Виталий Храмов

Катарсис: Наследие

© Виталий Храмов, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

Всадник в черном плаще с белым крестом уныло пылил по дороге. Стража ворот уже привыкла к этим воинам с большими белыми крестами на темных одеждах. Они брали на себя негласный обет Милосердия, в расплату за свое излечение этими свихнувшимися бабами – Матерями Милосердия.

Пригрел же император змей на груди! Внес смуту в бестолковые головы бабьего племени! Зачем было давать столько вольности женщине? Неразумно это! Зачем создавать отдельный орден для баб? Почему не сделать это же, но как орден Паладинов – только мужским? А теперь и остальные бабы что-то о себе возомнили, бухтят.

Хотя к крестоносцам у Стражи никаких нареканий не было. Одевший черный плащ с белым крестом становился добровольным и – бесплатным – помощником Стражи. Бродили от города к городу, помогали попавшим в беду, защищали слабых. До тех пор, пока воин сам не считал свой Долг Чести исполненным и не снимал плащ. Сколько ватаг лихих людей было порублено такими странниками, сколько людей они спасли от костяных лап Бродяг, от когтей и зубов Тварей!

Крестоносцев уважали. Вот и сейчас стражники освободила дорогу страннику. Только седой юноша не заметил их, погруженный в глубокие раздумья. Копыта его коня процокали по брусьям моста перед подъемными воротами. Старший стражник покачал головой. У молодого воина еще борода не полезла, а уже седина побила волосы. Что же ему пришлось пережить?

А за воротами воина ждал мальчишка – посыльный.

– Гадкий Утенок? – спросил он, с трудом выговаривая незнакомые слова.

Юноша вздрогнул, посмотрел на посыльного.

– Можно и так сказать, – хрипло, от долгих дней молчания, сказал он.

– Вас ждут в Доме гильдии наемников, – гордо возвестил мальчишка, протягивая ладошку за монеткой.

Но воин в черном плаще проехал мимо, поморщившись. Мальчишка не расстроился. Крестоносцы редко бывают при деньгах. Их обет не приносит денег. Глава гильдии вознаградит. Мальчишка взял коня всадника под уздцы и повел его по улицам города. А потом увел коня на конюшню, когда крестоносец зашел – со своей тощей перекидной сумой и странным глухим шлемом яйцевидной формы – в Дом наемников.

– Гадкий Утенок, – кашлянув, возвестил крестоносец.

Принимающая в зале Дома гильдии девушка кивнула и дернула за шнур, что висел за ее плечом. Где-то за стеной звякнул колокольчик. А Гадкий Утенок смотрел на Стену найма. Этим сразу выдал девушке то, что был наемником. Считывать Стену становится привычкой. Но интересно не столько само разглядывание Стены, а – как он смотрит и куда. У девушки глаз наметан.

– Пройдемте, – попросил воин с заколкой главы наемников на груди. Крестоносец прошел за ним.

В отдельной комнате глава стал доставать из сундука и складывать на стол свертки. Потом, спохватившись, спросил:

– Если не затруднит, не можете удостоверить свою принадлежность к Красной Звезде?

Крестоносец удивился, покопался в своих новомодных карманах, показал знак Красной Звезды. Да не простой – из крашеной бронзы, а рубины в золоте. Глава крыла гильдии удовлетворенно кивнул:

– Вас мы и ждали. Диспетчер Красной Звезды принял заказ, указал исполнителем именно Звезду Гадкого Утенка и оставил для вас вот это.

– Диспетчер? – удивился крестоносец. – Заказ? Моя Звезда?

– Да, заказ. Сопровождение Матерей Милосердия и их крестоносцев в земли Дома Лебедя. Вся ваша Звезда уже неделю вас ждет.

Крестоносец выругался на незнакомом языке, на ослабевших ногах прошел до стены и сполз на лавку. Глава наемников понимающе протянул свою флягу. Крест носили, принимая обет, только после очень тяжелых ран, когда за спасенную жизнь и берут на себя Долг Чести. Глава наемников решил, что крестоносец еще не совсем оправился от ран. Потому такой серый и худой. И в глазах – невыносимая боль и тоска.

Крестоносец стал распаковывать свертки, тут же укрепляя на себе оружие и амулеты. Когда он чуть вынул из ножен очень длинный меч, не только глава наемников, но и сам крестоносец присвистнул – изумрудную сталь глаз опытного бойца ни с чем не спутает. Еще главу наемников поразило, что доспех крестоносца, скрытый черной накидкой, был великолепен, но юноша оказался почти безоружен. Как он бродил от города к городу лишь с ржавым кинжалом? Зато теперь воин был увешан оружием на все случаи жизни.

Юноша вскрыл конверт, прочитал написанное, хмыкнул, небрежно смял пергамент, сунул в карман.

В зале юношу уже ждали – воин в таком же плаще крестоносца и Мать Милосердия. Девушка, принимающая в зале Дома гильдии, как раз принесла им медовухи.

Крестоносец склонил голову в жесте приветствия. Чеканность жеста показала всем безукоризненность манер этого юноши.

– Гадкий Утенок, – представился он.

Представились и его будущие спутники. Крестоносец назвал себя Сбитый Зуб, а женщина в белом плаще – Жалейкой.

Глава и его дочь, сегодня – принимающая в зале, переглядывались. Уже много раз обсуждалась Малым Советом крыла гильдии странная манера вести дела у этой Красной Звезды. Эти люди впервые видят друг друга, но идут на дело уверенно. Наймом и денежными вопросами сами Звезды не занимаются. Этим занимаются другие люди, называющие себя диспетчерами. Но расценки Звезда ставит – ломовые. И им – платят. Потому что заказ – или будет выполнен, или Звезда погибнет. Но и в этом случае – заказ будет выполнен. Диспетчер пришлет две, три Звезды. Столько, сколько потребуется для выполнения заказа. И с наемниками, которых нанимает диспетчер, расплата всегда без обмана. С правом показывать при последующем найме крашеную бронзовую звездочку. Только оплата – не сразу, а через некоторое время. Это многих отпугивает. Но оплата – всегда. И – неплохая. Потому диспетчеры Красной Звезды не испытывают трудностей в найме. А наличие на руках даже крашеной звезды резко повышает стоимость оплаты услуг наемника. И свои десятые доли гильдии и властителям диспетчеры выплачивают всегда. С некоторой задержкой, но – всегда. А доля с их расценок – очень существенная.

Именно поэтому глава наемников не посчитал ущербом своей чести некоторые дополнительные услуги для Красной Звезды – поделиться сведениями, слухами, передать Звездам такие вот посылки, придержать «сладкий» заказ, лично встретить Звезд. Это еще и интересно. Звезды на себя надевают иной раз и очень любопытные личности. Вот и сегодня глава наемников не пожалел потраченного времени – он лишь однажды видел изумрудную сталь. И то небольшой нож. А тут – огромный двуручный меч! Крестоносец повесил ножны с мечом на спину, рукоять торчала над плечом.

А остальные бойцы Звезд? Если не с крашеной звездой, а с настоящей, то – в знаменитых доспехах из крупных стальных пластин, обшитых тканью или кожей. С не менее легендарными шлемами, которые теперь так и называют – краснозвездные.

Звезда покинула Дом наемников.

– Послать соглядатая? – спросила главу его дочь.

– Упаси Триединый! Там у них – Разумник! Нам подозрения от Красных не нужны. Странный этот крестоносец. Заказ плевый – сопровождение. А такие силы! А его меч! Ты видела?

– А какой, папа, по-твоему, должен быть меч у Наследника? – пожала плечами дочь. – Ты не узнал его? Дважды похороненный Белый Хвост. Теперь – и правда – белый. А заказ не плевый. Не он сопровождает их, а они – его. Домой.

Глава наемников стиснул дочь в объятиях, расцеловал.

– Какая ты же умница у меня выросла! Беги в храм. Поставь свечу за их здоровье. Знал бы сразу…

– Что бы ты сделал? – насмешливо бросила девушка, выскальзывая из захвата рук отца, направляясь к дверям, заперла их, повернулась. – Если они рядятся в чужие личины, то лучшее, что ты можешь сделать, – забыть о наших догадках. Если не хочешь проснуться однажды с моей косой на подушке. Хорошо, если без моей головы, отделенной от тела.

Главу наемников передернуло.

– Я думаю, что это – слухи.

– Может быть. А может, и нет. Голова любимого коня на подушке быстро образумила Князя Липу. Даже если народ и врет. Но лучше верить в эти слухи. Судьба Охотников многих и многому научила. И нам бы поучиться у них.

– Так и быть! Открывай, давай сюда этот кувшин и лети в храм. Триединого забывать тоже не следует.

* * *

– Ну, здравствуй, Глаза и Уши, – впервые за последний месяц улыбнулся Белохвост.

– И тебе не кашлять, Хвост и Грива, – улыбнулся стройный, но невысокий юноша в хорошо сидящем костюме зелено-коричневых тонов, в котором когда-то тщедушный забитый мальчишка Пятый угадывался с трудом.

– Чем обязан такой чести? – Белый придержал коня, уравнивая скорости движения.

На выходе из Дома наемников Белого ждал караван Матерей Милосердия в количестве тридцати семи молодых женщин и девушек, при двадцати трех воинах в накидках крестоносцев. Половина из них была ездовыми на дюжине двуконных повозок. Матери шли в земли Дома Лебедя для организации Обители Милосердия – отделения ордена Милосердия на землях Лебедя. В повозках везли необходимое на первых порах имущество. Только шесть девушек путешествовали верхом. Остальные – не умели, ехали в повозках.

Позже Белый узнал, что среди женщин, которых народ, скопом, называл Матерями Милосердия, именно Матерью – была только одна. У них оказалась своя структура, своя пирамида иерархии. Мать Милосердия была как Настоятель Оплота у орденов – глава будущей Обители Милосердия. Дальше шли – Сестры. По старшинству чинов – Старшая Сестра, Сестра Боли, что заслужила право самостоятельно проводить сложные операции, просто – сестры. И – сиделки, что не носили красных крестов, да и одежды их были не белыми, а – серыми. Как послушники орденов – никто пока.

Старшим над воинами с белыми крестами на черных накидках был как раз Сбитый Зуб. Бывший когда-то властителем, разорившийся, изгнанный князем со своей должности. Зуб был отличным рубакой, но не очень хорошо умел вести хозяйство, потому поток жалоб на него и вызвал гнев князя. И Зуб опять занялся тем, что умел лучше всего – продавать свой меч. Десять лет в гильдии наемников покрыли его имя уважением, но не принесли ему достатка.

А три месяца назад Зуб чуть не отдал Триединому душу. Пустяковая стреляная рана загноилась. Жизнь покидала бывалого воина, и он знал об этом. Гнили ребра, по которым чиркнул грязный наконечник стрелы. И он пошел к Обители, упав в беспамятстве прямо около ворот Милосердия.

А когда открыл глаза, впервые в жизни влюбился. Как мальчишка. И страсть не оставляла его уже полгода. Он не снимает накидки крестоносца, хотя от болезни не осталось даже воспоминаний. Но беда в том, что полюбил он – Матерь Жалейку. И она ответила взаимностью. Уже полгода длится их едва скрываемая связь, которой не суждено завершиться свадьбой – Кодекс Милосердия запрещает Матерям связывать себя узами брака. Конечно, Жалейка могла и снять с себя мантию Матери, но Долг – не позволяет. Этот Мир болен. И Зуб поддерживает ее. Согласен быть при ней тайным ухажером. Лишь бы – рядом. Лишь бы – вместе.

Зуб поджал губы. Третьего дня его заплаканная любовь призналась, что не праздна. Еще несколько месяцев – и ей придется сложить с себя обязанности Матери Милосердия. А тут Указ императора – Обитель в Княжестве Лебедя. И жребий пал именно на Жалейку. Ей предстояло не только пробраться через всю страну, тлеющую войнами и бунтами, но и построить обитель. Заменить Жалейку было некому. Не было в ее крыле никого даже с близким опытом и возможностями, с таким организаторским даром.

Выбор: выполнить требования Кодекса и уйти из Милосердия или выполнить требования Долга – построить и наладить Милосердие на землях Лебедя, после чего – позор нарушения Кодекса и рождения ребенка вне брака.

Вариант убить ребенка в чреве не рассматривался влюбленными в принципе. Оба они были уже не молоды. И это был, может быть, их единственный шанс стать родителями.

Вот такие тяжелые думы омрачали лица старших в походе. Видя это, крестоносцы и сестры тоже старались вести себя поскромнее. Ну, а когда во главе колонны встал седой юноша со страдальческим лицом, стало вовсе не до шуток. С истинным краснозвездным лучше не шутить.

Когда колонна проходила мимо таверны, к Седому присоединились три мага – Разумник, Воздушник и Магистр земли. Молча, они выстроились позади Седого.

Привратная стража не только не задавала вопросов, а почтительно склонила головы перед их колонной, разгоняя с дороги прочих путников, которых было немного, – южные рубежи были неспокойны. Красную Звезду не столько уважали, сколько – боялись. Крестоносцев уважали. Матерей Милосердия уважали и на них злились – разом. Уважали за их Служение, злились за те мысли, что витали в головах жен и сестер стражей.

И вот когда башни города скрылись за холмом, на изгибе дороги их и встретил господин Брус Чан в идеально сидящем по фигуре костюме путника.

– Так чему я обязан видеть тебя в нашей компании, о, великий и ужасный Серый Кардинал? – опять спросил Белохвост.

Пятый довольно метко плюнул Белому прямо в глаз. И оба рассмеялись, обнявшись. Крепко, до хруста хрящей. Пятый сам, своим платком вытер лицо Белого:

– Нехватка людей, Утенок. Не может же Совет диспетчеров отпустить тебя на задание с неполной Звездой? – пожал плечами Брус.

– Чеши, чеши, я – слышу, – кивнул Белый.

– Я серьезно! Эти два щегла выгребли все! Пошли Оплот Пауков брать. С твоим отцом.

Белый вскинулся.

– Тихо. Ты свою задачу выполнил. Тем, что выжил – перевыполнил, – Брус сжал руку Белого чуть ниже наплечника. – Пришло время приступить к основному заданию.

Белый усмехнулся, достал из кармана смятый пергамент.

– «Делай, что должен, и будет тебе салом по губам», – прочитал он. – Я сразу понял, что тут кто-то из наших.

Но слова эти опечалили Бруса:

– Стариков – жаль. Без них – сложно будет.

– А остальные? – спросил Белый, трогая коня. Колонна уже догоняла их. Разговор будут слышать. А это ни к чему. «Многие знания – большие печали», – говорил Старик.

– Разлетелись кто куда, – вздохнул Брус, поправляя ремень своего самострела.

– Вижу – Сумрак выжил. Этот самострел был у Рекса на руках, – кивнул Белый на оружие Бруса.

– Выжил. Только спецболт, теперь – один. Сумрак сообщил нам, что ты жив. Отдал все ваши вещи. И ушел. На нем лица не было. Спешил. Боялся, что Щегол его поймает. Говорят – он убил Старика. Веришь?

Белый пожал плечами:

– И пришел бы к тебе, отдав самострел. Ага! Обычно именно так подлецы и поступают. А если ты еще и Клинок Вздоха мне отдашь – совсем поверю.

– Горьким корнем хрена тебе по губам! Вздох Дракона – у Дракона. А тебе и так – изумрудную ковырялку выделили. Хватит с тебя!

– Мне-то не ври! Жмот! Мойша! Так я и поверил, что Марк явился к Ястребу. Ага! А у тебя портала нет. Гони клинок! Как Ястреба увижу – верну. А сейчас нам нужнее. И я им владею лучше. Сам себе голову отсечешь, не почуешь.

Вздохнув, Брус протянул руку, скрытую плащом. Обратным хватом он держал рукоять Клинка Вздоха Дракона. Так же скрытно Белый принял клинок и запихнул его в сапог, прикрывая это действие плащом.

– Белый? – тихо спросил Брус. – Старики точно… того…? Или – как ты? Для всех – того, но на самом деле…

– Олег, точно. Половину его тела съело Дыхание Смерти. Тут никакой корень жизни – не поможет. Деду – только руку. Потом меня накрыло. Очнулся – сижу на этом коне на дороге, скверна пойми где. Определился по светилу и пошел на юг. Вот и все. Не знаю даже, кто меня спас! Как? Где я был все это время?

– Тебя Марк вытащил и отнес в Некрополис. Наверное, Некромант тебя спас. Отрастил тебе руки и ноги.

– Некромант лечит? Не со мной бы было – не поверил, – вздохнул Белый.

– Да. Он же нам сказал, где тебя ждать.

– Долго же вы собирались.

– Легко сказать! А ты попробуй в том кипящем котле, в который превратился Мир, найти бледного юношу со взором горящим! – горячился Брус. – И этот, Кащей клятый, только намеками и разговаривает. Нет, чтобы пальцем на карте указать!

Белый смеется. Тут же скрючивается от боли. Брус с сочувствием смотрит – ему было понятно, какой из Некроманта лекарь. Седой юноша восстановил дыхание, поехали дальше.

– А остальные? Ты сказал – разлетелись, – спросил Белохвост.

– Молота из кузни не вытащишь. Если бы борода не сгорала, был бы, как Одичалый. Старик его даже выпорол за неряшливость – все не в науку. Марк сквозанул – только пятки сверкнули. И даже не намекнул – куда. Может, сам не знает. Зверюга наш и наш Господин пошли Пауков воевать. И Лонес – с ними. Присмотрит за этими шалопаями.

Белохвост покосился на Бруса. Усы еще не растут, а старших «шалопаями» называет. Как же они плотно перешли на словечки Деда! Опять спазм в груди от воспоминаний и утраты…

– Да и мы с тобой, – продолжал Брус. – Вот и все наши. Зверь потом поведет наемников на Ярикрав. Там и сгинет. Дурень! А Ястреб решил завершить Урок.

– Это тот, с «навозом»? – усмехнулся Белый.

– Тот самый. Так что год о нем нельзя даже вспоминать. Дед не засчитает.

– Дед не засчитает… – криво усмехнулся Белохвост. – Но ты мне зубы не заговаривай. Ты, «Совет диспетчеров», давай, колись, что за плюшки у нас разбросаны на пути?

Теперь Брус косится. Вздыхает:

– Много непонятного. Ну, не могу я допустить прямого срыва конкретного указания Обретенного. Он сказал – ты, Гаденыш…

– Ща, как заболит у тебя ухо, шея и обе руки! – прошипел Белохвост.

– Да ладно, чё ты? – пожал плечами Брус. – Так вот, ты должен принять Дом Лебедя и сделать его образцовым.

– Не слышал про «образцовый»! – качает головой Белый.

– А накер тогда затеваться? – так же пожал плечами Брус.

– И поэтому ты сам, лично, оставив весь «Совет диспетчеров», припылил…

– А что столько издевки в твоих словах? Думаешь, Пауки кончились? Ничего не закончилось! Все только начинается. А вдруг – это не единственный их оплот? А? А что, кроме этих тварей, больше некому обидеть беззащитных сироток?

– Сиротки – это Красная Звезда? – усмехнулся Белый.

– Вот! Видишь – работает! Все думают, Красная Звезда – великая и могучая. А если голову включить? Ну, как там Старик говорил, а? Работаем! Урок! Подсказываю: и на вольных владык – всё одна Красная Звезда.

– Да? – Лицо Белого посмурнело. Он покачал головой.

– Заценил? – спрашивает Пятый, с которого сползла маска важного господина, и он стал тем, кем и являлся, – мальчишкой безусым.

– Заценил. Ты – молодец. Возьми с полки пирожок.

– Там два, – кивнул Брус. – Крайний – Деда. Всё, сворачиваем. Там хороший распадок. Там моих «артистов» подождем.

– Ты и их подтянул?

– А как же! Между этим местом и Домом Лебедя – сплошная непроходимость. Даже мои «птахи» не пролетают. И что там происходит – сплошная «непонятка». Понятно, что ничего не понятно. Уже три группы моих «птах» пропали. Как я тебя одного отпущу?

– Мышь своих соглядатаев называл «мышками». А ты – «птахами».

– Ну, у нас все – крылатые. Лебеди, утята, соколы. Ящерицы, и те – крылатые. Да и старики – какая-то крылатая пехота. Видел их знаки на телах? Вот! Кстати, про Лебедей – Престол нам отсыпал пряников, чтобы мы пронюхали, что там, впереди, происходит. Ну, и тебя заодно доведем. Или – ты нас. Вот, Матерей прихватили. Открою тебе тайну: они – тоже творение Старого.

– Да ты что? – воскликнул Белый. – Правда, удивил.

– Мы тогда немного обнищали, нанялись к этому оленю… Блин! Так ты же там, с другой стороны, был! Уел меня! Уел, седая твоя башка!

И они оба рассмеялись.

Колонна повозок заворачивала в распадок двух крутых холмов, на которых через сухую корку глины прорывались, как клыки, известняковые продолговатые глыбы. Этот распадок так и назывался – Челюсть Великана. А в распадке было безветренно, тихо и тек ручей с почти пресной водой. Почва в распадке не застывала коркой в ладонь толщиной, как в Пустошах. Жизнь в этом месте пойдет именно отсюда.

Белый покопался в своих вещах. Нашел мешочек с семенами, что передал ему, среди прочего, глава наемников. И Белый, как и Старик, посадил семена, которые шли по весу золота, вдоль лужи-озерца, что натекал из ключа. Матерь Жалейка благословила посаженные Белым семена. Отметили место, воткнув в землю заготовки древки стрел.

Крестоносцы быстро и привычно ставили повозки коробкой, растягивали навесы, разводили огонь под медными котлами.

Белый втянул воздух носом, полез по осыпающейся круче наверх, туда, где среди белых клыков застыл невысокий, стройный юноша, на самом деле – мальчик, взваливший на свои плечи неподъемный груз.

Брус кивнул Белому, смотря на раскинувшиеся перед ними Пустоши.

– Я тоже боюсь, что не справлюсь. Что подведу их – отца, стариков, – сказал Белый.

– Они тебя взяли с собой. Не меня, – буркнул Пятый, махнув рукой.

Порывы дикого ветра Пустошей гоняли пыль, завихрениями. Далеко – на пределе видимости – кружила птица над кучкой Бродяг. Кому-то сегодня не повезло. Их жизненные силы, кровь и плоть стали добычей нежити. И – падальщиков.

Они стояли рядом и просто молчали. Потому что все, что можно было сказать, они и так знали. Просто, молча, вели каждый свой разговор с уже ушедшими. Пока их не позвали на ужин.

* * *

С кучей бродячих артистов дорога короче. Оттого что – веселее.

