Владимир Першанин

Рельсовая война. Спецназ 43-го года

© Першанин В.Н., 2018

© ООО «Издательство «Яуза», 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Глава 1

Хлеб пахнет кровью

Боец диверсионного отряда НКВД «Застава» сержант Пётр Чепыгин осторожно постучал в маленькое подслеповатое окошко крайней избы.

– Хто там? – после недолгого молчания отозвался женский голос.

– Свои.

– Какие свои? Свои дома сидят, – снова после паузы проговорила женщина, лицо которой смутно виднелось сквозь заледеневшее стекло.

А дальше всё покатилось как снежный ком. Бесшумно открылась небольшая дверь в воротах, из неё вынырнули двое, одетые налегке, несмотря на мороз. Несколько шагов, отделяющих ворота от окна, они преодолели за секунды. Сержант-пограничник не успел вскинуть автомат «ППШ», висевший на плече. Его сбил толчком широкоплечий, небольшого роста мужик, в котором Пётр узнал полицая волостного участка Тимофея Качуру.

У Качуры была железная хватка. Крючковатые сильные пальцы вцепились в горло пограничнику. Сразу перехватило дыхание, потемнело в глазах. Петро Чепыгин, далеко не новичок в отряде, побывал в переделках, но сейчас, кажется, непростительно зевнул.

«Только не попадайтесь фрицам или полицаям живыми – отряд погубите!» – так инструктировали всех бойцов, уходящих на задание. И вот пограничника, бойца особого отряда НКВД «Застава», пытались скрутить, захватить как языка.

Второй полицай тянул за ремень автомат. Забирай его к чёрту, «ППШ» сейчас не поможет! Из последних сил, чувствуя, что теряет сознание, Пётр выдернул из-за голенища сапога нож и ударил Качуру. Лезвие охотничьего ножа вошло полицаю в ногу выше колена. Качура вскрикнул и ослабил хватку.

Пётр оттолкнул его и едва успел перехватить за руку второго полицая, помоложе, который пытался обрушить на него приклад. Чудес на свете не бывает, и молодой добил бы полузадушенного сержанта. Пуля ударила полицая в грудь, и следом сухо треснул одиночный выстрел «ППШ».

Качура среагировал мгновенно. Вскочил, охнул от боли, шатнулся. Хромая, сумел добежать до ворот и нырнуть в открытую дверь, увернувшись от пуль, пробивших доски. Из заброшенного дома у оврага бежали на помощь товарищу старший сержант Николай Мальцев и двое бойцов.

Из двора, шагах в восьмидесяти, укрывшись за плетнём, открыли огонь начальник волостной полиции Савва Гуженко по кличке Сова и его помощник с ручным пулемётом Дегтярёва. С другого конца небольшой деревушки Озерцы бежали ещё трое полицаев, стреляя на ходу.

Пулемётчик был опытный. Уже со второй очереди он свалил бойца и мог бы положить всю группу Мальцева, но положение спас снайпер Василь Грицевич. Он вложил пулю в плечо пулемётчику, перебив ключицу. «Дегтярёв» с расщепленным прикладом отлетел в сторону, а тяжело раненный полицай ворочался на снегу и просил:

– Савва, перевяжи… помру.

– Потерпи…

Сменив магазин немецкого автомата «МП-40», главный волостной полицай Гуженко снова стрелял, целясь в Николая Мальцева, с которым ему уже приходилось встречаться.

– Сейчас я тебя, сучара!

Но плотный ивовый плетень крошили автоматные очереди, мешая Гуженко хорошо прицелиться. Одна из пуль, выпущенная сержантом Мальцевым, сорвала с головы начальника полиции шапку-кубанку, вырвав клок волос и кожи, и опрокинула Савву на снег.

– Начальника убили! – крикнул кто-то, внося сумятицу.

Полицаи в дальнем конце улицы, прижавшись к избам, не решались бежать дальше и вели торопливую суетную стрельбу из винтовок.

Старший следователь волостной полиции Тимофей Качура был, пожалуй, единственным, кто не терялся. Не обращая внимания на пробитую ножом ногу, бросил в окно гранату и открыл огонь из винтовки. К нему присоседился ещё один полицай, находившийся в доме. Он промедлил и сейчас, навёрстывая упущенное, посылал пулю за пулей.

– Ты чего ждал? – передёргивая затвор, закричал на него Качура. – В штаны со страху наложил?

– Не-е… я вас прикрывал. Слишком быстро всё получилось.

Раненный осколками и оглушённый взрывом, Петро Чепыгин пришёл в себя. Выпустил несколько автоматных очередей по окнам, заставив Качуру и полицая броситься на пол. Оставляя пятна крови на снегу и продолжая стрелять, сумел выбраться из-под огня и добежал до своих.

Николай Мальцев уже понял, что группа угодила в хорошо продуманную засаду. Один боец был убит пулемётной очередью, Чепыгина ранило, а полицаи вели беглый огонь, не жалея патронов.

– Уходим, – коротко приказал старший сержант.

Отход прикрывал снайпер Василь Грицевич. Кое-как донесли на руках до леса тело погибшего товарища и погрузили на сани. Возница подхлестнул лошадь, и группа торопливо зашагала следом. Предстояло сделать круг, чтобы не вывести немцев и полицаев на зимний лагерь отряда.

А в затерянной среди леса малой деревушке Озерцы Савва Гуженко с наскоро перевязанной головой отдавал своим подчинённым торопливые приказы. На площадь перед сельсоветом согнали жителей. В сторону отводили тех, кто подозревался в связях с диверсионным отрядом НКВД и партизанами.

Гуженко, рыжеволосый, широкий в груди и плечах, был хорошо известен в окрестных сёлах. Действовал решительно и безжалостно, не щадя никого. Говорил негромко, словно поучал неразумных детей, но все знали, что словами дело не ограничится.

– Сколько я вас предупреждал? Новая власть пол-России, Украину, Белоруссию в своих руках держит, а германцы народ серьёзный – если пришли, то уже навсегда. Хвалились большевики, что под Сталинградом армию Паулюса разгромили, 90 тысяч в плен взяли. Но война, она такая штука, что и победителям не всегда везёт. Немцы и не скрывали своих потерь, объявили траур, а затем ударили в ответ. Харьков, Белгород снова взяли и продолжают наступать. А вы под ногами путаетесь, с бандитами якшаетесь, хлебом их снабжаете.

Люди переминались с ноги на ногу, ожидая, чем всё закончится. Даже мороз не замечали, с тоской гадая, кого выдернут из толпы.

– Сотрудника волостной полиции на вашей улице убили, помощник мой ранен. Думаете, это вам так пройдёт? Если мы мер не примем, то немцы карательный отряд пришлют, головёшки от деревни останутся.

Отдельно от всех стояла семья Рябовых: хозяин подворья, мужик лет сорока, жена, трое детей и бабка, опираясь на клюку. Гуженко от кого-то узнал, что семья снабжает «лесных бандитов» хлебом. Здесь же, на куске брезента, были разложены «улики»: полмешка муки и ковриги свежевыпеченного хлеба.

– Думаете, если вы на отшибе, то мы не докопаемся? – продолжал Гуженко. – Ошибаетесь. Не хотели по-хорошему, будет по-плохому.

Из толпы вывели троих. Прижившегося в деревне красноармейца из окруженцев сорок первого года, колхозного бригадира и беженца из Брянска, у которого не оказалось никаких документов. Предчувствуя недоброе, заплакали бабы. Красноармейца пыталась оттащить в сторону жена-подруга с грудным младенцем на руках.

В голос кричала и упрашивала пощадить мужа жена колхозного бригадира, рядом сбились гурьбой дети. Их оттеснили в сторону, а трое полицаев защёлкали затворами винтовок. Треснул нестройный залп, но упал только один приговорённый. Бригадир сидел на снегу, держась за простреленный бок, беженец озирался по сторонам и просил начальника полиции:

– Пощадите, товарищ…

– Кто тут тебе товарищ? – опираясь на палку, поднял «наган» обозлённый от боли и выпитого самогона Тимофей Качура.

– Отслужу, клянусь! – заглушал остальные крики беженец лет двадцати пяти, чей-то родственник.

– Подожди, не стреляй, – остановил своего помощника начальник волостной полиции. – И чем ты новой власти отслужишь?

Беженец, долговязый парняга, беспомощно оглядывался по сторонам. Он хотел что-то сказать, но боялся угрюмого молчания сельчан. Савва понял, что с ним надо разговаривать отдельно.

– Ладно, отойди в сторону. Тимофей, кончай бригадира. Думал, если партийный, то отсидится, да ещё партизанам помогать будет.

Треснули два револьверных выстрела. Бывший колхозный бригадир сунулся лицом в снег, мелко дёргались в агонии ноги в подшитых валенках. По приказу начальника волостной полиции сожгли два дома и, уходя, забрали с собой Матвея Рябова, беженца и двоих парней. Дом и семью Рябова не тронули, хотя в таких случаях с партизанскими снабженцами расправлялись безжалостно. Сова ничего не делал просто так. После ухода полицаев на жену Рябова обрушилась злость односельчан.

– Вы с партизанами дружбу водите, а убивают наших мужиков.

– И дом ваш не тронули, а два других подворья догорают.

– Нечистое дело…

Когда-то дружная маленькая деревня раскололась на враждебные группы. Плакала родня и близкие расстрелянных мужиков, на семью Рябовых смотрели волком. Люди уже не верили друг другу.

А в камере волостной полиции сначала допросили Матвея Рябова. Шамкая выбитыми зубами, он клялся, спасая семью:

– Силком заставили хлеб печь. Заявились ночью трое с автоматами, грозили избу сжечь.

– Раньше их не видел?

– Нет, ей-богу, нет.

– Посиди в камере, подумай.

Беженец из Брянска, которого приютила деревня Озерцы, оказался слабее. Сломленный угрозой расправы и крепко избитый, он торопливо выкладывал Савве Гуженко всё, что знал. Матвей Рябов уже не первый раз партизан печёным хлебом снабжает. Сосед тайком хранит найденную винтовку, а бабка Дарья сушит для партизан грибы, целебные травы.

– Для партизан или отряда НКВД?

– Кто их разберёт…

Затрещина сбросила беженца Бориса Паскаева с табуретки, а полицай, помощник Гуженко, добавил кованым сапогом под рёбра и впечатал подошву в промежность. От сильной боли бывший комсомольский работник Паскаев вскрикнул, закрутился по полу.

– Яйца раздавим, чтобы память освежить, – пообещал Савва.

И Боря Паскаев снова выкладывал всё, что знал. Оказалось, что деревня Озерцы неплохо помогала красным диверсантам, снабжала информацией, продовольствием, а жители временами прятали у себя раненых бандитов. Матвей Рябов больше отмалчивался. Его не били, а через пару дней отпустили домой.

– Шагай к семье, – напутствовал Матвея начальник полиции. – Понадобишься – найдем.

Савва сработал, как и хотел. Теперь Рябову не будет веры ни от лесных бандитов, ни от соседей. А когда дозреет упрямый мужик, можно с ним снова поговорить.

Борис Паскаев, получивший прозвище Пескарь, был зачислен в полицию и уже через несколько дней «принял присягу». Вместе с молодыми полицаями расстреливал заложников. Рядом с ним стоял полицай, который промахнулся, стреляя в Пескаря. Савва Гуженко предупредил:

– Кто на этот раз промахнётся, в одну яму с партизанскими приспешниками ляжет.

А между семьёй Матвея Рябова и остальными сельчанами пролегла полоса враждебного отчуждения. В бывшем трактористе Рябове люди видели провокатора. Они больше не верили друг другу, опасаясь новых расправ и предательства своих же соседей.

Разведывательно-диверсионный отряд капитана Журавлёва, сформированный из пограничников на базе 4-го управления НКВД СССР, был заброшен в оккупированную немцами Брянскую область в конце августа 1942 года.

Иван Макарович Журавлёв встретил войну в Прикарпатье, где командовал пограничной заставой. На рассвете 22 июня принял первый бой, а затем более месяца вместе с другими пограничниками пробивался из окружения.

Позже рота, сформированная из пограничников, участвовала в боях за Москву. Принимала участие в контрнаступлении, понесла большие потери, а летом 1942 года Журавлёв и его пограничники прошли ускоренный курс обучения под Истрой. Там готовили специальные отряды сотрудников НКВД и пограничников для ведения разведывательно-диверсионной деятельности в тылу врага.

Отряд получил название «Застава», так как основной костяк его состоял из пограничников. Журавлёв хорошо запомнил встречу с начальником особой группы НКВД Павлом Анатольевичем Судоплатовым. Генерал Судоплатов, не скрывая, откровенно рассказал, что Верховное командование Красной Армии и НКВД не удовлетворены действиями партизанских отрядов.

Организованный ещё в декабре сорок первого года Центральный штаб партизанского движения под руководством секретаря ЦК Компартии Пономаренко разворачивал партизанскую деятельность недостаточно активно. Много говорилось о всенародной борьбе с фашистскими оккупантами, но слова зачастую не подкреплялись реальными делами.

Большинство партизанских отрядов не пережило зиму 1941/42 года. Они были уничтожены или распались после карательных операций немецких спецподразделений и полицейских формирований. Весной и летом сорок второго года вновь развернули борьбу сотни партизанских отрядов.

Однако они столкнулись с хорошо отлаженной системой противодействия. На оккупированной территории была создана сеть комендатур, специальных команд, охранных батальонов. В сёлах и городах действовали волостные, районные полицейские участки, куда пришло немало людей, недовольных советской властью. Полицаи хорошо знали местные условия, вели активную борьбу с подпольщиками и партизанами.

Действия партизан сковывала система круговой поруки, когда в ответ на удары по оккупантам расстреливали и угоняли в лагеря гражданское население. Но тяжёлое положение на фронтах требовало активизации борьбы в немецком тылу.

Через линию фронта перебрасывались отряды НКВД, состоящие из опытных бойцов и командиров. Отряд капитана Журавлёва «Застава» в течение осени и зимы провёл ряд успешных диверсий. Были взорваны и пущены под откос более десятка немецких воинских эшелонов. Устраивались засады на дорогах, уничтожались предатели из числа полицейского начальства.

В феврале сорок третьего года, после разгрома армии Паулюса под Сталинградом, в период наступления Красной Армии, отрядом Журавлёва был взорван железнодорожный мост через Десну. Это был ощутимый удар – мост играл важную роль в переброске немецких частей, бронетехники, артиллерии на южный участок фронта.

Витемский мост, получивший такое название из-за ближнего к нему посёлка Витемля, лихорадочно восстанавливали, однако ремонт закончен ещё не был.

Взорвавшийся на мосту воинский эшелон обрушил коробку моста, одну из бетонных опор, разорвал и сбросил в воду рельсы, шпалы, множество платформ и вагонов с техникой и солдатами вермахта.

Это была дерзкая и смелая операция. Она удалась отряду «Застава» и двум партизанским отрядам ценой больших потерь. За месяц, прошедший после взрыва моста, отряд Журавлёва дважды прорывался из кольца окружения, сменил три временных лесных лагеря и последнюю неделю находился в глухом урочище.

Три десятка бойцов, обмороженные, ослабевшие от ран и голода, ждали группу старшего сержанта Мальцева, посланную за хлебом. Вылазка, как и две предыдущие, закончилась неудачно. Слишком плотно обложили карательные части и полицаи отряд НКВД, который было приказано уничтожить любыми способами.

В землянке капитана Журавлёва собрались командиры, начальник санчасти лейтенант Наталья Малеева, старшина Будько. Последним вошёл заместитель Журавлёва, старший лейтенант Фёдор Кондратьев, проверявший посты. Подвинув комиссара Зелинского, потёр обмороженные в долгих переходах уши и стал сворачивать самокрутку.

– Опять совещаться будем, как тришкин кафтан латать?

Долговязый, широкий в кости и крепкий в плечах, старший лейтенант за последнее время сильно сдал. Сказывались контузия и ранение, полученные при уничтожении Витемского моста, месяц боёв и прорыв из окружений, хроническое недосыпание и ночёвки на морозе. Не лучше выглядели и остальные командиры.

Взводный Николай Мальцев в овчинной жилетке, пристроив поудобнее простреленную руку, о чём-то тихо переговаривался со старшиной Будько.

Вначале, как всегда, докладывала начальник отрядной санчасти, хирург Наталья Малеева.

– Раненых пять человек, двое – тяжёлые. Недолеченных, таких как Кондратьев, Мальцев и другие, ещё человек восемь наберётся. Медикаментов почти нет, марганцовка да флакон зелёнки. Бинты тоже кончились, нательные рубашки на полоски разрезаем.

– Ясно, – кивнул капитан Журавлёв.

– Что вам ясно? – вскинулась Наталья. – Три четверти людей обморожены, а в санчасть не идут. Обяжите, чтобы все прошли медосмотр. Афанасий Рымзин пальцы на ноге запустил, гангрена началась. Сегодня два пальца ампутировать буду. Пришлите после совещания двух ребят покрепче держать его. Обезболивающих препаратов нет, а спирта всего ничего осталось.

– Я приду помочь, – сказал старшина Будько. – И самогона граммов триста принесу. Больше нет.

– Докладывай насчёт боеприпасов и харчей, Яков Павлович.

Самый старший по возрасту из пограничников Будько коротко изложил ситуацию:

– К ручным пулемётам Дегтярёва и немецкому «МГ-42» по шестьдесят патронов. Для «МГ» как раз на три секунды боя – он двадцать пуль в секунду выпускает. К винтовкам по полторы обоймы. Всю заначку отдал Василю Грицевичу, у него тридцать пять патронов. К автоматам «ППШ» ноль целых хрен десятых. Остатки Коля Мальцев под Озерцами расстрелял. К трофейным «МП-40» тоже близко к нулю. Гранат на весь отряд двенадцать штук, ну и в «наганах»-пистолетах что-то осталось. У меня лично к «маузеру» аж пять патронов.

– Что с харчами?

– Муки с пуд имеется, консервов восемь банок, сушёные грибы и крохи сахара. Главный запас – кобыла Алиса.

– Лошадь я не отдам, – перебила старшину Наталья Малеева. – На чём раненых перевозить? Таня Шестакова, санитарка, с сильной простудой лежит, ходить не может. А ей всего шестнадцать лет, спасать надо девчонку. Рымзин без пальцев тоже далеко не уйдёт.

– Ладно, успокойся, Наталья Сергеевна, – прекращая спор, хлопнул ладонью по столу капитан Журавлёв. – Никто твою лошадь не тронет.

Отряд «Застава», активно сражавшийся всю осень и зиму, насчитывал сейчас три десятка человек. В декабре было семьдесят. Людей можно набрать, желающие в деревнях и райцентре имелись. Большинство из них хорошо проверены. Только сейчас не та ситуация, когда надо увеличивать отряд, обложенный со всех сторон патрулями и засадами.

Размещать новых бойцов негде. Имеются всего четыре землянки. В них с трудом втискиваются свободные от караулов бойцы. В санчасти теснятся вместе раненые, медсёстры, две санитарки и врач-хирург Наталья Малеева.

У кого сохранились силы, долбят яму для пятой землянки, чтобы хоть немного улучшить условия для людей. Но земля промёрзла на метр, топить самодельные печи можно только ночью. И хотя март перевалил на вторую половину, морозы по ночам достигают десяти-пятнадцати градусов. Днём понемногу тает снег, но тепла пока нет. Кажется, что весна не наступит никогда.

Главное – сохранить людей. Уцелевших после боёв, прорыва из окружений, ослабевших от голода, ран и простуды.

Отряд обложен со всех сторон. И хотя точное местонахождение его немцам и полицаям не известно, вражеские мобильные патрули контролируют не только дороги, но и открытые места, тропы, опушки леса. Две последние попытки добраться до надёжных людей в сёлах закончились неудачей.

Недели полторы назад с Большой земли сбросили грузовые парашюты. Немцы засекли сигнальные костры, и весь груз – медикаменты, боеприпасы, продовольствие – достался им. Все надеялись на группу Николая Мальцева, но опытный и предусмотрительный пограничник попал в засаду. Видимо, старший сержант сделал ошибку, что-то не предусмотрел.

Озерцы, затерянное в глуши сельцо, снабжавшее отряд продовольствием, было потеряно.

– Запугали людей, – угрюмо объяснял Мальцев. – Даже сигнал опасности не сумели подать. Два дома сожгли, а в следующий раз всю деревню обещали спалить. Я уже не говорю про расстрелянных и угнанных в районную тюрьму.

– Поторопился ты, Николай, – жёстко обронил особист Виктор Авдеев. – Ведь в Озерцах вас больше десятка полицаев поджидали, можно было их вычислить.

– Можно, но не получилось.

Остальные командиры промолчали. Только поёрзал на лавке и оставил за собой последнее слово комиссар отряда старший политрук Илья Зелинский.

– Это не оправдание. Получилось, не получилось. Люди на постах от слабости прямо на морозе засыпают. Ещё дня два-три – и…

– Хватит, – перебил политрука капитан Журавлёв. – Все мы умны задним умом. Надо решать, что дальше делать.

– Патроны срочно искать, – со злостью обронил Фёдор Кондратьев. – Мы же, по сути, безоружные. Гуженко Савва обещал коменданту, пока снег лежит, выследить нас и прикончить. Во все деревни дорога перекрыта. А без патронов мы ничего не сделаем, перебьют нас полицаи, как куропаток.

Перебирали разные варианты. Заманчиво выглядела мысль сделать ночью налёт на хлебопекарню в селе Вязники. Там можно было разжиться не только хлебом, но и мукой, сахаром, маслом. Пекарня, а по сути – небольшой хлебозавод, снабжала хлебом немецкие и полицейские гарнизоны. По имеющимся сведениям, там ежесуточно выпекалось триста-четыреста килограммов хлеба, изготовляли даже сдобные булки, сушили сухари для патрульных отрядов.

Но пекарню охранял усиленный полицейский пост с пулемётом, а неподалёку располагался немецкий гарнизон. В декабре отряд «Застава» совместно с партизанскими отрядами «Сталинцы» и «Смерть фашизму» нанесли чувствительный удар по немцам и полицаям, освободили более двадцати арестованных из подвалов волостного полицейского участка.

Давно это было. Отряд НКВД «Застава» ослабел после зимних боёв и понесённых потерь. «Сталинцы» тоже затаились в глубине леса и сидели без боеприпасов. Конная группа «Смерть фашизму» вестей о себе не подавала, видимо, им тоже приходилось туго.

Совещание командного состава закончилось неожиданно. Ни к какому единому решению не пришли. Затем особист Виктор Авдеев что-то шепнул на ухо капитану Журавлёву. Тот недоверчиво покачал головой, но приказал остаться своему заместителю Кондратьеву и старшему сержанту Николаю Мальцеву, а остальным заниматься текущими делами. Это неприятно кольнуло самолюбие политрука Зелинского.

– Я думал, что в трудную минуту место комиссара рядом с командиром.

– Если в бою, то правильно мыслишь, а мы тут просто потолковать решили. Не надоели тебе эти совещания? Включайся лучше в строительство новой землянки. Помоги людям советом и делом.

– Поработай киркой или ломом, значит? – не унимался Зелинский. – Вот, оказывается, для чего комиссар нужен!

– Иди, Илья Борисович. Не тяни время.

Разговор, который состоялся в узком кругу, имел важное значение для судьбы ослабевшего отряда и требовал секретности. Особист Виктор Авдеев через надёжного человека получил предложение от полицая Вяземского волостного участка Бусыгина Григория. Тот просил встретиться с командиром отряда или заместителем, обещал помочь продовольствием, боеприпасами, заверяя о своём желании бороться с немцами.

Старший лейтенант Авдеев коротко изложил сведения о полицае и его семье. Григорию Бусыгину было сорок три года, имел четверых детей. Старший сын служил в Красной Армии. Григория вместе с другим сыном призвали в начале войны, но вскоре оба вернулись в село. Рассказывали, что угодили в окружение.

Их подметил известный на всю округу своей жестокостью начальник волостной полиции Шамраев и записал в полицаи. Отказаться ни отец, ни сын не посмели – Шамрай пригрозил, что отправит обоих в лагерь, а младших дочерей (пятнадцати и семнадцати лет) на принудительную работу в Германию.

Старший Бусыгин вскоре вошёл во вкус новой службы, полагая, что война немцами выиграна. Считался исправным полицаем, прошёл проверку, участвуя в расстрелах заложников. Это позволило ему сколотить крепкое хозяйство и жить куда лучше, чем в колхозе. Двадцатилетний сын Никита службы своей стыдился, грозил убежать к партизанам, но дальше слов дело не шло.

Всё резко изменилось после взрыва Витемского моста через Десну. Шли массовые расстрелы заложников, запугивание населения. На реке выдолбили большую полынью и несколько дней подряд свозили туда людей, подозреваемых в связях с отрядом НКВД и партизанами.

Глядя, как сбрасывают в воду штыками подростков, стариков, простых крестьян, Никита отказался принимать участие в казни. Эсэсовский офицер без всяких уговоров выстрелил в парня и приказал кинуть его в полынью.

Григорий Бусыгин бросился было вслед за сыном, но его схватили за руки. Новый начальник волостной полиции Гуженко Савва, вращая круглыми, как у совы, глазами, предупредил подчинённого:

– Хочешь, чтобы всю твою семью сюда привезли? Вашим и нашим служить не получится. Иди выпей водки, у нас ещё работы много.

Григорий пил несколько дней подряд, затем кое-как пришёл в себя. Он ненавидел весь мир, а больше всех – немцев и своих собратьев-полицаев. Так родилась мысль связаться с командиром отряда НКВД, отомстить немцам и спасти свою семью в случае победы Красной Армии.

До Сталинграда об этом мало кто задумывался, но разгром Паулюса и наступление наших войск заставили многих пересмотреть ситуацию.

– Ты сам этому Бусыгину веришь? – спросил Авдеева после короткого молчания капитан Журавлёв.

– Верю, – ответил особист. – Не тот у него настрой, чтобы шпионские игры затевать.

Было решено, что на встречу с полицаем пойдут старший лейтенант Авдеев и сержант Мальцев. Прикрывать их будет снайпер Василь Грицевич.

– Рискованное дело, – покачал головой Журавлёв. – Я этим гадам ни на грош не верю, но выхода нет.

– Бусыгин обещал привезти продовольствие и кое-что из медикаментов, – сказал особист Авдеев. – Есть смысл рискнуть.

Встреча состоялась ранним утром на глухой лесной дороге километрах в восьми от села Вязники. Григорий Бусыгин, крепкий рослый мужик с винтовкой за плечами, приехал вместе с женой на загруженных санях. Вышел на условленное место, потоптался, не спеша закурил.

– Если бабу с собой взял, вряд ли в засаду нас решил заманить, – сказал Авдеев. – Василь, никого в твою оптику не видно поблизости?

– Всё спокойно. Но я его на прицеле постоянно держать буду. Если что, с двухсот шагов не промахнусь.

– Пошли, Николай, – кивнул особист сержанту Мальцеву.

Когда приблизились к полицаю, старший лейтенант сразу предупредил его:

– Если что не так пойдёт, ни жену, ни дочерей не пощадим. У нас к полицаям большой счёт накопился. И полынью возле моста помним, и наших ребят, на телеграфных крючьях повешенных.

Но Бусыгин оказался не из робкого десятка:

– Ты свои угрозы в задницу засунь. Я пришёл, чтобы предложить помощь, а не языком болтать. В санях лежит баранья туша, сала солёного с полпуда, хлеб, сахар, ещё кое-какие харчи. Из медикаментов бинтов сумел достать, йода, аспирина. Бидон мёда для раненых тоже не лишний будет. Патронов винтовочных триста штук привёз и восемь брусков тола. Может, закурите? – протянул Бусыгин объёмистый кисет.

Закурили, молча поглядывая друг на друга. Туго с куревом в отряде. Люди мох сушат и цигарки из него вертят. Никакого удовольствия, только кашель и горечь во рту.

– Не боялся, что свои перехватят? – спросил полицая Авдеев.

– Весь страх возле полыньи остался, куда сына бросили. Живой ещё был, а его под лёд прикладами.

– Помощь примем, – отрывисто проговорил особист. – Что просишь взамен?

– Справку с печатью и подписью, что сотрудничаю с диверсионным отрядом НКВД. Хочу семью обезопасить, когда наши придут.

– И себя заодно…

– Считайте как хотите, – отмахнулся Бусыгин.

– Ну, за своего барана и пару пудов харчей никакого документа ты не получишь.

– А что ещё надо?

– Полная информация о вашем полицейском участке и немецком гарнизоне в Вязниках. Хлеб, продукты, боеприпасы.

– Через неделю соберу что смогу и привезу на это же место. Кстати, в санях табак для вас припасён и четверть самогона. Может, выпьем?

– Подгоняй сани. Только жена твоя пусть там постоит.

Перегрузили харчи на единственные оставшиеся в отряде сани, закреплённые за лазаретом. Выпили по сто граммов самогона, закусив свежеиспечённым хлебом.

– Пару лошадей поможешь раздобыть? – спросил Авдеев.

– Сам не смогу. Нет возможности. Но два раза в месяц из Вязников в райцентр начальник полиции отправляет небольшой обоз с харчами. Обычно на трёх санях, ну и охрана человек пять с пулемётом. Ещё сопровождают двое верховых, чаще всего Тимоха Качура или сам Гуженко.

– Ну, Качура теперь не скоро в седло сядет, – усмехнулся Авдеев.

– Не скоро, – мрачно подтвердил полицай. – У него от вашего ножа воспаление пошло, увезли в райцентр. Перед этим приковылял к одному из окруженцев. Тот в селе прижился, а в полицию вступать отказывался. Палкой его бить стал, жена вступилась, толкнула Тимоху. Тот выпивши был, «наган» достал и ноги ему перебил, весь барабан выпустил. Мол, помучайся, как я. Красноармеец к вечеру умер. Вот такие дела…

– Доиграетесь вы все, сволочи! – сплюнул Авдеев. – Когда обоз пойдёт?

– Дней через пять. Завтра-послезавтра сообщу точнее. А справку когда выдадите?

– Выдадим… Автоматные патроны на складе у вас есть?

– Есть немного, но туда не подступишься. Цинк с винтовочными патронами я ещё прошлой весной нашёл.

– Постарайся достать хотя бы сотню-другую патронов к «ППШ».

– Попробую.

На том и расстались. Настроение немного улучшилось. После нескольких неудачных попыток добыть продовольствие и медикаменты удалось хоть что-то достать.

Люди жадно втягивали запах печёного хлеба, смотрели, как переносят куски сала, картошку, муку. Отрядный врач Наталья Малеева бегло перебирала медикаменты. Мало, но хоть что-то. Тем более Авдеев обещал достать ещё.

Иван Макарович Журавлёв обходил лагерь. Землянки вырыты кое-как, бойцы не бриты, обмундирование рваное. Бритьё придётся отложить, лица у большинства обморожены. Одежду надо приводить в порядок, неряшливость ведёт к расхлябанности. Но прежде всего людей надо хоть немного подкормить.

Горячее сварят, лишь когда стемнеет. А пока старшина Будько с помощником режет кусочки хлеба, добавляя к каждой порции тонкую пластинку сала. Раненым сумели на крошечном костерке вскипятить чаю. Чай с мёдом… но некоторым он уже не поможет.

С Большой земли пришла шифрограмма. В связи со сложным положением на южном участке фронта и захватом немцами Харькова провести диверсии на железной дороге. В первую очередь подрывать воинские эшелоны, идущие по направлению к городам Сумы, Белгород, Курск, Харьков.

Солидный список. Противотранспортных мин не осталось. Погиб при взрыве Витемского моста лучший сапёр отряда Степан Пичугин, награждённый орденом Красного Знамени. Заместитель командира отряда Фёдор Кондратьев возглавил группу сапёров, наполовину состоящую из новичков.

Ночью на костре выплавляли тротил из гаубичных головок. С трудом притащили бомбу-полусотку. Жутко было смотреть, как раскаляется стальная чушка и начинает стекать в банки жидкий тротил. Если рванёт, то троих сапёров и старшего лейтенанта Кондратьева разнесёт в клочья.

Обошлось, хотя понервничали изрядно. Долго, очень долго, на ровном огне раскаляли бомбу. Не выдержала металлическая подпорка, чушка свалилась в огонь, и загорелся выплеснувшийся тротил. Кондратьев, прожигая насквозь брезентовые рукавицы, выдернул бомбу из огня.

Согнулся от боли, сунул руки в снег. Его отвели в санчасть, налили самогона, перевязали обожжённые ладони.

– Ладно, ерунда, – морщился долговязый заместитель командира отряда. – Сам виноват.

На следующую ночь (взрывчатку выплавляли только ночами) случилась уже не ерунда. Один из молодых бойцов взялся самовольно вывинчивать взрыватель из 45-миллиметрового снаряда. Сержант, командир отделения взрывников, недосмотрел, парень возился с небольшим снарядом в стороне.

Взрыв ударил коротко и звонко, сверкнула вспышка.

– Ой, маманя… спаси.

Шёпот смертельно раненного парня отчётливо прозвучал в наступившей тишине. Сержант Андрей Постник подбежал к бойцу. У него были оторваны кисти рук, осколки изрешетили лицо и верхнюю часть тела. Попытались остановить кровь, прибежала врач Наталья Малеева, но так и застыла на месте. У девятнадцатилетнего бойца начиналась агония.

– Ты, Андрей, башкой что-нибудь соображаешь? – кричал прибежавший на шум полуодетый капитан Журавлёв. – Ведь приказывал лично боеприпасы разряжать.

– Недосмотрел, – хмуро отозвался сержант. – Виноват, готов нести ответственность.

– Ладно, не шуми, – осадила капитана Наталья. – Ну-ка, Андрей, покажи голову. Да он тоже контужен… пойдём в санчасть.

На очередной встрече с Авдеевым Бусыгин явно нервничал. Рассказал, что его выезд из села не прошёл мимо внимания начальника полиции Гуженко Саввы.

– Уставился своими круглыми зенками и допытывался – куда да зачем ездил. Едва отбрехался, что продукты на барахло менял.

– Поверил тебе Гуженко?

– Вроде бы. Я на хорошем счету у него. Пришлось золотые серёжки сунуть. Но теперь мне трудно не замеченным из села отлучаться. Савва мужик подозрительный. Сам следит и доверенных людей посылает.

– Когда обоз на Вязники пойдёт?

– По всем признакам послезавтра.

– Тебя в составе охраны не пошлют? – спросил Авдеев. – А то подстрелим ненароком.

– Не должны. Я на дежурство по участку заступаю старшим смены. Старших обычно не дёргают на другие дела.

– Заболей, если что, – посоветовал Авдеев. – И лучше, если сегодня же кашлять начнёшь.

– Заботливый ты, – не сдерживаясь, съязвил Бусыгин. – Справку мне приготовили?

– Приготовили, но пусть она лучше у нас пока полежит.

Обстановка в отряде «Застава» понемногу улучшалась. Продукты, которые дважды привёз Бусыгин, пришлись очень кстати. Ящик патронов и выплавленная взрывчатка помогли организовать засаду на железной дороге. Кондратьев и сержант Постник изготовили две мины.

Одна не сработала. Зато вторая рванула удачно, сбросив с насыпи паровоз и штук двенадцать платформ и вагонов, перевозивших в направлении Харькова артиллерийскую часть.

Под откос летели платформы, сминая и расплющивая 75-миллиметровые противотанковые пушки, автомашины, тягачи, вагоны с орудийными расчётами. Один из пассажирских вагонов раскачивался на искорёженных рельсах. Из него выскакивали артиллеристы – с комфортом катили на фронт! Кто-то торопливо спрыгивал вниз, другие медлили, глядя на мешанину смятых платформ, перевёрнутые тягачи и пушки.

Горел паровоз, выбивалось пламя разлитой солярки, детонировали снаряды на горящей зенитной платформе, раскидывая в стороны шипящие гильзы. Качавшийся вагон перевернулся и полетел вниз, сминая и тех, кто успел выскочить, и тех, кто промедлил, оставшись внутри.

Две трети эшелона застыли на насыпи. Часть рельсов и шпал вывернуло резким торможением, колёса глубоко увязли в щебёнке. Артиллеристы задирали головы: если появятся русские самолёты, они добьют полк. Но самолётов в начале сорок третьего года у нас ещё не хватало, а с платформ и окон вели беспорядочную стрельбу по «лесным бандитам». Комендант эшелона стрелял из пистолета по заснеженным деревьям и выкрикивал, мешая русские и немецкие ругательства:

– Швайне хунде, свинские собаки! Они бьют из-за угла, их всех надо вешать, сжигать!

Группа Кондратьева торопливо скользила на лыжах по твёрдому мартовскому насту. Весеннее солнце ярко светило на голубом небе. Операция прошла удачно и без потерь. А скоро весна, и отступит эта бесконечно долгая зима.

Рация отряда «Застава» отстучала на Большую землю результаты диверсии: «Противотанковый артиллерийский полк потерял полтора десятка орудий, более сотни убитых, раздавленных, покалеченных солдат и офицеров, едва начав свой путь к фронту. Шлите мины и батареи для радиостанций. Нужны сапёры и медикаменты для раненых».

После удачной операции можно смело просить помощь – не откажут. Группа старшего лейтенанта Кондратьева сработала чётко. Но война во вражеском тылу полна опасностей и неожиданных поворотов.

Следующая операция – налёт на продовольственный обоз – обошлась куда дороже, чем ожидали.

Начальник Вяземского полицейского участка Савва Гуженко отслужил в Красной Армии ещё в начале тридцатых годов. Вернувшись домой, не узнал собственного подворья. Исчезла почти вся живность – конь, корова, овцы. Куда-то подевался хороший инвентарь – жнейка, плуги, сепаратор.

– А это, сынок, колхоз называется, – разъяснил бывшему кавалеристу пьяненький, заметно опустившийся отец, в прошлом – крепкий хозяин.

Отбывал трёхлетний тюремный срок старший брат, кинувшийся в драку, когда активисты уводили верного помощника семьи коня Гнедко. По опустевшему двору бродили несколько кур да радовался возвращению Саввы дворовый пёс. Мать плакала: «Вот так мы теперь живём».

Отец числился конюхом в колхозе «Верный путь» и хорошо запивал, переживая за порушенное хозяйство и старшего сына. Деревня, как и колхоз, хирели, а у Саввы расстроилась свадьба с невестой. «Чего с нищетой родниться?» – решили её родители.

Бывший кавалерист Савва Гуженко, крепко сбитый, с жёлто-зелёными глазами хищной птицы, сжав зубы, внимательно осматривался вокруг. На предложение пойти работать, как и отец, конюхом, ответил невнятно.

Затем из деревни исчез, прихватив отощавшего Гнедко. Несколько лет бродяжничал, похоронил коня и осел в городе, где женился и обзавёлся двумя детьми.

Когда призвали в сорок первом году в армию, Савва негромко пообещал:

– Ну, я вам навоюю, мать вашу так…

Хотел сдаться немцам в плен, но те его опередили, захватив кавалерийский полк, не устоявший против германских танков. Отсидел сколько-то в лагере, затем записался в полицаи, где проявил себя верным помощником новой власти.

Не уклонялся, когда поручали расстреливать евреев или коммунистов. Летом сорок второго года в бою с партизанами был ранен. Пока лечился, съездил в родную деревню. Отец к тому времени сгорел от водки, мать померла, старший брат находился неизвестно где. Малышню забрали лет восемь назад в детский дом, искать их Савва не собирался, начисто перечёркивая неудавшуюся прежнюю жизнь.

Оглядел родительский дом, где жили беженцы, и приказал им выметаться на улицу. Старший из беженцев, работавший учителем в школе, полез было в спор. Гуженко, не слезая с седла, свалил его с ног ударом нагайки и поджёг дом.

Самовольство сошло ему с рук, а после нападения отряда Журавлёва на полицейский участок в Вязниках Савва был назначен начальником участка.

Готовя продовольственный обоз в райцентр, Гуженко учёл, что подступившее тепло вот-вот вскроет речки. Низины были полны талой воды, а дороги скоро станут непроезжими. Чтобы не угодить в бездорожье, Савва подготовил усиленный обоз на пяти санях, а в число дополнительной охраны включил ещё троих полицаев. В том числе и Григория Бусыгина, вооружив его ручным пулемётом.

Колесо закрутилось, и остановить его времени уже не оставалось. Сгоряча Григорий хотел было послать к особисту Авдееву свою жену, чтобы отряд отменил операцию. Но Савва, как всегда в таких случаях, обложил село патрулями, чтобы предотвратить утечку информации.

Бусыгин чистил пулемёт, проверял диски и с тоской размышлял, что судьбу не перехитришь. Попытка срочно заболеть не сработала.

– Не дури, – осадил его Савва. – С нас башку снимут, если мы вовремя жратву освободителям не привезём. Я лично обоз возглавлю. – Помолчал, сузил хищный пронзительный взгляд. – А с чего ты приболеть решил? Может, что-то знаешь? Говори, не тушуйся, вместе думать будем.

У Бусыгина молотило в груди сердце, вывалилась из пальцев пружина к «дегтярёву». Неужели разнюхал Савва про его встречу с особистом?

– Ссыте вы все после Сталинграда? – повернул разговор в другую сторону Гуженко. – А я ведь тебя собираюсь старшим следователем назначить. Мне надёжные люди нужны, а то некоторые трясутся, боятся всего. Поздно бояться, понял, Гриша?

– Понял, чего не понять, – с трудом взял себя в руки Бусыгин.

– Заднего хода для нас нет. Нас даже стрелять не станут, а развесят на столбах сушиться. Молодец, что пулемёт старательно готовишь. Он пригодится, чую…

О том, что полицейский обоз более крупный, а охрана усиленная, в отряде не знали. Не знали и того, что вместе с обозом поедет вездеход из немецкого гарнизона в Вязниках решать в райцентре свои дела. Получается в придачу к двенадцати полицаям четверо немцев. И вооружение у врага сильнее. Два «дегтярёва» у Гуженко с его компанией, скорострельный «МГ-42» за щитком вездехода «Штёвер» плюс автоматы.

Журавлёв сумел выделить для засады лишь четырнадцать бойцов во главе с особистом Авдеевым и старшим сержантом Мальцевым. В группе находился также снайпер Василь Грицевич, несколько опытных пограничников и местные парни, принятые в отряд осенью и зимой.

Имелись два ручных пулемёта, но к автоматам «ППШ» патронов не оставалось. Почти не было гранат, необходимых в бою из засады. Их заменяли несколько самодельных бомб, изготовленных опытным сапёром Андреем Постником, не слишком надёжных и требующих большой осторожности.

Как бы то ни было, а ранним мартовским утром группа заняла заранее присмотренное место на обочине дороги. Лес был окутан туманом. Ночной мороз быстро слабел, а вскоре пробило пелену тумана яркое тёплое солнце.

По обочинам стекали вдоль дороги талые ручьи, снег сделался вязким, напитанным влагой. Брюки и телогрейки намокли. Сырость заставляла людей шевелиться, подкладывать под себя хвою. Хорошей маскировки не получалось. Сержант Мальцев шёл вдоль цепочки бойцов и предупреждал:

– Головы не высовывать. Павел, а ну ложись.

Семнадцатилетний боец Паша Шестаков, топтавшийся возле сосны, снова опустился в снег.

– Скоро эти гады появятся? Насквозь промок.

– Затвор проверь. Только не щёлкай.

Старший лейтенант Авдеев в очередной раз протёр бинокль, высматривая окрестности, и вдруг услышал посторонний звук. А через несколько минут разглядел двоих всадников.

– Отделение, к бою, – раздалась негромкая команда.

Бывший кавалерист Красной Армии, а теперь начальник волостной полиции Савва Гуженко тоже разглядел засаду. Вместе со своим помощником они застыли в ста шагах от лежавших вдоль дороги «лесных призраков». Савва сразу угадал, что это люди из диверсионного отряда капитана Журавлёва, который безуспешно пытались уничтожить всю зиму.

Виднелись маскхалаты, блеснула звездочка на красноармейской шапке, а в сторону всадников уже разворачивался ручной пулемёт. Сто шагов в редком сосновом лесу – не расстояние для опытного пулемётчика из отряда НКВД. Свалит вместе с лошадьми одной точной очередью.

Гуженко понял, что немецкий лейтенант, начальник гарнизона, приказавший ему лично возглавить разведку, загнал Савву в тупик. Одно резкое движение, и в их сторону обрушатся пулемётные и автоматные очереди. Гуженко не знал, что автоматов у бойцов отряда нет, а половина засады – новички.

В любом случае они ждут обоз и стрелять раньше времени не станут.

– Двигай потихонечку дальше, – шепнул он помощнику. – И не дёргайся.

Молодой полицай кивнул, а Савва, тронув поводья, лихорадочно размышлял, что делать дальше. Рвануть прочь на полном скаку и дать сигнал тревоги? Не получится. Своих людей и немцев они предупредят, но живыми уйти не сумеют.

Если лейтенант, начальник гарнизона уцелеет, он не простит Савве трусости. Впрочем, Гуженко трусом никогда не был. А немецкий лейтенант с его Железным крестом, присланный в Вязники после ранения, не рисковал соваться в мрачный русский лес, а «полудиких азиатов» презирал. Прежний комендант, хоть и не имел Железного креста, был решительнее и умнее, но погиб в бою с партизанами.

Придётся рисковать, чтобы спасти обоз и этого сраного лейтенанта. Савва взвёл курок ракетницы. Автомат «МП-40», подаренный ему за верную службу, был снят с предохранителя. Но обстановка вдруг изменилась.

Полицай Григорий Бусыгин, сидевший на передних санях с пулемётом Дегтярёва, тоже увидел засаду. Возможно, неосторожно высунулся кто-то из молодых бойцов, но возница (тоже из полицаев) отчаянно закричал:

– Партизаны!

И стал разворачивать сани. Пуля снайпера Грицевича угодила ему в грудь. Тяжело раненный полицай рванул поводья. От толчка вывалился на дорогу, а лошадь понесла сани и застряла в промоине.

Молчавший до этого лес мгновенно ожил. Выпустил ракету и, соскочив с коня, открыл огонь из автомата Савва Гуженко. Григорий Бусыгин спрятался за мешок с зерном. Пули разорвали мешковину, из дырок посыпалась пшеница. Пулемётчик взял на прицел Бусыгина, очередь перебила ногу.

Савва Гуженко, меткий стрелок, достал пулемётчика точной очередью. Вместе с помощником они посылали пули в спины бойцов. Помощника свалил Николай Мальцев. Напуганные лошади без седоков неслись по лесу, ударил из «дегтярёва» Григорий Бусыгин.

Сейчас он уже забыл, что переметнулся к красным. С перебитой ногой, лёжа на мешках с зерном, Бусыгин лихорадочно опустошал диск. С трудом зарядил новый. Боль от перебитой под коленом кости пронизывала тело, выжимая холодный пот. Он нажимал на спуск, проклиная всё на свете, и отдача приклада заглушала боль. Бусыгин достал очередью бойца, стрелявшего в него из винтовки, и закричал:

– Я вас всех здесь уложу…

В полицая стреляли сразу несколько человек, разорвали кожух на плече, но судьба пока берегла этого человека, пытавшегося выжить любой ценой.

Молодой немецкий офицер вырвался вперёд на вездеходе «Штёвер» и посылал длинные очереди из скорострельного «МГ-42» по вспышкам. Лейтенант хотел отличиться, показать свою решимость. Ведь он практически не успел повоевать и принял участие лишь в нескольких карательных операциях.

Пули, звякая, пробили борт вездехода, машина не была бронирована. Уронил автомат и зажал рану на шее один из солдат, а водитель дал полный газ, понимая, что они угодили под плотный огонь. Надо вырваться из этого кольца, пока не поздно.

Старший сержант Мальцев поймал в прицел скользящую по склону машину. Пуля ударила в каску водителя, сорвала с головы и оглушила его. Опытный шофёр сумел удержать руль, но скорость открытого сверху вездехода замедлилась. Лейтенант лихорадочно перезаряжал ленту, но никак не мог справиться с затвором. Когда он наконец захлопнул его и дал новую очередь, машина остановилась.

Снайпер Василь Грицевич потерял её из вида, мешал бугор. Он побежал к краю обрыва, но едва не угодил под автоматную очередь начальника полиции Саввы Гуженко и вынужден был залечь, чтобы не попасть под пули.

Лейтенант продолжал стрельбу. Он неплохо освоил пулемёт в училище и достал светящейся трассой ещё одного русского диверсанта в маскхалате. Сверху полетела самодельная граната. Но пока догорал бикфордов шнур, очнувшийся водитель, сжигая сцепление, дал полный газ. Взрыв ударил метрах в десяти, не причинив вездеходу вреда.

Бой складывался не в пользу группы Авдеева. Она оказалась зажатой между вездеходом с его скорострельным «МГ-42» и основной группой полицаев. Они не лезли вперёд и вели беглый огонь из ручного пулемёта и винтовок – патронов хватало. Савва, потеряв помощника, стрелял с тыла, сумев тяжело ранить сержанта-пулемётчика и разбить гранатой его «дегтярёв».

– Все в атаку! Добить краснопузую сволочь!

Но попытка начальника полиции атаковать понесшую потери группу не увенчалась успехом. Старший лейтенант Авдеев и большинство его людей имели достаточный опыт. Был убит помощник Саввы, ранены ещё двое полицаев.

Понимая, что им не удержаться против более многочисленного и хорошо вооружённого врага, Авдеев дал приказ на отход.

Николай Мальцев добежал под огнём до застрявших в кювете саней и с помощью подоспевшего Паши Шестакова вытащил сани вместе с лошадью. На мешках с зерном лежало окровавленное тело полицая Бусыгина. Чтобы облегчить груз, сержант столкнул бывшего союзника на дорогу, а Паша Шестаков выдернул из его кобуры «наган» и выстрелил в полицая.

Группа сумела уйти, оставив двоих погибших товарищей. Ещё один боец отряда «Застава» умер от ран по дороге. Пятеро, в том числе старший лейтенант Авдеев, были ранены.

В санях, отбитых у полицаев, оказались четыре изорванных пулями мешка пшеницы и ручной пулемёт, из которого стрелял, спасая свою жизнь, Бусыгин.

Раненых срочно оперировали, но, не приходя в сознание, скончался сержант-пулемётчик. А на ручной мельнице перемалывали бурую от крови пшеницу. Людей надо было кормить. Почему испечённый из этой муки хлеб горчил, никто не спрашивал.

Глава 2

Отряд «Застава» наносит удары

Капитан Журавлёв обошёл в очередной раз лагерь, побывал в санчасти и собрал в штабе узкий круг людей, с которыми он мог говорить откровенно, без громких слов и ненужных призывов. Вокруг самодельного стола сидели Фёдор Кондратьев, Виктор Авдеев, Николай Мальцев и старшина Яков Будько.

– Я получил шифрограмму с приказом об активизации боевых действий отряда. В категорической форме предписано осуществлять не менее двух диверсий в неделю на железной дороге, подрывать воинские эшелоны, устраивать засады на пути движения автотранспорта, передавать информацию о дислокации немецких частей, аэродромов, складов горючего и боеприпасов. Приказ – это закон для нас. Но дело в том, что отряд «Застава» как боевая единица в настоящее время не существует.

Повисло молчание. В землянке клубился махорочный дым, кто-то шаркал сапогами, особист Авдеев невозмутимо перелистывал свой блокнот. Все ждали, что ещё скажет командир. Хорошо, что отправили в одну из деревень проводить митинг комиссара Зелинского. Он бы непременно вскинулся и перевёл откровенный деловой разговор на политические лозунги.

– Нас осталось двадцать шесть человек, включая санчасть, раненых, обмороженных и недавно принятых бойцов, не имеющих опыта. Как они воюют, наглядно показала засада возле села Вязники.

– Не так плохо и дрались, – возразил старшина Будько. – Четверых полицаев и одного фрица ухлопали. Лейтенанта, командира гарнизона, хорошо подранили. Вездеход ихний, весь издырявленный, на ремонте стоит. Зерном, картошкой разжились, пулемёт захватили…

– Брось, Яков Павлович, – отмахнулся капитан Журавлёв. – Это не уровень особого отряда НКВД. Так, кулаками машем да в глуши отсиживаемся. В строю остались тринадцать человек. Это что – отряд?

– Что ты конкретно предлагаешь, Иван Макарович? – спросил особист Авдеев.

В его голосе звучали жёсткие нотки.

– Ну, уж не лапы складывать. А для начала поздравить Николая Мальцева. Приказом наркома внутренних дел ему присвоено звание «лейтенант».

В землянке поднялся шум. Кто-то поздравлял его, Кондратьев предлагал сегодня же обмыть такое дело. В войсках Красной Армии (это же касалось и ведомства НКВД) вместо прежних знаков различия – петлиц, «кубарей» и «шпал» – были уже введены погоны и звёздочки. До отрядов НКВД, воевавших в немецком тылу, это нововведение ещё не дошло.

– Цепляй пока петлицы с «кубарями», – сказал Фёдор Кондратьев. – У меня запасные есть.

Шум понемногу утих, а Журавлёв уже перечислял мероприятия, которые были частично подготовлены, а другие предстояло срочно осуществлять.

– С Большой земли обещали в ближайшую неделю сбросить с парашютами группу подрывников, сапёров, радиста и дополнительно врача-хирурга. Обещали также сбросить мины и тол для диверсий на железной дороге, медикаменты и патроны к автоматам «ППШ». Кондратьев, позже обсудим с тобой время и место приёма груза.

– Есть! – вытянулся долговязый заместитель командира. – Нужное дело, а то у нас всего два сапёра на весь отряд остались.

– Старшему лейтенанту Авдееву и лейтенанту Мальцеву представить мне список добровольцев, которых планируем в ближайшее время принять в отряд. Люди, надеюсь, проверенные?

– Проверенные, – кивнул Авдеев. – Давно уже ждут.

– Условие такое. Все должны иметь оружие и запас продовольствия на неделю. Далее…

Журавлёв коротко перечислял мероприятия по укреплению отряда, ставил конкретные задачи. Позже пригласили сержантов Грицевича, Постника, Чепыгина – опытных пограничников, которые тоже получили задания.

Отряд, с большими потерями переживший зиму, зашевелился, как улей. Все понимали, что период временного затишья кончился.

Авдеев и Мальцев привели через пару дней первое пополнение, девять человек из числа бывших красноармейцев, комсомольцев, которым грозил угон на принудительные работы в Германию. Они выстроились перед командирской землянкой.

Особист и Николай Мальцев подготовили пополнение неплохо. Все девять человек были одеты в телогрейки или тёплые куртки. Обувь хоть и подштопанная, но на первое время сгодится. Вещмешки или заплечные сумки с лямками, солдатские фляжки.

– Продукты и всё спиртное сдать старшине, – приказал Мальцев.

– Ну вот, а мы рассчитывали обмыть прибытие, – раздались разочарованные голоса.

– Обмывать будем, когда первый бой примете, – отрезал Авдеев. – А сейчас нам только пьяных не хватало.

Оружие имелось у всех прибывших, в основном винтовки-трёхлинейки с запасом патронов по 30–50 штук на ствол. У белобрысого паренька лет семнадцати висела за плечом двустволка, а клетчатое пальто перепоясывал патронташ.

– Ружьё – штука хорошая, но только на зайцев, – покачал головой старшина Будько.

– Я трёх кабанов из него завалил, – похвалился парень. – Два патронташа картечью и пулями набиты. И вот ещё для рукопашного боя.

Он достал из-за голенища сапога немецкий штык-нож.

– У фрицев стащил. Израсходую патроны, штыком буду действовать.

– Тебе годков-то сколько?

– Семнадцать в марте исполнилось.

– Маловато, – вмешался политрук Зелинский.

– А эшелоны считать не маловато было? – с вызовом отозвался парень. – У меня друга прямо с дрезины немецкий патруль застрелил, когда нас заметил.

– Подпольщик?

– Называйте как хотите. Мне задания давали, я их выполнял.

На правах старожила отряда подошёл Шестаков Паша и, поздоровавшись с пареньком, важно проговорил:

– Это Силаев Андрюха. В одной школе учились. Надёжный парень, комсомолец. Его в Германию хотели угнать, а он со сборного пункта сбежал.

– Ну, если Паша рекомендацию даёт, тогда верить можно, – засмеялся Мальцев. – Мы с ним после одной операции трое суток сквозь немецкие патрули пробивались.

Николай Мальцев не сказал, что это было после повторной попытки взорвать Витемский мост, которая оказалась удачной. Однако обошлась она дорого. Из шести бойцов диверсионной группы уцелели лишь двое – Мальцев и Шестаков. Те, кто знал про ту рискованную операцию, помалкивали. Если фрицы пронюхают, даже соседей не пощадят, не то что родню.

