кивнул головой.

– Немного, но да когда число решало?

– Сегодня. Мы просто ищем смерть и забираем жизни.

– Возьмешь нас к себе, боярин? Нас двести шестьдесят воинов. Мы тоже хотим за Русь умереть.

– Разве в таком отказывают?

Филька Веселый перед Батыем

Пятерых захваченных в плен воинов бросили перед ханом Батыем. Тот внимательно посмотрел на них. Филька Веселый тут же постарался встать на ноги. Остальные, видя, что разбойник не только не просит пощады, а даже голову склонить не желает, тоже стали подниматься.

– Кто вы такие? – спросил хан Батый у Фильки Веселого.

– А ты русский язык знаешь, князь басурманский? – с улыбкой спросил Филька Веселый.

Замучает, поганый, подумал отважный разбойник, так чего же сейчас плакать? Надо хоть напоследок повеселиться. Они не увидят моего страха.

– Вот все сражение мечтал тебя увидеть да снести тебе голову, но видишь, только со связанными руками перед тобой оказался. Ты мне ручки-то развяжи да сабельку дай, я тебе голову снесу.

На лице хана Батыя не дрогнул ни один мускул. Монгольский воин, стоящий рядом с Филькой, вскинул плеть, желая попотчевать ею дерзкого уруса, но жест руки хана заставил его остановиться.

– Та кто вы такие, воины?

– Веры мы христианской, – ответил Филька Веселый, – слуги мы великого князя рязанского Игоря Ингварьевича полка Евпатьева. Посланы проводить тебя, государя великого и доблестного, как полагается провожать на Руси захватчиков и мучителей, копьями и стрелами!

Хан Батый, выслушав отважного воина, покачал головой. Храбрый передо мной человек стоит, подумал хан. Такая доблесть не встречалась мне. Эти русские совсем не ведают страха и так любят свое Отечество. Что им за радость умереть за него?

– А ты, – спросил хан Батый у другого воина, – кто ты?

– А я и не воин, великий князь басурманский, я простой селянин, но тоже решил проводить тебя как полагается: копьем и стрелой. Не ходил бы ты на землю Русскую! Я бы тебе даже поклонился, так как человек я маленький, но раз пришел, то мое дело уважить тебя. Я и уважил, да не достал тебя. Ты ведь сам в бой не ходишь!

– А ты кто? – спросил хан Батый у следующего воителя, который даже сейчас пытался разорвать веревки, которыми были у него связаны руки.

– Я? А ты мне руки развяжи – узнаешь. Звать меня Иваном, но ты можешь не звать, я уже рядом. Не будь веревок, задушил бы тебя, басурманский царь!

– А ты что, тоже убить меня хочешь?

– Не только тебя одного. А всех вас. Будьте вы прокляты, саранча поганая! Не надейтесь, что числом вас много. Мы любим, когда враги сотнями под нашими ударами ложатся. Чего говорить, предавай нас смерти, не страшен ты нам. Не боимся мы тебя!

– А ты, – спросил хан Батый у последнего воина, – чего молчишь?

Воин даже рта не открыл в ответ, а просто смотрел без страха прямо в глаза хану.

– Вы славно сражались! Если бы у меня была хоть одна тысяча таких, как вы, воителей, я бы захватил весь мир. Когда война закончится, я хотел бы видеть вас в своем воинстве.

– А я хотел бы видеть твою голову на пике, а твое тело скормленным псам, – неожиданно басом произнес молчавший до этого воин.

Батый повернулся к своим людям и произнес:

– Накормите этих храбрецов и перевяжите их раны. Они своей доблестью заслужили право на такие слова. Смотрите на них и запоминайте – это простые люди, но они презрели страх, смерть и боль. Они из плоти и крови, и никакие они не мертвецы. Их раны также болят, их меньше, чем нас, но они не ведают страха.

Филька Веселый не знал, что говорит проклятый басурманский царь на своем корявом наречии, и обратился к товарищам:

– Ну, други, коли будут нас мучить, вы своих мучителей погнуснее ругайте. Они поддадутся горячке и убьют нас скорее. Перед смертью не бойтесь ничего говорить. Раз уж умираем, то не все ли равно? Единственное, что жалко – перекреститься не могу. Руки связаны!

– Ты, Филька, меня не знаешь, а я ведь много лет по приказу великого князя по лесам за тобой гоняюсь. Звать меня Ярославом Вадимовичем. Но сейчас я рад, что ты ускользал от меня со своими людьми. Видимо, такова была воля Божья. Ты прости меня, что, не зная тебя, проклятия тебе слал!

– И ты прости меня, Ярослав. Я ведь тоже такое творил – вспомнить жаль. Много крови пролил невинной. Век не искупить!

– Братья, – проговорил третий, селянин, – раз все мы по христианской традиции прощения друг у друга перед смертью просим, то и вы простите меня. Сколько раз мы и вас, людей князевых, недобрым словом поминали, и вас, лиходеев, а вот пришла беда – вместе в одном полку встали.

– И ты нас прости, имени твоего не ведаю. Мы ведь греховными делами жили. Прости нас.

Всеволод и Владимир Юрьевичи узнают об истинном числе монголов

Братья Владимир и Всеволод, сыновья великого князя владимирского, расположились в просторной избе. Братья решили все же послушаться воеводу Еремея Глебовича и дождаться сведений об истинном числе монгольской рати.

– Ну, братишка, – обратился Всеволод к Владимиру, – ты считаешь, что и впрямь монгольская рать столь огромна, что и сосчитать нельзя?

– Думаю, если честно, то мы зря тратим время, Всеволод. Даже если численность монгольской рати превышает нашу, то едва этот перевес что-либо решит.

– Через два или три дня должны вернуться дозорные и принести вести. Скучно здесь, в Коломне, братец. Чем заняться бы?

Владимир встал со скамьи, на которой сидел, и подошел к печи. В избе было прохладно. Видимо, хозяева берегли дрова и поэтому жарко не топили.

– Хозяюшка, – обратился Владимир Юрьевич к женщине лет сорока, которая готовила еду, – ты бы печку пожарче растопила, а то ведь холодно! Неужто ты дрова бережешь?

– Хорошо, княже, только мне и так тут тепло. Думала я, что и вам неплохо, – ответила хозяйка, а после крикнула: – Митька! Неси дрова, а то в доме холодно!

Владимир прошелся по комнате и сел обратно на скамью.

– А где хозяева ночуют? – неожиданно спросил князь Всеволод Юрьевич. – Мы вот тут расположились, а они где?

– Не ведаю. Может, к родне пошли, а может, к скотине, – ответил князь Владимир, – но это вовсе не значит, что можно нас тут замораживать! У, холопы поганые!

Спустя некоторое время в хату вошел мальчик лет десяти, весь в снегу, с охапкой дров.

– Малец, на улице холодно? – спросил у мальчика князь Всеволод Юрьевич.

– Да не столько холодно, сколько продувает. Метель такая поднялась, что и проходу не дает, княже!

– А вы сами где от холода спасаетесь?

– Мы со скотиной сейчас. Там у нас тоже холодно, но хоть ветра нет.

– Вот видишь, Владимир, они там со скотом, а мы в тепле. Вы чего там жметесь – идите в тепло! Вы нас не стесните!

Мальчишка стал подбрасывать дрова в печь, где оставались лишь красные угли, а когда закончил, вышел.

– И зачем ты их сюда позвал? – недовольно спросил князь Владимир у Всеволода. – Они люди привычные, им не холодно! Ты представляешь, как сейчас вонять станет от них?

– Братишка, они ведь тоже люди! Православные!

– Люди… – задумчиво проговорил князь Владимир. – Посмотришь на этих людей, и плакать хочется.

Мальчонка опять вбежал в избу и, поклонившись, протараторил:

– Княже, там к избе трое всадников подъехало, говорят, что они из дозора! Вести?

– Веди, конечно, – проговорил Всеволод, а когда мальчик убежал, обратился в брату. – Что-то рано дозор воротился.

В избу вошли трое мужей, покрытых снегом, и, поклонившись князьям, один из них начал говорить:

– Вороги уже на походе, и идут они, невзирая ни на метель, ни на холод. Число их нам неведомо, так как сосчитать их невозможно. Князь, их очень много, раз в пять больше, чем нас, может, в шесть!

Князья Всеволод и Владимир переглянулись. В пять раз больше, подумал Всеволод, да как это вообще возможно-то? Они что, совсем воинов под Рязанью не потеряли?

– Княже, тут есть еще одна новость. Взяли мы в полон одного их воина. Он языком нашим владеет и сказал следующее. Им в спину бьет какой-то мертвый воевода. Он ведет за собой мертвую дружину, и одолеть его невозможно.

– Что за сказки?

– Сказки не сказки, князь, но монголы этого воеводу боятся больше смерти. Говорят, что он отнимает не только жизнь, но и душу!

В избу с поклоном зашли бородатый мужик, та самая женщина, что готовила еду, и пятеро детей.

Мужик низко поклонился князю.

– Благодарю тебя, княже, храни тебя Господь! Там, на улице, что-то совсем матушка-метелица разгулялась. В каждую щель в сарае сыплет! Спаси Господь вас, христианских князей!

Князь Владимир надел меховую дорожную куртку и вышел на улицу. Матушка-метелица и впрямь бушевала, засыпая все снегом. Следом за ним вышел князь Всеволод и дозорные.

– Что, брат, делать думаешь? Коли и впрямь этим степнякам в спину кто-то бьет, то самое дело нам ударить в лоб! Славная победа будет! – сказал Владимир.

– Ну да, надо совет собирать и обдумывать, как супротив ворога встанем. Степняки – воины трусливые. Коли мы надавим, то первые враги побегут, а за ними и все их воинство обратится в бегство. Чем больше врагов побежит, тем больше сраму им будет.

– Так-то оно так, но только где ты совет держать хочешь? Не у Романа же Ингварьевича. Коли у него в тереме совет держать будем, то нам его выслушивать придется.

– Да можно и в избе, где мы остановились!

– Так ведь ты сам туда этих … привел. Могли бы и померзнуть, чай, не благородные. Со скотом своим сидели бы. Они как вошли, я словно в хлеву оказался.

– Владимир, они ведь тоже люди! На улице погляди, что творится!

– Ты бы не на то, что на улице творится, внимание обращал, братик, а на то, что рать врагов в пять раз больше нашей сюда движется, да то, что кто-то там сзади бьет по монголам, славу нашу похищая! Мертвый воевода! Да это небось уже с Чернигова дядя наш Михаил Всеволодович рать привел, чтобы Рязань себе забрать.

– Сейчас нам любая помощь нужна!

– Ага, а потом с этими помощниками, чую я, сойдемся мы в чистом поле да порешим, кто над Рязанью властвовать будет. Дядя наш Михаил – Ольгович, и нам он никак другом быть не может.

Перед сечей

Князья Всеволод и Владимир вернулись обратно в избу. Минуту спустя к ним присоединились князь Роман Ингварьевич и воевода Еремей Глебович. Изба была полна народу, а поскольку еще и топили печь, то и вовсе всем стало душно.

Всеволод посмотрел на хозяев, которые заняли все лавки, и улыбнулся. Вот хочется быть добрым, а получается какая-то глупость. Вот теперь нам ратные свершения придется при этом мужике и его детях обсуждать. Теперь и не выгонишь – сам позвал.

– Вот что я вам скажу, – начал князь Всеволод Юрьевич, – ворогов и впрямь много! Но мы сюда пришли вовсе не для того, чтобы, узнав о противниках, с позором воротиться! Мы выйдем на бой и, даст Бог, одержим победу. Степняки духом несильны и после нашего удара обратятся в бегство.

– Князь Всеволод, – возразил князь Роман Ингварьевич, – клянусь тебе – эти степняки имеют неслыханную храбрость. Не обратятся они в бегство, вот увидишь. Коли думаешь, что они трусы, то ты не ведаешь, с кем вступишь в бой.

Всеволод неодобрительно посмотрел на Романа Ингварьевича. Надоел уже этот родич! Вечно все портит.

– Я, Роман, – ласково продолжил Всеволод, – решил не как вы, в лоб ударить, я обойду ворога справа и ударю им в спину! А вы ударите по центру. Даже если они храбрецы, то не смогут сдержать удар нашей дружины! Они или умрут, или падут.

Тут с лавки вскочил хозяин дома и подошел к князьям. Низко поклонившись, мужик заговорил:

– Не велите казнить, велите слово молвить!