Безумные одежды, подчеркнуто безвкусно-яркие, подчеркнуто безвкусно – до смешного – скроенные. Аляпистые, пестрые. Но артисты – жизнерадостные, веселые, смешливые, певучие – разогнали тоску колонны. Улыбался Зуб, смеялась Матерь Милосердия над ужимками акробатов, ухмылялся даже их седой командир.

Хотя ему стало еще тяжелее с присоединением к их отряду этого балагана. Потому как старшим во всем этом веселом безумии был акробат Корень, а с ним прибыла его сестра – Синеглазка. А с ней – боль первых чувств Белохвоста.

Она училась у Ольги, Белохвост лечился. Она понравилась ему, он – ей. Первая любовь. Первый кипяток по венам, первые томные взгляды, первые вздохи томимого сердца. Первые – робкие – объятия. Первые – невыносимо сладкие – поцелуи.

Нет, Белый не был мальчиком. Но то, как он стал мужчиной, казалось, навсегда сделает из него женоненавистника. И вот – он плывет под синим пламенем ее глаз. Его пьянит запах ее волос.

Все закончилось очень больно. Они, как им казалось, украдкой, уединились на сеновале. Волосы Синеглазки – на лице Белого. Ее горячее дыхание и стоны обжигали.

Корень, ворвавшись на сеновал, сдернул Синьку, как ее называли братья, с Белого, очень крепко припечатал своим твердым, как корень дуба, кулаком – в глаз Белому, поволок ее, растрепанную, в порванном в порыве страсти платье, на выход, где они вдвоем – Корень с Ольгой – стали кричать на Синьку, но так, чтобы слышал и Белый:

– Ты разве не знаешь, кто он? Княжич! Наследник! А кто ты? Забыла? Соплячка! Ты себе чего понапридумывала? Любовь? Какая любовь? Он – сам себе не хозяин! Он – раб своего Дома! Интересам Дома надо будет, чтобы он соединился с какой-нибудь грымзой из Темных Владычеств, старой и страшной, – и он это сделает! Будет строгать птенцов десятками – только бы не было войны! Кто ты будешь? Кем? Любовь? Даже если он любит тебя – он откажется от своего Долга? Кто он тогда будет? Какой судьбы вы хотите друг другу?

Эти слова, как раскаленные гвозди, вбивались в голову Белого. Больше они не виделись. Корень очень строго следил, чтобы даже взгляды влюбленных не пересекались.

И все же – им удалось поговорить.

– Твой брат прав, – сказал тогда Белый, – прости. Мой Долг – служение моему Дому. Я не смогу связать свою судьбу с твоей. А представить тебя наложницей не могу. Я люблю тебя. Но нам надо прислушаться к голосу разума и сделать так, как правильно, а не так, как хочется. Прости!

Она, в слезах, убежала. А он – с тяжелым сердцем – пошел навстречу Судьбе.

Единение разумов сильно изменило Белохвоста. Очень сильно. А смерть – еще сильнее. На многое юноша взглянул иначе.

Но прошедшие месяцы изменили и Синеглазку. Она вытянулась, расцвела, похорошела. В некоторых местах – особенно. Но изменилась она – не только внешне. Когда она увидела Белого, глаза ее смеялись… Жестокой насмешкой… От едва скрываемой ненависти. И она сделала вид, что не знает Белого. Подчеркнуто манерно и холодно приветствовала его.

– Кто пользовал вас так грубо, Ал Гадкий Утенок? Вы, весьма вероятно, испытываете жуткие боли? Еще бы! Вас лечили смертью?

И – смеется. Издевательски. Белый отводит, стыдливо, глаза. Торжествующий взгляд Корня – сестренка уела княжича! Торжество рожденного простолюдином над благородным – сладкое чувство!

Удивленный взгляд Пятого. Он не в курсе этой истории.

Красный от стыда Гадкий Утенок бежит. От ее смеха… Ее голоса… Ее запаха… Ее глаз.

И – от себя. От стыда, что он, Наследник, которого с пеленок учили контролю эмоций, не смог совладать с ураганом чувств и мыслей. Это – стыдно. Это – обидно. И – досадно. Сожаление по упущенному счастью – сильное чувство. Не только выбивающее из равновесия. Сводящее с ума. Он ее любил. И, увидев, вспомнил, насколько сильно. Но лед ее глаз ранил больнее, чем дыхание смерти Паука. Этот лед вымораживал сердце и разум. Бегство – неосознанная реакция организма на эту боль.

Брус догоняет. Пристает до тех пор, пока Белый, в эмоциях используя слова языка Старых, не поведал ему предысторию его и Синеглазки.

– М-да! – Вздохнул Брус. – Я в ваших, благородных, раскладах – ни в зуб ногой. Как Старый говорил: «Вас, богатых, не поймешь». А сейчас-то ты чего расстроился? Все, как ты хотел.

– Там, под Зеленой Башней, Олег нам сделал единение разумов. И Старые узнали эту мою самую сокровенную тайну…

Брус усмехнулся. «Тоже мне – тайна!» – подумал Брус Чан.

«Влюбишься – посмотрю на тебя! – мстительно подумал Белый. – Тоже посмеюсь!»

– И что Старый сказал? – спросил Брус.

– Да, как обычно – перевернул все с ног на голову, обгадил и заморозил. Сказал, что я – дурень и полено дубовое. «Любовь нам посылается самими богами. Всю жизнь до смерти можно прожить, так и не полюбив. А кто не любил – тот и не жил. Бежать от любви – бежать от самой Судьбы, от самой – жизни» – вот его слова.

– Да? – удивился Пятый. – Вот, блин навозный! Вот ты попал, братишка! Теперь ты решил, что можно и любить, а она – что поезд ушел? Вот, блин! М-да! Дела! Тебе – как? Платок дать – слезки утереть? Или веревку?

– Пошел ты! Тоже мне – братишка! Тварь ты оскверненная!

– Да куда нам, глинорылым, в ваш высокородный ряд?! – крикнул Пятый, уворачиваясь от удара длиннющего меча и пришпоривая коня.

– Убью! – кричал Седой.

– Себя, – кричал Брус, – в зад – поцелуй! Проикал ты свое счастье! Моя теперь она будет! А ты иди – долги свои исполняй! Да получше! А то папа осерчает.

Белый рычал, раздирая шпорами бока коня до крови, но конь Бруса был быстрее, сам Пятый – легче, да и без брони. Не смог Седой догнать Бруса. Только кричал вслед полосе пыли ругательства на незнакомом языке.

* * *

Поток ругательств резко оборвал далекий крик:

– Бой!

Белохвост проорал эту же команду и вновь пришпорил коня.

Но боя не было. Как не было и Бруса. Только пыль. И два распятых тела без кожи, растянутых между стволов деревьев. Тела дергались и извивались. Белохвост развернулся в сторону колонны и заорал:

– Жалея! Синька! Быстрее! Есть живые!

Подскакавшие крестоносцы и артисты стали кружить вокруг тел.

– Может, Бродяги? – спросил один.

– Живые. Пока, – качает головой Зуб, спрыгивая с коня и поднимая с земли окровавленную черную накидку с белым крестом, – наш!

Все поспешно поспрыгивали с коней, стали снимать тела, разрезая веревки, удерживающие тела в подвешенном состоянии.

– Командир, – спрашивает Зуба один из крестоносцев, – ты уверен, что их стоит спасать?

Зуб поворачивается к Белому, добавляя от себя:

– Может, это – лихие или одичалые?

– А накидку с крестом и сутану клирика оставили палачи? – спросил в ответ Белый.

Зуб поднял накидку клирика шипом топора. Сутана была вспорота полосами. Клирика из нее вырезали.

– Что за звери это сделали? – воскликнул один из бойцов.

– Люди, – ответил Зуб и повторил: – Люди, что хуже Тварей.

– Тол, – обратился Серый к магу разума, – посмотри, кто их так. И это… ты умеешь блокировать боль?

Наконец прискакала Синька, прямо на ходу спрыгивая с коня, ловко, акробатически, гася скорость. Сказалось прошлое бродячей артистки. Сразу бросилась к телам, распихивая всех на своем пути, крича:

– Не лезьте к ним! Со своими блокировками! Топорная работа! Будет как с этим! – она мотнула головой в сторону Серого.

Она полыхнула аурой Силы так, что даже Белый увидел, являясь полным бездарем. Мать Белого была магом стихий с талантом к воде, отец – без дара. Белый родился – в отца. И внешностью, и характером, и отсутствием дара.

Бойцы и маги – почтительно расступились, издали наблюдая за работой Синьки.

Только теперь прибыли первые повозки и сестры Милосердия. Поспешили помогать девушке, но Жалея остановила их:

– Не мешайте! Впервые вижу такую Силу Жизни! – восхищенно воскликнула Матерь Милосердия.

И только когда девушка бессильно откинулась на руки брата, сестры Милосердия бросились к телам с тонкой розовой кожицей, гремя горшками с мазями и разматывая полотнища для обертываний.

– Когда ты успела так продвинуться в даре? – спросил Белый девушку.

– Ольга передала свой дар, – тихо ответила девушка, не открывая глаз. Она тяжело дышала, капли пота сбегали по ее лицу, волосы прилипли ко лбу.

– Ольга? – прорычал Белый придушенно. – А сама о…? – Конец фразы Белого потонул в горловом булькающем звуке.

– Она ушла в Храм Матери и развеяла себя в Стихии Жизни, – тихо ответила Синеглазка.

Белый резко вздохнул, откинув голову, да так, надутый, и поспешил к коню. Вскочил в седло, пришпорил.

Девушка открыла глаза и смотрела ему вслед. Увидев ее взгляд, Корень пихнул сестру, смотря на нее гневно. За что получил не менее гневный взгляд. Корень, резко и грубо, усадил девушку со своих рук на землю и тоже поспешил прочь.

Девушка осмотрелась вокруг, выискивая взглядом кого-то, но не нашла. Вздохнула, легко поднялась, стала ладошками бить по подолу, сбивая пыль. На нее уже никто не обращал внимания. Сестры хлопотали вокруг пострадавших, артисты и крестоносцы обустраивали лагерь. С десяток крестоносцев, с щитами и топорами стояли вокруг, спиной к отряду, с тревогой вглядываясь в мрачные ландшафты Пустоши.

Прискакал Стрелок – так, для всех – непонятно, звучало имя этого бойца Звезды. Пятый, верный традиции Старика, опять назвался новым именем. О том, что он – Пятый, знал только Белый. О том, что он – Брус Чан, – только часть артистов. Для остальных он – Стрелок. Из присутствующих истинное значение и перевод слов «Стрелок» и «Гадкий Утенок» знали только Белый и сам Пятый. Использовать язык Старых было не только весело, но и – полезно. Потому как звучал он приблизительно схоже, имея мало несовпадающих звуков, но хорошо скрывал смыслы.

Стрелка встречали. Он помотал головой отрицательно, кивнув магу разума вопросительно. Тол также покрутил головой, разведя руками. Стрелок поискал глазами командира, не нашел, зато попался в захват цепких пальцев Синьки.

– Что ты, сестренка? – спросил ее Пятый.

– Серый. Он спросил про Ольгу. И как девка какая – психанул. Почему? – Синька, спрашивая, все сильнее сжимала пальцы на локте собеседника.

Стрелок осмотрелся.

– Вечером расскажу.

– Сейчас!

– Отстань, дева! – возмутился Стрелок, попытавшись выкрутить руку из цепких пальцев девушки.

– Сейчас!

– Он считает себя виноватым в этом! Ты! Тут – уши! Пусти! Бешеная лиса! – наконец Стрелку удалось вырвать свою руку, и он поспешил по следам Белого.

Стрелок быстро нашел командира – он не слишком далеко ускакал. Все же контроль эмоций был у него второй натурой. Потому он быстро возвращался к взвешенному состоянию.

– Будешь драться? – крикнул Брус.

– На кой ты мне нужен, балаболка? Давай, признавайся, как ты так опростоволосился и никого не догнал, – махнул рукой Белый.

– От тебя гоняясь, коня утомил.

– А не затеяли бы эту дурость – не успели бы спасти этих бедолаг. Что хоть увидел?

– Черные какие-то. Не темные, от грязи, одежды, а крашенные черным. Как у Черного Братства или крестоносцев. Все. Как думаешь, они одни были? Или теперь своим о нас сообщили?

– Никак не думаю. А дозор усиленный выставлять. Завтра бедолагам этим Синька еще поможет, как Силу восстановит, можно будет Толу с ними потолковать. Поехали обратно.

– Буянить не будешь?

– Нет от этого пользы.

– Так и сразу не стоило.

– Пошел ты! Сам же меня вывел!

– Сам пошел! А что ты как живой мертвец? Как Бродяга свежий ходил – ни одной эмоции.

– Тоже мне, мозгоправ нашелся! Тебе до Старых…

– Слушай, говорят ты в единении их мир видел?

– Видел.

– Расскажи!

– Обязательно. Но – потом. Злой я на тебя, дитя скверны.

– Да пошел ты! Сам ты – скверный! Нет во мне скверны!

– Так я тебе и поверил, что Дед не научил тебя скрывать это.

– Ты мне зубы не заговаривай! Что видел?

– Представляешь, малыш…

– Сам – малыш! Козел седой!

– Не буду рассказывать. Ты и в Голливуде все видел.

– Давай, вей из меня теперь веревки! Вот уж у кого скверный характер, так это у тебя!

– Вот и договорились. Иди, делом займись, Диспетчер хренов! Проверь состояние оружия и запасов. Если такие мутные вещи начали происходить уже тут – могут возникнуть большие сложности с дозакупкой еды. Иди, иди! Успеем еще поболтать о том, чего уже нет и не будет. Теперь – не опоздаем. Уже.

– А я верю, что Дед выкрутился.

– И я бы очень хотел верить. Но, его мертвое тело попало к клирикам. Это…

Белый бросил фразу на языке стариков, означающую полный и окончательный крах всех надежд.

* * *

Эта ночь была малолунной и темной. А Белый так и не смог уснуть, терзаемый мыслями, воспоминаниями, подавляемыми чувствами, что ломали барьеры воли, прорывались, бурлили, подогреваемые юношеским максимализмом и гормональным бунтом.

Потому он видел, как Синька скользнула под навес к Пятому. Что они делали, не было видно. Ревнивое воображение юноши само все дорисовало. Да еще и брошенная Пятым фраза «Моя теперь она будет!» Где ж тут уснешь?!

Но с посеревшим востоком пришло и охлаждение кипящих мозгов и бурлящих чувств Белого. Встав лицом к рассвету, Белый прошептал:

– Делай, что должен!

Присказка Старого. Конец фразы каждый раз менялся, в зависимости от повода высказывания: от «…и получишь навозом по губам» до «…и будет тебе счастье», но начало всегда такое.

– Делай, что должен, и посмотрим, во что это выльется, – сам себе сказал Белый и пошел к своему коню.

В этот день Синька, как специально, постоянно попадалась на глаза. Белому надоело скрипеть зубами, и он, обогнав головной дозор из двух крестоносцев и мага воздуха, поехал впереди, но в пределах видимости отряда.

Одному Белому было проще. Проще справиться с самим собой. И не только Синька виновата. Вчера Пятый поднял вопрос про увиденное Белым в слиянии. Но мир стариков настолько был непривычным, а Белый – получил столько весьма сложных и непривычных знаний, что голова постоянно лопалась, не в силах освоить полученное. Потому Белохвост был предельно сосредоточен, на пределе силы воли удерживал свое сознание от погружения в безумие отчаяния. От боли. Телесной, душевной боли. Боли утрат. Боли невозможности исправить произошедшее. При этом имея чудовищно сильное желание вернуть ушедших.

Хотя Белый и прошел специальную подготовку Разумниками, в том числе и Вещим Олегом, Пересмешником, несмотря на все эти навыки контроля собственного разума, юноша справлялся сам с собой с крайним напряжением сил. Тем более, что часть сознания Белого была занята «освоением» огромного массива информации, что он получил от стариков в единении.

Метод изменения разума неодаренных к магии был очень сложен, рискован и чрезвычайно дорог. Но Наследнику императора это было нужно. Маги разума из любого полудурка могли сделать весьма шустро соображающего умника. Если полудурку хватит на это золота. Императору – хватало. Такое же изменение разума прошел и Ястреб. Может быть, поэтому и удалось Олегу слияние разумов, что головы всей пятерки были подготовлены магией разума. А тупой зверолюд Рекс был изменен странным артефактом Некроманта. Он полностью изменил Рекса, превратив тело и мозг гоба в тело и мозг Ястреба. Поэтому этих изменений и не могут засечь маги. Потому что это – не иллюзия, как все думают, а полная перестройка. Рекс стал Ястребом. Говорил, как он, думал, как он. Действовал, как он. Прыгнул под дыхание смерти, как сделал бы Ястреб, прикрывая соратника, без раздумий, чего злой, неуравновешенный, но трусоватый, гоб никогда бы не сделал.

И вот – опять. Белого опять скрутила судорога. Спазм боли сжал его тело. Боль пронзала все тело. В голове – как шестопер появлялся, разрывая мозги. Разряды молнии пробивали по костям, судорога сжимала все мышцы разом. Белый Хвост едва удержался на коне. Судорожно глотал воздух, когда приступ прошел. Проделал, уже привычно, комплекс дыхательных и медитативных упражнений. Отпустило. Несколько часов у него теперь есть. Лишь сильные боли будут простреливать дважды в час. А к вечеру опять скрутит.

Белый не знал, что происходит с его телом. Как осознал себя живым, на дороге, так и мучается. А Синька еще и посмеялась над его бедой. Ну, и… с ней! Девка! Верно говорят – волос длинный, да ум короткий!

Мучается Белый в том числе и вопросом – почему он? Почему Марк вытащил именно его тело, а не Деда, например. Хотя Олег к тому моменту уже был мертв. Единение же – пропало.

Благодаря слиянию разумов, Белый знал, что у стариков тоже был Корень Жизни. Невероятно редкий артефакт. Невероятный, еще и потому, что школы Жизни и Смерти считаются противоположностями. Маги могут владеть воздухом и водой, например, одновременно. Потому как это одна магия – стихия. Но нет магов, владеющих сразу Светом и Тьмой, Жизнью и Смертью. А Корень Жизни мог сделать только маг, одинаково владеющий и Жизнью, и Смертью.

Артефакт не лечит. Он ничего не делает. Ничего. Никак не фонит, никак не проявляет себя. Пока ты не начинаешь умирать. В тот момент, когда душа готова покинуть тело, он и начинает работать. Смерть не дает душе покинуть тело, держит душу, как якорем, как корнем, поэтому артефакт так и называется. А Жизнь – поддерживает тление жизни в умирающем теле. Пока владельцу артефакта не будет оказана помощь.

Олегу артефакт был бессилен помочь. Не в чем было поддерживать жизнь. Потому Смерть – отпустила душу.

А вот Дед был живой. Дед вообще категорически не желал умирать. Его жизненная энергия сбивала с ног! Заставляла людей вокруг него крутиться, как Круговерть Дикого Ветра Пустоши крутит пыль и камни. Почему он приказал Марку спасти именно Белого? Марк никогда бы не спас Белого, бросив Деда, без прямого и недвусмысленного приказа. И обоснования правомерности приказа, которое принял бы этот Темный с его повернутостью на праве, на чести. А вот – почему? Что сказал Дед Марку?

Почему? Чем Белый дороже Деда? Сколько Старик сделал для Мира! Его наследие только начинает укореняться. Оно еще зацветет и принесет плоды. Неизвестно пока, какими они будут. Древо познается по его плодам. Горькими они будут или – сладкими? Но то, что они будут – точно. И их будет много. Цветочки – вон они, сзади идут. Красная Звезда, крестоносцы, Матери Милосердия, изгнание Пауков, сохранение Престола – это только навскидку, не задумываясь. А сколько бы он еще «наследил», проживи он в Мире не несколько десятков месяцев, а несколько десятков лет? Старый не знал этого? Невероятно!

А что для Мира – Белый? Простой человек. Нет, для людей Мира – не простой. Наследник Престола, поколения отбора, подготовка, знания.

Но есть Ястреб. А у него – та же подготовка, те же знания, но – Кровь! Кровь – Драконов. Потому Белый не уникален. Ястреб будет намного уместнее на Престоле, чем Белый. Намного. И Мир это знает. И Дед это знал. Именно поэтому Ястреба и не было под Зеленой Башней. Дед «не складывает все яйца в один карман». С точки зрения Мира, бессмертных богов, с отстраненной вышины Бесконечности, Белый – пыль.

Тогда – почему? Белый так и не смог найти разумного ответа, не содержащего в себе внутренних противоречий. Не мог. И этим сильно мучился.

И совета спросить – не у кого. Большинство – просто нельзя допускать до таких знаний. Пятый? Мальчишка еще. Только щеки надувающий. Нет, он искренне старается. Изо всех своих сил. Но тут Пятый – не советчик. Ястреб? Где он? Отец? И он – далеко. Кто для Белого кумиры, образчики мудрости? Отец, Рулевой, Мышь, Старый, Олег, Ольга, Некромант. Часть из них – далеко. Часть – слишком далеко. Слишком. При жизни не добраться до них. И свидание с ними уже ничего не изменит. Из Круга Перерождений в прежнее тело нет возврата.

– Старый! Что ты наворотил?! Будь ты проклят! – в сердцах выкрикнул небу Белый.

* * *

Следы запустения болью отзывались в сердце людей. Хищнически вырубленные деревья, пеньки которых торчали вдоль дороги, зубной болью кривили лица людей.

Самое сердце Империи – Срединные Земли, давно обжитые, бойкие, густозаселенные – запустело. Хорошая, ровная дорога пустовала. Уже второй день – никаких путников. Не спешат по своим делам наемники, посыльные, вестовые. Нет егерей, стражи. Не ходят на пересменку отряды гарнизонов застав. Нет многочисленных прежде караванов купцов. Нет жителей этих земель. Лишь пыль и пепел летают через дорогу. Все чаще попадаются распятые тела без кожи. Зуб говорит, что кожу снимают, чтобы использовать ее, как кожу скота. Для выделки. Безумие!

Некоторые распятые уже обратились. Стали Бродягами. Бились на привязи при виде их отряда.

Белый Хвост так и ехал впереди на полет стрелы. Он, первый, и упокаивал Бродяг. Быстрым ударом в основание шеи, разрубая их надвое. Изумрудный меч не терял своей остроты и рубил, как Вздох Дракона, легко проходя сквозь плоть и кости.

И оставлял желудь Измененного Дуба. Его все чаще называли плотоедом. Маг земли выбивал в почве ямку, туда спихивали тело, погружали в плоть измененного желудь, засыпали землей. Оказываясь окруженным мертвой плотью, желудь сразу прорастал. Его корни без остатка перерабатывали плоть и кости. Силы ростку хватало даже пробить корку Пустошей, которая образуется после каждого ливня.