Бойкий подпольщик в клетчатом пальто понравился всем. А старшина Будько пообещал:

– Пальто я тебе заменю на бушлат. Ты в нём, как зебра, за километр виден.

– Другой одёжки не было, – пожал плечами Андрей.

Вновь прибывших приглашали на беседу к Журавлёву. Там же присутствовали комиссар Зелинский, особист Авдеев и лейтенант Мальцев. Большинство людей были уже проверены, но вопросы возникали.

Бывший штабной работник, капитан Красной Армии Михаил Сологуб попал в окружение в сентябре сорок первого, прижился в селе Вязники и завёл новую семью. На контакты с подпольщиками шёл неохотно и лишь спустя полтора года решился уйти в лес.

– Как же ты умудрился под носом у полицаев столько времени отсиживаться? – спросил Журавлёв. – Тебе же прямая дорога либо в лагерь, либо в полицаи.

– Я не из тех, кто родину продаёт, – с долей напыщенности отозвался капитан. – Выкручивался как мог. Притворялся, что нога не заживает, ведь я ранен был. Сохранил все личные документы, пистолет.

– Он в пекарне работал, – пояснил Авдеев. – Иногда пару-тройку буханок для нас передавал. Числился кем-то вроде старшего мастера, и немцев, и полицаев кормил. Трусоватый мужик, но старшина Будько из него хлеб понемногу вытягивал.

– Ну и на хрен нам трус в отряде нужен? – закуривая цигарку, спросил Журавлёв. – Пусть бы и работал в пекарне. С пистолетом он пришёл! По воробьям стрелять?

– Новый начальник полиции Гуженко на него нажал, в полицаи хотел забрать. Ему тоже грамотные люди нужны, тем более полицейские участки сейчас укрупняют. Можно старшину Будько позвать, он этого пекаря как облупленного знает.

Старшина отряда Яков Павлович Будько, оглядев Сологуба, неожиданно покрыл его матом.

– На двух стульях хотел усидеть, чувырло? Всё ждал, в какую сторону война повернётся. После Сталинграда понял, что ему не простят отсидку в немецком тылу и работу на фрицев. Лет на десять, а то и на двадцать пять в лагеря загонят, когда наши придут.

– Сологуб снабжал отряд хлебом? – уточнил Журавлёв.

– Только вид делал. Крепко он немцев боялся. Пока вытянешь с него эти подгорелые буханки, по три раза приходилось через патрули пробираться. Если б не нужда, никогда бы с этим бывшим капитаном не связался. Ну, и куда вы хотите его определить, Иван Макарович?

Старшина, которому было уже под пятьдесят, сильно сдал за последние тяжёлые месяцы. Выпирали костлявые скулы, чапаевские усы стали седыми, глаза запали в подлобье. Журавлёв вздохнул, глядя на Будько, с которым вместе служил и воевал уже несколько лет.

– Дезертир ты, Сологуб. Больше никто, – жёстко подвёл итог командир отряда. – А с дезертирами знаешь, как на войне поступают?

Удивительно, что молчал комиссар Зелинский, который всегда по делу и без дела выпячивал своё мнение.

– Не надо Сологуба расстреливать, – вдруг заговорил лейтенант Мальцев. – Я его в свой взвод возьму. Проверим в бою.

– С чем он воевать будет? – презрительно заметил Журавлёв. – У него к пистолету три патрона и затвор заржавел. Видать, в погребе прятал.

– Выделю я ему на время винтовку с одной обоймой и штыком. А расстрел других ребят отпугнёт, слухи всякие про отряд НКВД пойдут.

– Зато трусам и дезертирам была бы наука, – наконец высказал своё мнение Зелинский.

– Ладно, пойдёшь в распоряжение лейтенанта Мальцева, – подвёл итог Журавлёв. – В качестве кандидата в бойцы спецотряда. Пистолет почисть и не вздумай капитанские «шпалы» цеплять. Ты сейчас никто. В бою докажешь, чего ты стоишь.

С Большой земли сбросили пополнение. Троих сапёров-взрывников во главе с опытным старшим лейтенантом, врача-хирурга и девушку-радистку. В грузовых парашютах кроме взрывчатки и боеприпасов прислали прорезиненный мешок махорки и папирос, медикаменты, кое-что из продовольствия. И что самое удивительное – новенькие погоны. Сержантские с лычками, офицерские – со звёздочками.

Старший лейтенант-взрывник Леонид Трунов передал Журавлёву награды за пущенные под откос эшелоны и взорванный Витемский мост. Сам Журавлёв был награждён орденом Красного Знамени. Зелинский, Кондратьев, Авдеев и Мальцев получили ордена Красной Звезды, человек восемь бойцов наградили медалями.

Долго шли ордена и медали, наконец вручили. Василь Грицевич, снайпер, который довёл свой личный счёт уничтоженных немцев и полицаев до шестидесяти человек, был тоже представлен к ордену, но получил медаль «За отвагу». Может, в душе и обижался, но вида не показывал.

Зато нацепил на бушлат новенькую медаль «За отвагу» Павел Шестаков и гордо расхаживал по лагерю. Когда пришёл в санчасть к своей сестре Тане, моложе его на год, та вдруг расплакалась.

В большой семье Шестаковых отец и старший брат пропали без вести в первые месяцы войны. Второй брат, работавший на железной дороге, был расстрелян немцами, как заложник. Мать, вне себя от горя, кинулась с вилами на заявившийся в её дом патруль, пропорола живот полицаю и была застрелена. Чудом спаслись Паша и Таня Шестаковы, которой недавно исполнилось шестнадцать лет.

– Чего ты, Пашка, как дурачок с медалью носишься? Понимаешь, что одни мы с тобой на свете остались? Едва живой, весь обмороженный после взрыва моста выбрался. Бог тогда тебя спас. Войне конца-краю не видно, и германцы с полицаями нас, как волки, обложили. Куда ни глянь, везде край.

Комиссар Зелинский, любивший наведываться в санчасть к медсестре Люсе Лунёвой, тоже решил похвалиться вторым по счёту орденом Красной Звезды. Услышав Таню Шестакову, назидательно заметил:

– Вы, Таня, думайте, что говорите. Вокруг раненые, а вы панические настроения разводите. Немцев под Сталинградом разгромили, Красная Армия наступает, а вы…

– Ой, да помолчите вы, Илья Борисович, – осадила его медсестра Люся. – Не дай бог вам такую судьбу, как Танюшке. И сама она едва от простуды отошла. Кое-как выходили.

– Но в панику вдаваться…

– У тебя других дел нет, как к санитаркам цепляться? – вмешалась начальник санчасти Наталья Малеева, которая терпеть не могла пустой болтовни политработников. – Я нового хирурга в курс дела ввожу, а вы тут мораль занятым людям читаете.

Новый хирург, молодой лейтенант с новенькими погонами, с интересом наблюдал, как красивая Наталья Сергеевна, такой же лейтенант, как он, отбривает назойливого старшего политрука (считай, капитана).

– Ладно, Олег, пойдём бойца с ампутацией посмотрим. Халат не забудь надеть.

– Конечно, Наталья Сергеевна.

– Да брось ты выкать! – засмеялась начальник санчасти. – Вместе работать будем или я такая старая?

– Вы очень симпатичная, – культурно поклонился молодой врач.

Лейтенант медицинской службы Олег Ткачук ещё не отошёл от ночного перелёта. Сугубо гражданский человек, он не ожидал, что их «Дуглас» попадёт под такой обстрел над линией фронта.

Взрывы даже снарядов небольшого калибра отдавались грохотом внутри дюралевого корпуса. Вспышки внезапно озаряли иллюминаторы и лица его спутников, которые держались более спокойно. Тяжёлый снаряд взорвался над самолётом, и «Дуглас» швырнуло с такой силой, что лейтенант подумал, что их подбили.

Врача сбросило с лавки, он инстинктивно нащупывал вытяжное кольцо. Его успокоил старший лейтенант-сапёр:

– Всё нормально, доктор. Свой снаряд не услышишь.

– Почему? – механически спросил он.

– Летит слишком быстро. Пока поймёшь, что к чему, на том свете будешь.

– Я туда не тороплюсь, – храбрился хирург, с трудом взбираясь на металлическую лавку.

Слава богу, всё позади. И приземлились удачно, если не считать, что обширная лесная поляна была покрыта многочисленными лужами и вся группа насквозь вымокла в холодной воде.

Потом шли через лес, согреваясь быстрой ходьбой. Спали и сушились в избе лесника, затерянной в густом сосновом бору. Ели наваристые щи из лосятины, пили спирт за победу и снова шли. Лишь к вечеру добрались до лагеря особого отряда НКВД, о котором ходило столько всяких слухов.

Лейтенант шагнул вслед за начальником санчасти в просторную землянку. Здесь ему предстояло работать, оперировать раненых и не показывать удивления, что мало света, люди лежат на нарах, а с потолка капает талая вода.

В апреле вместе с теплом пришло бездорожье. До лагеря немецкая техника добраться не могла. Но оставались ещё авиация и мобильные полицейские группы, хорошо знавшие местность.

Особую активность проявляли начальник Вяземского полицейского участка Савва Гуженко и выписавшийся из госпиталя Тимофей Качура, его заместитель. Глубокая ножевая рана, полученная в схватке с сержантом отряда «Застава» Петром Чепыгиным, давала о себе знать, но полицай не отставал от своего начальника.

Бывший кавалерист Гуженко сформировал конную разведгруппу, не боявшуюся бездорожья. Как правило, за ней следовало пешее отделение с повозкой и станковым пулемётом. Савва уверенно набирал авторитет у немецких властей и становился заметной фигурой в районе.

Его поддерживал начальник районной управы, бывший исполкомовский работник Антон Бронников. Перед войной Бронникова собирались поставить председателем райисполкома. Он появился в районе вместе с семьёй и быстро продвигался по служебной лестнице.

Окончив институт (мало кто имел в то время высшее образование), Антон Леонидович Бронников был энергичным руководителем, хорошо знал немецкий язык и, не колеблясь, перешёл на сторону новой власти. Вместе с ним работала его жена, привлекательная, со вкусом одетая женщина, также имевшая высшее образование.

Они создали в районной управе ядро из активных приверженцев новой власти, выпускали газету, где довольно умело изобличали Компартию и руководство страны. Бронников добился самостоятельности для некоторых колхозов, где появились фермы, а крестьяне получили относительную свободу.

Новый глава управы был умелым оратором. На собраниях и митингах он обличал сталинский режим, жёстко проведённую коллективизацию, больно ударившую по большинству крестьянских хозяйств. Не забывал он напоминать о голоде тридцать третьего года, массовой высылке в глухие края наиболее активных и умеющих работать на земле зажиточных крестьян.

Это не могло не сказаться на отношении многих крестьян к партизанам и отряду НКВД «Застава», которых Бронников умело представлял в роли лесных бандитов.

– К концу сорок третьего года германская армия завершит войну на Востоке, – провозглашал он на каждом митинге или собрании. – Сталин после семи месяцев тяжёлых боёв на износ сумел ценой огромных потерь добиться победы под Сталинградом. Но ни в одной советской газете не говорится, что только за первые два года войны Красная Армия потеряла погибшими два миллиона наших братьев, а сдались в плен, не желая воевать за чуждую им советскую власть, более трёх миллионов бойцов и командиров. Сталину уже нечем воевать, он практически лишился своей армии.

По-разному воспринимали люди эту агитацию. Все видели огромные колонны наших военнопленных, разбитую технику, отчётливо представляли, как глубоко вторглись немецкие войска в глубь страны. Но радовались таким «успехам» немногие. Большинство воспринимали речи Бронникова с плохо скрытой враждебностью.

– Это наши братья погибли, а не его. Чему радуется?

– Хвалится, что Сталина победили, а фрицы три дня траур после Сталинграда справляли. Говорят, вся степь над Волгой побитыми да замёрзшими фрицами до сих пор усеяна.

– Не взять Гитлеру Россию! Хвалился, что за пару месяцев победит, а завяз так, что и за два года расхлебать не может.

– Наполеон тоже широко шагал, а всю свою армию в лесах замерзать оставил.

Такие сведения получал от своих доверенных людей старший лейтенант Авдеев и докладывал Журавлёву.

Фёдор Кондратьев сжимал тяжёлые кулаки и скрипел зубами.

– Крепко нам этой зимой досталось. Сколько хороших ребят погибли. Надо действовать, показать, кто здесь хозяин.

Ему поддакивал комиссар Зелинский, но Журавлёв не торопился. Не ошибся в своё время генерал Судоплатов, назначив капитана-пограничника командиром особого диверсионного отряда НКВД.

Иван Макарович Журавлёв сумел объединить действия партизанских отрядов «Сталинцы» и «Смерть фашизму», провести ряд успешных операций, взорвать более десятка немецких эшелонов, разгромить крупный вражеский гарнизон в селе Вязники.

Не всякий полк, действующий на передовой, способен нанести такой урон фашистам. А ведь отряд «Застава» и в лучшие времена не дотягивал по численности даже до сотни бойцов. Воевали умело и грамотно, сумев повести за собой местных партизан.

Но сейчас ещё не время для крупных ударов. В отряде много новичков, требующих хотя бы минимальной подготовки. Однако Большая земля торопит.

– Ти-ти-та-та, – выстукивают рации, принимая шифрограммы с Большой земли. – Почему не шлёте отчёта о боевых операциях? Требуем активизировать удары по врагу. Бездействие в сложившейся обстановке недопустимо.

Читая листок с суровым текстом, Журавлёв бормотал:

– Хорошо, хоть в трусости не обвиняют.

В дверном проёме командирской землянки появился старшина Будько. Вежливо кашлянул в усы и доложил:

– Муки на два дня осталось, Иван Макарович. Надо что-то делать. Количество бойцов за полсотню перевалило, снабженцы не успевают продовольствие добывать.

– Заходи, Яков Павлович, – сжигая над пепельницей шифрограмму, сказал Журавлёв. – Будем думать…

Без еды никуда не денешься. Но не менее важно возрождать боевую активность отряда.

Ушли на задание сразу две группы. Подрывники во главе с Фёдором Кондратьевым и новым специалистом-минёром, старшим лейтенантом Труновым, отправились к железной дороге с минами замедленного и нажимного действия.

На просёлочной дороге выбрал место для засады лейтенант Мальцев. С ним вместе неизменный спутник – снайпер Василь Грицевич, сержант Пётр Чепыгин, ещё кое-кто из опытных пограничников и человек семь новичков. Отряд «Застава» снова разворачивал боевые действия, налаживая связь с партизанами.

Сёла и мелкие деревни жили своей непростой жизнью. Приходили в себя после голодной зимы, набегов немецких карательных отрядов и полицаев, которые всегда уносили чьи-то жизни.

Рябов Матвей, выпущенный живым из полицейского участка, с утра до ночи работал на своём подворье, почти не появляясь на улице. Вся маленькая деревня Озерцы ополчилась на него, бросали камни в окна, материли Матвея и его семью.

– Продался немцам, гадюка! Из-за тебя двоих невинных людей расстреляли, два дома сожгли.

– Наши придут – будешь на собственных воротах висеть.

Даже старший сын Матвея, четырнадцатилетний парень, не верил отцу. Младшие молчали и тоже не высовывались из дома.

– Ты-то мне веришь? – кричал он жене. – Никого я не выдавал, Сова меня травит, предателем выставил.

Когда однажды ночью сгорела банька Рябовых и едва удалось отстоять от огня хозяйственные пристройки, с женой Матвея произошла истерика.

– Будь они все прокляты, и партизаны, и немцы с полицаями! Сегодня баню сожгли, а завтра дом спалят вместе с детишками. Свои хуже фашистов! И ты, Матвей, на поводу потащился, про семью не думая. Давеча какие-то сопляки меня сучкой полицейской обозвали, а я ведь хлеб для наших пекла.

Матвей Рябов промолчал, а спустя четверть часа заголосила десятилетняя дочь:

– Батянька сейчас удавится! Спасите!

Примчался на крик старший сын, столкнул с табуретки отца, который вязал петлю из верёвки. Разрезал серпом узлы, а обрывки верёвки бросил в печь. Обнимая отца, плакал:

– Батя, родной, ты же в Красной Армии служил, партизанам помогал, а сейчас жизни себя лишить хочешь.

Набежали соседи, но добродушный, работящий Матвей Рябов, отталкивая всех, кричал что-то невнятное, матерился.

Жена и соседи кое-как успокоили мужика, налили самогона и уложили спать. Когда он проснулся, к нему пришли несколько стариков и женщины-соседки.

– Не вини ты нас, Матюша. Зазря тебя изводили. Война, будь она проклята.

Рябов, наполовину поседевший за последние дни, с ненавистью смотрел на сельчан. Он один из немногих рискнул помогать боевому отряду, и вот результат.

– Уйдите все, глаза бы мои вас не видели!

– Только не вешайся больше, – уговаривали его.

– Не дождётесь, даже если дом спалите.

– Да что ты, Матвей! Мы же тебя с детства знаем.

А полицаи из сформированного в Озерцах участка передали Рябову распоряжение Гуженко:

– Завтра тебе надо явиться в Вязники. Получишь оружие, белую повязку сошьёшь и будешь служить в полиции. Иначе – лагерь или вздёрнут за пособничество бандитам.

Матвей молча кивнул. Ночью выкопал на огороде завёрнутую в мешковину винтовку, патроны и попрощался с женой:

– Здесь мне не жизнь. Ухожу.

На этот раз жена не плакала, хотя знала, что Гуженко их в покое не оставит. Собрала в дорогу кое-какие харчи, запасное бельё и неожиданно попросила Матвея:

– Ты ударь меня в лицо раз да другой, чтобы синяки остались. Поверит Савва или нет, но скажу, что НКВД тебя как предателя забрали, а я тебя защищала. Посуду кое-какую побью, стол опрокину. Соседи подтвердят, что ночью чужие приезжали, шум был.

Примитивная уловка – вряд ли начальник полиции поверит. Для убедительности Матвей пальнул из винтовки в дверь, обнял жену, детей и быстрым шагом исчез в ночи. Вернётся или нет – один бог знает. Когда идёт война, лучше не загадывать о будущем.

К полудню примчался в Озерцы Савва Гуженко с подручными. Оглядел избу Рябовых, разбитую посуду, жену Матвея с синяком под глазом, ковырнул пальцем сквозную пробоину от пули в дверях.

– Хитрите… ну-ну.

Хотел сжечь дом, а жену и старшего сына забрать в участок. Но вступились соседи, рассказали, что приходили ночью люди в красноармейской форме, стреляли, шумели.

Пять-шесть местных полицаев, в том числе и Паскаев Борис, подтвердили, что так и было. Со своими земляками они ссориться не хотели.

– А вы чего ждали? – орал на них Савва. – У вас винтовки, гранаты. За какой хрен паёк и водку получаете? Ударили бы дружно и перебили красную сволочь.

– Их не меньше десятка было, да еще с пулемётом. Но мы, как рассвело, сразу посыльного к вам наладили.

И Гуженко, и Качура полицаям не поверили. Не желая выглядеть дураком, Савва с маху врезал кулаком старшему из них.

– За что? – зажимая разбитый нос, ворочался тот на снегу.

– За то самое! В следующий раз пристрелю за трусость, а в этом месяце половинный паёк получите и без водки обойдётесь.

– Мы тут на отшибе, – жаловался один из полицаев. – Даже пулемёта нет, а бандиты обнаглели после Сталинграда. По пятьдесят патронов на винтовку – много ли навоюешь?

– Пескарь! – обращаясь к бывшему красноармейцу Борису Паскаеву, приказал Гуженко. – Теперь ты здесь старший. Пятиться тебе некуда. В расстрелах участие принимал. Бери свою команду в руки и наводи порядок.

Группа Фёдора Кондратьева установила две мины. Одну – замедленного действия, вторую – нажимную. Новый минёр старший лейтенант Леонид Трунов дело своё знал. Деревянный ящик с миной и колпачком-взрывателем на крышке быстро и ловко закопал в щебень сразу после того, как проехала дрезина с патрулём.

Спустя четверть часа появился эшелон. Немцы словно чувствовали опасность. Состав шёл с небольшой скоростью, а перед тяжеловесным локомотивом были прицеплены две платформы. Одна – с запасными шпалами, обрезками рельсов, краном-стрелой. Под навесом сидели человек шесть путейцев-ремонтников, наши русские мужики, некоторые – совсем молодые.

На второй платформе стояли 37-миллиметровая зенитка и спаренный крупнокалиберный пулемёт. Фельдфебель в каске внимательно наблюдал в бинокль за небом. Расчёты сидели, готовые в любую минуту открыть огонь.

– Ну, разгоняйся, чего плетёшься, – сжимая кулаки, бормотал сержант Андрей Постник, а Трунов тревожно переспрашивал Фёдора Кондратьева:

– Ремонтники погибнут… как же так? Они первые под взрыв попадут.

Зам. командира отряда, повернувшись к нему, оглядел офицера странным взглядом:

– Наверное, погибнут… и что теперь?

– Предупредить бы их как-нибудь.

– Иди прогуляйся к насыпи, помаши рукой, пожалей их на прощание.

– Зачем вы так?

– Душевный ты парень, я погляжу. Только забыл, для чего тебя сюда забросили. Здесь и нас не щадят, и мы про жалость забыли. На состав повнимательнее глянь. Обидно, если такую добычу упустим.

Было понятно, почему не разгонялся эшелон. На платформах стояли танки. Новые утяжелённые Т-3 и Т-4 с длинноствольными орудиями и броневыми экранами по бортам. Машины были прикрыты брезентом, но Кондратьев угадал очертания новых немецких танков. Кажется, они появились впервые под Сталинградом, когда генерал-полковник Герман Гот пытался прорвать кольцо окружения и спасти Шестую армию Паулюса.

– Штук сорок танков, – пробормотал сапёр Андрей Постник. – Не считая грузовиков и тягачей.

Один из ремонтников, молодой парень в замасленной спецовке, поднялся, чтобы размяться. Перекинулся фразой с приятелем и вдруг исчез. Фонтан щебня, земли и дыма подбросил ремонтную платформу, разламывая на части.

Перевернуло и покатило по насыпи смятую зенитную платформу. Сорвало со станка 37-миллиметровку, кричал раздавленный артиллерист. Перекрывая остальные звуки, захлёбывался рёвом выпускной клапан паровоза, торопясь выпустить пар. Бешено вращались в обратную сторону колёса, чтобы локомотив не влетел в воронку.

Не получилось. Многотонный локомотив с распластанным орлом на кабине въехал в воронку и опрокинулся на крутую насыпь. Вывернул вращающимися колёсами рельс, несколько шпал и дважды перевернулся. Выбило дверцу котла, и пламя охватило смятую кабину.

Вместе с паровозом слетели вагон и две платформы с танками. Массивная башня Т-4 ползла по щебню, а корпус, обрывая гусеницы и выламывая колёса, скатился вниз.

– Сейчас загорятся, паскуды! – выкрикнул кто-то из сапёров.

Но корпуса танков не загорелись, хотя четыре машины были смяты и выведены из строя. Горящий локомотив хлестнул языком пламени по перевёрнутому вагону, который сразу вспыхнул.

Скрежет металла перекрыла стрельба. В сторону леса вела огонь из двух пушек ещё одна зенитная платформа, стреляли из автоматов и пистолетов танкисты. Одна из бронированных машин, развернув башню, посылала снаряд за снарядом в тёмный от сырости апрельский лес.

Когда уходили, Кондратьев ещё раз оглядел место взрыва. От платформы с путейцами не осталось ничего – все шестеро ребят погибли. Эшелон продолжал стрельбу, санитары подбирали раненых и убитых, локомотив и вагон горели. Худо-бедно, а четыре танка были уничтожены. Тяжёлые локомотивы тоже представляли большую ценность. Да и пока расчистят и восстановят колею, пройдёт суток двое.

– Нормально сработали, – подвёл итог Фёдор Кондратьев, обращаясь к Леониду Трунову. – Составы под откос пускать легко только в брехливых газетах. А в жизни вон как получается. Четыре танка и десятка три фрицев мы уделали, но и шесть своих ребят под раздачу угодили. Считай, в бою погибли. Такая судьба им выпала. В бою потери не меньше. Пока шесть «панцеров» сожгут, когда они на прорыв идут, противотанковые батареи целиком гибнут. Не считая раздавленной пехоты.

Группа лейтенанта Мальцева в количестве двенадцати человек попала в более сложную ситуацию.

Подстерегли на просёлке два тяжёлых трёхосных грузовика-вездехода «Крупп» в надежде на трофеи. Ударили из двух пулемётов. Одна машина загорелась, вторая, огрызаясь автоматным огнём, уходила по залитой водой щебёнке. Пробитые шины подкачивал на ходу компрессор, однако грузовик угодил в яму. Водитель, газуя, кое-как выбрался из неё, но сержант Пётр Чепыгин всадил пулемётную очередь в двигатель.

Машина остановилась. Бежавших к ней бойцов встретили выстрелами из карабинов сапёры, выпрыгнувшие из кузова, и унтер-офицер с автоматом. Водитель, раненный в руку, стрелял из пистолета. Попытка уничтожить врага с ходу не удалась. Один из новичков был убит, остальные залегли и вели беглый огонь. Пётр Чепыгин ранил ещё одного сапёра, но унтер-офицер и его отделение оборонялись отчаянно.

– Стрелять прицельно! – крикнул подбежавший лейтенант Мальцев. – Надо быстрее заканчивать эту бодягу.

Вместе с Пашей Шестаковым забежали со стороны кустарника и бросили две гранаты. Поднялись остальные бойцы, завязалась схватка в упор. Унтер-офицер сменил магазин и передёрнул затвор. Силаев Андрей, который получил взамен двустволки старую трёхлинейку, успел прицелиться и выстрелить.

Остальные сапёры, увидев, что унтер-офицер убит, отступали к лесу. Пётр Чепыгин прижимал их пулемётными очередями. Сумели спастись лишь четверо сапёров. Рядом с машинами и на обочине остались лежать шесть убитых немецких солдат и унтер-офицер. В группе Мальцева погиб один человек, двое были ранены.

Обе машины были загружены сапёрным имуществом. Столбы для постановки проволочных заграждений, мотки колючей проволоки, тонкая сталистая проволока, которой, как сетью, опутывали подходы к вражеским траншеям. Из оружия достались в качестве трофеев четыре винтовки, автомат с запасом патронов и два десятка гранат.

Забрали сапоги – с обувью в отряде всегда были трудности. В одной из машин обнаружили неплохой инструмент: лопаты с удобными ручками, кирки, пилы, ножницы для резки проволоки. Обнаружили также десятка полтора пакетов с сухим пайком.

Трофеи загрузили в повозку и подожгли оба грузовика. Когда торопливо уходили по лесной дороге, на просёлке уже слышался гул подъезжавших машин. Пулемётные очереди сбивали ветки сосен высоко над головой, щёлкали по стволам деревьев. Если подоспеют патрули и поднятые по тревоге полицаи – жди преследования.

Мальцев разделил группу на две части. Сопровождать повозку с ранеными поручил пулемётчику Чепыгину и двоим бойцам из молодых.

– Двигайте не останавливаясь, – напутствовал их лейтенант, – и как можно быстрее. Сделайте круг и к лагерю выйдите, когда убедитесь, что погони нет. Мы прикроем вас, но, думаю, фрицы в лес глубоко не сунутся.

Однако опытный пограничник Мальцев на этот раз ошибался. В погоню включились полицаи, и положение сразу осложнилось.

Группа прикрытия, возглавляемая Николаем Мальцевым, состояла из шести человек. Боевым опытом, кроме лейтенанта, обладали лишь снайпер Василь Грицевич и пулемётчик Иван Луков, бывший партизан, пришедший в отряд «Застава» осенью сорок второго года.

Павлу Шестакову было всего лишь семнадцать лет. Хотя он участвовал в ряде операций (в том числе взрыве Витемского моста), в нём зачастую пробивалось мальчишество. Подпольщик Силаев Андрей пришёл в отряд лишь неделю назад. В сегодняшнем бою он открыл свой счёт, уничтожив немецкого унтер-офицера. Трофейный автомат, которым пользоваться толком не умел, отдал Николаю Мальцеву, оставив себе «вальтер».

Шестым в группе прикрытия был капитан-штабник Михаил Сологуб. По его словам, он участвовал в летних боях сорок первого года, пробивался из окружения и был ранен в ногу. Пограничники отряда «Застава» его рассказ восприняли скептически. Капитан Красной Армии полтора года отсиживался в немецком тылу – это настораживало. В сегодняшнем бою он действовал умело, но особой активности не проявлял и вперёд не рвался.

Это сразу подметил Мальцев и, отозвав Сологуба в сторону, сухо обронил:

– Умеешь себя беречь. И ползаешь по-пластунски, перебежки грамотно делаешь, винтовкой хорошо владеешь. В прикрытии будешь рядом со мной. Здесь уже не отсидишься. Попробуешь увильнуть, сразу пулю словишь.

– Я в бою не прятался, – с вызовом ответил капитан. – И одного из фрицев наповал срезал.

Во время боя трудно было определить, чья пуля нашла цель. Спорить с ним Мальцев не стал. Все шестеро шли медленно, давая возможность сержанту Чепыгину увести подальше свою группу, в которой были двое раненых.

Полицаи и немцы из полевой жандармерии тоже не слишком торопились. Редкий сосновый лес уступал место зарослям орешника и густой поросли молодых вязов. Отсюда могли открыть огонь в упор бойцы спецотряда НКВД, которые воевать умеют и драться будут до последнего. То, что засаду организовали они, обер-лейтенант, командир взвода, не сомневался.

Уцелевшие солдаты, сопровождавшие грузовики, рассказали, что часть нападавших были одеты в камуфляжные комбинезоны и бушлаты с недавно введёнными в Красной Армии погонами. И удар был нанесён умело.

Хотя диверсантов насчитывалось немногим более десятка, они сумели подбить оба тяжёлых грузовика-вездехода и уничтожить семь человек из сапёрного отделения. Спаслись четверо, из них двое были ранены. Подобные засады, гибель солдат и потеря техники мешали бесперебойному движению по дорогам, создавали заторы. В такие места сразу бросали мобильные подразделения, а за взятого живьём диверсанта обещали отпуск к семье.

Обер-лейтенант, находившийся в России более года, действовал с оглядкой. За это время он многому научился. Высокомерное отношение к полуграмотным русским красноармейцам, их генералам, проигрывавшим одно сражение за другим, уступило место настороженности.

Конечно, Сталинград в масштабах огромной войны не решал её судьбу. Русские понесли огромные потери, пока окружили и добили Шестую армию не слишком решительного фельдмаршала Паулюса. Но как получилось, что не сработала вся огромная мощь вермахта, а заснеженная степь над Волгой стала последним пристанищем для двухсот тысяч мёртвых арийских воинов, а девяносто тысяч угодили в плен?

Дорогу немецкой разведгруппе преградил островок густого сосняка. Чтобы не рисковать, его обстреляли из пулемёта и бросили несколько гранат. В этом не было необходимости, цепь полицаев уже прочесала сосняк, двигаясь в сотне метров впереди. То, что немцы, как всегда, пустили их перед собой, вызывало у полицаев глухое раздражение.

У фрицев два скорострельных пулемёта «МГ-42», половина жандармов вооружены автоматами, имеется даже лёгкий миномёт. Наскоро поднятый по тревоге Вяземский полицейский участок вооружён в основном трёхлинейками и единственным пулемётом Дегтярёва.

Савве Гуженко не дали даже возможности оседлать коней. Посадили в грузовики и срочно доставили к месту облавы.

– Сейчас не время скачки устраивать, – сказал обер-лейтенант, возглавлявший операцию. – Все пойдут в цепи. Бандиты получили на дороге хороший отпор. У них несколько раненых, быстро двигаться они не смогут, да и патронов наверняка осталось в обрез.

Помощник Саввы, Тимофей Качура, оглядев догоравшие тяжёлые трёхосные «Круппы» и накрытые брезентом тела убитых немцев, негромко шепнул:

– Крепко Журавлёв ударил. А недавно эшелон под откос пустил. Поднимают энкавэдэшники голову, очухались после окружения.

– А нам расплачиваться, – огрызнулся Гуженко.

Он знал, что обер-лейтенант уже послал наперерез диверсантам бронетранспортёр «Бюссинг» и мотоциклистов. Взводу жандармов поставили задачу с помощью местных полицаев догнать и уничтожить «лесных бандитов».

Не такая и великая потеря – два грузовика и семь убитых сапёров, но требовалось сразу отбить охоту у бандитов устраивать засады. Тела энкавэдэшников или партизан было приказано развесить вдоль дороги с табличками на шее «Они стреляли в спину солдатам вермахта». Планировалось также сжечь ближайшую деревню и расстрелять не менее семидесяти заложников – по десять человек за одного немецкого солдата.

Группа Мальцева едва не наткнулась на бронетранспортёр и мотоциклы. Их вовремя заметил разведчик Паша Шестаков. Ввязываться с ними в бой было безрассудно. Но требовалось отвлечь внимание от второй группы, которая увозила раненых.

Раздумывали недолго. Вляпались, ничего не скажешь! Немцы рассчитывали, что отряд, устроивший засаду, насчитывает как минимум десятка два человек. Глупо было бы вылезать на дорогу меньшим количеством.

– Мы, возможно, и проскользнём, – сказал Николай Мальцев. – Но ребята с их повозкой далеко не уйдут. Выход один – поднять шум, чтобы стянуть сюда основные силы.

– Вшестером? – с сомнением покачал головой Иван Луков. – У меня к «дегтярёву» всего два с половиной диска. На полчаса боя не хватит.

В группе имелся единственный автомат, но бойцы разжились немецкими винтовками, запасом патронов к ним и трофейными гранатами. Осталась также пара самодельных гранат из выплавленного тротила. Они были более мощными, рассчитанными на немецкую бронетехнику.

Мальцев понимал, что экипажи «Бюссинга» и мотоциклов чутко прислушиваются к любым звукам, готовые встретить русских диверсантов пулемётным огнём. Между тем приближалась цепь полицаев. Молчаливая, настороженная, словно уже почувствовавшая присутствие врага.

Вот и решай, куда ударить. По цепи полицаев, не слишком хорошо вооружённых, или по немецкой засаде с их скорострельными пулемётами. Полицаи не рвутся в бой, но их подталкивают в спину, и драться они будут умело, спасая свои жизни.

– Куда ни кинь, везде клин, – вздохнул Иван Луков. – Ну, что делать будем, командир?

Каждый из шестерых понимал безнадёжность положения, в которое они угодили. Даже самые молодые из бойцов – Паша Шестаков и Андрей Силаев, которым недавно исполнилось по семнадцать лет.

С тоской рассуждал, что вряд ли увидит двух своих детей бывший колхозник Иван Луков. Сержант Василь Грицевич, воевавший с первого дня войны и недавно узнавший, что в Беларуси погибла от рук карателей почти вся его родня, хладнокровно проверял свою снайперскую винтовку. Он не боялся смерти и был готов к бою.

С трудом преодолевал страх капитан Сологуб, проклиная себя, что поддался и ушёл в отряд НКВД. Но иначе пришлось бы идти на службу в полицию.

Капитан всегда был расчётливым человеком, быстро продвигался по служебной лестнице. Войну встретил помощником начальника штаба полка. Она смешала все его планы, но Сологуб сумел избежать мясорубки первых месяцев отступления и добрался бы до своих, если бы не случайный осколок в ногу.

Он неплохо прижился в большом селе Вязники, помог восстановить пекарню, завёл новую семью. Старая семья осталась в военном городке под Тулой – жена и двое детей. Что с ними, капитан не знал, они были в прошлой жизни. Родился сын от молодой жены, но всё не бывает гладко. Прервалась его спокойная сытая жизнь в Вязниках.

Окончив военное училище, командно-штабные курсы, отслужив восемь лет в армии, Михаил Сологуб трезво оценивал сложившуюся на фронте обстановку. Если в сорок первом и в первой половине сорок второго года он почти не сомневался, что война проиграна, то сейчас понял, что поспешил со своими выводами.

Несмотря на громкие успехи вермахта и огромные потери Красной Армии, война, задуманная Гитлером, уже с первых месяцев пошла не так, как планировалось. Можно было сколько угодно твердить о превосходстве Германии, её современном оружии и высоком моральном духе арийского солдата, но в войне явно угадывался перелом.

Разгром под Сталинградом, спешное отступление с Северного Кавказа, потеря немцами Донбасса, прорыв блокады Ленинграда, рейды партизанских кавалерийских соединений в глубокий тыл врага – всё это говорило, что война вступила в новую фазу.

Построенные на Урале огромные заводы гнали потоком на фронт новую технику, союзники усиленно поставляли танки, самолёты, продовольствие. В Северной Африке англичанами была разгромлена крупная группировка немецких и итальянских войск, в плен угодили почти 300 тысяч солдат и офицеров.

Война будет идти ещё долго, но немцы её не выиграют. Гитлер недооценил Россию. Поэтому, чтобы спасти свою жизнь, капитан Сологуб без оглядки бросил вторую семью, сытую жизнь и ушёл в мрачный, чужой ему апрельский лес, где ещё не растаял снег. Чёрт с ним, с холодом и снегом, – вытерплю. Завтра может быть поздно.

Впрочем, сейчас это уже не имело значения. Позади первый бой, а впереди безнадежная попытка остановить немцев и полицаев, которые уверенно окружали их группу из шести человек.

Николай Мальцев не хуже своих подчиненных понимал, что завязывать бой бессмысленно. Единственный выход – нанести внезапный удар и уходить в глубину полузатопленного талой водой леса, где есть шанс оторваться от погони. Повозка с ранеными уже далеко. Оставалось выиграть ещё немного времени, чтобы наверняка спасти раненых.

К Мальцеву подошёл Паша Шестаков и торопливо заговорил:

– Надо взять правее. В этом месте дорогу низина пересекает, там сейчас воды по пояс и течение. Единственный способ от фрицев оторваться.

– Нам не только оторваться надо, а вывести из строя бронетранспортёр и хотя бы один из мотоциклов. На оставшемся «Цундаппе» они не рискнут дальше соваться.

– У меня три гранаты. Могу к броневику подобраться и шарахнуть.

– Нет, Паша. Хватит тебе судьбу испытывать. Найдутся поопытнее бойцы.

Группа выбралась к дороге. Маячивший на пригорке бронетранспортёр был недосягаем. Два пулемёта не подпустят близко никого. К нему лучше не соваться, а попробовать увести машину к затопленной низине. По мотоциклу «Цундапп» открыли огонь снайпер Грицевич и Луков Иван из «дегтярёва».

Врезали вроде удачно. Водитель, сидевший за рулём, дёрнулся и неподвижно застыл, навалившись телом на бензобак. Пулемётчик в коляске был тяжело ранен, успел дать короткую очередь и сполз на землю.

Группа бежала в сторону низины. Луков оглянулся и потянул Мальцева за рукав.

– Там пулемёт хороший остался, ленты к нему. Взять бы…

Но с пригорка уже вёл огонь сразу из двух пулемётов экипаж «Бюссинга».

– Уходим, – подтолкнул Ивана Лукова лейтенант. – Дорога простреливается.

Группа побежала дальше. Андрей Силаев, семнадцатилетний подпольщик, пришедший в отряд с двустволкой, пригнувшись, бежал к мотоциклу. Он успеет снять скорострельный «МГ-42», забрать ленты и взорвать мотоцикл гранатой.

– Андрюха, назад! – успел крикнуть вслед его ровесник Паша Шестаков, уже имевший достаточный опыт.

Но семнадцатилетний парень не думал об опасности, не осознавая, на какой риск он идёт. Есть возможность добыть для отряда хороший пулемёт, проявить себя как бесстрашный боец. А в семнадцать лет смерти не бывает. Прорвёмся!

Андрей добежал до «Цундаппа» и отщелкивал зажимы, которыми был закреплён «МГ-42», потянулся за коробкой с лентой.

Пуля ударила его в бок, свалила на мокрую листву. У парня хватило сил подняться, но следующая очередь перехлестнула ноги, полетели осколки разбитого цилиндра.

Николай Мальцев остановился. Пулемёты «Бюссинга» догоняли длинными очередями группу. Лейтенант понял, что Андрея уже не спасти.

– Бегом! – закричал он, подгоняя бойцов.

Опережая бронетранспортёр, вперёд вырвался второй мотоцикл. Имелся приказ брать «лесных призраков» живьём. Он тоже вёл огонь на ходу из пулемёта и остановился возле стоявшего на обочине «Цундаппа». Парень в окровавленном бушлате и пилотке со звёздочкой откручивал колпачок трофейной гранаты-«колотушки» «М-24».

Водитель дал газ, и взрыв ударил позади мотоцикла, продырявив осколками колёса. «Цундапп», возле которого взорвал себя Андрей Силаев, горел. Отползал прочь тяжело раненный пулемётчик. К нему на помощь подбежал один из мотоциклистов, но в коляске стали рваться патроны. Вспыхнул бак с бензином, пулемётчик угодил под струю пламени.

Мотоциклист тащил своего камрада за руки, тот извивался и кричал – горели промасленные брюки. Солдаты полевой жандармерии не раз сжигали русских крестьян, заподозренных в связях с партизанами. Из амбаров, где горели заживо враги рейха, нёсся сплошной вопль обречённых людей, кто-то выкрикивал слова проклятий, другие молились.

Вспоминал ли об этом горевший пулемётчик? Вряд ли. Его вытащили из огня, окунули в лужу, чтобы сбить огонь. Но это не могло спасти двадцатилетнего парня из маленького городка на Эльбе возле знаменитого города Дрезден. Слишком тяжёлыми были ожоги, от которых он потерял сознание. Пулемётчик был активистом гитлерюгенда, добровольцем пошёл на войну, заслужив Железный крест и две медали.

Возле осевшего на пробитые колёса второго «Цундаппа» на несколько секунд остановился бронетранспортёр. Старший экипажа, унтер-офицер, крикнул мотоциклистам:

– Снимайте пулемёт и догоняйте русских. Их надо отрезать от леса. А через дорогу мы их не пропустим.

Мотоциклист, обер-ефрейтор, доложил:

– Здесь тяжело раненный из первого экипажа. Парень сильно обожжён.

– Оставь возле него водителя, а сам вместе с помощником догоняйте бандитов. Их всего пятеро, но рядом могут прятаться другие. Они знают, что их ждёт, и мечутся по лесу.

Унтер-офицер ощущал себя хозяином положения. Два скорострельных «МГ-42» способны выкосить целый отряд «лесных призраков», выпуская сорок пуль в секунду. «Бюссинг» снова набрал скорость, а унтер-офицер внимательно вглядывался в голый по-зимнему лес, сжимая рукоятку пулемёта.

Насчёт того, что русские бестолково мечутся в поисках спасения, он ошибался. Мальцев оставил в кустах возле дороги снайпера Грицевича и капитана Сологуба. Сологуб должен был бросить гранату с усиленным зарядом – трофейную «М-24» и прикрученную к ней пластину тротила. Кроме того, он имел связку из трёх гранат.

– Не промахнись, Миша. От тебя многое зависит.

Лейтенант Мальцев впервые назвал Сологуба по имени и даже улыбнулся.

– Не подведу, товарищ лейтенант, – бодро отозвался капитан.

– Не козыряй. Мы тут одна семья.

Мальцев вместе с пулеметчиком Иваном Луковым и Пашей Шестаковым добежали до низины. Шум талой воды, мутным потоком пересекающей дорогу, был слышен издалека. Переводя дыхание после быстрого бега, все трое залегли на обочине.

Они успели вовремя. Через минуту хлопнул выстрел снайперской винтовки, ударил взрыв усиленной гранаты и заработал пулемёт.

– Сейчас капитан его связкой добьёт, – бормотал Паша Шестаков.

Но длинные очереди рассыпал уже второй пулемёт «Бюссинга», а спустя несколько минут из-за поворота показался приземистый бронетранспортёр.

– Чёрт, прорвался фашист, – припав к «дегтярёву», бормотал Иван Луков. – Разучился капитан воевать.

– Или струсил, пекарь хренов, – со злостью обронил Паша Шестаков.

Мальцев промолчал, двигая поближе гранаты.

А на дороге неподалёку от низины произошло следующее. Полугусеничный бронетранспортёр «Бюссинг» шёл на скорости, рассчитывая догнать группу диверсантов. Унтер-офицер смотрел вперёд, готовый открыть огонь из пулемёта над кабиной водителя. Второй пулемётчик посылал очереди из своего «МГ-42», установленного на борту «Бюссинга». Пули скашивали мелкие деревья и кустарник на обочине. Настороженно оглядывались по сторонам автоматчики.

– Михаил, бросаешь гранаты сразу после выстрела, – напомнил капитану снайпер Грицевич.

– Ты бортового пулемётчика прикончи. Он голову не даст поднять.

Сержант Грицевич не промахнулся. Пуля ударила немца под горло, он сползал, сжимая рукоятку «МГ-42». Трассеры шли вверх сплошной неприцельной очередью. Михаил Сологуб привстал на колено, выдернул запальный шнур, но в его сторону уже стреляли два автоматчика и разворачивал свой пулемёт унтер-офицер. Пули жутко ввинчивались в воздух, как косой, смахивали кусты. Капитан невольно пригнулся.

– Бросай, в руках взорвётся! – кричал Василь Грицевич.

Утяжеленная граната, брошенная наспех, задела куст и взорвалась, не пролетев и половину расстояния до «Бюссинга». Водитель прибавил газ, а из бортового пулемёта вёл огонь второй номер расчёта.

Сержант выдернул связку гранат из руки вжавшегося в землю Сологуба, но бронетранспортёр был уже далеко. Машина быстро приближалась к низине.

– Догоняем, – коротко скомандовал Грицевич и поднялся, держа в руке связку.

Следом поднялся Сологуб. Лицо перекосила вздувшаяся багровая полоса. Срезанный пулей ивовый прут хлестнул его и рассёк бровь.

– Меня ранило. Глаз… глаз целый?

– Тише, – оборвал его пограничник, воевавший с июня сорок первого года. – Лежи и не двигайся.

Он увидел двух бегущих немецких солдат с полукруглыми бляхами на груди (отличительный знак полевой жандармерии) – это были мотоциклисты, один из них нёс на плече пулемёт. Через секунду Грицевича увидели немцы. Один из них вскинул автомат, второй перехватывал поудобнее свой «МГ-42» с заряженной лентой.

– Нидер (ложись)! – выкрикнул Грицевич.

Ему требовалось несколько секунд, чтобы выдернуть запальный шнур и швырнуть тяжёлую связку в цель. Обер-ефрейтор с пулемётом и его напарник, уже готовые открыть огонь, увидели летевшую связку и бросились на землю.

Взрыв оглушил обоих немцев. Осколки разорвали куртку на спине обер-ефрейтора и ранили его. Зато быстро приподнялся второй мотоциклист и вскинул автомат. Белорус, три года назад ушедший на службу, с тоской понял, что не успеет передёрнуть затвор винтовки. На Михаила Сологуба он не надеялся.

Однако произошло неожиданное. Растерянный, напуганный хлёстким ударом в лицо капитан сумел выхватить пистолет. Обойма вылетела за считаные секунды. Автоматчик скорчился на мокрой траве, обер-ефрейтора добил Василь Грицевич.

Когда, собрав трофеи, они подбежали к низине, там вовсю шла стрельба. Унтер-офицер попытался перемахнуть мутный поток, но пятитонный «Бюссинг» завяз в промоине. Огонь двух пулемётов не давал бойцам приблизиться к машине.

Гранаты приходилось швырять издалека, они взрывались, не долетая до бронетранспортёра. Когда «Бюссинг» понемногу стал выбираться из ловушки, Мальцев дал приказ отходить.

Шли быстрым шагом. Михаил Сологуб с перевязанным глазом напоминал пирата. На плече капитан нёс трофейный пулемёт. Неудачную попытку взорвать «Бюссинг» и явную нерешительность капитана Мальцев не вспоминал.

Сологуб спас Грицевича, несли трофейный пулемёт, ценную вещь для отряда, и, кажется, оторвались от погони. Жалели смелого парня Андрея Силаева, но без потерь редко обходилась любая вылазка. То, что сумели выйти живыми из боя пять человек, было уже удачей.

Оживлённые разговоры понемногу смолкли. Люди вымотались и устали, но продолжали шагать по мокрой листве, переходя вброд многочисленные весенние ручьи. Скорее бы добраться до своих.

Глава 3

Новое пополнение

Во второй половине апреля была наконец налажена связь с партизанскими отрядами «Смерть фашизму» и «Сталинцы». Первым дал о себе знать Павел Коробов. Его конный отряд «Смерть фашизму» был небольшим по количеству, но действовал активно, нанося немцам и полицаям постоянные удары.

Младший лейтенант Коробов ушёл в запас после тяжёлого ранения, полученного на Финской войне. Работал в комсомоле, а затем возглавил районный комитет Осоавиахима. Он хорошо знал не только свой район, но и область. Энергичный и деятельный по натуре, Коробов, несмотря на повреждённую ногу, был хорошим наездником.

Его мобильный отряд (30–40 конных партизан и несколько пулемётных тачанок) не отсиживался на одном месте, наносил очередной удар и тут же исчезал. Зимой отряд понёс большие потери, когда взрывали Витемский мост, а затем не раз попадал в кольцо окружения, каждый раз прорываясь с боем.

Павел Коробов в гимнастёрке с медалью «За отвагу» и старыми лейтенантскими знаками различия «кубарями» сидел в землянке у Журавлёва, слушал последние новости, сам рассказывал об отрядных делах.

– Часть людей в феврале пришлось по домам распустить. Раненые, обмороженные, лошадей подлечить требовалось. Сейчас в строю тридцать бойцов. Правда, тачанки и станковые пулемёты почти все потеряны, когда первый раз Витемский мост взорвать пытались.

– Тогда все большие потери понесли, – покачал головой Журавлёв. – Торопили нас, быстрее, быстрее… ну и нарвались.

Высокий, перепоясанный портупеей, с «маузером» в деревянной кобуре, молодой командир отряда выглядел, как всегда, подтянуто.

– Где «маузером» разжился? – спросил Журавлёв.

– Там же, где и автоматом, – показал на трофейный «МП-40» Коробов. – Немецкий гарнизон тряхнули в Берёзовке. Они думали, если бездорожье, то мы их не достанем. Достали! Десятка полтора фрицев перебили, полицаев несколько человек, грузовиков пару штук сожгли, мотоциклов три штуки.

– Каратели в Берёзовке и ближних деревнях полторы сотни заложников расстреляли, – хмуро заметил Фёдор Кондратьев, которому не понравился самоуверенный тон Коробова. – Часть людей живьём сожгли.

Павел недовольно засопел и подвинул ближе бутылку рома, привезённую с собой.

– За встречу выпьем или поучать меня будете? Ты, Фёдор, когда эшелон взрывал, шестерых ребят-путейцев угробил. Даже следов от них не нашли. Зато паровоз и четыре танка уничтожил. Великая победа!

– Ладно, хватит! – хлопнул ладонью по столу Журавлёв. – Открывай свой ром, а ты, Фёдор, насчёт закусить позаботься.

– Вы тут все в новой форме, со звёздами, с орденами.

– Одну пару лейтенантских погон мы тебе уступим. Носи, красуйся.

– Как насчёт представлений на медали или ордена? – разливая в кружки ром, спросил Коробов. – Что, мои ребята плохо воюют?

– Готовь бумаги человек на пять-семь, – согласно кивнул Журавлёв. – Нас тоже не сильно балуют. А на тебя, Павел, я сам представление напишу.

– Числился бы в нашем отряде, – завёл давнюю тему комиссар Зелинский, – давно бы с наградами ходил.

Зелинский всячески добивался, чтобы Коробов влился в отряд «Застава». Можно было бы рапортовать об укреплении отряда. Тридцать-сорок конных бойцов сразу бы подняли боевую силу, а там и бригаду можно формировать. А это повышение авторитета комиссара, перспектива более высокого звания.

Но младший лейтенант Коробов предпочитал воевать самостоятельно, хотя некоторые операции проводили совместно. Журавлёв не настаивал на объединении. У Павла Коробова своя тактика, воюет он активно, значит, нечего огород городить. Переводя разговор, капитан поднял тост за победу, затем попросил:

– Ты, Павел Семёнович, выдели для нашего старшины десяток-другой патронов к «маузеру». Если запас, конечно, имеется.

– Чего же не поделиться?

Коробов протянул старшине Будько две обоймы.

– Фриц запасливый был. И стрелял неплохо. Только мы ему не дали разогнаться.

На встрече обсудили будущие совместные операции. К Первому мая, как водится, собирались нанести два-три крепких удара в честь пролетарского праздника. Уезжая, Коробов оставил в подарок свою запасную лошадь.

– Нет у вас кавалеристов, – поддел он Зелинского. – Пользуйтесь моей добротой.

Расстались тепло. Приятно осознавать, что неподалёку находятся боевые друзья, на которых можно рассчитывать в трудную минуту.

Отряд «Сталинцы», которым командовал лейтенант Андрей Зиняков, тоже провёл несколько операций. В сорок втором году это был самый крупный отряд в округе, и руководил им бывший директор совхоза Илья Бажан. Отряд долгое время практически бездействовал. Когда каратели и полицаи окружили и начали уничтожать разложившийся от бездействия отряд, командование взял на себя лейтенант Зиняков, занимавший скромную должность командира взвода.

Он собрал в кулак уцелевших партизан, организовал отпор и с боем вывел остатки «Сталинцев» в безопасное место. В эти тяжёлые дни «Сталинцам» хорошо помог особый отряд НКВД «Застава», устроив несколько диверсий на дорогах.

Когда-то сильный отряд, носивший имя Сталина, пришлось сколачивать заново. Илья Бажан остался при новом командире в качестве заместителя, в основном занимался хозяйственными делами, всё чаще прикладываясь к бутылке.

Лейтенант Зиняков, кадровый офицер, наладил воинскую дисциплину, создал ядро из активных партизан и совместно с отрядом «Застава» разгромил волостной отдел полиции в селе Вязники. В ходе боя также был наполовину уничтожен немецкий гарнизон.

Лейтенант приехал к Журавлёву обсудить совместную операцию на железной дороге перед первомайскими праздниками. И опытный пограничник капитан Журавлёв, и прошедший первые, самые тяжёлые бои сорок первого года лейтенант Андрей Зиняков понимали, что перед Первым мая немцы крепко усилят охрану.

Но сложившаяся практика встречать любые праздники победами в труде и бою не оставляла им другого выхода. И соответствующая информация уже лежала на столе Журавлёва. Главное политическое управление призывало (и приказывало!) встретить Первое мая ударами по врагу, о чём доложить на Большую землю.

– Коробов со своими ребятами уже готовят удар по одному из гарнизонов, – сказал Журавлёв. – Ну, а нам с тобой остаётся железная дорога.

– Три отряда – это уже бригада, – осторожно вмешался в разговор Зелинский. – А учитывая, что вам, Иван Макарович, присвоено звание «майор», вы могли бы издать приказ об объединении всех трёх отрядов в бригаду. Диверсии, проведённые бригадой, – это звучит!

Журавлёв поморщился, как от кислого. Сообщение о присвоении ему майора пришло лишь пару часов назад. Он не торопился афишировать его. Долгое время ходит в лейтенантском звании Виктор Авдеев, не повышают заместителя командира отряда Фёдора Кондратьева, а Журавлёв всем напоказ майорскую звезду нацепит.

– Поздравляю, товарищ майор, – пожал ему руку Зиняков. – Такое дело обмыть не грех.

– Обмоем, Андрей, раз наш комиссар язык за зубами держать не умеет. Только сначала надо обдумать, где эшелоны взрывать будем. Мальцев уже провёл разведку. Везде посты, дрезины с пулемётами постоянно взад-вперёд раскатывают.

– Жителей заставляют вдоль насыпи дежурить, – сказал Зиняков. – Стоят с кольями через каждые сто шагов. Моих ребят увидели, колья побросали и едва не со слезами просят: «Не надо ничего взрывать. Нас расстреляют и деревню сожгут».

– Ты заметил, Андрей Викторович, что на фронте затишье установилось, – подвинул ближе карту майор Журавлёв. – Так, небольшие бои местного значения, а эшелонов с войсками и техникой вдвое больше проходит?

– Заметил, – кивнул Зиняков. – Сводки Информбюро получаем. Рацией с вашей помощью обзавелись.

Это было знаменитое затишье перед будущей Курской битвой, которую секретно планировали в Генеральном штабе Красной Армии.

К началу апреля 1943 года линия советско-германского фронта проходила практически по прямой линии от Ленинграда до Чёрного моря. Лишь возле Курска, между Орлом и Харьковом, образовался большой выступ, который на сто километров вклинился в немецкую оборону и перерезал важные коммуникации во вражеском тылу.