Владимир побагровел, смотря на этого мужика. Бородатый, нечесаный, да еще и смердит от него, словно он в навозе вывалялся.

– Слушаю я тебя, княже, и диву даюсь! Прости, что так прямо, но говорить, как положено, я не умею! Коли ты двинешься вправо от города и в том направлении, откель вороги топают, то твоя рать по болотам да по оврагам пойдет! Мы туды на конях в зиму не ходим – там снег по грудь коню. Пропадете там!

– Роман Ингварьевич, что там этот мужик говорит? Что, и впрямь там овраги и конница не пройдет?

– Может, и правда. Я там никогда не охочусь – там, бывает, люд простой дрова себе заготавливает. Как-то даже на санях ездят!

– Княже, – опять заговорил мужик, – мы на санях после такой метели никуда не ездим. Там сейчас беда настоящая. Погляди, второй день метет матушка-метелица! Не ведите туда людей – сгинете!

– А скажи мне, мужик, – спросил воевода Еремей Глебович, – где можно схоронить три тысячи конников, да так, чтобы вороги и даже их дозоры не узнали?

Мужик задумчиво почесал затылок, а после вскрикнул, словно его озарило:

– Есть такое место! Точно есть. Знаю я его. В общем, словами и не объяснишь, но покажу.

– Зовут-то тебя как, православный? – спросил воевода Еремей Глебович.

– Глеб Павлушевич!

– А что, если конницу спрятать в тылу ворога, а после как бы самим попятиться, а когда вороги последуют за нами, то и впрямь в спину им ударить? – сказал воевода Еремей Глебович. – Дай Господь, и впрямь ворогов одолеем.

– Теперь есть еще одна беда: там кто-то в спину монголам бьет, и, по всей видимости, силы этот неизвестный немалой. Думаю я, это черниговский князь, мой дядя Михаил Всеволодович пожаловал, – проговорил князь Всеволод. – Как только монголов разобьем, то надо к бою с ним готовиться. Он ведь Рязань вернуть в черниговские владения желает и подобру не уйдет. Думаю, он занял Рязань и уже там посадил кого-нибудь из своих родичей.

– Ничего, братик, разобьем монголов, а после и с великим князем черниговским сладим. В Рязани я сяду княжить, а не тот, кого выберет наш дядя!

Роман Ингварьевич молча слушал, как братья Всеволод и Владимир собираются побить великого князя черниговского, чтобы заполучить Рязань. Может, мой дядя великий князь Юрий Игоревич все-таки выстоял и пришел на помощь к нему боярин Евпатий Коловрат с черниговским воинством? Может, и минует беда Рязань! Может, и не будет после кровопролития с иноземцами кровопролития в бою с соотечественниками?

Встреча монголов

Князь Всеволод с тремя тысячами всадников расположился в лесу, куда их привел Глеб Павлушевич. Место было и впрямь отличное. Отсюда можно было бы легко ударить прямо в спину ворогам. Монгольская рать должна была подойти сюда не позднее чем к обеду следующего дня.

– Глеб, хорошее место здесь, – проговорил князь Всеволод, – именно такое место мне и нужно.

– Княже, а скажи мне, коли ворогов так много, то не лучше ли всем в леса уйти, а рати отойти?

Князь Всеволод рассмеялся. Мужик уже себя, видно, воеводой возомнил и советы стал давать.

– Нет, Глеб. Мы ведь сюда не для того пришли, чтобы дома не сидеть. Мы погоним врагов прочь из русских земель!

– А коли разобьют нас?

– Не разобьют, если сделаем все правильно. Число никогда не решает ничего. Ты, Глеб, возвращайся домой. Спасибо тебе за тепло и еду, что дал мне и брату. Вот, возьми на память от меня две куны – подарки купи жене и ребятишкам!

– Благодарствую, княже, – кланяясь, сказал Глеб Павлушевич, – спаси Господь тебя, княже! Но все же послушай меня. Коли беда случится и отступать будешь, то иди на закат, а не на восход. На восход пойдешь – там бурелом, кони не смогут пробраться, а коли на закат – то сможешь от ворога уйти.

– Негоже перед битвой о бегстве задумываться, Глеб, но спасибо тебе за совет.

Мужик еще раз поклонился князю, сел на своего конька и направился прочь. Холодный ветер поднимал снег и тут же заметал следы, которые оставляли лошади.

Холодно, подумал князь Всеволод Юрьевич, но костры разжигать нельзя. Да к тому же маленький костер не согреет человека, и всем места не хватит. А если разжечь костры для каждого, то здесь прям пожар будет. Не укроешься. А братик мой Владимир небось у костра стоит. Ему можно не таиться. Но зато мой удар надолго прославит мое имя!

– Эй, Сергей, – обратился князь Всеволод к одному из своих ратников, – пойдем-ка с тобой прогуляемся туда, куда указал нам Глеб. С того места мы издалека монголов увидим.

– Воля твоя, княже, пойдем посмотрим, – сказал Сергей.

Сергей Ярополкович был другом князя Всеволода. Они вместе росли и вместе взрослели, но потом жизнь изменилась. Всеволод был рожден князем, а Сергей простым человеком, сыном прославленного ратника, который нашел свою смерть в бою много лет назад.

Всеволод спешился и вместе с Сергеем пошел по зимнему лесу, проваливаясь в сугробы выше колена.

– Хорошо, Сереж, что я не повел конницу в обход. Вот попал бы в беду, если бы на овраги наткнулся.

– Да уж. Тут и три сотни метров не пройдешь. Помнишь, Глеб Павлушевич говорил, что коли монголы дозор пошлют, то обязательно в первую рощу залезут, а там как раз пройти не получится. Когда в атаку пойдем, то надо будет объехать эту рощу.

Князь и дружинник подошли к концу леса, в котором укрылась дружина. Как и говорил Глеб, там стояло несколько высоких деревьев, ветви которых раскинулись так, что легко было на них забраться.

– Князь, сейчас я залезу и посмотрю. Оттуда далеко видно.

– Нет, Сереж, сейчас никого, кроме тебя, нет, так что могу я и сам слазить. Я своими глазами посмотреть хочу.

– Ну залезай, Всеволод, только смотри, помни, дерево тряханешь – весь в снегу бу-дешь!

– Переживу, – весело отмахнулся князь Всеволод Юрьевич и полез на дерево.

Сверху были хорошо видны расположившиеся русские полки. Хорошо им там, подумал князь Всеволод, греются, стоят у огня, а мы тут мерзнем. К коням жмись не жмись, а не согреешься. Животные тоже мерзнут, да и метель эта постоянно то начинается, то проходит. Хотя лучше уж так, чем жгучий мороз и солнышко.

Всеволод посмотрел в другую сторону и чуть не упал с дерева. Он увидел огромное воинство, которое двигалось прямо к русским полкам.

– Сереж! Беги к нашим и шли посыльного к князю Владимиру. Вороги идут.

Сергей не стал раздумывать и бросился бежать. Видно, мерзнуть долго не придется. Но откуда здесь могли взяться эти степняки, подумал князь Всеволод. С какой скоростью они двигаются? Мы ждали их не раньше чем к завтрашнему дню, а, видимо, быть бою сегодня.

Князь быстро слез с дерева и пошел к войску. Теперь надо ждать и обрушиться на монгольские войска, едва те вступят в бой с основными силами его воинства.

Начало битвы

Монголы почти сразу перешли в наступление и обрушились на передовые русские полки, которые, к счастью, успели построиться в боевой порядок.

Натиск монгольской рати был поистине могучим. Князь Владимир Юрьевич бился пешим, стоя в первом ряду. Поднимая столбы снега, монгольские всадники неслись на русских воинов.

– Православные, стой супротив ворогов, к нам сюда из степей пришедших! Стоим достойно! – прокричал князь Владимир Юрьевич своим людям.

– Княже, – сказал стоящий рядом с ним воевода Еремей Глебович, – ты бы сам отошел!

– Еремей, я не боюсь врагов, так как они всего лишь люди! Да поможет мне Господь.

Князь Владимир храбро бросился в бой, забирая жизни у потерявших своих коней всадников. Русские воины разили копьями маленьких мохнатых монгольских коньков, но степняки, падая, тут же вступали в бой пешими.

Белоснежное поле быстро стало красным, а тишину сменили шум боя, конское ржание и крики раненых и умирающих. Тысячи стрел обрушились на сражающихся в ближнем бою воинов.

Князь Владимир, в начале боя ощутивший непонятное чувство вседозволенности, быстро выдохся. Монгольские всадники не бежали под ударами русских воинов, а, напротив, медленно теснили его рать.

Блеснувшая сабля отскочила от вовремя поднятого князем Владимиром щита, но не успел он ответить на удар ударом, как две стрелы вонзились в щит. Князь Владимир Юрьевич все же сделал свой выпад, но вынужден был шагнуть назад. Враги и впрямь отважны, подумал князь Владимир, такие смерти не боятся. Но ничего, пора начинать отход, как я и уговорился с братом.

– Владимирцы! Медленно отходим, – скомандовал князь Владимир и сделал еще один шаг назад.

Русские воины медленно попятились назад, завлекая монгольское воинство в ловушку. Враги словно ничего не подозревали и, радуясь успеху, все больше и больше подставлялись под будущий удар князя Всеволода Юрьевича. Тот не спешил.

– Пусть еще немного отступят, а после ударим, – говорил князь Всеволод Юрьевич, – врагов хоть и много, но им есть число. Примерно тысяч сорок, может, пятьдесят. Жаркое будет сражение, но зато победа будет достойной.

– Княже, а может, это только передовой отряд? – спросил Сергей. – Может быть, это не вся их рать?

– Не вся? А сколько их тогда может быть, сто тысяч или двести? Коли в степи смогло бы собраться такое воинство, то они там непременно передрались бы.

– Не нравится мне то, что они дозоры вперед не послали. Если их сорок тысяч, то они должны понимать, что мы и вооружены лучше, и на своей земле стоим, что мы угроза для них. Они же шли, словно мы не только им нестрашны, а словно они хозяева здесь.

– Какие дозоры они послали бы? Посмотри, как метет. Им такая погода непривычна, и, конечно же, они не ожидали нас здесь встретить, вот и перешли сразу к бою, а двигаются они быстро потому, что вся рать их конная.

– А где полон, взятый в Рязани, где припасы?

– Не знаю, Сереж. Эй, что там на дереве видно?

С дерева отозвался ратник, который смотрел за боем:

– Пятится наша рать, но пока до условленного места не дошли. Степняки давят знатно, как бы и вовсе наши не побежали!

Всеволод слез с коня и стал его обметать от снега.

– Ну, малыш, – стал шептать князь на ухо своему боевому другу, – коли ранят меня, то вынеси, коли здрав буду, то служи мне. Скоро мы поскачем да согреемся! Мне ведь тоже не жарко!

Князь Владимир Юрьевич, стоя в пешем строю, перестал отвечать ударами на удары. Уже несколько раз вражеская сабля достигала его, но кольчуга, сплетенная на совесть, выдержала удары. Как бы и впрямь отступление не превратилось в бегство. Когда же там мой брат ударит, думал князь Владимир, в очередной раз надеясь на свой щит, который весь трещал и в котором торчало уже пять обломков стрел.

Рядом с князем упал на землю воин, пронзенный стрелой. Князь Владимир Юрьевич покосился на него и подумал, что, может, этот ратник в тот момент был еще жив и нашел свой конец позже под копытами вражеских коней.

Может, отойти в третий или четвертый ряд и спокойно отступать, размышлял князь Владимир. Там только от стрел обороняться надо, а здесь еще и удары сыплются.

Нет, я сын великого князя, остановил свои мысли Владимир, негоже мне стоять за щитами своей дружины. Коли есть воля Господа мне пасть в бою, то лучше уж умереть, чем прославиться трусом.

– Воины, чтобы басурмане не подумали, что мы их в ловушку затягиваем, а ну потесним ворогов! – закричал князь Владимир Юрьевич и, забыв свой страх, бросился в бой.

Удар сабли обрушился на его шелом, и Владимир повалился на землю. Страшный удар изуродовал лицо князя. Шлем сохранил жизнь, но не красоту князя.

Князю Владимиру помогли подняться на ноги. Перед его глазами все плыло. Где-то в стороне слышались крики и мелькали лица врагов.

– Еремей, я что, погиб? – спросил князь, вновь падая.