Белый знал, что в мире стариков дожди тихие и незлобные. И корка там образуется только в нескольких местах мира. Это – такая редкость, что такие места еще поискать надо.

А тут – корка убивает все живое, что смогло прижиться в этих ядовитых землях. Росток плотоеда пробивает корку. Получаемой из плоти силы ему хватало, чтобы укорениться, вытянуться. А потом корни сами выберут из ядовитых почв то, что нужно дереву. В остальном – это просто дуб. Когда жизнь дерева завершится, в круге земли, что он переработал, можно высевать даже хлеб. А само дерево смело использовать хоть для строительства, хоть на дрова. Только плотоед не любит много скверны. В скверне лучше высаживать чистодрево. Измененную березу. Что силу черпает как раз из скверны.

И – еще Бродяги. Двое. «Мясных». Тоже – свежие, еще не утратившие плоть. Но со сломанными ветвями в руках. Белый дважды взмахнул мечом. И решил дождаться остальных.

Перед ним простиралось поле. С сожженным, на корню, хлебом. Памятник безумию людей. В самом центре Империи! А за полями – валы Ограды. С черными огрызками сгоревших укреплений. Дыма уже не было. Ветер доносил только запах старого пожарища.

– Безумие! – воскликнули маги, догнавшие Белого. Увидев, что он встал, они поспешили, считая это плохим знаком. Так оно и было.

– Не имеет смысла хоронить этих Бродяг тут, – сказал Комок, маг земли. – Там таких – сотни. Вместе и прикопаем.

Белый кивнул. Тела Бродяг привязали ремнями к седлам, поволокли.

И у валов были атакованы толпой Бродяг. Многие из них были вооружены. Белый, бегло оценив противника, крикнул:

– Сталью! Силу беречь! Маги – за спины!

«Мясные» Бродяги были лишь чуть быстрее Костяных Бродяг. Не умели визжать так, что непривычные к такому люди полностью теряли мужество, часто – честь. Вместе с жизнью. И не умели так прыгать. Со временем Бродяга заматереет от поглощаемой скверны, утратит плоть, станет намного опаснее.

Белый, как острие тарана, прорубался сквозь Бродяг, рубя их своим длинным мечом с коня – направо и налево, сразу разваливая тела Бродяг. Но не оправившееся после «смерти» тело очень быстро уставало. Бродяг добивали уже без Гадкого Утенка, которого скрутил очередной приступ, да так, что он меч выронил из ослабевших рук.

Комок, уже привычно, выбил яму в земле, когда Бродяги были перебиты. Тут почвы были обихоженные, мягкие, потому обычная доза Силы вместо ямки выбила большой котлован. Туда и покидали останки тел, освобождая их от металла.

Когда их догнали повозки, могила уже была засыпана, а три желудя начали прорастать. Клирик, все еще хромая на обе ноги и пряча в плащ тело, со слишком нежной, для Пустошей, молодой кожицей, осмотрел кучку железок.

– Скверна – только зарождающаяся. Пойдет!

– Зарождающаяся? – переспросил Белый.

– Они проводили ритуал Осквернения, – пояснил клирик.

– Твои бывшие братья? – переспросил Зуб.

– Они, проклятые безумцы!

Маг Тол кивнул:

– Безумие бессмысленной бойни свихнуло им мозги. Один из них решил, что когда была Скверна, то люди вместе боролись с ней. Скверны не стало – стали резать друг друга.

– Логично, – кивнул Белый.

Тол, с опаской, посмотрел на него. Белый улыбнулся:

– Логичный вывод из неверных предпосылок. Люди – те же твари. Когда нет общей угрозы, начинают грызню меж собой. Только я бы не стал выбирать лекарством скверну. Лучше дружно ненавидеть сборщиков налогов, например. Или – соседа. И – полезнее.

Воины рассмеялись.

Белый опять поймал голубой омут глаз девушки, поморщился.

– Всем одеть доспехи! Вооружиться! – начал он кричать.

– Может, обойдем? – спрашивает Зуб.

– По Пустошам? С повозками? Да и!.. Наш долг – очищать землю! Иначе чем мы лучше тварей? Поджав хвост, сбежать? Пусть эти безумцы продолжают ловить людей поодиночке и сдирать с них кожу? Если не мы, то кто? Ты знаешь хоть одну силу на ближайшую неделю пути? Если знаешь – сообщи, не стесняйся! Я же первый пойду к ним и заставлю их вычистить этот скверный безумный гнойник! Вперед, щуки! Родина вас не забудет!

– Безумие – это заразно! – Тол наклонился к Комку.

– Вы Старика не знали! – рассмеялся Стрелок. – Вот кто настоящий Безумец! Вот с ним было безумно весело! С голой задницей и стальной палкой на Повелителя Бродяг со свитой! Вот это была веселуха!

И с гиканьем поскакал догонять командира, размахивая своей саблей.

Маги переглянулись, свернули свои плащи и достали посохи, окольцованные заговоренными, расписанные рунными знамениями, полосами. Пришпорили коней. Следом через разбитые и частично сожженные ворота потянулась плотная колонна повозок, со всех сторон ощетинившаяся копьями и топорами.

Безумные священники заперлись в храме. Белый стоял у ворот храма, оперевшись на меч. Стрелок деловито вырезал стрелу из тела клирика.

– Нож Старого? – спросил Белый.

– А то! – ответил Пятый. – Не отдам! Я даже с Молотом навсегда разругался. Говорит, это единственное известное ему изделие из дымчатой стали. Не отдам! Мне Старый был вместо деда родного. Мое наследство!

– Да я и не претендую, – ответил Белый. – Просто узнал. Дед им дорожил.

– Нож освящен кровью Старца. Так Дед говорил. Смотри, как тело этого безумца парит. Будто нож раскален.

Белый посмотрел и позвал клирика. В коробке щитов его привели. Клирик вздохнул:

– Значит, алтарь осквернен, – покачал головой клирик, – теперь они служат темным богам.

– Триединому они служат, – вздохнул Белый, – его темной ипостаси.

Клирик даже накидку скинул с головы, но, столкнувшись взглядом с Белым, смутился, поклонился, отступил, спрятал глаза под капюшоном.

– Постой, – остановил его Белый, – ты сможешь переосвятить алтарь?

– Нет, властитель. Я – простой служитель Триединого. Он не дал мне столько своей Силы.

– Жаль. Иди, – отмахнулся от клирика Белый, тут же позвав магов. – Выносите ворота. Остановим это безумие!

Комок провел ритуал, Шепот – Кулаком Воздуха ударил в ворота. Крепкие дубовые брусья ворот храма разлетелись. Петли и полосы, что их стягивали, были сильно ослаблены ритуалом мага земли.

– Всем! – крикнул Белый. – Блокировать храм! Внутрь не лезть! Стрелок, брат мой, пошли? Я думаю, нам большими безумцами уже не стать!

Смеясь, двое воинов вошли в ворота. Сразу же раздались крики умирающих людей. Люди в накидках из сыромятной человеческой кожи стали прыгать из высоких витражей храма, выбивая мозаичные наборы. Крестоносцы отходили, давая им упасть на утрамбованную землю, а потом закалывали их копьями, шипами топоров, пронзая клинками мечей.

Синеглазка до крови грызла костяшки пальцев, не замечая этого. И только когда оба воина Красной Звезды вышли из ворот храма, выдохнула и, подув на руки, залечила свои пальцы.

Оба вышедших были в крови – до ушей. Но ран не имели. Клирики и до обращения не были бойцами, а теперь – вообще, как бараны лезли на меч, как на добровольное заклание.

Белый обвел безумным взглядом город вокруг, вздохнул:

– Сжечь бы здесь все! Но нельзя. Работаем!

Кровавое безумие отпускало его. Но накатил приступ. Третий подряд. Высокий седой воин выгнулся дугой, захрипел, рухнул на руки Стрелка, дергаясь в судорогах. На губах пену разрывает хрип от нестерпимой боли.

– Синька! Быстро, щука! Сюда неси свой хвост! Довыеживались! – кричит Стрелок, чуть не плача.

* * *

– Вставайте, Ал! Нас ждут великие дела! – услышал Белый.

– Отвали! – буркнул Белый.

– Я серьезно. Там – горожане повылезли из нор своих. Что с ними делать?

– На хрен всех шли! – опять бурчит Белый, не открывая глаз. Чувствуя ее рядом. И от этого чувствуя себя еще беспомощнее. Еще поганее.

– Синька, девка бестолковая, ты его что, не починила?

– Сам ты бестолковый, – звучит ее голос. – И, вообще, ты что на меня окрысился, а, Брусок?

– Вы меж собой поделить не можете то, что давно ясно, а дело страдает!

– Шел бы ты! – хором сказали и Белый, и Синька.

– Сами пошли! Тоже мне – нашли проблему! Узы! Долг! Судьба! Свадьба! До них дожить надо! Сложитесь завтра – не говорите мне там, что это – самое большее, о чем жалеете!

– Да уйди же ты наконец! – кричит Белый.

Громко хлопает дверь. Только тогда Белый открывает глаза.

– А он прав, – говорит Синька, кладя руку на лоб Белому. – Как ты?

– Спасибо, хреново. В чем он прав? Сводя нас? А ты к нему в шатер вечерами бегать будешь?

Синька смотрит на него некоторое время удивленно. Потом в ее глазах – понимание и синие искры смеха:

– Ревнуешь, – утверждает она. Закрывает глаза, откидывается к стене, говорит: – Я не знала, что тот, на иллюзии, воин в доспехе Стража Драконов с Пламенным Мечом – ты. Не поняла, почему тебя так задело то, что Ольги нет. Спросила у Бруски, он говорит – потом, когда никто не будет подслушивать. Вот и ходила к нему.

– Так вы разговаривали?

– Нет, дубина, спаривались мы там! Мал еще Бруска! Да и он мне – что брат. Я тебя люблю.

Белый сел, широко распахнув глаза.

– Правда? – спросил он, поперхнувшись, закашлявшись.

– Хотела я тебя помучить, – говорит Синеглазка, выплеском Силы поддержав Белого, так же устало откинувшись к стене, не открывая глаз, сама оставшись без Сил, – чтобы знал. Ну, и себя – тоже. Но когда Брусок мне рассказал, что Некромант тебя из кусков собирал…

Она широко открыла глаза, как будто испугалась чего, схватила лицо Белого в свои ладони, стала горячо шептать, покрывая его лицо поцелуями:

– Ты же умер. Я так боюсь потерять тебя опять! Пусть! Пусть я буду всего лишь подстилкой под твоими ногами, только быть с тобой! Быть с тобой! Женись, на ком велит отец. Только хоть иногда приходи ко мне. Я только твоя. Только от тебя хочу рожать! Боги! Я же чуть не потеряла тебя! Я бы как Ольга – развоплотила бы себя! Я умею!

Синька толкнула Белого в грудь, опрокидывая его обратно на ложе, выплеснула в Белого последние крохи Силы, выхватила нож, срезая ремни и завязки с его штанов, разрезая его рубаху снизу доверху, и, разрывая остатки материи, потащила штаны вниз. Белый стал рвать руками завязки на ее платье, полетели клочья ткани. Слишком долго они ждали друг друга. Слишком долго ошибались.

Пятый стоял, подперев спиной дверь, твердо решив не выпускать этих двоих из помещения, пока не поговорят, не выяснят меж собой все. Услышав сдвоенный протяжный стон, Пятый усмехнулся, поманил к себе девушку в сером, что скромно ждала указаний поодаль.

– Да, Ал, – склонила голову послушница Милосердия.

– Иди в обоз. Платье неси запасное госпожи Синьки. Слышу – лечение затянулось. Придется платье менять. Сложная операция.

Послушница лукаво усмехнулась, кокетливо строя глазки. Пятый хлопнул ее по упругой заднице.

– Шевелись!

Девушка умчалась, отмахивая рукой и косой. Пятый поморщился.

– Как больные, с этим своим «люблю»! Блин, столько дел, а им занемоглось! Неужели и меня так же будет ломать? Тьфу, напасть! Бабы! Ни-ко-гда! Мне и одному – зашибись!

Услышавший эти страстные проклятья, Зуб остановился, так и не зайдя за угол, не показавшись на глаза Стрелку. Идти дальше смысла не стало. И так было понятно, что там все заняты. Зуб улыбнулся. Все же оказалась права именно Жалейка – отсутствие растительности на лице Стрелка не признак недуга и не признак переодетой девушки, благо, что личиком хорош, да и стройный, а всего лишь – юный возраст. Погоди, юноша! Тебе скоро твой же организм такую неожиданность преподнесет – взвоешь! Все так думают: «да чтобы я! да никогда!» А потом бабы из нас ремни, с живых, срезают.

«Очень скоро, господин Стрелок, ваше «достоинство» заставит вас круто переоценить ваш взгляд на мир», – усмехнувшись, подумал Зуб, разворачивая свои стопы.

Ладно, что нам эти юные да ранние? Сами не сообразим, как этот город от падали очистить?

Проходя мимо своей возлюбленной, Зуб шепнул ей новость, которая неожиданно выбила слезу из глаз Жали.

– Что? – удивился он.

– Как мне их жаль! Бедные дети! Они умирать научились раньше, чем любить!

Зуб сильно задумался. Стало как-то неловко от прежних своих мыслей. Ведь Жаля права. Ребята уже очень хорошо дерутся. Очень уверенно себя чувствуют в любом бою. А если вспомнить, как Стрелок крикнул про Старика и Повелителя Мертвых, а Зуб что-то слышал про эту историю из подвигов Охотников. Но когда это было! Сколько же тогда было Стрелку лет, если он до сих пор физиологически – ребенок еще? М-да. Тут не смеяться, тут и, правда, плакать надо.

Утром Белый, в обнимку с Синеглазкой, наткнулись на спящего в дверях, на ворохе тюков, Стрелка.

– Э! Вы че! – возмутился Стрелок, глядя на счастливые лица парочки. – Вы так и собрались идти? Бегом переодеваться! Эй! А это? Я за вас это барахло тащить буду?

Стрелок пнул тюк и вошел в спальню бывшего смотрителя города, поморщившись – запах любовных утех еще витал в комнате.

– Бруска свали! – кричит Синеглазка.

– Ой-ой-ой! Что я там не видел! Твоих набухших грудей и мохнатой щели? Сестренка, я вообще еще маленький, можешь не стесняться. Я отвернусь.

– Браток, ну правда, – смущенно говорит Белый.

– И ты не стесняйся. И тебя видел. Тебе бы постесняться! И что она в тебе нашла? Кости одни! Вот у Корка – стать! Мускулы, как скалы! А какая скалка была у Деда – ты бы сам от стыда спрятался! Граб верно говорил тогда – ею можно Бродяг было бить!

– Тьфу на тебя, похабник! – плюнула Синька, скидывая порванное платье и роясь в тюках, и на самом деле – не особо стесняясь Пятого, как удивленно отметил Белый.

– Что? – спросила Синька, уперев руки в бока и выставив свои прелести в самом выгодном развороте. – Он мне, и правда, как брат. А я выросла среди парней, да в цирке. В дороге. Своих не стесняюсь.

– Да, ребят, что я вчера подумал, – говорит Стрелок, с трудом отводя глаза от Синьки.

«Ох, и расцвела, сестренка!» – подумал Пятый.

«Не такой уж и маленький!» – подумал Белый.

«Съел?» – злорадно подумала Синеглазка, углом зрения видя лицо Белого.

– Я, конечно, рад за вас, – продолжил Пятый, – но, там, за дверьми – ты, брат мой, командир, властитель. А она – твой холоп. И это так и должно быть. Ты должен ее не выделять из прочих. Если надо – отодрать, если надо – на смерть послать.

– Не учи отца…

– Не матерись, – поморщился Пятый. – Это у Деда было смешно. У тебя – кощунство. Берите пример с Зуба и Жали. Они – муж и жена. Но кто об этом знает? И это мешает им любить? Как по мне – помогает. Иначе начнут через Синьку тебе, Серый, руки выкручивать.

Влюбленные переглянулись:

– Устами младенца глаголет истина, – сказал Белый и поймал брошенный сапог, кивнув Пятому, благодаря.

– Ну, тогда… – Пятый повернулся к двери, – хотя… Синька, лови! Белый, надеюсь, ты подскажешь, что с этим делать.

– Шелк? – удивилась девушка, разворачивая сверток.

– Это белье. Старый заказал какой-то из своих возлюбленных, но не успел забрать. Носи. Мне кажется, должно подойти. Старого – поминая добрым словом, – Пятый хлопнул дверью.

– Милый, а это – зачем? – девушка развернула сшитые меж собой краями два треугольника из шелка.

Белый рассмеялся:

– Наследие Старого. Знатно он наследил!

* * *

Белый подошел к глубокой яме, что возникла усилиями мага земли вместо утрамбованной площади. Крестоносцы и жители города свозили и стаскивали к яме тела горожан и куски плоти порубленных Бродяг. Клирик, наглухо закутанный в сутану, проводил ритуал Очищения. Потом тела летели в яму. Плюхались в воду. На площади был колодец. Вода начала собираться на дне котлована.

Белый раскрыл мешочек семян и, по одному, бросил в яму пять желудей. Можно было и сотню. Но семян осталось мало. А купить новые было негде. И не на что.

Будто прочитав его мысли, Стрелок докладывает:

– Распятого крестоносца, в сопровождении еще двоих, отправляю назад. С донесениями и письмами. Докладываю Престолу, гильдии наемников и Совету диспетчеров. Клирик накатал свою «телегу», по своей службе. Надеюсь, смежники вовремя прочухаются и подсуетятся, а не как обычно.

Белый кивнул. Эту смесь двух языков, неправильное применение привычных слов даже Белый понимал с некоторым напряжением мыслей. Остальные вовсе не улавливали смыслов. Благо так Пятый разговаривал только с Белым. С остальными – на общем языке.

– По-любому, пока туда, пока там – бестолковки будут чесать. Нам это – никак, – ответил Белый, подражая манере общения Стрелка.

– А я о чем? – кивнул Пятый.

– Сколько мирных выжило? – спросил Белый.

– Сто тридцать шесть душ. На данный момент. Не весь город обследовали. Они себя заживо похоронили в подземельях. Из них только восемь – дети. Зато мужиков – восемьдесят три головы.

– Первыми умирают всегда самые слабые, – сказал подошедший человек, почтительно поклонившись, – я – Прибыток. Был купцом в этом городе. Выбран Старшиной общины.

– Общину образовали, выбор сделали, – кивнул Белый. – Молодцы! Я – Гадкий Утенок, командир этого отряда.

Прибыток опять поклонился, сказал:

– Бродяги и безумные священники – не самая большая беда, постигшая наши края. Войско властителя Ужа – с них все началось. Они разбили войско нашего властителя и всех его знаменосцев. Со всех знатных сняли шкуры живьем. Прочих – скормили свиньям. А потом – уничтожили каждое поселение одно за другим.

– Куда смотрел наместник императора?

– Наверное, на кишки своей дочери, на которых его вешали. А знамена Лебедя тут никогда и не бывали. Да и Соколов тут не было никогда.

– Уж всегда вовремя присылал налоги и людей, – поджал губы Белый. – Почему он обезумел?

– Он был таким всегда. Только его безумие за границы его земель не выплескивалось. А чужим никогда не было хода в его земли. Даже купцы переваливают товары на границе.

– Почему Престол об этом ничего не знает? – воскликнул Белый.

– Сие мне неведомо, – поклонился Прибыток.

– А князь Удав был казнен Церковью за склонность к Тьме… – вспомнил Белый, повернулся к Стрелку. – Пауки… И тут они нагадили. Только зачем?

– Для создания вечного тления и беспорядка, – вздохнул Стрелок.

– Ну, а от нас ты чего хочешь, Старшина? – спросил Белый у бывшего купца, стоящего теперь босыми ногами на земле в простой домотканой рубахе до колен.

– Узнать нашу судьбу хотелось бы, – говорит, с опаской, Прибыток.

– В вас нет Тьмы. Убивать вас не за что. И мы над вами не властны. Живите. А мы дальше пойдем, – пожал плечами Белый.

– А властитель Уж? – спросил Прибыток.

– Если мы на него наткнемся – погибнем, – сжал губы Белый, – если не наткнемся – проскочим.

– Вы не будете его убивать? – удивился Прибыток.

– Ты видишь за моей спиной полки? И я не вижу. У меня только те люди, которых ты видишь. И наша работа – доставить Матерей Милосердия. Убивать властителей нам не заказывали. Мы – наемники. Бесплатно не работаем.

– А эти? – рука Прибытка указала на оскверненный храм.

– А эти… оскорбили нас, содрав шкуру с одного из наших братьев. Это была месть. Если это все, то я вас, Старшина, не задерживаю больше, – Белый повернулся, чтобы уйти.

Вокруг – толпа народа. Горожане, сестры, крестоносцы.

– Возьмите нас с собой, властитель! – крикнула какая-то женщина.

– Я не могу вас взять! У нас не хватит припасов даже на нас самих. Я не смогу прокормить вас!

Женщины упали на колени, уткнув лицо в землю. Тут же пали ниц и остальные.

– Люди! Остановитесь! – закричал Белый. – Остановитесь! Старшина! Вы что делаете?

– Нам тут – смерть! Уж вернется и перемешает это место с грязью Пустошей!

Белый смотрит на Стрелка. Тот пожимает плечами.

– У нас нет припасов! Я не смогу прокормить вас! – в отчаянии кричит Белый, наклоняясь к Прибытку, как будто дело было в том, что бывший купец с первого раза не расслышал.

Рядом со склоненными спинами горожан встает на колени спасенный ими клирик:

– Ты спас меня, спаси и их, Белый Мститель!

Рядом с клириком опускается на колени Матерь Милосердия. А за ней – все ее бело-крестовое море.

Зуб встал на одно колено, оперся на топор:

– Я поклялся защищать обездоленных… И сопроводить Матерей Милосердия. Этот выбор убивает меня. Не заставляй меня изменить Клятве. Я умру за них.

За ним встают на колени все крестоносцы.

Остались стоять только Звезды.

– Брат! – воскликнул Белый. – Ты что, ежанулся?

Стрелок тоже преклонил колени и склонил голову. За ним – артисты. Только Белый и маги остались стоять.

– Мы не преклоняем колен, – сказал Комок. – Но и мы просим за них.

– Какие вы все – щуки – добренькие! – зло говорит Белый. – Легко быть добреньким, когда за них не отвечаешь!

– Первый урок засчитан, – говорит в землю, не поднимая головы, Стрелок.

– Пошел ты! – ответил ему Белый, осмотрел склоненные спины и головы, глотнул сил и уверенности в глазах любимой.