Этот участок представлял выгодный плацдарм для наступления наших войск. Вместе с тем немецкое командование одновременно готовило встречную операцию под кодовым названием «Цитадель». Охватывая Курский выступ с трёх сторон, германские войска в случае удачи могли окружить крупные силы Красной Армии в гигантском котле.

15 апреля 1943 года Гитлер утвердил план операции «Цитадель». Предполагалось задействовать в качестве ударной группировки 900 тысяч человек, 10 тысяч орудий и миномётов, 2700 танков и самоходных орудий, 2000 самолётов. Красная Армия к началу Курской битвы в июле сорок третьего года имела 1300 тысяч бойцов и командиров, около 20 тысяч орудий и миномётов, 3500 танков и самоходок, 2100 самолётов.

Готовилось крупнейшее сражение Второй мировой войны. От его исхода зависело очень многое. Ничего этого командир отряда НКВД «Застава» майор Журавлёв не знал. Но хочу добавить для сведения читателя. Расстояние от места дислокации отряда до города Курска составляло 250 километров, до Орла – 200, до Белгорода – 300 с небольшим. В горячей точке оказались бывший начальник заставы Журавлёв и его разведывательно-диверсионный отряд.

Матвей Рябов не был бойцом спецназа. Добросовестно отслужил срочную службу в Красной Армии в 1923–1926 годах. Вроде и закончилась Гражданская война, но продолжали стрелять в Средней Азии, на Кавказе, Дальнем Востоке.

Полтора года служил Рябов в Туркестанском военном округе и многое повидал. Был ранен в бою с басмачами. Однажды, полуживой от жары и жажды, выбрался из раскалённых песков пустыни Кызылкум, что раскинулась между Аральским морем и горами Тянь-Шань. Не туда завёл их взвод местный проводник и растворился, предоставив неверным выбираться из пекла самим.

Треть взвода сгинула в песках. Разделили последние литры воды между людьми и лошадьми. Но всё же выбрались, выпив воду из кожухов пулемётов «максим». Вернулся, закончив службу, в родную деревню Озерцы, женился, стал налаживать хозяйство. В двадцать девятом году всех согнали в колхоз с красивым названием «Светлый путь».

Не слишком светлым оказался этот путь: нищета, голод тридцать третьего года, умерли двое младших детей в семье. Трое других подрастали, и жизнь понемногу налаживалась. И вот война. Снова призвали в армию, но стрелковый полк разбили, рассеяли немецкие танки, Рябов вернулся домой.

Хотел потихоньку отсидеться, возраст за сорок, сын, две дочки. Не получилось. За помощь бойцам спецотряда едва не лишился жизни, выбили на допросах штук пять зубов, но отпустили к семье. Земляки посчитали Матвея предателем, и он ушёл в лес. Дня три прятался на заброшенном лесопункте, отходил от простуды.

Затем пришёл в одну из ночей домой, сменил сырую одежду и заявил жене, что забирает с собой сына Никиту. Ему в мае пятнадцать стукнет, угонят в Германию. Жена плакала – пропадёте в лесу! Но понимала, что и в Германии придётся сыну несладко. Сгинет Никита на чужбине, а здесь хоть отец рядом. Матвей выкопал из тайника вторую винтовку (запасливый мужик), отдал сыну.

Попрощался с женой. Плачь не плачь, а жизни ни ему, ни сыну в деревне не будет – надо искать отряд. Но возникала серьёзная проблема. Отряд «Застава» принадлежал к ведомству НКВД, и брали туда людей проверенных. За полгода, с осени сорок второго и до последнего времени, Матвей Рябов пользовался доверием. Помогал не только хлебом, но и снабжал особиста Авдеева интересующей его информацией.

Тайком, вместе с сыном, копался в местах боёв, искал боеприпасы, оружие. Переправлял найденные патроны, указывал тайники, где прятал найденные снаряды, мины, гранаты. Но сейчас, после ареста и неожиданного освобождения (а ведь готовился к смерти!), чекисты могут ему не поверить. Даже земляки подозревали его в предательстве, а что тогда говорить о Журавлёве, Авдееве, Мальцеве.

С таким настроением шагал по лесу бывший боец взвода ОГПУ Туркестанского округа Матвей Рябов. Был своим, а сейчас – неизвестно кто. Бродила в голове мысль подкараулить у дороги одиночный грузовик или мотоцикл (в запасе имелись две гранаты «РГД-33»), уничтожить двух-трёх фрицев, забрать оружие, документы. Может, это докажет, что он не предатель.

Присев отдохнуть, поделился своими планами с сыном Никитой. Тот загорелся:

– Перехватим связной мотоцикл либо повозку с полицаями. Или не справимся вдвоём?

Но, покараулив возле дороги часа три, Матвей понял, что не так всё просто. Поодиночке немцы не ездили. Если мотоцикл, то в нём два-три человека, а в грузовиках тоже несколько фрицев, да и чаще всего транспорт двигался небольшими группами.

Проследовала повозка с полицаями. Трое мужиков в чёрных куртках, с белыми повязками на рукавах настороженно поглядывали по сторонам, держа наготове винтовки. Матвей, стрелок неплохой, одного полицая срежет, но двое других откроют ответный огонь, не дав передёрнуть затвор. А на сына надежда невелика, да и не хотелось подставлять мальчишку под пули.

Ближе к вечеру Матвей решил оставить эту безнадёжную затею. Надо шагать к «маяку», условному месту, где дежурившие бойцы отряда встречали связных, подпольщиков с добытой информацией.

– Не поверят они тебе, батяня, – уныло рассуждал Никита. – Энкавэдэшники никому не верят.

– Что будет, то и будет, – отозвался Матвей. – Давай перекусим немного и двинемся дальше. От судьбы не уйдёшь. Мальцев меня хорошо знает, расскажу всё, как есть. А там пусть сами решают.

Но судьба на войне – штука капризная. Получилось совсем не так, как планировали.

Вдоль одноколейной железнодорожной насыпи двигалась группа людей. На них едва не натолкнулся Матвей Рябов, шагавший немного впереди сына. Человек шесть военнопленных в потёртых шинелях, а кто и в гимнастёрках, рассыпавшись двойной цепочкой, шли по шпалам, щебёнке и равномерно втыкали в насыпь металлические штыри, нащупывая мины. Ещё один пленный с лопатами на плечах шагал, немного приотстав. Группу охраняли двое полицаев с винтовками и мастер-путеец, служивший в железнодорожной охране. Мастер нёс сумку с инструментами, а на поясе висела кобура с «наганом». Рябов не знал, что часа три назад группа была больше.

Но один из военнопленных наступил на противопехотную мину. Он был убит взрывом, а шагавшего неподалёку полицая ранило осколками. Теперь пленные шли осторожнее, не торопясь, а полицаи и мастер-путеец приотстали шагов на семь-восемь.

Матвей прикидывал, что делать дальше. Рядом слышалось напряжённое дыхание сына. Он уже снял винтовку с предохранителя и был готов выстрелить.

– Лежи тихо, не осилим мы троих, – шепнул ему отец. – Авось пройдут, не заметят нас.

До ближнего полицая расстояние составляло шагов сорок. Чутьём старого солдата Матвей понял – тот разглядит их. И один из пленных, сверху увидев Рябова с сыном, невольно сбил шаг. Полицай завертел головой, а Матвей уже взвёл запалы гранат и, встряхнув, бросил их, привстав на колено.

Шестьсот граммов весит граната «РГД-33». С колена на сорок шагов её не докинешь. Полицай торопливо выстрелил и бросился на землю. Пальнул и Никита, а Матвей прижимал голову сына, закрывая её рукой от осколков. Взрывы ударили коротко и звучно, раскидав в стороны вместе с осколками комья земли, щебёнку, клочья прошлогодней травы.

Поднимаясь с винтовкой в руках, Матвей увидел, что ближний полицай пытается подняться. Сапоги и брюки были словно изодраны когтями большой кошки, сработали осколки гранаты. Второй полицай, залёгший между рельсов, вскочил и бросился убегать – он был уверен, что это партизанская засада, и рисковать не хотел.

Мастер-путеец из фольксдойч (этнический немец, живший в России) действовал решительно. Выхватил из кобуры «наган», успел выстрелить, но промахнулся. Матвей вложил пулю точно, мастер осел на подломившихся ногах, из раны под горлом толчками выбивало кровь.

К лежавшему на траве полицаю, раненному осколками, подбежал пленный и ударил его двухметровым штырём, проткнув тело.

– Сволочь, гадюка… жри досыта!

Штырь снова вонзился ему в живот. Трое других военнопленных догоняли убегавшего полицая. Обернувшись, он выстрелил на ходу, свалив одного из преследователей. Дёргал затвор, перезаряжая винтовку, но удар штырём выбил оружие из рук. Двое измождённых узников местного концлагеря, отбросив железяки, вцепились полицаю в горло, били его костлявыми кулаками в лицо.

Крепкий молодой полицай сумел подняться, стряхнуть с себя одного из пленных, но второй вцепился в него намертво.

– Пусти, – сипел полицай, пытаясь отбросить измождённого, худого, как скелет, человека в оборванной красноармейской форме.

На помощь подбежал сын Матвея и ударил полицая прикладом.

– Не мешай, мы сами, – бормотал другой пленный, перехватывая поудобнее штырь.

Через несколько минут всё было кончено. Пленные собрали оружие, сняли с конвоиров одежду, обувь, сбрасывая с себя лохмотья, делили сапоги, шинели, куртки, тёплые рубашки. Один из них, натянув изорванные осколками сапоги, удовлетворённо проговорил:

– Ничего что с вентиляцией, ноги преть не будут. Зато подошвы крепкие.

И, усмехнувшись, надтреснуто засмеялся. Жуткими показались Рябову этот смех и костлявое сморщенное лицо с серой, потрескавшейся кожей. Во рту почти не осталось зубов, щёку пересекал шрам.

– Цинга зубы съела, – пояснил один из пленных. – Ну и за провинности вышибали.

Люди были голодные. Они торопливо вытряхнули остатки еды из сумок конвоиров, быстро её поделили и так же быстро съели. Один из них запоздало протянул Никите кусок хлеба:

– Прости, сынок. Оголодали мы до крайности. Про своих спасителей забыли.

– Есть у нас еда, – сказал Матвей Рябов. – В лесу ещё перекусите.

– Куда теперь двинем? – спросил у него высокий пленный, по выправке из командиров, и представился: – Лейтенант Викулов Иван, командир роты 821-го стрелкового полка.

Что мог ответить ему Матвей? Диверсионный отряд НКВД, подразделение особое, о котором болтать не следует.

– Уходим подальше от железной дороги, – ответил Рябов. – А там видно будет.

Когда отошли подальше, один из пленных попросил Матвея:

– Товарищ, ты бы отпустил меня. Вояка я хреновый, едва ноги двигаю, а возле станции Унеча моя семья живёт. За пару дней потихонечку доберусь.

Рябов оглядел пленного. Возраст лет двадцать семь, на доходягу не похож. Часто общаясь с особистом Авдеевым, старшиной Будько, Николаем Мальцевым, бывший боец Туркестанского округа Матвей Рябов научился у них осторожности. Вместо ответа спросил сам:

– Чего ж ты нам на помощь не бросился? Охранников трое, а я один да сын-мальчишка. Если бы остальные пленные не помогли, неизвестно, как бы всё повернулось. Голодные, слабые, а полицая задушили. Один погиб, а ты чего-то ждал.

– Неожиданно получилось, – пробормотал парень. – Растерялся я…

– Пойдём все вместе, – вмешался лейтенант Викулов. – Человек знает, куда нас ведёт. Здесь две дороги. Либо к партизанам, либо к фрицам. Немцы или полицаи нас не пощадят, и лёгкой смерти от них не жди.

Так в отряде «Застава» появилось новое пополнение. Журавлёв приказал всем сдать оружие и кивнул старшему лейтенанту Авдееву:

– Людей проверь как следует. Выясни, почему Рябова на свободу из полицейского участка отпустили.

Особист Виктор Авдеев опыт имел достаточный. Насчёт Матвея Рябова разобрался быстро и доложил майору:

– Рябову верить можно, надёжный человек. И нам сколько помогал, и в бой не раздумывая вступил. Матвею и сыну оружие надо вернуть. А насчёт остальных… есть у меня сомнения. Через день-два доложу, а пока пусть под охраной посидят, буду с каждым разбираться.

Оперуполномоченный Авдеев хорошо знал, что в любой группе военнопленных, которую выводят за пределы лагеря, как правило, находится «крот» – человек, работающий на лагерную администрацию, иными словами – предатель.

Старший лейтенант тщательно допросил всех шестерых пленных, среди которых был один офицер (лейтенант Иван Викулов), четверо рядовых и сержант. Виктор Авдеев оглядел сидевшего напротив него бывшего командира роты.

Полного доверия он ему не внушал, хотя в ответах не путался, подробно рассказал о семье, учёбе в военном училище, о своём подразделении, назвал фамилии командиров. Иван Викулов воевал с осени сорок первого года. Был ранен, а в мае 1942 года попал в плен во время трагично закончившегося для Красной Армии наступления Юго-Западного фронта под Харьковом.

Как доказательство, Викулов достал спрятанную в одежде потёртую медаль «За боевые заслуги».

– Ну и что мне твоя медаль? – отложив её в сторону, сказал особист. – Ты лучше объясни, почему офицеру Красной Армии фрицы такое доверие оказывают. Отпускают на работу за пределы лагеря, хотя командиров везде держат под усиленной охраной. Медаль сумел сохранить, несмотря на обыски. Большинство командиров немцы вообще в плен не брали, на месте расстреливали. Те, кто в лагерь попадал, от голода и болезней за считаные месяцы загибались. А ты ничего, живой-здоровый, даже медаль сохранил.

– Виноват я, – с вызовом ответил лейтенант. – В окружении переоделся в красноармейскую форму, потому и выжил.

– Ничего не скажешь, герой!

– Судите меня как хотите, – безнадёжно отмахнулся лейтенант. – Хорошего я от НКВД не ждал. Жалею только, что не ушёл в одиночку к партизанам. По крайней мере погиб бы не от своей пули, а в бою с фрицами.

Авдеев не торопясь свернул самокрутку, подвинул кисет и бумагу Викулову:

– Покури напоследок, Ваня.

– Значит, шлёпнете меня? Ну что же, курну перед дальней дорогой.

Особист уже подробно опросил Матвея Рябова и его сына Никиту. Они подробно рассказали, кто как себя вёл во время схватки на железной дороге. Викулов первым бросился догонять убегавшего полицая (старшего конвоя) и имел больше всех шансов получить пулю. Но под выстрел угодил другой пленный, а лейтенант вместе с товарищем прикончили полицая.

– Послушай, Иван, – глядя в глаза лейтенанту, сказал Авдеев. – Я не политработник и судить тебя за то, что форму сбросил и в плен попал, не моя работа. Но я уверен в одном: в вашей группе есть предатель. Припомни, все ли штырями насыпь долбили, может, кого-нибудь полицаи при себе держали? В лагере их наверняка проинструктировали, кого поберечь надо.

Лейтенант втянул махорочный дым с такой силой, что вспыхнула газетная обёртка.

– Веришь всё же мне, – с усилием произнёс Иван Викулов, уже приготовившийся к близкой смерти. Знал, что в таких случаях долгих судов не устраивают. – Двое штырями в щебёнке не ковырялись. Ездовой на повозке, которая по дороге вдоль насыпи шла. И ещё один, Колбин Данила.

– Это который поупитаннее остальных?

– Возможно, – пожал плечами лейтенант. – Хотя от голода тоже пухнут. Колбин всё время позади нас шёл. Нёс на плече две лопаты подозрительные места раскапывать ну и трехлитровую флягу с водой. Вроде при деле мужик. Но остальные долбили щебёнку, менялись, устали, как черти, а Колбин никого из нас не менял. Только кряхтел, что лопаты тяжёлые.

– Это не он ли к семье пытался уйти после схватки?

– Нет. То другой парень. Но я ему верю. У него действительно родня под станцией Унеча живёт. Да и щебёнку он долбил целый день. Только случайно под мину не угодил. В пяти метрах шагал от бойца, который взорвался. Тряхните как следует Колбина.

Подсказка оказалась верной. Бывший красноармеец Данила Колбин рассказал, что дал подписку о сотрудничестве с комендатурой лагеря.

– Но я никого не предал, – оправдывался Колбин.

На допрос пришли Журавлёв и Зелинский. Командир отряда спросил:

– В плен добровольно сдался?

– Конечно, нет. Отступали по дороге, пыль, ничего не видно. Откуда ни возьмись мотоциклы. Из пулемётов ударили, кричат: «Стой! Оружие на землю!» Кто-то бежать кинулся к лесу, их из пулемётов положили. Заставили остальных лечь на землю, затем погнали куда-то.

– Много вас было?

– Человек сто двадцать… остатки батальона.

– А мотоциклистов?

– Примерно четыре экипажа.

– То есть фрицев человек десять было, а вас больше сотни. Оружие, небось, имелось?

– «Максимы» побросали, устали все, раненых много было.

– Но винтовки и «дегтярёвы» имелись? Могли оказать сопротивление, а вы, как овцы, в плен поплелись.

– Трусы и предатели! – презрительно заметил Зелинский.

– Куда торкнешься? – оправдывался бывший красноармеец. – Не успели оглянуться, следом за мотоциклами броневики и танки. В момент бы искрошили.

– Где же тебя в лагере подкармливали? – спросил Авдеев. – Ряшка сытая.

– Чего там сытая, – оправдывался Колбин. – В неделю раза два пищеблок убирать вызывали. Давали тарелку супа и обрезки ливерной колбасы.

– А если бы сегодня партизаны на вас напали? Тебе что предписывалось делать?

– Уходить с ними в лес, товарищ майор. А там, мол, тебя найдут, скажут, что дальше делать.

– Я тебе не товарищ, – жёстко отрезал Журавлёв, а комиссар Илья Зелинский выкрикнул:

– Люди на фронте жизни своей не щадят, а ты за ливерную колбасу продался. Дерьмо ты, больше никто!

– Я не по своей воле фрицам служить пошёл, – торопливо оправдывался Колбин. – Каждый день кого-нибудь расстреливали, а сколько народу в первую зиму замёрзло! Вызвали как-то нас двоих, привели в комендатуру. Одного сразу расстреляли, а мне говорят: «Вот тебе минута на раздумье. Если не будешь нам помогать, башку продырявим». Простите меня, я же никого не предал.

– Не успел? – усмехнулся Авдеев.

– Не успел, – машинально кивнул пленный. – Но я в отряде честно воевать буду, матерью клянусь.

– Ты уже клятву на верность Родине давал, – тем же презрительным тоном проговорил Зелинский. – Расстрелять, и все дела.

Данилу Колбина расстреляли, а отряд увеличился сразу на семь человек. Кроме опытного лейтенанта Викулова полезным человеком оказался сержант-связной Шамшин. Ещё один пленный служил сапёром, его сразу забрал к себе Фёдор Кондратьев. Матвей Рябов, хорошо знавший здешние места, был назначен вместе с сыном во взвод Николая Мальцева.

Отряд «Застава» снова пополнял свои ряды после тяжёлой зимы.

Сразу после первомайских праздников было осуществлено несколько боевых операций с участием партизанских отрядов «Сталинцы» и «Смерть фашизму». Руководством предлагалось нанести мощный удар, который продемонстрировал бы растущую силу «народных мстителей».

Перечитывая заключительную фразу очередной шифрограммы, майор Журавлёв невольно усмехнулся. Он не любил громких фраз, смотрел на сложившуюся ситуацию трезво и слова о «мощном ударе» воспринял как не более чем политический лозунг.

Лозунг подкрепили приказом о присвоении Фёдору Кондратьеву очередного звания «капитан». Такое же звание получил комиссар Зелинский, в душе рассчитывавший на «майора». Командир отряда «Смерть фашизму» Павел Коробов по ходатайству Журавлёва был награждён орденом Красной Звезды, а трое партизан из его отряда получили медали.

– Ну что же, такое внимание надо оправдывать, – сказал Журавлёв, и в глазах его блестели весёлые огоньки.

То ли шутил, то ли всерьёз говорил – непонятно. Ещё раз провели разведку, первоначальные планы скорректировали и частично изменили. На многое не замахивались, но удары планировались серьёзные. Первого и второго мая решили на рожон не лезть – все немецкие и полицейские гарнизоны были подняты по тревоге. Журавлёв приказал временно отключить рацию – надоели назойливые предписания.

Третьего мая отправилась на задание группа лейтенанта Мальцева, усиленная партизанами из отряда Андрея Зинякова (всего тридцать восемь человек).

Планировалось поджечь бензохранилище. Оно располагалось в семи километрах от небольшого полустанка. Среди сосен на краю леса были закопаны в землю с десяток многотонных резервуаров с бензином и дизельным топливом. Под навесами, хорошо замаскированные, стояли сотни бочек с горючим, смазочными маслами и даже с авиационным керосином.

Когда-то здесь размещался обычный склад. Теперь это была база, срочно включённая в систему подготовки к операции «Цитадель». Здесь накапливалось горючее для заправки техники, которой предстояло двигаться в сторону Курской дуги. Взвод охраны был увеличен вдвое, подходы к базе заминировали. Кроме пулемётов по периметру установили четыре 20-миллиметровых зенитных автомата.

База считалась настолько важным объектом, что к её охране не привлекали полицаев. Чтобы отвлечь внимание советской разведки, в нескольких километрах от базы военнопленные копали ложные капониры для орудий, пехотные траншеи и земляные укрепления.

Отряд из тридцати восьми человек должен был нанести удар в ночное время. Никто ещё не знал, что склад горючего превращён в крупную базу – немцы умели хранить секреты. Со временем разведчики Журавлёва наверняка докопались бы, что представляет собой объект.

Как всегда, не хватило времени. Взрыв склада с горючим не считался главной операцией. Пожар должен был отвлечь внимание от групп подрывников, которые готовились к диверсиям на железной дороге. Пустить под откос пару-тройку эшелонов с бронетехникой, воинскими подразделениями – это будет крепкий и эффективный удар, который ждут от отряда НКВД на Большой земле.

И Мальцев, и Зиняков, опытные офицеры, действовали осторожно. Но никто не ожидал, что склад уже превращён в крупную базу, охрана усилена, а подходы почти полностью заминированы.

Поначалу всё шло, как планировали. Николай Мальцев и Пётр Чепыгин подползли к посту у шлагбаума. Лейтенант перемахнул через мешки с песком и ударом ножа свалил пулемётчика, дежурившего возле «МГ-34». Одновременно с Мальцевым сержант Чепыгин бросился на постового и бесшумно снял его трофейным эсэсовским стилетом.

Выдернул из подсумка три запасных магазина к автомату и замер, прислушиваясь к тишине. Слабый ветерок шевелил верхушки сосен, в просветах между облаками виднелась неполная луна. Подбежали ещё несколько бойцов. Одного из них Николай Мальцев оставил возле пулемёта.

– Прикроешь, если что. Остальные, вперёд.

Тишину вдруг нарушил звонок полевого телефона. Такие неожиданности порой срывают детально разработанные операции. Впрочем, если бы телефон и молчал, у диверсионной группы оставались бы в любом случае считаные минуты, пока их не обнаружат.

Игра в прятки на территории военного склада возможна только в кино. Ночью дежурят несколько постов, а территория освещается слабым светом синих фонарей – достаточно, чтобы разглядеть чужаков, проникших внутрь. Кроме того, в любую минуту могли включить прожекторы.

Неподалёку от ворот находился лёгкий щитовой дом, откуда выскочили унтер-офицер и сопровождавший его солдат. Всё, по-тихому не получится! Автоматные очереди опрокинули на дорожку солдата, а унтер-офицер метнулся в открытые двери, чтобы дать сигнал тревоги и включить прожекторы.

Его догнал один из пограничников, сбил ударом приклада, но к рукоятке сирены тянулся ещё один солдат, находившийся в доме.

– Стой! Не двигайся.

Солдат, молодой парень, наверняка понял, что означает эта фраза. Немного помедлил, глядя на человека в камуфляже, красную звёздочку на пилотке и дырчатый кожух русского автомата. Связисту было девятнадцать лет, и он жалел, что не попал на Восточный фронт год или два назад, когда рушилась огромная империя большевиков.

Связист догадывался, что командованием готовится крупная операция, которая сомнёт остатки Красной Армии. Не просто так заполняются бензином и соляркой огромные резервуары, а подъездные дороги укрепляют, чтобы бесперебойно двигался транспорт.

Солдат бросился к ручке сирены. Даже если его пробьют пули, он повиснет всем телом на рукоятке, и пронзительный вой заполнит окрестности, предупреждая всех об опасности. Он погибнет, как герой!

Но пограничник не стал стрелять. Он бросился навстречу несостоявшемуся герою и отбросил его ударом автомата, зажатого в вытянутых руках. Удар казённика разбил челюсть, солдат ворочался на полу. Боль привела его в себя, и он раздумал умирать. Он знал нужную фразу «Гитлер капут!», слышал её от старых солдат. Но пограничнику было некогда возиться с сопляком из гитлерюгенда.

Он обрушил приклад на голову связиста, разбил телефоны на столе, выдернул провода и выскочил наружу. На территории склада уже шёл бой. Сапёры во главе с сержантом взобрались по лестнице на верхушку закопанного на две трети в землю резервуара и, открыв люк, прилаживали заряд взрывчатки и фосфорную мину.

– Посудина тонн на восемьдесят, – сказал его помощник. – Полыхнёт до неба.

– Сто двадцать… стандарт, – поправил помощника сержант. – Лишь бы раньше времени не сработала, а то поджаримся, как цыплята.

Две группы партизан из отряда Зинякова обошли базу с тыла. Одна из них благополучно проникла на территорию, другая группа угодила на минную полосу. Война страшна во всех своих проявлениях. Но внезапные взрывы под ногами, отрывающие ступни, дробящие кости, подбрасывающие в воздух окровавленные тела, – это ломает отвагу даже самых смелых людей.

Трое партизан лежали на траве возле небольших дымящихся воронок. Четверо других застыли, глядя, как ворочается и стонет, зажав разорванную промежность их товарищ. Другой полз, упираясь локтями в землю. Взрыв оторвал ему руку, изрешетив осколками тело.

Один из уцелевших партизан попятился назад, но тоже угодил на мину. Трое уцелевших медленно отступали. Из темноты открыл огонь немецкий пулемётный расчёт. Очереди настигли ещё одного партизана, двое стреляли из винтовок, торопливо передёргивая затворы.

Подбежал лейтенант Зиняков, с ним ещё несколько человек.

– Мины, товарищ лейтенант!

– Вижу. Где вторая группа?

– Она прошла левее, метрах в трёхстах.

Искать в темноте проход в минном поле было бесполезно. Пробиваться надо было здесь – где полоса мин была узкая. Мешали пулемёт и колючая проволока.

– Цельтесь в расчёт, – приказал лейтенант.

Андрей Зиняков вместе со своим ординарцем бежали, укрываясь за редкими кустами. Когда до расчёта ручного пулемёта «зброевка» осталось метров шестьдесят, оба открыли огонь из автоматов. Раненный в лицо унтер-офицер выпустил рукоятку пулемёта.

Второй номер потащил своего командира в укрытие. Но очнувшийся унтер-офицер, зажимая простреленную щеку, приказал ему:

– Веди огонь, иначе русские прорвутся.

Лежавший возле колючей проволоки партизан из красноармейцев, угодивших в окружение ещё в сорок первом году, истекал кровью. Он кое-как перетянул жгутом оторванную ступню, но ему требовалась помощь. Однако приблизиться к нему никто не рисковал, он лежал среди мин. Красноармеец сумел прицелиться и очередью из автомата накрыл «зброевку».

Понимая, что долго не продержаться, он доставал из противогазной сумки гранаты и швырял их в сторону ограды. Гранат было пять или шесть. Красноармеец сумел бросить три штуки, проделав в ограждении дыру. На большее сил не хватило. Он лежал молча, по щекам катились слёзы.

Боль куда-то ушла. В последние минуты жизни он вспоминал мать, отца, женщину, с которой сошёлся в местной деревне и которая родила ему дочь. Господи, как быстро прошла жизнь…

Бой на нефтебазе шёл сразу в нескольких местах. Техник-моторист вместе с помощником запустили мощный генератор. Яркие лучи прожекторов осветили подходы к базе, центральную дорогу. Пулемёт с вышки вёл огонь, срезав одного из бывших военнопленных и ранив пограничника.

Павел Шестаков выпустил магазин трофейного автомата и едва успел увернуться от автоматной очереди. Лейтенант Викулов бросил гранату в генератор, сверкнули искры электрического разряда. От замыкания вспыхнули провода и отключилась часть прожекторов. Пограничник, укрывшись за сосной, стрелял из ручного пулемёта Дегтярёва по вышке. Немец развернул в его сторону свой «МГ-42», но пули пробили доски и опрокинули пулемётчика.

Немецкие офицеры пытались организовать оборону, зная, что, если бензохранилище сгорит, им не миновать полевого суда или отправки на фронт. Старший из них, комендант базы, сорокалетний майор, с автоматом в руках отдавал команды, стремясь вытеснить «ночных призраков».

Но схватываться с русскими диверсантами приходилось в упор. Вести огонь из пулемётов, а тем более зенитных пушек было слишком опасно, могли загореться ёмкости с горючим. Бой шёл по всему хранилищу.

Взрыв фосфорного заряда воспламенил резервуар, где хранились сто двадцать тонн первосортного бензина. Из рваного отверстия вытекало горящее топливо, огонь охватил сосны. Однако все ёмкости были защищены противопожарными рвами, пламя клубилось огромным шаром, но не достигало соседнего резервуара.

Бутылки с горючей смесью разбивались о стенки ёмкостей, облизывая их липким пламенем. Сапёры Мальцева взорвали ещё одну крупную ёмкость. Горящая жидкость, выбиваясь сквозь лопнувший шов, перехлестнула через ров, охватывая огнём примыкающий участок.

Партизаны из отряда «Сталинцы» во главе с лейтенантом Зиняковым прошивали зажигательными пулями навес, где стояли бочки. Брошенные гранаты разворотили несколько двухсотлитровых бочек, медленно разгоралось смазочное масло. Из пробитой пулями бочки с техническим спиртом растекалась прозрачная жидкость. Смешавшись с маслом, смесь полыхнула, повалил удушливый дым.

Комендант базы дал приказ тушить огонь, но пулемётные очереди перехлестнули запасной генератор. Электрическая дуга, раскалив металл, грохнула, словно взрыв снаряда. Погасли прожектора, не работали электронасосы. Полыхали ещё две ёмкости, освещая всё вокруг горящим бензином.

Мальцев, его помощник Паша Шестаков и ещё несколько пограничников пробивались к группе, которую возглавлял комендант базы. В дыму мелькнула долговязая фигура ветерана вермахта, он шёл впереди, посылая очереди из автомата.

Две группы столкнулись в упор. Рукопашная схватка шла при свете горящего топлива. Майор-ветеран, раненный в плечо, продолжал стрелять. Упал один из пограничников, а у коменданта опустел магазин. Он с усилием вытащил из кобуры пистолет, но автоматная очередь опрокинула его на землю.

Лейтенант Иван Викулов, сумевший выжить после одиннадцати месяцев немецкого концлагеря, застрелил бежавшего немца и работал винтовкой, как дубиной. Но сил не хватало. Ефрейтор из охраны, уклонившись от удара, вскинул карабин. Мальцев достал его короткой очередью (кончились патроны) и, не имея времени перезарядить оружие, кинулся на немца в обгоревшем мундире.

Ударил его раз и другой ножом. С трудом поднялся, но удушливый дым горевшей солярки заставил опуститься на колени. Грудь выворачивал кашель. Молодой немец целился в русского лейтенанта из винтовки, но тоже захлёбывался от дыма – пуля прошла рядом. Сержант Чепыгин сбил немца с ног ударом приклада и помог Мальцеву подняться.

Только сейчас оба ощутили нестерпимый жар и, прикрывая глаза, попятились от горевшего резервуара.

– Отходим, – с усилием выкрикнул лейтенант Мальцев. – Собирайте раненых и оружие.

База горела. Лопались раскалившиеся бочки, расплёскивая солярку и масло. Навес из оцинкованной жести корёжило от жара, обрушились перекрытия, сминая новые бочки и усиливая огонь. Ёмкость на сто двадцать тонн кренилась набок, плавился металл, как свечки, полыхали сосны и обрывки маскировочной сети.

Уцелевшие бойцы отходили, прикрывая друг друга огнём, на плечах выносили раненых. Вслед ударила автоматическая пушка. Трассы неслись сквозь дым, пробило насквозь пулемётчика, отбросив в сторону искорёженный «дегтярёв». Партизану оторвало кисть руки. Прижимая к груди обрубок, он убегал, что-то бормоча сквозь стиснутые зубы.

Иван Викулов, воспользовавшись дымовой завесой, подполз к капониру и бросил две гранаты. Его товарищ, тоже сидевший в концлагере, стрелял из винтовки в уцелевших артиллеристов. Сорвав с пояса унтер-офицера кобуру с длинноствольным «люгером», вместе с Викуловым побежали догонять своих.

База продолжала гореть. Уцелевшая охрана пыталась погасить огонь ручными помпами, но дым и жар заставили их отступить. У некоторых лопалась кожа на лице, дымилась и тлела одежда.

Зло вымещали на убитых русских. Стреляли в мёртвые тела, вонзали штыки. Пламя заставляло охранников отступать всё дальше – было ясно, что базу уже не спасти.

В эти часы, когда горела база горюче-смазочных материалов, ещё две группы бойцов вышли к железнодорожной линии, чтобы заложить мины. Надежда, что большинство местных гарнизонов будет направлено к горящей базе, оправдалась лишь частично.

В связи с временным затишьем на фронте в окрестностях проходили переформировку несколько германских воинских частей. Начиная с 30 апреля, сменяя друг друга, выделялись для патрулирования железной дороги взводы и роты регулярных войск. Вдоль железнодорожной насыпи стояли в засадах или постоянно курсировали мотоциклисты, бронетранспортёры и силы полиции.

Одну группу подрывников возглавлял заместитель командира отряда «Застава» Фёдор Кондратьев. Предчувствуя, что дорога будет охраняться усиленно и вряд ли часть охраны снимут даже в связи с крупным пожаром на базе, капитан сократил группу до минимума.

Десяти человек должно было хватить, чтобы заложить две мины (вторая – для страховки), а после взрыва быстро раствориться в лесу. Дождавшись, когда пройдет патрульная дрезина, сапёры во главе с сержантом Постником добежали до насыпи и быстро установили обе мины.

Их прикрывали снайпер Василь Грицевич и пулемётчик Афоня Рымзин. Через семь-восемь минут взрывники и прикрытие уже бежали к лесу. Теперь лишь бы немцы не пустили вторую дрезину! Эшелоны шли часто, появления воинского состава ожидали с минуты на минуту. И вот состав появился…

Увидев его, Кондратьев сжал кулаки и едва не застонал от досады. На скорости приближался лёгкий маневренный паровоз «кукушка» с двумя платформами – впереди и сзади. Паровоз был старый, с облупленной краской и смятым тендером. Обе платформы служили когда-то для перевозки цемента, а сейчас были загружены несколькими мешками с песком.

Вместе с машинистом из будки выглядывали два полицая, один держал наготове пулемёт. Кондратьев и вся его группа напряжённо следили за старым паровозом и платформами.

– Господи, пронеси, – шептал Афоня Рымзин, надеясь как на чудо, что Бог поможет и это старьё не взорвётся.

Чуда не произошло. Сапёр Андрей Постник хорошо знал своё дело. Одна мина рванула под небольшим паровозом, опрокинув его под насыпь, вторая разнесла заднюю платформу. Из сплющенной, исковерканной «кукушки», окутанной паром, неслись крики раздавленных людей.

– Уходим, – дал команду капитан Кондратьев.

Подавленная неудачей группа быстро шагала по лесу. Остановились передохнуть километра через четыре. Хороший выдался денёк: голубое весеннее небо, мягкая зелёная трава, лёгкий ветерок. Группа лежала молча, переживая неудачу.

– У нас ещё одна мина в запасе имеется, – нарушил тишину сержант Постник. – Охота ведь не закончена, товарищ капитан?

– Конечно, нет. Вон, глянь, дым в небе плывёт. Наши ребята бензохранилище взорвали, а мы как побитые домой вернёмся. Отдохнём с полчаса и снова на железку двинем, подальше от этого места.

– Может, по сто граммов за удачу? – предложил Афанасий Рымзин, сидевший на травке со снятым сапогом, шевеля ещё не зажившей после операции ступнёй. – Бывало, если охота не ладится, устроим перекур, выпьем немного, и всё как по маслу идёт.

– Тебе, если хочешь, налью, – отозвался Фёдор Кондратьев. – Ступня, наверное, ноет? А остальные свою долю получат, когда дело сделаем. Майский день длинный, время у нас есть.

– Чего я один пить буду? – вскинулся пулемётчик. – А то, что два пальца на ноге ампутировали, я про них уже забыл. Буду шагать, сколько надо.

– А вот перекусить можно, – сказал капитан. – Ты как, Андрюха?

Сержант отрицательно покачал головой:

– На пустое брюхо и шагать, и ползти легче. Как закончим дела, можно выпить и закусить.

Однако группе Кондратьева не везло. А может, потеряли осторожность, торопясь загладить неудачу. Шагали вроде осторожно, избегая наезженных дорог, но, когда перебегали просёлок, с холма ударил замаскированный пулемёт. Немцы стреляли издалека. Пули летели россыпью, но свою цель нашли.

Ранило в бок одного из новичков. Вроде и не слишком тяжёлая рана, но парень идти самостоятельно не мог. Его отправили в лагерь, выделив в провожатые опытного пограничника.

– Шагайте потихоньку, – напутствовал их капитан, а пограничнику шепнул: – Если в засаду угодите, живыми не сдаваться. Фрицы и полицаи сведения выбивать умеют, погубите весь отряд.

– Всё будет нормально, – заверил Кондратьева пограничник.

Удача словно отвернулась от опытного капитана, воевавшего с первого дня войны. Новая попытка заложить мину едва не закончилась гибелью всей группы. Разведчик, шагавший впереди, вовремя заметил бронетранспортёр и предупредил Кондратьева. Отползали осторожно, зная, что два скорострельных пулемёта «МГ-42» расстреляют их за считаные минуты.

Не дошли до отряда раненый новичок и помогавший парню пограничник. Полицейская засада подстерегла обоих на мало кому известной тропе. Но полицаи здешние места знали хорошо. Знали также, что за взятых живьём бойцов отряда «Застава» положена большая награда.

Очередь «дегтярёва» и несколько выстрелов угодили обоим бойцам в ноги. У парня-новичка уже не оставалось сил стрелять в ответ. Пограничник, наскоро перетянув жгутом ногу, отвечал короткими очередями из «ППШ», лихорадочно прикидывая, есть ли выход из ловушки.

– Эй, НКВД, сдавайся… жить будешь, – кричали полицаи. – И мордовать не будем. Перевяжем, водки нальём.

По щекам парня стекали слёзы. Он прижимал к груди гранату, затем спросил сержанта:

– Может, и правда в живых оставят?

Вместо ответа пограничник прицелился и одиночным выстрелом свалил неосторожно высунувшегося полицая. Тот ворочался на траве, из сквозной раны под ключицей толчками выбивало кровь.

– Антоху насмерть подранили!

– Сволочи, за яйца подвесим!

– Жрите добавку. – Сержант-пограничник швырнул «лимонку», понимая, что приближаются последние минуты жизни.

В автомате осталось несколько патронов. Он выпустил их одной очередью и придвинулся ближе к парню.

– Ну-ка, друг, давай свою «РГД», устроим салют на прощанье. Эй, бобики, ползите к нам!

– Что, взрывать нас будешь? – не скрывая страха, спросил молодой боец. – Один я у мамки, а отец ещё в сорок первом сгинул.

– Давай-давай, – вынимая взведённую гранату из рук парня, погладил его по голове сержант. – Не бойся, всё быстро кончится. А сдаваться нам нельзя.

Ударил взрыв. Когда полицаи с опаской приблизились к бойцам отряда «Застава», оба были мертвы.

– Пограничник автомат разобрал и по кустам раскидал, – разочарованно сказал один из полицаев, повертев в руках «ППШ» с разбитым прикладом.

– Документы поищи, – приказал старший.

– Тут всё в крови.

– Ищи. И обломки автомата собери, нам перед комендантом отчитываться. С особым отрядом НКВД схватились, сильный бой был.

А капитан Кондратьев, упрямый мужик, своего добился. На крутом повороте успели после патрульной дрезины заложить мину. Она взорвалась под локомотивом, который полетел с откоса и утащил с собой десяток вагонов, платформы с грузовиками и бронетранспортёрами. Под насыпью горели машины, взрывались снаряды, расползались контуженые и раненые воины рейха, не доехавшие до передовой.

Вторая группа подрывников, которую возглавляли недавно прибывший с Большой земли старший лейтенант Леонид Трунов и старшина Будько Яков Павлович, сработала чётко. Либо правда, что новичкам везёт, либо осторожный старшина удачно выбрал место. Эшелон они взорвали с первой попытки.

Опрокинулся паровоз, зенитная платформа и штук шесть вагонов с продовольствием, которое везли в Германию. Не сказать, что великое дело сделали, но участок пути вывели на сутки из строя. Сгорел паровоз, смяло две зенитки, были убиты и тяжело ранены более двадцати немецких солдат и офицеров.

Три удара подряд, особенно сгоревшая нефтебаза, подняли на ноги все окрестные части. Проводили облавы, но толку они дали мало. Все три отряда затаились в глубине леса. Тем более понесли немалые потери, когда уничтожали базу.

Возле лагеря отряда «Застава» на скромном братском кладбище появились шесть новых пирамидок со звёздочками. Позже прибавились ещё две – умерли в санчасти получившие сильные ожоги двое бойцов. Нескольких погибших с места боя вынести не смогли, но в плен никто из трёх отрядов не попал.

– Ти-ти-та-та, – отстукивала рация результаты операции на Большую землю. – Сгорели восемьсот тонн горюче-смазочных материалов, уничтожены три локомотива и тридцать вагонов, четыре пушки, восемь грузовиков, четыре бронетранспортёра. Немцы и полицаи потеряли убитыми сто двадцать человек.

Как всегда, каратели отыгрывались на мирном населении. Были расстреляны несколько сот заложников, сожжено несколько деревень. Городской голова Антон Бронников устроил в райцентре митинг и торжественные похороны убитых полицаев.

– Лучших людей хороним, – потрясал кулаком одетый в полувоенный костюм человек со свастикой на рукаве. – Но недолго осталось жить Красной Армии, советской власти и их приспешникам. Они будут уничтожены, втоптаны в землю.

Согнанные на площадь люди молчали, и это молчание неприятно действовало на нервы городского головы.

А из сожженных деревень, из райцентра почти каждый день шло в отряды новое пополнение. Сорок третий год – разгар войны, хотя на фронтах пока относительно тихо.

– Смирно, – командует лейтенант Мальцев, представляя майору Журавлёву очередное пополнение.

– Не боитесь? – обходит строй командир особого отряда НКВД. – Ведь в бою люди порой гибнут.

– Может, чуток и боимся, – шмыгает носом конопатый подпольщик, чем-то похожий на погибшего в бою Силаева Андрея. – Но немцев и предателей бить будем. Зря, что ли, винтовки с собой принесли…

Глава 4

Война в тылу продолжается

Временное затишье на фронтах воспринималось людьми по-разному. Полицаи, успокаивая себя, рассуждали: «Выдохлись большевики! Дорого им Сталинград дался, не скоро новые силы соберут». Но большинство жителей оккупированных городов и сёл верили, что вслед за Сталинградом последует новое наступление Красной Армии. Активизировались боевые операции в немецком тылу. Дней пять горела крупная база горюче-смазочных материалов, клубы дыма были видны за десятки километров.

Наступившая сухая погода мешала потушить огонь. Бензин, солярка, смазочные масла образовывали клубящуюся огненную смесь, плавившую металл. Вода, которую непрерывно качали из ближнего озера, не могла залить пламя. Время от времени в гуще огня гулко рвались бочки с горючим, укрытые в подвальных хранилищах.

Взрывы подкидывали землю, обугленные брёвна, смятые куски металла и жести. Пожарные из специальной части угодили под град обломков, несколько человек слизнул огромный язык пламени. Ночью кто-то перерезал шланги. Пытавшиеся их починить и проложить новые брезентовые рукава солдаты-пожарники были обстреляны из темноты. Работа замедлилась до утра.

Как обычно, немцы отыгрывались на гражданском населении. В течение нескольких дней были расстреляны более трёхсот заложников. Но палка ударила другим концом. В лес начали массово уходить молодёжь и красноармейцы, осевшие в сёлах в начале войны.

Немецкая пропаганда, утверждавшая почти два года, что Германия борется с большевиками, коммунистами и властью Сталина, невнятно оправдывала жестокость карательных акций. От села к селу передавались жуткие слухи о сожжённых заживо людях (в том числе детях), о мёртвых деревнях, где не выветривается запах горелых тел, а от домов остались лишь печные трубы.

На окраине большого села Вязники рано утром собрались несколько парней, поджидая припозднившихся товарищей. К ним подошёл полицейский патруль.

– Куды собрались?

– Далеко. Отсюда не видать, – ответил один из парней.

– Борзые стали! А ну, пошли в участок, – вскинул винтовку старший полицай.

В ответ ударили выстрелы. Оба полицая были ранены. Парни забрали у них оружие и пригрозили:

– Если вякнете лишнее, убьём и дома спалим.

Обозлённый Савва Гуженко арестовал несколько человек из родни парней, ушедших в лес. Хотел расстрелять, но передумал. Вспомнил, как прикончили метким выстрелом в собственном дворе его предшественника, начальника полиции Михаила Саяпина.

Но время наступало такое, что усидеть сразу на двух стульях не получалось. Когда привезли арестованных в райцентр, там заявили:

– Ну и чего ты их сюда привёз? Начал дело – заканчивай сам.

Пришлось расстреливать всех шестерых арестованных. Полицаи на обратном пути перешёптывались:

– Теперь жди ответа.

– Не простят нам расстрелянных.

Тимофей Качура, хорошо выпивший, скалил зубы:

– А вы что хотели? Теперь будете нести службу как следует.

Отряд «Застава» по заданию Центра проводил усиленную разведку. Наблюдали за передвижением эшелонов, автоколонн. На некоторое время отложили диверсии, чтобы изучить складывающуюся обстановку. Но немцы усилили контроль за дорогами, и наблюдение создавало проблему.

Между эшелонами постоянно сновали мотодрезины, на полустанках и разъездах дежурили посты. Группы полицаев патрулировали вдоль дорог, устраивали засады на тропах.

Крестьяне и военнопленные спешно расширяли «мёртвую зону» вокруг железной дороги, спиливали деревья и подросший кустарник. Эта активность уже свидетельствовала о приготовлениях к боевым действиям на фронте.

Мощные локомотивы тянули составы с боевой техникой, укрытой брезентом. Угадывались тяжёлые танки и самоходки, но рассмотреть их возможности не было. Ближе чем на двести метров подползали лишь одиночные разведчики. Группы по 3–4 человека вели наблюдение, выбирая заросли и тщательно маскируясь.

Лейтенант Мальцев и его напарник снайпер Василь Грицевич, рискуя, подползли на полторы сотни шагов. Вели наблюдение целый день, чудом избежав гибели.

Первый раз их замаскированные окопы среди поваленных деревьев вызвали подозрение у командира зенитной платформы проходившего мимо эшелона. Немецкий офицер приказал развернуть 37-миллиметровую пушку, которая выпустила не меньше двух десятков снарядов. Одновременно вела огонь спаренная крупнокалиберная установка.

У зенитчика оказалось точное чутьё. Осколочные снаряды взрывались возле укрытия. Спасали сосны, от которых летели в разные стороны щепки. Один из снарядов взорвался на краю окопа, оглушив обоих бойцов. Спасли Мальцева и Грицевича укрытие и стволы сосен. Будь калибр зенитки побольше, всё могло кончиться плохо.

Спустя какое-то время неподалёку прошла группа полицаев – судя по голосам, человек восемь. Один из них полез в гущу сваленных деревьев, но не дошёл до окопа нескольких шагов.

– Нет тут никого, – крикнул он, вытирая кровь с ободранного ветвями лица.

– Брось на всякий случай гранату, – подумав, приказал старший из полицаев.

И снова защитили сосны. Шестисотграммовая «РГД-33» взорвалась едва не над головой. Выбитая щепка ударила Николая Мальцева в плечо, а от сильного динамического удара потекла из уха кровь. Когда вернулись в лагерь, Николая сразу отправили в санчасть, а результаты разведки докладывал Василь Грицевич.

– Четыре эшелона с танками прошли. В одном месте брезент порвался, ствол длиной метров пять с набалдашником торчит. Громадина, похожа на «тигр».

– Возможно, и Т-4, – предположил Кондратьев. – С усиленной бронёй и удлинённым орудием. Рвануть бы один такой эшелон, тогда сразу ясно станет, что на платформах везут.

– Готовь взрывников, – согласился майор Журавлёв. – И хорошо бы «языка» взять.

– На полустанке можно попробовать, – предложил Виктор Авдеев. – Там эшелоны, случается, по часу простаивают. Рано утром или ночью.

– Обдумай этот вопрос, – кивнул Журавлёв, – а пока продолжаем наблюдение.

– Разведка – это хорошо, – вмешался комиссар Зелинский. – Но воевать тоже надо. Фрицы за последнее время озверели, сколько заложников постреляли. А мы чего-то ждём.

– Не ждём, а выполняем приказ командования, – буркнул Фёдор Кондратьев. – Фрицы на центральном участке явно что-то готовят.

Дорого обходились разведка и шифрограммы о передвижении немецких войск. Группа во главе с Иваном Луковым, опытным партизаном, хорошо знавшим местность, угодила в засаду. Пять человек ранним утром приближались к заранее выбранному месту. Шагавший впереди Иван Луков увидел, как шевельнулись кусты и дал знак остальным бойцам. Отделение солдат железнодорожной охраны имело чёткое задание в случае столкновения с «лесными бандитами» взять одного-двух человек живыми, особенно если попадутся люди из отряда НКВД. Расстояние до партизан не превышало ста метров, и унтер-офицер, возглавлявший отделение, дал приказ открыть огонь.

Отделение охраны состояло в основном из солдат пожилого возраста. Все они были не прочь получить заслуженный отпуск к семье за взятого «языка», но свою собственную жизнь ценили выше. Диверсанты НКВД в плен не сдаются. Лучше прикончить их сразу, а после короткого и стремительного боя, глядишь, отыщется недобитый энкавэдэшник или партизан.

Однако стремительного уничтожения группы не получилось. Бывший военнопленный, сержант Родион Шамшин, служил в армии полтора года, участвовал в летних боях с первых недель войны. Старшим его не назначили. Он числился помощником у Ивана Лукова и шёл в дозоре, немного в стороне от основной группы.

Когда началась стрельба, сержант оказался во фланге охранного отделения. Родион отчётливо видел, как длинными очередями бьёт устаревший пулемёт «дрейзе» с барабанным магазином на 75 зарядов. Расчёт выпускал очереди веером, не видя противника, больше надеясь на удачу.

Вразнобой хлопали выстрелы карабинов, а унтер-офицер опустошал магазин автомата. Солдаты взвода охраны не отличались особой меткостью, но вели огонь старательно, не жалея патронов. Иван Луков был ранен в руку, ещё один боец угодил под пулемётную очередь. Вели ответный огонь лишь два человека, но пулемёт рано или поздно достанет их.

Пока расчёт менял магазин, Родион Шамшин подполз на несколько метров ближе и швырнул одну за другой две «лимонки». Приподнявшись для броска, он перехватил взгляд широколицего охранника лет сорока пяти. Ефрейтор был из недавнего призыва, когда Геббельс объявил после Сталинграда «тотальную войну». Сегодня ефрейтор впервые увидел русского диверсанта, красную звёздочку на пилотке и летевшие в его сторону гранаты.

– Русские справа! – успел воскликнуть ефрейтор, нажав на спуск карабина. Спустя мгновение, в воздухе взорвались обе «лимонки», брошенные сержантом с секундной задержкой. Гранаты «Ф-1» не обладали той мощностью, которую им приписывали. Усиленный заряд тротила разносил корпус в чугунное крошево, опасное на 10–15 метров, но небольшое количество квадратных осколков были смертельно опасны и на сотню шагов.

Ефрейтор не успел перезарядить карабин, лицо и руки словно прожгло насквозь раскалённой осыпью. Он вскрикнул от неожиданной боли, боясь больше всего, что пострадали глаза. Поднялся на колени, ощупывая лицо.

– Ложись, – кричал ему унтер-офицер, но бывший железнодорожный кондуктор его не слышал, охваченный ужасом, что ослеп.

Неподалёку стонал пулемётчик, пробитый насквозь массивным осколком. Бывший кондуктор видел, как из раны под лопаткой толчками вытекает кровь, а второй номер расчёта лихорадочно разрывает индивидуальный пакет, доставая бинт и вату.

Лейтенант Викулов, тоже бывший военнопленный, стрелял из трёхлинейки. Второй пулемётчик выронил пакет и сунулся лицом в траву. Унтер-офицер подхватил пулемёт, стал вставлять запасной магазин. Очередь из автомата «ППШ» перехлестнула руки.

Родион Шамшин дал ещё несколько очередей и стал отползать. В него стреляли сразу трое или четверо охранников. Одна из пуль обожгла плечо. Разведгруппа торопливо отползала. Из пяти человек один был убит, а двое ранены.

Период активной разведки обходился дорого. Немцы открывали огонь, едва заметив кого-либо вблизи железной дороги. Крестьяне, которые пасли домашний скот, держались подальше от полотна. Можно было угодить под снаряд зенитной платформы эшелона или огонь крупнокалиберных пулемётов даже за километр.

На станции в райцентре двое подпольщиков, парень и девушка, были убиты пулемётной очередью с вышки, когда шли по тропинке к депо. Немецкий офицер приказал обыскать одежду, перевернул носком сапога корзинку, где лежала бутылка молока и несколько лепёшек.

– Обед несли… Можно было и не стрелять.

Подошёл ещё один офицер, из эсэсовцев. Закурив, тоже оглядел трупы и заявил:

– Часовые действовали правильно. Сейчас все лезут к железной дороге. Другие поостерегутся.

На полустанке разведчики сумели взять «языка», немецкого солдата, неосторожно отошедшего от вагона. На допросе он рассказал, что их артиллерийский полк перебрасывают из Франции на Восточный фронт. Фюрер готовит новое наступление и добьёт Красную Армию до наступления осени.

– Ваш сраный фюрер уже два года подряд пытается это сделать, – усмехнулся майор Журавлёв. – И оба раза пинка под зад получал. Забыли уже про Москву и Сталинград?

Артиллерист, солдат лет двадцати, сопел, прикуривая очередную сигарету.

– Чего примолк, завоеватель? – не церемонясь, влепил ему затрещину Виктор Авдеев. – Догадываешься, как сведения из «языков» выколачивают? Героя из тебя уже не получится. С оружием к нам угодил, вон карабин и патроны, даже нож на поясе носил. Пойдёшь по всем спискам, как дезертир. А семьи дезертиров, насколько я знаю, подлежат заключению в концлагерь.

– Никто не поверит, что я сбежал, – запальчиво выкрикнул парень. – Я служу в армии уже второй год, давал клятву на крови.

– Это что за клятва? – насторожился комиссар Зелинский. – Людей расстреливал?

Разглядев, что перед ним сидит комиссар, еврей по национальности, артиллерист понял, что ляпнул лишнее. Начал путано оправдываться, но Авдеев перебил его:

– У нас времени нет твою болтовню слушать. Говори по делу или шлёпнем из твоего же карабина. А волки и вороны от тебя одно говно оставят. Хоронить – чести много.

– Суд у нас короткий, – добавил побагровевший комиссар. – Тебя в Россию никто не звал, вот и подыхай в лесном овраге.

Солдат заговорил. Высадки англичан и американцев пока не ждут, поэтому многие части перебрасывают на Восточный фронт. В их полк поступили новые противотанковые пушки калибра 88 миллиметров с длиной ствола шесть метров. Снаряды за километр пробивают броню толщиной двенадцать сантиметров, а скорострельность орудия десять выстрелов в минуту.

Журавлёв и Кондратьев переглянулись. Оба офицера неплохо разбирались в немецком оружии. Хотя калибр был давно знаком, но раньше немцы использовали громоздкие 88-миллиметровые зенитки. Противотанковая пушка была качественно новым орудием, о котором следовало срочно сообщить командованию.