– Братцы, оттаскиваем князя, давайте дружно! Головой за него в ответе, – крикнул воевода Еремей Глебович.

Воевода видел, что пешие русские воины вот-вот побегут, и понимал, что надо срочно что-то предпринять.

– Владимирцы! Сомкнем щиты! Они не ведают, что за гостинчик мы им уготовили.

Ратники, услышав голос воеводы, быстро стали смыкать щиты, ощетиниваясь копьями. Монгольские всадники вынуждены были отхлынуть, но ненадолго. Воевода Еремей Глебович, отводя войска к указанному месту, невольно восхищался храбростью врагов. За свою жизнь он повидал немало доблестных воинов, но отвага, с которой бились монголы, поразила его. Видимо, не врал князь Роман Ингварьевич, когда рассказывал о том, что эти воины не знают страха.

Удар дружины князя Всеволода

Всеволод Юрьевич видел, что приходит его время. Своим ударом князь собирался купить себе не только победу, но и великую славу.

– Владимирцы! Славные воины, – обратился князь Всеволод к дружинникам, – мы все окоченели, пока ждали этого момента. Момента славы! Враги пришли раньше, чем мы думали, и избавили нас от нужды мерзнуть!

Дружинники шутили в ответ. Всем было очень холодно, и возможность согреться была для воинов только за радость.

Монголы явно не ожидали, что неизвестно откуда по ним ударит отборное конное войско. Русские всадники врезались в самый тыл пятидесятитысячного воинства врага и смяли несколько сотен монголов, которых застали врасплох.

Князь Всеволод Юрьевич увидел монгольского военачальника, который явно не собирался самолично вступать в битву. Он находился всего в нескольких метрах от него.

– Воины, выбьем их воеводу и оставим их без головы! – закричал князь Всеволод, отважно прорываясь к военачальнику монгольского воинства.

Кульхан, младший сын Чингисхана, не ожидал, что враги окажутся так близко. Страх объял потомка великого полководца. Кульхан сначала хотел спасти свою жизнь бегством, но его люди не хотели платить жизнью за позор своего военачальника, поэтому он вынужден был надеяться, что смерть его не найдет.

Русские витязи быстро расправлялись с его воинами, а пехота перестала пятиться и начала наступать. Копья сбивали монгольских всадников с коней. Кульхан понял, что он оказался в ловушке, и невольно задумался: а не подстроил ли эту ловушку его дорогой племянничек хан Батый?

Кульхан обнажил саблю и поскакал на своем прекрасном коне на русских воинов. Увидев, что сын Чингисхана пошел в бой, монголы словно утроили свои силы.

Князь Всеволод на полном скаку сшибся с монгольским воином и, сбив его копьем, тут же был вынужден прикрыться щитом, который спустя мгновение разлетелся от удара вражеского копья.

Монгольский всадник обнажил саблю и, развернув коня, вновь поскакал на князя. Всеволод Юрьевич достал палицу и понесся на противника. Стремительный удар сабли прорубил кольчугу князя, но теплая меховая куртка сохранила ему жизнь. Удар Всеволода Юрьевича сбил врага, но в следующий момент конь князя встал на дыбы. Верный боевой товарищ заржал, отдавая свою жизнь.

Князь спрыгнул с него и увидел всего в трех шагах от себя монгольского полководца или князя, который сшибся с Сергеем. Всеволод подхватил валяющееся на земле копье и с силой метнул его в Кульхана. Тот уклонился от копья, но был проткнут мечом Сергея. Вынимая меч, Сергей взглянул в глаза сыну самого великого хана. Он не знал, кто перед ним. Сергей видел в этом прекрасно вооруженном воине лишь злейшего врага, дерзнувшего прийти на Русь.

Победа теперь точно будет за нами, подумал князь Всеволод Юрьевич, взбираясь на подведенного к нему коня. Монголы после смерти своего предводителя дрогнули, но не побежали. Что ж, это их право – умереть в бою или спасти свою жизнь бегством, решил Всеволод и пустил коня в гущу сражения.

Летели часы. Начало быстро темнеть. Битва рассыпалась на десятки мелких схваток. Сотнями умирали воины с обеих сторон, но никто не собирался отступать.

Князь Всеволод Юрьевич в изнеможении опустился на землю. Последний поединок сильно измотал его. Враг словно был непобедимым, ловко уходя от его ударов. Князь услышал топот копыт. Проклятые степные воины, видимо, вновь обрушились на его витязей.

Всеволод взял рукой горсть снега и сжал кулак. Сраженный им неприятель лежал прямо перед ним. Проскакавшие монгольские всадники, верно, не знали, что на земле сидит сын самого великого князя владимирского. Теперь на поле вообще не было ни князей, ни воевод – все решали доблесть и воинское умение.

Князь Всеволод поднялся на ноги и пошел по полю. Рядом слышались звуки боя. Всеволод поспешил туда и увидел, как монгольский воин сцепился в смертельной схватке с каким-то русским витязем. Монгол сидел на русском и пытался пронзить его кривым кинжалом, но тот из последних сил удерживал руки врага. Лезвие уже царапало горло, но русский не сдавался.

Всеволод с силой пронзил монгола в спину. Меч пробил кожаную куртку противника и, ломая ребра, прошел насквозь. Русский сбросил с себя мертвого противника и обессиленно растянулся на земле.

– Вставай, православный, бой еще не окончен!

Увидев перед собой князя или по крайней мере боярина, воин быстро поднялся на ноги и осмотрелся, явно пытаясь найти какое-нибудь оружие.

– Что, воин, меч обронил? Ты сам откуда?

– С Коломны, полка Романова! Где мои други, не ведаю!

– Я тоже.

Переговоры

Воины боярина Евпатия Львовича Коловрата грелись у костра. Все были обессилевшие от безостановочных схваток и дико голодные, но ни один не собирался сложить оружие.

Люди знали, что утром боярин Евпатий вновь поведет их бить монголов, и понимали, что смерть рано или поздно заберет их. Многие были ранены, но мужественно переносили страдания. Холодный ветер пронизывал всех насквозь и раздувал костры, которые от этого лишь ярче горели.

Боярин Евпатий не страшился того, что монголы обнаружат его людей, расположившихся на ночлег возле небольшого лесочка. Скорее, он желал этого. Желал вновь и вновь мстить врагам за страдания, которые те ему причинили.

– Приближается кто-то, воевода, – крикнул стоящий в дозоре воин.

– Поганые едут. Верно, договориться хотят, – сказал боярин Евпатий Львович, – что ж, пойдем послушаем, чего им надо. Они ведь нас теперь боятся!

– Урусы! – послышался крик. – Урусы! Я воин хана Батыя, я послан переговорить с вами!

Монгольский воин не видел русских, так как боялся приблизиться, а вот воины Евпатия видели его.

– Мы каждый день говорим с вами на языке, наиболее вам понятном. На языке оружия! – крикнул боярин Евпатий.

– Я хочу говорить с богатырем Евпатом Коловратом!

– Я с тобой уже говорю.

– Зачем тебе умирать, богатырь? Сколько с тобой доблестных воинов – вас меньше тысячи! Мы думали, что черниговский хан пришел вам на помощь, но теперь знаем, что это не так. За вами нет никакого воинства, и мы знаем, что вы отважные люди из плоти и крови, а не восставшие мертвецы. Хан говорит, что не хочет, чтобы вы складывали оружие. Вы настоящие воины, и он предлагает вам встать в его ряды. Вы будете обласканы им, так как ваша доблесть стоит награды! Чего вы хотите? Золота? Вы получите его. Славы? Вы уже стяжали ее. Чего вы хотите?

– Лишь умереть, – ответил Коловрат, – передай своему хану, что коли он не хочет быть нам врагом, то пусть сам и его воинство сложат оружие, отпустят полон и ждут смерти!

– Ты понимаешь, что силы ваши невелики и если хан обрушит на вас всю силу и мощь монгольского воинства, то сотрет вас. Хан говорит, что ему жаль убивать столь прославившихся воинов. Он взывает к вашему благоразумию!

– Я дал свой ответ хану, а завтра приду к нему и поздороваюсь или жду к себе!

– Дело твое, воевода, – прокричал монгол и, повернув коня, растворился в ночи.

Боярин Евпатий тут же подошел к своему коню и погладил его.

– Воины! Седлаем коней, костры не тушим, нам надо монголов поприветствовать.

Воины поспешили к своим измученным животным, а те, кто сражался пешим, поднимались на ноги и готовились вновь стоять насмерть в битве с врагами.

– Что ты, боярин Евпатий, удумал? – спросил у Коловрата боярин Никодим, воевода сторожевой дружины.

– Неспроста этот переговорщик приходил. Помяни мое слово, за ним пожалуют вороги. Они понимают, что мы обессилены, и хотят нас взять, когда мы не будем к этому готовы. Пусть приходят, но только им вместо радостной победы жаркий бой предстоит.

Боярин Никодим кивнул головой, давая понять, что согласен с Евпатием.

– Верно ты, боярин, подметил. Я хотел отвести людей, а ты решил еще и засаду для врагов подготовить! Недурно!

– Ты, боярин Никодим, ударишь по врагам с одной стороны, а я с другой, чего тут долгие планы строить. Чем больше их побьем, тем лучше будет!

Боярин Евпатий Львович угадал замысел монголов. Вслед за переговорщиком к стану боярина Евпатия начали стягиваться монгольские всадники.

– Хорошо, что они сначала к нам своего пустослова послали, – прошептал боярин Евпатий. – Если бы не он, так мы точно нашли бы свой конец.

Боярин Евпатий посмотрел на лица своих людей, уставших, замерзших, мужественно переносящих страдания.

– Братья, мы сами предпочли смерть жизни побежденных. Мы решили проводить монгольского царя, а он, видимо, в гости к нам собрался. Так покажем ему наше гостеприимство!

Боярин Евпатий кивнул головой, и звук рога возвестил его людям, сидящим в заснеженных кустах и оврагах, о начале битвы.

Когда первые лучи солнца осветили лес, то он был весь устлан телами монгольских всадников. Боярин Евпатий, истребив около тысячи вражеских воинов, умело отвел своих людей, почти не понеся потерь.

Отход рати Всеволода

Солнце еще не встало, но было понятно, что наступает утро. Зимние ночи длинные и холодные, но эта пролетела очень быстро. Князь Всеволод Юрьевич подошел к костру, возле которого грелись несколько его воинов. Костер разожгли совсем недавно. Шестеро дружинников грели руки у огня, а двое сидели рядом с раненым воином.

– Держись, Василько, – говорил дружинник раненому, который, наверное, приходился ему братом или другом, – побили мы монголов! Побили! Большой ценой, но победа за нами. Ты, Василько, не вздумай сейчас Богу душу отдать. Мы еще с тобой детей твоих крестить будем!

Князь Всеволод поднес ладони к огню, и они быстро согрелись. Победа была одержана полная, пусть и великой ценой. Монгольская рать была перебита, и лишь немногие вражеские воины не то отошли, не то бежали.

К князю подошел ратник и, поклонившись, доложил:

– Княже, я, как ты и приказывал, пересчитал всех выживших. В живых осталось двести восемьдесят два воина, и шестьдесят четыре воина ранено.

– Ну, даст Господь, к утру, может, кто еще из раненых подойдет. Будем собирать тела и добычу – может, еще кого найдем.

Князь Всеволод с ужасом понимал, что, несмотря на победу, ему придется вернуться во Владимир. Рать была полностью обескровлена, и даже помышлять о занятии Рязани было бы глупо.

Рассветало. Нехорошие мысли лезли в голову князя. Как же быть? Коли и впрямь Михаил черниговский, его дядя, привел свою рать к Рязани, то, видимо, хитрый лис провел его и теперь займет город. Вместо того чтобы усилить свой род, он, Всеволод, усилил род Ольговичей, подарив им Рязань. Как на это отреагирует отец?

– Княже, – крик вывел Всеволода Юрьевича из раздумья, – вражеская рать на подходе, и силы у нее немалые!

Князь Всеволод Юрьевич быстро встал на ноги и осмотрел своих людей.

– У кого остались кони – седлайте, остальные становись и приготовимся к битве!

Михаил Всеволодович подошел, мелькнула мысль в голове у князя. Понятно, почему монголы напали с ходу. Видимо, он им в спину дышал. Ну что ж, придется с ним поговорить. Он не дурак и должен понимать, что коли он вступит с нами в бой, то за нас отомстит и отец, и дядя Ярослав киевский.