Громко стал говорить, как учили наставники – властным голосом, или, как это называл Старик, – «командирским голосом», используя некоторые немагические умения Школы Разума по воздействию слов на людей:

– Так, гля! Раз вы тут все, копной, приняли меня как властителя над вами, то слушайте и не говорите, что не слышали! Принимаю вас под мою власть и ответственность! Со всеми вашими правами и обязанностями ко мне. За неповиновение буду карать, как изменников! Даю время до вечера – передумать. Потом – не взыщите.

Обвел людей тяжелым взглядом:

– Стрелок! Назначаешься смотрителем дозора. Под твое начало отходит этот бродячий беспорядок. Задачи поставлю отдельно. Прибыток! Утверждаю тебя смотрящим за общиной. Старшиной. И – завхозом. Снабжение, то есть пропитание, одежка, обувка, вооружение – на тебе. Спрошу с тебя. Сбитый Зуб! Ты – воевода. Берешь под себя крестоносцев и проводишь набор и обучение бою мужчин общины. Мы не сможем их защитить. Но защитить себя им самим – поможем. Мать Жалея! Ты утверждаешься смотрящей за здоровьем и излечением всех наших людей. К тебе переходит маг Жизни из балагана акробатов. Комок! Ты старший звена магов. К тебе переходит клирик. Разобраться с личным составом, составить вопросы, жалобы, предложения! Исполнять! Бегом, негры! Светило еще высоко! Я вас научу Родину любить! Плакать будете кровавым потом! Бегом! Прибыток! Что ты завис! Где наше продовольствие и обмундирование? Бегом!

– Урок второй засчитан с отличием, – вякает Стрелок, уворачиваясь от сапога Гадкого Утенка.

И тут же – тысяча вопросов от всех. Белый уже через пять минут взвыл, достал меч и пообещал лично отрубать тупые головы за тупые вопросы. Частично – помогло. Вопросов осталась только сотня.

* * *

Утром выступить из умершего города не получилось. Людей продолжали выкапывать из их добровольных погребений заживо. Всем им нужна была помощь. Никак не удавалось собрать людей в кучу, никак не завершался процесс сбора еды и вещей. Казалось – еще часок, еще полчасика. Но проходил час за часом, а бесконечная вереница людей, проблем не иссякала.

Гадкий Утенок бродил чернее тучи. Уже не сдерживая себя, рычал на всех, считая себя виноватым в том, что все эти люди никак не соберутся. Считал себя плохим организатором, руководителем, поэтому ничего и не получалось.

– Как ты? – подбежала к нему Синеглазка, всматриваясь ему в лицо. – Приступы были? Ты прости, я совсем закружилась со всеми этими людьми!

– Все ты сделала верно, – мотнул головой Белый. – Мне – терпимо. Главное – собрать все это стадо бы скорее! Иди, Синя, отдохни, поешь.

– Спасибо, мой Ал! – Синька поклонилась, кокетливо, и убежала.

Недолго смотрел Белый ей в спину, на ее легкую фигурку. Недолго волна сладкого меда текла по его сердцу. Сразу два объекта отвлекли его внимание – с одной стороны на бывшую площадь вывалила толпа мужиков, неся в охапках копья, щиты, гроздья шлемов и ворохи поддоспешников, битых молью и тленом, отчего клоки конских волос, которыми они были стеганы, торчали во все стороны. Во главе этой толпы шел гордый Прибыток. Белый застонал – он рассчитывал на лучшую сохранность арсенала смотрителя, а не на эти убитые доспехи и ржавые железки. А с другой стороны на площадь вылетел Стрелок на своей резвой лошадке, лихим свистом привлекая внимание к себе.

– Вооруженный отряд! – кричал он. – Тревога!

С тоской Гадкий Утенок осмотрел свое воинство. Жители города выглядели так, будто их весь вчерашний день Бродяги рвали своими костлявыми пальцами.

– Поехали навстречу, – вздохнул он, надевая шлем. – Это стадо даже врагу показывать стыдно.

За его спиной выстроился клин Красной Звезды и крестоносцев. Прибыток, путаясь в полах расползающегося стеганого доспеха, побежал их догонять, неся свое копье наперевес, как оглоблю, тем намекая на свое «высокое ратное умение».

Отряд бойцов, до полусотни человек, на их глазах перетекал из походного строя в неровную шеренгу. Белый остановил своего коня и вскинул руку в латной перчатке:

– Кто вы? Зачем вы пришли с оружием на эту землю? – крикнул он.

– Кто вы? – крикнул в ответ воин в кольчуге и в чиненом-перечиненом плаще, в котором еще угадывался узор Егеря. – И зачем с оружием пришли на НАШУ землю?

– Слет? – крикнул Прибыток. – Слет, ты ли? Это я – Прибыток! Эти господа спасли нас от безумцев!

Потом Прибыток выбежал перед Гадким Утенком, развернулся перед мордой его коня, стал пылко говорить:

– Это наши, господин Гадкий Утенок! Егеря и выжившие стражи смотрителя.

Потом повернулся к воинам, что грозно ощетинились оружием:

– Все жители города присягнули властителю Белому Мстителю, который обязался нас защищать.

– Прибыток, вы, похоже, все тут ополоумели, – вздохнул Слет, опуская свой меч и опуская плечи, – Готовы свои головы вручить любому…

– У вас есть раненые? – прервал Слета Белый. – У нас целый выводок Матерей Милосердия. Всем нуждающимся будет оказана помощь. От вас я не требую клятвы. Можете идти на все четыре стороны, вас никто не держит. Если нападать на нас не будете.

Белый развернул коня.

– Поехали, братья, у нас – полно дел, – сказал он своим спутникам. – Стрелок, объявляю благодарность!

Пятый кивнул в ответ, сразу пустив своего коня наметом в Пустошь.

Белый проводил его глазами, вздохнул. Пятый будет гоняться за ветром, а Белому – разгребай проблемы этих захребетников. Белохвост только для вида возмущался и отказывался от этих людей. Чтобы вынудить их всех присягнуть ему. Чтобы иметь право управлять ими, приказывать им, иметь право, больше всего – моральное, заставить их делать то, что Белый считал нужным. Белохвост не мог отказаться от этих людей, не мог не принять их под свою защиту. Это были его люди. Все они. Даже те сумасшедшие, бывшие Светляки, души которых он отправил в Круг Перерождений. Это были люди Империи. А Белохвост – будущий император. Если ему – не повезет. А ему – не повезет. Алеф-Обманщик, Алеф-Пересмешник для Ястреба задумал что-то иное. Что-то хитро вывернутое. Потому Белый не питал иллюзий, что отцу удастся притянуть Ястреба к Престолу.

Белый Хвост скорее почувствовал, чем увидел ее. На башне. Невольно улыбнулся. Она переживает. Но тут же нахмурился. Протуберанец был прав. Если ты имеешь привязанность – ты уязвим. Не поэтому ли Старик бежал от женщин как от огня? В единении Белый увидел, что Старик испытывал чувства к ним. Но если бы не единение – ни за что бы не догадался об этом. «Мы в ответе за тех, кто нас полюбил», – сказал Старый.

Белый вздохнул. Тяжело. Тяжело! Жить двойной, тройной жизнью, скрывая от всех свои планы, мысли, эмоции, чувства. От всех. От самого себя. Это не жизнь. Это – проклятье! Жить, любить, не показывая своей любви, каждую секунду быть готовым пожертвовать самым дорогим, что у тебя есть, самым сокровенным – ради этого вот стада. Как отец потерял мать Белого, проклиная себя, ненавидя себя. Смерть мамы была уроком. Жестоким уроком Лебедю от Пауков. Белый застонал – он любил. Этим подводя Синеглазку под удары всех своих врагов.

Белый решительно тряхнул головой, выгоняя лишние мысли. Глупо переживать о том, что еще не случилось. Прав Малыш – держать зримую дистанцию с Синькой – разумная мера.

– Сбитый Зуб! – взревел Гадкий Утенок. – Как выглядит твое воинство? Ты думаешь, что враг от смеха умрет при виде твоих ополченцев? А?

– Когда, господин? – изумился Зуб. – Мы же…

– Вчера, друг мой! Вчера! Мы уже опоздали! Бегом! Исполнять! – взревел Белый.

Ну, вот! Наорешь на кого-нибудь, прямо легче становится.

А вот и Слет со своими воинами – созрели. Идут. Безо всяких условий складывают оружие к ногам Гадкого Утенка, встают на колено и клянутся кровью. Хорошо. Полсотни настоящих воинов – не полторы сотни вчерашних ремесленников и пахарей, которые и от Бродяг отобьются едва ли. А настоящий воин не вспотев порубает в фарш этих так называемых ополченцев. Что же делать с ними? Что? Как защитить этими силами три сотни немощных, раненых, женщин, Матерей и детей?

Вариант – бросить всех на произвол судьбы – Белохвостом не рассматривался совсем.

Дело даже не в том, что он был Наследником. Он так был воспитан. Это был его Путь, его Долг – служить всем этим людям. Только – тс-с-с! Самим этим людям не говорите! Потому как – они служат Гадкому Утенку. Такой вот замкнутый круг служения. И это – правильно. Тогда – Порядок. А если кто-то размыкает эту цепь взаимного служения, размыкает замкнутый круг, наступает беспорядок. Бардак, Хаос и Смута. Безумие.

Белый опять погрузился, с рычанием, в бесконечный круговорот неотложных, но мелких дел. Надо было понять, что за люди были теперь под его началом, на что они способны, на что не способны, надо было принять сотни решений – кого куда определить, кто будет ремонтировать стеганки и оружие, как, что и куда упаковывать…

В душе Белохвоста все больше зияла пустота отчаяния. Это никогда не закончится! В злости на своих людей, на их тупость, он закатил глаза к небу, на закатное светило.

И это помогло. Белый вспомнил Старика. В очередной раз. Появилась мысль – «а как бы поступил Дед?» Белый настолько зримо увидел образ Андра, что невольно улыбнулся. И решил изобразить из себя Старика. Он нахмурился, постаравшись «нависнуть» над Прибытком, как «нависал» Андр:

– Ты че буробишь, дятел? – зарычал Белый. – Ты с этим пустяком ко мне приперся? А на плечах у тебя – что? А зачем она тебе, если ты не знаешь, как и кто будет штопать эту рвань? А? Тогда зачем мне ты? Если я буду решать, кто из твоих баб будет шить, а кто – смотреть на шитье и трещину свою почесывать? Бегом, сукин сын! Еще раз с дерьмом ко мне сунешься – укорочу на голову, если все одно ею пользоваться не умеешь! Зуб! Тебя это тоже касается! Ко мне лезете только с теми делами, которые сами решить не смогли. Я понятно объяснил? Или вам в печень постучать, чтобы дошло? Пшли все нах! Выступаем на рассвете! Завтра – на рассвете! Кто не успеет, тот – опоздает! Я уйду. Делайте потом что хотите! Вы меня услышали? Или я тихо сказал? Бегом, чурки дубовые! Заикали! Мозги мне запутали хуже Разумника! Лебяди! Порублю, как Бродяг! Я вас для чего поставил смотрящими? Чтобы самому все непонятки разгребать? Исполнить! Доложить! Свалить! Бегом!

И хотя вокруг никого уже не было – все разбежались от его гнева, Белохвост продолжал буянить, махать мечом и орать. Потому как знал, что если ты никого не видишь, то это вовсе не значит, что и тебя никто не видит.

«Старый! Так вот почему ты орал все время! Ха-ха! И вот почему Алеф всегда лишь посмеивался, нисколько не опасаясь твоего гнева. Как ты это называл? «Режим дурака»? Нет, это – другое. Ладно, пусть будет «Режим Старика». Да, так и будет. Надо время от времени изображать из себя гневного Андра, иначе они совсем меня утопят в рутине!»

Белый увидел нерешительно стоящую поодаль Синеглазку. Она пришла, зная, что должен начаться приступ фантомных болей Смерти.

– Что? – резко спросил он ее.

– Как вы себя чувствуете, властитель? – скромно спросила она, потрясенная увиденным буйством Белого.

– Тебе заняться больше нечем? Силу потратить некуда? На рассвете выходим из этого проклятого города! Кто не сможет идти – тут останется. Бросим, как мусор! Поняла? Или еще раз повторить, для особо тупых?

Синеглазка сначала смотрела на него непонимающе, удивленно. Но потом глаза ее пыхнули нескрываемым гневом, она резко развернулась, фыркнула, пошла нервной походкой, подпрыгивая через шаг от сжигающей ее злости и обиды.

Корень увидел все это, подождал, пока сестра уйдет, пошел к Гадкому Утенку с видом решительным и гневным.

– Как ты смеешь? – прорычал акробат, совсем сблизившись. – Что, поигра…

Белый вознес над головой меч, который не выпускал из рук в «буйстве».

Удар меча перехватил изумрудной сталью своей сабли Стрелок.

– Господин! – крикнул в лицо Белому Пятый.

– Убью! – зарычал Белый.

Пятый пихнул Белого, смело повернулся к нему спиной, заслоняя своим телом сжавшегося Корня.

– Как смеешь ты что-то предъявить? Попутал? Знай свое место, червь! Пшел! Чтоб ноги твоей! Пока не вызову!

И пнул мускулистого акробата. Корень убежал.

Стрелок повернулся к Белому, что терпел, но боль все одно кривила его лицо. Пятый понял, что как только Серый начинает волноваться – его накрывает. Да и Синька неспроста пришла. Еще и очередной приступ наложился. М-да, Серому досталось.

– Как ты? – тихо спросил он.

– Заикали, суки! – прохрипел Белый.

– Режим Старика? Я вижу – помогло… – Смеялись только уголки глаз Стрелка.

– Бруска, браток, объясни ей! Прошу! – хрипит Серый, не размыкая губ, со стиснутыми зубами.

– Не вопрос, Серый, не вопрос, – кивнул Стрелок, бросая саблю в ножны.

* * *

Как только обгорелые башни брошенного, разоренного города скрылись из виду, Белохвост послал мальчишку-вестового собрать смотрящих на Совет.

И вот они собрались. Их инструктирует Стрелок чуть поодаль. Белый делает вид, что не слышит его напутствий:

– Говорить кратко и по делу. Молчать, пока не спросят. Говорить строго, по одному. Прежде чем обозначить свое затруднение и поставить вопрос перед властителем, иметь как минимум три пути решения этой трудности. Свое несогласие выражать твердо, но – обоснованно. Если не смогли обосновать – молчать, пока не придумаете, как разложить все грамотно и умно. К властителю обращаться строго «командир». Мы в боевом выходе. Я понятно объяснил? Тогда – пошли.

Синьки с ними не было. Она – не глава направления. Она – просто лекарь. От лекарей представлена Мать Жалея. Пятый все объяснил Синеглазке, но она «обижалась». Потому Белый ночевал один. Вечером он был удостоен ее посещения. Синеглазка, за закрытыми дверями, лечила командира, потом целовала. Страстно, зло, но – быстро. Скакала на командире, зажав ему рот рукой и закусив собственный кулак. И ушла сразу же после этого, полностью истощенная. Именно так все это увидели, проводив ее сочувственными взглядами. Этот зверь наорал на бедную девушку, а она всю себя ему отдала, довела себя до магического истощения. Изверг! И только ограниченный круг лиц знал, насколько на самом деле истощена маг Жизни. И магически, и физически, и… сексуально. Кто ж знал, что такая любовь, украдкой, как краденая, – такая жгучая, опустошающая?! И скорая. Синька забилась от сладких волн удовольствия буквально сразу же. И тут же – еще раз, когда Белый излился в нее. Уложились в сотню ударов сердца.

Гадкий Утенок решительно тряхнул головой, изгоняя эти мысли из головы, почувствовав, что один из его вассалов поднимает восстание.

Совет собрался. Гадкий Утенок стал слушать доклады смотрителей по «морскому принципу», как называл это Андр. Хотя Белый не понимал, при чем тут море? Дом Лебедя был силен своими морскими традициями, но Белый никогда не слышал о таком обычае. Смотрители докладывали о состоянии дел на своих «направлениях», как это называл Старый. Немного путались. Белый чувствовал, что допускают неточности, но решил не поправлять – привыкнут, освоятся.

Предпоследним докладывал Зуб, последним – Пятый. Хотя по «морскому принципу» – с него и надо было начинать. С него Старый всегда и начинал. Но для Белого сейчас, в этом походе, главное – разведка. Потому Стрелок – на второй ступени от Белого. Потому – старше всех остальных.

– Понятно, – кивнул командир, – тогда так! Старшина Прибыток. Меня не устроил твой доклад. Ты купец – или где? Ты наш Старшина! Мне нужен точный расклад по всему нашему хозяйству! Каждое зернышко должно быть учтено! И еще. У меня никто не будет жрать на халяву. Чтобы полопать – надо будет потопать. Чтобы съесть часть моих запасов, запасов нашего отряда – надо сделать что-то полезное мне, отряду. Дармоедов не будет. Потому устанавливаю норму. И мне нужен точный расклад, сколько у нас чего, на сколько этого хватит, сколько у нас едоков, а сколько – рук? Я уже вижу твой вопрос, Прибыток. Вот и придумай, чем должны быть заняты люди. Вон мальчишка. Он – посыльный. Бегает с поручениями. И это – благо для всех. Если будет усердно к этому относиться – заслужит норму. Те, кто с оружием в руках – переходит к Зубу. У них – полторы нормы. Кто был в бою – две нормы. Егеря – сразу двойная норма. Раненым – половинная норма. Вам, смотрители, как и мне, – двойная норма. Дай мне расклад, Прибыток! Иди!

Прибыток поклонился, развернул коня.

– Сбитый Зуб. Тебе надо установить дозоры. Люди Стрелка будут вне поля нашего зрения. Ты должен привести этот сброд к единому знаменателю. Исполняй!

– Сделаю, командир. Вопрос можно? – склонил голову Зуб.

– Идем на восток, – отмахнулся Белый.

Зуб открыл рот, но отмашка Гадкого Утенка заткнула его. Зуб тоже развернул коня.

– Мать Жалея, – продолжил командир, – вы не должны плясать вокруг всех, как клуша над цыплятами. Вы должны научить людей не сбивать ног, не пить сырую воду, мыть руки, ну и так далее, чтобы от поноса у меня народ не попадал. Разве Игрек вас не научил?

Мать Жалея широко распахнула глаза и рот.

– Да-да, – кивнул командир, – я Игрека лично знал. И жизнью ему обязан. Потому и ношу крест. Нет, он… погиб. Мать Жалея, я вас больше не задерживаю. Прошу только работать с женщинами осторожно. Мне тут только и не хватало бабьих бунтов и их разгневанных мужчин.

Мать Жалея осадила коня. Верхом себя она чувствовала не очень уверенно.

– Серый, а я? – спросил Пятый после нескольких минут молчания.

– Малыш, тебе нужны мои приказы? – удивился Белый.

– А как же? Что я – хуже прочих? – усмехнулся Пятый, раскатывая карту.

– Ну, давай тогда думать, не худший из прочих, – вздохнул Белый, – разделение твоих людей одобряю. Хотя у меня сомнения по разделу дозора на ближний и дальний. Но пусть будет. А там – посмотрим. И готовь ближний дозор к работе в отрыве. Сам видишь – впереди сплошное белое пятно.

На карте все княжество Удава, как и остальные змеиные гербы, – сплошное серое пятно, лишь змея клубком нарисована. И в этом не было ничего необычного. Не каждый князь прислал своих землемеров в Имперскую палату мер. С Потопа так и повелось. Змеи не выступали против Престола, но жили очень обособленно. Можно было даже сказать – нелюдимо.

Но это не было чем-то тревожным. Связанность ленов знаменосцев императора была скорее умозрительной. Каждый лен отделялся от другого огромным пространством Пустошей. Дороги по нескольку месяцев в году были совсем непроходимые. Жизнь концентрировалась к Домам Владык. От города Властителя шли дороги. Поселения возникали вдоль этих дорог. И на карте поселения людей и дороги, на которых они встали, выглядели, как сгустки паутины, накрывающей Дом, меж которыми – огромные пустые просторы Пустошей. И нередки были случаи, когда после сезона ливней купцы находили целые города мертвыми. И полными Бродяг. Потому изолированность Змей, их нелюдимость и необщительность не выглядели чем-то тревожным. Каждый выживал как мог. Налоги, новобранцев в Имперское войско, церковную десятину Змеи поставляли всегда вовремя и сполна. Может быть, лояльность Престолу была одна из причин, почему Мышь не выслал сюда своих соглядатаев.

А может, и выслал. Белый не знал всех дел Мыша. Он даже императору не все и не всегда докладывал. А Белый вообще довольствовался только услышанным случайно. Но подобных «странных» Домов было много, а «мышек» – мало.

Даже если сейчас налоги не поступают, а «мышки» – пропали, это может выглядеть и как неповиновением Змей, так и простым непорядком на дорогах. Вызовет, конечно, беспокойство казначея, но не более бунта прочих князей. Вызовет беспокойство Мыша, он вышлет еще «мышек»… Но сколько времени пройдет?[1]

И желание понять, что творится в этом змеином клубке, было одной из причин, почему они сейчас идут на восток, а не на юг. Вторая причина – двигаться с повозками вне дорог, по Пустоши, было очень трудно. А можно было вообще упереться в непроходимое препятствие. А дорога шла – на восток. На юг она повернет только в городе властителя Ужа. Это вторая причина.

Или надо было возвращаться на северо-запад. На неделю пути. В принципе – вариант. Как запасной. Вывести людей из охваченных бунтом и безумием земель. Но Матерей же все одно надо проводить через логово Змей. Надо. И их повозки, для которых любой овраг, любая промоина, любая река непроходимы.

Поэтому дозоры были разделены на ближний дозор и дальний, из Егерей. Егеря больше искали Путь, чем опасности для колонны. Обходной путь. И шли по Пустошам. Парами. Как бы это ни было опасно. Каждый дозор был снабжен амулетом совместной работы тройки магов Красной Звезды. Маг земли из кости делал заготовку, маг разума накладывал заклинание, маг воздуха зачаровывал Силой своей стихии. Если костяную палочку сломать, то короткий Зов по воздуху долетит до мага разума. И командир с отрядом бойцов поспешат на помощь попавшему в беду дозору.

– Что ждет нас в этих змеиных землях? – спросил Белый.

Пятый пожал плечами:

– Все, что угодно. Княжество Змей – совсем белое пятно. И не только для меня. Даже у «мышек» и хранителей Престола, которых уже нет. Потому – надеемся на лучшее, а готовимся к худшему.

– Поэтому ты сам прибыл. И подгреб все, что смог. Всех своих свободных «птах».