Пленный довольно подробно описал новое орудие массой почти вдвое легче прежней 88-миллиметровки и сообщил, что для быстрой транспортировки орудий и расчётов получены также полугусеничные тягачи «Краус» с высокой проходимостью.

– Вы меня всё равно расстреляете, – вдруг с отчаянием в голосе проговорил артиллерист. – Русские убивают всех пленных немцев.

– Под Сталинградом сдались в плен сто с лишним тысяч и никого из них не расстреляли, – сказал Журавлёв. – За исключением нескольких палачей-эсэсовцев.

– Из этих ста тысяч до весны дожили меньше половины…

– Ну а как общий настрой в вашем полку? – перевёл разговор на другую тему комиссар Аркадий Зелинский.

– Нормальный настрой, – с вызовом ответил солдат. – Мы верим в фюрера. Выпущены новые танки, которые гораздо мощнее ваших «тридцатьчетвёрок», новые самолёты. Сталинград – всего лишь досадный эпизод в победоносной войне, и скоро вы это почувствуете.

У пленного началась истерика. Но, цепляясь за жизнь, он снова стал давать показания, подробно рассказав об обстановке на берегу Ла-Манша, описал новые самолёты, а затем сник.

Артиллериста расстреляли в овраге, забросав тело валежником. Было опасно держать в отряде молодого, физически крепкого вражеского солдата.

Группа бойцов во главе с капитаном Кондратьевым терпеливо ждала в засаде сигнала с разъезда. Там дежурили партизаны из отряда Павла Коробова «Смерть фашизму». Уже пропустили несколько эшелонов, дожидаясь состава с танками. Дорога была загружена, и, несмотря на чёткий распорядок движения, немецкие эшелоны нередко простаивали на разъезде час или два, пропуская встречные поезда.

Наконец появился связной, который соскочил со взмыленного коня и торопливо доложил Фёдору Кондратьеву:

– Товарищ капитан, эшелон с танками приближается. Машин тридцать, не меньше, грузовики, вагоны с солдатнёй. Ну и, конечно, зенитная охрана на двух платформах.

– Состав уже покинул разъезд? – уточнил Кондратьев.

– Нет, стоит пока. Видно, встречного ждёт.

Вскоре прошёл встречный. Это был санитарный эшелон с красными крестами на крышах. Длинный состав провожали со злорадством – в глубокий тыл везли тяжело раненных. Паша Шестаков прикинул количество вагонов и объявил:

– Битых фрицев не меньше тысячи увозят. Нахлебались войны под завязку, может, некоторые поумнеют.

– Тыщи не будет, – авторитетно заявил Афанасий Рымзин. – Это не наш товарняк, где людей, как селёдку, набивают. Фрицы своих раненых в мягких вагонах вывозят, со всеми удобствами.

– Рвануть бы этих недобитков!

– Воздух, – раздалась негромкая команда наблюдателя.

Вся группа прижалась к земле. На высоте пятисот метров над дорогой шёл самолёт-разведчик «Хеншель-126» с оранжевым капотом и чёрно-белым крестом поперёк фюзеляжа. Крыло, поднятое над корпусом, торчавшее шасси и небольшая скорость не производили грозного впечатления. Эти разведчики действовали в основном в тылу.

Но два пулемёта и бомбовая нагрузка в 150 килограммов делали «Хеншель» опасным противником. Пилот заметил ещё одного связного, скакавшего на коне через лес, и обстрелял его из пулемёта. Связной, расторопный парень, направил коня в гущу молодых деревьев и затаился среди сосен. «Хеншель» сделал круг, сбросил несколько мелких авиабомб и снова продолжил патрулирование железной дороги.

Через десяток минут появился связной, сумевший уйти от «Хеншеля», и возбуждённо доложил Кондратьеву:

– На переезде ещё один эшелон с танками. Штук сорок насчитали, не меньше. Не иначе танковую бригаду фрицы перебрасывают.

Сапёры в группе капитана Кондратьева имели в запасе несколько мин, но удастся ли их применить? Если немцы перебрасывают такое количество бронетехники, то и охрана будет усилена. Даже авиацию привлекли, и снова прошла дрезина с патрулём.

Эшелоны с танками пустят с коротким промежутком. Сначала пройдёт один, а затем, убедившись в безопасности, двинется второй состав. Эх, рвануть бы оба состава – семьдесят танков уделать, это удар похлеще нефтебазы будет.

Придвинулся поближе старший лейтенант Трунов Леонид, недавно переброшенный в отряд вместе с несколькими сапёрами и врачом-хирургом. Горячо и быстро заговорил, дыша в ухо:

– Нельзя такую добычу упускать. Семь десятков танков, особенно если там «тигры» и усиленные Т-4, на передовой дел натворят. Это же целый полк прорыва.

– Угомонись, – оборвал его Фёдор Кондратьев, что-то напряжённо прикидывающий. – Нас всего двадцать пять человек и два десятка партизан из отряда Коробова. На лошадях в атаку идти?

Николай Мальцев вместе со снайпером Грицевичем тоже наблюдал за дорогой. Лейтенант догадался, о чём идёт речь, и отрицательно покачал головой:

– Два эшелона друг за другом немцы не пустят. Дождутся, пока один пройдёт, снова прощупают путь, и лишь тогда второй состав с танками двинется.

– А может, они два эшелона сосредоточили, чтобы сразу весь полк после проверки пути протолкнуть? – предположил Кондратьев.

Проведённые за последнее время разведывательные мероприятия показывали, что в мае резко увеличилось количество воинских эшелонов, идущих к линии фронта. В обстановке глубокой секретности к месту будущего наступления по личному распоряжению Гитлера была переброшена 10-я танковая бригада, имевшая в своём составе около двухсот новейших танков «пантера». В сражении под Курском она должна была сыграть роль тарана.

Гитлер возлагал на эти танки большие надежды. Даже начало операции «Цитадель» было отодвинуто на несколько недель, пока полностью не сформировали бригаду. Правда, спешка сыграла отрицательную роль. В техническом отношении первая партия «пантер» имела много недоработок. Достаточно сказать, что при выдвижении бригады к передовой линии четверть машин вышли из строя из-за повреждений технического характера.

Позже эти недостатки были устранены, а, по оценкам специалистов, «пантера» считалась лучшим немецким танком Второй мировой войны. В этой машине использовалось немало технических новшеств. Рациональная форма корпуса и башни были позаимствованы у советской «тридцатьчетвёрки». Лобовая броня «пантеры» достигала 100 миллиметров (бортовая – 80), а 75-миллиметровая удлинённая пушка пробивала на расстоянии километра броню толщиной 130 миллиметров.

Неудивительно, что за два года было выпущено около 6 тысяч «пантер» (для сравнения, самый массовый танк вермахта Т-4 выпускался восемь лет, и в войска было поставлено 9500 танков). Мощная скоростная «пантера» уверенно занимала ведущее место в системе панцерваффе, но развернуться в полную силу не успела.

Об этом танке в мае сорок третьего года известно было немного. Больше были известны тяжёлый Т-6 («тигр»), усовершенствованные танки Т-4 с пушкой, способной пробить за километр 110 миллиметров брони, и самоходка-монстр «фердинанд» с 200-миллиметровой бронёй и 88-миллиметровым орудием (кстати, «фердинандов» было выпущено всего 120 машин).

Капитан Кондратьев не знал, какие именно танки находятся в двух эшелонах, но возможность нанести врагу крепкий удар заставила его пойти на риск.

В распоряжении группы имелись две лошади связников из отряда «Смерть фашизму», да и сама многочисленная группа, включая партизан, позволяла заминировать полотно в нескольких местах.

– Рискуем, – получив задание, покачал головой Николай Мальцев. – Все здесь можем остаться.

– Рискуем, Коля, – подтвердил капитан. – Но когда ещё такая добыча подвернётся? Семьдесят танков!

– Эшелоны каждый день идут… Но, если решил, будем действовать.

Опытный взрывник Леонид Трунов хоть и имел звание «старший лейтенант», но в разговор не лез. Его дело – вместе с сапёрами закладывать мины. Прошла очередная патрульная дрезина. Четверо сапёров побежали к насыпи. Вторая группа, загрузив ещё две мины на лошадь, исчезла за поворотом. Было решено минировать полотно в трёх местах. Сверили часы, чтобы сработать чётко.

– Назад! – вдруг закричал Кондратьев.

Четвёрку взрывников успели вернуть в последний момент. Вместо эшелона с танками приближался массивный броневагон, похожий на небольшой бронепоезд. В центре вагона возвышалась командирская рубка. На двух площадках торчали прикрытые бронёй 88-миллиметровые зенитные орудия, способные поражать и наземные цели.

В передней части размещалась спаренная 37-миллиметровая пушка, по бортам виднелись несколько крупнокалиберных и обычных пулемётов. Броневагон толкал перед собой две платформы. Головная, с разным хламом, на случай подрыва на железнодорожной мине, вторая – со шпалами, запасными рельсами, краном-стрелой и несколькими солдатами ремонтной бригады. Из-за мешков с песком торчал пулемёт.

– Мощная штука, – оценил броневагон Фёдор Кондратьев. – Почти бронепоезд. Специально для охраны особо важных грузов. А ну, прячьте головы. В командирской рубке – стереотруба. Не шевелиться!

Броневагон весом тонн восемьдесят (если не больше), громыхая на стыках, прошёл мимо. Кондратьев проводил глазами массивную стереотрубу с широкими линзами, похожими на морду удава. Лишь бы ребята не шевелились и головы не тянули. В такую оптику каждая травинка видна, а батарея разнокалиберных стволов сметёт за считаные минуты всё живое.

Группе пока везёт. Однако это везение может закончиться в любой момент. Когда прошёл броневагон, в километре от засады появился первый эшелон с танками. Точнее, с бронетехникой. Не определишь, что за машины укрыты брезентом.

Но самое главное – слишком малый промежуток между броневагоном и составом. И тот и другой двигаются со скоростью километров пятьдесят. Это почти километр в минуту. Не успеют ребята заложить мину. Не подпустят их к насыпи, изрешетят из пулемётов, едва появятся на открытом месте. Капитан Кондратьев сжимал от досады кулаки. Посылать бойцов на верную смерть… Может, подождать второго эшелона? Вдруг расстояние побольше будет. Вряд ли. Расстояние фрицы определили заранее, оно примерно одинаковое.

Не зря оба эшелона торчали на разъезде. Ждали дополнительную охрану. Дождались. Эта громыхающая громадина собьёт прицел и нашим самолётам, если они появятся, и не даст приблизиться взрывникам.

Дальнейшее происходило быстро и неожиданно, меняя первоначальный план. Старший лейтенант Леонид Трунов что-то шепнул своему помощнику, сержанту-взрывнику, оба подхватили лежавшие наготове мины.

– Товарищ капитан, у нас считаные минуты. Вместе с сержантом Глуховым забросим взрывчатку прямо под паровоз. Зенитной платформы впереди нет, значит, шансы на успех имеются. Отсеките, если сможете, броневагон и поддержите нас огнём.

Кондратьев кивнул в ответ:

– Если решили, действуйте быстрее. Огнём мы вас поддержим. Глухов, ты согласен?

– Другого выхода нет, – коротко отозвался сержант.

Это был рискованный, почти самоубийственный способ подрыва эшелона. Когда сапёры выскакивают перед поездом, сбрасывают мины на шпалы и убегают под огнём. Старший лейтенант Леонид Трунов, последние восемь месяцев работавший инструктором в спецшколе НКВД, принял решение внезапно и неожиданно для себя.

Так получилось, что Трунов больше учил других. Немного повоевал в первые месяцы войны, в основном взрывая оставляемые при отступлении промышленные объекты и мосты. Теперь настала его очередь.

Но нельзя было сказать, что двадцатипятилетний сапёр лез напролом, не учитывая обстановки. Он успел взвесить шансы на успех и возможность спастись вместе с напарником. Главное, что впереди эшелона не было зенитной платформы – немцы рассчитывали на сильное вооружение броневагона. А две платформы с зенитками находились в центре и хвосте состава.

Имелась ещё охрана на паровозе – двое солдат с ручным пулемётом, но о нём лучше не думать. Тем более Кондратьев обещал прикрыть огнём… Но в душе старший лейтенант на это прикрытие рассчитывал мало. Больше полагался на неожиданность и удачу.

Трунова и его напарника, сержанта Артема Глухова, первым заметил машинист. Это был немец из бригады, перевозящей особо важные грузы, – русских железнодорожников туда не брали. Он нажал на гудок и крикнул пулемётчикам:

– Русские справа! Стреляйте.

Одновременно начал экстренное торможение. Судьбу людей часто решает случайность. Мощный тормоз встряхнул эшелон, отбросив пулемётчиков от их скорострельного «МГ-42», помешав открыть огонь.

Тяжёлый состав невозможно остановить сразу. Из-под колёс летели искры, вагоны бились друг о друга, скорость замедлялась, но оставалась высокой. Оба русских диверсанта в маскхалатах сбросили свою ношу в полусотне метров от головной платформы со шпалами, обрезками рельсов и грудой щебёнки. В случае взрыва платформа должна была принять на себя основной удар.

Машинист, лихорадочно вращавший рукоятку тормоза, многое повидал за войну. Он отчётливо понимал, что если мины сработают, то крушения не избежать и тяжёлый локомотив полетит под откос. Над головой с запозданием открыли стрельбу пулемётчики, а пожилой машинист толкнул земляка-помощника к дверце:

– Прыгай, может, тебе…

Слово «повезёт» заглушил грохот двойного взрыва. Машиниста ударило всем телом о металл, мгновенно отключив сознание. Локомотив, замедлив бег, сошёл с рельсов. Выламывая шпалы, опрокинулся на бок, перевернулся ещё раз, увлекая следом головные вагоны и платформы с танками.

Где-то между пятым и шестым вагонами сцепление лопнуло, но это уже не имело значения – скорость обезглавленного эшелона оставалась высокой.

Платформы и вагоны летели, переворачивались на насыпи, громоздясь друг на друга. Инерция многотонного груза сбрасывала тяжёлые танки с платформ, срывала башни, лопались гусеницы.

В одной из машин от искры вспыхнул бензин. Нагромождение платформ, разбитых в щепки грузовых вагонов и смятой техники разгоралось, как огромная груда сухого хвороста.

Бензин из лопнувших баков смешивался с вытекшим маслом. Пламя усиливали расщеплённые шпалы, оно набирало силу, выбрасывая клубы густого чёрного дыма. Именно в эти минуты стало видно, что в эшелоне много людей.

Большинство солдат и офицеров были покалечены, часть – раздавлены. Те, кто мог, выбирались из-под обломков. Вместе с огнём выплеснулись крики горевших воинов панцерваффе, хозобслуги, штабных офицеров из расплющенного вагона первого класса.

В танках Т-4 находился небольшой запас снарядов и довольно много патронов к пулемётам. То в одном, то в другом месте взрывы подкидывали горящие обломки, трещали в огне пулемётные ленты.

Уцелевшие солдаты и офицеры убегали, ползли прочь от огромного костра. У многих не хватало сил, они звали на помощь, но санитарам и солдатам железнодорожной охраны мешал приблизиться сильный жар, от которого лопалась кожа и тлело обмундирование. Рванули несколько снарядов сразу, спасатели шарахнулись прочь.

На рельсах, словно памятник горевшему эшелону, застыли зенитная платформа и вагон-холодильник с продовольствием – всё, что осталось от состава.

Защищая свиные окорока, колбасы, ящики с консервами и вином, зенитчики вели дружный огонь из скорострельных пушек. Цели они не видели, всё заволакивал густой маслянистый дым, но и стоять без дела зенитная защита не имела права.

Старший лейтенант Трунов, шатаясь, брёл прочь от горевших танков и вагонов. Его напарника, сержанта-сапёра Глухова всё же успел достать пулемётной очередью расчёт с крыши локомотива. Он был убит несколькими пулями. Но локомотив, машинист с помощником и оба пулемётчика были смяты и исчезли в ревущем пламени, как и весь состав, так и не попавший на передовую.

Броневагон резко затормозил. Его командир, молодой капитан, приказал открыть огонь и двигаться к эшелону. Впереди раздался взрыв. Русский диверсант успел заложить мину и был прошит пулемётной очередью. Однако развороченный рельс и шпалы отрезали путь к горевшему составу. Капитан разглядел в бинокль мелькавшие среди деревьев фигуры «лесных бандитов».

– Какая подлость – бить в спину! – выкрикивал он. – Не дайте им уйти!

Он был словно не в себе, уставившись на горевшие обломки вагонов, платформ, танки без башен с оборванными гусеницами. Его помощник, обер-лейтенант, прошедший две войны и много чего повидавший, осторожно заметил:

– Какой смысл вести огонь? Бандиты уже скрылись. Господин капитан, разрешите послать людей спасать раненых и обгоревших.

– Никуда они не скроются, – сжимал кулаки боевой капитан. – Мы их достанем!

– Конечно, – не стал спорить обер-лейтенант. – Но помочь пострадавшим важнее. Они умирают от ожогов и ран.

В этот момент вдалеке раздался ещё один сильный взрыв. Обер-лейтенант понял, что «лесные бандиты» дотянулись до второго эшелона. Дай бог, чтобы они не превратили его в такую же груду горящих обломков, иначе отправкой на фронт не отделаешься.

К чему капитан оторвался от охраняемых составов? Вообразил себя флагманом с развевающимся флагом? Теперь придётся расплачиваться. В горячке могут расстрелять.

– Посылайте срочно людей, – приходя в себя, согласился со своим помощником капитан. – И ремонтную бригаду. Орудийным и пулемётным расчётам быть наготове. Возможно, бандитов как следует прижмут и погонят в нашу сторону.

Немецкий капитан, сделавший быструю карьеру в железнодорожных войсках, был недалёк от истины. Если первый эшелон подорвали удачно, практически уничтожив целиком, то со вторым составом возникли сложности. Павел Коробов, командир партизанского отряда «Смерть фашизму», действовал, надеясь на удачу. Впереди горел головной эшелон. Второй состав сразу стал замедлять ход, намереваясь вернуться на разъезд.

Коробов среагировал быстро. Наперерез идущему задним ходом эшелону бежали четверо партизан и направленный им в помощь опытный сапёр Андрей Постник из отряда «Застава». Они успели заложить две мины. Сержант Постник видел, что эшелон идёт со скоростью не более двадцати километров. Оставалась надежда, что мины разрушат узкую и довольно высокую насыпь.

Помогая взрывникам, отряд Павла Коробова открыл огонь по локомотиву. Трассы двух пулемётов высекали искры из котла, били в будку и тендер. Машинист был тяжело ранен, а его помощник увеличил ход, спасаясь от пуль. Оба партизанских пулемёта («максим» и «дегтярёв») были разбиты через считаные минуты огнём зениток, но погибшие партизанские расчёты добились своего. Задние вагоны влетели на мины на повышенной скорости. Под откос полетела массивная зенитная платформа, несколько вагонов и грузовых платформ с танками. Крушения состава не получилось. Опрокинулись три танка Т-4 и длинноствольная новейшая «пантера». Перевёрнутые машины, два расплющенных вагона, исковерканная зенитная платформа исчезли среди завесы, поднятой взрывами земли, а затем от удара сдетонировали снаряды, загорелся бензин в баках машин.

Пожар не давали тушить партизаны Павла Коробова, но вскоре они были вынуждены отступить под огнём уцелевших зениток и пулемётов. До лошадей, укрытых в лесу, добрались немногим более половины партизан.

Из пятерых взрывников, сумевших заложить мины под второй эшелон, уцелели три человека. Во главе с сержантом Андреем Постником они оказались по другую сторону насыпи, где леса почти не было. Они убегали по размытой весенней водой низине, а наперерез им спешил Тимофей Качура, заместитель начальника Вяземского полицейского участка с несколькими помощниками.

До леса оставалось метров триста, но один из партизан был ранен и бежал с трудом. Это был молодой лейтенант, уже год воевавший в отряде Коробова.

– Ребята, мне не уйти, – переводя дыхание, сказал он. – Бегите, я вас прикрою.

Андрей Постник и второй партизан его не отговаривали, понимая, что другого выхода нет.

– Возьми мой «ППШ», – предложил сержант. – Диск полный.

– Не надо, Андрей, – покачал головой лейтенант, бывший командир взвода. – У меня карабин. Оставьте гранату.

Времени на прощание не оставалось, полицаи уже приближались. Лейтенант был родом из небольшого села под Саратовом, там оставались мать и две младшие сестрёнки. Пристраивая поудобнее карабин, лейтенант с тоской подумал, что встретиться на этом свете им не суждено. Где-то воюет старший брат, пусть хоть он вернётся домой живым.

Тимофей Качура послал вдогонку за двумя сапёрами троих полицаев, а сам с пулеметчиком и вторым номером остался возле лейтенанта.

– Щас мы его прикончим или живьём возьмём, а вы пока тех двоих догоняйте. Похоже, что все трое из отряда Журавлёва. Пилотки, звёздочки, автомат «ППШ».

Один из полицаев попросил Качуру:

– Может, «дегтярёва» нам отдашь? Мы двоих догонять будем, а у тебя один, да и тот раненый. «ППШ» у них, сам знаешь, как бьёт.

– Быстрее, – поторопил помощников Качура. – Обойдётесь винтарями. Автомата они испугались… Мы тут быстро закончим и вас догоним.

Но быстро не получилось. Под прикрытием «дегтярёва» Тимофей Качура высунулся и крикнул лейтенанту:

– Эй, парень, чего жизнь зря гробить? На хромой ноге далеко не убежишь, а я тебе жизнь гарантирую. Бросай карабин. Годится такой обмен?

– Подумать бы, – стараясь выиграть лишние минуты, ответил лейтенант.

– У нас времени нет. Дружков твоих ещё догнать надо. Пять минут тебе на раздумья, бросай оружие и выходи.

Пять минут – это уже какое-то время. Лейтенант не спеша порвал на мелкие клочки фотографию жены и дочки, командирскую книжку и комсомольский билет. Хороший весенний денёк выдался сегодня. Мягкая ярко-зелёная трава, голубое небо, скоро лето. Не хочется умирать в такой день.

– Пять минут прошли, – крикнул полицай. – Не тяни кота за хвост и нас не зли. Сегодня и завтра вся округа за сгоревшие танки расплачиваться будет.

Тимофей Качура высунулся, глядя, что там делает партизан. Пуля, выпущенная из карабина, вырвала клок кожи на щеке. Полицай невольно вскрикнул и снова присел. Длинными очередями опустошал диск пулемётчик, стараясь достать упрямого партизана. Качура, матерясь, разорвал индивидуальный пакет и зажимал ватой рану на лице.

– Давай помогу, – потянулся к нему полицай.

– Обойдусь. А ты бери гранаты и обходи бандита с тыла. Быстрее!

Пристроив автомат, Качура тоже открыл огонь. Кровь стекала за воротник, усиливалась боль. Живьём гада сжечь! Ещё одна пуля прошла в десятке сантиметров над головой, напомнив, что перед ними опасный враг.

Полицай, второй номер пулемётного расчёта, распластавшись, неуклюже полз на звук выстрелов. Он опасался поднять голову, но всё же осторожно глянул. До партизана оставалось метров пятьдесят. Не доползти! Защиты нет, только трава и редкие кусты. Перекатившись на бок, полицай встряхнул взведённую гранату и швырнул её, следом – вторую.

Шестисотграммовые «РГД-33» пролетели лишь половину расстояния. Но очередь «дегтярёва», смахнув край обрыва, всё же достала лейтенанта. Пули выбили из рук карабин, из сквозных ран под ключицей выталкивало кровь.

Лейтенант умирал. Качура пнул обмякшее тело, а за спиной стонал полицай, раненный осколком собственной гранаты.

Догнать сержанта Постника и второго сапёра не удалось. Лейтенант дал им возможность оторваться от погони, а трое полицаев не слишком спешили, предпочитая стрелять вслед издалека.

Старшего лейтенанта Трунова догнали немцы из железнодорожной охраны. Он расстрелял обе обоймы пистолета «ТТ» и взорвал себя гранатой. Уцелевшие партизаны из отряда Коробова «Смерть фашизму» вырвались на лошадях из кольца, отстреливаясь на скаку.

В группе Кондратьева погибли семь человек, ещё двое умерли от полученных ран. Большой потерей стала гибель опытного сапёра Леонида Трунова. Он пробыл в отряде «Застава» около месяца, но сумел подготовить несколько взрывников, активно участвовал в боевых операциях на железной дороге.

Когда готовили шифрограмму о проведённой операции, возник спор. Комиссар Зелинский, прочитав текст, воскликнул:

– Иван Макарович, почему не указываешь, что подорван ещё один эшелон? Половина второго состава под откос кувыркнулась. Полста танков уничтожили и фрицев сотни четыре. К чему скромничать? Если и прибавим немного, это только боевой дух поднимет. Сообщение наверняка по сводкам Информбюро прозвучит.

Командиры, находившиеся в землянке, засмеялись. Они были согласны с комиссаром. Чего фрицев жалеть, бумага всё стерпит! А тридцать пять танков или пятьдесят – разница небольшая.

– Надо указать, что пять-шесть «пантер» сгорели, – продолжал Зелинский.

– Одну всего разглядели, – поправил его Фёдор Кондратьев.

– «Пантеры» по одной не перегоняют. Наверняка с десяток на платформах находилось.

– «Пантеры» оставим в покое, – заявил Журавлёв. – Их толком не видели, а насчёт второго эшелона укажем, что он уничтожен частично.

В любом случае немцы получили крепкий удар. С Большой земли пришёл ответ, в котором объявлялась благодарность бойцам и командирам отрядов «Застава» и «Смерть фашизму», а Журавлёву предлагалось представить отличившихся к боевым наградам.

Майор составил список, в который включил два десятка бойцов, в том числе несколько партизан и командира отряда Павла Коробова. К ордену Отечественной войны были представлены Павел Коробов, Фёдор Кондратьев, Андрей Постник и – посмертно – старший лейтенант Леонид Трунов.

Рассчитывал на орден «за поддержание боевого духа» и комиссар Аркадий Зелинский, но майор Иван Макарович Журавлёв в список его не включил. Почувствовав обиду комиссара, отложил карандаш и жёстко обронил:

– Двадцать награждённых вполне достаточно за три десятка немецких «панцеров» и две сотни убитых фрицев. Тем более дорогой ценой нам эти эшелоны обошлись. Я уже не говорю про наши потери и погибших партизан Павла Коробова. Теперь фрицы на мирных жителях отыгрываются. В песчаном карьере возле станции каждый день заложников расстреливают. Три деревни каратели сожгли, в людей прямо на улицах стреляли. Мы воюем, а расплачиваются старики и женщины. Рука не поднимается бойцов к наградам представлять, хотя они кровью своей эти ордена и медали заслужили.

– Война, – вздохнул комиссар Зелинский. – Кому сейчас легко?

Особист Виктор Авдеев бросил на него короткий злой взгляд, от которого тот невольно поёжился:

– Начальник городской управы Бронников на митинг людей согнал. Распинался, что «лесные бандиты» обнаглели, в спину отважным германским солдатам стреляют. На глазах у всех шесть человек повесили на площади. Целый эшелон молодёжи в Германию на работу отправил. Там, мол, их перевоспитают. Ребята и девушки лет по пятнадцать-семнадцать, старше уже не нашли. Очень гад старается, надо с ним кончать. Гуженко, начальник вяземской полиции, хвалился, что лично семнадцать партизан расстрелял. По нему тоже петля плачет. А ведь есть приказ товарища Сталина уничтожать пособников фашистов.

– Ну, вот и займись ими, – сказал Журавлёв. – Лейтенанта Мальцева в помощь возьми, у него во взводе ребята крепкие. А товарищ комиссар пусть подготовит приговор, чтобы всё было по закону – подписи, отрядная печать.

– Есть, – поднялся Зелинский. – Подготовлю к завтрашнему дню.

– Прикинь, кто там ещё усердно фрицам служит. Надо сбить с этих сволочей спесь.

Глава 5

Охота на предателей

Километрах в двух от лагерной стоянки отряда «Застава» патруль задержал мужичка лет тридцати пяти, который ставил вентери на лесном озере. Начало июня – хорошее время для рыбалки, особого подозрения мужичок небольшого роста не вызвал.

Простая крестьянская одёжка, латаные башмаки, еда, прихваченная из дома, – несколько картошек в мундире, краюха хлеба и соль, завёрнутая в тряпочку. Не сказать, что рыбак слишком близко подошёл к лагерю, но сержант Родион Шамшин, старший патруля, решил проверить его получше.

Мало кто забредал в эти глухие болотистые места. Неподалёку проходила едва заметная тропа к лагерю отряда «Застава», да и рыбак показался слишком суетливым и напуганным. Его суетливость и страх можно было понять – поневоле испугаешься, встретив в лесу троих вооружённых людей, направивших на тебя стволы.

Крестьянин пояснил, что озеро находится в отдалении от села и улов здесь бывает обычно хороший. Успокаиваясь, рассказал о своей семье, соседях. Вроде никаких подозрений. Но боец из местных, Афанасий Рымзин, спросил рыбака:

– А что ты среди дня в этой глуши делаешь? Вентери на ночь ставят, а утром проверяют. Днём рыба плохо ловится, только глаза людям мозолить, да и на полицаев можно нарваться.

– Устал я, пока возился. Решил отдохнуть часок.

Но Родион Шамшин, много чего повидавший, обошёл озеро и, глядя в глаза мужичку, заметил:

– Не отдыхал ты, а вокруг шатался. Трава вон примята. Признавайся, парень, кого выглядывал?

«Рыбачок» упирался недолго и сообщил, что следил за подходами к лагерю по приказу начальника волостной полиции Саввы Гуженко.

– Предатель, значит? – усмехнулся Афанасий Рымзин. – Знаешь, что с такими бывает?

Когда «рыбака» отвели в лагерь, он заплакал:

– Нашли шпиона! Что мне делать оставалось, если Савва пригрозил дом сжечь, а меня с женой в Германию на работу отправить. Дочь и сын у нас малые, пропадать им теперь.

Когда решали его судьбу, особист Виктор Авдеев с досадой проговорил:

– Ну вот что с ним делать? На матёрого предателя он не тянет. У Саввы глаз намётанный, вычислил мужичка послабее, пригрозил как следует и пустил в лес партизан высматривать.

– А ты его пожалей, – усмехнулся комиссар Зелинский. – Только он нас не пожалеет, за тридцать сребреников весь отряд продаст, глазом не моргнёт.

– Ну не отпускать же его, – проговорил Фёдор Кондратьев, не понимая, куда клонит особист. – Предателям один приговор – расстрел.

– Не тех мы расстреливаем, – с досадой отозвался старший лейтенант Авдеев. – Этот мужичок, Черников Игнат Филиппович, бывший артиллерист, успел хорошо повоевать под Смоленском, получил ранение, а затем из окружения выбирался с перебитой рукой. Двух детишек имеет, восьми и пяти лет.

– Это не оправдание для предателей! Я считаю, если мы изменников прощать начнём…

– Не кипятись, комиссар, – перебил Зелинского майор Журавлёв. – У тебя, Виктор Степанович, какие-то оперативные задумки насчёт Черникова имеются?

Командир отряда внимательно смотрел на Авдеева, зная, что особист сгоряча решения не принимает и, видимо, задумал привлечь «шпиона» к какой-то операции.

– Есть мысли. Если остальные не возражают, хочу кое-что обсудить после совещания.

– А нам, значит, не доверяешь? – вскинулся комиссар.

– Не в этом дело, – спокойно отозвался Авдеев. – Все мы друг другу доверяем, но не все вопросы на совещаниях обсуждать надо. У вас, Илья Борисович, своих важных дел хватает. К чему отвлекать товарища комиссара.

Кондратьев и Мальцев, не выдержав, засмеялись. Ухмылялся в усы старшина (он же заместитель по тылу) Яков Павлович Будько. Все понимали причину – Зелинский продолжал таить обиду, что его не представили к ордену Отечественной войны за взорванные эшелоны с танками.

– Ну-ну, играйте в свои секретные дела, – поднялся он из-за стола. – У меня с комсомольцами встреча. У нас в отряде их уже тридцать человек. Не худо и вам, Иван Макарович, с ними почаще встречаться.

Игнат Черников в беседе с Авдеевым рассказал немало интересного. Не слишком грамотный крестьянин был наблюдательным человеком, служил на Дальнем Востоке, хватил первые, самые трудные месяцы войны. Оставшись с командиром отряда Журавлёвым и особистом Авдеевым, не спеша рассказывал:

– Савва Гуженко подмётки рвёт, чтобы перед фрицами выслужиться. Сволочь, все дела на три хода вперёд продумывает. Советскую власть после того, как его семья во время коллективизации сгинула, ненавидит. Пользуется у фрицев полным доверием. Савву в район на повышение звали, но он в Вязниках остался – снизу, мол, виднее, кто чем дышит. Половина районных полицейских участков ему подчиняются, с немецким комендантом дружит. С начальником городской управы Бронниковым – хорошие приятели.

– Слушай, Игнат, тебя послали, считай, нам под нос, – сказал Виктор Авдеев. – Как думаешь, Гуженко знает, где наш отряд находится?

– Догадывается, но точно не знает. Если бы уверенность имел, сразу бы сотни две полицаев поднял и районный комендант роту карателей выделил бы. Выслеживает он вас, а фрицы вашему отряду взорванные эшелоны и сгоревшую нефтебазу не простят. Не успокоятся, пока отряд не уничтожат. Тем более, по слухам, наступление на фронте готовится. Для вас сейчас главная опасность – Савва Гуженко, кончать с ним надо. Но он себя бережёт, без охраны никуда.

– Где, по-твоему, его можно подстеречь? – спросил Кондратьев.

– Пожалуй, только в Вязниках, в собственном доме, – подумав, ответил Черников. – Когда он по делам выезжает, то никто не знает, когда и в какую сторону двинется. А ночами Савва с молодой женой дома спит. Но и там его непросто взять. Прошлой зимой вы хорошо тряхнули и полицаев, и немецкий гарнизон. Подходы к селу хорошо охраняются, полицейский участок насчитывает человек сорок. Тимофей Качура со своей конной группой почти каждый день окрестности прочёсывает. Да и гарнизон немецкий неподалёку от его дома находится. Но фрицы по ночам тоже никуда не вылезают.

– Не будет Саввы, поставят другого полицая, – сказал Журавлёв. – Надо ли людьми рисковать? Поставят вместо Гуженко Тимофея Качуру.

– Э-э, вы их не сравнивайте, – вскинулся Игнат Черников. – Савва Гуженко – волчара битый. Если во что-то вцепится, не упустит. Он все силы сейчас бросил на поиски вашего отряда. Знает, что вы партизан в округе объединяете. Догадывается, где вы дислоцируетесь, примеривается, как ударить наверняка и полностью выбить. А Тимофей Качура, тот слабее на голову. Пьёт много, носится по окрестностям, активистов вылавливает и ни одной бабы не пропустит. По нему тоже петля плачет, но в первую очередь надо кончать с Саввой Гуженко. Пока он вас не опередил.

– Чего-то ты расхрабрился, – глядя на Черникова, заметил майор Журавлёв. – Мы ещё не решили, что с тобой делать, а ты уже наполеоновские планы строишь. Одно запомни: если хитришь, вся твоя семья за тебя ответит. Щадить никого не будем.

– Как хотите, – стушевался Черников. – Я к вам со всей душой, а вы снова угрожаете.

– А ты как хотел? Пустая болтовня нас не устроит. Ещё раз подробно расскажешь весь распорядок дня Гуженко, а там посмотрим, что с тобой делать.

Тянуть дальше с ликвидацией начальника волостной полиции было нельзя. Савва Гуженко мог уже на следующий день послать десяток конных полицаев во главе со своим помощником Тимофеем Качурой искать пропавшего агента.

Качура, мужик ушлый, начнёт проверять окрестности и обнаружит лагерную стоянку. Отряд срочно готовился к передислокации, а особист Авдеев и лейтенант Мальцев с группой бойцов на двух повозках уже к ночи добрались до волостного центра Вязники.

Чтобы исключить всякую случайность, был расстрелян Игнат Черников, хотя Авдеев планировал работать с ним. В последние минуты перед смертью неудавшийся лазутчик заплакал, просил поверить ему, напомнил про семью и детей.

– Раньше надо было думать, – подтолкнули его к неглубокой яме. – Ты сам свою судьбу выбрал.

Майор Журавлёв понимал, что операция проводится почти без подготовки, люди рискуют, но иного выхода не видел – слишком близко подобрались полицаи к отряду. Пять человек осторожно шли по ночным улицам большого села, двое остались на окраине возле повозок. Группу вёл Матвей Рябов, хорошо знавший Вязники. В группу также входили пограничник Пётр Чепыгин и бывший военнопленный Викулов Иван.

Когда по задворкам и узким переулкам наконец приблизились к дому Саввы Гуженко, время подходило к часу ночи. В последних числах мая и в июне ночи в здешних местах стояли относительно светлые, темнота подступит лишь в июле. Это осложняло операцию. Дворовые собаки в основном молчали, немцы не любили шума по ночам и стреляли сквозь заборы.

Матвей Рябов вовремя заметил патруль и подал сигнал. Пять человек исчезли в густой, мокрой от росы траве. Двое полицаев с винтовками за спиной прошли шагах в десяти, ничего не заметив, и направились в другой конец села. Игнат Черников предупредил, что кроме патрулей Савву Гуженко охраняет дополнительный пост из двух полицаев.

Они неторопливо ходят между домом Гуженко и волостным участком. Триста метров туда и обратно. Это осложняло операцию. В случае любого шума мог прибежать дежурный наряд из участка. В первую очередь требовалось бесшумно ликвидировать пост.

Николай Мальцев и Пётр Чепыгин, отделившись от остальных, дождались, когда полицаи миновали их, и одновременно бросились на постовых. Оба были опытные пограничники, воевавшие с первого дня войны, и с постом было покончено за минуту.

Тяжело дыша, Чепыгин вытирал узкое лезвие трофейного эсэсовского стилета, затем вытащил из-за пояса убитого полицая две гранаты. Звякнула об утоптанную землю винтовка. Оба пограничника замерли. Вряд ли кто услышал этот негромкий звук, но в одном из окон дома Саввы Гуженко вдруг загорелся тусклый свет керосиновой лампы.

Позже, анализируя результаты ночной операции, Николай Мальцев пришёл к выводу, что много чего повидавший полицай инстинктивно почувствовал опасность. Позвонил дежурному по участку и спросил:

– Как обстановка?

– Нормально, господин начальник, – ответил дежурный полицай. – Люди на своих местах. Недавно пост мимо проходил, ничего подозрительного.

Савва Гуженко не хотел терять авторитет, поднимая тревогу только из-за своего предчувствия. Начнутся разговоры, что начальник полиции не спит ночами, боится диверсантов и партизан.

– Тимоха Качура на месте?

– Так точно. Недавно прилёг отдохнуть. Что, поднять его?

– Не надо. Сами не дрыхните и посты почаще проверяйте.

– Чего шефу не спится? – спросил помощник дежурного.

– НКВД мерещится. Ты выйди на крыльцо, оглядись хорошенько.

В эти же минуты, захватив автомат, вышел на крыльцо своего дома Гуженко. Старший лейтенант Авдеев угадал, что это начальник полиции. Не дожидаясь, когда вернётся Мальцев, шепнул Ивану Викулову:

– Я дам очередь, а ты сразу бросай «лимонку».

Скорострельность автомата «ППШ» – шестнадцать пуль в секунду, а усиленная «маузеровская» пуля пробивает человека насквозь. Виктор Авдеев стрелял точно в цель, но Гуженко, увидев вспышку, уже спрыгивал с крыльца. Две пули угодили в него, полицай ответил очередью из своего «МП-40», прошивая высокий забор из толстых досок. «Лимонка» рванула возле крыльца, зазвенели выбитые стёкла.

Ещё одна граната вышибла дверь в углу прочных ворот. Иван Викулов, стреляя из трофейного автомата, вбежал во двор, но не сразу разглядел начальника полиции, притаившегося за крыльцом.

Очередь из такого же автомата простучала коротко – магазин опустел. Бывший военнопленный, командир роты Красной Армии, Викулов дёрнулся от удара в бок. Савва Гуженко не верил, что его смогут так легко взять посреди большого села в собственном дворе. Через несколько минут сюда сбегутся посты и дежурный наряд волостного участка. Надо продержаться эти минуты…

Гуженко передёрнул затвор массивного «вальтера», хрипло крича:

– Пошли вон, сволочи! Живьём в землю закопаю!

– Не успеешь, – бормотал лейтенант Викулов, нажимая на спуск.

Очередь прошила начальника полиции, пистолет вывалился из рук. На крыльцо выскочила молодая женщина, сожительница Саввы. Иван Викулов, насмотревшийся в лагере, как закапывают в землю, вешают, сжигают полумёртвых людей, щадить никого не собирался. Пули сбросили женщину с крыльца, она упала рядом с человеком, которого боялся весь район.

Особист Авдеев, убедившись, что начальник полиции мёртв, подобрал пистолет. Викулов зажимал ладонью окровавленный бок, а на улице вперемежку стучали винтовочные выстрелы и автоматные очереди.

– Сможешь идти, Иван?

– Смогу.

– Уходим. Автомат захватите.

Поджечь дом полицая времени не оставалось. Николай Мальцев прижал к земле очередями из «ППШ» подоспевший патруль. Из-за берёзы стрелял Матвей Рябов. Это дерево когда-то посадил прежний хозяин дома, директор местной школы. Незадолго до прихода немцев он ушёл в лес, возглавив партизанский отряд. Мало кто из того отряда пережил первую военную зиму.

Директор вместе с несколькими партизанами погиб в коротком бою возле обледеневшей землянки. Немцы из «айнзатцкоманды» с удивлением рассматривали почерневшую от копоти нору, где прятались остатки отряда, надеясь дожить до весны. Нары, застеленные соломой и тряпьём, жестяная печка, крошечное окошко, составленное из кусков стекла.

И тела обмороженных истощённых фанатиков (почти все коммунисты), отказавшихся сдаться. Они выпустили оставшиеся патроны, тяжело ранили двоих солдат и были расстреляны пулемётным огнём.

– Фанатики, – покачал головой офицер. – Таких нельзя оставлять в живых. Соберите оружие и документы, а их берлогу взорвите.

– А что делать с телами? – спросил фельдфебель.

– Оставьте на закуску зверью.

Семью погибшего директора ещё осенью отправили в концлагерь, а в доме поселили известного на всю округу своей жестокостью начальника полиции Шамраева, позже дослужившегося до главы районной полиции. Шамраев был застрелен особистом Авдеевым, а в дом переехал новый начальник полицейского участка Михаил Саяпин.

За старание получил пулю в собственном сортире. И вот новый хозяин, не уступавший по жестокости Шамраю, Савва Гуженко остался лежать у крыльца, пробитый несколькими пулями и осколками гранаты.

Матвей Рябов вставил в казённик винтовки новую обойму. В сотне шагов частыми вспышками ударил «дегтярёв». Твёрдая берёзовая древесина пока защищала Матвея. В разные стороны разлетались лохмотья белой коры, падали срезанные ветки.

Бывшего бойца ОГПУ Туркестанского округа Матвея Рябова трудно было испугать. Много чего повидал, повоевав с басмачами, а угодив в полицейский подвал, вообще не надеялся выбраться оттуда живым. Выбили полдесятка зубов, молотили палками, подвешивали вниз головой, пока в очередной раз не терял сознания.

Сейчас Рябов мстил. Не щадя себя, вступил в неравный поединок с пулемётным расчётом. Всадил пулю под горло полицаю-пулемётчику, ранил помощника.

Группа перебежками уходила к окраине села. Свою задачу они выполнили, осталось добраться до леса. Полицаи напролом не лезли, стреляя издалека. Немецкий гарнизон не знал, что происходит. Комендант считал, что на них напал партизанский отряд, и пытался дозвониться до райцентра. Гарнизон насчитывал около двадцати солдат, и рисковать ими обер-лейтенант не хотел.

На тёмных улицах села сверкали вспышки пулемётных и автоматных очередей, стучали винтовочные выстрелы. В начале зимы сорок второго года сразу несколько отрядов нанесли удар по гарнизону Вязников. Крепко досталось полицаям, но погибла и половина комендантского взвода во главе с лейтенантом, ветераном Первой мировой войны. Новый комендант не желал повторять ошибки покойного лейтенанта и приказал в ожидании подмоги вести огонь из всех стволов.

Возможно, он был прав. Хотя действовали лишь пятеро бойцов особого отряда НКВД, но опытные, хорошо вооружённые диверсанты сумели уничтожить кроме Саввы Гуженко ещё нескольких полицаев. Раненые покидали место боя, внося ещё большую панику. Большинство считали, что нападавших не менее полутора десятков, если рискнули ворваться в хорошо охраняемое село и ликвидировать начальника полиции.

Группа сумела прорваться к окраине, где их ждали повозки. Трое бойцов получили ранения, но Виктор Авдеев сумел вывести всю группу. Дерзкая, спланированная буквально на ходу операция завершилась успешно.

Был уничтожен один из наиболее опасных руководителей полиции, который смог подобраться вплотную к отряду «Застава». Гуженко практически вычислил его местонахождение и в ближайшее время готовил удар. Со смертью начальника волостной полиции оборвались многочисленные нити агентурной сети, которую создал Савва.

Немцы, поставив на его должность Тимофея Качуру, провели ответную операцию, но отряд сменил место стоянки. Несколько сот полицаев, комендантская рота, специальная команда двое суток прочёсывали местность. Отряд сумел раствориться в гуще леса, обширных болот, ещё не просохших после половодья, и временно затаился.

В кольцо окружения угодила группа разведчиков. Четверо бойцов вели бой, пока не кончились патроны. На предложения сдаться отвечали прицельными выстрелами, а затем двое уцелевших бойцов подорвали себя гранатой. Обозлённые потерями в этом коротком ожесточённом бою, немцы сожгли ближайшую деревню и расстреляли более ста её жителей.

Уничтожение начальника вяземской полиции, на котором было достаточно крови, вызвало оживление среди людей. Не так и сильна эта власть, если сам Гуженко, охраняемый целой толпой приспешников, подох в собственном дворе, а тело его в исподнем белье полдня валялось возле дома.

Следующей целью для Авдеева стал глава районной управы Бронников, враг не менее опасный, чем Гуженко. Если Савва, по сути, был ищейкой и безжалостным палачом, убивавшим любого подозреваемого в связях с отрядом НКВД или партизанами, то с Антоном Леонидовичем Бронниковым дело обстояло сложнее.

Бывший исполкомовский работник, перешедший осенью сорок первого года на сторону новой власти, никого лично не трогал. Действовал обдуманно, через подставных лиц и помощников. Хорошо зная район, местных активистов, он начал свою деятельность с того, что помог оккупационным властям вычислить и уничтожить подпольную организацию и партизанский отряд, возглавляемый директором вяземской школы.

Бронников не торопился выкладывать новым хозяевам всё, что знал. Со стороны он выглядел интеллигентным представителем нового класса, ненавидевшим коммунистов, евреев и с сочувствием относившимся к простым людям.

С его помощью комендатура имела информацию о подпольщиках, оставленных в районе, коммунистах, наверняка связанных с партизанами и позже – с разведывательно-диверсионным отрядом «Застава». Осенью сорок второго года на станции, примыкающей к райцентру, в связи с неисправностью путей скопилось более десятка немецких воинских эшелонов.

Авиация Брянского фронта очень вовремя нанесла бомбовый удар, в результате которого сгорело большое количество техники, были убиты и покалечены несколько сот солдат и офицеров. Стало ясно, что к передаче информации причастны подпольщики.

Районная подпольная организация была выявлена и уничтожена с помощью Бронникова в сентябре-октябре сорок первого года. С местным отделением гестапо связался Антон Бронников и сообщил о новой подпольной организации, возникшей при содействии отряда НКВД «Застава».

– Что же вы раньше молчали? – выговаривали гестаповцы главе районной управы.

– Думаете, так просто было вычислить это новое змеиное гнездо? – парировал Бронников, одетый в полувоенный коричневый костюм со свастикой на галстуке. – За каждым моим шагом следят, уже совершили два покушения.

Антон Леонидович сочинял. Он был слишком осторожен, занимаясь в основном административной и хозяйственной деятельностью. Но это не помешало ему вычислить молодёжную подпольную организацию и продиктовать гестаповцам список фамилий.

После пыток руководители подполья были повешены на площади перед бывшим райкомом партии, а остальные подпольщики и несколько десятков заложников расстреляны в песчаном карьере.

Два-три человека, не выдержавших пыток, дали подписку о сотрудничестве и были выпущены на свободу. Гестапо с помощью Бронникова ткало свою собственную сеть информаторов.

Командир отряда Журавлёв, его заместитель Кондратьев, особист Авдеев и лейтенант Мальцев обсудили разработанный план ликвидации Бронникова. Глава районной управы был осторожным и расчётливым человеком. Выезжая за пределы райцентра, он, как правило, посещал ближние населённые пункты, иногда бывал в Вязниках, но всегда соблюдал осторожность.

Немцы выделили Бронникову легковой автомобиль «ГАЗ-М1», в котором он разъезжал в сопровождении телохранителя и часто брал с собой семнадцатилетнего сына, также работавшего в управе. Но это только в пределах районного городка. Когда выезжал в сёла, Бронникова сопровождала полуторка, где сидели семь-восемь полицаев, одетых в новые мундиры с белыми повязками на рукавах.

После появления в окрестностях отряда НКВД «Застава» глава управы поездки сократил, стараясь не удаляться от райцентра дальше чем на 10–15 километров. Но комендант требовал от Бронникова активной работы с населением, и Антон Леонидович вынужден был посещать и отдалённые сёла.

Надо отдать должное его способностям и умению разговаривать с колхозниками, агитировать молодёжь ехать на работу в Германию. Но всё это срабатывало год-полтора назад. К лету сорок третьего года даже те, кто не мог простить советской власти бездумно проведённую коллективизацию, разрушившую множество крепких крестьянских хозяйств, уже были сыты по горло «новым порядком».

Карательные отряды, аресты и расстрелы людей, подозреваемых в связях с партизанами, всё более затрудняли агитацию. В первой половине сорок третьего года далеко не все жители оккупированных сёл верили в победу Красной Армии. Но серьёзно пошатнулась вера в проводимую местными властями агитацию, что германская армия добьётся новых успехов.

Молодёжь прятали от угона в Германию, на полицаев и немецких солдат смотрели с плохо скрытой ненавистью. Массовые расстрелы заложников, презрительное отношение оккупантов к людям, откровенное мародёрство сыграли свою роль.

Виктор Авдеев получил информацию, что Бронников через два дня выезжает в село Загоскино, расположенное в двадцати шести километрах от райцентра. Было решено устроить засаду на дороге и уничтожить главу управы вместе с полицаями. Недолго колебались, как поступить с сыном Бронникова, если он окажется в машине.

– Гадёныш ещё тот, – заявил Авдеев, который имел полную информацию о семье Бронникова. – Семнадцать лет, а уже в близкой дружбе с немецкими офицерами. Те ему «вальтер» подарили, он с ним днём и ночью не расстаётся. В карательных операциях участие принимал, хотя папаша его оберегает.

Была подготовлена группа из восемнадцати человек, которую должны были возглавить особист Виктор Авдеев и командир взвода лейтенант Николай Мальцев. Как всегда, на такие операции брали снайпера Василя Грицевича.

В группу входили два пулемётных расчёта, несколько сапёров на случай установки мин, а на будущее место засады направили разведку. Задание считалось ответственным. О ликвидации предателей, занимавших высокие посты, информировали Москву. Короткие сообщения об этом помещались в газетах.

Учли все мелочи. Перед выездом надёжный человек должен был предупредить Авдеева, в какое именно время отбудет в свой последний вояж глава управы и сколько человек охраны будет с ним. Операция предстояла непростая, но Авдеев, предусмотрев все возможные неожиданности, был уверен в успехе. Группа состояла из надёжных, проверенных в бою людей, исключение сделали для нескольких новичков из молодого пополнения – в основном бывших подпольщиков.

Набивая диски к ручному пулемёту, Афанасий Рымзин, бывший партизан отряда «Сталинцы», осмотрел тщательно почищенный, смазанный помощником «дегтярёв» и одобрительно кивнул:

– Оружие к бою готово. Прикончили Савву Гуженко, второму предателю тоже недолго землю топтать осталось. Наш особист и лейтенант Коля Мальцев своё дело знают.

Но, как часто случается на войне, события приняли совсем другой оборот.

За пару часов до выхода старшего лейтенанта Авдеева вызвал к себе начальник отряда Журавлёв и ознакомил с только что полученной шифрограммой. Начальник особого отдела Брянского фронта поручал срочно выяснить, что за объект строится немецкой инженерной частью вблизи разъезда «Двести восьмой километр».

По существу, шифрограмма была адресована Авдееву. Особисту отряда предлагалось провести экстренные встречи с агентурой и лично с соблюдением всех мер предосторожности осуществить разведку на местности. Подчёркивая важность задания, указывалось, что в ближайшие дни результаты разведки ожидает генерал Судоплатов.

И Журавлёв, и Авдеев знали, что неподалёку от разъезда расположен небольшой полевой аэродром, где дислоцируются несколько лёгких самолётов-наблюдателей, а недавно было переброшено звено истребителей «Мессершмитт-109» (четыре самолёта).

Для партизан и бойцов отряда «Застава» эта небольшая эскадрилья представляла существенную опасность. Лёгкие самолёты «Хеншель-123» и «Хеншель-126» порой бесшумно налетали с тыла на боевые группы, сбрасывая бомбы и обстреливая бойцов из пулемётов.

Трёхместный наблюдатель «Шторьх» на малой скорости облетал лесные массивы, высматривая лагерные стоянки. Стрельбу он не открывал, но через час-два появлялись мобильные группы военной полиции и комендантские части на бронетранспортёрах.

Было не совсем понятно, почему высокое руководство заинтересовалось этим мелким аэродромом, который действовал в тылу. Но появление четырех «Мессершмиттов» свидетельствовало, что немцы придают затерянному в глуши аэродрому особое значение. «Мессеры» не гонялись за партизанами, редко вели патрулирование. Но однажды, когда вблизи разъезда появились два советских истребителя, вся четвёрка дружно взмыла в воздух и в коротком бою сбила оба самолёта-разведчика.

Один из наших лётчиков спрыгнул с парашютом. На его поиски немцы бросили всю имевшуюся авиацию, несколько сот солдат, полицаев и специальную команду со служебно-разыскными собаками.

По слухам, лётчик отстреливался и последнюю пулю пустил себе в голову. По другим данным, его взяли в плен. В любом случае вокруг всей этой истории висела пелена секретности. Ничего не смогли выяснить подпольщики, имевшие своего человека в комендатуре.

– Вот такие дела, – подвёл итог совещания майор Журавлёв и отложил в сторону листок с текстом шифрограммы. – Придётся тебе, Виктор, с этими загадками разбираться. Бронниковым займётся Николай Мальцев. А ты, товарищ старший лейтенант, бери сколько надо людей и выполняй приказ.

– Там мне толпа не нужна. Как раз Мальцев бы и пригодился. «Языка» надо будет брать, а Мальцев и Чепыгин спецы в этом вопросе.

– Наверное, и снайпера Грицевича попросишь?

– Без снайпера обойдусь, но Николай Мальцев нужен.

– А кто группу по ликвидации Бронникова возглавит? Фёдор Кондратьев у нас главный специалист-взрывник, к тому же мой заместитель. У него дел на железной дороге хватает.

– Будько Яков Павлович с ликвидацией предателя справится, – предложил кандидатуру старшины Виктор Авдеев. – Опытный пограничник, в Туркестане с басмачами дрался. На рожон не полезет, сделает всё как надо.

Но неожиданно вмешался комиссар Зелинский.

– Уничтожение предателя Бронникова – это политическое мероприятие, – заявил он. – Исполнение приговора советского народа, о чём будет широко оповещено население. Товарищ Сталин призывает…

– Хватит, – отмахнулся Журавлёв. – Это прежде всего боевая операция. Бронников – продуманный и осторожный враг. И хотя мы сформировали группу с запасом, восемнадцать человек против десяти полицаев, от этой гадюки можно ждать чего угодно.

– Иван Макарович, ты не доверяешь собственному комиссару?

В голосе Зелинского звучала неприкрытая обида. Авдеев вздохнул и отвернулся, он не верил в искренность Ильи Борисовича – замполита отряда в капитанском звании. В сорок первом году он был политруком заставы и за два военных года поднялся в звании лишь на одну ступень. Зелинский знал, что многие его коллеги уже ходили с майорскими звёздами, а кто-то прыгнул и повыше, не говоря о наградах.