– Кто такие, – все же спросил князь Всеволод, – черниговцы?

– Нет, княже, Степь. И их воинству нет числа! Мы и минуты супротив них не продержимся!

К князю Всеволоду подошел его друг и ближник Сергей с конем на поводу:

– Князь, брат! Выжило всего восемь лошадей. Садись на коня и скачи прочь отсюда. Возьми с собой семь воинов и спеши. Монголы свежие и двигаются быстро. Не уйдешь – найдешь здесь смерть!

– Пойдем, Сережа, со мной! Нам здесь не выстоять. Наши люди прикроют отход. Сергей, пошли!

– Нет, Всеволод, – ответил Сергей, обнимая князя, – я останусь и хоть немного отвлеку на себя монголов.

– Без тебя я никуда не пойду. Мы с тобой друзья детства, и ты мне дорог. Ты мой лучший друг.

– Спаси себя, княже, а мой долг здесь найти свой конец. Спаси и отомсти за наши жизни. Коли ты падешь в бою, то это может волю батюшки твоего, великого князя Юрия Всеволодовича, подкосить, а чует мое сердце, что война только начинается. Спасайся, братишка!

Всеволод Юрьевич запрыгнул на коня и поскакал в лес. С ним ушло семь воинов. Князь Всеволод вспомнил слова Глеба Павлушевича: «Коли беда случится и будешь отступать, то иди на закат, а не на восход. На восход пойдешь – там бурелом, кони не смогут пробраться, а коли на закат – то сможешь от ворога уйти». Словно знал, что беда будет.

– Княже, куда скакать? На восток отходим?

– На запад, на востоке бурелом, и мы там не пройдем.

Выживет ли мой брат Владимир, размышлял Всеволод, скача на коне по узкой заснеженной тропе, спасется ли он? Я ведь за него перед отцом ответ держать буду. Что ж, Бог милостив – может, и Владимир выживет. Ну ничего, я еще скрещу мечи с погаными степняками. Сейчас главное – выжить, чтобы вновь биться.

Смерть Романа Ингварьевича

Наутро немногие выжившие воины вместе с князем коломенским Романом Ингварьевичем построились для боя. Владимирские полки были обескровлены, и становилось понятным, что мнимая победа обернулась горьким поражением. Владимир Юрьевич подскакал к Роману Ингварьевичу.

Лицо князя Владимира было изуродовано страшным шрамом, который он получил меньше суток назад.

– Роман Ингварьевич, сколько у тебя сил?

Роман Ингварьевич осмотрел своих людей. Меньше трех сотен воинов. Выжившие после вчерашнего боя, сомкнув щиты, ждали неминуемой смерти.

– Несколько сотен, князь, – ответил Роман Ингварьевич.

Князь Владимир Юрьевич посмотрел в сторону, откуда должны были прийти монголы.

– Наши силы ослаблены, лучшие воины убиты, а это были только передовые силы врагов. Ты был прав, князь Роман Ингварьевич, когда говорил, что надо отступать и собирать все силы для борьбы.

– Послушай, князь Владимир, здесь заканчивается моя отчина, – произнес князь Роман Ингварьевич. – Здесь заканчивается моя земля. Я останусь тут и на какое-то время сдержу врагов. Уводи оставшихся людей. Все равно кто-то должен остаться здесь и задержать монголов. Видно, это моя участь!

Князь Владимир Юрьевич с сожалением посмотрел на дальнего родича, затем спешился и обнял его:

– Спаси Господь тебя, Роман Ингварьевич! Ты жизнью своей не жертвуй, подержи монголов до полудня и отходи.

Роман Ингварьевич тоже посмотрел в сторону, откуда должны были прийти враги. До полудня сдержать монголов! Это и будет стоить мне жизни.

В это время к князьям Владимиру и Роману подъехал воевода Еремей Глебович.

– Княже, – обратился воевода к Владимиру Юрьевичу, – твой брат Всеволод Юрьевич отступил со своими воинами, ты тоже отходи! Я придержу монголов!

– Еремей Глебович, не жертвуй людьми и жизнью. Я стану насмерть, – произнес Роман Ингварьевич, – здесь заканчивается земля моего рода – здесь я и приму смерть.

Воевода бросил взгляд на людей Романа Ингварьевича и покачал головой:

– Нет, князь, ты и часа не продержишься. Я стану тут же с пятью сотнями и буду вместе с тобой сдерживать монголов. Отходи, князь Владимир!

– Так куда же идти – к отцу? Куда людей вести? Мы опозорились!

– Веди во Владимир, там от них хоть польза будет. В Москве, в уделе своем, ты ворогов не сдержишь, – ответил воевода Еремей Глебович.

Князь Владимир не стал озвучивать свои мысли, но решил отойти именно в Москву, чтобы не предстать перед глазами своего отца.

Большая часть ратников покидала поле боя, и лишь восемьсот человек остались, чтобы принять смерть.

Рать монголов медленно двигалась на застывших русских воинов. Роман Ингварьевич и Еремей Глебович, стоявшие в первых рядах, переглянулись между собой.

– За Русь! – закричали одновременно князь Роман Ингварьевич и воевода Еремей Глебович и бросились на врагов.

Монгольские воины не ожидали такой предсмертной храбрости от горстки воинов. Люди князя Романа Ингварьевича и воеводы Еремея Глебовича были окружены со всех сторон, и теперь даже если бы они захотели отступить, то не смогли бы.

Роман Ингварьевич отчаянно рубился с монголами, невзирая на раны и на то, что у него вообще не осталось надежды. Казалось, что можно сейчас вот взять и сдаться и таким путем сохранить себе жизнь, но князь не хотел этого и предпочел принять смерть в бою.

Еремей Глебович, увидев, что князь Роман Ингварьевич опустился на землю, прорубленный вражьей саблей, посмотрел на небо. Нет, не выстоять им до полудня. Нет, не выстоять.

– Православные! – обратился воевода к воинам, когда вороги отхлынули. – Мы уже не сможем выжить, но, из последних сил цепляясь за жизнь и сохраняя ее, мы сможем помочь нашим братьям, нашим соотечественникам, которые отходят, чтобы вновь сражаться, и дать им возможность победить! Берегите свои жизни, и пусть их ценой мы купим победу! Нет, не сегодня, но с нашей смертью Русь не исчезнет. Вновь поднимут богатыри свои мечи и вступят в отчаянный бой!

Вновь и вновь налетали монгольские всадники на русских воинов и вновь и вновь вынуждены были отступать.

Время давно перевалило за полдень, а несколько сотен храбрецов все стояли и стояли в заснеженном поле и сдерживали монгольскую рать. Лишь поздно вечером, когда стало совсем темно, свежие силы монгольского воинства смяли русских воинов. В этой последней схватке возле Коломны и нашел свой конец воевода Еремей Глебович.

Демид Твердиславович и хан Батый

Сильный ветер бросал снег в лица монгольским всадникам, которые волею случая ехали против ветра. Бывший боярин Демид Твердиславович получил приказ прибыть к хану Батыю, и теперь вместо того, чтобы, как все, ехать против ветра, он скакал, а ветер дул ему в спину.

Ну и зима, грустно думал Демид Твердиславович. Кажется, что сама природа против иноплеменников. Впрочем, голова у бывшего боярина была занята куда более насущными заботами. Его дочь Елена и супруга шли словно полонянки, и лишь то, что их постоянно кормили, отличало их от тех, кого взяли с боем. Ни жена, ни дочь с боярином не разговаривали. Елена презирала его, а Ирина кляла. Зато они живы! Пусть я не стал князем, но сохранил им жизнь, а так убили бы их, а перед этим осрамили бы.

Подъезжая к хану Батыю, бывший боярин поморщился. Сейчас ему опять придется ползать в ногах коня этого басурманина.

Завидев хана и его приближенных, Демид Твердиславович слез с коня и, опустившись на колени, дотронулся головой до грязи, которая образовывалась после того, как по снегу проехали сотни коней.

Хан Батый сразу заметил Демида и поднял руку. Все его приближенные остановились.

– Демид, вставай, хитрый лис, – недоброжелательно произнес хан Батый.

Демид поднял голову, а после и сам поднялся на ноги. Чтобы не получить удар плетью за несоблюдение какого-либо обычая, боярин Демид старался всячески угождать хану. Нет, не из страха перед болью, а потому что, когда плеть коснулась его впервые, он понял, что потерял свое боярское достоинство. Батый приказал его ударить плетью за то, что Демид неправильно предположил. Не было с Евпатием Коловратом никакой черниговской дружины.

– О великий царь и хан, я раболепно смотрю на твою тень и ожидаю твоего указания.

– Демид, – сказал хан Батый, – ты знаешь Евпата Коловрата?

– Конечно, знаю, повелитель!

Батый усмехнулся, глядя на него. Знает! Я знаю, что ты знаешь. Как быстро меняются люди, лишившись своей внутренней силы. Батый вспомнил, как при первой встрече увидел в глазах Демида звериное чувство и желание лишить хана жизни, а теперь остались лишь страх и покорность.

– Ты придешь к нему в стан и скажешь, что бежал из полона. Скажешь, что хочешь сражаться. Приведи людей Евпата к месту, которое я тебе укажу. Скажешь, что там я веду полон и что там есть кто-то из его родичей или другов. Он должен привести туда своих людей.

Бывший боярин со страхом посмотрел на хана. Он просит меня привести людей Евпатия в ловушку. Могу ли не выполнить! Оказавшись вдалеке от Орды, я могу наложить на себя руки, а Батый подумает, что меня убили! Я ведь тоже хочу лишь умереть.

Среди воинства монголов теперь многие восхищались ответом боярина Евпатия, и Демид тоже знал о нем. Я тоже хочу лишь умереть.

– Да, Демидка, чтобы ты не задумал предать меня, я тебя хочу кое с кем познакомить. Ты ее не узнаешь. Приведите ее!

Демид с замиранием сердца смотрел на Батыя и проклинал тот день, когда согласился помочь монголам. Если бы можно было повернуть время вспять! Надо было задушить соглядатая монголов. Чего стоят все богатства мира, когда ты стал червем!

Демид Твердиславович увидел всадника, к коню которого была привязана какая-то женщина. Она шла босая и полураздетая. Казалось, еще немного, и она испустит дух. Бывший боярин увидел, что фаланги пальцев ее рук отрублены, а на месте глаз у несчастной были черные дыры с запекшейся кровью.

– Узнаешь? Она твоя дочь! Та, что умерла при штурме. Не говори своей жене, что она жива. Коли выполнишь, что я тебе указал, она получит смерть. Мне ее жаль – она заслужила покой. Посмотри на нее, Демидка, она не понимает уже речь человека. Ее рассудок отказался служить ей, но тело еще здесь и мучается.

Демид упал на колени и схватился руками за голову. Почему Мария не умерла! Почему ее не настигла стрела? Он понимал, что смерть – единственное, чего ей можно пожелать.

– Смотри, Демидка, коли не выполнишь мой указ, твоя супруга и вторая дочь будут идти рядом с ней.

Филька Веселый в полоне

Люди, взятые в плен из полка Евпатия, шли не как простые полоняне. Им привели коней, но ни Филька, ни кто-либо еще не сели на них, а шли вместе с остальными пешком. Бежать они не могли, но, принимая из рук своих захватчиков пищу, делили ее с остальными пленниками, которых кормили куда хуже.

– Не хотят поганые нас смерти предавать, – говорил Филька Веселый, – а значит, наша песенка, други, еще не спета!

– Чего ты удумал? – спросил старый воин Ярослав Вадимович. – Бежать, что ли, думаешь? От них не убежишь.

Филька осмотрелся и кивнул. Хоть им и выказывали почет, но стерегли отменно.

– Да уж, от таких не уйдешь!

– Я, Филипп, тут подумал. Если, когда нам будут давать еду, вместе навалиться на одного из монголов и завладеть его оружием, то можно было бы принять смерть в бою и хоть сколько-то поганых унести с собой, – проговорил полушепотом Ярослав.

– А смотри, этот, как его, Демид Гнус, опять к своей семейке приехал. Иуда проклятый – даже родные его шарахаются, словно конь клубка змей, – сказал Филька Веселый. – Смотри – прощается.