– И поэтому – тоже. Ты знаешь, у меня – чутье. Все говорят – из-за скверны. Что я жил в ней. Но Старый не жил в скверне, а чуйка у него была – будь здоров! Вот чутье мне и говорит, да и общение со Стариком и всеми этими совпадениями вокруг него тоже говорит, что очень неспроста Некромант тебя выпустил не около своего Некрополиса, а именно тут, севернее земель Змей. И при этом – ничего он не сказал, никак не предупредил. Ни о чем. Может быть, это – его загадочность. А если Великий Архимаг сам ничего не знал, что там творится? А? И это очень меня тревожит. А если там творится что-то настолько ненормальное, что нам и говорить нельзя? Иначе твой отец все планы Некроманта сам же и поломает. Ну не могу я тебя отпустить одного! Старый мне не простит.

От таких размышлений Пятого любой человек содрогнулся бы и развернул коня на запад или север. Но не Белый Хвост. Не пристало Белому Хвосту – Наследнику императора, властителю Дома Лебедя, Серой Тени, Гадкому Утенку, командиру Красной Звезды, убитому демонами-змеелюдами, оживленному Некромантом, – бежать от неведомой опасности. Да, опасаться – стоило. И бояться – стоило. Но идти навстречу угрозе. Только так и можно было ее избежать. Бегущий от опасности умирает от удара сзади, пониже поясницы, лишающего разом и жизни, и… чести.

Поэтому Белый Хвост лишь кивнул с благодарностью Пятому, в ответ на его слова. Пятый кивнул тоже, но насмешливо, усмехнувшись:

– Будем поглядеть?

– Угум, – буркнул Белый, уже думающий о чем-то другом.

Наверное, проигрывает в уме будущий «бунт стада», решил Пятый и оставил командира почти одного, лишь в сопровождении тройки магов и пятерки крестоносцев, которым Зуб поручил охрану Наследника.

* * *

Шли весь день. К закату стали обустраивать лагерь. При этом весь лагерь жужжал, как рассерженный улей.

Недоумение людей, что командир их повел как раз в земли врага, а не в обратную сторону, к спасению, было умело подогрето Стрелком и его людьми. Тут – брошенная фразочка, там – оговорочка, вовремя поданный жест или многозначное молчание на прямой вопрос. Люди могли очень долго «вариться», а «чирей» должен был созреть очень быстро и удален – вовремя. Так считал Пятый, торопя события из-за своей молодости и присущей ей нетерпеливости.

А забытое право пайков? Уже несколько поколений людей не знает, что такое распределение продовольствия по норме и в зависимости от личного участия каждого. Да когда такое было? Так после Потопа и время было такое! Но сейчас же – не те дремучие времена! И это требование, чтобы даже женщины и дети приносили благо. Причем половые отношения не считаются. Своих подруг должен кормить тот, кто ее и «покрывает». Что за дичь?!

Почему всех поголовно заставили стать воинами? Властитель принял их под свою защиту – вот пусть и защищает! У него, с Егерями, воинов столько же, сколько горожан!

И вот, на закате, народ и пришел к командиру со справедливым вопросом – «доколе?». «Куда идем, за каким горьким хреном, и ты, юный Ал, часом умом не тронулся?»

Но вместо того, чтобы успокоить народ, наплести им паутины сладкой лжи, закрыть им глазки пеленой полуправды, окружить их маревом полутонов, Гадкий Утенок стал задавать совсем странные вопросы:

– Уважаемые, бедные и несчастные! – усмехнулся командир, сев на камень, поправляя свой длинный меч в наспинных ножнах, который уперся в землю. – Разве я вас заставлял вручать свои жизни в мое владение? А? Заставлял? Вы сами, на коленях, просили меня принять вас. Вручили свои жизни в мои руки. И теперь я – в своем праве! Ваши жизни – мои!

– Мы – не твои рабы! – закричал кто-то из толпы.

– Разве? – удивился Гадкий Утенок. – А я считаю – мои. Вы сами отдали себя мне. И куда идти, что делать и где умирать, решаю я. И если я скажу тебе, смело вякающий из-за женских спин, встать вон за тем камнем и умереть, то ты там встанешь и – умрешь!

– Не будет такого! – кричит тот же голос.

– Это кто такой смелый вякать? – кричит Стрелок. – А слабо́ нам лицо свое показать?

– Нет, не слабо́! – мужик, бывший кожевник, проталкивается вперед, говоря на ходу. – Мы – не рабы твои. Мы просили твоей защиты, а не рабских пут. Почему мы идем в земли Змей? Ты обещал нас вывести, обещал защитить!

Кожевник встал перед сидящим командиром, скрестив руки на груди. Его кожаный фартук был надет прямо поверх стеганой куртки. Вместо шлема у него была толстая стеганая шапочка, подпоясан он был веревкой, обернутой вокруг тела много раз. За пояс у него была заткнута дубина и кухонный нож, ножнами которому была грязная тряпка.

– Почему ты ведешь нас к Змеям? – опять спросил кожевник.

– Я вижу, у вас возникло непонимание, – вздохнул командир. – Что ж, попробую обозначить ваше положение еще раз. Я вам сказал, что я в вашем городе проездом. Так? Так. Я вам говорил, что мы – наемники и нас наняли для выполнения договора. Говорил? Вот! Я отказался вас принимать под свое право? Отказался. Вы настояли. А с чего вы решили, что я откажусь от своих целей ради вас? А?

Гадкий Утенок встал, нависнув над кожевником. После излечения Некромантом ноги и руки Белого стали еще длиннее. Хотя, может, это и последний его, юношеский, но естественный рост. Все же кровь его предков – не самая худшая в Мире.

– Может быть, это и к лучшему, что именно сейчас состоялся этот разговор. Надо ваше непонимание развеять именно сейчас, пока не поздно. Но, напоминаю сразу – все вы поклялись. Итак! Первое – вы мои! Вы будете делать то, что я скажу. Со всем усердием, на которое способны. И даже с таким усердием, на какое – не способны. Второе! Ваши жизни – мои. И если я прикажу тебе, мастер, встать в строй щитов и стоять, пока не падешь замертво – ты должен стоять и умирать, но не оступиться ни на шаг, ослушавшись моего приказа. Понял?

– Да это понятно, – кивнул кожевник, опуская руки. – Почему мы идем к Змеям?

– Вы – мои. Но с чего вы решили, что я из-за вас изменю свои планы? А? И если меня наняли убить Ужа, то вы пойдете за мной и будете умирать вместе со мной!

– Ты обещал спасти нас! – закричал кожевник, отступая на шаг.

– Разве? Нет. Я – человек чести, хозяин своего слова. Я принял вас. Но не обещал вас спасти.

– Ты не человек чести! – закричал кожевник, отступая еще на шаг.

Вжикнула сабля Стрелка, вылетая из ножен, но командир остановил его жестом, осмотрел толпу людей, начал громко говорить:

– Я иду в земли Змей. Зачем – вам знать не нужно. Вы все клялись мне. Но обманули сами себя. Потому я, наверное, пойду на отступление от собственных правил. Я вам дам сейчас час на раздумье. Даже нет. Один старик говорил, что утро вечера мудрее. До утра вам срок. Кто останется мне верен, пойдут со мной. Остальных – прошу уйти с глаз моих и больше мне не попадаться! Я все сказал. Даю вам последний шанс. Ваш выбор. Честь или…

Гадкий Утенок махнул рукой и пошел прочь от толпы людей.

Через полчаса Синеглазка нашла его.

– Все мои – с тобой, – сказала она, прижавшись.

– Не для твоих это представление игралось, – прошептал Белый.

– Так это… Ах, вы!.. – пискнула Синька.

– Моим учителем был Алеф Пересмешник, Алеф Обманщик, Алеф – маг с тысячей теней.

– Я тоже знаю Алефа. Он муж моей наставницы. Он был хороший. Только никогда не улыбался. И я знаю почему.

Они пошли по Пустоши, обнявшись. Бесшумно вздохнув, Пятый поднялся с земли, поднял самострел и пошел следом, мысленно матеря этих двоих. Они тут прогулки устроили! Лебяди! А за их шкуры кто отвечать будет? Опять Пятка? Или – ну их? Пятый содрогнулся. Ему вспомнился Старик. Старик не простит, когда вернется.

Все же Пятый не верил, что Старый не выкрутился. Не хотел верить. И эта несбыточная надежда придавала ему сил и решимости. Пятому было легче, что как бы он не сам себя заставляет делать то, чего не хочется. А как будто за спиной стоит тень великана, что готов в любой момент дать по шее, обматерить на своем смешном языке, но всегда прикроет, научит, спасет. Как жить без него? Как?

Утром командир не поднимал вопроса непокорных, даже не удостоил их взглядом. Всего решили спасаться своим умом семнадцать человек. Из них – три женщины. И один егерь.

Прибыток долго ругался с решившими уйти, пытаясь отобрать у них выданное им оружие. Гадкий Утенок не вмешался в этот спор. Для него эти люди – просто перестали существовать. Он просто выехал во главе каравана в сопровождении магов и охраны. Стрелок ускакал в Пустошь. Дозоры и егеря разбежались.

Люди спешно выстраивали повозки в вереницу, уходили, старательно пряча глаза, чтобы не сталкиваться взглядами с теми, кто решил остаться и идти на запад.

Ночью обсуждения не было. Если днем разговоров было много и довольно жарких, то ночью стража жестко пресекала любой шум, любое движение. Каждый думал сам. Каждый должен был самостоятельно принять решение.

Хотя некоторым решение принимать не приходилось. Матери Милосердия, крестоносцы, артисты были безмятежны. Их выбор был сделан уже давно. Вчерашняя смута их лишь забавляла. Хотя предстоящий путь через земли Змей и их тоже тревожил.

Но день прошел относительно спокойно. Егеря и дозор отгоняли Тварей Пустоши, покрошили двух одиноких Бродяг.

Заночевать решили в ложбине подковообразного холма, прикрывшись его склонами от ветра.

И решили провести небольшое учение для ополченцев, да и для остальных – тоже.

Судя по рассказу выживших, Уж имеет много всадников. Пеших воинов защитники города даже не видели. Конница Ужа без поддержки полков щитоносцев взяла этот город. Неожиданно появились перед укреплениями, обстреляли их, спешивались и лезли на кручи оборонительных валов. С собой же они привезли и лестницы, вскарабкавшись по которым наверх, сбрасывал вниз веревки. И сражались Змеи – остервенело, бесстрашно. Даже будучи ранеными – продолжали бой.

Зуб выстраивает стену щитов. Стрелок начинает менять хват копий, уплотнять строй. Ставить первый ряд на колено. Как бы ни уважали Стрелка, но бывалые вояки считали его слишком юным, потому стали в открытую пренебрегать приказами юноши, не скрываясь – отмахивались от него, посмеиваясь. Белый решил вмешаться.

– Теперь, когда все «левые» ушли, я вам расскажу, как мы познакомились со Стрелком и откуда появились крестоносцы, – Белый остановил своего коня перед строем, кивнув подбежавшим Зубу и Пятому.

Строй весь обратился в уши – этого не знали не только крестоносцы, но даже маги Красной Звезды, что тут же поспешили придвинуться поближе. И даже Мать Жалея, стоящая поодаль для помощи вдруг поломавшимся, что бывает даже в дружеской потасовке, и нередко, подобрав подол, подошла ближе, встав за спиной Зуба.

– Кто из вас слышал, кто такие Бессмертные? – спросил Белый.

– Я слышал, – кивнул Зуб.

– Ну, тогда расскажи всем, что это за воины и как они сражаются, – велел Белый.

– Бессмертным называли конный полк, состоящий целиком из знати… – начал Зуб.

– Ну, не совсем так. Простолюдин, заслуживший право служить Бессмертным получает титул, ну, а так – верно, – добавил Белый. – Так почему они Бессмертные?

Зуб кивнул:

– Этого я не знал. Думал, только урожденные Достойного Дома могут служить в этом полку. А Бессмертные они потому, что с ног до головы закованы в кольчугу и в стальной доспех. Шлемы у всех с личинами. Копья – два человеческих роста. И все – верховые. И кони у них не такие, как у купца в повозке, а как у командира, – боевые. Это – ударная конница. Никто не смог отразить их удара. Поэтому они – Бессмертные.

– И все же нашлись те, кто смог устоять против них, да, Стрелок? Я вам расскажу про тот бой, когда впервые зубы Бессмертных были выбиты, а их глава убит, – сказал Белый.

– Ими командовал Наследник, – крикнула Жалея. – Я была там, но не видела. Мы убежали, от страха. Все боялись Бессмертных.

– Даже так? Слышишь, Стрелок, Мир, оказывается, тесен. Тогда проследишь, Матерь Милосердия, чтобы я чего не напутал. Разбил Бессмертных такой человек, что называл себя Игреком.

– Святой Игрек основал наш орден! – воскликнула Жалея. – Я имела честь лично с ним говорить и помогать ему в излечении больных. Он наказал нам носить белые одежды и красные кресты, а выздоравливающим – черные одежды и белые кресты.

Стало так тихо, что было слышно, как скрипят камни под стопами людей и трещат дрова в кострах. Легенды оживали сейчас перед глазами людей. Многие слышали эти сказки, но никто и подумать не мог, что среди них могли быть те, кто лично участвовал в этих «сказках». Даже Зуб с удивлением смотрел на собственную жену.

– Верно, – кивнул Белый, – Бессмертные вышли в тыл ставки воеводы, которому служил Игрек. Между ставкой и Бессмертными был только Игрек и его полевой Оплот Милосердия.

– Лазарет. Он его называл лазарет, – добавила Жалея.

– У старика Игрека была только сотня недолеченных бойцов с крестами и сотня стрелков. Он выстроил своих крестоносцев, как вас учил Стрелок. Зря вы не верите ему. Малыш, где ты был в том строю?

– Первая шеренга. На колене. Игрек стоял за моей спиной, через человека, третьим. Он был очень длинным, через наши головы рубил.

Сотни пар глаз разом скрестились на юноше. Стрелок усмехнулся, поклонился.

– Сколько же лет было… – ахнула Жалея, закрывая рот ладонью, – Арамис? Только он был такой… Ты – внук Игрека?

Стрелок манерно поклонился. А Жалея повернулась к командиру, в ее огромных глазах – ужас, она открыла рот для вопроса, но улыбка Гадкого Утенка остановила этот несвоевременный вопрос.

– Три шеренги. Всего три шеренги раненых – вчерашних пахарей, побирушек и базарных грузчиков – перемололи Бессмертных. Впервые Бессмертные не смогли пробить строй врага, не смогли обратить их в бегство.

Строй качнулся. Народ зашуршал шепотками.

– И как видите, некоторые даже выжили. Стрелок был в первом ряду. Стоящий за его спиной Портос тоже выжил. Как и Игрек.

– Он выжил? – теперь Жалея закрывала рот двумя ладонями.

– Потом он себя называл Пращуром.

Шелест голосов, усмешка магов.

– Основатель Красной Звезды, – кивнул Белый. – И – Старик. Тот самый, убивающий змеедемонов.

Гомон, как прибой моря. Народ удивленно смотрит друг на друга. А для чего последние дни артистами Пятого всем еще раз были пересказаны все эти «сказки»? Крестоносцы и Матери – помотались по Миру, а вот ополченцы могли и не слышать ничего такого в своей глуши, круглые сутки трудясь.

– Командир, – поднял руку Зуб, перекрикивая гомон, привлекая к себе внимание, – ты сказал, что там и познакомился со Стрелком. А с Игреком?

– И с ним. Он меня и спас. Я был в самом центре строя Бессмертных, недалеко от стяга. Копья крестоносцев мне пробили шлем, щит, ранили в лицо, в бок, убили коня. Я бы кровью истек, если бы Игрек не вылечил меня своим Даром Триединого. Потому я и ношу белый крест. Потому и служу Красной Звезде. Я должен Старому. Ну, кто еще не верит Стрелку? Внуку самого Старика-Игрека? Ну, есть такие? Выходи! Лично буду вбивать в бестолковые головы, что бестолочей в Красную Звезду просто не берут! Зуб! Командуй! Как построишь, покатай этих неверующих в учебную атаку на частокол копейный. Пусть штаны всю ночь стирают.

Ответом – дружный смех. Зуб орет, строя людей по росту.

А командир бежит во тьму Пустоши. Этот разговор растеребил его душевные раны. Так Брус Чан и объяснил Синьке, перехватив ее на выходе из лагеря:

– Ему лучше побыть одному.

– Там опасно! – вырывается девушка.

– Тебе – да. Ему – нет. Ни мне, ни ему уже совсем нечего бояться. А вот за тебя он боится. Не заставляй его злиться. На тебя, на меня, что не уберег тебя. Я не люблю, когда он злой. Его очень нехорошо трясет от этого.

Жалея и Зуб тоже искали командира. Но он и от них сумел спрятаться.

А утром на них вышел кожевник. Пал перед Гадким Утенком ниц, просил принять обратно. Неожиданно для Белого, за ремесленника попросили множество народа. Образовалось столпотворение. Все ждали решения командира.

– Где остальные?

– Не знаю. Егерь сразу ушел. Мы весь день шли вместе. А ночью я переменил свое решение. Я был не прав. Только там я понял, что обесчестил себя, послушав гнилых слов егеря.

Гадкий Утенок и Стрелок переглянулись. Потом командир обратился к бывшему ремесленнику:

– От меня ты чего хочешь?

– Прими меня, мой господин. Рабом твоим буду, – склонился вновь кожевник.

– Не будет этого. Ты отказался от моего права. Ты – свободен. Да и рабов у нас не было, нет и не будет. Уходи!

– Тогда убей! Убей меня! Мне там все одно – смерть. Они все погибли. Я видел. Я спрятался, когда их убивали эти Змеи.

После этих слов глаза Стрелка сузились до щелок, будто он целился из своего самострела.

– Ты еще и лжец. Уйди с глаз моих! – вскипел командир.

– Прости его! – крикнул женский голос.

И тут же многоголосый вой стал просить Гадкого Утенка за этого запутавшегося бедолагу. Ведь каждый может ошибиться?!

– И ты, Жалея? – удивился командир.

– Святой Игрек призывал к милосердию, – говорит Матерь Милосердия.

– Встань, бывший мастер, – велел командир.

Кожевник поднялся. Открыл рот, но взгляд жестоких глаз Белого заморозил слова кожевника прямо в глотке.

– Кто еще так считает? Кто считает, что нам надо принять этого… его обратно? Сюда встаньте – по правую руку. Кто считает, что ему не место среди нас, – налево.

Произошел раскол. Людей, даже – семей. Зуб – налево, Жалея – направо. Синька, ее брат, все циркачи и Стрелок – тоже налево. Крестоносцы и егеря – к ним. Они знают, что такое честь. Предал, пожалел – иди, вскройся.

Белый подождал, пока народ определится, подошел к кучке жалостливых. И в лицо Матери Милосердия стал говорить:

– Игрек вас учил, но вы, глупые бабы, все перепутали. Он вас учил, что не надо спариваться с кем попало, чтобы не нахвататься болезней постыдных, вы приняли обет целомудрия, отказавшись от главной своей цели – продолжения Жизни. Он учил милосердию? Меня Старик учил справедливости! Они бросили вас! Им было едино – выживете вы или нет! Он вас и в бою предаст. Я его поставлю в строй, а он посчитает, что он лучше знает, где ему сражаться. Он сбежит, а другие будут убиты в открытую спину! Молчать, осел! Ты достаточно наговорил! Ты достаточно предал! Нас, тех, с кем пошел спасаться! Твои слова, твоя судьба – мне не интересна! Сейчас я говорю для тебя, будущая настоятельница Оплота Милосердия! Один из них – сбежал прямо к Змеям! Жизни почти двух десятков разумных – цена твоему милосердию!

На Матерь Жалею было больно смотреть. Такую важную и степенную матрону отчитывали, как нашкодившую девчонку. Да и она так и выглядела – жалко.

– Теперь Змеи знают, сколько нас, куда мы идем, зачем мы идем. Они нас будут ждать. Все наши жизни – цена милосердия. Этому учил тебя Игрек? Игрек, не совершивший ни одной ошибки! Наказавший всех своих, всех наших врагов! Врагов, о которых мы даже не знаем! Этому он тебя научил, женщина? Или это ты – плохая ученица? Старик и меня научил милосердию!

Одним слитным движением командир выхватил свой меч и разрубил кожевника надвое. Резко взмахнул мечом, стрясая с него кровь.

– Вот – милосердие. Он отмучился. Он не станет Бродягой. Такому милосердию научил меня Старый! С сего момента ко всем, кто решит, что он лучше меня знает, как правильно, кто усомнится в моем праве, я буду проявлять такое же милосердие! Я все сказал! Я прощаю лишь однажды. Его я уже один раз простил. И вас, всех, прощаю. Первый, но и в последний раз!

Вся группа, пожалевшая кожевника, сжалась. Гадкий Утенок повернулся к другой группе, встретил удивленные глаза любимой, одобряющие глаза Пятого, взгляд Сбитого Зуба, сразу спрятавшего глаза.

– Зуб! Мы уже опоздали! Мы уже мертвы! Строй это стадо! Вперед!

* * *

Пятый направил своего коня в Пустошь. Это горожан Пустошь пугает. А для Пятого она – пустое пространство. Ему, свободно гуляющему по Гиблому Лесу, привыкшему к его насыщенности, пусть скверной, но – жизни, Пустошь была пустой и безграничной. Предсказуемой и неопасной, потому немного опьяняющей своей безграничностью, ощущением свободы, безбрежности и безмятежности.

Людей Пятый боялся много больше, чем скверны и ее порождений. Особенно – некоторых, которые, казалось, насквозь знакомы, а потом оказывается, что ты их совсем не знаешь.

Пятый думал о Белохвосте. И лишь часть его сознания воспринимала окружающее. Пустошь была так безмятежна, что ее унылое однообразие и спокойствие помогало юноше думать.

Задумка с «бунтом» вышла боком. Стала совсем не тем, чем ее задумал Пятый. Да, было подозрение, что у них в отряде завелся «сверчок». И прибился он – от «ополченцев». Больно уж легко Змеи завоевали тут все. Без скользких полозов тут не могло обойтись. Именно для него, для «дятла-стукача», был показательно раскрыт «план пути», организован «исход» недовольных. Но все ушедшие погибли. Стали думать на егеря… Пока не нашли и его тело, в окружении костей нежити.

Получается, напрасно они «взбаламутили» людей. Два десятка напрасных смертей. А это – грех. А за грехи придется заплатить. Таков закон Мироздания. Старый этот закон называл «кармой». Не «кормой», как думал выросший на море Серый, не той «кормой», которой Андр называл место, на котором сидел, а – «кармой».