Сейчас представлялась реальная возможность показать себя в бою, уничтожить фашистского прихвостня, который в своей продажной газетёнке покушался даже на светлое имя товарища Сталина. Зелинский не слишком задумывался, насколько опасны такие люди. Для него они были трусливые предатели, прихвостни, которых надо смело и безжалостно уничтожать.

Командир отряда Журавлёв и его заместитель Кондратьев были против участия комиссара в операции. Тем более, являясь старшим по званию и должности, капитан Зелинский становился командиром группы. Он имел боевой опыт, но Журавлёв не видел в нём качеств, необходимых руководителю, возглавлявшему самостоятельную операцию.

Однако комиссар сумел убедить Журавлёва, что справится, и командир отряда «Застава» скрепя сердце согласился.

– Илья Борисович, прислушивайся к советам старшины Будько, – сказал он напоследок. – Яков Павлович опытный чекист и повоевал достаточно.

– Конечно, – кивнул Зелинский. – Все вопросы будем решать вместе.

Фёдор Кондратьев недоверчиво усмехнулся. Он видел, что старшина не слишком доволен, но, как всегда, смолчал. А чего рассуждать? Приказ получен, остаётся его исполнять.

Две группы вышли почти одновременно ранним июньским утром. Авдеев, Мальцев, сержант Чепыгин и боец Луков Иван, хорошо знавший местность. Авдеев и Мальцев прикинули, что четырёх человек вполне хватит, чтобы провести разведку и, если повезёт, взять «языка».

На час позже двинулась вторая группа из восемнадцати человек. Комиссар Зелинский произнёс речь о важности полученного задания, призвал каждого бойца к бдительности и мужеству. Увидев, как нетерпеливо поглядывает на часы старшина Будько, поморщился, но речь довёл до конца.

Неподалёку от разъезда «Двести восьмой километр» строился полевой аэродром, приспособленный для приёма истребителей и бомбардировщиков. Учитывая, что в здешних местах летом часто идут дожди, немецкие сапёры заканчивали сборку взлётной полосы из лёгких металлоконструкций.

Они плотно прилегали к земле, были покрыты вьющейся травой, маскировочной сеткой и были способны выдержать вес тяжёлых бомбардировщиков «Хейнкель-111», «Юнкерс-88», не говоря о штурмовиках.

В течение суток разведывательная группа уже имела представление о размерах аэродрома, разглядели зенитную батарею из шести 37-миллиметровых пушек и нескольких крупнокалиберных пулемётов, временно укрытую в перелеске.

Наблюдение вели с расстояния двух с половиной километров, подойти ближе не удалось. Ранним утром едва не угодили на минное поле. Николай Мальцев успел разглядеть взрыватель прыгающей мины, на которую едва не наступил. При сработке взлетающая на полтора метра мина могла изрешетить всех четверых разведчиков.

Когда осторожно отползали, ощупывая руками землю, группу едва не засёк патрульный мотоцикл. Тяжёлый «Цундапп» с пулемётом в коляске прошёл в ста шагах от разведчиков. Авдеев понял, что дальнейшее продвижение слишком опасно. Все четверо укрылись в густой траве, хотя поначалу хотели добраться до островка кустарника.

– Слишком заметные кусты, – шепнул Авдееву Николай Мальцев. – Лучше уж в траве укрыться.

Спустя пару часов кустарник проверил очередной патруль, а затем долго осматривал окрестности в бинокли. Трава и хорошая маскировка спасли группу. Когда патруль укатил, Иван Луков вытер пот и пробормотал:

– День ещё не начался, а мы дважды едва не вляпались. Думаете, долго мы в этой траве просидим? Не с мотоцикла, так с самолёта засекут.

Авдеев с ним согласился, и все четверо осторожно отползли в мелкий овражек, залитый на полметра дождевой водой. Отсюда и наблюдали, постоянно ожидая появления нового патруля. Напряжение отбило всякий аппетит, только жадно пили воду из фляжек. Мутную взвесь пить не рискнули, терпели, лёжа по пояс в воде.

Когда неподалёку прошёл на бреющем полёте «Хеншель», Авдеев шепнул Николаю Мальцеву:

– Забрались к чёрту в пасть. Завтра здесь оставаться нельзя – заметят нас. Надо брать «языка» и уходить. В общем, дело ясное. Готовят фрицы ударный аэродром, а подробнее нам только «язык» может ситуацию прояснить.

Но с «языком» не получилось. Ближе к вечеру немецкие сапёры обнаружили возле минного поля следы группы. Завыла сирена, взлетели сигнальные ракеты, и всё вокруг пришло в движение. Ждали темноты, но вдоль овражка уже шагало, рассыпавшись в цепь, патрульное отделение.

Подпустив солдат поближе, открыли огонь из автоматов. Трое-четверо были убиты или тяжело ранены, остальные залегли. Группу спасла темнота, но, пока отступали, получил ранение в руку Иван Луков. Расстреляли почти все патроны, отрываясь от погони. В отряд вернулись через двое суток, кружным путём через болото, чтобы не навести на след разыскных собак.

Журавлёв выслушал доклад, задал несколько вопросов. Глядя на измотанных долгой дорогой разведчиков, исцарапанных ветками, в комбинезонах, покрытых болотной жижей, вздохнул и отправил Авдеева, Мальцева и Чепыгина отдыхать. Рана, полученная Иваном Луковым, воспалилась. В санчасти ему уже делали операцию.

Новый хирург Олег Ткачук, обрабатывая рану, выговаривал бойцу:

– Что же вы так запустили ранение? Очень просто столбняк подхватить или заражение крови. Мало ли людей от этого умирают.

Иван терпел боль молча, стиснув зубы. Лейтенант Ткачук оперировал тщательно, не торопясь. Когда хотел сделать бойцу ещё какое-то замечание, начальник санчасти Наталья Малеева перебила его:

– Пусть отдохнёт парень пяток минут. – И протянула Ивану мензурку со спиртом. – Выпей, а то сознание от боли потеряешь.

– Нежелательно бы, – начал было Олег Ткачук, но Малеева отмахнулась:

– Если новокаина не хватает, то очень даже желательно. Только спиртом и спасаемся. Или самогоном…

Особист Авдеев задержался в командирской землянке.

– Не обессудь, Иван Макарович. Что смогли – сделали. Крепко фрицы аэродром охраняют, не подойдёшь близко.

– Дело-то, в общем, ясное, – согласился майор Журавлёв. – Сегодня же пошлём шифрограмму в штаб фронта. Если у них вопросы возникнут, придётся ещё разок сходить.

– Комиссар со своей группой вернулся?

– Вернулся.

– Ликвидировали Бронникова или нет?

Журавлёв безнадёжно отмахнулся:

– Спасибо сам ноги унёс. Поговори с ним или с Яковом Павловичем Будько. Старшина расскажет, как они отвоевались.

Ликвидация главы районной управы Бронникова сорвалась. Обвинять во всём комиссара Зелинского было бы не совсем объективно, но организовать операцию должным образом он не сумел. Сыграли свою роль и непредвиденные обстоятельства, а больше всего осторожность и чутьё предателя Бронникова.

Глава управы выехал, как всегда, на легковой машине, которую сопровождала полуторка с десятью полицаями. Возможно, просочилась какая-то информация, и Бронников принял дополнительные меры безопасности.

Перед выездом послал проверить маршрут ещё шестерых полицаев на двух конных повозках и попросил у коменданта «для поднятия престижа» выделить ему два мотоцикла сопровождения. Комендант усмехнулся:

– Что, НКВД боишься?

– Я им поперёк горла. Слышал, что вынесли мне приговор расстрелять, как предателя.

– Война… все мы под богом ходим, – посочувствовал ему комендант. – Но мотоциклов лишних у меня нет. Впрочем, выделю опытный экипаж с пулемётом.

Ещё два «дегтярёвых» имели полицаи в полуторке – охрана была неплохая. И всё же у комиссара Зелинского имелись все возможности нанести точный удар. Подвела нерешительность и допущенные ошибки. Когда мимо засады проехали две повозки с группой полицаев, проверяющих маршрут, комиссар приказал отступить от дороги ещё метров на тридцать.

– Сквозь кусты стрелять придётся, – сразу возразили старшина Будько и пулемётчик Афанасий Рымзин.

– Зато нас раньше времени не обнаружат. Грицевич, ты тоже близко к дороге не лезь.

– Мне что, в лесу спрятаться? – огрызнулся снайпер.

– Выполняй приказание, – с трудом сдерживал раздражение Зелинский. – Из-за тебя вся операция может сорваться. Отличиться рвёшься, а о других не думаешь.

Кроме того, комиссар отряда нарушил обязательное правило – выставлять два небольших дозора перед засадой и в тылу боевой группы. Он не хотел распылять людей. Восемнадцать бойцов не так и много, а дозоры будут отсиживаться в стороне.

Поджидая Бронникова, комиссар заметно нервничал. Без нужды суетился, отдавал противоречивые команды, что-то высматривал, пока его не одёрнул старшина Будько.

И всё же, несмотря на явные ошибки, бой начался удачно. Полуторка, двигавшаяся впереди, налетела на мину, установленную сержантом Андреем Постником. Взрыв выбил передний мост, разнёс двигатель, были убиты два полицая, сидевших в кабине.

Остальные торопливо выпрыгивали из кузова, некоторые контуженые. Засада открыла дружный огонь, но мешали целиться кусты. Бронников, не потерявший самообладания, понял, что под пулями «эмку» не развернуть. Скомандовал водителю:

– Прорывайся вперёд!

Вместе с телохранителем, выставив стволы автоматов, открыли ответный огонь длинными очередями. Афанасий Рымзин пытался достать машину Бронникова из своего «дегтярёва», но отсутствовал нужный обзор.

Он выбежал к дороге и выпустил остаток диска. Телохранитель был убит, несколько пуль угодили в двигатель. Бронников съёжился за сиденьем, «эмка», дымя, уходила рывками.

– Огонь по предателю! – выкрикивал Зелинский.

Но полицаи из охраны, придя в себя, открыли беглую стрельбу. Афанасий Рымзин, которого когда-то едва не отдали под суд за походы в гости к брату-полицаю, перезарядил под огнём пулемёт. Встав в полный рост, он успел всадить в «эмку» ещё одну очередь, но угодил под пули полицаев.

Тяжело раненный Рымзин дополз до кювета, стал пристраивать «дегтярёв». В глазах всё расплывалось. Из последних сил он нажал на спуск, длинная очередь рассыпалась веером, срезая кусты.

Старшина Будько и несколько бойцов прижали полицаев автоматным огнём. «Эмка» уже исчезла на лесной дороге, а полицаи, зная, что пощады не ждать, отчаянно оборонялись. Будько с двумя бойцами подползли ближе и бросили несколько гранат.

Полицаи отступали в сторону деревни, надеясь на подмогу. Рядом с Будько взорвалась «лимонка». Опытный старшина успел прижаться к земле, прикрыв голову автоматом. Боец рядом с ним ворочался, зажимая пробитое плечо. Старшину спасли быстрая реакция и автомат, в который угодило несколько осколков.

В изодранной гимнастёрке, оглушённый взрывом, старшина стрелял из наградного «маузера». В этот момент открыл огонь из скорострельного «МГ-42» мотоцикл сопровождения. Немцы из комендантской роты не торопились подставлять себя под пули, но с двухсот метров пулемёт в первые же минуты тяжело ранил двух бойцов, а одного срезал наповал.

Илья Борисович Зелинский, замполит диверсионного отряда «Застава», видя, что операция сорвалась, в отчаянии посылал очереди из своего «ППШ». Что делать дальше, он не знал. Отступать?

Пулемётная очередь снесла земляной бугор, за которым прятался Зелинский. На мелкие части раскололся камень, пули с жутким свистом проносились над головой. А где же наши пулемёты? Почему они молчат?

– Пулемётчики, вперёд! – хрипло выкрикивал комиссар.

Он не знал, что один «дегтярёв» был разбит гранатой, а место погибшего Афанасия Рымзина занял неопытный помощник. Неизвестно, чем бы всё кончилось, но снайпер Василь Грицевич достал немецкого пулемётчика пулей в голову, вложил ещё одну пулю в двигатель «Цундаппа». Мотоциклист, сообразив, что находится под прицелом снайпера, отогнал «Цундапп» за деревья. Наскоро перевязали тяжело раненного пулемётчика, а его место занял помощник-ефрейтор.

Видя, что полицаи отступают, Яков Павлович Будько приказал тоже отходить – группа понесла слишком большие потери. В повозку положили четверых погибших, уносили на себе раненых.

Капитан Зелинский, понимая, что навсегда потеряет авторитет, остался прикрывать группу. Выпустил в мотоцикл запасной диск «ППШ». Затем добежал до «Цундаппа». Добил раненого ефрейтора, попытался снять пулемёт, но огонь обжёг ему руки. Комиссар, вскрикнув, отшатнулся.

Его подхватил под руки Андрей Постник.

– Уходим, Илья Борисович. Возьми автомат, у водителя забрал.

– А как же задание? Не выполнил я его.

– Всё в порядке. Вон грузовик и мотоцикл горят. Троих фрицев и полицаев полдесятка прикончили. Теперь, дай бог, от погони уйти.

О неудачной операции предпочли не вспоминать, чтобы не подрывать авторитет замполита отряда НКВД.

Дней через пять городского главу Бронникова всё же подкараулили на улице райцентра. Лейтенант Мальцев и сержант Чепыгин, опытные пограничники, одетые в полицейскую форму, расстреляли его в упор вместе с новым телохранителем и прикололи листок бумаги с короткой надписью: «Казнён как предатель».

Оба сильно рисковали, но на карту был поставлен престиж отряда. Отстреливаясь от погони, Мальцев и Чепыгин сумели по переулкам покинуть городок. Их прикрывали ещё трое бойцов и конная группа лейтенанта Коробова, командира партизанского отряда «Смерть фашизму».

Дорого обошлась ликвидация предателя Бронникова. В бою погибли четверо партизан Коробова, немцы расстреляли более ста заложников. Однако эта акция получила широкий резонанс среди населения. Люди видели, что не так и сильна новая власть, а многие полицаи и служащие немецких учреждений стали откровенно побаиваться возмездия.

Зелинский ходил по лагерю как потерянный, от него попахивало водкой. Майор Журавлёв вызвал его к себе, приказал обновить список бойцов, поговорить с молодёжью.

– Воевал ты как мог, в кустах не прятался. А потери… что ж теперь? Погибших не воротишь. Возвращайся к своим комиссарским делам и не дури.

Глава 6

Задание особой важности

Июнь выдался знойным и переменчивым. В лесу стояло марево от испарений, не давали житья мошка и комары. Раны, полученные бойцами, заживали плохо, приходилось постоянно менять повязки, накладывать свежие бинты, которых не хватало, как и других медикаментов.

Через несколько дней невыносимой жары задувал северо-западный ветер, тащил клочья облаков, которые постепенно застилали небо зловещей свинцово-фиолетовой пеленой. Становилось темно, как поздним вечером, начинался дождь, превращаясь в ливень. Молнии сверкали яркими ломаными столбами, порой окутывая небосвод сплошной сеткой электрических разрядов.

Их треск сменялся грохотом особенно сильных ударов. Лейтенант Мальцев невольно закрыл глаза, ослеплённый сильной вспышкой, а грохот близкого удара оглушил его. Огромный тополь переломился надвое, одна часть горела. Пламя с шипением выбивалось изнутри, его не могла погасить поначалу даже стена падающей воды. Затем огонь понемногу утих, а через считаные минуты лагерную стоянку отряда «Застава» потряс новый удар молнии.

Обвалилась одна, затем вторая землянка. Бойцы набивались в уцелевшие, стоя по колено в воде. Командир отряда майор Журавлёв вошёл в санчасть – закопанный в землю сруб. С потолка текло, воды здесь тоже хватало, но крепкое строение не поддавалось непогоде. Раненые, поджав ноги, сидели на нарах, курили.

– Весёлая погодка! – присаживаясь на уголок, сказал Журавлёв. – Фрицы под таким дождём не воюют, да и дороги размоет, дня три не пройдёшь не проедешь.

Санитарки Люся Лунёва и Маша Шестакова собирали в вёдра и тазы воду, выплёскивали их наружу. Начальник санчасти Наталья Малеева осматривала тяжело раненного бойца, прислушиваясь к его прерывистому дыханию. Хирург Олег Ткачук и медсестра Зоя Бородина стояли рядом.

– Утром потеплеет, на солнышке прогреется парень, – сказал Ткачук. – Молочка горячего с мёдом…

– Какое молочко? – раздражённо отозвалась Наталья Малеева, которой недавно присвоили старшего лейтенанта. – Пневмония у него, одно лёгкое отказало и второе на ладан дышит. Парень сутки без сознания… такие вот мы врачи хорошие.

– Две пули в грудь, – вздохнул Журавлёв. – И в нормальных условиях не каждый выживет.

Медсестра Зоя Бородина усмехнулась, а начальник санчасти Малеева приказала ей:

– Проводи лишних из санчасти. Набились, накурили, человек задыхается. Не растают под дождём.

Майор Журавлёв, понимая, что в первую очередь эти слова обращены к нему, поднялся и шагнул к двери. Когда-то они были близки с Натальей. Затем отыскались следы потерянной в сорок первом году семьи Ивана Макаровича, и Наталья Малеева стала избегать Журавлёва. Можно её понять. Наталье всего двадцать три года, а Журавлёву под сорок – дети уже взрослые. Да и по слухам, в неё влюбился хирург Олег Ткачук. Оба молодые, неженатые. Кажется, Наталья отвечает ему взаимностью.

Майор вернулся в штабную землянку. Дождь закончился, ординарец наводил порядок, Фёдор Кондратьев сидел над бумагами. Слышались команды старшины Будько, который, не дожидаясь, пока просохнет земля, уже занимался восстановлением землянок. Просунув голову в дверь, спросил:

– Иван Макарович, разрешите огонь развести, ужин варить пора. Да и пару костров разжечь – посушиться. Небо в облаках, фрицы не полетят.

– Давай, – кивнул ему Журавлёв. – Что там на ужин?

– Похлёбка грибная. Хоть без мяса, зато горячая. Раненым и больным по сто граммов самогона.

– Остальным не хватит?

– Нет. В отряде уже семьдесят шесть человек. Да и нечего молодым к спиртному привыкать.

Отряд снова быстро растёт. Недавно получили пополнение из Москвы: подготовленных в спецшколе НКВД опытных бойцов: подрывников, радистов, специалистов по диверсиям. Сбросили с «Дугласа» мешки со взрывчаткой, патронами, новыми минами, медикаментами. И снова зашифрованные приказы: «Обстановка на фронте напряжённая, усильте активные действия на железной дороге, на пути следования автомобильных колонн».

То, что немцами готовится наступление, ясно по многим признакам. В сторону фронта усиленно перебрасываются эшелоны с техникой и людьми. Узловая станция в райцентре окружена кольцом охраны, усилили зенитное прикрытие.

Частоколом торчат массивные стволы тяжёлых 88-миллиметровых зенитных орудий. Счетверённые 20-миллиметровые установки хорошо замаскированы и готовы обрушить на нашу бомбардировочную авиацию плотный огонь. Усилили пропускной режим, арестовали несколько железнодорожников, подозреваемых в связях с НКВД и подпольем.

Железная дорога обложена на десятки километров охраной. Часть охраны – крестьяне из ближних деревень. Им доходчиво объяснили, что за диверсии в зоне их ответственности ответят не только они, но и оставшиеся дома семьи.

Объезжая посты, новый начальник волостной полиции Тимофей Качура скалит зубы и весело напоминает:

– Проспите бандитов – ждите карателей. А вас, как ёлочные игрушки, вдоль дороги развесим.

– На чём вешать будете? – угрюмо отозвался один из сельчан. – Весь лес вокруг дороги спилили.

– Для тебя дерево специально найдём!

Пришпорив коня, сбил мужика с ног и перетянул плетью.

– Говорливые слишком стали. Если бандиты хоть один взрыв поблизости устроят, живьём в землю втопчу.

Провожая удалявшуюся группу конных полицаев, мужики плевали вслед:

– Сову прикончили, Бронникова тоже. Эх, жаль, Качура под пулю не угодил.

А старшего лейтенанта Авдеева снова вызвал к себе Журавлёв и, придвигая папиросы, с досадой проговорил:

– Опять «Двести восьмой километр» всплывает. Пока мы тут воевали да землянки заново отстраивали, фрицы перегнали туда не меньше полусотни самолётов.

– Откуда сведения?

– Аэрофотосъёмка показала.

– С высоты много не разглядишь, – недоверчиво заметил особист. – Особенно с нашей аппаратурой. Там и ложный аэродром могли построить, а могли сотню бомберов и штурмовиков перегнать. Придётся снова туда наведаться.

– Формируй срочно группу, – сказал Журавлёв. – До линии фронта две сотни километров, а там не аэродром, а скорее всего авиабазу формируют. На этот раз всё досконально выяснить надо, «языка» любыми способами взять. Может, у тебя человек надёжный на разъезде имеется?

– Есть. Только от разъезда до аэродрома двадцать километров. Но парень толковый, думаю, поможет.

– Кого с собой возьмёшь, Виктор Степанович?

– Николая Мальцева, Василя Грицевича, Петра Чепыгина. Опытный сапёр понадобится, Андрея Постника надо в группу включить. Ну, может, ещё Павла Шестакова. Не хочется его в такое опасное дело впутывать. Но парнишка толковый, на железке подрабатывал, разъезд как свои пять пальцев знает. Я через него надёжного человека там приобрёл.

– Шесть человек, – подвёл черту майор Журавлёв. – Не многовато? Да ещё самых подготовленных бойцов забираешь.

– Фёдор Кондратьев с тобой остаётся, Яков Павлович Будько… комиссар Зелинский.

– Замполита лучше не вспоминай, – отмахнулся Журавлёв. – Да и сам он в бой уже не рвётся. Нагляделся, чем смерть пахнет. Объяснять всю важность задания не буду. К вражескому аэродрому мы ещё ни разу не подступались. Слишком серьёзный объект. Вряд ли сумеем его уничтожить, даже если объединим партизанские отряды «Сталинцы» и «Смерть фашизму». От нас требуется выяснить дислокацию самолётов, их количество и схему зенитной защиты. Дальнейшее будет решать командование Брянского фронта.

Как и предполагал майор Журавлёв, вблизи разъезда располагалась довольно крупная авиабаза. Подробно и довольно толково рассказал о её местонахождении подпольщик, работавший на разъезде. Но это были сведения общего характера. Разведывательной группе предстояло подобраться как можно ближе к аэродрому, изучить всё на месте.

Вопрос о захвате «языка» был отложен. Исчезновение солдата или офицера подняло бы на ноги всю многочисленную охрану, мобильные патрули, посты на прилегающих дорогах. Решили сначала визуально изучить объект, разделившись на две группы.

Немецкий аэродром местного значения на первый взгляд жил своей обычной жизнью. Поднимались в воздух для патрулирования устаревшие «Хеншели» и лёгкие наблюдатели «Шторьх». Новую металлическую полосу для взлёта они не использовали. Пылили, поднимаясь с обычного поля. По периметру дремали, не слишком маскируясь, редкие посты охраны.

Тихо, буднично, словно и войны нет. Мальцев занял место для наблюдения на краю леса. С ним вместе был Василь Грицевич с его оптикой. С тыла прикрывал их Павел Шестаков, семнадцатилетний боец особого отряда НКВД, потерявший в оккупации почти всю семью, кроме младшей сестры.

Долгое и нудное наблюдение Пашку тяготило. Он в очередной раз проверил автомат, гранаты-«лимонки», провернул барабан револьвера. Увидев идущий по тропинке патруль, напрягся, готовый встретить немцев огнём. «ППШ» – автомат скорострельный, шестнадцать пуль в секунду. Обоих фрицев одной очередью можно снять. Понимая, что стрельба сорвёт разведку, съёжился в густой траве. Немцы прошли метрах в сорока от него.

На поляне, слегка замаскированные, стояли десятка полтора бомбардировщиков «Юнкерс-87». Из-за дальности расстояния Мальцев и Грицевич не сразу поняли, что это деревянные, умело раскрашенные макеты. Для полного сходства с боевым объектом торчали стволы 37-миллиметровых зениток. Тоже деревянные, зато свежепокрашенные.

– Перебираемся отсюда, – сказал лейтенант Мальцев. – Чего на деревяшки любоваться!

Зеркальцем дали знак Павлу Шестакову, но, когда осторожно стали менять место наблюдения, услышали гул авиационных двигателей. На поле с макетами пикировали два звена (6 самолётов) лёгких бомбардировщиков «Су-2». Для сорок третьего года это были устаревшие машины, развивающие скорость 470 километров в час, с бомбовой нагрузкой 400 килограммов.

В пехоте это называется «разведкой боем», когда роты и батальоны без надежды на успех идут в атаку, чтобы ценой собственной жизни выявить огневые точки противника. Бомбы-полусотки летели с высоты шестисот метров. Пять деревянных «Юнкерсов» были разбиты или получили серьёзные повреждения.

Это был неплохой результат. Пикирующие одномоторные «Юнкерсы», символ люфтваффе, горели, выстилая маслянистый дым. Имитируя взрывы боезапаса, срабатывали толовые шашки, разнося остатки горевших макетов. А шестёрка обречённых бомберов «Су-2», лишённых броневой защиты, пикировали снова, чтобы добить остатки фашистской эскадрильи своими пулемётами (по шесть стволов на каждую «сушку»). Бронебойно-зажигательные трассы прошили и подожгли ещё несколько «лаптёжников».

Имитируя зенитную защиту, из подлеска били две автоматические 20-миллиметровки. Догадались ли штурманы и лётчики «Су-2», что внизу лишь макеты? Может быть… но даже если и догадались, то отказаться от атаки, свернуть с боевого курса они бы не посмели.

«Сталинские соколы» – это славное имя ко многому обязывало. Да и сложно различить среди огня, дыма и взрывов, что там горит внизу – настоящие «Юнкерсы-87» или макеты. Командир эскадрильи «Су-2», наверное, всё же понял обман, и на третий заход не пошёл, дав приказ набирать высоту.

Но было уже поздно. Одна из «сушек», пробитая зенитными снарядами, врезалась в землю, другая была повреждена. Четыре «Мессершмитта» взмыли с короткого разбега и за считаные минуты догнали эскадрилью. Им пытались помешать два истребителя сопровождения «Як-1».

Юркие скоростные машины сумели подбить один «Мессершмитт», но были расстреляны из пушек остальных «мессеров» и обрушились на землю градом горящих деревянных обломков. А тройка «Мессершмиттов», стараясь не приближаться к «Су-2» (к чему рисковать?), добили снарядами авиапушек четыре лёгких бомбардировщика. Один сумел уйти, огрызаясь огнём пулемётов.

Несмотря на то что бомбили ложные объекты, шума и грохота было в достатке. Среди дыма и суматохи разведчики отряда «Застава» сумели приблизиться к авиабазе и в течение последующих суток изучить её более детально.

Здесь было сосредоточено не менее 70–80 самолётов. Накрытые маскировочными сетями, стояли тяжёлые бомбардировщики «Хейнкель-111» с размахом крыльев двадцать три метра, способные нести три тонны авиабомб. Покрытые серой камуфляжной краской, с пятнами и полосами, они напоминали огромных серых гадюк.

Скоростные двухмоторные бомбардировщики «Юнкерс-88», ощетинившиеся спаренными пулемётными установками, выделялись массивными двигателями мощностью полторы тысячи лошадиных сил каждый. Развивая скорость до пятисот километров в час, эти машины были способны атаковать с горизонтального полёта и пикирования, имея также боезапас три тонны авиабомб.

Основная масса бомбардировщиков, в том числе одномоторные пикирующие «Юнкерсы-87», были сосредоточены в глубине авиабазы. Истребители «Мессершмитт-109» стояли по краям, готовые мгновенно взлететь, если появятся советские самолёты.

К вечеру стало ясно, что общее число самолётов всех типов составляет не меньше сотни машин. Кроме истребителей их защищали батареи дальнобойных 88-миллиметровых орудий, 37-миллиметровые зенитки и счетверённые установки 20-миллиметровых автоматов.

Когда стемнело, стали осторожно отходить. Впереди осторожно шли сапёр Андрей Постник и Пётр Чепыгин. Вряд ли здесь могли быть мины, но осторожность не помешает. На патруль наткнулись едва не нос к носу. Двое солдат аэродромной охраны не ожидали появления чужаков в глубине авиабазы, а реакция разведчика Петра Чепыгина была мгновенной.

Трофейный нож-стилет сержант держал наготове, зная, что любой выстрел здесь, в особоохраняемой зоне, погубит всю группу. Узкое лезвие вошло унтер-офицеру в солнечное сплетение, повыше пряжки ремня. Удар в брюшную аорту смертелен, и, когда нанесён точно, человек не успевает даже вскрикнуть.

Но если с унтер-офицером было покончено за считаные секунды, то Андрею Постнику пришлось туго. Опытный сапёр-взрывник не часто сталкивался с противником в ближнем бою. Кроме того, охранник, рослый и физически крепкий парень, уклонился от удара прикладом и схватил сержанта за горло. Это был один из выкормышей гитлерюгенда, прошедший хорошую подготовку.

Продолжая душить Постника, охранник выдернул из ножен штык-нож, но его опередил Николай Мальцев, вынырнувший из темноты. Рывком вывернул кисть и зажал охраннику рот, не давая закричать. Зубы впились в пальцы, но пришёл на помощь Пётр Чепыгин. Вдвоём скрутили молодого здоровяка, засунули в рот кляп.

Андрей Постник, надрывно кашляя, ворочался на траве.

– Тише, Андрюха, – закрывая ему ладонью рот, шептал старший лейтенант Авдеев. – Немцы вокруг.

Подхватив «языка», ускорили шаг. Нападение на патруль могли обнаружить в любую минуту. Николай Мальцев перевязал на ходу прокушенные пальцы.

– Зубы, как у волчонка, – морщась от боли, пробормотал лейтенант.

Им пока везло. Выбрав самый короткий путь, углубились в лес. Охранник упирался, мычал. В какой-то момент сумел вытолкнуть языком кляп.

– Аларм…

Громкого крика не получилось, солдат лишь прохрипел. Вырвавшись, кинулся убегать, но получил удар прикладом по затылку. Через час, отойдя глубже в лес, наскоро его допросили.

– Я не предатель, – заявил двадцатилетний парень. – А вам отсюда не выбраться.

Времени было немного, и особист Авдеев задавал только главные вопросы:

– Когда будет нанесён удар по нашим войскам?

Старший лейтенант не питал иллюзий, что рядовому охраннику известны такие вещи. Но опытный офицер контрразведки не сомневался, что солдат по ряду признаков знает примерное время наступления. «Солдатское радио» порой узнаёт о приказах командования куда быстрее, чем их официально объявляют.

– Уносите быстрее ноги, – огрызнулся охранник. – А смерти я не боюсь. Я давал клятву на крови.

Безжалостный удар рукояткой пистолета разбил охраннику губы, хрустнул сломанный зуб. Солдат вскрикнул от боли, но следующий, не менее сильный удар вышиб ещё несколько зубов. У особиста Авдеева оставалось в запасе совсем немного времени, а сведения были нужны. Андрей Постник оцепенело уставился на разбитый рот охранника.

– Иди покарауль, – бросил ему Николай Мальцев. – Здесь не цирк.

А охранник, продолжая стонать от боли, прошамкал:

– Лучше пристрелите меня.

– Не раньше, чем ты заговоришь, – снова занося пистолет для удара, коротко обронил старший лейтенант. – Пощады не жди. Сам знаешь, сколько заложников расстреливается каждый день. Или, может, рассказать тебе, как десятками топили в полынье стариков и подростков? Живьём топили.

Пётр Чепыгин, не выдержав, влепил пятернёй немцу в ухо.

– Всё равно язык развяжем, гадёныш.

Немец заговорил. Выплёвывая кровь и осколки зубов, со страхом глядя на русского офицера с пистолетом, испачканным в крови. Эти звери будут его мучить без всякой жалости, а затем прирежут. Возможно, полученные сведения спасут ему жизнь. Он ведь так молод и недавно отпраздновал помолвку со своей невестой.

Охранник забыл, как два года назад давал клятву на верность Германии, расстреливая евреев. Он убил тогда восемь человек, а за хорошую работу их отделению эсэсовцы «подарили» на полчаса трёх молодых девушек-евреек, лет по шестнадцать каждой.

– Нас девять, а их трое! – весело выкрикнул подвыпивший парень (его звали Вернер). – На всех не хватит.

– Каждая из них выдержит троих, – ухмылялись эсэсовцы. – Начинайте, пока мы не передумали.

Красивые темноволосые девушки торопливо раздевались. Они надеялись, что этим спасут свою жизнь.

– Вы ведь нас отпустите? – с надеждой спрашивала Вернера одна из них.

– Конечно, – бормотал парень, возбуждённый женской наготой.

А через полчаса старший из эсэсовцев приказал парням в форме гитлерюгенда:

– Получили удовольствие, а теперь убирайте за собой.

Девушки цеплялись за ноги, плакали, просили сохранить им жизнь и никак не хотели умирать, хотя в каждую угодило по нескольку пуль.

– Ладно, убирайтесь отсюда, – махнул парням эсэсовец. – У вас руки трясутся, продырявите друг друга.

И тремя точными выстрелами в голову добил девушек.

Всё это промелькнуло в замутнённом страхом сознании Вернера. На войне ему не везло. Отступая зимой сорок первого года от Москвы, он отморозил ноги, но всё же чудом вырвался и долго лежал в госпитале. Затем воевал под Ростовом, получил ранение и был переведён в тыловую часть – батальон аэродромной охраны.

Мечты о подвигах, высоких наградах растворились, и теперь вот он угодил в ловушку, из которой вряд ли выберется. Сломленный болью и страхом смерти, он рассказал, что знал, начертил план авиабазы. Из тех сведений, которые получили разведчики, Виктор Авдеев понял, что в течение ближайших двух недель готовится крупный авиационный налёт.

Это подтверждало общие сведения о готовящемся наступлении вермахта. Теперь предстояло доставить сведения в отряд и передать их в штаб фронта. Однако такие рискованные разведывательные вылазки к особо важным объектам редко заканчиваются без потерь. Группе пока везло, но везение закончилось неожиданно, как это часто случается на войне.

Допрос «языка» подходил к концу. И пленный, и все бойцы группы знали, что в живых «языка» не оставят. Понимая это, солдат охраны вдруг ударил головой в лицо сержанта Постника и бросился убегать.

– Аларм! (Тревога!) Аларм! – успел выкрикнуть он.

Лейтенант Мальцев двумя прыжками догнал солдата и ударил ножом в спину. Оттащив тело в кусты, торопливо, почти бегом, уходили прочь. Сержант Андрей Постник шёл с трудом, у него был сломан нос, непрерывно сочилась кровь. Это затрудняло быстрый отход. Тем более группа вышла к внешнему кольцу охраны, где многие участки были заминированы.

Мальцев и Чепыгин шли впереди, стараясь держаться тропы, протоптанной патрулями. Половинка луны освещала путь, но вряд ли тусклый свет поможет разглядеть мину.

В этот момент позади взвилась одна, другая сигнальная ракета, и сразу завыли сирены.

Ракеты, видимо, запустили сгоряча, обнаружив тела охранников – на авиабазе придерживался строгий режим светомаскировки. Но действия по обнаружению и преследованию разведчиков были отработаны чётко.

Перегораживая пути отхода, по дороге, которую предстояло пересечь, двигались несколько мотоциклов и грузовик. Синий свет фар мелькал то в одном, то в другом месте. Такие фары не давали много света, но, попав под их лучи, сразу высвечивались оружие, лица людей.

За спиной, пока ещё в отдалении, двигалась цепь преследователей, звучали команды, хрустели под сапогами сухие ветки. Группа ускорила шаг. О минах уже не думали – главное, пересечь дорогу, вырваться из тисков окружения.

Возле просёлка залегли. Дождались, когда пройдут два мотоцикла, а затем по команде Авдеева бросились рывком вперёд. Кажется, группу не заметили. Одно препятствие преодолели, но шаг не сбавляли.

– Товарищ старший лейтенант, – тихо проговорил Андрей Постник. – Давайте я впереди пойду. Я ведь сапёр.

– Сейчас от тебя толку не будет, – отмахнулся особист Авдеев. – Не вовремя ты фрицу под удар подставился. Главное, от группы не отставай.

– Нет, не отстану.

– Чепыгин Петро, смени лейтенанта Мальцева. И ускорь шаг.

– Есть, – отозвался сержант Чепыгин.

Наверное, есть на свете судьба. Николай Мальцев вёл группу километра четыре. И минные ловушки по пути попадались, и, столкнувшись с патрулём, лейтенант сработал умело и быстро. Благодаря ему взяли «языка» и получили более полную информацию о немецкой авиабазе. Сейчас он заметно устал, сказывалось недавнее ранение.

Мальцева заменил опытный сержант Чепыгин. Начинало медленно светать. Кто-то с облегчением вздохнул – подходила к концу напряжённая ночь.

– Лихо ты разогнался, Петро, – проговорил идущий следом лейтенант. – Ребята за тобой не успевают.

– Пусть подтягиваются. Погоня, кажись, отстала, но темп пока рано сбавлять.

Это были последние слова двадцатисемилетнего пограничника Петра Архиповича Чепыгина. В утренней тишине взрыв ударил отчётливо и громко. Рослого сержанта подбросило и швырнуло всем телом на влажную от росы хвою.

Николай Мальцев увидел оторванную по край сапога ногу. Из обрубка струйками выталкивало кровь. Лейтенант шагнул вперёд. Старый товарищ, кажется, звал его на помощь. Мальцева, как клещами, схватил за руку Авдеев. Что-то сказал, но Николай его не расслышал, уши забило тягучим звоном.

Сапёр Андрей Постник, опустившись на колени, осторожно ощупывал ножом землю. Разгрёб песок, хвою и воткнул рядом с найденной миной обломок ветки. Продвинулся метра на полтора, но следующую мину трогать не стал – это была массивная «прыгающая» мина с чутким взрывателем. Скорее всего установленная на неизвлекаемость.

– Уходим, – дал команду Авдеев. – Эту минную ловушку стороной обойдём, немцы в достатке здесь мин понатыкали. Петру уже ничем не поможем, кончается он. Вон сколько крови вытекло. А нам задерживаться нельзя – фрицы на хвосте висят.

Теперь группу возглавил Василь Грицевич. Старший лейтенант на минуту задержался и, обмотав ствол трофейного «вальтера» пилоткой, выстрелил Чепыгину в грудь. Перехватив взгляд Павла Шестакова, который шёл последним, со злостью бросил:

– Чего рот разинул? Никому из нас в плен попадать нельзя. Понял? И молчи громче.

– Ясно, – кивнул семнадцатилетний разведчик.

Однако это была не последняя потеря в группе бойцов отряда «Застава», сумевших собрать засекреченную информацию о крупной авиабазе.

Взрыв услышали, и пятёрку разведчиков снова стали окружать, перекрывая выход из кольца. Пока спасал туман, но он скоро рассеется, и наступит яркое солнечное утро.

– Где находится отряд, и немцы, и полицаи примерно знают, – дав бойцам минутную передышку, коротко излагал дальнейшие действия Виктор Авдеев. – Значит, будем делать круг. Шагаем без остановок, времени у нас нет. Понадобится, оставим прикрытие, но сведения о немецкой авиабазе надо передать в отряд любой ценой.

Особист Авдеев терпеть не мог громкие фразы и невольно поморщился от слов «любой ценой», которые так любил повторять комиссар Зелинский.

Погоня догнала группу у мелкой илистой речушки. Из легкового вездехода «Штёвер» выскочили пятеро солдат во главе с унтер-офицером, а пулемётчик открыл огонь из «МГ-34», установленного на турели вездехода.

Группу спасло то, что они достигли леса, а солдаты полевой жандармерии, увязая в илистом дне, лишь выбирались на берег.

– Василь, придержите их вместе с Пашей Шестаковым хотя бы на полчаса. Затем догоняйте нас.

Было бы логичнее оставить вместе со снайпером Николая Мальцева, а не семнадцатилетнего мальчишку. Но лейтенант Мальцев был единственным человеком в группе, кому Авдеев мог поручить доставить сведения в отряд, если их плотно зажмут в кольцо. У Николая опыт и чутьё солдата, воевавшего два года и умеющего найти выход из самой сложной ситуации.

– Давай я останусь, – предложил Андрей Постник. – Жалко мальчишку губить. Да и опыта у меня побольше.

Старший лейтенант Авдеев редко менял решения, но что-то заставило его согласиться с Андреем Постником. Как бы то ни было, а сержант-сапёр владеет оружием умело.

– Оставайся, Андрей, – кивнул ему Авдеев.

Василь Грицевич, белорус из города Ковеля, потерявший в оккупации почти всех близких, уже занял позицию и предупредил Постника:

– Без команды не стрелять. Лежи молча.

В прицеле снайперской винтовки появлялся и снова исчезал невысокий коренастый унтер-офицер. Немец знал, с кем они столкнулись, и не торопился лезть под пули диверсантов НКВД. Он бежал в центре группы с русской самозарядной винтовкой «СВТ-40». Серьёзное оружие в умелых руках, но унтер пока не стрелял.

Его подчинённые тоже атаковали умело, поддерживая друг друга огнём и охватывая подковой двоих русских, оставленных для прикрытия. Пулемётчик подхватил свой «МГ-34» и побежал догонять отделение. В отличие от унтер-офицера, он был рослый, лет двадцати, и быстро пересекал речку, держа перед собой пулемёт и запасную коробку с лентой.

Может, здоровяк был и неплохим пулемётчиком, но опыта ему не хватало. В отличие от остальных жандармов, он ломился вперёд открыто, словно вода по пояс могла защитить его. Возможно, ефрейтор-пулемётчик рассчитывал, что его прикроет отделение, вооружённое тремя автоматами.

Пуля угодила здоровяку в живот. Не выпуская из рук «МГ-34», он барахтался в бурой от крови воде. Что-то крикнул, попытался сделать ещё шаг и окунулся с головой в воду.

Когда снова появился, пулемёта в его руках уже не было. Из последних сил ефрейтор выбирался из илистой ловушки, но сил не хватало. Тогда он закричал. В этом крике смертельно раненного парня звучала такая тоска, что Андрей Постник невольно поёжился.

Унтер-офицер хорошо знал главную задачу отделения. Своих людей спасать пулемётчика не послал. К речке побежал водитель. Андрей невольно приподнял голову. Пуля ударила в щебень, смешанный с землей, и прошла в десятке сантиметров от лица сержанта. Мелкие острые осколки камня обожгли щёку.

Четверо солдат и унтер-офицер плотным огнём не давали как следует прицелиться снайперу Грицевичу. Понимая, что, если промедлит ещё минуту-две, немцы забросают их гранатами, сержант выстрелил в ближнего к нему солдата. Ранил его, снова прицелился, но к берегу речки подъехали два мотоцикла и с ходу открыли огонь из пулемёта.

Это мгновенно осложнило обстановку. Пулемёт «МГ-42» (его называли «пила Гитлера») со скорострельностью двадцать пуль в секунду прижал Грицевича и Постника к земле, не давая высунуться. О каком прикрытии группы могла идти речь, когда оба сержанта сами оказались в западне?

Унтер-офицер знал: если сумеет взять живым кого-то из русских диверсантов, то наверняка получит награду и повышение в звании. В смелости ему было не отказать – он не жалел ни себя, ни своё отделение. Хоть и подоспела подмога, но унтер-офицер должен был сделать всё сам, чтобы не делить успех с другими.

Русский снайпер, несмотря на сильный пулемётный огонь, сумел прицелиться. Пуля угодила пулемётчику в плечо, а оба «лесных призрака» бросились под защиту деревьев. Унтер-офицер считался одним из самых метких стрелков в батальоне. Он выстрелил в бегущего снайпера, но тот, словно почувствовав опасность, метнулся в сторону.

Автоматчик, пригнувшись, продолжал бежать. Хорошо смазанная русская самозарядка «СВТ-40» работала как часы. Два выстрела свалили его. По крайней мере одна из пуль угодила в ногу. Разведчик опрокинулся на бок, снова вскочил, но унтер-офицер, не желая упускать раненого, выстрелил ещё дважды.

Сапёр Андрей Постник лежал на хвое, у него были пробиты обе ноги. Унтер-офицер не торопился, он не видел, где находится снайпер. Зато, пригибаясь, бежал к упавшему один из солдат отделения. Он тоже хотел отличиться.

Удара в грудь не слишком опытный солдат не почувствовал. До русского, лежавшего на окровавленной хвое, оставалось три десятка шагов – считаные секунды бега. Он успел разглядеть его лицо и автоматные вспышки. Бег всё убыстрялся, сейчас он бросится и скрутит диверсанта НКВД.

На самом деле солдат лежал на земле, хотя затуманенное смертельной пулей сознание продолжало нести тренированное тело к цели. Ещё несколько секунд… но в глазах темнело, и прерывалось дыхание – пуля угодила в грудь, под сердце.

Василь Грицевич несколькими выстрелами прижал остальных преследователей и, добежав до Андрея, лёг рядом с ним на землю. Унтер-офицер не успел среагировать, выстрелил с запозданием, затем послал ещё три пули подряд, давая понять, что русские в западне.

Отделение военной полиции, поддерживая своего командира, вело непрерывный огонь. У речки остановилась ещё одна машина, и десятка полтора солдат спрыгивали на дорогу, готовясь присоединиться к погоне.

За всю войну сержант-пограничник Василь Грицевич, немало повоевавший, ещё не попадал в такое безнадёжное положение. Тяжело было прорываться из кольца окружения в первый месяц войны. До своих добрались немногие, остальные погибли в постоянных боях и стычках.

Не более трети бойцов и командиров сводной пограничной роты уцелели в ноябрьских боях сорок первого года под Москвой. Тогда решалась судьба столицы, и немецкие танки шли напролом. Оглушённый взрывом, Василь Грицевич лежал в окопе, глядя, как танк сгребает гусеницами землю и обрушивает тяжёлые мёрзлые комья, собираясь похоронить его заживо.

Танк подбили гранатой, а экипаж расстреляли, перекололи штыками подбежавшие на выручку пограничники. Полтора года минуло с той поры. Сейчас рассчитывать было не на кого.

У сапёра Андрея Постника были прострелены обе ноги. Грицевич, огрызаясь очередями из его «ППШ», сумел наложить жгуты и остановить кровь. Но это ничего не решало. Идти сержант не мог. Придвинув к себе автомат с заряженным запасным диском, Андрей с трудом выдавил улыбку.

– Уходи, Василь. С полчаса я продержусь. Пистолет, две гранаты в запасе.

Ожил пулемёт. Из сосны брызнули щепки, пули прошли веером над головой. Грицевич снова взялся за винтовку. В любом случае его главной задачей было задержать преследование. Посылая редкие прицельные выстрелы, сержант решал, что делать дальше.

Когда вокруг замкнётся кольцо, уже не спастись, а немцы продолжат погоню. Затем точным выстрелом или гранатой выведут из строя Грицевича и возьмут обоих бойцов живыми.

– Андрей, надо уходить. Попробуй встать, я тебе помогу.

– Ничего не выйдет, – тоскливо отозвался сапёр. – Я и шага не смогу сделать.

Метрах в пятидесяти приподнялся из-за бугра унтер-офицер и швырнул гранату. Как ни быстро действовал опытный жандарм, но Грицевич успел выстрелить. Звук пули, пробивающей тело, слышен отчётливо – унтер был тяжело ранен. На короткое время возникло замешательство.

– Андрей, живыми к ним попадать нельзя, – негромко проговорил Грицевич.

Передёрнув затвор, снайпер мучительно принимал непростое для него решение.

– Подожди, Василь. Я сам… я ведь всё понимаю. Забери автомат и гранаты, пригодятся.

Приглушённо хлопнул пистолетный выстрел. Тело сержанта вытянулось, из разжавшихся пальцев выпал трофейный «вальтер». Грицевич подобрал обе «лимонки», выдернул кольца и бросил их в сторону преследователей.

Пуля рванула маскхалат, обожгла плечо, но снайпер уже исчез в глубине деревьев. Наскоро перевязав сквозную рану, он шагал не останавливаясь. В одном месте дорогу перегораживал полицейский пост.

Рана была неглубокая, вырвало клок кожи, но рука двигалась с трудом. Он выстрелил два раза, ранил одного из полицаев. Остальные открыли беспорядочный огонь. Полицай с перебитой ногой лежал на дороге и звал на помощь.

– Забирайте его, стрелять не буду, – крикнул Грицевич. – Остальным башку не поднимать, в момент продырявлю.

Уверенность в голосе снайпера заставила полицаев прекратить стрельбу. Сержант осторожно обошёл засаду и прибавил шагу. К ночи он уже был в отряде. Первый вопрос, который задал ему срочно поднятый дежурным майор Журавлёв, был о судьбе Андрея Постника.

– Погиб в бою Андрюха, – ответил снайпер.

– Точно погиб? При каких обстоятельствах?

– Был тяжело ранен и пустил себе пулю в грудь.

– Ты проверил? – вмешался полуодетый комиссар Зелинский. – Если он в плен попал, то…

– Сходи убедись, товарищ замполит, – огрызнулся измотанный долгой ходьбой и воспалившейся раной сержант Грицевич.

– Ладно, отстань от него, – сказал командир отряда. – Отведите Грицевича в санчасть.

– Сам дойду. Ноги пока при мне.

Старший лейтенант Авдеев, Николай Мальцев и Павел Шестаков вернулись в отряд несколькими часами ранее. Сразу была дана шифрограмма в штаб фронта о скоплении крупных сил авиации неподалёку от разъезда «Двести восьмой километр».

Случись это в другое время, в штабах бы обсуждали полученные сведения дня два-три, не меньше. Затем долго согласовывали бы планируемый авиаудар с вышестоящим руководством.

Сейчас обстановка складывалась слишком напряжённая. В ближайшие недели ожидали наступления со стороны сосредоточенных у Курского выступа немецких дивизий. Налёт крупного авиационного соединения люфтваффе мог пробить брешь в оборонительной полосе Красной Армии.

Некоторыми руководителями высказывалось мнение не трогать авиабазу, чтобы не спровоцировать готовящееся наступление. Но в ближайшие дни главного удара не ожидалось, а рассекреченное авиаподразделение раскидают по другим аэродромам.

Особист Авдеев, лейтенант Мальцев и ещё несколько бойцов вместе с партизанами из отряда «Смерть фашизму» на повозках и верхом на следующую ночь добрались до авиабазы.

В назначенное время услышали гул моторов. Взлетели в воздух сигнальные ракеты. Тридцать бомбардировщиков «Пе-2» обрушили с пологого пикирования осколочно-фугасные и зажигательные бомбы. Навстречу им с земли вели огонь немецкие зенитки, загорелся один, другой самолет.

Несмотря на это, тройки скоростных бомбардировщиков не сворачивали с боевого курса. Прямое попадание 88-миллиметрового снаряда переломило корпус «Пе-2», никто из экипажа не выжил. Но и внизу горели и взрывались немецкие самолёты. Их успели частично рассредоточить, однако переместить на другое место крупное авиационное соединение немцы не успели.

На свой аэродром вернулось менее двадцати бомбардировщиков. Некоторые с трудом дотягивали до слабо освещённой взлётной полосы. Фюзеляжи и крылья были издырявлены осколками и малокалиберными зенитными снарядами, дымили повреждённые двигатели. Из приземлившихся «пешек» выносили погибших и раненых лётчиков, тушили дымящиеся двигатели.

Эти сложные в управлении самолёты несли бомбовую нагрузку немногим более тонны, уступая большинству немецких «бомберов». Но отважные экипажи ценой многих жизней сумели взорвать и нанести тяжёлые повреждения десяткам немецких машин.

Горели и взрывались самолёты, склады боеприпасов, горючее в подземных укрытиях. Самая современная взлётная полоса, собранная из металлоконструкций и хорошо замаскированная, была выведена из строя. Авиабомбы раскидали разорванные конструкции, торчали скрученные металлические опоры. Многочисленные воронки превратили взлётную полосу во вспаханное поле, где земля смешалась с железом.

Без помощи бойцов отряда «Застава» и партизан наша авиация не смогла бы нанести точный удар по авиабазе. Но снова гибли люди, указавшие ракетами цель нашим бомбардировщикам. Ещё больше жертв понесли мирные жители, снова расстреливались заложники. Дорожный рабочий Василий Балакин, который передавал сведения в отряд «Застава», попал под подозрение полиции.

На маленьком полустанке трудно что-либо скрыть. Кто-то выдал парня, и на следующий день за ним пришли трое полицаев. На подворье перевернули всё вверх дном в поисках оружия или других улик. Кинувшийся защищать сына отец, покалеченный ещё в начале войны, был сбит на землю ударом приклада.

Пинали Василия, которому недавно исполнилось восемнадцать лет. Когда нашли листок бумаги с записями о движении воинских эшелонов, старший полицай из деревни Озерцы Борис Паскаев по прозвищу Пескарь ударил парня кулаком в лицо и пообещал:

– В участке всё расскажешь, когда пальцы ломать будем и вниз башкой подвесим.

Забрали с полустанка десятка два заложников. Хватали всех подряд. Среди арестованных оказались три девушки лет шестнадцати.

– Девок-то отпустите, – просили матери и старики. – Они в чём виноваты?

– Разберёмся, – почувствовав власть, ответил Пескарь. – Со всеми разберёмся, кто чем дышит и что за пазухой носит. Наш начальник Тимофей Качура любит с женским полом пообщаться.

– Да они ещё дети! – в отчаянии воскликнула мать одной из девушек. – Бога на вас нет!

– Смотри, Пескарь! – погрозил кулаком старик лет за семьдесят. – Забыл, чем Савва Гуженко кончил? Тоже выслуживался…

Слишком говорливого старика отходили прикладами и втолкнули в толпу арестованных. А Василию Балакину, рослому, крепкому парню, мать шепнула, передавая узелок с едой:

– Если сможешь, беги. Замордуют они тебя в своих подвалах.

– Тебя с отцом в лагерь сунут.

– Беги, не думай о нас.

Когда арестованных уводили, на полустанок привезли очередную партию раненых, обожжённых немецких лётчиков, солдат из аэродромной охраны. Офицер с перевязанной рукой обратил внимание на людей, окружённых полицаями.

– Это кто? Партизаны?

Прежде чем кто-то успел среагировать, немец выхватил из кобуры «вальтер» и несколько раз подряд выстрелил. Была тяжело ранена девушка и убит один из парней. Другой офицер перехватил его за кисть.

– Успокойся, Курт. Это лишь подозреваемые. Те, кто связан с партизанами, будут повешены.

Василий Балакин понял, что живыми мало кто из них выберется. Кого не расстреляют, отправят в концлагерь или на работу в Германию.

Арестованных вели пешком. Полицаи в основном молчали, никого не трогали. К лету сорок третьего года многие из них уже жалели, что связались с немцами. Неизвестно, что будет с арестованными, но Красная Армия набирает силу, а полицаям приговор один – вешают как предателей.

Но и сбежать они никому не дадут, боятся начальства, винтовки держат наготове. Один из парней шепнул Василию:

– Бежать надо. Когда в Вязники приведут, поздно будет. Пытать станут, а потом расстреляют. Все знают, что ты с партизанами связан. Кто-нибудь продаст.

Василий промолчал, но километра за три до волостного села Вязники их обогнали несколько грузовиков.

– Все на обочину! – командовал Пескарь. – Кто попробует сбежать, сразу пулю поймает.

Густое облако дорожной пыли накрыло арестованных и полицаев. Вот он момент, когда можно сбежать! Василий сделал один-другой шаг к обочине. Его ткнул стволом полицай:

– Удрать собрался, паскуда большевистская? А нам отвечать за тебя?

Василий схватил полицая за горло. Тот захрипел и уронил на землю винтовку. Ревели тяжёлые грузовики «Крупп», клубилась пыль. Балакин отпустил обмякшее тело – если задушит, то родителей расстреляют.

Подхватил винтовку и кинулся к лесу. Кто-то выстрелил вслед, но Василию повезло, пуля прошла мимо. Не повезло парню, который бежал следом за Балакиным. Старший из полицаев, Борис Паскаев, поймал его на мушку и нажал на спуск. Пуля угодила парню между лопаток. Он был убит наповал, мелко подёргивались ноги в стоптанных башмаках, растекалась лужа крови.

Машины прошли мимо. Борис Паскаев оцепенело уставился на убитого парня. Арестованные сбились в кучу, а один из полицаев, возрастом постарше, сказал:

– Зря ты его так… в ногу бы, что ли, целился. Он же не партизан.

Двадцатипятилетний рабочий Брянского авторемонтного завода никогда бы не мог представить, что станет полицаем, будет убивать людей. Боря Паскаев считался передовиком, был весёлым общительным парнем. Его избрали комсоргом, собирались перевести в райком комсомола. Отец говорил:

– Не успеем оглянуться, как Борька начальником станет. Техникум бы ещё закончить да жениться.