– …Я вернусь, и великий царь и хан вер-нет нам свободу. Чего? Да, но мы живы, а потом покинем Русь, уедем в дальние страны и будем там жить, словно ничего и не произошло! Да не плачь ты, хан меня ценит, но, конечно, пока полностью у него ко мне доверия нет.

– Вот скотина, а ведь в ближниках у великого князя Юрия Игоревича, царствие ему небесное, ходил, – со злостью проговорил Ярослав Вадимович.

– И какое злодейство на этот раз от тебя твой господин требует? Крест сорвать и коням под ноги бросить? – услышали Филька и Ярослав голос женщины, в котором слышалось настоящее отчаяние.

Филька изо всех сил напряг слух, пытаясь расслышать слова, которые полушепотом говорил боярин своей жене.

– Чтоб тебе было пусто! Иуда Искариотский, – последовал ответ, но произнесла его не супруга боярина, а его дочь.

– Моли, Ленка, молчи, – услышали воины слова боярина Демида, – умолкни.

Боярин Демид запрыгнул на коня и поскакал только по ему ведомому указанию.

– Что думаешь, Ярослав, чем Гнус услужит в этот раз монголам?

– Все, что мог, он уже продал!

– У-у-у, знал бы, что он монголам служит, – задушил бы своими руками! Пусть потом меня твои товарищи боевые скрутили бы да смерти лютой предали, – сказал Филька. – Вот из-за таких, как он, мы и проиграли ворогам! Из-за таких вот иуд!

Почти под вечер, когда полонянам раздавали еду, к Фильке и Ярославу подошла дочь предателя.

– Отца хулить хулит, а жрет и пьет из рук монголов – только дай, – с омерзением проговорил Ярослав. – Чтоб ты сдохла, дочь изменника!

– Воины! Богом молю, послушайте! Христом Богом прошу, поговорите со мной!

– А ты басурманский учи – охотников поговорить множество будет!

– Вы воины полка Евпатьева? Хан Батый послал моего отца к Евпатию! А знает ли тот, что он изменник? Скажите мне, воины!

Филька и Ярослав переглянулись. Евпатий не ведает о том, что Демидка Гнус у хана в услужении!

– Воины, мой родитель его в ловушку заведет!

К Елене подошел монгольский воин и указал ей, чтобы та отошла от воинов полка Евпатьева. Девушка подчинилась и пошла к матери.

– Филипп, что делать-то будем? А ну как и впрямь этот змей к нашему воеводе в войско пролезет? Надо весточку Евпатию подать – или быть беде!

– Да как мы весточку-то подадим?

– Послушай, Филипп, ты человек лихой и не раз от погони уходил. Многие годы мы не могли тебя поймать. Мы все примем смерть, но ты уйди и сохрани жизнь. Доберись до Евпатия и предупреди его, что боярин Демид вовсе не боярин, а самый что ни на есть враг!

– Не могу я так. Коли уходить, то всем вместе надо!

– А ты не о себе или обо мне думай, ты об Отечестве вспомни. Мы жизни свои отдадим не ради тебя – ради Родины. Ты умеешь уходить от преследования. Да, это немыслимо, но ты, Филипп, должен!

Филипп взял в руку снег и, скомкав его, протер им лицо.

– Хорошо, Ярослав, не ради себя, а ради Родины. Значит, нам потребуются силы. Нельзя нам ни пешком идти, ни голодать.

Сказав это, Филька стал есть пищу, которой собирался поделиться с менее почетными пленниками.

– Что вы на меня смотрите? Вы тоже ешьте, иначе сил не будет.

– Да все равно умирать! Пусть другие поедят, – возразил Ярослав.

– Нет уж, ешьте, или вся задумка безумна. А после трапезы на коней сядем.

Побег Фильки Веселого

Было уже почти утро. Монголы не каждую ночь останавливались, но в этот раз все же решили разбить стан. Горькая весть пришла. Монголы похвалялись победой над владимирским воинством.

– Ну смотрите, братья, – сказал Филька Веселый, – действуем, как условились. Прости меня, Господи, что вас здесь, в плену, на смерть оставляю. Как встретимся в раю, так сочтемся.

Филька и другие воины спрыгнули с коней и не спеша подошли к сидящему в седле монголу. Степняки нечасто подходили греться к костру, понимая, что хворь легко может проникнуть в распаренное тело.

Проходя мимо полонян, Филька Веселый увидел, как женщина растирает тело мужчины, который, по всей видимости, уже умер. Пленников к кострам вообще не подводили, и, ослабленные ранами и голодом, они каждую ночь отдавали свои жизни Богу.

Монгольский всадник посмотрел на воинов Евпатия и ухмыльнулся.

– Слышь, чушка, а ты язык наш разумеешь? – спросил Ярослав Вадимович у басурманина.

Монгол явно хотел ударить пленника за такое, но сдержался. Видимо, предавать их смерти было запрещено.

– Чего, чушка, на теплой шкуре зад свой греешь? – продолжал Ярослав.

К всаднику тут же подъехали еще несколько монголов. Видимо, те предполагали, что воины могут попытаться совершить побег, и ждали этого. От Фильки Веселого не утаилось, что один из воинов положил руку на саблю. Ждут повод, чтоб изрубить нас, решил Филька и подал условный знак.

Ярослав что было сил схватил монгола за руку и, вырвав из седла, повалил на землю. Сверкнули обнаженные сабли, которые легко пробили меховую куртку воина, нанося глубокие смертельные раны. Ярослав, превозмогая боль, сорвал с монгола шапку и бросил ее Фильке, который, схватив ее, кинулся в сторону как можно дальше от костра. Остальные воины тоже бросились врассыпную, крича при этом бранные слова. Монголы погнались именно за ними, дав возможность Фильке, напялив шапку и вскочив на коня, бежать. В монгольской шапке и на небольшом коньке он выглядел так же, как и тысячи воинов в округе. До рассвета он был в относительной безопасности.

Впрочем, Филька понимал, что не стоит думать, что монголы не заметят его побег, и спешил. Надо как можно дальше уйти. Эх, земля Русская, подумал Филька Веселый, сколько раз ты меня схороняла – и зимушка твоя, и травка. Не найти вам меня, басурмане!

У Фильки не было ни оружия, ни еды. Только конь, и того, он понимал, надо бросить. Отъехав от полона, Филька понял, что находится в центре раскинувшегося на многие километры воинства. Спрыгнув с коня, Филька поспешил в рощицу. Эх, местечко знакомое, подумал Филька Веселый, только мне не отсидеться надо, а спешить. Мимо монгольского войска и разъездов Филька пройти не боялся. Век не найдут меня, но вот знать бы, где сейчас боярин Евпатий Львович!

Укрывшись в роще, Филька стал быстро размышлять. Где же будет Евпатий? Коли боярин смерти ищет, то далеко от монгольского воинства он не отойдет. Есть там одно местечко. Там даже деревенька в лесу затаилась – верно, там и будет скрываться боярин Евпатий. Коли хоть кто-то из моих лихих дружков еще жив, то он укажет ему это место. Там и отогреться можно, и раны перевязать.

А как Демидка Гнус будет искать Евпатия? Он ведь про деревеньку не знает. Скорее всего, какие-то условные знаки ведает или еще каким путем найдет. Бес, как говорится, подскажет, как злодейство совершить. А я положусь на свое чутье – оно меня никогда не подводило. Ладно, решил Филька, хватит тут лежать, дальше двигаться надо. Пройду рощицей, там поле будет. По нему проползу, а дальше лесом пробегу. Коня надо увести у монголов и пустить его в другую сторону, чтобы, коли за мной идут, со следа сбились. Спешить надо!

Филипп бежал изо всех сил, но понимал, что Демид выехал раньше и он на коне. Как бы успеть предупредить боярина Евпатия! Как бы суметь. Бежали часы, уже появилось солнце. Легкие Фильки разрывались от холодного воздуха, но бывший разбойник не сдавался. Я не остановлюсь. Еще восемь верст по лесу, по снегу, через болото и почти обессилевшим. Ничего. Смогу, бывало и хуже. Эх, только тогда я чуть помоложе был, размышлял Филька, ползя по очередному полю и замирая при виде разъезда.

Однажды монголы проезжали всего в пяти метрах от него и заметили Фильку, но, видимо, приняли за труп, так как, когда он замирал, то рукой прижимал к сердцу обломок стрелы, которую подобрал по дороге. Смотрелось со стороны, словно труп лежит, стрелой сраженный. Монголам мысли его похоронить не приходило.

Демид Твердиславович и Евпатий Коловрат

Демид, опоясанный саблей, ехал на плохоньком коньке. Боярин понимал, что Евпатий Коловрат отвел свой отряд недалеко от места последнего боя. Не мог Евпатий Львович далеко отойти. Демид Твердиславович знал округу как свои пять пальцев. Сейчас зима, и хоть и мог боярин Евпатий укрыться в глубине леса, но скорее он постарался бы найти крышу над головой. А рядом есть только одна деревенька. Люди в ней жили поганые, вольные. Не то разбойники, не то охотники. Такое место хорошо подходило для неожиданных атак. Там и должен был быть боярин с его ратью.

Вскоре его предположения оправдались. Словно ниоткуда перед боярином появился человек.

– Православный, я ищу боярина Евпатия Львовича! Я его старый друг, – затараторил Демид, – из вражеского полона ушел. Рязанский боярин я, Демид Твердиславович!

Человек, вышедший из леса, тут же свистнул и опустил оружие.

– Ну, раз свой, православный, то рады тебе. Нам каждый меч нужен, а по тебе видно – воин.

Из леса вышли еще трое молодчиков и подошли к Демиду Твердиславовичу. Когда взгляды Демида и одного из дозорных встретились, то боярин прочел там жуткую усталость. Видно, эти люди очень мало спят.

– А скажи, боярин, коли из полона сбежал, много там людей?

– Много, очень много, – ответил Демид.

– А женщину лет двадцати от роду, волосы русые, с ребенком…

– Прости меня, родный, – перебил дозорного Демид Твердиславович, – даже если видел, то не смогу сказать, что это она. Много там русоволосых и молодых дев! Прости.

– Ее Натальей звать, а по батюшке Михайловна! Может, слышал? Она с Рязани.

Демид покачал головой. Он словно забыл, зачем сюда прибыл. Дозорные и помыслить не могли о его дурных намерениях. Как сейчас он хотел просто взять и умереть за Русь! Но он вспомнил свою дочь Марию и с ужасом подумал о доле, которая ждет его другую дочь и супругу.

– Что-то ты невесел, боярин!

– Да чему мне радоваться? Что жизнь спас? В монгольском полоне остались мои родные. Они смерть примут за мой побег, но зато я здесь жизнь свою с пользой отдам. В полоне все только и говорят о том, что боярин Евпатий Львович непобедим.

– Ладно, Демид Твердиславович, езжай-ка ты в деревню. Согрейся. Дорогу найдешь.

Демид пустил своего коня шагом по узкой не то дороге, не то тропе. Дозорные вновь скрылись в лесу.

Боярин Евпатий Львович сидел за столом с закрытыми глазами. В хате, где он находился, было очень многолюдно. Люди спали, ели, просто грелись. Хозяева, не жалея своих запасов, кормили воинов, понимая, что эти люди отдают свои жизни за Отечество.

– Боярин Евпатий, – сказал вошедший в избу человек, весь покрытый снегом, – там в деревню приехал беглец из полона! Говорит, тебя знает!

Евпатий Львович открыл глаза и посмотрел на воина.

– Хорошо! Микула, садись на скамью, погрейся и подремли, – сказал боярин Евпатий вошедшему, – замерз ведь, а сегодня ночью снова в гости к монголам сходим!

Боярин Евпатий встал из-за стола и покинул душную избу.

Богатырь вышел на мороз, и тут же сон как рукой сняло. На него смотрел ближник великого князя Юрия Игоревича Демид Твердиславович. Боярин Евпатий Львович с распростертыми объятьями пошел ему навстречу.

– Господи! Демид! Ты с полона ушел? Как я рад видеть тебя!

Боярин Евпатий и Демид заключили друг друга в объятья.

– Ну ты, Евпатий, и впрямь герой! Сохрани Господь тебя! Там в полоне все о тебе только и говорят! Мы ведь, когда воины на стенах Рязани стояли, тебя ждали. Я, к великому моему стыду, был болезнью скован и не смог бить ворогов.

– Демид! Сейчас ты заплатишь им ту же цену, что и я! Я ведь тоже Рязань не защищал. Демид!