Пятый тяжело вздохнул. Но еще больше, нет, пока – не пугал, а сбивал с толку, именно его друг и соратник – Серый. Пятый не узнавал его. И с каждым днем все больше недоумевал. И даже, да что уж перед самим собой? Пятый даже был напуган этой казнью милосердием. Не самой казнью. К смерти Пятый привык. К этой логической подводке. К этой показательности. К холодной, бесчувственной, расчетливой жестокости. Бесчеловечной. С каждым словом, с каждым отдельным словом и фразой Серого он был согласен. Но все вместе – бросало в дрожь. Он также мог зарубить Пятого или Жалею. Тем более что он ей уже вынес «предупреждение».

Да и Синьку. Что вообще ни в какие ворота не лезет! Пятый видел, как они любят друг друга, видел, как они мучились своими чувствами, потому и столкнул их лбами, что ему было больно смотреть на них обоих, не чужих ему людей. Но в момент казни Пятый вдруг понял, что с таким же – мертвым – выражением лица Серый не задумываясь располовинит и его, и Синьку. Потому что посчитает их неправыми. А их казнь будет справедливым милосердием.

Нет, Серый! Ты не прав! Старый таким не был. Он не то что не наказал Мрака за измену и соглядайство, а вообще – приблизил к себе, учил, пестовал, холил и лелеял, перековывал из недруга в соратника.

Пятый понял, что впервые за десяток лет, какие помнил, боится. Не скверны, полоса которой как раз появилась на его пути, боится своего друга. Того, во что он превращался, пройдя через Смерть и руки Некроманта. Может, Некромант что-то напортачил? Или Смерть забрала слишком многое из души хорошего, доброго идеалиста, каким был Белый Хвост? Оживший друг с отмирающей душой – вот что страшно!

А скверна? Что ее бояться? Да и скверны, которую Пятый всегда хорошо видел, было мало в этих Пустошах. Это в Гиблом Лесу скверна была сплошным туманом разной плотности, а тут – легкие, редкие полосы, как стелящийся по утрам дым от костра.

Мало кто знает, что скверна распространяется не абы как, а подчиняясь некоторым закономерностям. Пятый не знал этих закономерностей, но видел, что они есть. Как течет вода по земле, как бегут облака по небу, так и скверна течет по Миру, выливаясь из погани, а потом растекаясь согласно неведомым, но неутолимым закономерностям. И Бродяги ходят-бродят не просто так, а частенько – вдоль полос скверны.

Именно поэтому Пятый поехал вдоль самой крупной полосы скверны, ожидая встретить Бродяг, все больше забирая севернее от дороги. Полоса этой скверны пересечет дорогу каравану, поэтому надо посмотреть. Если Бродяг будет мало – можно будет развлечься. А будет много – можно будет предупредить Белого.

Но того, что Бродяг будет так много, не ожидал даже Пятый.

Он вылетел на гребень высотки и слишком поздно почувствовал опасность, слишком занятый своими мыслями, слишком успокоенный безмятежностью Пустоши. В распадке стояли сотни Бродяг, образуя рисунок завихрения, какой Пятый видел в ловушке Неупокоенных Духов, которую Старый назвал «Сад Камней». Сотни, может быть, и тысячи скелетов стояли именно таким рисунком.

Но через секунду их строй разрушился. Они увидели Живого. Пятого. Скелеты разевали челюсти с остатками неистлевшей плоти на еще угадывающихся лицах, но их характерный визг у них не получался. И они – не прыгали. И были «голыми» – без брони и оружия. Даже сильно голыми – плоть с них была срезана.

Пятый сломал Сигнал, пришпорил коня, поскакав в противоположную сторону от каравана. Ежесекундно он оглядывался, рискуя сломать себе шею, направив коня не туда.

Но Пятый продолжал удивляться «ненормальностью» Бродяг. Матерые Бродяги бы уже прыгали своими гигантскими прыжками, визжали бы, сворачивая кровь в жилах, бежали бы, обгоняя ветер. Эти же были – как свежие, «мясные» Бродяги, но без мяса. Они бежали быстрее любого человека, но прыгали совсем плохо. Визг у них так и не получался.

Но, тем не менее, Бродяги бежали быстрее, чем у Пятого скакал конь. И когда конь стал подавать признаки усталости, Пятый решил закруглять свой путь к каравану. Уводя часть Бродяг, Пятый не рассчитывал убежать от них. Он лишь хотел дать Серому больше времени на устройство боевых порядков. Пятый прекрасно знал, кому и в каком состоянии придется отбивать сотни Бродяг. И его маневр должен был разделить Бродяг, чтобы они обрушились не все разом на отряд Серого, а по частям. «Дракона надо есть кусочками».

С этой мыслью Пятый и полетел через голову коня. Юноша как раз в очередной раз обернулся посмотреть на преследователей, поэтому не видел вставший в камнях силуэт. Щелчок тетивы Пятый услышал слишком поздно, когда стрела уже вонзилась в грудь коня по самое оперение. Стремясь сохранить целостность самострела от падения с коня с такой скорости, Пятый совсем не думал о своей собственной целостности.

Молодость. Ей свойственно заблуждаться. Молодым чудится, что они бессмертны. Что неприятности и смерть – это у них, у других. Не у меня. Со мной ничего не может произойти плохого! Просто потому, что – не может, и все!

«Почему я их не почуял?» – в отчаянии подумал Пятый, когда пришел в себя после сильного удара о землю. Его руки уже был намертво стянуты за спиной, сам он был перекинут через спину коня, как мешок, глаза его были завязаны.

– Пошли вон, безмозглые! – каркающим голосом крикнул кто-то.

– Смотри, Осмин, работает амулет, – воскликнул другой голос.

– Заткнись! – каркнул первый. – Снимай с коня упряжь скорее, да валим! Нет у меня желания проверять, как долго амулет будет отпугивать эту безмозглость!

– Сколько мяса! Как жаль! – простонал второй голос.

– Берем этого сладкого мальчишку и бежим. А то мы сами станем мясом! – прокаркал первый.

Пятый услышал какой-то легкий хруст под самым носом и слишком поздно понял, что надо было не дышать. Реальность закрутилась спиралями того самого «Сада Камней» и погасла.

* * *

– Тревога! – закричал Разумник усиленным магией голосом. – Стрелок сломал Сигнал!

Гадкий Утенок вынырнул из раздумий, послав коня сразу вскачь. Он помнил, куда пылил Пятый.

– Зуб, строй это стадо! Оттуда угроза! – закричал командир.

Восемь всадников поскакали за ним.

Им навстречу уже текла сплошным потоком река свежих, освежеванных скелетов. Белый на всем скаку врубился в этот поток, сбивая Бродяг конем, раскалывая им черепа, разрубая им позвоночные столбы. Конь Гадкого Утенка почти остановился, ведя свой собственный бой с Бродягами, кроша их копытами, растаптывая упавших Бродяг. Белый рубил направо и налево, впереди и сзади. Его длинный меч отлично подходил как раз для такой рубки с коня. Мелькая, как крылья птицы.

Но река Бродяг обтекла его, как вода в ручье обтекает камень, обтекла магов, кидающихся камнями, бьющих молниями, и крестоносцев, рубящихся мечами и топорами, и заскользила к каравану.

– Да сколько же вас! – взревел Гадкий Утенок.

Он уже почувствовал, как руки наливаются бесчувственным свинцом. Как бы ни был легок меч изумрудной стали, как бы ни было изменено, в детстве еще, его тело по образу Паладинов, но Белый еще не восстановился после излечения Некромантом, уставал быстро, не мог долго сражаться с такой прытью, на таких скоростях. Воздух кончился, выбросив его из состояния Упоения Боем, которое Старый называл «боевым режимом», владея им, не проходя изменений тела магией. Сердце отчаянно билось, не в силах разогнать слабость из тела. Багровая тьма в глазах подбиралась из-за углов зрения, стягиваясь к центру. Белый знал – именно в такие моменты чаще всего и гибнут в сечах Паладины. Потому как, кроме усиления, ускорения, нечувствительности к боли и ранам, Паладин, в Упоении Боем, уставая и не прервав такого своего состояния, перестает видеть, чувствовать угрозу. Особенно – удары противников с боков или сзади.

– Милый! – едва слышно прошелестел ветром призрачный голос, с едва уловимым, но узнанным голосом Синеглазки.

Как свежую, холодную кровь влили ему в жилы. Усталости как не бывало. Будто он хорошо выспался и только встал после крепкого сна. В глазах и голове прояснилось. Он ясно и четко увидел, что надо сейчас делать. Но в Упоение погружаться не спешил.

– Туда! – хотел он крикнуть, но лишь захрипел пересохшим горлом.

Но его спутники услышали. Повернули коней, прорубились на «берега» этой реки красно-белых «голых» Бродяг, вызывая этим ответвление, раздвоение реки нежити. Отчаянно рубясь, разрывая, сжигая Бродяг магией, всадники вырвались из сплошного потока скелетов, поскакали, набирая скорость, отрываясь от противника.

И тут же развернулись, выстраиваясь атакующим клином. На острие – Белый. В своей артефактной броне Стража Дракона, самостоятельно нарастившей свои объемы в бою, закрывшей большую часть тела владельца гибкой, но очень прочной броней. Белый был почти неуязвим для безоружных Бродяг. За ним – два крестоносца, броня которых больше всего подходила под броню Бессмертных – почти полная кольчуга, усиленная стальными пластинами. Третий ряд – три крестоносца в кольчужных рубахах, шлемах, наручах и поножах, с щитами и секирами.

В тылу – маги. Маг земли бормотал заклинание, сопровождая его танцем рук и пальцев. Маг воздуха на одной руке держал готовые заклинания – Таран Воздуха, в другой – Молнии. Разумник баюкал какую-то свою разновидность тарана – Ментальный Удар, положив свой посох на плечо, как секиру.

Набрали разгон. Бродяги бежали навстречу. Маги ударили, пробив в сплошном потоке скелетов широкие просеки. Таран и Удар Разума разметали Бродяг на ошметки. Крестоносцы, вгон, добивали уцелевших Бродяг. Проскочили поток скелетов насквозь, опять разогнались. Маг земли бросил за спину заклинание. Корка Пустоши превратилась в жидкую, вязкую грязь, в которой Бродяги сразу увязли, падали, затаптываемые толпой скелетов, что тоже увязали в этой жиже. И Бродяги были настолько тупы, что даже не пытались обойти препятствие, продолжая затаптывать друг друга в получившийся чан с клейстером, утрамбовывая друг друга.

– Молодец, Комок! – крикнул Белый. – Удар!

Они опять прорубились через поток скелетов выше «по течению» реки нежити, от «чана с клейстером». В момент их удара в толпу Бродяг Комок потерял контроль над своим заклинанием. «Клейстер» мгновенно затвердел, похоронив в себе десятки Бродяг, еще десяток застряли в затвердевшей почве Пустоши разными частями конечностей.

Комок опять бросил это заклинание себе за спину. Еще одна партия Бродяг застряла, тут же погрузилась в жижу, втаптываемая следующими Бродягами.

Разворачивая коня, Гадкий Утенок осмотрелся. Поток Бродяг не ослабевал, хотя они и разорвали его на части, и довольно сильно проредили. Но конца скелетам всё еще не было видно. Белый увидел, что повозки уже выстроены коробкой, щиты бортов опущены, кони загнаны внутрь этого укрепления, строй воинов рубит первых доковылявших до них Бродяг.

Хорошо, Бродяги – не матерые, а свежие, тупые и медлительные.

– За мной! – крикнул Гадкий Утенок, разворачивая коня.

Он решил – пока удалось разорвать поток Бродяг – найти Стрелка. Белый погнал коня по тропе, вытоптанной голыми ступнями Бродяг. Спеша и понукая коня, с которого уже летела пена.

«Скорее! Скорее!» – спешил Белый, чуя, что его друг попал в нешуточную беду.

Отставшие Бродяги разворачивались на него, разевали пасти на своих остатках лиц. У некоторых даже остались белые глаза. Бродяги совсем свежие. Но мышечный каркас их тел отсутствовал полностью. Он не сгнил, отвалившись. Они не несли следов зубов или когтей Тварей. Мясо с Бродяг было удалено – острыми ножами и умелыми руками. И это было заметно по характерным следам. Бродяг разделывали, как разделывают туши скотины, срезая с туш мясо. Этих бедолаг разделали? До того как они обратились или после? Жуть!

Белый уже не рубил с плеча, экономя силу. Бил ловко и с небольшой амплитудой взмахов. Скорость движения коня придавала достаточную силу ударам. Надо было лишь направить клинок – головы Бродяг, почти сами, слетали с тел.

Взлетев на пригорок, Белый увидел кучу копошащихся скелетов, взревел от ярости, ударил взмыленного коня шпорами. Шлем, открывшийся, чтобы дать больше воздуха владельцу, захлопнулся, отсекая лишние звуки и запахи гниющих Бродяг. Белый выставил меч, как копье, проскакав вдоль кучи Бродяг, рассекая сразу несколько тел, как косой. И тут же спрыгнул с коня, разворачиваясь к врагу, закрутил мечом перед собой мельницу. Крутящийся клинок отрубал Бродягам руки, разрубал их на части.

С другой стороны ударили маги и крестоносцы. С треском и грохотом по скелетам пробежала ветвистая молния, белые разряды прыгали со скелета на скелет, а гнилая плоть от этого вспыхивала, коптя. За минуту Бродяги были перебиты. Крестоносцы развернули своих коней, кружась вокруг места побоища. А маги и Белый стали раскидывать вонючие части Бродяг, раскапывая павшего коня Стрелка.

– Стрелка нет, – кричит Шепот.

– Тол, ты не слышишь его? – с надеждой в голосе спрашивает командир.

– Нет, – покачал головой Разумник, – но я слышу запах мыслей. Бродяги думать не умеют. Туда!

Они ловят коней, опять скачут. Бродяг нет, шлем раскрылся, ветер ласкает разгоряченное лицо Гадкого Утенка, не в силах охладить его кипящей головы. Белый чувствовал, что они на правильном пути, но, как опытный командир, чувствовал, что время уходит. И их каравану сейчас становится очень тяжело. Они рассекли Бродяг, проредили, увели часть за собой. Но этот выигрыш во времени уже исчерпал себя. И Бродяги сейчас должны были уже наваливаться на вчерашних горожан всей своей безмозглой, но не знающей усталости, толпой.

Потому он гнал коня, не жалея животину.

– Вон они! – кричит маг разума Тол.

И Белохвост увидел двух всадников при трех конях. И преследуемые увидели их, стали стегать своих коней плетьми. Они явно совещались, причем очень эмоционально, жестикулируя. И вот один из них, взмахнув руками, валится с коня. Второй – держит на отлете саблю Стрелка. Он объезжает коня своего спутника, перепрыгивает на него, отрубает застрявшую в стремени ногу, спихивает с заводного коня какой-то сверток, сбрасывает навьюченные переметные сумки, начинает нещадно стегать освобожденных от груза коней.

Лишь через несколько минут они доскакали до этого места. Зарубленный похититель Стрелка был еще жив, но бился в агонии, истекая кровью, хрипя.

Разумник бросился к нему, утыкая свои ладони в лицо раненого. Белый, мечом, поворошил тюки, что сбросили беглецы, упряжь Пятого, оттягивая момент, когда надо будет развернуть сверток, боясь найти в нем своего друга, – по размеру подходило. Но в полотно грубой ткани был завернут не Стрелок. Другой человек. Молодая девушка. Одна из тех, что покинула их лагерь вместе с кожевником. Выпотрошенная и обескровленная, как овца, приготовленная к разделке. Мерзость!

– Тол! – кричит, как раненый зверь, Белый, в отчаянии понимая, что друга ему уже не спасти – силуэт всадника и двух заводных коней, с перекинутым через седло еще одним свертком, с телом Пятого, уже скрылись из виду. Он – на трех конях, а конь Белого уже загнан и не выдержит гонки.

– Эти твари охотятся на людей, как на дичь. Они – людоеды! Этих Бродяг они сделали! Что за погань тут творится?! – говорит Тол, выпрямляясь.

– Куда он повезет Стрелка? – рычит Белый.

– Я знаю, куда, – кивнул Тол. – Эти твари себя называют егерями Ужа.

Тол вздрогнул, посмотрев туда, откуда они прискакали:

– Зуб сломал Сигнал! Сейчас вести тебя к Ужу?

– Погибнут все наши. Зуб – довольно крепкий воин, паника ему не знакома, если дело дошло до его зова о помощи… – басит один из крестоносцев, подводя коня командира.

– Знаю я! Знаю! Зуб, будь ты проклят! Малыш, прости! – воет Белый, взлетая в седло. Сердце Белого Хвоста разрывалось от боли. Разрывалось между Дружбой и Долгом. И как бы юноша не хотел скакать на северо-восток, вслед за похитителем-людоедом, пока не падет конь, а потом идти пешком, он выбрал Долг. Он выбрал сотни едва знакомых людей, а не одного, пусть даже и единственного из друзей, что у него остались. Белый знал, что никогда не простит себе этого, но не мог поступить иначе. Жизнь одного, пусть и самого лучшего человека, не стоит сотней жизней других людей, что погибнут без заклятий магов, мечей крестоносцев и его неуязвимой брони Стража Драконов.

* * *

Когда прокричали тревогу и командир повел свою стражу в атаку, началась лихорадочная деятельность по организации обороны. Повозки сгоняли друг к другу, стягивали их ремнями, опускали борта, выпрягали и стреножили коней. Зуб сам бегал среди людей, ударами крепкой руки подгоняя слишком безмятежных. Если САМ Стрелок, внук Игрека, попал в беду, это что-то очень и очень серьезное. А может, и страшное. Смертельно ужасное.

Так оно и вышло. Отряд командира не мог перебить сотни этих странных Бродяг, что нескончаемым потоком, лавиной, перекатывались через гребень, катились на их строй щитов. Бродяги были «мягкие», тупые и медлительные, но их было слишком много. Слишком. Стена щитов стала шаг за шагом отступать к повозкам. Люди устали махать секирами и топорами, но сменить бойцов было некем.

Маг Жизни, от магии светящаяся своими синими, как рассветное небо, глазами, поддерживала свежесть бойцов магией. Но она была одна. А бойцов – сотни. А Бродяг – тысячи!

И вот наступил момент, которого Зуб больше всего боялся. Все бойцы рубились в одну линию, прижатые спинами к щитам повозок, но Бродяги обходили их строй. И их некому было остановить. Эти артисты били нежить алебардами – с повозок, через головы бойцов. Женщины затаскивали раненых в повозки. Но заткнуть брешь после раненого или павшего бойца было некем.

Сплошная куча скелетов захлестнула отряд крестоносцев, что защищали священника, очень эффективно уничтожавшего нежить своим Даром Триединого. Но Бродяги лезли на клирика прямо друг по другу, со своей мертвой решимостью и смелостью неуязвимой сущности. Полыхнул Свет, вся эта куча гнилых тел содрогнулась, замерла горой, но уже – трупов.

Зуб скинул шлем, рванул кольчужный воротник, разрывая ремни, – ему нечем было дышать, пот застил глаза, руки уже одеревенели махать топором. Он уже не бил Бродяг, а пихал их своим топором. Зуб даже не смог переломить костяную палочку с заклинанием. Он ее перекусил, ткнул Бродягу шипом топора в лицо, тут же отбил руку другого Бродяги от одного из своих бойцов, ударил еще одного. Но получился не удар, а шлепок. Голова Бродяги не лопнула под ударом, а топор Зуба застрял в костях черепа. Бродяга дернулся, вырывая топор из рук Сбитого Зуба.

«Хоть глоток силы», – подумал Зуб, впечатывая кольчужный кулак в белесые глаза Бродяги, натягивая свой шлем на собственную голову – другой рукой. Но Синеглазка уже в беспамятстве валяется под ногами своего брата, который, с высоты повозки крушит черепа Бродяг длинной алебардой.

Бросившийся под ноги бывалому наемнику, теперь – крестоносцу, Бродяга, заставил Зуба пошатнуться. Тут же удары других Бродяг в корпус, как молотами, выбили из груди Зуба воздух. Зуб ударил в ответ кулаком, схватившись за кинжал на поясе. Но что уже мертвому удар кулаком? Ответный же удар Бродяги полыхнул вспышками в глазах Зуба, во рту – вкус стали, звуки грохотали, как внутри колокола. Все померкло, мир перевернулся.

Но Зуб не потерял сознания, даже упав. Он схватился за скользкую кость ноги Бродяги, который наступил Зубу на грудь, чтобы влезть на повозку, вогнал ему кинжал между дисками позвоночного столба, обтянутого гнилым мясом. Бродяга замер, повиснув на борту повозки. От страшного удара в затылок голова Зуба опять взорвалась. Он на секунду потерялся. Когда очнулся, пожалел, что расстегнул ворот, – зубы Бродяги, источая зловоние сгнившего мяса, тянулись к его горлу. Зуб вскинул руку, обхватывая голову нежити, засовывая пальцы ему в рот, взвыв от боли, – Бродяга больно, даже сквозь перчатки, прикусил пальцы. Зуб дернул рукой от себя, до хруста. Бродяга обмяк.

«Секундочку, секундочку! Вздохнуть!» – молил Зуб. Но он услышал крик, отозвавшийся болью в сердце, – крик Жалеюшки.

«Иду! Иду, любимая!» – думал Зуб, но никак не мог встать – его топтали Бродяги, выдавливая из него остатки воздуха и сил, на него падали трупы. Зуб задыхался. Он дергался, пытаясь спихнуть с себя эту зловонную кучу костей, но сверху продолжали падать гнилые кости с разбитыми черепами, которых крошил Корень.

Его алебарда уже лопнула, не выдержав такого количества ударов. Теперь Корень бил в головы Бродяг железными костылями, которыми они закрепляли свои шатры и навесы во время выступлений. Размахивая сразу двумя железными прутами, благо, как врожденный циркач, он был двурукий, равно владея и правой, и левой рукой, Корень стоял прямо над телом сестры, которую любил и ценил больше своей жизни. Бездарей в Мире рождаются тысячи тысяч, магов – сотни, а магов Жизни – единицы.

От кого их мать понесла Синьку, они не знали. И – не хотели знать. У них всех была МАМА. А отцом им был Цирк. Никто из них никогда не мог попрекнуть маму за ее дополнительный приработок. Потому что очень часто, даже слишком часто этот приработок оказывался единственным. Но этим часто попрекали их. «Дети цирковой шлюхи» – так их дразнили с самого детства. Да. Так оно и было. Но они выжили. Из дюжины рожденных братьев и сестер – все выжили. И они знали, чем и как их мать зарабатывала им ужин. Они не могли попрекнуть ее. Потому что она – МАМА.

А вот этот князеныш мог. Корень прекрасно видел, какие чувства испытывают друг к другу его сестра и этот умный, даже слишком умный, заумный, мальчик. Прекрасно видел. Но он знал, как больно будет его сестре, когда ему, княжичу, Наследнику императора, в лицо будут кричать: «Дочь цирковой шлюхи!»