С Борисом считались, здоровался за руку директор завода и сажал в президиуме рядом с собой. Но всё перевернула война. Как и многие активисты, Борис возглавил одну из подпольных ячеек, получил оружие, явки, прошёл короткую учёбу.

Однако немцы и местные полицаи быстро вычисляли подпольщиков. Последовали аресты, несколько человек повесили на центральной площади города. Родители, опасаясь за сына, отправили его к родне, в дальнюю деревушку Озерцы. Там он спокойно прожил до весны сорок третьего года. Помогал дядьке по хозяйству, собрался жениться, но жизнь сделала очередной поворот.

В деревне произошёл бой между бойцами отряда НКВД и полицаями. Один из полицаев был убит, ранен помощник начальника Тимофей Качура, нынешний глава волостной полиции. Борис Паскаев угодил в заложники и, спасая свою жизнь, вступил в полицаи.

Ему было приказано доставить в волостную полицию двадцать заложников. Но двое были убиты немецким офицером, один сбежал, ещё одного застрелил при попытке к бегству сам Паскаев.

У Тимофея Качуры характер бешеный, надо искать недостающего заложника. Борис огляделся по сторонам, увидел хромого мужика лет пятидесяти и паренька рядом с ним. Оба шли в свою деревню.

– Забирайте хромого, – приказал своим помощникам Пескарь. – Морда у него подозрительная, наверное, с бандитами связан.

Паренька отогнали прикладами, а заложников, как и было приказано, доставили в полицию. Тимофей Качура оглядел понурую кучку арестованных. Более внимательно рассмотрел двух девушек, усмехнулся.

– С девками специально разбираться надо.

Больше всего Паскаев боялся, что зайдёт разговор о сбежавшем парне, наверняка связанном с отрядом НКВД. Найденный у него листок бумаги с записями Пескарь показывать начальнику не стал. Зато рассказал, как лихо срезал за сто шагов пытавшегося тоже сбежать подозрительного парня.

Начальник волостной полиции действиями Бориса Паскаева остался доволен.

– Молодец, так и надо службу нести. Нечего церемониться с теми, кто партизанам помогает. Ты, Борис, подбери в Озерцах ещё пару-тройку надёжных ребят. Я подпишу приказ о создании участка, будешь начальником. Соответственно, жалованье и паёк увеличатся.

– Пулемёт бы нам, а то наглеют бандиты, – попросил Пескарь.

– Выделим «дегтярёва» и запасные диски. «Наган» на складе получишь и дополнительно патроны для участка.

Качура, хвативший спирта, ощупал одну из девушек и пообещал:

– Вечерком поговорим…

Остальные полицаи понимающе усмехались. Когда возвращались на следующий день в Озерцы, двое полицаев, приотстав, невесело рассуждали:

– Ну вот, жили спокойно, теперь Пескарь появился. Савву Гуженко и городского главу Бронникова прямо возле дома прикончили. Теперь жди, когда за нас НКВД возьмётся. Заложников-то наверняка постреляют.

– Постреляют, – согласился второй полицай. – А девок изнасилуют и в лагерь отправят. Не простят нам этого.

Паскаев заметил отставших и, подозрительно оглядев их, приказал:

– Шагайте быстрее. Заснули, что ли, на ходу?

– Никак нет, господин начальник. По сторонам наблюдаем. Партизан нынче много развелось.

Паскаев хотел сказать что-то ещё, но промолчал. Вчера неплохо выпили с Тимофеем Качурой, обмывая новое назначение. Сейчас мучило похмелье и было не по себе. Дорога петляла через лес, того и гляди, налетишь на партизанскую засаду.

Глава 7

Жаркий июль сорок третьего года

В отряд «Застава» пожаловали неожиданные гости. Представитель подпольного обкома партии с тремя сопровождающими, бывший командир партизанского отряда «Сталинцы» Илья Карпович Бажан и его приближённый Аркадий Снитко, который командовал когда-то разведкой отряда.

– Омельченко Пётр Миронович, – представился грузный мужчина лет сорока пяти, в кожаной куртке, с «маузером» на поясе. – Заместитель начальника штаба партизанского движения области. Имею поручение от подпольного обкома обсудить с вами кое-какие вопросы борьбы с немецко-фашистскими захватчиками.

И предъявил удостоверение.

– Рады вас видеть, – пожимая руку партийному деятелю, отозвался майор Журавлёв.

Поздоровались с гостями Авдеев и Мальцев, находившиеся в командирской землянке. Причём особист, глянув на разведчика Снитко, поморщился, но промолчал, не желая лезть вперёд Журавлёва.

– У меня просьба, – закуривая предложенную папиросу, сказал Омельченко. – Там возле землянки мои ребята-охранники остались. Покормите их, если можно, и лошадям овса бросьте. Долго до вас добирались.

– Покормим, – кивнул майор. – Николай, распорядись. И Снитко с собой захвати, ему тут нечего делать.

– Пошли, Аркадий, – поднялся лейтенант Мальцев. – Вопросы борьбы с немецко-фашистскими захватчиками обсудят без тебя.

– Постойте, Аркадий Снитко нам понадобится, – вмешался Бажан. – Он хорошо знает обстановку…

Когда-то директор совхоза Илья Карпович Бажан руководил самым крупным в округе партизанским отрядом «Сталинцы». Сброшенные на парашютах бойцы-пограничники особого отряда НКВД «Застава» какое-то время дислоцировались вместе со «Сталинцами». Затем, пополнив свой отряд людьми, начали выполнение поставленных перед ними задач: сбор разведданных, подрывы немецких эшелонов и военных объектов, диверсии на дорогах, привлечение к боевым действиям местных активистов и подпольщиков.

Отряд «Сталинцы» долгое время, по существу, отсиживался. Бажан не рисковал начинать борьбу с оккупантами, тем более что в отряде находилась его семья: жена и двое сыновей. Дисциплина падала, отряд разлагался. В октябре сорок второго года партизанский отряд был почти полностью разгромлен, погибли более ста человек.

Командир взвода лейтенант Андрей Зиняков сумел вывести остатки отряда из кольца и фактически создал его заново. Привлекал бойцов-окруженцев, местную молодёжь. Восстановить отряд помог и Журавлёв. «Сталинцы» под началом нового командира развернули активную боевую деятельность. Илья Бажан был отстранён от командования и стал помощником по хозчасти.

Было непонятно, почему представитель обкома партии явился к Журавлёву решать какие-то вопросы не с командиром отряда, а с завхозом и снятым с должности бывшим разведчиком Аркадием Снитко.

Оказалось, что Илья Бажан тайком ездил в обком партии. Сообщил, что лейтенант Зиняков, бывший окруженец, возможно, находился в плену. Местных условий не знает и, возглавив отряд, особых успехов не добился. Партизаны несут потери, и назрела необходимость поставить во главе отряда более опытного командира.

Перед поездкой в обком партии Илья Бажан заручился поддержкой части партизан, недовольных боевой активностью лейтенанта Зинякова, потерями в боях. Тех, кто воевать не стремился и помнил сытую спокойную жизнь в сорок втором году. Когда «Сталинцы» не трогали немцев и полицаев, а те смотрели сквозь пальцы на прятавшийся в глубине леса отряд.

Потеря должности крепко ударила по самолюбию Бажана. Кроме того, он опасался, что рано или поздно с него спросят за бездействие, разгром отряда, и решил опередить события. В сорок третьем году шло активное создание партизанских бригад, объединение мелких отрядов в крупные соединения, способные наносить врагу ощутимый урон.

В партийных кругах Илью Карповича Бажана хорошо знали: крепкий и гостеприимный хозяйственник, правильно понимающий линию партии, награждённый за успехи совхоза орденом Трудового Красного Знамени. В сорок первом году он был единогласно утверждён командиром партизанского отряда. От него шли бодрые донесения о боевых операциях отряда «Сталинцы», диверсиях на дорогах, агитационной работе. Тогда было не до проверок – заслуженному орденоносцу доверяли.

Отряд находился довольно далеко от областного штаба партизанского движения, и реальной обстановки там не знали. Время от времени Бажан посылал в подпольный обком связных с мелкими трофеями и грамотными донесениями об успехах.

Илья Карпович Бажан явился в штаб лишь в июне сорок третьего года. Заверил, что дела идут нормально, «Сталинцы» воюют, пускают под откос эшелоны, уничтожают предателей.

О фактическом разгроме отряда обмолвился мельком – война идёт, без потерь не обходится. Зато бывший директор совхоза обещал объединить мелкие отряды и разрозненные группы в мощную бригаду имени товарища Сталина и в корне изменить обстановку.

– Эшелоны под откос летят, дороги минируем, полицаи от нас шарахаются. А создадим бригаду – немецкие гарнизоны начнём громить.

Отдавал ли он себе отчёт, что ложь рано или поздно всплывёт, а задуманное им создание бригады не более чем авантюра? Наверное, орденоносец Бажан полагался на свой былой авторитет, а будет создана бригада или нет, кто разберётся? Обстановка в тылу постоянно меняется.

Возможно, Илья Карпович добился бы своего и снова возглавил созданный лейтенантом Зиняковым отряд, а позже отчитался бы о создании бригады. Но представитель обкома Пётр Миронович Омельченко, тёртый партийный функционер, решил вникнуть в обстановку глубже и вышел на командира особого отряда НКВД майора Журавлёва.

С большой неохотой ехал Бажан к Журавлёву. Единственное, что отчасти могло защитить его – десятка полтора заявлений от партизан, недовольных боевой активностью лейтенанта Андрея Зинякова. В основном это были бывшие работники совхоза. Они понимали, что Красная Армия рано или поздно прогонит оккупантов. Зинякова призовут на службу, а Бажан, уважаемый в области человек, снова возглавит разрушенный совхоз, начнёт его восстанавливать. Лучше дружить с Ильёй Карповичем, а с немцами справится армия.

У майора Журавлёва и его отряда был свой круг боевых задач, в том числе – помощь партизанским отрядам. Но навязывать своё мнение, лезть в организационные вопросы не рекомендовалось. Разведывательно-диверсионный отряд «Застава» был штатным подразделением НКВД, подчинялся своему руководству, строго придерживался воинской дисциплины.

Партизанские отряды в большинстве подчинялись подпольным партийным комитетам, которыми, в свою очередь, руководил Центральный штаб партизанского движения при Ставке Верховного Главнокомандования во главе с первым секретарём ЦК Компартии Белоруссии Пономаренко П.К.

Начиная в сентябре сорок второго года боевые действия, Журавлёв привлекал и бойцов отряда «Сталинцы», что каждый раз вызывало негативную реакцию Бажана. Он боялся ответных карательных мер со стороны немцев и считал своей главной задачей сохранить людей (в том числе себя и свою семью).

Не получилось. Бездействие «Сталинцев», обжитый лагерь, хорошо известный полицаям, самовольные походы партизан к родне, пьянство и лишняя болтовня сыграли роковую роль. В разгар боёв под Сталинградом, в октябре сорок второго года, когда немцы зачищали тылы, отряд был разгромлен. Благодаря энергичности лейтенанта Андрея Зинякова отряд «Сталинцы» был восстановлен и стал боеспособным подразделением, активно наносившим удары по врагу. Затевать раздел отряда было бы безрассудством.

Иван Макарович Журавлёв рассказал всё это представителю обкома. Чтобы не ввязываться в споры и не портить отношения с областным штабом партизанского движения, смягчил некоторые моменты. Обстановка в сорок втором году была сложная, Илье Карповичу не хватало боевого опыта…

– Решимости, личной смелости, – не удержался особист Авдеев. – Дошло до того, что бойцы самогон вместе с полицаями пили.

Бажан побагровел от возмущения, но майор сгладил обстановку:

– Всякое бывало, что теперь вспоминать? Лейтенант Зиняков отряд крепко держит, проводим совместные операции. Павел Коробов неплохо воюет со своим конным отрядом, недавно помог нам уничтожить предателя Бронникова.

– Ну, а Илья Карпович? – не знал, в какую сторону повернуть дальнейший разговор, Пётр Омельченко. – Хвалят его многие партизаны, ценят как руководителя.

– Товарищ Бажан на своём месте, так я считаю, – заявил майор Журавлёв, спасая от партийных интриг лейтенанта Зинякова, умелого и энергичного командира. – Отрядом командует решительный офицер, а Илья Карпович неплохо проявил себя как заместитель по хозчасти. Впрочем, вам решать. В октябре прошлого года из-за серьёзных ошибок товарища Бажана в руководстве погибли около ста партизан отряда «Сталинцы». Надо ли снова наступать на одни и те же грабли?

Разговор о выдвижении Бажана свернули, обсудили совместные операции с отрядами «Смерть фашизму» и «Сталинцы». Омельченко пожаловался на недостаток специалистов-взрывников и просил Журавлёва оказать в этом вопросе помощь. Майор не стал объяснять, что его отряд проводит большинство операций совместно с партизанами, и обещал помочь.

Встречу, как водится, отметили ужином, хорошо выпили. Когда прощались, Илья Карпович Бажан, отозвав в сторону Журавлёва, с обидой выговаривал майору:

– В прошлом году я тебя как родного принял. Вас всего-то было полтора десятка – одно название что отряд. Израненные, местности не знали, боеприпасы истратили, пока от фрицев отбивались. Кто вам помог на ноги встать, надёжными людьми отряд пополнить? А теперь я с твоей помощью из командира-орденоносца в завхоза превратился. Жена погибла, сам ранение получил, когда Витемский мост взрывали.

Долго бы ещё выговаривал свои обиды бывший директор совхоза и бывший командир отряда Илья Карпович Бажан, но майор Журавлёв обнял его за плечи, не желая обострять обиды.

– Что было, то было! Спасибо за помощь, но ошибок ты много сделал. И мы не святые. Поэтому брось прошлые обиды вспоминать, езжай к себе в отряд и занимайся, чем тебе поручено.

Когда гости уехали, Фёдор Кондратьев с досадой обронил:

– Ничего Бажан не понял. Слишком высокого мнения о себе. Уже забыл, что разгром отряда на его совести. И Омельченко, молодец, шум не стал поднимать.

– Не то время, чтобы разборками заниматься, – согласился Журавлёв. – Обстановка, как перед грозой.

5 июля 1943 года началась битва на Курской дуге. По своим масштабам это сражение было самым крупным за два года войны. И наше, и немецкое командование понимало, что от его результатов зависит очень многое.

Для нашей страны военно-политическая обстановка к лету сорок третьего года даже после ряда крупных побед оставалась сложной. Немцы оккупировали значительную территорию и не собирались её отдавать. Военные руководители Германии были полны решимости взять реванш за поражения в зимних кампаниях 1941–1942 годов.

Немецкая промышленность, сделав рывок, оснастила вермахт новыми видами вооружения. Существенную опасность представляли танки «тигр» и «пантера», штурмовые орудия, усовершенствованные танки Т-4 с усиленной бронёй и длинноствольной пушкой.

Тяжёлые танки «тигр» были способны поражать наши «тридцатьчетвёрки» за полтора-два километра, а «пантера» с её 75-миллиметровой пушкой пробивала на километровой дистанции до 150 миллиметров брони. По замыслам немецкого командования, танки и штурмовые орудия должны были сыграть главную роль в будущем сражении.

Вторая по значимости роль отводилась авиации (было сосредоточено до двух тысяч самолётов), оснащённой новыми истребителями «Фокке-Вульф 190» и штурмовиками «Хеншель-129» с усиленным вооружением. Так, «Фокке-Вульф» имел четыре 20-миллиметровые пушки и два пулемёта.

Штурмовики «Хеншель-129» вооружались 30- и 37-миллиметровыми пушками, способными пробивать сверху броню советских танков. В районе Курского выступа было сосредоточено три четверти всей авиации противника, действующей на советско-германском фронте.

В этих условиях только хорошо продуманный удар Красной Армии мог дать возможность выиграть сражение. Маршал Жуков, тщательно проанализировав обстановку, сделал вывод, что переход советских войск в наступление с целью упреждения противника нецелесообразен: «Лучше будет, если мы измотаем противника активной обороной, выбьем его танки, а затем перейдём в общее наступление».

В два часа ночи 5 июля над Курским выступом по изготовившимся к удару войскам вермахта обрушили огонь около тысячи орудий и миномётов разного калибра, реактивные установки «катюша». Противник понёс значительные потери, были подавлены более 50 артиллерийских батарей. Когда немецкое командование привело в порядок свои подразделения и начало артподготовку, с нашей стороны последовал новый артиллерийский и миномётный удар.

Внезапность немецкого наступления была утрачена, но рано утром на советские позиции двинулись под прикрытием авиации танки и пехота на бронетранспортёрах.

Начались ожесточённые бои. И надо сказать, что первые полторы недели обстановка складывалась не в нашу пользу. В исторической литературе, «генеральских» мемуарах и даже в объёмной шеститомной истории Великой Отечественной войны, опубликованной в начале шестидесятых годов прошлого века, этот период замалчивался. Немцы пытаются наступать, а мы их бьём! Примерно так подавался материал о начале Курской битвы.

Между тем положение временами было критическим. Немецкая бронетехника прорывала наши укреплённые позиции, мы несли большие потери в людях и танках. Знаменитое танковое сражение под Прохоровкой закончилось не в нашу пользу, хотя немцы понесли здесь большие потери. Сложной оставалась обстановка в других местах.

Тяжёлые «тигры» из укрытий уничтожали наши танки, но и Красная Армия уже многому научилась. Хотя наши «тридцатьчетвёрки» к лету сорок третьего года уступали по боевым качествам большинству немецких «панцеров», в помощь танковым бригадам и корпусам пришли новые самоходно-артиллерийские установки СУ-76 и СУ-85.

На поле боя появились также тяжёлые самоходки СУ-122 и СУ-152. Они не обладали такой меткостью, как «тигры» или «пантеры», но их тяжёлые фугасные снаряды выводили из строя новые немецкие танки. Не зря тяжёлую самоходную установку СУ-152 прозвали «зверобоем».

Основная тяжесть воздушной борьбы с немецкими танками возлагалась на штурмовики «Ил-2», имеющие сильное вооружение. Немцы прозвали эти самолёты, эффективно действующие над полем боя, «чёрная смерть» или «мясорубка». После их налёта горели немецкие танки, в разрушенных траншеях оставались многочисленные тела убитых солдат вермахта.

Особый отряд НКВД «Застава», партизанские отряды «Сталинцы» и «Смерть фашизму» получили по рации сведения о начавшейся Курской битве и сразу приступили к активным, заранее запланированным действиям.

Несколько групп численностью десять-пятнадцать человек вышли на железную дорогу. Одну из групп возглавлял лейтенант Мальцев. Кроме сапёров-подрывников с ним вместе был пулемётный расчёт, бывший военнопленный лейтенант Иван Викулов, Матвей Рябов и разведчик Павел Шестаков.

Одиннадцать месяцев провёл в немецком концлагере бывший ротный командир лейтенант Викулов. Измождённый, одетый в заношенное тряпьё, он голыми руками задушил полицая-конвоира, когда разминировали железную дорогу. Сейчас он пришёл в себя. Хоть и ослабевший после долгой голодной зимы, но уже участвовал в боях.

Старшина Будько выделил ему обмундирование. Винтовку и сапоги Иван Викулов добыл себе сам и, туго подпоясанный красноармейским ремнём, уверенно шагал рядом с Матвеем Рябовым.

Огромное сражение, развернувшееся менее чем в трёхстах километрах, чувствовалось во всём. Высоко в небе прошла немецкая бомбардировочная эскадра («гешвадер»). Тройками плыли светло-серые «Юнкерсы-88» с массивными двигателями. Их сопровождали десятка два истребителей – скоростные «Мессершмитты».

– Сорок восемь бомберов, – подсчитал лейтенант Иван Викулов. – Каждый по две с половиной тонны авиабомб несёт. Вывалят нашим на головы, мало не покажется.

– Это новый вариант, – поправил его Николай Мальцев. – Три тонны каждый тащит, двигатели на полной мощности работают.

– Ничего, нарвутся на наши истребители! «Сталинские соколы» им покажут, – уверенно заявил Паша Шестаков. – Это фрицам не сорок первый год.

Гул тяжёлых моторов удалялся на юго-восток, а мимо, стуча на стыках, прошла дрезина с охраной. Едва она скрылась за поворотом, четверо сапёров добежали до полотна и быстро установили две мины нажимного действия.

Эшелон появился минут через восемь. Сапёры не успели достичь леса и укрылись среди спиленных деревьев метрах в ста от железнодорожной колеи. Мальцев с досадой сжимал кулаки – слишком близко! Если рванёт как следует, могут угодить под мелкие обломки и осколки. Да и охрана эшелона обочины под пулемётным прицелом держит, хотя укрытие у ребят неплохое.

Немцы старательно спиливают и вырубают деревья по сторонам насыпи, но за май и июнь вымахала густая молодая поросль. Фрицы и полицаи не успевают её вырубать, несмотря на то что каждый день пригоняют военнопленных и жителей из ближних деревень.

Эшелон шёл на малом ходу, постепенно набирая скорость. Сейчас должна рвануть первая мина. Однако она не сработала – что-то в спешке упустили. Дрезины с патрулями, вооружённые пулемётами, снуют постоянно. Позавчера опытный сапёр с помощником промедлили минуту-две, вынырнула на скорости дрезина и пулемётные очереди тяжело ранили обоих бойцов.

На помощь бросились партизаны из отряда Андрея Зинякова «Сталинцы» и тоже угодили под плотный огонь. Патруль перестреляли, захватили пулемёт, но операция не удалась, погибли шесть человек. А немцы, несмотря на подступившую ночь, прогнали через десятикилометровый участок местных жителей, заставляя их протыкать штырями щебень.

Утром надеялись, что крестьян отпустят. Но молодой офицер-эсэсовец отпустил только женщин, а мужиков и парней приказал полицаям расстрелять. Поднялся крик, полицаи мялись, глядя, как жёны со слезами рвутся к своим мужьям и детям, мальчишкам лет пятнадцати-шестнадцати.

– Пощадите их, господин офицер!

– За что они смерть заслужили?

Офицер вскинул автомат и пригрозил начальнику полицейского участка Борису Паскаеву:

– Наведи порядок и выполняй приказ, если рядом с ними лечь не хочешь.

Паскаев по прозвищу Пескарь кое-как построил подчинённых, но полицаи стреляли как попало, а обозлённый офицер передёрнул затвор автомата. Тогда Паскаев выхватил у пулемётчика «дегтярёв» и заорал:

– Кончайте заложников, фрицы не шутят!

И дал несколько очередей в обречённых людей. На пригорке возле насыпи остались двенадцать расстрелянных. Эсэсовец удовлетворённо кивнул и, протягивая Паскаеву сигарету, с усмешкой подтвердил:

– Фрицы не шутят. Трупы пусть пару дней на солнце полежат, пока не протухнут. А ты наведи в участке должную дисциплину. У твоих людей руки трясутся. От страха или пьют много?

– Наведу порядок, – пообещал Паскаев.

А ночью кто-то бросил гранату в его дом. Целились в окно, но «РГД» ударилась в стену и, отскочив, взорвалась в палисаднике, выломав кусок плетня.

Пескарь выскочил на крыльцо и выпустил в темноту семь пуль из «нагана». Небольшое сельцо Озерцы, затаившись, молчало. Постепенно собрались полицаи, беспокойно оглядываясь по сторонам.

– У меня ставни крепкие и «наган» всегда под рукой, – храбрился бывший комсомольский работник.

– Зато голова дурная, – плакала молодая сожительница, ходившая на последних месяцах беременности. – Сегодня промахнулись, а завтра прямо на улице прибьют.

А возле насыпи лежали двенадцать расстрелянных заложников. Неподалёку ждали, пока пройдут двое суток, родственники с повозками. О покушении на Пескаря уже знали:

– Ничего, дождётся своей пули, гад!

Первая мина, заложенная группой лейтенанта Мальцева, не сработала. Зато раскатисто ахнул под тяжестью дизельного локомотива второй заряд, накренив его набок. Колёса, кромсая шпалы, увязли в щебёнке. Из лопнувшей цистерны вытекала солярка, но не загоралась.

Зенитная платформа тоже сошла с рельсов. Расторопный расчёт, несмотря на сильный удар, вёл беглый огонь из 37-миллиметровой автоматической пушки – второе орудие сорвало с креплений.

– Афоня, – крикнул пулемётчику Рымзину лейтенант Мальцев. – Бей зажигательными!

Открыли огонь остальные бойцы, но солярка растекалась по щебню, шпалам, упрямо не желая гореть. Осколочный снаряд подбросил партизана, ещё один врезался в ствол сосны, выбив сноп щепок.

– Лёшку снарядом убило… руки напрочь!

Молодой партизан, уткнувшись лицом в траву, посылал, не целясь, пулю за пулей, пока не заело затвор. Затем начал отползать назад. Паша Шестаков поймал его за шиворот:

– Куда уползаешь? А ну, открывай огонь!

– Затвор заело…

– Я тебе по башке сейчас заеду!

Помог устранить неисправность и нашарил в подсумке обойму с бронебойно-зажигательными патронами.

Его опередил Афанасий Рымзин. Обозлённый, с разорванным осколком ухом, он, матерясь, всадил трассирующую очередь в цистерну локомотива. По разлитой солярке побежали язычки пламени. Добивая диск, Афоня отчаянно матерился:

– Без пальцев оставили, теперь ухо порвали, мля! Я вас, говнюков…

Снаряд 37-миллиметровой пушки взорвался в нескольких шагах. Осколок врезался в казённик «дегтярёва» и выбил пулемёт из рук. Но это уже не имело значения. Вспыхнуло нагретое топливо в механизме дизеля, выплеснулся скрученный язык пламени, догоняя машиниста, спрыгнувшего вниз.

Горели шпалы, облитые соляркой, огонь подбирался к зенитной платформе и нескольким вагонам с другой стороны от локомотива. Они врезались в остановившийся локомотив и громоздились друг на друга. Проламывая тяжёлыми колёсами борта и крыши, давили охранников.

В головных вагонах находился второстепенный хозяйственный груз, который в случае подрыва эшелона ослабил бы удар и дал возможность спасти солдат и офицеров в пассажирских вагонах, а также технику и боеприпасы. Нагромождение головных вагонов уже охватывал огонь.

Ломаные сухие доски, хоть и пропитанные огнеупорным составом, разгорались быстро. Вспыхнуло содержимое: брезент, запасная военная форма, обувь и прочее хозяйственное барахло. Огонь добрался до зенитной платформы.

В обоймах для пушек по шесть зенитных патронов вспыхивал артиллерийский порох. Раскалившиеся снаряды летели вверх или взрывались пачками, добивая остатки орудийных расчётов, пытавшихся потушить огонь. Те, кто уцелел, катились вниз по насыпи.

Из вагонов выпрыгивали солдаты, вела огонь вторая зенитная платформа в хвосте эшелона. От сотрясения взорвалась не сработавшая ранее мина, загорелись ещё несколько вагонов.

Воспользовавшись суматохой, пригибаясь, бежали прочь четверо сапёров, прятавшихся в густой зелёной поросли. Двое сумели уйти, а двое других угодили под огонь немецких солдат.

– Берите бандитов живьём! – кричал, размахивая пистолетом, молодой офицер железнодорожной охраны.

Пулемётчик из его взвода на секунду оторвался от своего «МГ-42» и посоветовал лейтенанту:

– Не стойте так открыто. Они тоже стреляют.

Офицер был молод и совсем не знал войны, лишь недавно закончив краткосрочные курсы. Там предупреждали о подобных ситуациях. Но лейтенанту недавно исполнилось восемнадцать, зенитчики и охранный взвод вели дружный огонь, разгоняя обнаглевших бандитов, – шёл успешный бой.

Скоро подоспеет подмога, пожарники уже тушат пламя, а уцелевшую часть эшелона отцепили и буксировали подальше от опасности. Все были заняты делом. Лейтенант оглянулся вокруг – в его командах, кажется, никто не нуждался. Что-то надо было делать…

Он прицелился во вражеские вспышки и выпустил обойму массивного «браунинга» – тринадцать патронов. Перезарядил оружие и вдруг почувствовал обжигающий удар в живот.

Боль скрутила тело, лейтенант сполз на щебень. К нему подбежал солдат, позвали санитара. Когда стали накладывать повязку, офицер невольно вскрикнул. На курсах ничего не говорили, какую нестерпимую боль приносит пуля, перебившая кишечник. Повязка на спине пропиталась красным и зелёным, солдат невольно отвернулся, а санитар сказал:

– Зря лейтенант так плотно позавтракал. Брюшина уже наполнилась всякой дрянью, нужна срочная операция.

За двести метров от них семнадцатилетний боец спецотряда Паша Шестаков, потерявший брата и мать, выпустил ещё две пули. Одна отрикошетила от вагонного колеса и ударила сплющенным комочком в бедро санитара.

– Уносите быстрее лейтенанта, – зажимая рану, крикнул санитар и переполз на другую сторону насыпи.

Кажется, бандиты напали на эшелон целой толпой. Лучше не поднимать голову.

В эти минуты лейтенант Мальцев дал команду на отход. Пустить под откос эшелон не удалось. Но горели и были разбиты не меньше полутора десятка вагонов, локомотив, зенитная платформа. Погибли двое опытных сапёров и ещё трое бойцов, но движение на этом участке перекрыто минимум на сутки. Один из партизан отряда Коробова «Смерть фашизму» удовлетворённо заметил:

– Фрицев не меньше полусотни накрылось. Когда суматоха началась, я три магазина из трофейного «МП-40» выпустил.

Афоня Рымзин, с перевязанной головой, нёс на ремне свой повреждённый «дегтярёв». Болело пробитое осколком ухо, гудело в голове, хотелось выпить.

– Эй, снайпер, у тебя там самогона не осталось во фляжке? – спросил он хвастливого автоматчика.

– Нет, там вода. Командир запретил на операцию спиртное брать.

– Ну и хлебай её сам. Ни хрена ты ни в кого не попал с двухсот метров. У твоего автомата ствол короткий, только ворон пугать. А Пашка Шестаков офицера уделал! Так, что ли, Павел?

– Кажись, – кивнул белобрысый парень. – Пострелял из пистолета и на насыпь свалился. Когда фрицы его перевязывали, я ещё одного подранил. Это им за мамку!

Он шмыгнул носом. Партизан из отряда «Смерть фашизму», хоть и обиделся на подковырку Афони Рымзина, но сочувственно обнял Пашку за плечи:

– Держись, парень. Я брата и отца потерял. А тебе, корноухий, я сто граммов налью, хоть и ехидный ты. Есть у меня запас в повозке.

– Спасибо, если не брешешь. А стрелял ты грамотно, короткими очередями. Наверняка кого-то из фрицев завалил. Они, как тараканы, из горящих вагонов разбегались.

Николай Мальцев, докладывая майору Журавлёву о результатах операции, с досадой обронил:

– Людей много теряем. Наших ребят трое погибли и один из отряда Коробова. Двое тяжело ранены.

Иван Макарович Журавлёв молча записывал данные о результатах в журнал боевых действий.

– Говоришь, полсотни фрицев накрыли?

– Полста точно будет, да ещё раненые и обгоревшие. Рота до фронта не доехала, и остальные в эшелоне по мозгам получили. Пашка Шестаков офицера ухлопал. Как там на Курской дуге дела идут? Новые сообщения есть?

– Наши ведут оборонительные бои. А немцы хвалятся, что фронт прорвали. Вон Илья Борисович слышал.

– Брешут фрицы, – тут же откликнулся замполит Зелинский. – Не хватит у них сил, чтобы фронт прорвать. Сейчас у нас не сорок первый год. Под Сталинградом самую крупную немецкую армию разгромили и в плен взяли. Гитлер до сих пор в себя прийти не может.

– Может, и брешут, – согласился Мальцев. – Только мы сегодня больше сотни немецких бомбардировщиков насчитали да истребителей штук сорок. На Белгород шли.

– Вам не ворон считать поручили, а эшелон взорвать. С фашистскими самолётами кому положено разберутся. А с эшелоном не слишком гладко получилось, слабовато сработали. Сожгли несколько вагонов, вот и весь результат.

– Результат нормальный, – вступился за Мальцева Фёдор Кондратьев. – Это только в кино эшелоны один за другим под откос летят, а в жизни посложнее. После каждой вылазки на железную дорогу людей не успеваем хоронить.

В землянку вошёл старшина Будько:

– Разрешите, товарищ майор?

– Ты уже вошёл, чего разрешать! Ну, как дела, Яков Павлович?

– Хреново. Мало того что все дороги перекрыты, в Озерцах мою группу полицаи обстреляли. Едва отбились, а пареньку из молодых ногу прострелили. Прямиком в санчасть отвезли.

Последние недели снова начались перебои с продовольствием. Вот и сегодня возле деревни Озерцы полицаи во главе с начальником участка Паскаевым Борисом подстерегли снабженцев. Старшину и троих его людей спасло лишь то, что полицаи, не желая рисковать, открыли огонь издалека.

– Пескарь на разъезде «Двести восьмой километр» двенадцать заложников расстрелял, – напомнил Кондратьев. – Пора говнюку руки укоротить.

– Вот товарищ комиссар этим и займётся, – подвёл итог майор Журавлёв. – Люди у нас в основном на заданиях, но человек десять-двенадцать наскребём. Если не хватит, попросим помощи у Андрея Зинякова. Не возражаешь, товарищ комиссар?

– Нет. Думаю, надо приговор предателю оформить как положено, – важно кивнул Илья Борисович. – А после исполнения расклеить на столбах.

– Формируй группу и с приговором не тяни. В группу включи Матвея Рябова, он родом из Озерцов, места хорошо знает.

Получилось так, что в эти июльские дни, когда развернулось сражение на Курской дуге, партизанские отряды «Смерть фашизму» и «Сталинцы» действовали совместно с отрядом НКВД «Застава», образовав фактически бригаду. То, чего добивался подпольный обком партии, только без лишних формальностей, долгих обсуждений и всевозможных указаний.

Не зря руководитель НКВД Лаврентий Берия при всех его недостатках относился к политаппарату и всевозможным партийным комитетам с плохо скрытым раздражением. И руководство партизанскими отрядами, начиная с сорок первого года подгребал под своё крыло, считая, что НКВД более активно разворачивает свою деятельность в тылу врага.

Если оценивать объективно, то особые разведывательно-диверсионные отряды НКВД, состоящие из хорошо подготовленных кадровых бойцов и командиров (в том числе пограничников), быстро вникали в обстановку. Пополняли свою численность местными проверенными людьми и приступали без промедления к боевым действиям.

Начиная с первых чисел июля сорок третьего года все три отряда наносили постоянные удары на железной и автотранспортных дорогах, взрывали военные объекты. Капитан Кондратьев вместе со своими сапёрами и конным отрядом Павла Коробова «Смерть фашизму» заминировали участок дороги возле станции, когда оттуда выезжали бензовозы и грузовики с боеприпасами.

Подорвалась одна и другая машина. Остальные остановились и стали осторожно, задним ходом, пятиться назад. Партизаны открыли огонь. Пули редко вызывают детонацию снарядов или мин, но очереди ручных пулемётов и прицельная винтовочная стрельба подожгли ещё один бензовоз.

Презирая опасность, на пригорок выскочила тачанка, «фирменное оружие» отряда Коробова. Ездовой лихо развернул лошадей, и двое молодых партизан в шапках-кубанках с красными лентами перехлестнули длинной очередью массивный трёхосный «Крупп», набитый снарядными ящиками.

Водитель и унтер-офицер в кабине были убиты. Пули дырявили борт и ящики с боеприпасами. Мотоцикл охраны, вынырнув из облака дыма, поймал в прицел своего «МГ-34» тачанку. Очередь на ходу прошла с завышением, а восемнадцатилетние парни, довернув «максим», накрыли немецкого пулемётчика и мотоциклиста веером пуль.

Тяжёлый «Цундапп» опрокинулся, а один из парней крикнул другому:

– Бей по бензовозу!

Пули пробили объёмистый бак, загорелся бензин, вытекающий из пробоин.

– Щас рванёт! – посылая ещё одну очередь, воскликнул светловолосый партизан в туго подпоясанной гимнастерке и ладно сидевшей на голове кубанке.

Оба пулемётчика, молодые, не верившие в смерть, ловили в прицел многотонный бензовоз «МАН», не обращая внимания на свистевшие вокруг пули. Опасность заметил ездовой, партизан возрастом постарше:

– Броневик! Уходим!

Но разгорячённый пулемётчик воскликнул:

– Сейчас мы и броневик подкуём. Не бог весть какая у него броня!

Ездовой не мог выйти из боя без команды командира расчёта, белобрысого парня в кубанке. А тот не мог отойти от горячки смертельной схватки и пел «Каховку», свою любимую песню о девушке, шагавшей рядом с ним вдоль горящей Каховки.

Приземистый колёсный бронеавтомобиль «Магирус» с длинным рылом-капотом, изогнутой антенной и запасным колесом на корме разворачивал округлую башню с 20-миллиметровой пушкой и пулемётом.

– И ты сюда же! Жри, сучонок!

В ленте ещё оставались патроны. Каждый третий – бронебойно-зажигательный, и они били точно в цель, в башню, капот, высекая сноп искр.

– Сашка, уходим! – снова крикнул его помощник.

– Сейчас, – приходя в себя, отозвался командир расчёта. – Петрович, гони!

Ездовой Петрович хлестнул лошадей, но ствол автоматической пушки, спаренной с пулемётом «дрейзе», окутался клубком дымного пламени. Мелкие снаряды и пули вылетали со скоростью 900 метров в секунду.

Треск очередей, направленных в «максим», ни Сашка, ни его напарник, подававший ленту, не услышали – оба погибли одновременно. Разорвало кожух «максима», пробило снарядами щит и тела парней.

Ездовой нахлёстывал лошадей, а когда оглянулся, увидел перекошенный, разбитый «максим» и два тела на залитой кровью соломе. Лошади несли тачанку, не сбавляя хода, а ездовой, поминутно оглядываясь, звал ребят:

– Саня! Антон! Вы живы?

На поляне он кое-как остановил лошадей. Они так же, как люди, чувствовали смерть. Ощущали запах свежей крови и беспокойно перетаптывались, кося глазами на неподвижные тела, которые накрывал шинелью ездовой.

– Эх, ребята, ребята… как же вы так?

Ответить ему было некому.

Позади заканчивался бой. Под прикрытием дыма, который густо стелился над дорогой, бывший военнопленный, лейтенант Викулов, и сапёр из пограничников сумели приблизиться к бронеавтомобилю и бросили под колёса самодельные усиленные гранаты. Взрывы выбили колесо, повредили ось.

Часть экипажа была контужена, открыла огонь башенная установка. Но оба бойца находились слишком близко, в зоне, недосягаемой для пуль и снарядов. Сапёр, недавно прибывший в отряд, вскарабкался на неподвижный «Бюссинг» и дал несколько очередей из автомата в смотровые щели. Открылся верхний люк, но фельдфебель, командир машины, опоздал.

Викулов выстрелил в него из трофейного пистолета и, подхватив раненого пограничника, скрылся в дыму горящих машин. Почти вся колонна из девяти грузовиков была уничтожена. Вырвались две машины и дымящий бронеавтомобиль, огрызающийся огнём башенной установки.

Эта засада, хотя и неплохо организованная, обошлась в семь человек погибших. Бойцов обоих отрядов похоронили в братской могиле. Среди них был расчёт «максима» – двое светловолосых парней, похожих друг на друга, как братья.

Вечером Мальцева и Викулова вызвали к командиру отряда Журавлёву. За столом сидели Фёдор Кондратьев, замполит Зелинский, особист Виктор Авдеев. Журавлёв, подвыпивший, налил в кружки граммов по сто и подвинул Мальцеву и Викулову.

– Нормально сработали. Давайте за победу.

Все выпили. За последние дни было проведено несколько успешных операций, хотя обошлись они в немало погибших бойцов.

– Чего Коробов не остался? – спросил Николай Мальцев.

– Он же на одном месте сидеть не может, – ответил майор. – Помянули с ним его пулемётчиков, и он к себе заторопился. Через пару дней встретимся, война ещё не кончилась.

– Что с Большой земли слышно?

– На Курском выступе тяжёлые танковые бои идут. Ну, ты же знаешь, Коля, наши сводки. Немцы несут сплошные потери, ура, мы наступаем! А потом, оказывается, топчемся на одном месте да и ещё потери тысячные несём. «Тигры» наши танки за два километра достают, а «тридцатьчетвёрки» за пятьсот метров не всегда их броню пробивают. Да и то, если в борт удачно врежут. У «пантеры» хоть и калибр поменьше, зато оптика первоклассная и броня восемь сантиметров. За полтора километра наши «тридцатьчетвёрки» с первого выстрела подбивают. Как тут душа болеть не будет?

– Брось такие разговоры, – вскинулся замполит. – Особенно в присутствии подчинённых.

– Пусть все знают, какой ценой нам победа достаётся.

– Лишнего ты выпил, Иван Макарович. Лучше бы отдохнул.

– Ты что, мне указывать будешь? – вскинулся Журавлёв. – Ребята из боя вышли, целую колонну грузовиков раскатали. Иван Викулов не побоялся с гранатой на броневик кинуться. И подбил его, хотя у того пушка и два пулемёта. За свой плен переживает, жизни не щадит. Я его к ордену представлю и попрошу наше начальство утвердить прежнее офицерское звание. Заслужил!

– Не торопись, Иван Макарович, сам знаешь, как товарищ Сталин к пленным относится.

– Зато тебе бы надо поторопиться, товарищ капитан. Когда разговор насчёт предателя Паскаева был? Чего ты тянешь? Все воюют, и ты пример покажи. Разгроми этот полицейский участок, а Пескаря за погубленных людей на берёзе подвесь.

Не получилось нормального разговора в тот вечер. Комиссар Зелинский обиделся, решив, что его подозревают в трусости. Не вовремя пришла начальник санчасти Наталья Малеева.

– Присаживайся с нами, – предложил ей Фёдор Кондратьев, желая разрядить обстановку.

– Мне только сейчас водку пить! Трое тяжело раненных, уже две операции сделала. Третий своей очереди ждёт, а у меня медикаменты кончаются, бинтов почти не осталось. Я вчера об этом напоминала, надеялась, что бойцы трофейные индивидуальные пакеты принесут. Забыли?

– Не до того было, – вздохнул Журавлёв. – Семь человек в бою погибли. Даже боеприпасы и оружие трофейное не смогли подобрать.

– Зато консервы и выпивка на столе! Ну-ну… Семь человек похоронили, завтра ещё одного хоронить будем, а то и двоих.

Наталья развернулась и ушла. Журавлёв вызвал старшину Будько.

– Сходи к Малеевой и уточни, что ей нужно из медикаментов в первую очередь. Составь список и отправляйся добывать.

– Ночь на дворе. И аптеки у меня нет. Подумать надо, а с утра пораньше пошлю людей.

– Не людей, сам пойдёшь! – перебил старшину Журавлёв.

Мальцев и Викулов отправились к себе. Что-то бормоча, их обогнал замполит Зелинский. Ему тоже предстояло с утра вести группу к деревне Озерцы. Разгромить полицейский участок и привести в исполнение приговор предателю Борису Паскаеву. Капитан нервничал, людей Журавлёв выделил немного. Обещал помочь Зиняков, но сразу предупредил:

– У меня ребята своё задание получили. С пяток бойцов пришлю, на большее не рассчитывай. И с боеприпасами туго. Впрочем, в Озерцах гарнизон так себе, и Пескарь начальник слабоватый. Ударишь грамотно, товарищ комиссар, только перья полетят.

Но осторожный замполит был иного мнения. Полицейские гарнизоны сейчас между двух огней. Спасая свою жизнь, будут драться отчаянно. Во всяком случае, при первых выстрелах не разбегутся.

Разгром любого полицейского участка, малого или большого, всегда вызывал у людей резонанс. Ещё одна деревня или посёлок очищены от фашистской власти! Может, навсегда? Ведь не зря идёт слух о великом сражении под Курском, где Красная Армия ведёт бои с немцами. В сёлах не было радио, люди не знали толком обстановку. Немецкие самолёты сбрасывали газеты и листовки с сообщениями о победоносном наступлении германской армии.

Но крестьяне давно научились читать между строк. В газетах говорилось много слов, но они повторялись. Не было сведений, что немцы заняли хоть один крупный город, приводилось много пустых рассуждений. Значит, не так гладко идёт хвалёное наступление германской армии.

Группа, которую возглавлял замполит отряда «Застава» Илья Зелинский, насчитывала семнадцать человек. Капитана беспокоило, что опытных бойцов НКВД было немного: сержант-сапёр с помощником, пулемётчик Сергей Ларионов, трое-четверо автоматчиков. С трудом добился у Журавлёва включения в группу снайпера Василя Грицевича. Проводником был Матвей Рябов родом из деревни Озерцы. Перед выходом Матвей пришёл к Журавлёву, просил направить его с Мальцевым на железную дорогу.

– Нельзя мне в деревне появляться. Если узнают, то семью и остальную родню постреляют.

Командир отряда, которого теребили бесконечными шифрограммами об усилении боевой активности, устало оглядел Рябова.

– Боишься?

– За семью опасаюсь.

– Другого проводника у нас нет. Доведёшь группу до окраины деревни, покажешь полицейский участок, дом, где Пескарь живёт, и останешься с повозкой.

– Значит, все воевать будут, а мне коня и телегу сторожить доверяют?

– Слушай, Матвей, – разозлился майор Журавлёв. – Не морочь мне голову. Шагай в распоряжение Зелинского. Ты знаешь, какие потери мы понесли в последних операциях. Не хватает людей. Тыл охранять тоже кому-то надо.

Лейтенант Зиняков, как и обещал, прислал пятерых партизан, одного даже с ручным пулемётом. Но увидев среди них Илью Карповича Бажана и его бывшего помощника Аркадия Снитко, Зелинский побежал к Журавлёву:

– Этот лейтенант смеётся, что ли, надо мной? Не помощь, а сброд какой-то.

– Выбирай слова, – окончательно вышел из себя Журавлёв. – У Виктора Зинякова людей тоже в обрез, но он своё обещание выполнил. Даже пулемёт выделил. Бажан добровольно вызвался, местность хорошо знает, автоматом вооружён и «маузером». Аркадий Снитко, конечно, не подарок, но боевой опыт имеет. Бывший штабник Сологуб тоже не герой, но ты же его взял. Помощник у тебя Ларионов Сергей, с сорок первого года воюет. Сержант Василь Грицевич – снайпер каких поискать. Подчинённые ему не нравятся! Может, тебя заменить? Грицевич всё организует.

– Ты, Иван Макарович, меня ниже сержанта уже ставишь, – обиделся Зелинский.

– Выше или ниже… может, хватит болтовни? Приступай к выполнению задания.

– Есть! – козырнул замполит, понимая, что пустые разговоры пора прекращать.

Группа подошла к деревне Озерцы поздно вечером. Матвей Рябов вместе с разведчиком Пашей Шестаковым сходили к двоюродному брату Рябова, который жил на окраине. Тот подробно рассказал обстановку.

– Боря Паскаев как в начальники выбился, службу старательно несёт. Полицейский участок заново укрепил: ставни на окнах, решётки, колючая проволока. На ночь почти весь гарнизон там остаётся. Боятся они партизан. Наши смеются: скоро, мол, от вас бабы разбегутся или других мужиков найдут. Но Пескарь знает, что делает. Ночью пост на въезде в село – три полицая и пулемёт. Засаду то в одном, то в другом месте выставляет.

– Людей у него много? – спросил Матвей.

– Штатных полицаев человек пятнадцать. Но он ещё самооборону организовал. Человек двенадцать мужиков и парней. Некоторым винтовки выдал, другие с колотушками службу несут. Стрелять в вас они вряд ли будут, но если увидят, то шум поднимут – боятся за семьи.

– Вот Пескарь – сукин сын, – покачал головой Матвей Рябов. – Пригрели гадюку. Осенью сорок первого прибежал из Брянска, затаился, всем кланялся, на поле работать даже помогал. А сейчас – сволочь каких поискать. Лично человек семь заложников пострелял.

– Шкура! – согласился двоюродный брат Рябова. – Давайте я вас подкормлю да по стаканчику самогона опрокинем.

Пока торопливо ужинали настоящими домашними щами (сто лет таких не ели!), выпили самогона, брат Матвея Рябова предупредил: где находится сам начальник местной полиции – неизвестно.

– Осторожный гад! Может, к молодой жене поздно вечером пришёл. Но чаще в полицейском участке ночует, а домой утром возвращается. Если ударите после полуночи, почти всю свору и накроете.

– За село боязно, – откровенно признался Матвей Рябов. – Качура примчится, а может, и карателей с собой притащит.

– Лучше бы вы вообще здесь не появлялись, – так же откровенно отозвался двоюродный брат Рябова. – Постреляют людей, дома сожгут. А может, пронесёт… Но если ваш Журавлёв решение принял, то ничего уже не поделаешь. Эх, жизнь собачья! Ну что, ещё по стаканчику?

– Достаточно, – отозвался Матвей. – Нам идти пора. Ты никому не говори, что меня видел. Жену расстреляют да и дочерей могут не пощадить.

Зелинский, выслушав Матвея Рябова, несколько минут молчал, обдумывая ситуацию. Капитан не мог прийти к решению, когда лучше всего ударить по гарнизону. Прямо сейчас, не откладывая, или выждать до рассвета.

– Тут мин нет?

– Откуда они? – удивился Рябов. – Поблизости ни одного фрица, а полицаи деревню минировать не станут. Да и специалистов у них нет.

– Зато ты великий специалист! Хватанул самогону, поужинал хорошо, теперь и поспать можно.

– Хватанул немного. Брат жизнью рискует, сведения нам передаёт. Что же, я выпить с ним откажусь?

– В общем, ждём до рассвета, а затем наносим удар.

Однако Зелинского не поддержали. Снайпер Василь Грицевич, пользующийся в отряде авторитетом, решительно возразил:

– Бить полицаев надо сейчас, когда они в участке сосредоточились. Окружить, снять пост по-тихому и забросать дом гранатами. Каменных домов в деревне нет, участок тоже в бревенчатом доме размещается?

– Так точно, товарищ старший сержант, – по-военному чётко отозвался Рябов. – Ночью сподручнее будет. Нас здесь почти два десятка, могут услышать. Отсиживаться нельзя.

Сержанта Грицевича поддержал Илья Бажан, бывший командир отряда «Сталинцы». Разгром отряда, потеря жены многое в нём изменили. Он рвался доказать, что воюет не хуже других. Замполит вынужден был согласиться с большинством, не преминув заметить:

– Полицаев больше, чем нас. Тебе, Матвей, тоже придётся с нами идти, чтобы в темноте не плутать.

– Пойду, – просто ответил Рябов, хотя понимал: если его увидят, семью не пощадят. – Только полицаев не так много, всего человек пятнадцать. Остальные – самооборона, вряд ли они сопротивление окажут.

– Не зарекайся, – веско заметил замполит. – Деревня – глянуть не на что, а целое паучье гнездо предателей образовалось.

– Половина полицаев пришлые, – ответил Матвей. – Набрали по лагерям да уголовников. Наши сельские не очень-то идут.

– Ладно, закончим пустые разговоры, – подражая майору Журавлёву, оборвал Рябова замполит. – Полицейский участок мы окружили, но остаётся ещё пост у въезда в деревню. Три человека с пулемётом. Ударят нам в спины из темноты. Надо его ликвидировать. Найдёшь этот пост, Рябов?

– Найду.

– Дам тебе в помощь Павла Шестакова и Аркадия Снитко. Справитесь?

Матвей кивнул. Четырнадцать человек во главе с замполитом Зелинским осторожно окружали полицейский участок, а Матвей Рябов повёл свою маленькую группу в сторону поста на окраине деревни. Замполит распорядился пост не трогать, чтобы не поднять тревогу раньше времени. Это было разумно. Но если пост с его пулемётом заметит бойцов раньше и откроет огонь? Ладно, посмотрим…

Рябов осторожно шёл вдоль огородов, чтобы не вспугнуть постовых. У всех троих бойцов были винтовки, а у Матвея и Паши Шестакова – трофейные пистолеты, имелось также несколько гранат. Собаки в деревне молчали, их отучили лаять немцы, стрелявшие на любой шум.

– Далеко ещё? – спросил Аркадий Снитко, оглядываясь по сторонам.

– Вон крайний дом, а за ним, метрах в ста, полицаи вырыли траншею.

– Их черта с два там возьмёшь, место открытое.

– Когда стрельба начнётся, двое кинутся к участку выручать Пескаря.

– А ты откуда знаешь? – усомнился бывший начальник разведки отряда «Сталинцы» Аркадий Снитко.

– Догадываюсь… а может, и все трое побегут.

В эти минуты на другом конце небольшой деревни хлопнул один, второй выстрел, затем длинной очередью ударил «дегтярёв», взорвались несколько гранат.

– Началось, – снял винтовку с предохранителя Паша Шестаков.

– Быстрее к посту, – показал направление Рябов.

Теперь все трое бежали. Перемахнули через плетень, на полминуты остановились. Стрельба вокруг полицейского участка усиливалась. Матвей понимал, что подобраться ближе к траншее не удастся, пост наверняка держит под прицелом улицу. В своих предположениях Рябов не ошибся. Из траншеи выскочили двое полицаев и побежали по улице к участку. В темноте можно было промахнуться. Матвей предупредил обоих напарников:

– Не торопитесь. Подпустим поближе.

Но Аркадий Снитко уже нажимал на спуск. В ответ застучал ручной пулемёт Дегтярёва. Полицаи залегли в кювет за дорогой, продолжая вести огонь. Очередь ударила в завалинку дома, а одна из пуль рванула рукав телогрейки Рябова. Ощупывая рану в предплечье, он приказал:

– Прекратить стрельбу. Пулемёт нас по вспышкам достанет. Надо подползти ближе и выкурить их гранатами. Паша, оставайся здесь, а мы со Снитко попробуем приблизиться.

– У меня всего одна граната, – сразу предупредил Аркадий.

– Штыком будешь действовать. Мальчишку под пули я не погоню. Двинули!

Ракеты, взлетавшие над полицейским участком, освещали всё вокруг колеблющим светом. Пулемётчик разглядел партизан и дал очередь. Снитко отчётливо почувствовал удары пуль о бугорок, прикрывающий их. Не раздумывая он встряхнул заряженную «РГД-33» и швырнул её.

Шестисотграммовая граната, не пролетев и половины расстояния, взорвалась на дороге. Рябов быстро полз вперёд. Оглянувшись, позвал Аркадия:

– Ты чего? Ранен?

– Кажись…

– Ползи за мной. Здесь тебя достанут.

Но Снитко, скованный страхом, вжимался в траву. Он хотел жить, а пулемёт и выстрелы двух винтовок не дадут проползти ему и десятка метров. Привыкнув отираться возле «батьки Бажана», бывший красноармеец Аркадий Снитко благополучно пережил два военных года, а сейчас тем более не хотел рисковать.

Матвей Рябов понял, что Снитко ему не помощник. Он упрямо полз, зная каждую извилину и канаву возле дороги своей родной деревни. У него были две гранаты: немецкая «М-24» с длинной деревянной рукояткой и увесистая «РГД-33». Снова заработал пулемёт. До него оставалось метров сорок – трофейную «колотушку» можно было добросить.

Отвоевав в двадцатых годах в Туркестане, Рябов был опытным бойцом. Перекатившись на бок, он выдернул запальный шнур и швырнул гранату. Несмотря на пренебрежительное прозвище, «колотушка» была довольно сильной гранатой и выкашивала осколками всё вокруг в радиусе пятнадцати шагов.

Не повезло полицаю, который оказался близко. Полдесятка мелких осколков пробили голову, он вскочил, зажимая раны ладонью, и сделал несколько шагов.

– Убили… убили меня, – застонал полицай.

Пулемётчик выпустил остаток диска и, приподнявшись, вставлял в пазы запасной. Паша Шестаков с его кошачьим зрением выстрелил. Пуля вырвала клок кожи из шеи, пулемётчик упал, не выпуская из рук «дегтярёва».

Матвей Рябов бросил вторую гранату и побежал с винтовкой наперевес. Его догонял семнадцатилетний разведчик Паша Шестаков. Поднялся с земли и Аркадий Снитко. Пулемётчик стрелял длинными очередями, ощущая, как по шее стекает струйка крови. Пули летели вразброс, Матвей успел пригнуться, а бывший начальник разведки отряда Бажана вскрикнул, схватившись за ногу.

Раскалившийся от быстрой стрельбы «дегтярёв» заклинило. Пулемётчик из последних сил вытаскивал из кобуры «наган», но подбежавший односельчанин Рябов занёс над ним кованый приклад «трёхлинейки».