– Евпатий, прости, что завидовал тебе, когда ты дочь свою замуж за Федора Юрьевича выдавал! Прости меня! Ты ведь человек и впрямь души великой.

Евпатий гнал от себя воспоминания о Евпраксинье. Смерть в бою приму, на небе ее увижу и буду умолять Господа принять ее в Царствии Небесном! Она ведь бедой сражена была, вот руки на себя и наложила!

– Послушай, Евпатий, я ведь не с пустыми руками к тебе пришел. Названая мать Евпраксиньи Василиса Николаевна угнана в полон монголами. Много в этом полоне православных, и самое главное, монголы все силы к Владимиру будут стягивать, а полон без защиты остается.

– Где? Может, отобьем!

– Я, как это понял, так в побег и пошел. Бог сподобил уйти.

Евпатий стоял молча. Василиса Николаевна, сестра моя названая, как бы мне освободить ее? Надо и впрямь полон отбить у ворогов, коли они основные силы к Владимиру стягивают. У меня пять сотен воинов, и если действовать стремительно, то, может, и отобьем.

– Ну, Демид Твердиславович, верно, и впрямь тебя Господь к нам послал.

– Ты, Евпатий, меня раньше времени не хвали! А ну как враги там заслон оставят или чего еще удумают?

– Коли так, то примем смерть в бою. Ее мы все и ищем. Идем, Демид Твердиславович, в избу, поешь да согрейся. Небось там, в полоне, оголодал. Оружие – только сабля?

– Чего у покойника забрал, то и есть. Не было у меня, Евпатий, возможности одежу их забирать.

– Верно! Верно. Мы все тут бьемся, чем в бою разживемся. Так-то, боярин. Пошли в тепло. Через пару часов, как стемнеет, двинемся!

Грустные вести

Великий князь Юрий Всеволодович смотрел на своего сына Всеволода. Отец и сын встретились при всем честном народе города Владимира. Люди уже поняли, что воинство разбито и что сын великого князя вернулся к отцу с горькими вестями.

– Где Владимир? Где твой брат? – спросил великий князь у сына.

– Не ведаю, батюшка, не ведаю.

Люди неодобрительно загудели, а кое-где из толпы послышались плач и вопли. Многие отпустили на эту битву своих мужей, сыновей, и поражение в битве тут же отозвалось горькими слезами.

– Почему ты вернулся, а они мертвы? Да почему ты не лег вместе с ними? – слышались голоса. – Трус!

– Смотри, сынок, – вполголоса проговорил великий князь Юрий Всеволодович, – смотри и запоминай, как на Руси встречают тех, кто потерпел поражение.

– Отец! Силы монголов не знают границ. Мы разбили их многочисленное воинство, но это лишь капля в море. Они непобедимы.

– Откуда ты знаешь? Ты ведь бежал. Ты просто спас свою жизнь. Откуда ты знаешь? Ты бросил своего брата! Как мне теперь смотреть на тебя?

– Жители Владимира! – обратился князь Всеволод Юрьевич к народу. – Я прибыл с поля боя, и на моей одежде до сих пор не обсохла кровь. Те, кто прикрыл мой отход, заплатили жизнью за то, чтобы я принес эту новость. Враги многочисленны. Если мы не соберем новую рать, то их жизни были отданы впустую.

Великий князь Юрий Всеволодович внимательно посмотрел на сына и на жителей Владимира. Как бы я хотел сейчас тебя обнять, сынок! Но разве могу я это сделать на виду у всех? Я уже знаю, что Володя отошел к Москве. Ты принес очень дурные вести, но мы их переживем, подумал великий князь.

Однако Юрий Всеволодович понимал, что теперь дело плохо. Враги двигаются к Владимиру, и надо что-то делать. Конечно, силы Владимира велики и он сможет вновь собрать рать, но на это уйдет время. Ему придется покинуть столицу, а вот его сыну надо будет стоять здесь насмерть.

Вечером, когда Всеволод переоделся и предстал перед отцом, великий князь обратился к нему:

– Ты, Всеволод, вместе со своим братом Мстиславом сядешь в осаду, а я начну собирать рать для борьбы. Стойте мужественно и дайте мне время, чтобы я смог подготовиться. У вас будет не так много сил, но вы выстоите.

– Отец, ты гневаешься на меня за поражение? – спросил Всеволод у отца. – Гневаешься за то, что я выжил?

– Нет, сын. Но помни, что уже сегодня ты куешь свою славу. Нам необходимо любое поражение делать победой. Прояви себя при обороне Владимира, и люди увидят в тебе своего защитника.

– Отец, один Владимир не выстоит против Степи. Их воины не знают страха, и им нет числа. Они никогда не бегут!

– Сын, просто ты не так надавил на них. Страх знаком всем, и ты, видно, не предположил, что надо оставлять запасной полк, за это и поплатился. Монгольские воины – простые люди, и, значит, я сокрушу их.

– Один ты не сможешь их разбить. Надо созывать всех князей русских земель на эту битву.

Великий князь усмехнулся. Сын не знает, о чем говорит. Будто он забыл, что наши злейшие враги вовсе не степняки, а те, кто с завистью из своих уделов смотрит на наше величие. Коли они узнают, что нам грозит опасность, то тотчас, словно лютые звери, набросятся на нас.

– В тебе говорит страх, Всеволод. Выпей хмельного меда, помяни павших и верни себе мужество. Мы одолеем монголов!

Князь Всеволод покинул покои отца, но, уходя, он понимал, что отец его не услышал, как недавно он сам не слышал тех, кто предупреждал его об опасности.

Филька приходит в деревню

Филька лежал на снегу и тяжело дышал. Встать казалось немыслимо сложно, но он превозмог самого себя и продолжил путь, однако, пробежав метров двести, вновь повалился на землю.

Вот уже там, невдалеке, находится лесок, а в леске и деревня, где должен укрываться боярин Евпатий Львович. Почти дошел! Осталось всего ничего.

Может, я ошибся и вовсе не там стоят воевода и его люди, подумал Филька Веселый. Может, в другом месте, и тогда все, кто пожертвовал жизнью ради его побега, сделали это просто так.

Филька сделал несколько глубоких вдохов, откашлялся и продолжил свой путь.

Поздно вечером бывший разбойник подошел к деревеньке. Из труб шел запах дыма, а собаки встретили его дружным лаем. Из ближайшей хаты вышла хозяйка, женщина лет пятидесяти.

– Кого Бог послал?

– Хозяюшка, а скажи, воинство воеводы Евпатия тут не останавливалось?

Вопрос был глупым, так как Филька и сам видел, что никого здесь нет. Видно, не угадал он мыслей Евпатия.

– Ушли вчера вечером. Да ты заходи внутрь, согреешься!

– Нет! Я опоздал! – закричал Филька и повалился на землю. – А скажи мне, хозяюшка, в деревню перед этим никто не приходил?

– Да вроде никого, – ответила хозяйка, которая, пристально смотря на Фильку, пыталась вспомнить, где же она его видела.

Филька ее узнал. Как-то раз лет пять назад он у нее ночевал, когда от дружинников князя уходил. Он тогда этой тетке за то, что та его схоронила, серебряную брошку подарил.

На душе у Фильки полегчало. Может быть, и не все потеряно. Понятное дело, что не будет Евпатий здесь сложа руки сидеть, коли враги землю-матушку топчут, вот и повел дружину в налет, чтобы басурманам вред нанести.

– Ба-а-а… приходил! Вспомнила! – затушила надежду женщина. – Пришел боярин, из полона он сбежал, и прямиком к воеводе пошел. Они еще обнялись, сама видела. А так больше никого.

Филька встал на ноги и посмотрел в сторону леса. Надо спешить! Мне нужен конь и нужно знать, куда пошел Евпатий. Да как узнать-то?

– А сказал боярин Евпатий, когда вернется? Не слышала?

– Мне он ничего не говорил, но поговаривают, что завтра к утру придет, а с ним полон, который он отбить собрался. Так люди толкуют. А я тебя вспомнила! Ты Филиппка Душегуб! Что, совесть заела, решил жизнь за Отечество отдать?

– Я тоже тебя вспомнил, Надежда Игнатьевна!

Если боярин ушел вчера вечером, а планировал вернуться к утру, то, значит, не так далеко он ушел. Но куда же? Там леса, и там он дружину не проведет, размышлял разбойник. Тысяча людей – это тебе не десяток. Есть одно место – туда он и повел рать. Эх, конь мне нужен!

– А скажи, хозяюшка, кони в деревне есть?

– Нет, Филипп. Всех коней воеводе отдали, чтобы пеших посадить на них. Мы ему коней – он нам раненых. На нашем кладбище много могил свежих появилось.

– Р-р-р… ладно, хозяйка, не поминай лихом, – произнес Филька и повернулся в сторону леса.

– Да куда же ты идешь? В лес в ночь зимой? Волки сожрут! Утром боярин Евпатий придет. Ну, может, к обеду, тогда и пойдешь с ними!

Но Филька не слышал слов женщины и уже бежал, проваливаясь в снег. Еще несколько минут назад ему казалось, что его легкие вот-вот разорвутся и кашель его задушит. Казалось, что ноги уже больше не сделают ни шагу. Сколько мне бежать-то, подумал Филька Веселый, верст десять или пятнадцать. Эх, как бы душа не изошла. Но ничего, ради Родины, ради товарищей я должен и буду бежать.

Филька быстро прикинул, что если конница могла идти только по большой тропе, то он может и сократить. Все местные леса он знал как свои пять пальцев, поэтому смело полез в дебри. Только бы успеть. Только бы предупредить о ловушке. Кто знает, может, Евпатий на привал остановится или где еще задержится. Пусть даже у меня всего малюсенькая возможность успеть, но я должен.

Последний бой Евпатия

Демид Твердиславович привел дружину боярина Евпатия в условленное место. Когда ближник покойного великого князя рязанского ехал в окружении дружинников, то был уважен и почитаем. Сердце Демида рвалось на части, и ему хотелось закричать: «Там ловушка, там смерть. Я знаю!» Но перед глазами вновь и вновь появлялась его дочь Мария, вернее, ее тело, которое уже не жило, а только мучилось. Демид с досадой сжимал кулаки. Не может он ничего сказать. Ему только свою шкуру спасти надо. Демид уже продумал, как это сделать. Самый простой способ – притвориться мертвым. В гуще боя на него никто внимания не обратит.

– Все, боярин, приехали. Поганые вон там полон держат. Ударим по ним с ходу, чтобы не увели его, – проговорил Демид Твердиславович, указывая на дымок, идущий от костров.

Евпатий Львович всмотрелся. Да, у костров греются, ведут себя словно хозяева. Ну что ж, сегодня, видно, надо постараться сохранить свою жизнь, чтобы спасти Василису, а после уж и умереть не стыдно. Прав Демид Твердиславович, он воевода и сам отменный, полки водил и знает, что делать. Надо и впрямь нападать на врагов с ходу.

– Рязанцы! Братья! – обратился боярин Евпатий Коловрат к воинам. – Там вон поганые людей наших в неволю гонят. Терзают их и, словно нелюди, упиваются их страданиями! Могучим ударом мы сметем их отряд, что охраняет полонян.

– Да поможет нам Бог! С нами Господь! – слышались ответы воинов.

Боярин Евпатий Львович снял шапку, спрыгнул с коня и вонзил в мерзлую землю меч. Его он подобрал из рук одного павшего воина. Добротный меч хорошо служил воеводе, сражая ворогов.

Воины тоже снимали шапки и спешивались. Молились недолго, всего минуту. Кто просил даровать им победу, кто о легкой смерти, но все молились о том, чтобы среди полонян оказались родные.

Демид Твердиславович не молился, а просто стоял с непокрытой головой. О чем мне молиться, думал предатель. О том, чтобы я выжил? Или о том, чтобы мы победили? Или о том, чтобы я поскорее умер и попал в ад? Только в аду и найдется для меня место!

Боярин Евпатий вскочил на коня и поскакал вперед, а за ним последовали все его люди. Монголы словно ждали людей боярина и тут же пустили своих коней прямо на них. Сшибшиеся с ними витязи нещадно разили монгольских всадников.

– Монголы, видимо, предполагали, что мы будем пытаться отбить полон, – закричал Евпатий, – ну так, мужественные воины Рязани, покажем, на что мы способны ради наших любимых!

В небе раздался свист, и с самих небес полетел огромный камень, которые обрушивают на крепостные стены.