– Куда?! – зарычал Корень, крюком костыля захватывая костяную руку Бродяги, протянутую к визжащей Матери Милосердия, вторым костылем разбивая этот гнилой череп.

«Ну, и где этот князеныш? – подумал Корень, размахивая стальными изогнутыми прутами. – Ускакал за Бруской? Бросив их всех тут? Его ты полюбила, сестренка? А он бросил тебя ради своего милого дружка!»

Он думал так от злости. От отчаяния. Чтобы разозлить самого себя. С детства Корень – в злобе и ярости – черпал силу и стойкость. А драться приходилось очень и очень часто. За кусок хлеба, за обиды, за младших братьев и сестер, за оскорбления мамы. Злость придавала силу, давала крепость телу и решимость духа.

Он злил себя, а командир – лишь очень зримый объект для разжигания злобы. На самом деле Корень все больше и больше уважал этого мальчика, что всегда казался слишком высокомерным. Но оказалось, что вся эта отстраненность – от уязвимости. Парень был очень одинок и легкораним. Мальчик был очень внимательным к людям, не был высокомерным, при этом был очень честным, ответственным и, как позже выяснилось, очень мужественным. И если бы сегодня командир не повел свой маленький отряд прямо на орду нежити, чтобы спасти Бруску, а остался бы тут, со строем щитоносцев, Корень бы очень сильно разочаровался в легендарном победителе демонов-змеелюдов, соратнике святого Старика. И считал бы, что юбка его сестры, ее прелести, испортила мальчика, давно ставшего седым мужем.

Костлявая рука Бродяги, как стальным ломом, перебила запястье Корня. Парень взвыл от боли, опять вспышкой ярости наполнившей его силой. Корень проломил лоб этому мертвяку, снес нижнюю челюсть другому. И опять взвыл от боли. Бродяга впился своими гнилыми зубами в ногу акробата. Костыль пробивает нежити череп, гниль льется прямо на прокушенные штаны, на рану. Другой Бродяга сбивает Корня с ног. Акробат падает на спину, встает на лопатки, цирковым приемом прыгает со спины – прямо на ноги, «проваливаясь» от боли на прокушенную ногу, но достает костылем затылок Бродяги, что ползет по Матери Милосердия, зажмурившейся от ужаса, закусившей губу и закрывшей живот руками.

Опять – как ломом ударили по ноге. По вспышке тьмы в глазах и волне тошноты Корень понял – опять сломали ногу. Циркач очень хорошо знает, что такое – перелом костей. И если бы не Синька, все бы они давно умерли от голода. Кому нужен искалеченный артист? Но у них была Синька, потому они прославились лихостью головокружительных и опасных трюков. И подрабатывали наемниками, что тоже прибавляло Синьке работы и опыта.

Акробат, прыгая на одной ноге, опять стал крутить железный прут. Теперь только один прут, обрушивая, то один его конец, то – другой, на Бродяг. Разбивая им руки, черепа, позвоночные, шейные диски Бродяг. Еще один смердящий скелет упал на Жалею, совсем лишившуюся чувств от ужаса. Корень подцепил крюком прута за шею скелет, что упал на его обессиленную сестру, резким рывком бросив Бродягу в его собрата-нежить, сбивая обоих с повозки, вниз, на павшего Зуба.

С шипением и грохотом ударили молнии, перебегая с Бродяги на Бродягу. Завоняло паленым гнилым мясом.

– Маги вернулись, – выдохнул Корень, встав на колено перебитой ноги, оперевшись на железный прут, как на костыль, тяжело дыша трупным смрадом.

Только теперь, остановив карусель боя, Корень увидел всю картину погрома.

Во время схватки мир для него сжался до порванных стен повозки. Теперь эта повозка стала телегой – совсем не крытой, Бродяги порвали все. И Корню казалось, что порваны все люди в их отряде, но это оказалось не так.

Вокруг стояли, спиной к спине, и сражались вооруженные горожане и крестоносцы, егеря и дозорные, что успели вернуться и напали на нежить со спины. До некоторых повозок и лошадей Бродяг совсем не пустили. Тут, где стояли Зуб, Корень, Мать Милосердия и Синька, было тяжелее всего именно потому, что они первыми оказались как раз на пути нежити, как и подобает главарям. А возможно, и потому, что рядом сражался клирик со своим отрядом крестоносцев, своей Силой Триединого приманив Бродяг.

– Как она? – кричит командир, магический шлем которого раскрылся, как створки раковины.

– Притомилась, – ответил Корень. – Не нашел?

– Не нашел, – зло поморщился командир, спрыгивая с коня, ловко поддевая мечом Бродягу, отчего череп того слетел с костлявых плеч ходячего скелета. И пошел крошить Бродяг, вихрем. Его меч порхал, как крылья скверной стрекозы.

Корень, вздохнув тяжко, посмотрел на небо – с благодарностью, с трудом и болью – встал. Стал крюком костыля цеплять освежеванных, смердящих Бродяг, сбрасывая их с повозки.

Раз Белый пробился, то поток Бродяг иссяк, решил Корень. Теперь дело осталось за малым – добить оставшихся неупокоенных, спасти живых.

– Синька, вставай! Работать надо! Мать Жалея! Неудачное время вы выбрали для отдыха! А ну! Вверх! Нам еще убраться надо подальше, пока Змеи на падаль не сползлись.

Поливая лица женщин из бурдюка водой, краем глаза Корень увидел глаза Белого. «Переживает за сестренку, князеныш!» – подумал Корень.

«А сердитый циркач фишку рубит! Споемся! – подумал Белый, смахивая руку, подрубая ноги и добивая Бродягу. – Помнится, Старый их учил соглядайству. Попробую повесить на него удел Пятки».

От мысли о Пятом стало так больно, что двух следующих Бродяг Белый располовинил надвое, с криком.

* * *

– Я думал, что все! Вообще никто не уцелел, – говорит Гадкий Утенок, стягивая шлем с головы. Бармица шлема из необычного материала брони, как чулок, неохотно тянулась за яйцом шлема.

– Я тоже думал, что растоптали всех, – кивнул Корень, с благодарностью принимая флакон у командира, но не отпил из него, а протянул сестре, поняв, что Гадкий Утенок именно ей передал эликсир Жизни. Потому что глоток эликсира для Корня, как и для любого другого, – это один глоток, а каждый глоток Жизни для Синьки – как сотня полных флаконов. Маг Жизни быстрее восстановит свою Силу, сможет их всех вылечить.

На Синьку было больно смотреть. Осунувшаяся, почерневшая, высохшая, будто постаревшая на полвека. Ее волосы поблекли, как у старухи.

На земле сидел Зуб, отсутствующим взглядом смотря прямо перед собой, кривя разбитые губы, сплевывал осколки зубов. Он не реагировал даже на Жалею, что обрабатывала ему разбитую голову.

– Когда вылетел на гребень, – продолжил командир, вытирая лицо и шею платком, – тут – сплошное море этих освежеванных Бродяг. А оказалось, не так все и плохо. Зуб! Зу-уб!

– Оставь его, – попросила Мать Жалея. – Совсем растоптали моего крестоносца. Мне скажи, как в себя придет – исполнит.

– Мне надо дать расклад – сколько выжило, сколько – нет. Сколько ранено, – кивнул командир.

– Так это как раз – ко мне, – ответила Жалея. – Пойду считать.

Она несколько секунд смотрела на Зуба, погладила его по окровавленной щеке, пошла.

– Я скоро, мой Ал, – простонала Синеглазка, – чуть отдохну. Не смотри на меня! Такую!

Девушка закрылась рукавом.

– Сиди, – махнул командир рукой, пожимая плечами, – теперь уже не опоздаем.

Он впился взглядом в Корня. Циркач, кивнув, усмехнулся, подтянув к себе здоровой рукой железный прут, весь выпачканный в сукровице и мозговой ткани с прилипшими осколками костей.

– Ты тоже вставай на ноги. Возьмешь на себя тягло Бруски, – велел ему командир.

Корень от удивления даже подпрыгнул. Синька забыла про свой непрезентабельный вид – убрала с лица рукав платья, удивленно смотря в глаза Белохвосту.

– Бруска погиб?

– Не думаю, – покачал головой Белый. – Сразу его не убили, не бросили. Он им нужен. И скорее всего – живым. И убить его сложно. Дети скверны живучи. А у него еще и Корень Жизни.

– Откуда ты знаешь? – удивилась Синька.

– Олег знал, кого Ольга одарила Корнями. А что знали Старые, знаю и я… – вздохнул командир, поднимая руки со шлемом, дальнейшие его слова были ненадолго заглушены надеваемым шлемом, пока речевые ретрансляторы не заработали. – Так что Брус живой. И я его найду. Мы, Красная Звезда, своих не бросаем. Но мне завал в дозоре не нужен. Так что бери это направление, Ловкач, да смотри мне, не завали!

– Это как выйдет, – пожал плечами Корень.

– А должно выйти – туда, куда мне надо. И ты выведешь. Тут или – Ал, или – пропал! Понял?

– А ты меня не пугай! Пуганые мы! – вскинулся Корень.

– Вот ты, циркач, вроде умный, а на самом деле дурак дураком! – вздохнул командир, отвернулся и махнул рукой. Тут же подъехали его стражи, подвели коня.

– Что ты его дразнишь? – спросила Синька.

Корень отметил, что эликсир уже работает. Лицо сестры просветлело, глаза поголубели, а то были, как у Бродяг, – белое пятно.

– Ничего.

– Ты все мне простить не можешь?

– Да при чем тут ты? Твоя судьба, решай сама. Ты уже большая девочка. Потом только не плачь, когда тебя отродьем будут кликать. Не могу поверить, что я на него с кулаками кидался, он меня чуть не зарубил, а теперь поручил мне работу, будто я отпрыск знати.

– Знатность определяет не родословная, а крепость твоей воли, – прохрипел Зуб, с кряхтением и стонами поднимаясь, но выпрямиться не смог, упал на колени.

– Он первый, кто ввел в полк Бессмертных незнатных отпрысков. Произведя их таким образом, – продолжил Зуб, отдышавшись. – Эко меня помяли! Неужели ты не знал, кто он?

– Знал. Давно знал, – кивнул Корень, даже не пытаясь помочь Зубу подняться, – сам мог только сидеть и ждать, когда сестра сможет срастить ему кости ноги и руки.

– Тогда что удивляешься? Для него дело – прежде личных чувств. Али ты не слышал его слова, что нет бесполезных людей?

Зуб наконец смог по бортам повозки вскарабкаться, поддерживаемый худенькой Синькой, с треском в спине выпрямился.

– Так Старый говорил: «Нет плохих работников, есть лишь неправильное их использование», – говорит Корень.

– Ты и святого знал? – повернул Зуб разбитое лицо к циркачу.

– Да, видел один раз. Они нас искали. Им Синька нужна была, – кивнул Корень.

– Это хорошо, дочка, что именно Старик тебя нашел, – вздохнул Зуб, – а не другие. Ради лишней сотни лет жизни эти уроды ни перед чем не остановятся. Неба белого никогда бы не увидела!

– Все властные такие! – отмахнулся Корень – Мы для них – что дрова для печи.

– Не все, – возразил Зуб, вскинул руку и указывая туда, куда уехал командир, – потому беречь его надо. Если не убережем – кому Империя достанется? Змеям? А?

И Зуб поковылял от повозки, выдернул свой топор из останков Бродяги, стал опираться на него, как на костыль.

Брат с сестрой переглянулись.

– Бруску жалко! – вздохнула девушка.

– Серый сказал, что найдет его. Вот только пусть попробует не найти! – прошипел циркач сквозь боль. Синька вправляла ему кость.

– И что ты сделаешь? А, отродье бродячей шлюхи? – усмехнулась Синька, с щелчком составляя кости.

Циркач взвыл.

– А ты – нет? – отдышавшись, спросил Корень.

– И ты – нет. Ты теперь – впередсмотрящий! Глава дозора. Понял? И только попробуй подвести его! Я тебе!

Корень опять взвыл, чуть не перекусив сыромятный обрывок ремня, зажатый в зубах.

Можно было и подождать, пока Сила накопится в Синьке, тогда она смогла бы все сделать безболезненно. Но у циркачей не всегда был маг Жизни. Да и сама Синеглазка не всегда умела лечить. А переломы – всегда были. Не привыкать. А Сила ее – им всем нужна. Каждая капля.

Гадкий Утенок остановил отряд. Дальше скверна сгущалась. Он не был магом. Не был клириком. Но видел скверну. Может, от матери что-то перешло? Хотя какие только маги не пытались увидеть в нем Дар – ничего не было. Даже Темный Марк не видел. Говорил, что аура у Белого обычная. Не совсем обычная, типичная для измененного, но бездаря. Говорил, что такой же тип ауры он видит у Ястреба и у Паладинов-бездарей. Хотя Ястреб говорил, что он тоже видит скверну и также чувствует ложь.

В центре скверна клубилась, бурлила, будто истекая из Пустоши.

– Интересно, зачем было именно сюда тащить жителей города. Почему их не принесли в жертву прямо в городе? – говорит Шепот.

– Видимо, место особенное, – пожал плечами командир – А карта наша у Стрелка была?

– Он ее в седельной сумке возил, – отвечает Тол. – Надо поискать – сбрую его они же бросили. Может, тут раньше храм был? Или какая священная роща старых богов. Или – Исток.

– Какая теперь разница? – отвечает Комок. – Меня больше интересует, зачем с них плоть срезали? Это пытка такая?

– Это все вместе, – отвечает Тол. – Эти людоеды называли его Мастер Боли. Он тут пытал людей, освежевал их, проводил темные ритуалы, принося их в жертву. Осквернил святое место, заготовил мяса, провел изменение людей в послушных ему Бродяг.

– Сколько таких мест он уже сделал? – спрашивает Гадкий Утенок, разворачивая коня. – Они повезли Стрелка к этому Мастеру Боли?

– Да. Он должен быть у Ужей. Тут, у Ужей, свежее мясо, – ответил Тол, тоже разворачивая коня.

– Мерзость, – воскликнул Шепот.

– А самое мерзкое, что Мастер Боли – настоятель Триединого, – вздохнул Тол. Все отметили, что он не сказал – «бывший настоятель».

– Ну, святоши! – скрип зубов командира все услышали даже через шлем. – Не отмолитесь!

Оказывали первую помощь раненым, прощались с павшими, чинили повозки. И все – с наибольшей поспешностью. Надо было скорее покинуть это место. Но время шло, а караван никак не мог собраться.

Выжившие с тревогой смотрели на силуэт высокого всадника в необычной броне, что стоял на гребне, не торопя людей, ожидая, когда караван соберется. Тревожно людям было от того, что они уже знали, что он поведет их в самое логово людоедов. Но не идти с ним не могли. Вид командира, разваливающего кожевника надвое, был страшнее Бродяг.

Да и разве в этом дело? Молодой Стрелок уводил Бродяг от них, спасал их, когда попал в засаду людоедов. Он заботился о них. Неужто они его оставят на растерзание Мастера Боли? Дадут ему превратиться в Бродягу?

Слишком многие Бродяги были узнаны. Жители города отбивались и умирали от мертвых рук своих недавних соседей, своих прежде родных и близких. Все думали, что людей увели для продажи в рабство на Южные острова или в Темные земли. А оно вон как вышло!

Хотя идти на Ужа было самоубийством. Но командир верно сказал – лучше умереть один раз и с оружием в руках, чем умирать долго, очень долго – на жертвенном камне. «Если не мы – то кто?» – сказал он.

Имперские полки пошли громить орды нежити и каких-то демонов, то ли Пауков, то ли Змеелюдов. Про Церковь – можно не вспоминать. Если сам настоятель Триединого стал Темным Мастером Боли, чего ждать от этих святош? Да и каждый из них видел, что случилось с клириками их города и всех окрестных городов. Они были хуже Тварей скверны. Кожу с живых людей сдирали прямо на алтаре храма. Сияющий прежде золотом храм стал сочиться Тьмой скверны. Нет, определенно – на Церковь никакой надежды.

Наемники смотрителя города легли прямо у города и на его стенах. Ни для кого не была секретом жестокость Змей. И пока Змеи расправлялись с защитниками города, население города пряталось. Сутки Змеи потрошили город. Нечеловеческие крики сошедших с ума от боли людей заставляли слышавших эти крики надежнее замуровываться в подземелья и укрытия. А когда Змеи ушли, по городу продолжились крики. Сумасшедшие святоши снимали кожу с живых людей. Тогда непонятно было, почему Змеи не тронули клириков. Ну, а если сам настоятель стал Темным, то чего ждать от его прислужников?

То, что не все клирики поголовно переродились, – уже чудо. Случайно проходящий через их город отряд наемников во главе с Гадким Утенком – тоже чудо. То, что Красная Звезда вмешалась, – тоже чудо.

Вот если бы прошли мимо, поняли бы. Не осуждали бы. Никому не интересно чужое горе. Своего хватает каждому. Особенно этому командиру. Каждому видно, что он еще не оправился от ран. Молодое лицо, не скобленное бритвой, но – седые волосы. Взгляд старика. А эти его приступы? Как мужественный человек, он старается их скрыть. Но кто-то видел, как его ломает, как он бьется в припадках. И при всем этом – он принял их. А его люди жизнь свою, не раздумывая, обменивают на их жизни. Прав Прибыток: после всего этого перечить командиру – свинство.

Дети засуетились, забегали, снова испуганные. Им, взрослым, пожившим и пережившим, уже казалось – все, пришло самое крайнее время, было невыносимо страшно перед волной Бродяг. А детям? Но всех детей удалось укрыть и сохранить. Сейчас дети забегали, чувствуя грозу.

Следом и взрослые засуетились. Ливень под открытым небом – очень неприятная вещь.

Спешно повозки выстраивались в колонну. Возницы правили коней. Командир, тревожно глядя на западное небо, вел колонну. Егеря уже разбежались в поисках места, где можно было укрыться от ливня. Уже под первыми потоками воды втаскивали повозки на холм, размещали их среди каменных обломков, оскальзываясь на сразу ставшем скользким склоне, по которому начали течь ручьи. Под сплошным водопадом растягивали навесы. Люди сбились в кучки, коллективно дрожа от холода, смотря на сплошную завесу дождя.

* * *

Ливень продолжался больше суток. За это время умер еще один человек, так и не придя в сознание. Маг Жизни сразу отказалась тратить на него Силу – обломки его черепа глубоко вошли в голову, сквозь кровавую кашу волос были хорошо видны белые мозги. То, что он жил – лишь нежелание всех его добить. Если Синька сказала, что это «дохлый номер», то так оно и было. Еще бы кто знал, что значат эти ее слова, сказанные на незнакомом языке. Наверное, какой-то магическо-лечебный термин.

Но маг, хоть и была очень молода, и детская припухлость еще не сошла с ее лица и фигуры, была очень искусна. Люди, которые с отчаянием примеряли на себя долю калеки, с удивлением рассматривали свои ожившие руки, осторожно наступали на перебитые ноги. Многие бросались в ноги мага, прямо в грязную жижу, ловили подол ее грязного платья. Но девушка сильно ругалась на это. И плакала. А ее зверообразный брат очень злился. Все это видели. Каждый решил, что не стоит расстраивать эту прекрасную девушку, злить этих нервных циркачей, которые теперь постоянно торчали около девушки, но попробуй, сделай все по уму, когда твоя нога ожила! Люди впадали в полное помрачение сознания, опять падали на колени.

Хотя ливень и закончился, хотя и надо было быстрее уйти от этого места как можно дальше, тронуться с места они не могли. Кругом вода стояла болотом, и в этой жидкой грязевой каше не то что повозки, а и люди, пешком, завязнут.

Маг воздуха не стал тратить Силу, чтобы избавить их от потоков воды, но, как только ливень стих, стал магичить, выводя сложные построения руками и напевая заклинания на магическом языке, высушив землю в лагере, одежду всех людей, просушив повозки и припасы.

Зуб, все еще сверкая осколками зубов, шепелявя, но уже не хромая и вполне себе крутя корпусом (по личному приказу командира боеспособное состояние сначала было возвращено самым лучшим бойцам, лишь потом – остальным), стал проводить занятия с ополченцами, вбивая в них приемы защиты щитом и выпады копьем. Вот теперь все ходячие мужчины и занимались этим, учили нехитрые, начальные приемы боя, разбившись на пары. Один бил копьем, другой отбивал щитом. Крестоносцы матерились, пытаясь вылепить из ремесленников и приказчиков – бойцов.

Женщины занимались пропитанием всего лагеря и починкой одежды, полотнищ сводов повозок и навесов, дети следили за огнем и конями.

Командир все это время сидел мрачнее грозового неба, плывущего над их головами, лишь изредка отдавая распоряжения своим помощникам. Когда ветер разогнал тучи и проглянуло светило, прошла и хандра у командира. Он подозвал Зуба, коротко переговорил со старшиной крестоносцев и воеводой всего отряда. Зуб пошел к повозкам, позвал Корня и принес четыре учебных меча.

– Ты обоерукий, – сказал командир, передавая мечи циркачу, – драться мечами намного лучше, чем подручными средствами. Работаем!

И они зазвенели утяжеленными, но не заточенными мечами. Все остальные нет-нет, да и поглядывали на этот поединок. В конце концов, наставники остановили все учебные поединки во избежание травм – глаза учеников следили не за своим оружием, а за мечами командира и циркача. Люди стекались к кругу сражавшихся, с восхищением наблюдая этот бой. Командир был настоящим Мастером Клинка. Его бой – как танец, был красив, грациозен и точен. Но и Корень был очень ловок и вынослив. Скорость боя возрастала с каждым ударом. Мечи порхали, как крылья мух, бойцы кружились на пяточке земли, как жернова мельницы, их движения уже стали сливаться в протяжные и едва различимые полосы. Удары мечами сливались, клинков уже не было видно глазом. Только удары и звон. Таких скоростей ополченцы не видели никогда.

Бой остановил Гадкий Утенок – резко закончив схватку, разорвав дистанцию с Корнем, он склонился в знаке уважения.

– Молодец, – сказал командир. – Тренируйся с мечами, а не с цирковыми приспособами. Ты теперь – воевода. Мой подручный. Ты – воин. Не подведи меня. Не дай себя убить. Не дай убить мага Жизни.

Корень склонился в поклоне спине уходящего Гадкого Утенка.

На целых полчаса жизнь лагеря потонула в пересудах. Люди кучковались группами, очень живо обсуждая увиденное. Крестоносцы стояли плотным кольцом. В центре – Зуб.

– Я подозревал, что командир прошел подготовку Паладина, а такие скорости доступны только им, но как такой накал выдержал циркач? – удивлялся Зуб.