– Рябуха, – узнал его при свете очередной ракеты полицай. – Не надо… мы же…

Он хотел напомнить, что они выросли на одной улице, ходили вместе в школу, а позже на танцы. Даже за одной девкой ухаживали. Но сейчас это не имело значения. Приклад обрушился на чёрную пилотку и погасил свет очередной ракеты.

Полицай, оставшийся в траншее, понял, что бойцы отряда НКВД громят участок и ему лучше побыстрее убежать. Что он сделает со своей винтовкой против этих волков с автоматами и пулемётами?

Он сумел скрыться в темноте. Матвей Рябов подобрал пулемёт, оставшийся в подсумке диск, «наган» и винтовку второго полицая. Вместе с Пашей Шестаковым осмотрели Аркадия Снитко.

Бойкий пронырливый шофёр-красноармеец из Житомира на войне всегда умел найти тёплое место. Возил начальника тыла дивизии, сумел выбраться в одиночку из окружения, неплохо прижился у молодой вдовы. Когда Снитко прижали, требуя вступить в полицию, он подался к «батьке Бажану» и быстро завоевал его доверие.

После разгрома отряда «Сталинцы» долгое время прикидывался больным. Всячески избегал участия в боевых операциях, которые организовывал новый командир лейтенант Зиняков. Снова числился в тыловиках под крылом «батьки Бажана», но старого дурака понесло в бой, решил искупить прошлое бездействие. С Ильёй Бажаном вынужден был пойти и Аркадий. Как душа чуяла, что беда случится!

Тяжёлую, нехорошую рану получил бывший тыловик. Пуля угодила в верхнюю часть ноги, и хотя кость не пострадала, бедро было прошито почти насквозь. Долго заживают такие глубокие раны. Даже после удачной хирургической операции часто случается заражение. Но в отряде у Журавлёва два хирурга. Если поспешить, то они спасут его.

– В санчасть… Матвей, в санчасть меня! Помру!

Рябов умело перевязал рану, но кровь продолжала сочиться, расплываясь большим тёмным пятном.

– Потерпи, там бой идёт, – поднялся Матвей Рябов. – С тобой Паша Шестаков побудет. Я пулемёт вам оставлю, а сам сбегаю доложу комиссару. Может, им помощь требуется.

– Помру ведь! Беги за повозкой.

Снитко цеплялся, не отпуская Рябова, как свою последнюю надежду.

– Пусти, – вырвался Матвей. – Там наверняка и другие раненые есть. Всех вместе и вывезем.

– Матвей… друг! – кричал вслед Аркадий, но Рябов уже торопился к месту боя.

Борис Паскаев, которого в деревне поначалу не принимали всерьёз, оказался опасным и умелым врагом. Не будучи военным, он сумел организовать в полицейском участке крепкий опорный пункт.

В ту ночь там находились около десятка полицаев, повязанных круговой порукой, – все они принимали участие в расстрелах и знали, что пощады им не будет. Кроме того, в участке дежурили четверо местных жителей из «отряда самообороны».

Обычно эти отряды лишь числились на бумаге, люди всячески уклонялись от сотрудничества с новой властью, тем более с полицаями. Но Борис Паскаев, в прошлом комсомольский работник, умел подчинить себе людей. Замполит Зелинский оказался прав, не доверяя «оборонцам».

Паскаев нашёл к каждому подход. Кого-то держал на нитке, угрожая отправить на работу в Германию сына или дочь. Кто-то попал на крючок, ругая новую власть, а за нелояльность полагался концлагерь. У некоторых близкие родственники воевали в партизанских отрядах, а это был крючок куда надёжнее – один шаг до подвала гестапо.

Хотя нападение на полицейский участок комиссар Зелинский организовал довольно грамотно, внезапный удар десантников полицаи отбили. Наблюдатель заметил чужих и поднял тревогу. Пулемётчик открыл с чердака огонь и тяжело ранил пограничника-сапёра, готового бросить мину. Второй сапёр пробил брешь в колючей проволоке, но тоже угодил под очередь «дегтярёва».

Снайпер Василь Грицевич снял пулемётчика, но из приоткрытых окон уже вели стрельбу полицаи, летели гранаты. Погиб ещё один боец, и атака замедлилась.

Паскаев раздал винтовки «оборонцам» и предупредил их:

– Мы теперь в одной лодке. Если погибнем, то все. Кто струсит, лично пристрелю. Но бандитов, судя по всему, немного. Отобьёмся! Подмога на шум подоспеет.

У Паскаева имелся автомат и несколько магазинов. Заменили раненого пулемётчика и открыли беглый огонь, одновременно запуская осветительные ракеты. На складе участка был достаточный запас патронов и гранат. Одного из надёжных полицаев Пескарь вооружил пулемётом «ДТ», снятым с подбитого танка.

Группа Зелинского несла потери, и капитан с горечью подумал, что опять не выполнит задание. В отчаянии он рассовал по карманам несколько «лимонок», подхватил «ППШ» и попросил сержанта Грицевича:

– Прикрой меня, Василь.

– Не дело вам, Илья Борисович, в самую гущу лезть, – ответил тот. – Группа без командира останется. Найдём добровольцев.

– Я пойду, – упрямо мотал головой замполит.

В эту минуту к нему неожиданно присоединился бывший командир отряда «Сталинцы» Бажан.

– Старая гвардия всегда впереди, – несколько напыщенно проговорил он. – У меня тоже «ППШ», «маузер», гранаты есть. Прикройте, а мы ударим.

Снайпер Грицевич с минуту раздумывал, затем приказал двум бойцам:

– Берите ещё гранаты и выдвигайтесь вместе с товарищем комиссаром и Ильёй Бажаном через дыру в колючей проволоке. А мы ударим по окнам. Ларионов Сергей, нам с тобой пулемёты гасить.

– Так точно, товарищ старший сержант, – козырнул пограничник. – Прикончим гадов.

Василь Грицевич глянул на часы. Время подходило к трём часам ночи – самая темень. Но в небе вспыхивали осветительные ракеты, летели светящиеся пулемётные трассы.

– Ну, с богом, ребята! Пошли, – шагнул вперёд Илья Карпович Бажан.

Он бежал впереди, стреляя на ходу из подаренного Журавлёвым автомата. Пулемётчик в чердачном окне угодил в него со второй очереди. Грузный сорокашестилетний директор совхоза упал на колени и тяжело, с руганью поднялся:

– Вы кого убиваете, суки?

Дать следующую очередь пулемётчик не успел. Пуля снайпера Грицевича угодила ему в подлобье, на второго номера брызнуло что-то горячее и липкое. Он отшатнулся, а Илья Карпович Бажан успел сделать последние шаги и выпустить остаток диска.

Его достал очередью из «дегтярёва танкового» другой полицай. Но защитники укреплённого полицейского участка потеряли какое-то короткое время. Полицай, стрелявший из второго пулемёта, не мог взять точный прицел, так как у «ДТ» не было сошек.

Пулемёт в чердачном окне молчал. Молодой полицай смотрел на мёртвые тела и не решался шагнуть к опрокинутому, забрызганному кровью «дегтярёву пехотному».

– Чего телишься? – кричал снизу Борис Паскаев, меняя магазин автомата.

Очередь, выпущенная Сергеем Ларионовым, заставила его отшатнуться за простенок. Капитан Зелинский, миновав сорванную взрывом колючую проволоку, подбежал к дому, не чувствуя в горячке, что ранен в бок. Двое бойцов, не отстававших от него, стреляли из «ППШ» и тоже добежали до бревенчатой стены.

Огонь, который вели остальные бойцы, мешал полицаям высунуться, а Сергей Ларионов уже добивал второй диск, достав полицая-пулемётчика с «дегтярёвым танковым». Двое «оборонцев» отказались стрелять и кричали:

– Мы не полицаи! Не убивайте нас!

У них хватило решимости отказаться стрелять в наших бойцов, но они не осмелились выступить против полицаев, чем бы очень помогли бойцам отряда «Застава». Обоих перехлестнул очередью из «МП-40» разъярённый Борис Паскаев.

Взрыв гранаты перекосил обитую жестью массивную дверь. Бросить вторую гранату боец, прорвавшийся к полицейскому участку, не успел. Его застрелил в упор одуревший от страха «оборонец», боявшийся за свою семью.

Но исход боя уже решался не в пользу полицейского гарнизона. Противотанковая граната разнесла дверь, и в дом ворвались сразу несколько бойцов «Заставы» и двое партизан-«сталинцев».

Начальник полицейского участка Борис Паскаев, расстреляв все магазины к автомату, выхватил из кобуры «наган», но очередь из «ППШ» свалила его на пол. В плен никого не брали, почти весь полицейский гарнизон был уничтожен. Но и бойцы обоих отрядов понесли потери. Погибли пять человек, в том числе Илья Карпович Бажан.

В полицейском участке торопливо собрали оружие, боеприпасы, медикаменты и погрузили вместе с ранеными на захваченные повозки. Матвей Рябов на несколько минут заскочил домой, приказал жене забирать дочерей.

– Пойдёте со мной. Слишком многие меня тут видели, вас не пощадят.

По дороге в лагерь умер бывший разведчик отряда «Сталинцы» Аркадий Снитко. Повозки были перегружены, и сержант Василь Грицевич приказал:

– Похороните его в лесу. Лошади из сил выбились.

Торопливо вырыли неглубокую яму и закопали умершего. Остальных погибших и раненых довезли до лагеря. Все поняли сержанта. Василь Грицевич не хотел хоронить на братском кладбище трусливого, пронырливого человека, который лишь числился партизаном и два года бегал от войны.

В небольшой деревне Озерцы догорал полицейский участок. Жители торопливо собирались и уходили семьями в лес, захватив с собой домашнюю скотину.

Жалко оставлять подворья, их наверняка сожгут каратели. Оставаться, кроме родственников полицаев, никто не рискнул. На дворе лето, а Красная Армия, по слухам, наступает. Дождёмся своих в лесу. Выживем!

Глава 8

«Рельсовая война»

В середине июля Красная Армия перешла на Курской дуге в наступление. Пятого августа сорок третьего года были освобождены Орёл и Белгород. В этот день в Москве впервые за всю войну был устроен артиллерийский салют в честь наших войск.

Задуманная Гитлером грандиозная операция «Цитадель» провалилась, но немецкие войска продолжали отчаянно обороняться. Несмотря на мощный натиск, Красная Армия продвигалась вперёд довольно медленно. Многие немецкие части успели отойти на заранее подготовленные оборонительные рубежи и упорно за них цеплялись.

Укрытые в замаскированных капонирах «тигры» наносили неожиданные удары по нашим штурмовым танковым батальонам. Тяжёлые снаряды калибра 88 миллиметров проламывали броню «тридцатьчетвёрок» за полтора-два километра. Зачастую случалось так, что, прежде чем комбаты успевали рассредоточить и укрыть танки, в степи уже горела половина машин батальона.

Но и малоповоротливым 55-тонным «тиграм» редко удавалось уйти безнаказанными. Их выбивали наши тяжёлые самоходки СУ-122 и гаубичная артиллерия. «Тридцатьчетвёрки» обходили «тигры» с флангов и, пользуясь своей маневренностью, знанием местности, с риском для жизни приближались на триста-четыреста метров. С такого расстояния удавалось пробивать борта, защищённые бронёй 80 миллиметров, моторную часть, рвать меткими выстрелами гусеницы. Дорого обходились эти поединки, однако наступательный порыв наших войск было уже не остановить.

Одиннадцатого августа части 1-й танковой армии перешли железную дорогу Харьков – Полтава и рассекли крупную харьковскую группировку немцев, охватив её с трех сторон, создав угрозу полного уничтожения. В этот день немецкие танковые части, насчитывающие более шестисот машин, нанесли контрудар. Завязалось ожесточённое сражение, длившееся несколько дней. 16 августа немецкое контрнаступление было остановлено, но положение оставалось сложным.

Особый отряд НКВД «Застава» совместно с партизанскими отрядами «Сталинцы» и «Смерть фашизму» в основном проводили боевые операции на железной дороге. Повсеместно на оккупированной территории страны, особенно в Белоруссии и областях, примыкающих к зоне Курской битвы, шла масштабная диверсионная операция «Рельсовая война».

Ещё в конце июня Центральный комитет Коммунистической партии Белоруссии выдвинул план уничтожения рельсов на железных дорогах. Предполагалось одновременным массированным ударом подорвать более 200 тысяч рельсов. Каждой бригаде, отряду отводился определённый участок дороги.

Операция началась в ночь на 3 августа 1943 года. В первый же день было совершено сорок тысяч подрывов. К концу августа партизанские и диверсионные отряды НКВД вывели из строя сто семьдесят тысяч рельсов, что составило свыше тысячи километров железнодорожного пути.

Как пишется в шеститомнике «История Великой Отечественной войны», вышедшем в печать в начале 60-х годов, «Рельсовая война», которая продолжалась и в сентябре сорок третьего года, до предела усложнила перегруппировку вражеских войск. Движение по железным дорогам резко сократилось, а на некоторых участках полностью приостановилось. На ремонт разрушенных путей вражеское командование начало спешно бросать железнодорожно-строительные батальоны и даже боевые части.

Немцами устанавливались многочисленные посты и засады. Патрулировались все железные дороги и подходы к ним. Для этого использовались все имеющиеся силы, местная полиция, даже снимались с фронта некоторые воинские части.

В последнее время рассекречен ряд документов, касающихся операции «Рельсовая война». Руководство НКВД, генерал Судоплатов, полковник Старинов убедились, что подрывы рельсов не приносят ожидаемого эффекта.

Обычно толовыми шашками или тротилом взрывали стыки между рельсами. Взрывчатки требовалось много, но её не хватало. Рельсы гнулись, разрушалась шпала в месте крепления. Повреждённый участок пути, как правило, не превышал метра или полутора. Зачастую взрыв лишь выбивал крепления, металлические «костыли», сгибал концы рельсов.

Немецкие специалисты быстро приспособились устранять повреждения. Ремонтные «летучки» под прикрытием пулемётов обрезали электросваркой куски согнутых рельсов и быстро заменяли их подготовленными по размеру отрезками. Замена одной-двух повреждённых шпал также занимала немного времени.

Кроме того, как любая массовая операция, «Рельсовая война» не была должным образом подготовлена. На открытый участок пути нередко выходили сразу несколько десятков партизан, порой целый отряд. Не все обладали нужным опытом, закладка взрывчатки замедлялась, а поджигать запальный шнур и отходить требовалось одновременно.

Пользуясь этим, к месту диверсии на полном ходу вылетал броневагон или мотовоз, открывал огонь из пулемётов и скорострельных пушек. Партизаны, как правило, мужественно принимали бой, прикрывая друг друга, но несли потери.

Глава НКВД Лаврентий Берия, отрицательно относившийся к партийным органам, считал, что эти мелкие диверсии ничего не дают, кроме дутых цифр. По мнению Берии и ряда опытных специалистов НКВД, взрывать следовало более крупные объекты, уничтожение которых реально затормозило бы железнодорожные перевозки: мосты, виадуки, станционные постройки, водокачки. И в первую очередь пускать под откос эшелоны.

Командир отряда НКВД «Застава» майор Журавлёв ещё в июле получил шифрограмму о дате начала «Рельсовой войны». Но главная задача операции – подрыв рельсового полотна – проходила одной строкой. Больше говорилось о подрывах вражеских эшелонов и важных железнодорожных объектов. Одновременно было получено сообщение о подготовке к приёму груза.

В последний июльский день транспортный самолёт «Дуглас» сбросил на парашютах несколько подрывников во главе с лейтенантом Глушковым, а также контейнеры с минами, взрывчаткой, боеприпасами. Не оставили без внимания и санчасть отряда. Наталья Викторовна Малеева получила два американских набора хирургических инструментов, медикаменты, перевязочные средства.

С вечера второго августа все три отряда готовились к выходу на заранее определённые участки. Настроение у бойцов НКВД и партизан было приподнятое. Наши войска наступают, но и мы во вражеском тылу не сидим сложа руки.

Вместе со всеми, отложив хозяйственные дела, готовился старшина Будько Яков Павлович. Хмуро и сосредоточенно почистил автомат, «маузер», проверил пружины в дисках «ППШ».

– Чего смурной такой? – хлопнул его по плечу комиссар Зелинский.

– А чему радоваться? Не к куме в гости собираемся.

Старшина хотел добавить что-то ещё, но смолчал. Не хотел портить настроение молодым. Не нравилась старому солдату эта массовая операция, о которой много говорил представитель обкома партии Омельченко, протоптавший сюда дорожку.

Успех на Курской дуге ещё не победа. После разгрома немцев под Москвой зимой сорок первого года до Берлина собирались дойти… И сейчас на каждом углу о будущей победе трубить ещё рано. На войне на день вперёд не загадаешь – кто доживёт до заката, а кто уже не вернётся.

Первой вышла на заранее присмотренное место группа из пятнадцати человек во главе с заместителем командира отряда «Застава» Фёдором Кондратьевым. Помощником назначили старшину Будько.

Сильная группа. Пулемётчик Сергей Ларионов из пограничников, снайпер Василь Грицевич, бывший военнопленный лейтенант Иван Викулов, опытный проводник Матвей Рябов. Группу подобрали с расчётом на быстрый и чёткий подрыв эшелона, чтобы задать нужный настрой остальным диверсионным группам.

И место выбрали глухое, болотистое, где росли лишь редкие осины и мелкие берёзы. Мох, лужи застоявшейся мутной воды, стволы сгнивших от сырости деревьев. Ни спрятаться как следует, ни убежать. Но вражеских постов здесь почти не бывало.

Капитан Кондратьев не сомневался, что дата начала операции «Рельсовая война» немцам известна. С ночи за этим участком наблюдали Матвей Рябов и Павел Шестаков. Когда встретились на подходе, Матвей, шепелявя выбитыми в волостной полиции зубами, с досадой проговорил:

– Отродясь здесь ни фрицев, ни полицаев не было. А вчера в ночь выставили пост: трое немцев и полдесятка полицаев. У фрицев станковый пулемёт «МГ-42», у полицаев «дегтярь» и винтовки. Сидят всей компанией на бугре, метрах в пятистах отсюда, окоп вырыли. Лёгкая дрезина с собой, каждые два часа патруль проезжает. Броневагон за ночь раза три взад-вперёд мотался, ракеты пускали, из пулемётов подозрительные места прочёсывали.

Капитан Кондратьев, выслушав его, задумался:

– Фёдор Прокофьевич, – продолжал Рябов, – надо правее взять. Правда, там сплошное болото по обочинам, мошка да комары, но полицаи туда не суются. А эшелоны часто идут, успеем мины поставить.

Выхода не оставалось. Осторожно двинулись по болотистым кочкам, порой увязая в густой жиже, над которой тучей звенели комары. Ближе к насыпи, конечно, удобнее, но никогда не знаешь, в какую минуту на скорости вылетит мотодрезина с пулемётом.

Укреплённый на станке «МГ-42» укладывает очереди точно в цель – двадцать пуль в секунду. Оптика у фрицев хорошая, разглядят и за километр. Но приходится шагать метрах в пятистах, оставив лошадь с повозкой в ложбине.

Вскоре услышали звук приближавшейся дрезины. Мотор работал негромко, ровно, лишь стучали на стыках колёса. Вся группа дружно бросилась на землю, вернее, на колыхающуюся торфяную подушку. Кто-то провалился по колено в воду, но лежали неподвижно, лишь размазывали по щекам комаров, успевших напиться крови.

Дрезина шла медленнее, чем обычно, а может, это лишь казалось. Слишком неуютно чувствовали себя бойцы практически на открытом месте, среди редких хилых деревьев. Да ещё ледяная жижа (несмотря на жаркий день) пропитывала насквозь одежду. И комары словно взбесились, облепив лица. Кто-то закашлялся, на него шикнули:

– Тише ты… услышат.

Наконец дрезина укатила, а спустя четверть часа проследовал эшелон на северо-запад. В открытых вагонах коровы, в закрытых – пшеница и прочее награбленное добро.

– Тащите больше, – зло бормотал Паша Шестаков. – Скоро подавитесь…

Удобного места для засады не нашлось. Впереди расстилалось озеро-болото. Кондратьев дал команду:

– Закладываем мины здесь.

Успели заложить под рельсы две штуки метрах в пятнадцати друг от друга – если не сработает одна, то обязательно шарахнет вторая. Сапёры едва успели добежать до укрытия, когда появился эшелон. Мощный паровоз с яркой эмблемой, орёл, державший в когтях свастику, на скорости километров пятьдесят в час уверенно тянул в сторону фронта состав.

Как всегда, впереди катилась платформа с обрезками рельс, шпалами, мешками с песком, щебнем. В случае подрыва она должна была принять на себя главный удар. Следом, перед паровозом, находилась вторая платформа: 37-миллиметровая зенитка, спаренный крупнокалиберный пулемёт, расчёты в касках, внимательно наблюдавшие по сторонам.

– Разогнался, гад, как у себя дома, – бормотал Матвей Рябов, лежавший в укрытии рядом с Павлом Шестаковым. – Прибавь ещё скорости, чтобы кувыркаться подольше!

– Смотри не сглазь, дядя Матвей, – повернулся к нему Паша Шестаков с новеньким автоматом «ППШ», который недавно получил как лучший разведчик отряда.

Первая мина взорвалась между паровозом и зенитной платформой. Не слишком громко прозвучал взрыв трёхкилограммовой мины системы полковника НКВД Старинова. Но зенитную платформу опрокинуло под откос, а следом полетел тяжёлый паровоз, перевернувшись на бок. На него наползали вагоны с различным грузом, платформы с орудиями, автомашинами, бронетранспортёрами – всё под брезентом.

Через несколько секунд сработала вторая мина. Сдетонировал вагон со снарядами. На десятки метров поднялся столб дыма, земли, разлетались в щепки вагонные доски.

Снарядные гильзы огненными ракетами кувыркались в воздухе, в них, шипя, горел артиллерийский порох, вспыхивал высушенный на солнце брезент, огонь перекидывался на машины, полыхнул разлившийся из сплющенного бака бензин, горели обломки вагонов.

Часть фугасных боеголовок тяжёлых снарядов взорвались сразу, образовав ещё один завал из летевших под откос вагонов. Немцы редко перевозили большое количество боеприпасов вместе с людьми и техникой. Только это и спасло половину эшелона.

Ремонтная бригада и спрыгнувшие им на помощь солдаты толкали подальше от огня уцелевшие вагоны. Ремонтники действовали умело, подтаскивая инструмент и механические приспособления. С их помощью они отвели прочь десятка три уцелевших вагонов.

Открывать огонь Кондратьев запретил. С уцелевшей зенитной платформы вели беглую стрельбу две 37-миллиметровки. Из вагонов и с платформ, где везли технику, тянулись пулемётные трассы. Снаряды летели пока наугад, но вскоре артиллеристы разглядели двоих сапёров и накрыли их градом осколочных снарядов.

Группа начала отползать. Снаряды переламывали мелкие болотные осины, пули косили кустарник. Василь Грицевич прицельными выстрелами срезал офицера, командира зенитного взвода, и одного из артиллеристов.

Меткие попадания едва не стоили ему жизни. Шестисотграммовый осколочный снаряд врезался в осину и вместе со щепками и лохмотьями коры осыпал укрытие снайпера мелкими осколками. Грицевичу повезло. Несколько острых, зазубренных осколков вонзились в землю, не задев его, в метре от головы.

Сержант, пригибаясь, побежал вслед за отходящей группой. Зенитка продолжала вести огонь, но неподалёку загорелся сброшенный под откос тягач. Пелена чёрного маслянистого дыма от солярки и горящих шпал закрыла зенитчикам цель.

Можно сказать, что операция прошла удачно, но без потерь не обошлось. Погиб сержант-сапёр, его помощник был ранен.

Выбравшись из болота, спорили, подсчитывая потери немцев. Паша Шестаков с его кошачьим зрением заявил, что сгорели десятка полтора автомашин и тягачей, два бронетранспортёра и штук восемь гаубиц.

– Примерно так, – кивнул старшина Будько, который наблюдал за горевшим эшелоном в бинокль. – Зенитную платформу перед паровозом расплющило со всей её командой. Фрицев убитых трудно подсчитать, но думаю, сотня с лишним накрылась, да ещё раненые и обожжённые.

– Моего лейтенанта приплюсуйте, – сказал обычно молчаливый снайпер Василь Грицевич.

Эти цифры Фёдор Кондратьев доложил Журавлёву. Командир отряда недоверчиво покачал головой.

– Не привираете?

– Никак нет, товарищ майор, – выкрикнул звонким мальчишеским голосом разведчик Паша Шестаков. – Под откос без малого тридцать вагонов ухнули, и почти все либо разбились, либо сгорели. Сотня фашистов в них наверняка осталась, не считая раненых.

– Тебя кто учил старших перебивать?

– Извиняюсь, товарищ майор, – улыбался во весь рот семнадцатилетний разведчик. – Жалко, автомат не обновил, два полных диска вхолостую таскал.

Группа дружно засмеялась. Хоть и погиб товарищ, но фрицам врезали хорошо. Теперь можно по двести граммов с грибным супом. И мясо, наверное, будет.

Но некоторые операции в тот день закончились большими потерями. У лейтенанта Николая Мальцева группа также состояла из пятнадцати человек. Помощник – лейтенант Глушков, опытный взрывник, несколько дней назад прибывший с Большой земли. Проводник – Василий Балакин, из подпольщиков, с помощью которого вычислили немецкую авиабазу и навели на неё нашу авиацию. Пулемётчик – Родион Шамшин, из бывших военнопленных. Среди сапёров – сержант-пограничник и несколько ребят, обученных взрывному делу.

Взяли на операцию и бывшего капитана Сологуба, застрявшего в сорок первом году в окружении и просидевшего всё это время в примаках у молодой вдовы в селе Вязники. В бою его испытали, но полного доверия бывший штабник пока не заслужил.

Получая патроны и гранаты, Михаил Сологуб повертел увесистую «РГД-33» и самоуверенно заявил:

– Знакомая штука. Не раз в фашистскую сволочь метать приходилось.

– Когда под юбкой прятался? – язвительно заметил подпольщик Василий Балакин, у которого расстреляли отца после налёта наших самолётов на авиабазу.

– Что же я, не воевал? – обиделся капитан.

– Сегодня покажешь, какой ты смелый.

Группа Николая Мальцева вышла на участок железной дороги, где на подъёме поезда обычно развивали большую скорость. Высокая насыпь и удачно заложенная мина могли «помочь» вражескому составу целиком слететь вниз.

Но немцы тоже хорошо знали такие места и охраняли их более тщательно. На вершине подъёма, где имелся запасной участок пути (небольшой разъезд), стояла на второй колее патрульная мотодрезина с пулемётом «МГ-42» на станке, возле которого дежурил пулемётчик. Шагах в десяти стоял тяжёлый мотоцикл «БМВ-75».

Пост состоял из семи человек. Унтер-офицер вместе с помощником прохаживался по обочине дороги, время от времени всматриваясь в бинокль. Впрочем, с вершины подъёма окрестности, а особенно железнодорожный путь, просматривались и без бинокля на несколько километров.

Обычно дрезина здесь останавливалась лишь на короткий отдых, чтобы не занимать второй путь. Но сегодня порядок изменился. Четверо солдат железнодорожной охраны и трое из военной полиции наглухо перекрыли подходы.

Мальцев вместе с Балакиным долго наблюдали за постом. Оба понимали, что на подъёме мину установить не удастся. Оставалось два выхода. Либо обойти пост и устроить засаду в лесу, либо искать другое место. Оба варианта ничего хорошего не обещали. Лес метров на двести по обе стороны дороги был вырублен, а дальше одна за другой находились две небольшие деревни. Если взорвать эшелон возле них, то каратели сожгут и деревни, и жителей.

– Даже детей не пощадят, – обронил Василий Балакин. – У нас на разъезде половину людей постреляли. И остальных бы побили, но фрицам железнодорожники нужны.

– Знаю я это, – отложил бинокль лейтенант Мальцев. – Только другое место для подрыва искать нам уже поздно. Через поле уходить придётся – там нас и накроют. Глянь на небо.

На высоте трёх километров кружила «рама», но она отслеживала подходы к станции. А если появится наблюдатель «Хеншель-126», который летает гораздо ниже, группу из пятнадцати человек он обязательно заметит. Два скорострельных пулемёта «МГ-15» (тысяча выстрелов в минуту) и 150 килограммов авиабомб. От «Хеншеля» трудно уйти.

– Можно было поменьше группу собрать, – с досадой сказал Василий Балакин. – Хватило бы и половины.

– Журавлёву виднее. Сегодня обстановка такая, что, возможно, и в бой вступать придётся. Патрули везде понатыканы.

Оба замолчали, глядя, как набирает на подъёме скорость эшелон.

– Ну, что делать будем? – спросил лейтенант Глушков. – К железке на подъёме не подберёшься. Всё как на ладони. Другое место искать будем?

– Нет поблизости других мест. Справа две деревни, люди за эшелон расплачиваться будут.

На посту зашевелились. Трое солдат военной полиции уселись в «БМВ», и мощная машина рванула по просёлку в сторону деревни, до которой было километров пять. Остался унтер-офицер с отделением железнодорожной охраны.

– Есть выход, – торопливо заговорил Николай Мальцев. – Сейчас на посту четыре человека осталось. Надо подобраться поближе, прикончить охрану и загрузить дрезину минами и взрывчаткой. Пойдёт такой вариант?

– Пойдёт, – кивнули Глушков и Балакин. – Только когда пустим её навстречу эшелону, кто-то управлять дрезиной должен. А потом спрыгнуть.

– Хватит взрывчатки, чтобы паровоз сковырнуть?

– Хватит, – ответил Валентин Глушков. – У нас три мины с собой и двенадцать килограммов тола. Плюс выплавленный тротил – это ещё килограмма четыре.

– Ну вот. А кто-то говорил, почему группа большая. Загрузим на дрезину две мины и всю взрывчатку. Должно хорошо ахнуть.

Но оставалась проблема, как уничтожить пост. Коротко обсудив ситуацию, Мальцев подозвал одного из пограничников.

– Ермаков, возьмёшь с собой капитана Сологуба и перекроете просёлочную дорогу. Заляжете вон у тех деревьев, и если мотоцикл будет возвращаться, подпустите поближе и прикончите всех троих. У тебя «ППШ», у Сологуба винтовка и гранаты.

– Сделаем, – кивнул сержант Саша Ермаков. – Гранаты у меня тоже есть. Прикончим вдвоём мотоцикл вместе с фрицами.

Михаил Сологуб торопливо закивал. Лучше поджидать в засаде мотоцикл, чем подбираться к посту, вооружённому пулемётом «МГ-42». Можно так нарваться, что вся группа под огнём ляжет.

А Николай Мальцев в очередной раз пожалел, что рядом с ним нет напарника Василя Грицевича. Опытный снайпер снимет пулемётчика метров за четыреста. Тем более тот сидит на дрезине, выполняя одновременно роль наблюдателя. Спросил сержанта Родиона Шамшина:

– Родион, возьмёшь пулемётчика вот от тех кустов?

Бывший военнопленный, проявивший себя в отряде как один из лучших бойцов, Родион Шамшин покачал головой.

– Далековато. Хоть в инструкции и написано, что прицельная дальность «дегтярёва» полтора километра, но к одиночной цели надо метров на триста подобраться. А лучше – на двести пятьдесят. У «МГ-42» оптический прицел, промахнусь – он весь мой расчёт издырявит.

– Займёшь позицию для стрельбы вместе со мной. Вася Балакин, дай твою винтовку.

– Не годится командиру под пули лезть, – запротестовал Валентин Глушков.

– Ну не тебя же посылать! Кто мину будет устанавливать на дрезине?

Разделились на три части. Лейтенант Глушков с двумя сапёрами и проводником Балакиным остались на месте со всем запасом взрывчатки. Мальцев и Шамшин осторожно ползли вперёд. Остальная группа обходила пост с фланга.

Мальцев, приостановившись возле кустов, осмотрел ровное поле, которое отделяло их от поста.

– Отсюда стрелять придётся, – сказал лейтенант. – Ближе не сумеем подобраться. Триста метров. Выждем минут десяток, пока основная группа во фланг выйдет, и ударим.

Родион Шамшин тщательно подвёл прицел. В лагере, где он сидел, на вышке у ворот был установлен «МГ-42». В сорок втором году таких скорострельных «машингеверов» было ещё мало. Обер-ефрейтор иногда развлекался, подкарауливая какого-нибудь доходягу, приблизившегося к колючей проволоке.

Женщины, разыскивающие в лагерях своих мужей, бросали сюда куски хлеба, картошку, даже сало. Охранники кидали для приманки пустые консервные банки или окурки. Если в банку из-под тушёнки налить кипятку и хорошо помешать ложкой, получается почти мясной бульон. Да ещё если хлеба накрошить!

Иногда охранники разрешали подобрать кусок или пустую банку, окурки сигарет. Но нередко это превращалось в жуткую игру. И главную роль исполнял обер-ефрейтор с «пилой Гитлера». Он давал очередь по ногам. Рычащий звук «МГ-42», выпускавшего двадцать пуль в секунду, ни с чем не перепутаешь.

Короткая очередь – и следом отчаянный крик. Пули дробили и выбивали осколки костей. Человек пытался уползти прочь, волоча перебитые ниже колен ноги. Иногда болевой шок не давал возможности двигаться, и пленный истекал кровью, прося помощи. Все, кого подсекала «гитлеровская пила» в умелых руках обер-ефрейтора, через какое-то время умирали.

Однажды Родиона заставили таскать песок и засыпать лужу крови. Он был уверен, что живым не уйдёт. Но обер-ефрейтор лишь пугнул русского доходягу короткой очередью. Шамшин шарахнулся прочь, споткнулся и упал, ожидая, что его добьют. Немец засмеялся и назидательно сказал:

– Нельзя быть таким трусливым. Поэтому вы и проиграли войну. Постирай свои штаны!

И бросил Родиону сигарету. Нет, сержант Шамшин не обмочился со страху. Но запомнил навсегда, как лежал под пулемётом, а перед глазами промелькнула вся жизнь.

Сейчас он собирался поквитаться с немцами, терпеливо ожидая сигнала Николая Мальцева.

– Оба стреляем в пулемётчика, – шепнул лейтенант. – А дальше как получится. Но к пулемёту никого подпускать нельзя.

Да, снайпер Василь Грицевич очень бы пригодился. Николай отсчитывал минуты. Мимо с грохотом прошёл эшелон, с поста ему помахали руками, что-то весело выкрикивая. Когда последний вагон исчез вдалеке, лейтенант негромко скомандовал:

– Огонь!

Короткая пристрелочная очередь «дегтярёва» и пуля «трёхлинейки» прошли рядом с пулеметчиком. Одна из пуль звякнула о металл и отрикошетила в небо. Родион снова нажал на спуск. Немец тоже, как и тот в лагере, был в звании обер-ефрейтора и своим оружием владел умело. Ствол развернулся в сторону вспышек, а ефрейтор припал к прицелу.

Поздно! Сделал второй выстрел Николай Мальцев. Пулемётчик сползал вниз, продолжая сжимать рукоятку «машингевера». Трое немцев на какие-то секунды растерялись. Шамшин посылал очереди по 5–7 патронов. Опустошил обойму винтовки лейтенант Мальцев.

Но расстояние было слишком велико. Возможно, кто-то из охранников был ранен. Но двое уже открыли ответный огонь из карабинов, а унтер-офицер, старший поста, пригнувшись, бежал к дрезине. У Родиона кончился диск, и унтер сумел добраться до «МГ-42». Пуля, выпущенная Мальцевым, рванула штанину, зацепив ногу, но это уже не мешало унтер-офицеру дать длинную очередь.

Она прошла над головами настолько густо, что часть кустов срезало, как косой. Отдельные выстрелы сливались в рычанье. Унтер засёк русских диверсантов и не давал поднять им головы. Родион, вставив новый диск, дал ответную очередь. Трасса «машингевера» уткнулась в землю, брызнули комья чернозёма, сильный удар выбил «дегтярёв» из рук сержанта.

Левая рука словно онемела, но Родион перехватил пулемёт правой. Пули перебили одну сошку и вспороли кожух охлаждения. Лишённый упора «дегтярёв» потерял прицельность, а одна рука не могла его удержать.

– Давай мне, – отодвинул Родиона Мальцев. – Рука не пробита?

– Нет. Ударило сильно, отойдёт…

Пулемёт в руках лейтенанта посылал очереди более точно, но «МГ-42» с оптическим прицелом снова накрыл обоих бойцов очередью трассирующих и разрывных пуль. Несколько мелких осколков обожгли Николаю лицо. Затвор «дегтярёва» заклинило.

Видимо, повредило казённик. Мальцев снова взялся за винтовку. Унтер-офицер, наверное, добил бы обоих русских – триста метров не расстояние для массивного «МГ-42» на станке. Но в этот момент из ложбины вынырнула основная группа – семь человек.

Почти у всех были автоматы, пули свистели рядом с унтер-офицером. Он круто развернул ствол и повёл очередь в сторону редкой набегающей цели. Двое свалились как подкошенные, третий упал, зажимая простреленную ногу. Но «машингевер» вдруг замолк. Унтер-офицер в горячке боя расстрелял ленту.

Вставить новую, снова захлопнуть крышку и передёрнуть затвор – достаточно нескольких секунд. Но этих секунд в запасе у пулемётчика не оставалось.

Мальцев угодил пулей унтер-офицеру в плечо. Немец дёрнулся, но сумел передёрнуть затвор.

– Шайзе! Свиньи! Думаете, вы меня возьмёте?

Четверо десантников уже приблизились шагов на сто. Сразу несколько пуль сбросили унтер-офицера на шпалы. Однако он сумел вытащить пистолет, намереваясь драться до конца.

Двое охранников были тоже ранены. Но, прежде чем их добили, они успели срезать русского автоматчика. Унтер-офицер не мог справиться с пистолетом и побежал, не замечая, что бежит в сторону засады, откуда вёл огонь «дегтярёв». Очередь свалила его на щебень рядом с рельсами.

Дела обстояли хуже некуда. Трое бойцов погибли, двое были ранены, у сержанта Родиона Шамшина с трудом двигалась рука. Стрельбу наверняка слышали на других постах. Очередной эшелон могли застопорить или выслать усиленный патруль. Как бы то ни было, а следовало спешить.

Перевязывали раненых. На дрезину, сняв с неё пулемёт, грузили взрывчатку и мины. Лишь бы появился эшелон!

В эти напряжённые минуты неподалёку длинными очередями ударил автомат «ППШ», хлопали винтовочные выстрелы. С характерным звуком огрызнулся одной и другой очередью немецкий автомат «МП-40». Перестрелка продолжалась недолго, наступила тишина.

– Мотоциклисты на выручку рвались, – сказал Мальцев. – Василий, беги узнай, что там.

Но бежать далеко не пришлось. Через четверть часа Балакин вернулся вместе с капитаном Сологубом. Тот был весь в крови, сжимал в руках «ППШ» сержанта Ермакова и бессвязно объяснял:

– Фрицев побили, мотоцикл на обочине валяется. Саня весь диск в них выпустил… я тоже стрелял.

– Где Ермаков?

– Убили парня, вот автомат его прихватил.

– Ты ранен, что ли?

– Нет. Саню тащить пытался, а из него кровь хлещет. Когда понял, что умер, положил на траву, и быстрее к вам на подмогу.

– С пустым автоматом…

– Я запасной диск вставил, и две гранаты у меня.

– Командир, – подбежал к Мальцеву лейтенант Глушков. – Эшелон появился. Через пяток минут надо дрезину со взрывчаткой навстречу пускать. Я сяду и помощник-сапёр. Затем спрыгнем.

Николай поглядел на сапёра, молодого парня из недавнего пополнения, прибывшего с Большой земли.

– Будешь старшим, а вторым – Василий Балакин. Он здешние места хорошо знает, если что, он тебя к лагерной стоянке выведет.

Запротестовал было Глушков, но Мальцев перебил его:

– Некогда спорить. Ты теперь главный взрывник в отряде. Ребята справятся.

Затарахтел мотор, который завёл Василий Балакин.

– Не торопитесь. – Мальцев стоял возле готовой тронуться дрезины и придерживал Балакина за плечо.

Лейтенант понял, что лихого тарана начинённой взрывчаткой дрезины не получится. На головной зенитной платформе перед паровозом были установлены две 20-миллиметровые автоматические пушки и крупнокалиберный пулемёт. Они разобьют дрезину за километр. Значит, надо ждать – хватит на сегодня погибших! Лишь бы наблюдатели не почуяли заранее опасность.

Эшелон уже одолел половину подъёма и набрал скорость под семьдесят километров. Затем там что-то почуяли и начали сбрасывать ход.

– Не увидели нужного сигнала, – пробормотал Василий Балакин. – Надо пускать дрезину, пока не поздно.

– Выждем, – повторил лейтенант Мальцев.

Паровоз всё же продолжал подъём. В неразберихе загруженных до предела железных дорог в период Курской битвы комендант эшелона не мог принять окончательного решения. Состав хоть и замедлил ход, но продолжал двигаться, а на последнем участке даже снова прибавил скорость.

– Давайте, ребята, – скомандовал Мальцев. – Выводите дрезину напрямую и через двести метров прыгайте.

С зенитной платформы ударила предупредительная очередь крупнокалиберного пулемёта. Флажок со свастикой указывал, что дрезина своя, немецкая. Но когда оба подрывника вывели дрезину навстречу эшелону и спрыгнули на обочину, ударили 20-миллиметровые пушки.

Первые снаряды прошли мимо. Но уже через минуту взлетели щепки настила, разбило мотор. Лишь бы раньше времени не сдетонировали мины или взрывчатка! Группа, медленно отходя, наблюдала, как сближаются эшелон и дрезина.

Балакин вместе с пограничником-сапёром добрались до леса. В них тоже стреляли, но основной огонь обрушился на дрезину. Обе мины и шестнадцать килограммов взрывчатки оглушительно рванули перед эшелоном.

Взрыв не повредил паровоза, лишь осыпало осколками зенитную платформу. Но разогнавшийся состав остановить было трудно. Зенитная платформа, а следом локомотив влетели на развороченные взрывом рельсы и шпалы.

Паровоз и платформа перевернулись раз и другой. Отчётливо слышались шипение пара в пробитом котле и крики раздавленных зенитчиков. Следом полетели под откос вагоны. Сцепка оборвалась, и основная часть состава катилась под уклон, набирая скорость.

На тормозных площадках солдаты вращали рукоятки тормозов. Неуправляемый состав кидало из стороны в сторону. Из накренившихся вагонов, спасаясь, прыгали те, у кого не выдержали нервы. Большинство ломали руки-ноги или разбивались о щебень.

Оборвалась ещё одна сцепка. Четыре платформы с гаубицами и лафетами тоже покатились по откосу. Лязг металла смешивался с криками артиллеристов. Одно из орудий, разваливаясь на части, врезалось в спиленные деревья. От ударов взорвались несколько снарядов, подняв столб дыма и древесных обломков.

Паровозной бригаде удалось спасти большую часть эшелона. Прикрывая сержанта-сапёра и Василия Балакина, Николай Мальцев открыл огонь из трофейного пулемёта «МГ-42». Остальная группа торопливо уходила в сторону леса.

– Меня не ждите, – приказал им Мальцев. – Выносите раненых, скоро здесь и немцы, и полицаи появятся. Про плен забудьте, иначе погубите весь отряд. Чего киваешь, Сологуб? Тебе повторяю, ребята наши законы знают. Если что, последняя пуля себе.

Капитан Михаил Сологуб послушно кивал:

– В плен ни в жизнь…

– За тобой Валентин Глушков присмотрит. Поможет, если кишка тонка.

Мальцев снова припал к прицелу пулемёта. Расстреляв вторую ленту и дождавшись обоих взрывников, сказал с облегчением:

– Дело сделали, хоть и не слишком гладко. Теперь и нам можно уходить.

Сержант-сапёр хромал, но держался бодро.

– Крепко шарахнули! – улыбался он. – Вагоны и грузовики вовсю горят. Два бронетранспортёра сплющило и штук восемь орудий.

– Гаубицы калибра 105 миллиметров, – уточнил Василий Балакин. – Паровоз на две части разломило.

Под откосом горели разбитые вагоны и техника. Взрывался боезапас, раскидывая обломки и тела немецких солдат. Зенитная платформа в хвосте поезда вела огонь из скорострельных пушек, но вся группа уже углубилась в лес.

К вечеру добрались до стоянки. По дороге умер тяжело раненный десантник. Нести его тело сил не оставалось, товарища похоронили среди сосен. Троих сразу отправили в санчасть. Сержант-сапёр, когда прыгал с дрезины, сломал несколько пальцев на ногах. Ещё один боец получил пулевое ранение, а у Родиона Шамшина опухла рука – оказалось, что от удара треснула кость.

Построив остатки группы, лейтенант Мальцев докладывал командиру отряда Журавлёву результаты операции:

– Уничтожены паровоз, тринадцать платформ и вагонов. Десять гаубиц-стопяток, две зенитки, грузовиков и тягачей штук семь. Немецкие потери примерно сорок-пятьдесят убитых солдат, ну и покалечилось не меньше, пока из вагонов выпрыгивали. Наших погибло четверо.

Он снял пилотку и смотрел на майора Журавлёва усталыми, слезящимися глазами.

– Ещё пост железнодорожной охраны и мотоцикл уничтожили, – добавил Василий Балакин. – Трофеи кое-какие принесли, в том числе пулемёт.

Иван Макарович Журавлёв ещё раз оглядел группу и после короткого молчания проговорил:

– Благодарю за службу!

– Служу трудовому народу! – вразнобой ответили восемь бойцов, оставшихся в строю.

– А ты, Михаил, чего весь в крови? – спросил Журавлёв капитана Сологуба. – Ранен, что ли?

– Никак нет. Когда уничтожили патрульный мотоцикл, нёс на себе раненого товарища.

– Повоевал, значит?

– Так точно, товарищ майор. Обойму по фрицам выпустил.

– Попал в кого-нибудь?

– Наверное. Но в основном патруль уничтожил сержант Саша Ермаков. Встал на дороге и весь диск в фашистов вложил. Я лишь помогал. Умер он от полученных ран.

– Ну хорошо, что не врёшь. Ладно, идите ужинать и отдыхать.

Николай Мальцев продолжал стоять перед Журавлёвым, затем спросил:

– Какие будут замечания?

Он словно ждал выговора за не слишком удачную операцию и четверых погибших товарищей. Журавлёв коротко ответил:

– Что мог – ты сделал. На войне всё гладко не бывает.

Ещё две группы по 10–12 человек взрывали рельсы. Быстро выкапывали небольшие ямки и закладывали взрывчатку под стыки. Хорошо обученные бойцы отряда «Застава» дело своё знали. Командиры групп выставили на флангах посты, взрывы гремели один за другим.

Немцы и полицаи реагировали быстро. Броневагон попытался перехватить группу старшего лейтенанта Авдеева, но угодил на мину и застрял среди развороченных шпал в воронке. Несмотря на то что загорелся двигатель, часть экипажа продолжала вести огонь из пулемётов, а остальные гасили пламя.

Несколько скоростных броневагонов, появившихся на железной дороге летом сорок третьего года, осложняли проведение диверсий. Особист Виктор Авдеев принял решение уничтожить его, несмотря на плотный огонь двух крупнокалиберных пулемётов.

Под прикрытием дымовых шашек трое бойцов и старший лейтенант Авдеев подползли к вагону. Полетели гранаты и бутылки с горючей смесью. Один из бойцов погиб, а старший лейтенант с помощником-сержантом вскочили в броневагон и открыли огонь из автоматов по экипажу.

Помощник-сержант столкнулся в узком проходе с фельдфебелем, и они выстрелили одновременно друг в друга. Авдеев остался один. Оглушённый взрывом, с обгоревшими волосами, он пробился к пульту управления.

Автоматный диск был пуст. Старший лейтенант бросил в открывшуюся дверцу последнюю оставшуюся «лимонку» и спрыгнул вниз.

Броневагон горел, как скирда сухой соломы. Вместе с уцелевшим бойцом Авдеев отбежал в сторону, подоспели остальные десантники из его группы и добили экипаж.

– Уходим, – дал команду Авдеев.

В лесу с него сорвали тлевшую гимнастёрку и нательную рубашку. Морщась от боли в обожжённых руках, старший лейтенант терпеливо ждал, когда наскоро обработают раны у него и двоих других бойцов.

– Дайте водки, – попросил он. – Ребятам тоже налейте, а перевязки закончим в санчасти. Надо уходить, пока фрицы на хвосте не повисли.

Другую группу при отходе догнала железнодорожная охрана. Получив отпор, залегли, не решаясь связываться с «лесными призраками». Но в этой группе также погибли два человека. Операции на железной дороге редко обходились без жертв.

Группа старшего лейтенанта Авдеева вернулась в отряд позже других, ближе к полуночи. Журавлёв не спал, поджидая своего давнего помощника. Бросился обнимать Виктора капитан Фёдор Кондратьев.

– Тише ты, медведь! – невольно вскрикнул старший лейтенант. – Подпалили меня, как кабана в соломе. Двое ребят погибли. Броневагон сожгли и весь экипаж постреляли. Рельсов штук тридцать подорвали. В общем, приказ выполнили. Как остальные группы?

– У Коли Мальцева четверо погибли, – ответил Журавлёв. – Ему труднее других пришлось, на открытом месте бой вёл. Но паровоз и десяток вагонов под откос пустил. Весь подъём возле Берёзовки разворотил, так что ребята не зря погибли.

– Зря или не зря, но не люблю я такие операции. Немцы нас почти везде поджидали, поэтому столько ребят потеряли. Зато обкому партии есть что своему начальству доложить. Ура, победили!

– Ударили вроде неплохо, – сказал Журавлёв. – Но у нас восемь человек погибли плюс раненые. «Сталинцы» потери понесли, а у Паши Коробова половина отряда в бою погибли. И сам он ранен. Завтра должны к нам привезти оперировать.

В санчасти было многолюдно, хирурги Наталья Малеева и Олег Ткачук заканчивали операцию. Очереди дожидался боец с простреленным плечом. Старший лейтенант Малеева на несколько минут вышла из операционной и осмотрела ожоги на руках Авдеева.

Осунувшаяся от усталости, Наталья закурила папиросу и через силу выдавила улыбку:

– Жить будешь, Виктор Степанович. Закуришь?

– Я бы лучше спирту выпил. Ноют ожоги.

– Ну, спирта мы тебе нальём. А ожоги обработают медсестра и санитарка. Придётся полежать денька три, тем более у тебя отдельная землянка. Будешь шататься, заразу занесёшь.

Виктор выпил спирта. Зоя Бородина и Люся Лунёва начали обрабатывать раны.

Крепко изменил этот неполный год в немецком тылу выпускницу медицинского института Наташу Малееву. Куда-то исчезли детская круглолицесть, румянец на щеках, которого она стеснялась. Из-за молодости и малого опыта Журавлёв не хотел поначалу брать её в отряд. Но настояло сануправление, и Наталья (тогда ещё лейтенант) осваивала полевую хирургию в лесных землянках и под открытым небом.

Первые дни плакала, когда умирал кто-то из раненых, особенно после проведённой ею операции. Набиралась опыта, жёсткой решимости, уже не боялась делать самые сложные операции. На совещаниях у командира отряда говорила коротко, по делу, требовала медикаменты и необходимые лекарства. Подсказывала, где их можно добыть, а однажды, выходя из окружения, застрелила в упор из «вальтера» немецкого автоматчика. Трофейный автомат забрала для ездовых.

Сейчас поглядела, как помощницы быстро и умело перевязывают ожоги, позвала медсестру Зою Бородину:

– Пошли, раненого надо срочно оперировать. Ключица перебита, как бы заражение не пошло. Люся сама справится, тем более Виктор давно на неё поглядывает.

Люся Лунёва закончила перевязку и предложила:

– Давайте я вас до землянки провожу.

Люся, вдова одного из партизан, простая смешливая девушка (в девятнадцать лет мужа потеряла) помогла Виктору снять сапоги.

– Сейчас я вам поесть чего-нибудь принесу.

– Я не хочу. Присядь лучше рядом.

Осторожно привлёк её к себе, Люся податливо прижалась к старшему лейтенанту, но когда тот стал расстёгивать белый халат, осторожно убрала перевязанную руку.

– Мне в санчасть надо. Сами видели, сколько раненых, – и, поцеловав в щёку, добавила: – Я с утра пораньше приду. Ничего, если разбужу?

– Я тебя дождусь.

– Спите, вам отдохнуть надо.

– Люся, не выкай ты мне. Я же всего года на три тебя постарше.

– Ладно, я пошла. Отдыхай.

Перед рассветом, как и обещала, Люся пришла. Разделась и нырнула под солдатское одеяло. Виктор провёл ладонями по вздрогнувшей спине, напрягшимся бёдрам. Хотел сказать что-то ласковое, но Люся прикрыла ему рот ладошкой.

– Не надо ничего. Ты мне нравишься – и этого достаточно. Я не люблю всякие красивые слова, особенно на войне.

Вжалась в него тёплым животом, ахнула, когда он вошёл в неё, и тихо застонала.

На следующий день привезли командира отряда «Смерть фашизму» Павла Коробова и ещё несколько раненых. Один из немногих партизанских командиров лейтенант запаса Коробов воевал в тылу врага с осени сорок первого года.

Получив тяжёлое ранение на Финской войне, Павел был списан в запас, сильно хромал и работал председателем районного комитета Осоавиахима. Хорошо зная местные условия, деятельный и энергичный по натуре, Коробов сформировал небольшой конный отряд, который своё название «Смерть фашизму» вполне оправдал.

Уже в ноябре-декабре сорок первого года три десятка конных партизан и две пулемётные тачанки наносили болезненные удары по тыловым коммуникациям врага. Во многих деревнях для немцев стало проблемой формирование полицейских участков.

Полицаев Паша Коробов не щадил, расстреливал прямо в собственных домах, поджигал полицейские участки, забирая оружие. Его отряд не задерживался на месте дольше чем на несколько дней и умело выходил из кольца окружения через глухие чащи и болота. С осени сорок второго года Коробов наладил связь с особым отрядом НКВД «Застава» и многие операции проводил совместно.

Его отряд подрывал эшелоны, прикрывал отход бойцов после крупных операций, активно участвовал в уничтожении крупного нефтехранилища и немецкой авиабазы.

Говорили, что Паше Коробову везёт. Он умело избегал полицейских засад и наносил ответные удары. Высокий, светловолосый, в кубанке со звездой, с трофейным автоматом и «маузером», он пользовался уважением и авторитетом не только среди партизан, но и среди местных жителей.

Его разыскивали люди с жалобами на старост и полицаев. Может, и смешно звучит, но Коробова приглашали на свадьбы (жизнь-то идёт!), где он подписывал свидетельство о заключении брака, скрепляя его печатью партизанского отряда.

Выпивал стакан самогона за здоровье молодых и, обняв молодожёнов, исчезал на лошадях вместе с помощниками, чтобы не испортить свадьбу налётом карателей.

Отряд Коробова попал в засаду, когда третьего августа взрывали рельсы на железной дороге. Казалось, опытный командир предусмотрел всё. С обеих сторон место диверсии прикрывали конные посты с пулемётами, в лесу также находилась группа прикрытия.

Партизаны отряда «Смерть фашизму» действовали, как всегда, быстро и решительно. Взрывы толовых шашек рвали крепления, гнули концы рельсов. Их поддевали ломами и стаскивали под откос. В этом месте колея была двойная. Менее чем за полчаса сто метров дороги было выведено из строя.

Дрезина с патрулём железнодорожной охраны угодила на мину и взлетела на воздух. Павел Коробов понял, что пора отходить. Однако дорогу перекрыл взвод военной полиции. Два бронетранспортёра и миномёт обрушили огонь, тесня отряд на открытое место.

Отделение конных партизан нанесло удар с тыла. Они подожгли бутылками с горючей смесью два бронетранспортёра, перебили часть немецкого взвода, но почти все двенадцать партизан погибли или были тяжело ранены, пробивая дорогу отряду.

Среди горящих бронетранспортёров и возле взорванного грузовика метались лошади без всадников. Один из партизан с трудом взобрался в седло и, обнимая холку лошади, сумел уйти из-под выстрелов. За ним скакали несколько уцелевших коней.

Отряд буквально проламывался сквозь подтянувшуюся к месту диверсии густую цепь немецких охранников, комендантскую роту. Три тяжёлых мотоцикла «Цундапп» открыли огонь с фланга. Навстречу им вырвалась тачанка с пулеметом «максим».