Боярин Евпатий Львович поднял глаза вверх и увидел десятки летящих камней. Зажатые со всех сторон монгольскими всадниками, его люди оказались под ударом стенобитных орудий.

– Боярин, – услышал Евпатий Львович крик воеводы Никодима Васильевича, – надо прорываться, это ловушка!

Боярин Евпатий Львович еще раз взглянул в небо и спустя секунду увидел, как эти камни уже забирали жизни у его людей.

– Никодим, давай веди людей на прорыв, а я постараюсь сдержать врагов!

Монголы вместо того, чтобы отпрянуть, надавили еще сильнее. Хан Батый, находясь вдали от боя, наблюдал за его течением. Он рассчитал все до последней мелочи. Русские воины, как он и предполагал, пошли на прорыв, и монголы, как он и приказывал, немного попятились, давая русским разделиться, а после взяли в кольцо две русские рати и стали планомерно уничтожать. С неба летели камни и горшки с горящим маслом, которые, разбиваясь, уничтожали воинов десятками.

Гибли и русские, и монгольские воины, но бой не останавливался. Боярин Евпатий с оставшимися людьми понял, что и в этот раз он оказался в ловушке. Разделившись, русские стали нести еще больше потерь.

– Сложите оружие, тогда вам будет дарована жизнь! – услышали русские воины слова монголов.

– Нет! Смерть нам милее! – ответил Евпатий и вновь бросился в бой. Ну, видно, в этот раз, единственный раз, когда он хотел выжить, ему и предстоит пасть. Евпатий даже представить не мог, что на самом деле Демид предал их и на самом деле нет никакого там полона и не видел он там никакой Василисы.

Коловрат взял меч в две руки и, спешившись, отчаянно прорубал себе дорогу. Вместе с ним бились несколько десятков отважных воинов, которые, презрев смерть, не умерли, а продолжили бой.

Боярин Евпатий не знал, что против его тысячи воинов хан Батый выставил шестьдесят камнеметательных машин и сорок тысяч всадников. Не знал он, что на самом деле нет у него ни единой возможности выжить. Впрочем, он ее и не искал.

– Лишь умереть! – прокричал Коловрат.

– Лишь умереть! – эхом отозвались выжившие смельчаки и шаг за шагом продолжили прорубать себе дорогу. Дорогу не в сторону спасения, а в глубь вражеского воинства. Туда, где должен был находиться полон.

Разбивающиеся рядом масляные горшки обжигали и монголов, и русских, камни разбивали и дробили кости, но, несмотря на все это, люди Евпатия прорубали дорогу вперед.

Летели часы, поле покрывалось сотнями трупов, сожженных, изрубленных, раздробленных камнями. Ломались мечи, и пали все кони у людей Евпатия, но их воля не дрогнула. И вот монголы разъехались, а тринадцать ратников остались посреди поля, усеянного трупами.

– Братья, – проговорил Евпатий Львович Коловрат, – мы живы, но мы умерли. Мы проиграли битву, но мы победители.

Боярин Евпатий посмотрел в небо, откуда продолжали лететь камни, град стрел и горящее масло. Вот и наступает мой последний час.

Смерть Евпатия Коловрата

Казалось, все на секунду остановилось и время потекло так медленно, что боярин Евпатий смог задуматься о своей жизни. И тотчас же он оказался сначала в битве на Калке и с улыбкой вспомнил, как думал, что смерть уже пришла за ним. Затем вспомнил, как досадовал, что на него навесили опеку над маленькой княжной Евпраксиньей.

Хорошее было время, а я и не знал об этом, с грустью подумал боярин Евпатий. Внезапно перед глазами появилась картина из самого раннего детства. Он с отцом и одним из братьев вот примерно в такое же время года, что и сейчас, ехал в лес заготавливать дрова. Они с братом так смеялись, а отец, понукая лошадку, их старенькую лошадку, на которой они и пахали, и лес возили, и ездить учились, сидел важный, словно боярин.

Вспомнил Евпатий Львович и жаркие ссоры с Василисой Николаевной, и то, как на пирах сиживал. Дурное вспоминать боярин не стал. Много было дурного, а оставшиеся несколько мгновений жизни на это он тратить не хотел.

Стрела, разорвав кольчугу и куртку, вонзилась в тело боярина, затем вторая. Рядом разбился горшок с маслом, и несколько капель попали на лицо боярина, оставив там ожоги.

Евпатий Львович опустился на колени и выронил меч. Видно, монгольские всадники увидели, что непобедимый боярин ранен, и стали поворачивать коней. Каждый хотел стяжать славу воина, убившего самого Евпата, предводителя живых мертвецов.

Боярин Евпатий видел, что на него вновь несутся монгольские всадники. Стиснув зубы, боярин сломал стрелы, которые вонзились в его тело. Движения боярина были скованными из-за боли, но он из последних сил смог поднять меч.

– Ну вот, идут поганые. Последних посвящаю тебе, земля-матушка, – вслух сказал боярин Евпатий Львович, неспешно поднимаясь на ноги.

Монгольский всадник направил коня прямо на него, желая сбить богатыря с ног, но он не мог знать, что сила духа у боярина Евпатия Коловрата была огромной. Боярин не только заставил себя преодолеть боль, но и отогнал все мысли, которые мешали ему посвятить земле-матушке еще нескольких ворогов.

Мохнатые монгольские лошадки скакали назад уже без всадников, а на поле стоял один-единственный богатырь.

Боярин Евпатий Львович Коловрат взглянул вновь на небо и понял, что умирает. Еще несколько стрел пробили его тело и заставили опуститься на колени. Роняя меч, боярин Евпатий из последних сил перекрестился.

Все, вот теперь точно конец. А как умру, то всех увижу. Мы все вместе обнимемся, и я подойду к бате и скажу ему: «Вот, смотри, это Евпраксинья, она мне дочь названая, а это Иван, он внук мой». Ивана увижу! Я ведь так его и не поглядел тогда. Великого князя Юрия Игоревича обниму. Пусть я и не смог помощь привести, но как могли мы, так и сражались. Многих я ворогов порубил.

Огромный камень сразил витязя. Не смог ни один из монгольских воинов похвалиться, что именно его рука или стрела забрала жизнь богатыря Евпата.

Когда все закончилось, Демид Твердиславович поднялся с земли. Он знал, что против Евпатия будут использованы камнеметательные машины и стенобитные орудия, и поэтому когда притворился мертвым, то сразу прикрылся телом другого павшего воина. Лежа на снегу, который быстро растаял, он мечтал о том, чтобы по нему ударил огромный валун и забрал его жизнь. Но этого не случилось. После боя он выбрался живым и невредимым и, осмотрев поле, устланное телами, обомлел. За каждого мертвого русского воина монголы заплатили по пять, а может быть, и по семь своих воинов.

Филька на поле брани

Ноги уже не шли, но Филька все шагал, проваливаясь в сугробы.

– Я успею! Я успею! – твердил себе разбойник.

Пробираясь по зимнему лесу, Филька старался почти не останавливаться. Кто знает, может, именно этой секунды или минуты не хватит? Не раз лихой человек уходил от погони, но никогда он так не спешил. Но тогда он спасал только свою шкуру, а сейчас – жизни людей, которые пошли на смерть ради Отечества.

Наступало утро. Сколько я не спал, задумался Филька, очередной раз перебираясь через завалившееся дерево. Сутки, двое? Ничего, потом высплюсь! Будет время, как земельку кинут да как в нее положат, отосплюсь, а сейчас надо бежать. Я и так срезал вон сколько. Если я не ошибаюсь, то, как лес закончится, я и следы дружины увижу. Дай Господь, чтобы Евпатий Львович хоть на день остановился, хоть на полдня! Если все верно, то я всего на день от него отстаю. Здесь он должен был проходить, когда я из деревни вышел.

Филька не ошибся. Когда кончился лес, то он и впрямь увидел, что здесь прошло войско. Судя по тому, что следы не замело, ехали они здесь вчера днем.

Филька повалился на землю. Надо хоть минут десять полежать и дальше спешить. Если Евпатий Львович остановится, то все будет в порядке и он успеет рассказать ему об иуде.

Полежав немного на снегу, Филька продолжил свой путь. Идти не по сугробам, а по протоптанной дороге было куда легче. Филька не останавливался. Быстро шагая путем, которым прошли ратники, разбойник надеялся за каждым поворотом увидеть стан или дозор.

Покрытое телами поле предстало перед глазами Фильки. Сотни тел лежали вперемешку, и степняки стаскивали их в одну большую кучу, намереваясь предать огню.

– Нет! Я опоздал! – завопил Филька, совсем не страшась монголов. – Если бы я не отдыхал, я мог бы успеть! Если бы я, дурак, не шагал, а бежал без остановки, то успел бы! Нет!

Монгольские воины окружили его. Филька понял, что не сможет убить ни одного из них, так как силы совсем оставили его. Не было у разбойника ни меча, ни кинжала, чтобы разменять свою жизнь на жизнь ворога.

Монголы скрутили Филиппа и потащили. Вот так вот, подумал разбойник. Столько раз я по лесу спасался, из полона ушел, а даже умереть в битве не судьба.

Филиппа бросили перед ханом Батыем, который стоял рядом с камнем, сразившим Евпатия Львовича.

– Ты – воин полка Евпатьева, я тебя помню! Ты ушел из полона, – сказал хан Батый.

– Хан, – тяжело дыша, проговорил Филька, – прошу тебя, позволь мне похоронить тело боярина Евпатия Коловрата. А после казни меня лютой смертью. Я хочу лишь умереть!

– О Евпатий, если бы ты был моим воином, я держал бы тебя у самого сердца! Ты возьмешь тело этого воителя, которого так никто и не сразил, отвезешь его в город Рязань и там похоронишь, – сказал хан Батый Фильке, – мне не нужна твоя жизнь, служить мне ты все равно не будешь, так что я и предлагать тебе это не стану. Держать тебя в полоне смысла нет: ты либо убежишь, либо умрешь. Как похоронишь Евпатия, так иди куда пожелаешь. Я дам тебе двух коней, чтобы ты мог довезти тело этого воина до Рязани.

Филька закрыл глаза и подумал: «Что ж, мне еще и впрямь пожить надо. Есть еще один должок, который я должен уплатить!»

– Только, хан, не проси меня потом о милости твоей вспомнить. Я все равно тебе враг, и, если бы сейчас у меня в руках был меч, я пробил бы им тебя насквозь!

– Ты воин, я уважаю воинов. Я думаю, когда-нибудь о нашем разговоре будут петь песни. И если я не отпущу тебя с телом этого великого богатыря, то и мои потомки будут меня злословить и видеть во мне трусливого человека, а больше всего мне не хочется остаться в памяти трусом!

Хан Батый долго смотрел на Фильку, который казался ему последним из живых мертвецов, и размышлял, как бы научить своих людей такой выносливости. Он знал, что этот человек не спал более двух суток, так как знал, когда тот бежал из полона. Бежать пробовали многие, но только у этого воина получилось. Знал, что он прошел огромное расстояние и даже сейчас сохранил силу духа.

– Послушай, воин, ты, конечно, можешь забрать тело и уйти, но я бы посоветовал тебе выспаться.

– Благодарствую, великий царь и хан. Вот как все дела поделаю, так и отосплюсь.

Хан Батый ничего не ответил. Он не мог больше тратить время на разговор с этим, бесспорно, отважным человеком.

Похороны Евпатия Коловрата

Великий князь Игорь Ингварьевич, мальчишка одиннадцати лет, смотрел на тело своего бывшего наставника, которое привез Филька Веселый.

Великий князь решил строить Рязань не на старом месте, а чуть поодаль, так как старое место было мертвым. Люди не могли без слез стоять там. Была и еще одна причина. Здесь стоял крупный поселок, который монголы волею случая не предали огню, и теперь именно тут смогли расположиться немногие выжившие. Зимой нельзя было строить, но уже сейчас день и ночь свозили бревна, чтобы весной приступить к строительству.

– Евпатий Львович, – со слезами проговорил Игорь Ингварьевич, – помнишь, я тебе говорил, что мне дядя удела не даст? Господь меня великим князем сделал, и чего я могу? Ты умер, умерли все мои родичи! Слышал я, что и Роман, брат мой, пал! Верил я, что ты вернешься, но и ты уснул вечным сном. Но я решил, я тебя не забуду. Не забуду я и родичей твоих и моих. Ты мне и дядя, и отец названый, и друг любезный! Я восстановлю церковь Николы, чтобы там вечно молились о княжне Евпраксинье, княжиче Иване и княжиче Федоре, моем двоюродном брате! Ты будешь похоронен с честью, которую заслужил.