Пулемётчики сумели ответным огнем из старого «максима» поджечь два мотоцикла. Горящие «Цундаппы», деревья и сухая трава перекрыли немцам узкую лесную дорогу. «Максим», сплошь исхлёстанный пулями, вдруг замолчал. Ездовой, настёгивая лошадей, окликнул пулемётчиков:

– Вы живы?

Ответа он не получил – оба партизана лежали на пропитанном кровью сене, парила горячая вода, вытекавшая из пробитого кожуха пулемёта. Лейтенант Коробов упорно выводил отряд из окружения. Возможно, потерь было бы меньше, но остатки отряда лоб в лоб столкнулись с конной группой начальника вяземской полиции Тимофея Качуры. Полицаев также сопровождала повозка со станковым пулемётом.

Старые отцовские шашки имелись лишь у нескольких партизан. Они обычно вступали в бой спешившись, оставив лошадей в укрытии. Но сейчас, когда требовалось прорываться как можно быстрее и спасать раненых, лейтенант Коробов не раздумывая дал команду «Вперёд!» и выхватил из ножен шашку.

Отряд с рёвом сближался с полицаями. Навстречу пулемётным очередям и винтовочным выстрелам, которые срывали с седла одного партизана за другим. Полицаи знали, что тех, кто побежит, догонят партизаны, а после боя трусов не пощадит Качура.

Но к такому напору они готовы не были. Многие узнали знаменитого командира отряда Коробова, «хромого чёрта», как его называли. Вращая над головой сверкающей под солнцем шашкой, он догнал полицая, который лихорадочно дёргал затвор винтовки.

– Не надо! – закричал тот, понимая, что выстрелить не успеет, прикрыв голову винтовкой.

Шашка описала полукруг, раздался глухой шлепок, который многие расслышали сквозь треск выстрелов. Умелый кавалерист Павел Коробов, привстав над седлом, выдернул из тела полицая клинок. Зажимая разрубленное плечо, молодой полицай свалился на землю. Кто-то ахнул, шарахнулась от запаха крови лошадь другого полицая, а лейтенант хрипло кричал:

– Качура, сука фашистская! Ты где?

Удары шашек, очереди трофейных автоматов настигли ещё нескольких полицаев. Тимофей Качура, ненавидевший советскую власть, коммунистов, партизан и этого «хромого чёрта», выскочил навстречу с шашкой, подаренной новыми хозяевами.

– Здесь я, коммуняка недобитый! – крикнул в ответ Качура. – Потягаться со мной решил?

Полицай был опытным противником и справиться с ним оказалось непросто. Коробов получил удар по плечу, стесавший клок кожи, но сумел уклониться от нового удара и рубанул Качуру по голове. Полицай отпрянул – его спасла меховая папаха, по лицу струйкой стекала кровь. Он лихорадочно дёргал из кобуры массивный «вальтер». Следующий удар разрубил ему шею.

Но в командира отряда в упор выстрелил несколько раз подряд помощник Качуры. Павла Коробова качнуло в седле, поднять шашку сил не хватило. Помощника зарубил подскочивший партизан, а лейтенант упорно подгонял коня.

– Бейте гадов! Они же нас боятся!

Полицаи действительно отступали. Начальник полиции был мёртв, а партизаны упорно гнали их, расстреливая из автоматов, орудуя со злостью окровавленными шашками.

– Командира ранили… никого не щадить!

Из тридцати семи партизан отряда «Смерть фашизму» вырвались из окружения около двадцати человек. Троих тяжело раненных, в том числе Павла Коробова, привезли в санчасть. Бегло осмотрев их, Наталья Малеева доложила майору Журавлёву:

– Сейчас будем оперировать. Двое, я думаю, выживут. Но Павел Коробов… безнадёжен.

– Что значит «безнадёжный»? Клади его на стол первым и сделай всё, что возможно. Лучший партизанский командир!

– Поздно его привезли. Две пули в живот и лёгкое пробито. Уже заражение началось, перитонит… Хорошо, если до вечера продержится.

Журавлёв сжал холодную руку лейтенанта. Павел, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, слабо улыбнулся в ответ.

– Ничего, у нас врачи хорошие. Прямо сейчас, не откладывая, оперировать тебя будут.

– Поздно уже, отвоевался я. А к тебе приехал попросить… Не бросай мой отряд, помоги чем сможешь.

На лбу Коробова выступил холодный пот, он тяжело дышал.

– Командира нового я назначил, но он молодой. Выдели опытного человека и кого-нибудь из медиков. Патроны почти все израсхо…

Он не договорил, теряя сознание. Лейтенант Павел Степанович Коробов стойко перенёс операцию. Но, как и предсказывала Наталья Малеева, раны оказались слишком тяжёлые. Он умер на закате, когда в лесу уже темнело.

– Вынесите меня на воздух… душно, – были его последние слова.

Новый командир отряда, молодой партизан лет двадцати двух, Андрей Обухов, смахивал с лица слёзы, на поясе висел «маузер», оставленный ему Павлом Коробовым.

– Мы его у себя похороним. Какого человека потеряли!

Вечером помянули погибших, а утром майор Журавлёв и его помощники долго обсуждали непростую ситуацию, сложившуюся в отряде «Смерть фашизму».

Выполняя просьбу покойного, майор предварительно поговорил с бывшим военнопленным, лейтенантом Иваном Викуловым, одним из сапёров, и медсестрой Зоей Бородиной.

– Вы все специалисты, а отряд Павла Коробова ослаблен. Новому командиру нужна помощь. Иван, ты кадровый военный, почти год воевал. Да и когда наши придут, знаешь, какое к пленным офицерам отношение. Отряд «Смерть фашизму» подчиняется подпольному обкому партии. Омельченко тебе поможет. Комиссар уже подготовил характеристику, я направил представление на медаль «За отвагу». Согласен перейти на новое место?

– Так точно, – козырнул Викулов.

– Гимнастёрку будешь носить с лейтенантскими погонами. Удостоверение я подписал.

Сержант-сапёр из окруженцев тоже козырнул. А медсестра Зоя Бородина усмехнулась.

– Как прикажете, товарищ майор.

У неё не ладилась личная жизнь. Прошлой осенью встречалась с Николаем Мальцевым, затем, в надежде выйти замуж, сошлась с другим бойцом. Тот был постарше и обещал увезти её к себе в небольшой городок под Брянском.

– У меня дом, хозяйство, а в семье лишь мать да младшая сестрёнка остались. Хорошо заживём. Я без тебя уже не смогу.

Любовь или не любовь, но Зоя верила в будущую хорошую жизнь. Не надо загадывать на войне… через месяц будущий муж погиб. Зоя до сих пор не могла отойти от тоски и перевод в другой отряд восприняла с облегчением.

Журавлёв приказал также выделить для отряда «Смерть фашизму» ящик патронов, гранаты, взрывчатку и медикаменты.

Новый командир, Андрей Обухов, оставил в благодарность двух лошадей, которых в отряде НКВД не хватало.

– Забирайте на память. У нас сейчас бойцов меньше, чем лошадей. Умные твари, сумели уйти от пуль.

На прощание обнялись, и Обухов с новым пополнением покинул отряд, увозя тело своего командира. Павел Коробов был один из немногих командиров партизанских отрядов, кто прошёл первые, самые трудные годы оккупации и погиб на переломе Великой войны.

Глава 9

Последний выстрел снайпера Грицевича

Операция «Рельсовая война» продолжалась, хотя не так активно, как в первые дни августа.

Отряд «Смерть фашизму», похоронивший своего командира Павла Коробова и потерявший в бою на железной дороге половину бойцов, приходил в себя. Новый командир Андрей Обухов и его заместитель лейтенант Иван Викулов подбирали людей, добывали оружие и боеприпасы.

Боеприпасами поделился майор Журавлёв, но отряд НКВД «Застава» после тяжёлых боёв много выделить не мог. Полтысячи патронов и ящик гранат – неплохое подспорье, но этого хватит лишь на короткую схватку, если ослабевший отряд выследят полицаи.

Умерли от столбняка двое раненых. Прививки, которые сразу после прибытия в отряд сделала медсестра Зоя Бородина, не смогли помочь. После боя прошло трое суток, летняя жара, плохо обработанные загрязнённые раны сыграли свою роковую роль.

Бородина потребовала, чтобы партизаны постирали одежду, помылись, сбрили бороды. Решительная по характеру, она завернула назад группу партизан, посланных в село за продовольствием.

– Глянь, ещё один командир выискался! – раздражённо выкрикнул Григорий Снетков, начальник разведки. – Людям жрать нечего. Ты, что ли, нас прокормишь?

– Закрой глотку, у меня слух нормальный. Канистры для молока или для самогона с собой прихватили?

– Это мы сами решим.

Но Зоя, не слушая его, уже приказывала одному из партизан:

– Ну-ка снимай сапоги. Быстрее!

Осмотрела багровую кожу на голени, покрытую мелкими язвами, брезгливо отбросила в сторону сопревшие портянки.

– Пойдёшь со мной в санчасть.

У другого партизана опухла ладонь, замотанная грязным бинтом. Быстро размотала бинт. Под ним взялась краснотой рана от мелкого осколка.

– Ты тоже со мной пойдёшь… рану обрабатывать срочно надо.

Начальник разведки оттолкнул её плечом. Почувствовав самогонный перегар, брезгливо заметила:

– Павла Семёновича Коробова всего два дня назад похоронили, а уже развал начался.

– Ты Павла не трожь, это наша святая память, – сдвинул пистолетную кобуру на живот разведчик.

– А ну, пошли к командиру. – Зоя подтолкнула босого партизана. – Ты тоже за мной.

Парень с опухшей рукой растерялся, но последовал за медсестрой. Новый командир отряда Обухов Андрей и его заместитель Иван Викулов беседовали в землянке с пополнением – двумя парнями из Вязников.

– Что случилось? – поднял голову Обухов.

– Трое пьяных дезертиров с канистрами куда-то едут. Двоим требуется медицинская помощь. Или у вас новый порядок: весь отряд самогоном лечить?

Андрей Обухов, по сути, сам ещё молодой парень, но воевавший в отряде больше года, гордился своим назначением и пытался всячески показать свой авторитет:

– Это я их послал. За продовольствием и боеприпасами.

– А патроны в канистры складывать? – едко спросила медсестра.

– Не надо лезть куда не просят, – с трудом сдерживаясь, ответил новый командир.

– Вам не кажется, что после смерти Коробова начался развал отряда? – тихо, почти шёпотом, заметила Зоя. – Пьяные, оборванные бойцы шляются без дела, кто-то собрался искать продовольствие и пустые канистры с собой прихватил. Не знаю, как насчёт еды, а приключений на свою задницу они бы нашли.

Лейтенант Викулов, старавшийся в первые дни не лезть в каждую мелочь, тоже не выдержал:

– А ведь товарищ Бородина права. Пьяный поход ничем хорошим бы не закончился. Кстати, Зоя Бородина назначена приказом старшим санинструктором.

Начальник разведки Григорий Снетков пробурчал, глядя в сторону:

– Слишком много всяких старших развели. Я не знаю, что это за лейтенант, хотя он медаль носит. Свою или чужую, непонятно. Ребята говорили, ты всю войну в плену просидел, пока мы немцев и полицаев били. Непонятно, за какие заслуги его заместителем к нам назначили.

– Да, в боях под Харьковом в мае сорок второго я был взят в плен, – спокойно отозвался Иван Викулов. – До этого воевал под Смоленском, Москвой.

– Чего ты перед ним отчитываешься? – вступился за своего заместителя Андрей Обухов.

– Постой, командир, – резко заметил лейтенант. – Если твоего героя-разведчика любопытство гложет, я до конца свою историю расскажу. Бежал вместе с группой других военнопленных, а конвоира штырём проткнул, которым мины прощупывали. С апреля воевал в отряде майора Журавлёва. Направлен к вам как кадровый офицер для участия в боевых действиях.

На гимнастёрке лейтенанта висели потёртая медаль «За боевые заслуги» и две нашивки за ранения. Глубоко запавшие глаза человека, ещё не отошедшего от долгого тяжёлого плена, смотрели в упор на начальника разведки Снеткова Григория, бывшего красноармейца, попавшего в окружение и с лета прошлого года воевавшего в отряде Коробова.

Он смутился, невольно встал по стойке «смирно», но инициативу уже взял молодой командир Андрей Обухов:

– Поход за самогоном-молоком отменяется. Иди приводи себя в порядок. Увижу ещё раз пьяным – будешь при кухне картошку чистить.

– Да я с ребятами Павла Семёновича Коробова помянул немного…

– Пошёл вон!

Обухов хорошо понимал, что в эти тяжёлые дни важно удержать пошатнувшуюся дисциплину. Когда Снетков ушёл, он повернулся к двоим парням, которых привёл в отряд один из партизан. Может, не стоило в их присутствии затевать этот разговор, но раз так получилось, пусть знают обстановку в отряде. Парни пришли с винтовками, запасом патронов и несколькими гранатами. Матери насушили в дорогу сухарей.

Не от хорошей жизни отпустили ребят из дома. То в одном, то в другом месте идут бои с немцами и полицаями. Но и в деревнях не слаще. В Вязниках едва не половину молодёжи на работу в Германию отправили.

Подвалы в волостном полицейском участке набиты заложниками и людьми, заподозренными в связях с партизанами. Кого-то вывозят в песчаный карьер за посёлком и расстреливают рано утром. Других везут в лагеря или в райцентр для отправки в Германию.

– С боеприпасами туго. Может, знаете, где патронами и взрывчаткой разжиться можно? – спросил Обухов.

– У мальчишек в посёлке можно поспрашивать. Они ещё осенью сорок первого в местах боёв копались.

– Да у них мелочовка осталась, – сказал другой партизан. – Немцы за найденную обойму расстреливают. Был такой случай. Родители всё в речку повыкидывали от греха подальше.

– Вы говорите, в волостном участке арестованных много? – переспросил вновь прибывших лейтенант Викулов.

– С полсотни точно наберётся, если не больше.

– Больше! – поправил товарища второй партизан. – Каждый день кого-нибудь приводят.

– Ну, а полицаи? Как охрана налажена?

Оба парня рассказали, что после смерти начальников полиции Гуженко и Качуры настрой у многих рядовых полицаев подавленный. Красная Армия наступает, и хорошего ждать им нечего. Некоторые пытались уволиться из полиции, даже заявления подавали в связи с плохим здоровьем.

– Таких быстро отучили, – сказал один из парней. – Бумажку на грудь прикололи и расстреляли прямо возле участка. Мол, сражайтесь за новую власть до конца.

– А немецкий гарнизон как поживает?

Выяснилось, что комендантский гарнизон сократили до пятнадцати-семнадцати человек. Молодых и здоровых отправили на фронт. Остались в основном выписавшиеся из госпиталей или пожилые солдаты лет за сорок, призванные по закону о тотальной мобилизации.

– Полицаев много? – уточнил Андрей Обухов.

Оба молодых парня, пришедших в отряд, заранее собрали необходимые сведения и рассказали обстановку в посёлке Вязники довольно подробно. Полицаи понесли большие потери в бою с отрядом «Смерть фашизму», однако волостной участок был пополнен и насчитывает в настоящее время тридцать пять человек.

Новый начальник полиции Кирилл Ермаш встряхнул отряд самообороны, разбежавшийся после смерти Тимофея Качуры, и заставил их нести охрану. С десяток «оборонцев» получили снова винтовки и караулят по ночам хлебопекарню, улицы, окраины посёлка.

– Всего набирается пятьдесят штыков, – подсчитывал Обухов. – Как поведут себя «оборонцы», предсказать трудно. Думаю, будут стрелять из страха за семьи.

– Там не только винтовки и штыки, – поправил командира один из парней. – В немецком гарнизоне два пулемёта и лёгкий миномёт, не считая автоматов. У полицаев – «максим» и два «дегтярёва», гранат тоже хватает.

Расспросив подробнее новичков, Обухов остался с лейтенантом Викуловым.

– Если грамотно ударить, – подвёл итог Иван Викулов, – то можно не только гарнизон уничтожить, но и разжиться боеприпасами, мукой и хлебом в пекарне. Но одни мы эту операцию не потянем. Надо связаться с Журавлёвым. Если Иван Макарович поддержит, то овчинка выделки стоит.

– Журавлёв Москве подчиняется, – сказал Андрей Обухов, – а мы – обкому партии. Каждую неделю надо посылать гонца докладывать о результатах «Рельсовой войны». Не доложим вовремя – неприятности могут быть.

– Какая нам сейчас «Рельсовая война»? Ни взрывчатки, ни патронов. Что, Омельченко нам мины пришлёт?

– От Омельченко только выговора по партийной линии дождёшься.

– Давай, я сгоняю к Журавлёву, – предложил Иван Викулов. – А ты пошли человека к своему тёзке, Андрею Зинякову. Сможет ли он людей выделить?

Постоянные диверсии на железной дороге заставляли немецкое командование перебрасывать на её охрану дополнительные силы. Но это не всегда помогало. После того как отряд Андрея Зинякова взорвал метров двести железнодорожного полотна и небольшой мост, на сутки прервалось движение, а на небольшом участке скопилось несколько немецких эшелонов.

Точные координаты образовавшейся пробки Журавлёв передал в штаб фронта, а сапёры отряда «Застава» подорвали пути отхода, не дав рассредоточить эшелоны. Ожидали мощного авиационного налёта, тем более два эшелона перевозили танки и штурмовые орудия.

К сожалению, по ряду причин налёт долго согласовывали в различных штабах и полк бомбардировщиков «Пе-2» нанёс удар, когда дорогу уже практически восстановили. Первый эшелон уже вышел из ловушки, следом двигался другой состав с танками.

Немцы ожидали налёта. Кроме зенитных платформ, сопровождавших эшелоны, к месту скопления составов подтянули дополнительную артиллерию и счетверённые крупнокалиберные пулемёты, установленные на автомашинах.

Двадцать бомбардировщиков «Пе-2» (неполный, потрёпанный в боях авиаполк) шли с перегрузом. Каждый двухмоторный самолёт нёс полторы тонны авиабомб (вместо положенной нормы – одна тысяча килограммов). Вложить бомбы в узкую колею железной дороги или рядом с ней было непросто. «Пешки», как их называли, пикировали навстречу светящимся трассам 37- и 20-миллиметровых зениток, снижаясь до высоты 600–700 метров – смертельно опасной дистанции для бомбардировщиков с широкими крыльями и массивным фюзеляжем.

К пушкам присоединялись крупнокалиберные пулемёты, в том числе четырёхствольные установки. «Пе-2», сбросив бомбы, на мгновения застывали в нижней точке и с усилием выходили из пикирования. Некоторым это не удавалось. Снаряды кромсали крылья, оставляя полуметровые пробоины, проламывали фюзеляжи, взрывались внутри корпуса.

Несколько самолётов горели, две «пешки» не вышли из пике, врезавшись в землю. К раскрывшимся парашютам спешили мотоциклы военной полиции, торопясь взять пленных.

Эшелон с танками угодил под взрывы фугасных «стокилограммовок». Искорёженные грузовые платформы летели под откос вместе с танками. Горели бензин, вагоны с экипажами и ремонтниками. Платформы наползали друг на друга. Танки переворачивались и, теряя башни, загорались вместе с обломками платформ и вагонов.

Детонировал боезапас, раскидывая горящие гильзы, доски от вагонов, тела охранников. Взрывы разнесли эшелон со снарядами и патронами, горели цистерны с бензином для танков и штурмовых орудий.

Гусеничные многотонные тягачи «Штайер» и «Даймлер-Бенц», предназначенные для эвакуации подбитых «панцеров», перегородили восстановленные рельсы, сгорая вместе с платформами. Время от времени огненными клубками вспыхивали баки с горючим. Горели шпалы, огонь достиг защитной полосы из спиленных деревьев и с рёвом клубился вдоль железнодорожной насыпи.

Эшелон со вспомогательным оборудованием угодил под бомбы последней тройки «Пе-2» и застыл на развороченных рельсах. Горящие ветки падали сверху, поджигая брезент над платформами. От сильного жара дымились и вспыхивали вагоны с продовольствием: консервами, окороками, маслом.

Всё это вспыхивало вместе с сотнями бутылок рома и коньяка, предназначенных поднять боевой дух воинов вермахта, с вагонов срывало крыши. Хозчасть танковой дивизии, упитанные офицеры и солдаты в лёгких мундирах метались по насыпи, задыхаясь от дыма, падая на тлеющие шпалы.

Одного из лётчиков сбитого бомбардировщика несло воздушным потоком на парашюте вдоль горящего эшелона. Очередь зенитного пулемёта перебила ему ноги. Капитан знал, что обречён, и торопился расстрелять обойму своего «ТТ» в мечущихся внизу немцев.

– Получили, сволочи! – кричал он.

Спаренная трасса снова приближалась к нему, жить оставалось считаные секунды. В последний момент капитан швырнул вниз пистолет, в котором уже не оставалось патронов.

– Жрите! Все вы здесь и подохнете.

Под ударами пуль тело лётчика дёрнулось и обвисло на лямках парашюта. А на восток уходили остатки бомбардировочного полка, с десяток самолётов. Но свою задачу полк выполнил и упрямо тянул на родной аэродром.

Эскадрилья истребителей отбивалась от «Мессершмиттов», прикрывая израненные «Пе-2». То в одном, то в другом месте загорался и падал вниз самолёт. Несли потери наши «Яки», но и «мессеры», связанные упорным боем, не сумели догнать остатки полка.

За взорванные эшелоны и железную дорогу в очередной раз расплачивались жители оккупированных деревень. Расстреляли несколько сот человек. В райцентре на площади повесили восьмерых подпольщиков, в том числе девушку лет семнадцати.

Двадцать второго августа, после ожесточённого ночного штурма, войска Степного фронта освободили Харьков. Это было завершение Курской битвы, однако наступление наших войск продолжалось.

Общие потери вермахта за период Курской битвы (с 5 июля по 23 августа) составили 500 тысяч убитых и раненых. Немцы потеряли полторы тысячи танков и три с половиной тысячи самолётов. Потери наших войск значительно превышали немецкие и составили 860 тысяч человек, в том числе 255 тысяч солдат и офицеров погибшими.

Отступая, немцы массово угоняли молодёжь на работы в Германию. И так же массово потянулись в лес мелкие и большие группы парней и девушек. В течение короткого времени в особом отряде НКВД «Застава» и партизанских отрядах «Сталинцы» и «Смерть фашизму» прибавилось более ста пятидесяти человек.

Учитывая специфику отряда НКВД «Застава», который являлся стержнем в организации партизанской войны сразу в нескольких районах, Журавлёв брал людей выборочно, тщательно проверяя. Зиняков и Обухов были вынуждены принимать бежавших от принудительного угона парней и девушек, измученных долгим блужданием по лесу.

Временно их держали отдельно, проверяя, нет ли среди них предателей. Несколько человек признались, что в комендатуре с них взяли подписку о сотрудничестве. Два-три человека, которые вызывали наибольшее подозрение, были расстреляны. Остальных предстояло проверять в бою.

Было решено нанести удар по вражескому гарнизону в посёлке Вязники. Словно предчувствуя опасность, гарнизон срочно увеличили. Там насчитывалось более пятидесяти полицаев и взвод комендантской службы из двадцати пяти человек.

– У немцев кроме мотоциклов появился бронетранспортёр «Бюссинг» с крупнокалиберным пулемётом, – докладывал старший лейтенант Авдеев, – и миномёт калибра 80 миллиметров. Полицаи получили дополнительный запас патронов, гранат. Кроме ручных «дегтярёвых» у них имеется станковый «максим».

– Как насчёт пекарни? – спросил новый командир отряда «Смерть фашизму» Обухов. – У нас ни муки, ни хлеба не осталось.

– Там уже не пекарня, а целый хлебозавод, – усмехнулся Авдеев. – На складе запас муки центнеров тридцать, печи работают круглосуточно. Ночью дежурит отделение полицаев с пулемётом.

Обсудили совместные действия, пути отхода, а когда совещание закончилось, особист Авдеев ещё раз напомнил:

– В отрядах много новых людей, толком не проверенных. Время выступления определено, но окончательную дату пока знают только командиры отрядов. И меньше разговоров на эту тему, а то нарвёмся на засаду.

Лейтенанту Мальцеву было поручено внезапным броском уничтожить комендантский взвод и в первую очередь вывести из строя рацию. В один из последних дней августа посёлок был окружён бойцами отряда «Застава» и партизанами из отрядов «Сталинцы» и «Смерть фашизму». Всего в операции участвовали двести человек.

Мальцев со своей группой должен был нанести удар первым. Окружённый колючей проволокой двухэтажный дом комендатуры освещался прожекторами.

У крыльца стояли бронетранспортёр «Бюссинг», два мотоцикла и небольшой грузовик. Кроме пулемётчика на бронетранспортёре лейтенант разглядел пост – двоих солдат, не спеша обходивших территорию комендантского взвода.

На первом этаже в зарешеченных окнах горел свет. Значит, там как минимум находились в боевой готовности ещё два-три человека.

– Твоя цель – пулемётчик, – шепнул лейтенант снайперу Грицевичу. – Мы с двумя ребятами перережем проволоку с тыла, уничтожим пост и постараемся взорвать бронетранспортёр. С нами пойдёт Вася Балакин. Вы наступаете сразу после нас. Если что, бери командование на себя.

Мальцев хорошо помнил, как непросто складывался бой в ноябре прошлого года, когда отряды нанесли удар по вяземскому гарнизону в разгар Сталинградской битвы. И комендатура, и полицейский участок оказали отчаянное сопротивление.

Почти год прошёл с того времени. Набрались опыта бойцы отряда НКВД и партизаны. И обстановка на фронте складывалась в нашу пользу, но лейтенант не сомневался, что сопротивление врага будет таким же упорным. Большинство немецких солдат всё ещё верят в свою победу, а полицаям терять нечего – пощады им не ждать.

Одного часового Николай снял ножом. Сержант-пограничник тоже сработал чисто. Но всё же какой-то шум немцы услышали. Из-за угла кирпичного здания выскочил немец с автоматом, видимо, дежуривший внутри. Автоматная очередь прошила сапёра, в ответ выстрелил Василий Балакин. Тяжело раненный автоматчик успел крикнуть:

– Аларм… тревога!

Внезапность была потеряна. Василь Грицевич снял выстрелом в голову пулемётчика, а в здании комендатуры звенел сигнальный зуммер. Сапёры успели бутылками с горючей смесью поджечь бронетранспортёр, взорвать связкой тола входную дверь и простенок. Но прорваться внутрь здания не удалось. Открыл огонь один, затем второй пулемёт, из окон летели гранаты.

Можно было догадаться, что начальник немецкого гарнизона пытается связаться с районом, вызывая подмогу. Медлить было нельзя. Хотя до райцентра без малого тридцать километров, помощь пришлют быстро.

Лейтенант Мальцев вместе с бойцами перебежками добрались до входа. Пулемётчик Ларионов Сергей и снайпер Василь Грицевич прикрывали группу огнём. Семнадцатилетний разведчик Паша Шестаков, постоянно находившийся рядом с Мальцевым, бросил две «лимонки».

Взрывы опрокинули старый кайзеровский пулемёт «МГ-08», раскидали расчёт. Пожилой обер-ефрейтор передёрнул затвор винтовки, но выстрелить не успел. Очередь из «ППШ» перебила руку, солдат отступал в угол, напряжённо глядя на «лесных призраков» в маскхалатах.

– Нихт шиссен! Не стреляйте! – крикнул он.

– Где командир? – спросил Мальцев.

– Наверху… второй этаж, – показал тот на лестницу.

– Ну и ты туда отправляйся.

Во время штурма пленных не берут. Очередь из «ППШ» добила ефрейтора, а со второго этажа, кувыркаясь, летели вниз гранаты «М-24» с деревянными рукоятками.

Взрывы подняли облако известковой пыли и едкого дыма. Упал, срезанный осколками, один из бойцов. Люди задыхались и кашляли, но Мальцев понимал, что именно сейчас надо продолжать штурм под прикрытием дымовой завесы.

Лейтенант вместе с двумя автоматчиками, опустошая диски «ППШ», прорвались на второй этаж. Бросили несколько гранат. Рослый унтер-офицер, выждав, когда они взорвутся, шагнул в коридор и открыл огонь из пулемёта «МГ-34».

Лента извивалась змеёй, звенели отстрелянные гильзы. Унтер-офицер хотел одним махом разделаться с ворвавшимися на второй этаж бандитами. Возможно, молодой унтер выглядел героем, презирающим смерть, но опыта ему не хватало.

«Машингевер» весил двенадцать килограммов. Вести из него точную стрельбу, держа пулемёт на весу, было трудно. Отдача разбрасывала светящиеся трассы в разные стороны. Упал тяжело раненный боец, ещё одного пробили сразу несколько пуль. Но и сам унтер-офицер, награждённый недавно медалью за храбрость, был уже ранен в живот, а дымящийся пулемёт вывалился из рук.

Ещё не осознавая, что рана смертельная, унтер-офицер хотел крикнуть что-то презрительное своим врагам, но сил не хватило, а в животе разливалась жгучая боль, пронзившая всё тело.

Василий Балакин поднял пулемёт. Бывший путевой обходчик ни разу не стрелял из «МГ-34», но в технике и оружии разбирался неплохо. Остаток ленты он выпустил в конец коридора, откуда вели огонь солдаты комендантского взвода во главе с лейтенантом.

Почти все они были ранены, но продолжали стрелять. Теперь пулемёт добил половину из них, а трое-четверо спрыгнули вниз из окна. Кто-то угодил под очередь «дегтярёва», а двое немцев прорвались на улицу и побежали к полицейскому участку, где шла непрерывная стрельба.

– Только не плен, – бормотал один из них. – Разве они нам простят расстрелянных заложников?

Второй солдат, перезаряжая на бегу винтовку, огрызнулся:

– За что тебя прощать? За то, что изнасиловал и убил пятнадцатилетнюю девчонку? Она тебе во внучки годилась…

– У тебя тоже грехов хватает.

Из темноты ударил длинной очередью русский пулемёт Дегтярёва. Солдат схватился за простреленную ногу и упал на землю. Его приятель выстрелил наугад и спрятался за берёзу возле палисадника.

– Помоги, Курт…

Курт знал, что такое солдатская дружба, и не бросил бы приятеля. Но «дегтярёв» хлестнул по берёзе, вышибая куски коры. Горящее здание комендатуры освещало улицу, лежавшего в луже крови приятеля с перебитой ногой. Солдат понял, что ему надо срочно убегать, пока молчит пулемёт.

– Я вернусь, – пообещал он и, пригибаясь, побежал вдоль забора.

Пекарню окружили и уничтожили охрану довольно быстро. Старшина Будько, в чёрном полицейском пиджаке с белой повязкой на рукаве, в упор застрелил из наградного «маузера» двоих постовых полицаев у проходной. Матвей Рябов бросил гранату в пулемётный расчёт, следом ворвались на территорию остальные бойцы.

В посёлке уже шла ожесточённая стрельба, и полицаи отступали, огрызаясь редкими выстрелами.

– Мужики, бросайте стволы! Никого не тронем, – пообещал Яков Павлович Будько.

– Не обманете? – спросил молодой полицай, опустив винтовку.

– Жди, отпустят они тебя! – крикнул начальник поста. – А ну, огонь по бандюкам, если не хотите на виселице болтаться.

Ударила автоматная очередь. Один партизан был убит, другой ранен. Огонь открыли с обеих сторон, но партизаны действовали более решительно. Почти вся охрана пекарни была перебита. Двое полицаев сумели перелезть через забор и скрылись в темноте.

План действий был составлен заранее. В открытые ворота въезжали подводы, на них грузили мешки с мукой, вкатывали бочки с растительным маслом, обнаружили несколько мешков сахара.

– Быстрее, ребята! – торопил свою группу старшина Будько.

Он словно чувствовал, что операция идёт не так успешно, как рассчитывали. Требовалось как можно быстрее вывезти из посёлка захваченную муку и буханки свежеиспечённого хлеба.

Опасения старшины оказались верными. Взять с налёта полицейский участок не удалось. Хотя в налёте на вражеский гарнизон участвовали две сотни человек, но часть людей перекрывали дороги, вывозили раненых, хлеб, трофеи. Непосредственно в штурме принимали участие не более ста пятидесяти человек, которые уже понесли потери.

Полицейский участок огрызался огнём «максима» и ручного пулемёта. Вели беглую стрельбу винтовки и несколько автоматов. Полицаи не жалели патронов и гранат, рассчитывая на подмогу. Не сказать, что огонь был меткий, полицаи нервничали. Но уже несколько бойцов и партизан были убиты и тяжело ранены.

Новый начальник полиции Кирилл Ермаш словно предчувствовал налёт, а возможно, имел какую-то информацию. Почти все полицаи находились в ту ночь на своих местах, а свободные от дежурства ночевали в полицейском участке. Кирилл Ермаш, бывший колхозный бригадир, отслуживший три года в Красной Армии, обладал опытом военной службы и умел держать людей.

Когда поймал вечером небольшую компанию, хватившую стакана по два самогона, не церемонясь избил зачинщика и запер в подвале.

– Вас, пьяниц, в момент партизаны прикончат! Ещё кого-нибудь поймаю, пристрелю на месте.

– Ну, расслабились ребята, – пытался защитить их его помощник. – Но дело они своё знают.

– Предчувствие у меня, – мрачно ответил начальник полиции. – Выставь ещё один пост на окраине и проверь остальные посты.

Станковый «максим» не давал приблизиться бойцам на бросок гранаты. На утоптанной площадке перед полицейским участком уже лежали несколько тел погибших.

Ермаш с неделю назад приказал спилить деревья, чтобы улучшить обзор, снёс дом и несколько сараев по соседству, обеспечив открытый сектор обстрела. Это пока спасало полицаев. Но была нарушена телефонная связь с райцентром, ближайшими полицейскими участками в соседних деревнях. Горело здание комендатуры – всё это наводило на мрачные мысли.

Двое сапёров и ручной пулемётчик всё же сумели подобраться со стороны гаража. Связка тола обрушила часть стены, а бутылки с горючей смесью охватили огнём окно. Здание полицейского участка тоже было кирпичным, но старой постройки, обветшалое.

Загорелся деревянный пол. Его кое-как потушили, но два полицая были тяжело ранены. Ермаш поднялся на чердак, откуда вёл огонь «максим». Пулемётчик знал своё дело, а второй номер умело подавал ленту. Ещё один полицай набивал ленту.

При свете очередной ракеты начальник полиции увидел группу бойцов в маскхалатах. Это бежали на помощь десантники Мальцева, которые уже уничтожили комендатуру.

– Бей, чего смотришь!

– Вижу, – отозвался пулемётчик, разворачивая ствол.

Дёрнувшись, он выпустил рукоятки «максима» и сполз на мешок с песком. Пуля пробила грудь под горлом и прошла навылет. Из раны на спине толчками выбивало кровь.

– Снайпер! – ахнул второй номер.

– Ну и что? Обделался со страху? – перехватывая рукоятки, выругался начальник полиции. – Откуда он стрелял?

– Не поймёшь. Кажись, вон из-за того бугра.

Молодой командир отряда «Смерть фашизму» Андрей Обухов снова поднял своих людей в атаку. Плотные очереди «максима» свалили двоих партизан, остальные залегли.

– Готовь новую ленту. Эта кончается, – окликнул второго номера Ермаш.

– Уже готова.

В эту секунду главный волостной полицай увидел вспышку и понял, что стреляют в него. Судорожно надавил на гашетку, обожгло плечо, но Кирилл Ермаш успел выпустить остаток ленты.

Пуля, вылетевшая из ствола снайперской винтовки со скоростью 860 метров в секунду, пробила мышцу и задела ключицу. Ермаш ворочался на куске брезента, ощупывая рану.

– Эй, кто там, а ну, к пулемёту!

За бугром, среди редких кустов, Николай Мальцев торопливо разрезал маскхалат на груди своего старого друга Василя Грицевича, с кем служили вместе ещё в Прикарпатье. Сержант тяжело дышал, затем с усилием произнёс:

– Отбегался я, Колян…

У Грицевича была пробита в двух местах грудь, на губах закипала розовая пена.

– Сейчас перевяжем, всё будет хорошо, – накладывал на раны тампон Николай Мальцев и на секунду замер, увидев чёрную растекающуюся лужу крови.

Пальцы стиснули кисть лейтенанта, Василь пытался сказать что-то ещё, но жизнь уже покидала его.

Подбежал Виктор Авдеев, ахнул:

– Как получилось?

– Очередь из пулемёта.

– Лучшего бойца потеряли.

Мало понимая свои действия, Николай накрыл пилоткой застывшее лицо друга и, подхватив «ППШ», бросился к воротам полицейского участка. Лейтенанта догнали Паша Шестаков и Василий Балакин, повалили на землю.

Полицаи наладили «максим» и снова открыли огонь. Но пулемётчик был не слишком опытный, пули летели вразброс. Партизаны Андрея Зинякова вместе с десантниками уже ворвались в здание участка. Автоматные очереди настигали полицаев, кто-то кричал, что сдаётся.

Кирилл Ермаш вместе с помощником с трудом спустился в подвал. Он понимал, что бой проигран и через десяток минут всё кончится.

– Открывай дверь в камеру, – приказал он дежурному.

Помощник за его спиной держал наготове автомат. Начальник полиции, прислонясь к дверному косяку, с трудом сжимал массивный «вальтер». Приказ предписывал ему в любом случае не оставлять в живых арестованных.

– Шевелись быстрее, – торопил он дежурного полицая, который никак не мог открыть замок и прислушивался к выстрелам наверху. – Откроешь эту камеру, а затем открывай следующую.

– Может, не надо, господин начальник? – повернулся к нему пожилой полицай. – Нас на куски порвут.

– Поздно бояться, делай своё дело. Если подохнем, то и арестованных с собой прихватим. А может, помощь подоспеет.

Дверь наконец открылась. Ермаш и его помощник открыли огонь по заложникам, парням, задержанным для отправки в Германию, людям, которых подозревали в связях с партизанами. Взрыв вышиб массивную дверь, ведущую в подвал. Дежурный по внутренней тюрьме бросил связку ключей и побежал к запасному выходу во двор.

Полицаи успели расстрелять около десятка арестованных. У Ермаша кончилась обойма, а помощник, оглянувшись, увидел бегущих по ступеням бойцов в маскхалатах. Сдаваться было бесполезно. Помощник вскинул автомат, но к нему пробился один из заложников и схватил за горло.

Большую часть заложников успели спасти. Начальник полиции был повешен на воротах участка, почти весь гарнизон уничтожили. Но на помощь спешили комендантская рота из райцентра, взвод полевой жандармерии, полицаи.

Наткнувшись на встречный огонь, немцы и полицаи замедлили преследование. Все три отряда, принимавших участие в разгроме гарнизона, уходили вместе с освобождёнными заложниками. На повозках везли погибших. Николай Мальцев, прихрамывая, шёл рядом с повозкой, в которой лежал Василь Грицевич.

Всё, нет друга! Три с половиной года служили, воевали вместе. Сколько их осталось, тех, кто встретил войну на Шестой заставе в Прикарпатье? Журавлёв, Кондратьев, старшина Будько…

Понимая состояние товарища, Василий Балакин протянул ему фляжку:

– Глотни, Коля, за упокой души нашего лучшего снайпера. И садись на повозку, чего хромаешь?

Отпив несколько глотков, лейтенант вернул фляжку и, помолчав, ответил:

– Дойду и так рядом с Василём. Повозки перегружены…

Глава 10

Отряд «Застава» уходит на запад

Фронт приближался к территории, где уже более года действовал разведывательно-диверсионный отряд НКВД «Застава». По ночам отчётливо слышался гул пока ещё далекой артиллерийской канонады. Из райцентра спешно эвакуировались немецкие учреждения, так и не успевшие навести «новый порядок».

По дорогам тянулись отступающие воинские части, тыловые обозы. Повсюду строились укрепления, чтобы задержать продвижение Красной Армии. Из деревень выселяли жителей и показывали направление:

– Нах Вест! На запад! Большевики идут.

Просёлочные дороги, как в сорок первом году, заполнились потоком беженцев, гнали домашний скот, везли на ручных тележках нехитрый скарб, тёплую одежду, запас еды. Патрули перетряхивали вещи, бесцеремонно отбирая продовольствие.

Многие крестьяне, понимая, что ничего хорошего их не ждёт, уходили в леса. Однако найти надёжное укрытие было трудно. В лесу, неподалёку от дорог, размещались немецкие части, рыли блиндажи, готовились к обороне. Немцы гнали людей прочь, а порой открывали огонь, обозлённые неудачами на фронте.

Отряд «Застава» оказался в прифронтовой полосе. Вскоре все почувствовали на себе трудности сложившегося положения. Заканчивалось продовольствие, но добыть его стало гораздо труднее.

Деревни опустели, многие сжигались дотла специальными командами. Пусть большевикам достанется мёртвая земля! Жители, которые не выполнили приказа об эвакуации, расстреливались на месте. Порой людей сгоняли в один из домов и сжигали живьём.

Группа лейтенанта Мальцева, направленная за продовольствием, шла через сгоревшую деревню. Вдоль улицы торчали закопчённые трубы, дымились обугленные брёвна, кое-где из-под обломков выбивались языки пламени.

Не встретилось ни одного живого человека. Висел запах гари и жжёной плоти. Кое-кто из бойцов направился к рухнувшему амбару, откуда явственно доносился запах горелого.

– Нечего там делать, – окликнул бойца старшина Будько. – По сторонам лучше гляди, пока в засаду не вляпались.

Несколько кошек настороженно смотрели на людей – больше ничего живого в сгоревшей деревне не осталось.

К вечеру наткнулись на «айнзатцкоманду», которая готовилась жечь небольшой хутор. В бинокль разглядели грузовик и два мотоцикла. Солдаты не спеша шагали к домам. Некоторые несли десятилитровые канистры с керосином, у одного висел за спиной ранцевый огнемёт.

Фельдфебель показывал подчинённым объекты. Команда готовилась выполнять свою работу аккуратно, с немецкой педантичностью, учитывая направление ветра, чтобы постройки сгорали быстрее. Экипаж тяжёлого мотоцикла «Цундапп» с пулемётом в коляске внимательно следил за дорогой. Второй мотоцикл находился на другом конце хутора.

– Окружаем, – дал короткую команду Мальцев. – Действовать осторожно. Это эсэсовцы, воевать они умеют.

– А почему у них форма не чёрного цвета? – спросил кто-то из молодых бойцов.

– Тебе не всё равно? – цыкнули на него.

– Чёрную форму они на парады надевают, – пояснил старшина Будько. – А дела свои делают в общевойсковой, чтобы не выделяться.

Василий Балакин, которому досталась по наследству снайперская винтовка погибшего сержанта Василя Грицевича, вёл на мушке пулемётчика в коляске «Цундаппа». Эсэсовцы подожгли крайний дом, загорелись хозяйственные постройки.

Николай Мальцев выжидал, пока группа окружит хутор. Разведчик Павел Шестаков нетерпеливо ворочался, пристраивая поудобнее автомат «ППШ».

– Пашка, не шевелись, – шепнул Мальцев.

– Эти сволочи уже второй дом поджигают.

– Жди команду!

Но команду пришлось дать раньше времени. Из переулка вывернулся вездеход «БМВ», в котором сидели офицер и трое эсэсовцев. Водитель заметил что-то подозрительное и повернулся к офицеру.

– Ларионов, бей по вездеходу! Постарайся достать офицера, – скомандовал Мальцев.

Пограничник Сергей Ларионов дал короткую пристрелочную очередь из «дегтярёва». И сразу ударил из «ППШ» Павел Шестаков. Одиночный выстрел снайперской винтовки затерялся в начавшейся пальбе. Опытный охотник Вася Балакин своё дело знал.

Эсэсовец, сидевший в коляске, дёрнулся, зажимая рану в груди, а водитель-мотоциклист дал полный газ, уходя с линии огня. Сейчас он немного отъедет, и скорострельный «МГ-42» («пилу Гитлера») перехватит второй номер, сидевший за спиной водителя.

– Не дай ему уйти! – крикнул Николай Мальцев, посылая очереди в мотоцикл.

Пули звенели о металл, пробило ногу водителю, но раненый мотоциклист сумел загнать «Цундапп» в кусты возле одного из домов. Второй номер, соскочив с заднего сиденья, сдёрнул «машингевер» с турели, подхватил запасную коробку с лентой и занял позицию для стрельбы.

Пуля, выпущенная Василием Балакиным, прошла мимо. Водитель «Цундаппа» пытался сползти с сиденья, но мешала раненая нога. Автоматные очереди и новый выстрел снайпера достали его, опрокинув на траву.

Наибольшую опасность представляли пулемётчик с его скорострельным «МГ-42» и офицер, сумевший выскочить из вездехода «БМВ».

Сержант Ларионов сменил диск. Вездеход, издырявленный пулями, дымил. Двое эсэсовцев так и остались в «БМВ», но офицер и второй солдат уже вели огонь из автоматов. С характерным рычащим звуком ударил «МГ-42». Со стороны горящих домов бежали несколько эсэсовцев и огнемётчик.

Василий Балакин ловил в прицел пулемёт, который плотным веером пуль прижимал бойцов к земле, срезая под корень траву. Десантник, рискнувший приподняться, вскрикнул и выпустил из рук «ППШ» – он был тяжело ранен в грудь.

Несмотря на хорошее вооружение, технику, огромную самоуверенность, эсэсовская команда была всего лишь карателями. Они не прошли тех ожесточённых боёв, прорыва из окружений, каждодневного риска, которые делают людей в форме настоящими солдатами. Эсэсовцы не бежали от пуль, поддерживая на высоте свой статус элитных частей. Но палач есть палач – из него не слепишь бойца. Убивая безоружных людей, они очень ценили свою собственную жизнь. Пуля снайпера достала пулемётчика, а десантники, воспользовавшись паузой, всё плотнее смыкали кольцо.

Унтер-офицер, бежавший к «машингеверу», угодил под автоматную очередь и лежал с простреленными ногами. Второй мотоцикл подскакивал на выбоинах, торопясь на выручку. Старшина Будько и один из десантников открыли огонь из «ППШ». Водитель, раненный несколькими пулями, кое-как сумел остановить «Цундапп» и не перевернуть тяжёлую машину.

Пулемётчик в коляске перехлестнул очередью пограничника, но Будько достал его из своего «ППШ». Подбежавший Матвей Рябов бросил две гранаты, добивая экипаж.

Огнемёт с шипением выбросил одну и другую струю дымного пламени. Горели трава, плетень возле дома, но бойцов отряда пламя не задело – ранцевый огнемёт выбрасывал струю лишь на сорок метров.

– Подберись к ним ближе! – командовал лейтенант-эсэсовец. – Русские тебя боятся.

Но огнемётчик рискнул лишь переползти на десяток метров (слишком густо летели пули), а обернувшись, увидел жуткое беззубое лицо партизана, наводившего на него ствол винтовки. Эсэсовец попытался развернуть огнемёт, но Матвей Рябов опередил его, выстрелив первым. Рябов много чего насмотрелся в полицейских подвалах, где был избит до полусмерти и лишился половины зубов.

Ненависть к немцам и полицаям не оставляли места для милосердия. Не обращая внимания на автоматный огонь, он швырнул гранату в эсэсовца, стрелявшего из придорожной канавы:

– Жри, сволочь!

Лейтенант Мальцев, оказавшийся ближе всех к вездеходу, открыл огонь по машине из автомата. Пробил в нескольких местах корпус и шины, но двигатель, дымя, упорно тянул машину к выезду из хутора. Наперерез «БМВ» бросился один из бойцов. Автоматная очередь опрокинула его на траву.

Вездеход с двумя эсэсовцами успел скрыться, но основная часть карательного взвода была уничтожена. Горел грузовик, падали под огнём каратели из «айнзатцкоманды».

Появились местные жители, прятавшиеся неподалёку. Рослый эсэсовец метнулся в одну, другую сторону – его обкладывали, как волка. Он выпустил обойму своего карабина, но перезарядить оружие не успел. Его ударили вилами и распороли бок.

В отчаянной попытке спасти свою жизнь эсэсовец убегал, собрав все силы. Прямо перед ним оказался горящий дом. Каратель шарахнулся прочь, но его подхватили под руки и толкнули в пламя. Один из убегавших карателей невольно обернулся, услыхав отчаянный крик:

– Звери! Азиаты!

Он уже забыл, что только за последнюю неделю их рота сожгла жителей двух деревень.

– Мы ещё вернёмся!

Потерянные секунды стали для карателя последними в жизни. Очередь «дегтярёва» догнала его, свалив на землю.

Начальник команды, молодой штурмфюрер, понял, что остаётся одна надежда отбить нападение – снова открыть огонь из скорострельного «МГ-42». Вместе с помощником, стреляя на бегу из автоматов, они добежали до «машингевера», но время было упущено.

Помощник упал, зажимая рану на груди, а штурмфюрер успел выпустить лишь пару очередей. Пуля пробила руку, ещё одна полоснула по скуле, заставив выпустить рукоятку. Двадцатилетний штурмфюрер тщетно пытался достать из кобуры «вальтер», затем сорвал с пояса гранату и кое-как отвинтил колпачок.

– Берите меня! – кричал он, выдергивая шнурок.

Его помощник понял, что сейчас оба они взорвутся.

– Не надо! – успел воскликнуть он.

Когда Мальцев подбежал к пулемёту, в живых оставался лишь помощник штурмфюрера. Осколки ранили его, из пулевого отверстия на груди текла кровь, но эсэсовец хотел выжить.

– Перевяжите…

Павел Шестаков добил его, достал из кобуры пистолет и отстегнул часы.

– Людей заживо жгут, а просят пощады, – бормотал семнадцатилетний разведчик.

Задание добыть продовольствие лейтенант Мальцев выполнил лишь наполовину. Зато были уничтожены около двадцати карателей-эсэсовцев. Как всегда, бой не обошёлся без потерь. Двое десантников погибли, несколько человек получили ранения.

Жители хутора в благодарность дали мешок картошки, овощей, солёного сала.

– Могли бы за спасение и подсвинка подарить, – бурчал Матвей Рябов. – Почти все дома спасли.

Остальные бойцы промолчали. Спасибо и за это. Знали, как тяжело приходится людям, вынужденным бежать из собственных домов.

С приближением фронта ситуация для отряда «Застава» складывалась двойственная. Пользуясь суматохой отступления, бойцы майора Журавлёва провели несколько удачных операций. Пустили под откос эшелон с бронетехникой, совершили три диверсии на автодорогах, взорвали и сожгли около двух десятков автомашин, в том числе пять тяжёлых автоцистерн с горючим. В результате налётов были уничтожены более сотни солдат и офицеров противника, взвод полицаев.

Но общее положение становилось всё более опасным.

Прифронтовая полоса – это особая зона, насыщенная войсками противника. Патрули и засады перекрыли дороги, даже лесные тропы. Каждая операция заканчивалась людскими жертвами. Отряд НКВД «Застава» уже не мог позволить себе оставаться на одном месте более двух-трёх дней. Порой приходилось сниматься среди ночи, чтобы избежать окружения и вырваться из кольца.

Практически прекратилось снабжение отряда боеприпасами по воздуху – слишком много было в небе немецких самолётов. Отряд в сложившейся обстановке находился на грани уничтожения. Не лучше обстояли дела в партизанских отрядах «Сталинцы» и «Смерть фашизму». Майор Журавлёв направил шифрограмму в Центр и вскоре получил ответ.

На станции в районном центре скопилось несколько воинских эшелонов, на запасных путях находились многочисленные вагоны с различными грузами, боеприпасами, горючим. Журавлёв получил приказ совместно с партизанами провести подрывы подъездных путей, чтобы замкнуть эшелоны и грузы в ловушку.

После этого отряду предстояло ускоренным маршем двигаться на запад и продолжить боевые действия на новом месте в немецком тылу. Лёгкие бомбардировщики «У-2» сбросили взрывчатку, боеприпасы, батареи для раций, и отряд стал срочно готовиться к операции.

Возникло много организационных вопросов. Журавлёв пригласил на совещание командиров отрядов «Сталинцы» и «Смерть фашизму». Было решено, что немногочисленный конный отряд «Смерть фашизму» присоединится к Журавлёву и будет вести совместные боевые действия.

Времени, чтобы обсуждать эти вопросы с областным штабом партизанского движения, не оставалось. Отряд НКВД «Застава» остро нуждался в повозках и конной разведке. Тяжело раненных бойцов передали на попечение отряда «Сталинцы», который оставался в районе. Туда же был направлен хирург Олег Ткачук.

Через два дня, как было условлено, на железную дорогу вышли около десятка групп. Взрывали рельсы, стрелки на разъездах, удалось подорвать небольшой мост через мелкую илистую речку при въезде на станцию.

Задание по блокированию железнодорожного узла было выполнено, но обошлось это куда с большими потерями, чем раньше. Сыграла свою роль насыщенность немецкими войсками прифронтовой полосы и многочисленные полицейские посты.

Группа опытного сапёра старшего лейтенанта Глушкова начала минировать свой участок затемно, тщательно обследовав окрестности. Но едва прогремели первые взрывы, со всех сторон стали взлетать ракеты, а наперерез группе выскочил броневагон, освещая полотно прожекторами. Огнём зенитных 37-миллиметровок и крупнокалиберных пулемётов группа старшего лейтенанта была наполовину уничтожена. Остальных бойцов окружил взвод полиции. После короткого ожесточённого боя из двенадцати человек группы сумел прорваться через кольцо лишь один сапёр.

Ещё одна диверсионная группа угодила на заминированную полосу, которой в этом месте раньше не было. Взрывы убили и тяжело ранили пять человек. Остальные бросились напролом и сумели подорвать железнодорожную стрелку. Отход прикрывал пулемётчик Сергей Ларионов с напарником. Израсходовав все диски к «дегтярёву», оба бойца пробились гранатами сквозь кольцо железнодорожной охраны и, получив несколько ранений, добрались до лагеря. Дорого обходилось блокирование станции.

Николай Мальцев, заминировав полотно, сумел взорвать на подходе к станции эшелон, пустив под откос два десятка вагонов. Но и его группа понесла потери, угодив в оцепление.

Так или иначе, станция была блокирована. Отряды «Застава» и «Смерть фашизму» тронулись в путь, ожидая броска передовых частей наступающей Красной Армии. Для бойцов и партизан уже не было секретом, что к станции пробивается танковая бригада, чтобы перерезать пути отступления немецких частей и взять с ходу укреплённый железнодорожный узел, забитый вражескими частями.

Но бригада завязла в ожесточённых наступательных боях. Бойцы обоих отрядов шли по лесной дороге, время от времени оглядываясь назад.

– Тридцать человек потеряли, когда станцию блокировали, – сказал один из бойцов. – И всё коту под хвост.

– Фрицы за полдня пути восстановят, – поддержал его другой десантник, – и все свои эшелоны в тыл уведут.

– Кажись, самолёты летят, – задрал голову кто-то из партизан.

– Не по нашу ли душу?

– Кажись, наши штурмовики!

Тёмные, похожие на грачей штурмовики «Ил-2» на малой высоте тройками заходили на станцию. Затем донеслись взрывы тяжёлых стокилограммовых бомб. Навстречу «илам» неслись трассы зенитных установок. Загорелся один, другой самолёт, третий врезался с бомбовым грузом в эшелон.

Но упрямые штурмовики, которых немцы окрестили «мясорубками» и «чёрной смертью», продолжали свою работу. Взрывы тяжёлых бомб разносили на куски вагоны, платформы с техникой. В воздух взлетали обломки, скрученные железяки, человеческие тела.

Когда взрывались вагоны со снарядами, грохот перекрывал остальные звуки. Взрывная волна жутким вихрем гнула и выламывала опоры, столбы, сносила строения, подкидывая на десятки метров сплющенные снарядные гильзы, сгоравшие на лету. На смену бомбам летели из-под крыльев ракеты. Их взрывы сливались в клубящуюся завесу. Вспыхивали цистерны с горючим, густой маслянистый дым окутал станцию и посёлок.

– Ускорить шаг, – громко скомандовал майор Журавлёв. – Того и гляди немецкие солдаты появятся.

– Крышка им всем! – выкрикнул кто-то из бойцов.

– До крышки ещё далеко, – отозвался старшина Будько. – А шаг ускорить надо, если сами под раздачу не хотим попасть.

Разговоры постепенно утихали. Бойцы в камуфляже и парашютных комбинезонах, партизаны в ватниках и бушлатах шагали в сторону заходящего солнца. Конца-краю не видно войне, но отряды упорно двигались на запад, чтобы сражаться с теми, кто начал эту войну.

Content

Владимир Першанин
Рельсовая война. Спецназ 43-го года

Глава 1 Хлеб пахнет кровью

Глава 2 Отряд «Застава» наносит удары

Глава 3 Новое пополнение