Великий князь Игорь Ингварьевич подошел и поцеловал Евпатия.

Люди, которые собрались вокруг тела могучего витязя, снимали шапки, крестились и кланялись, а после тоже стали подходить и целовать его. Священник произносил молитвы, провожая православную душу на суд Господень. Теперь это стало частым занятием. Вся земля рязанская была покрыта телами. Живых было меньше, чем мертвых.

– Великий князь, мне с тобой поговорить об одном деле надо, – обратился к Игорю Филька Веселый, – с глазу на глаз!

Великий князь Игорь Ингварьевич и Филипп отошли от тела и вошли в избу. Люди, видя великого князя, вставали и кланялись ему.

– Не получится нам наедине поговорить, витязь, говори шепотом.

– Послушай меня, великий князь, послушай и запомни – виной смерти боярина Евпатия был Демидка-предатель! Он в ближниках у дяди твоего ходил, а теперь у великого царя и хана ближник. Времена меняются, княже, так что присмотрись к тем, кто рядом с тобой: как бы они не были иудами! Один иуда нанесет больше вреда, чем тысяча всадников.

– Послушай, витязь, имени твоего не знаю, – ответил великий князь Игорь Ингварьевич, – я просил бы тебя остаться со мной и служить мне. Мне нужен ближник, такой, каким был Евпатий!

– Не могу, великий князь, к тебе на службу пойти сейчас, мне долги отдать надобно. Один Демидке, а другой Господу. Лихую я жизнь вел, княже! Не взыщи. Мне не боярином надо жизнь кончить, а чернецом.

– Скажи мне, как тебя зовут?

– Филька Веселый я, душегуб и конокрад. Но прошу тебя, великий князь, дай мне возможность заплатить свой долг. Знаю, что злодейства мои прошлые достойны наказания.

– Филипп, а по батюшке тебя как?

– Не ведаю я, великий князь, как моего батюшку звали.

– Филипп, я, как великий князь, прощаю тебе все твои преступления! Ты отныне простой человек, ни в чем передо мной и народом не виновный! Спасибо, что принес тело моего воспитателя. Я не могу одарить тебя за это, так как сам сейчас нищий, но ты всегда сможешь прийти и сесть за стол рядом со мной.

– Благодарю тебя, княже, – поклонившись, произнес Филька Веселый, – а мне пора идти, а не то змеюка может ускользнуть! Демидка может где схорониться, потом и не найдешь!

Эпилог

Старый дед шел по лесу. Теплый ветерок трепал его седые волосы. Длинная, совсем белая борода делала его вид очень благообразным. Перед тем как совсем выйти из леса, старик остановился и провел рукой по дереву, словно прощаясь с ним, а затем с улыбкой продолжил свой путь.

Старец подошел к поселку, который находился рядом с леском. Люди, попадавшиеся навстречу, кланялись ему. Старец шел прямо к церкви, которая находилась по центру селения. Церковь была построена недавно, может, лет десять-пятнадцать назад. Лютые захватчики монголы после того, как Русь покорилась и стала платить дань, не трогали верования своих данников. Многие монгольские воители, тогда, много лет назад, пришедшие на Русь, и вовсе были так поражены стойкостью православных христиан, что и сами принимали крещение.

Возле церкви старца встретил юноша. Старик долго смотрел ему в глаза, а после спросил:

– Скажи мне, внучок, а ты грамотой владеешь?

– Нет, дед, но, коли угодно, может, мы найдем кого, кто писать и читать умеет.

– Долго искать будете! Сейчас время такое, что грамотных мало. Ладно, сядь-ка со мной и послушай, что я тебе скажу. Время мое подходит, скоро к Всевышнему, ответ ему давать за все дела. Не хочу, чтобы правда была утеряна. Ты послушаешь меня и потом при случае расскажешь кому, а тот, может, и запишет для потомков.

– А про что ты рассказать хочешь, дед?

– А про Евпатия я тебе расскажу, Коловрата.

– А кто это?

– Вот видишь, ты уже и не знаешь. А было время, о нем все знали. Теперь я, наверное, последний из тех, кто видел его и бился рядом с ним. Тогда была лютая зима! Снег мел нам прямо в глаза, а мы, не страшась смерти, рубились с монгольскими воинами. Было ли нам тогда больно? Конечно, было. Стрелы разрывали наши тела, а удары сабель прорубали кольчуги. Вот сейчас здесь поселок, а тогда было поле. Вон там вон стояли стенобитные орудия, которые обрушились на людей Евпатия!

– Так ты был с ним! Я вспоминаю, точно, мне тетка рассказывала. Она говорила, что когда уже вся рязанская земля была уничтожена, то нашелся один богатырь, который повел выживших проводить великого царя и хана стрелами и копьями. Она еще говорила, что, когда Батый спросил у него, чего ты хочешь, тот ответил: лишь умереть! Ты был с ним, с Евпатием? Как тогда ты выжил? Сказывают, что все воины пали.

– Нет, внучок, в тот страшный день меня с ним не было. Но не все нашли конец в тот день. Один человек из участников этого боя остался жив. Имя ему Демид-предатель! Я каждый раз, проходя здесь, вспоминаю ту лютую зиму, когда я бежал по заснеженному лесу. Сколько лет-то прошло? Тридцать? Может, больше. Но как сегодня я помню, что спешил я тогда сказать ему, боярину Евпатию, о том, что здесь ловушка. Ты сейчас выслушаешь всю историю, а потом запишешь ее или поручишь кому-нибудь иному записать.

Старец стал медленно, коряво и часто сбиваясь, рассказывать о том, как все происходило. Юноша слушал молча, не перебивая, а когда старец закончил, то спросил:

– А что стало с этим Демидкой? Филька Веселый нашел его и убил?

Старец посмотрел на юношу и ничего не ответил, но, взглянув на этого еще несколько секунд назад благообразного старика, юноша понял: Демид Твердиславович умер лютой смертью.

– Можешь, когда будешь рассказывать или записывать эту историю, выкинуть имя Демидки? Ты ведь человек умный, хоть пока грамотой и не владеешь, но когда-нибудь обязательно все запишешь! Он недостоин того, чтобы на его имя место тратить. Лучше напиши про Евпраксинью или еще про кого. А знаешь, может, и не стоит писать. Просто запомни и расскажи кому еще. Сейчас такое время: напишешь – сожгут. Ты лучше вот попробуй песню сложить или повесть. Свитки и грамоты сгорят, а вот слова останутся.

– Слово! Слово о полку Евпатьеве!

– Красивое название, внучок! Красивое. А можно еще назвать – Сказание о гибели Рязани. Подумай, как красивее будет. И помни: Евпатий Львович Коловрат был богатырь невиданной силы!

– А куда ты, дед, пойдешь? Переночуй у храма Господнего!

– Благодарствую, внучок, но я хочу перед смертью посидеть рядом с тем местом, где боярин Евпатий нашел свой конец. Там и заночую. Пойдем, тебе покажу это место!

Мальчишка пошел вместе с Филиппом, который, проходя мимо поселка, показывал:

– Вот здесь вот стоял Батый. Здесь я с ним и встретился. А вот тут, где теперь хата чья-то стоит, тут и лежал тот камень. Может, под фундамент его использовали, а может, поганые прибрали. А вот эта вот березка тогда, верно, прутиком еще была. Или после ее посадили. А вон там вон и сожгли всех павших: и из полка Евпатьева, и монголов. Крест надо бы поставить! Тогда никто не сделал этого. Мертвых тогда было много!

– Дед, чего это ты на землю опустился? Плохо тебе, что ли? Пойдем, я тебя хоть в дом отведу, там, помолившись, Богу душу отдашь!

– Ты мог бы меня похоронить там же, где и все воины Евпатьевы лежат? Это мечта моя давняя. Пожалуйста.

Ну, вот и умираю, подумал Филька Веселый. Сейчас все словно растворится, и я опять вернусь в ту страшную зиму, а рядом со мной будут мои лихие друзья, люди отчаянные, витязи княжьи. Мы обнимемся, и я скажу им:

– Я вот каюсь перед вами, что не успел тогда и вы смерть свою нашли. Я ведь тогда бегом по заснеженному лесу бежал, не зная даже, в правильную ли я сторону бегу. Не было подо мной ни коня, ни лыж. Только ноги. Да и где что найти можно было – повсюду вороги, снег. Но коли сейчас мне опять придется бежать этот путь, то я уж, честное слово, не присяду ни разу. Я ведь всю жизнь себя проклинал, что так долго медлил. Надо было сразу, как узнал, из плена бежать, а я выжидал, чтобы все наверняка было. Вот за это мне единственному и досталась жизнь долгая. Зато я перед смертью обо всем поведал, и ваш подвиг никогда не будет забыт. Я ведь вижу, парень этот неплохой, не забудет он того, что я сказал. Будет это называться «Слово о полку Евпатьеве, или Сказание о разорении Рязани»! Там про все он напишет: и о том, как мы мечи притупили и саблями вражескими бились, и о том, как ты, Евпатий Львович, Хостоврула, богатыря монгольского, сбил. Я и про конька рассказал, но не знаю, запишет ли. Он ведь пока еще тоже грамотой не владеет. Про Демида тоже рассказал, но просил не писать о нем. Не должен он всего сказания испортить.

Content

Илья Куликов
Спецназ боярина Коловрата

Княжна Евпраксинья

Великий князь Юрий Игоревич и его сын Федор

Боярин Евпатий Львович и боярыня Василиса Николаевна

Знакомство княжича Федора и княжны Евпраксиньи

Боярин Евпатий Львович и Игорь Ингварьевич

Евпатий и Василиса разговаривают о предстоящей свадьбе

В ожидании жениха

Предательство

Свадьба

Монголы

Встреча князей в Рязани

Послы монголов

Олег во Владимире

Предсказание

Жертва

Монголы во Владимире

Рождение княжича Иоанна

Крещение

Тревожные вести

Княжич Федор и хан Батый

Ответ Батыя и ответ Федора

Казнь княжича Федора Юрьевича

Евпатий и Игорь в дороге

Вести о казни княжича Федора Юрьевича

Смерть Евпраксиньи

У тела Евпраксиньи

Болезнь княжича Игоря Ингварьевича

На реке Воронеж

Битва возле реки Воронеж

Смерть князя муромского Юрия Давыдовича

Бой полка Олегова

Разговор князя Олега и хана Батыя

Встреча Евпатия с епископом черниговским

Оборона Пронска

Мертвый город

Пир у великого князя черниговского

Решение великого князя Михаила Всеволодовича

Рязань

Ответ великого князя Михаила Всеволодовича Евпатию

Совет с княжичем

Василиса Николаевна прощается с сыновьями

Встреча монголов под Рязанью

Первое столкновение под стенами

Боярин Евпатий Коловрат узнает о вторжении

Великий князь Юрий владимирский получает послание

Защитники Рязани

Смерть Василия Гавриловича

Переговоры

Прощание князя Всеволода Юрьевича с супругой

Смерть Василисы Николаевны

Разговор княгинь

Падение Рязани

Демид Твердиславович и его дочери

Встреча боярина Евпатия с рязанскими воинами

Совет

Ужасные вести

Демид Твердиславович и хан Батый

Отчаяние Евпатия

Встреча Романа Ингварьевича и Всеволода Юрьевича у Коломны

Филька Веселый

Великий князь Юрий Всеволодович и княгиня Агафья

На пепелищах Рязани

Великий князь Игорь Ингварьевич

Бой полка Евпатьева

Хан Батый узнает о Коловрате

Бой обреченных

Филька Веселый перед Батыем

Всеволод и Владимир Юрьевичи узнают об истинном числе монголов

Перед сечей

Встреча монголов

Начало битвы

Удар дружины князя Всеволода

Переговоры

Отход рати Всеволода

Смерть Романа Ингварьевича

Демид Твердиславович и хан Батый

Филька Веселый в полоне

Побег Фильки Веселого

Демид Твердиславович и Евпатий Коловрат

Грустные вести

Филька приходит в деревню

Последний бой Евпатия

Смерть Евпатия Коловрата

Филька на поле брани

Похороны Евпатия Коловрата

Эпилог