– Сбитый, ты бы узнал у сестры циркача, когда до твоих зубов очередь дойдет, не полукровка ли ее братец? – просипел один крестоносец, потирая разбитое горло. В последнем бою убитый им Бродяга мертвой хваткой вцепился в горло, раздавил ему кадык. Если бы не Матери Милосердия, так и помер бы, задохнувшись. Наемник выжил, но говорить ему было очень сложно. А к Синьке он все не решался подходить, видя, как она загружена.

– Он – полукровка, а она – нет? – удивился другой крестоносец.

– Ну, ты же слышал, что говорят про их мать. Я думаю, что напоминать об этом нежелательно.

– Их мать – очень уважаемая мною женщина! – довольно громко возвестил Зуб, обводя каждого воина в черной накидке твердым взглядом. – Она родила и выходила таких замечательных людей! Ее дочь многим из нас спасла жизни и избавила от жалкого существования искалеченным огрызком. А сын этой уважаемой, но, к сожалению, мне не знакомой женщины спас Мать Жалею, чего сам я сделать не смог. И это грызет меня поедом – изнутри! И я у них в неоплатном долгу. Вам все понятно? Посмевший даже тень сомнения навести на светлую память матери этих ребят нанесет мне, лично мне, урон чести. И этот урон я буду смывать кровью.

– Это понятно, Зуб, не кипятись. Мы все обязаны циркачам. Ловкие ребята. Бьются хорошо. А маг Жизни… Это маг Жизни! Просто очень хотелось узнать, где можно научиться так сражаться?! Видно же, что Корень к мечу не приучен. А командиру не уступил!

– Проверял он меня, – сказал, протискиваясь в их круг, Корень, возвращая с поклоном мечи Зубу. Зуб помотал головой, отказываясь брать мечи. Корень пожал плечами, продолжил:

– Он мог меня поразить в любой момент. Но не делал этого, хотел узнать все мои возможности. Отвечаю сам на ваш вопрос… – Корень повернулся к сиплому крестоносцу. – Я не знаю, кто мой отец. Не знаю, чья кровь во мне и в моих братьях и сестрах. Мы не спрашивали у нашей матери. Нам было все равно.

– Нам тоже, – просипел, кивнув, крестоносец.

– Тем более. Надеюсь, вопрос этот больше не будет поднят. Не хотелось бы ссориться с вами, уважаемые. Я хотел бы с вами вести учебные поединки, а не поединки чести. Но, Зуб, время идет. А мы языки чешем. Командуй!

Крестоносцы вскинулись (циркач – низшее из самых низких сословий), но переглянулись, заулыбались, поклонились Корню, стали расходиться, криками созывая своих учеников. Время – оно – неутомимо.

Тол, маг разума, чувствуя, что Гадкому Утенку не по себе, подошел, встал рядом, смотря вместе с командиром на Пустошь. Подошел и Комок, маг земли. Комок совсем не владел премудростями разумников, но прожил уже достаточно, чтобы и так понимать людей. Он был не только самым старшим из этой тройки магов по мастерству, но и самым старшим по возрасту, самым опытным, самым мудрым.

– Я по первости не воспринимал Стрелка всерьез, – сказал Комок, – но юноша заставил себя уважать. Неужели наши советы не заменят тебе, командир, Стрелка?

– Нет, – сухо ответил Гадкий Утенок, – вы не владеете и десятой частью обстановки. Не владеете способами мышления Старика. Вы просто не поймете меня.

– А ты попробуй, – говорит Тол.

Белый усмехнулся. Но ничего не сказал. Вместе смотрели вдаль.

– Вы знаете, какая самая большая беда Империи? – спросил вдруг командир. – И эта беда из поколения в поколение лишь усугубляется.

– Да? – удивился Комок. – Этим уточнением ты отсек половину моих ответов.

– А что мы будем гадать? – усмехнулся Тол. – Ты и так скажешь, иначе – молчал бы, как и раньше.

– Вот что значит разумник, – усмехнулся Гадкий Утенок, поворачиваясь к Толу. – Продолжай!

– Учитывая, что застряли мы тут, а смотрел ты на дорогу, то проблема эта – дороги?

– Угадал. Молодец. Я с детства видел, с каким вниманием относятся властители к дорогам. И я мечтал построить дороги, такие, каким не страшны были бы никакие ливни. И знаете что?

Маги молчали, понимая, что ответ не требуется.

– От Старого я получил очень много знаний. Мне теперь многое стало понятно. А многое – только запуталось. Вопрос не в самих дорогах, их качестве и протяженности. Вопрос шире. Вообще – связанность. Так вот из поколения в поколение дороги ухудшаются не потому, что их не могут починить. А потому, что не хотят. Просто не хотят. Они больше не нужны. Империя – пережиток допотопной жизни. Пережившие Конец Света помнили, что это была одна страна, под одной рукой, под одним Домом. Но время проходит. И вот уже владыки, которых все называют Темными, в открытую заявляют, что император им не нужен. Теперь – Змеи… Они обособились давно и умышленно. Смотри, во что это вылилось.

– А при чем тут дороги? – удивился Комок.

– Дороги, купцы, бродячие артисты, приказчики, наемники – вот что делает весь народ Империи единым. Не император. Единое смысловое поле держит людей в Империи крепче имперских полков. Но из поколения в поколение связанность отдельных частей единого целого ослабевает. Каждый Дом все больше варится сам в своих собственных проблемах. И беды как других Домов, так и Престола стали им далекими и неважными. И вот итог – Смута. Империя отжила свое. Расползается на куски. Не нужны купцы – всюду одно и то же, одни и те же товары, одинакового качества. По одним и тем же ценам. Нет надобности в торговых караванах. Не нужны артисты – города перестали понимать смысл и не находят интересными сценки столичных Мастеров Тысячи Лиц. Наемники перестали уходить из своих городов. А если нет разницы – зачем содержать Престол императора? А когда искажения языков дойдут до полного непонимания людьми друг друга, люди забудут, что они – единый народ. Сами себя нарекут другим именем, образуя новые народы. Начнутся войны меж народов. На истребление.

– Грустные выводы, командир, – покачал головой Тол, – очень грустные. А как же Пророчество? Обещанный Наследник?

– Обещанный Наследник послушал своих наставников и забил большой и толстый… кол на все это Пророчество. И ему Империя даром не нужна.

Маги переглянулись.

– Спартак жив? – шепотом спросил Тол.

– Да, – кивнул командир и тут же покачал головой, – но Спартак – погиб.

– Понял тебя, – кивнул Тол, – значит, не все потеряно. Как там говорил Пращур, мы еще живы?

– Мы живы, – вздохнул Белый, – и Стрелок еще жив. Я чувствую его. А они – нет. Старых основателей нет. Их не чувствую.

– Мы живы, командир, – повторил Тол, добавляя в голос магии, трогая Гадкого Утенка за наруч, – потому мы найдем то, что ты ищешь. Найдем.

– Ничего я не ищу, разумник, – покачал головой Белый. – Уже не найти того, что я хотел бы найти.

– Значит, мы найдем другое.

– Мне не надо другое! – вспылил командир, вырывая руку из пальцев Тола, обрывая ментальный контакт.

– Обернись, командир! – сказал Комок.

Гадкий Утенок обернулся.

– Посмотри на этих людей! – твердо, хотя и тихо, говорит Комок. – Может, им и не нужна Империя. Не знаю. Я – простой маг-боевик. Всю жизнь учился владеть Силой и сражаться. Не думал о таких отвлеченных вещах. Но я точно знаю, что всем этим людям нужна защита. Им нужен кров, им нужно что-то поставить на стол, кого-то привести в свой угол, где-то рожать и растить детей. Им нужна безопасность. И им не важно, кто сможет им дать это – император или не император.

– Император может собрать большие войска, обеспечить большую собранность средств, большую управляемость ими, значит – обеспечить лучшую жизнь в Империи, – возразил Гадкий Утенок.

– Я – простой человек. Родился в маленьком городке, в семье простого пахаря. Я не понимаю таких умных слов, – покачал головой Комок, – и они не понимают.

Гадкий Утенок молча смотрел на мага исподлобья.

– Овца в стаде редко знает, что в стаде ей лучше. Норовит сбежать, – пожал плечами Тол. – Мой отец – смотрящий за шерстью. Пастух, проще говоря. Овце и не надо знать, что она существует только для того, чтобы ее стригли, а потом – съели. Но она должна знать, что тут, в отаре, ее кормят, лечат, защищают. А там, вне глаз пастуха, она сразу попадет на зуб Тварям.

Гадкий Утенок глубоко вздохнул, отвернулся.

– Веди нас, пастух. Стаду нужен кнут и защита. И нож, чтобы резать больных, прокаженных овец… – Маги склонили головы.

Гадкий Утенок развернулся к ним всем телом. Смотрел сосредоточенно на их склоненные затылки.

– Да, братья! Верно! Спасибо за науку. Это не то, что я искал. Но я нашел. Ты был прав, разумник. Идем! Мы уже опоздали.

Командир широкими шагами пошел к лагерю. Комок протянул руку, Тол хлопнул по ней. Этот ритуал ввели в Красной Звезде основатели. Старые основатели. Маги, улыбаясь, поспешили догонять Гадкого Утенка. Пробегая мимо Шепота, подмигнули ему. Маг воздуха, улыбнувшись, откинулся обратно на спину, закрыл глаза, погрузившись в медитацию. Надо было выводить колонну на дорогу. Надо восстановить Силу. Силы никогда не бывает много. Ее всегда не хватает. Всегда.

Синеглазка с тревогой проследила взглядом за командиром. Это не привлекло внимания – все смотрели на него, ожидая его решений. Увидев его решительное лицо, напряженный, но не отстраненный, как вчера, взгляд, услышав его энергичные распоряжения, выдохнула облегченно. И… запела.

Охраняющий ее сегодня метатель ножей, услышав ее мурлыканье, поднял удивленно брови, проследил за ее взглядом, увидел командира. Удивился еще больше. Нашел глазами Корня, но их главарь лишь отмахнулся. Жонглер пожал плечами и погладил рукой свою обнову – новый, почти не поврежденный меч. Метатель ножей решил, что пусть у старших головы трещат. Его дело – охранять Синьку. Потерять мага Жизни – никак не можно!

Пение Синьки резко оборвалось. Метатель ножей выхватил меч, в левую руку скользнул метательный нож, он закрутился на месте, выискивая – кого убить. Но никого рядом не было. Синька, зажав рот руками, смотрела на командира, серым столбом замершего посреди лагеря. Девушка побежала к Гадкому Утенку. Ее охранник – следом.

– Бруска! – закричала девушка.

– Я знаю, – кивнул командир, он хотел что-то еще сказать, но голос его сорвался, он закашлялся.

– Его начали пытать, – сказал он, когда восстановил дыхание, потом повторил, шепотом: – Его начали пытать! Я чувствую его боль.

– Мы не успели! – в отчаянии закричала Синька.

– Успеем, – твердо сказал командир, – Стрелок – крепкий парень. Из наших. Быстро он им не дастся. А умереть у него не получится. И у нас есть маг Жизни. Успеем!

Синька кивнула. Ольга одарила их, всех «щеглов», чрезвычайно редким артефактом – Корнем Жизни. Как бы это ни казалось невозможным, но, увидев Корень Жизни у Белохвоста, разобравшись с его устройством, Ольга через неделю раздала им по артефакту. Амулет невидим, его невозможно снять. Брус Чан не умрет. Но артефакт не избавит его от боли. И не избавит его от жертвенника. Синька передернула плечами, побежала собираться.

В скверну эти условности! В скверну – платья! В скверну – прически! Она – больше не девушка-маг! Она – дочь бродячей артистки! Шлюхи! Дорожный костюм, кожаный панцирь, ножи и кинжалы, аркан и легкое копье, послушная лошадка и мужское седло! Она – боец! И перегрызет горло любому, вставшему между ней и ее названым братом!

* * *

Уныло повесив седую голову, всадник с мечом за плечами неспешно пылил по дороге. Он был давно замечен, но его появление повергло заставу в замешательство. Уже несколько лет никто добровольно не ходил этой дорогой. Никто – из чужих. Десяток воинов в недоумении переглядывались.

– Кто это, егерь? – спросил десятник у Оспина Ворона, что возвращался из города и остановился на заставе – похвалиться обновками да выпить в компании стражи заставы крепленой грибной настойки.

– Безумец… – прокаркал егерь, – эти безумцы с крестами на плащах в Темных Землях постоянно шляются и задирают честных людей. Убейте его. Он хоть и тощий, но снаряжен богато.

– Не тебе решать, кого нам убивать, – решил поважничать десятник Госш, но увидев, что Ворона собирается, окликнул его: – Эй! Ты чего?

– Что вы, не справитесь с одним наемником?

– А что это ты бежишь? – подозрительно прищурился десятник, переводя взгляд с егеря на всадника на дороге.

– Скучно мне. Вас десять, он – один, – прокаркал Ворона, вскакивая на коня и решительно дергая поводья.

Но он не успел уехать. Удар древком копья смахнул его с седла, раскалывая челюсть, выбивая зубы. Тут же на него накинулись, выкручивая руки, освобождая его от всех обновок.

– Докаркался, выродок! – плюнул в лицо Ворона десятник. – Думал, не спрошу у тебя, куда делся твой напарник? Не знал, что он сын моей троюродной сестры? Зачем ты убил его? А, Ворона? Все мало тебе?

– Госш, что делать с чужаком? – спросил один из стражей заставы у десятника.

– Чужие здесь не ходють, – мотнул головой десятник. – Все, что с него снимите, – ваше.

Стражи, переглянувшись, многие – облизав губы, расхватали самострелы и копья, один за другим покинули нору заставы.

– Ну, Ворона, прокаркай мне, где и почему ты убил моего родича? – спросил десятник, вытянув из очага полусгоревшее полено, раздувая его угли.

В спину стражам заставы ударил вопль боли, вызвав лишь усмешки на их лицах.

Белый рассчитывал поймать Змей «на живца». Но крик боли появился прежде воинов со змеями на груди, выстроившихся полукругом перед всадником, держа копья и самострелы наизготовку.

– Это кто такой красивый, такой вкусный привез нам столько мяса? – гнусно усмехнулся один, его поддержали дружки не менее гнусным смехом.

– Кто вы такие, что преградили мне дорогу? – грозно нахмурился Белый. – Прочь!

В ответ – смех. Но Змеи чуть расступились, когда Белый выхватил меч.

Смех одного из них скомкался, он вытаращил глаза:

– Изумрудная сталь? Кто ты, путник?

– А ты, умный, – усмехнулся Белый, – ты умрешь последним!

Лицо его скрылось за черным забралом. Его шлем перестал быть прозрачным. Змеи вскинули самострелы. Стрелы ударили во всадника лишь тогда, когда уже второй страж падал в грязь дороги, разливая лужу крови. Но стрелы ломались о броню всадника, со щелчками отлетали. А меч Белого порхал среди людей, подсекая им жилы, разрубая, кромсая, отсекая, калеча и коверкая.

Как Белый и обещал, одного он не убил. Он подрезал ему сухожилия на руках и ногах, вскрыл ему живот. Страж дико вопил, пытаясь затолкать синие веревки собственных кишок обратно в живот непослушными, выворачивающимися кистями рук.

– Чего ты хочешь, чужак? – крикнул десятник заставы, выходя навстречу, выставив пустые руки.

– Ты очень смелый, – сказал Белый. Шлем у него на лице опять стал прозрачным, – или самый умный. Возможно, ты останешься живым.

– Тебе не удастся меня обмануть, чужак, – усмехнулся десятник. – Я уже видел, как ты сдерживаешь свое слово. Чего ты хочешь?

– Я ищу своего друга, – сказал Белый.

Десятник посмотрел за спину Белого. Белый не стал оборачиваться. Он и так знал, что его должны были уже догнать его соратники. Они бы не допустили врагов до спины командира, не предупредив об опасности.

– У меня есть для тебя кое-что, чужак, – десятник отступил в сторону, приглашая всадника в нору заставы. – Там тот, кто знает, куда делся твой друг.

Десяток всадников окружил стража. С удивлением десятник смотрел на молодую девушку в мужском костюме, что легко слетела с коня и хотела нырнуть в нору, но ей преградили дорогу.

Ворона выволокли наружу. Вынесли саблю Стрелка и его самострел. Без футляра для стрел.

– Это он, – кивнул Тол, потирая руки.

– А я? – напомнил о себе десятник.

– Иди! – махнул рукой Белый, отмахиваясь от Госша, как от надоедливой мухи.

Но десятник остался. Он лишь отступил на десяток шагов и укрылся за глыбой, торчащей из земли. Десятник видел, что это не осталось незамеченным. За ним наблюдали – самое малое – три пары глаз. Но всадник с крестом отпустил его, потому десятника не трогали. Десятник слушал допрос Вороны, и с каждым словом ему становилось все страшнее. Он уже не прятался за камень. Он встал за спинами людей, допрашивающих Ворону, кусал губы, стискивал кулаки, смотря через их плечи на допрос.

– Ты еще здесь? – удивленно спросил Белый, когда Ворона умер. – Тебе твоя жизнь не дорога?

– Нет! – яростно тряхнул головой десятник. – Убей меня! Мне некуда идти! Я убивал невинных! Мне нет пути в земли, где есть Оплоты Света. И вернуться домой я не смогу. Некуда мне идти, каратель! Убей меня!

Всадник пожал плечами, занеся меч над головой. Девушка в мужском костюме тронула его за наплечник, сказав:

– Это будет слишком легко. Изгони его.

– Пшел вон, шакал-падальщик! – рявкнул всадник, опуская меч.

– Я пойду к Змеям, сдам вас, – крикнул десятник.

– Иди! Куда хочешь! – рассмеялся высокий воин. – Только на глаза мне не попадайся. Иди. Мастер Боли ждет тебя. Все глаза выплакал.

– Он и вас ждет, – огрызнулся десятник.

– Надеюсь на это! – высокий воин вскочил на своего коня. Его спутники также вскочили в седла.

Десятник посмотрел им вслед. Потом потянулись повозки каравана. А десятник все стоял и смотрел.

Он давно знал, что кара придет. Слишком богопротивные дела происходили вокруг. Слишком мерзкие.

Тьма сгущалась очень медленно, незаметно. Тьма и мерзость. И он не заметил, как сам стал мерзостью. И заразил мерзостью даже своих детей. Он сам приносил домой человеческое мясо, чтобы накормить голодных родных. Искренне удивлялся, как раньше они не догадались, что вокруг столько мяса ходит? И только увидев этого юношу старый воин, как очнулся от кошмарного сна, разбуженный криками Вороны, его словами. Только сейчас пришло осознание, во что превратилась его жизнь, его служение Змею.

Десятник вошел в свою заставу. Осмотрелся вокруг другими глазами. Увидел веревку, стал наматывать ее на крюк светильника. Но потом взгляд его упал на свой же меч, забытый им на полу. Десятник бросил веревку, поднял меч, собрал в охапку остальное оружие, почему-то брошенное этими чужаками, догнал последнюю повозку этих чужаков, сгрузил в нее оружие и пошел за повозкой, понуря голову, чтобы не встречаться с глазами этих людей.

Но люди смотрели. Потому Госш намотал себе на лицо свой шарф, прячась от взглядов людей, от их удивления и их ненависти. Только немного позже бывший десятник догадался сорвать с себя знаки Змей и бросить их в грязь.

– Зачем ты оставил ему жизнь? – спросила Синька, перекинув ногу через седло, поворачиваясь к Белому, сидя в седле залихвацки – обеими ногами на одну сторону.

– Я? – удивился Белохвост. – Не ты ли просила не убивать его?

– Так ты и послушал меня! – усмехнулась девушка, под взглядами воинов оправляя полосы поддоспешника, короткой кожаной юбкой свешивающегося с панциря и не очень-то скрывающего обтянутые кожаными штанами девичьи прелести. – Так зачем ты помиловал его?

– Если совсем честно – не знаю, – пожал броневыми наплечниками Белый. – В тот момент мне показалось это правильным.

– А сейчас? Он же увязался за нами, – спросил Тол, оглядываясь.

– А сейчас не знаю. Может, он хочет ночью зарезать меня, – сказал Белый, косо посмотрел на кожаный панцирь своей любовницы, соблазнительно изогнутый под форму ее груди, – или нашего мага Жизни.

– И кто ему даст? – сказал ехавший рядом с Синькой циркач, чья очередь была сегодня охранять девушку. Он был лицедеем, Мастером Тысячи Лиц, потому сказал это голосом Корня, очень похоже изобразив акробата, потом лицо его стало похожим на лицо Белого и голосом командира он сказал: – Пусть только попробует!

Сама Синька лишь усмехнулась, поправляя ремень самострела Стрелка, впилась глазами в лицо Белого.

– Так зачем ты оставил его в живых? Неужели ты думаешь, что он вот так вот переметнулся? – спросила она.

– Нет, не думаю. Так не бывает. Всю свою жизнь он служил Змеям, имеет нашивки десятника и за десяток лет службы и вдруг предал властителя? – Белый пожал плечами, повторив: – Так не бывает. Но он единственный из Змей, кто не боялся меня и не испытывал злобы, которая обратная сторона той же монеты – страха. Просто в тот момент мне показалось, что так – верно. Так – правильно. Ключевое слово здесь «показалось». Потому, Корень, пусть твои ловкачи глаз с него не спускают. Как начнет дергаться не в такт – валите, как Тварь, без сожаления.

– Такое возможно только, – задумчиво сказал Тол, – если он давно тяготился своим положением и давно ждал шанса его изменить. Бывает так?

– Все же я присмотрю за ним, – пробасил Корень.

– Так я и не настаиваю, – пожал плечами Тол, – лишь размышляю.

– Хватит об этом, – прекратил обсуждение командир, – Тол, докладывай, что узнал.

– Стражи заставы и этот выродок, Ворона, думают, что в городе от сотни до трех сотен воинов, в основном – стража. Всю свою конницу Уж увел на юг. Они Лебедей воюют.

Взгляды всех советников скрестились на лице командира, но его лицо было спокойно, сосредоточенно.

– Продолжай, – велел он.

– Стрелка Ворона продал Мастеру Боли. Стрелок в жертвенных загонах.

– Рассказывай про систему обороны города, – приказал командир.

Советники как могли приблизились к командиру, чтобы не упустить ни слова. Белый мысленно усмехнулся. Ну, Старый, посмотрим, как работает твой «мозговой штурм» и этот, как его, а-а… «коллективный разум»! Белый едва заметно скосил глаз на Синьку и Мать Жалею. Старый считал, что женщины неуместны при этих хитростях разумников. Посмотрим. Правда это или старческое женоненавистничество? Все же эти две женщины – не самые глупые из их бабьего племени.

* * *

Все имеющиеся самострелы раздали ловкачам-циркачам. Привычные к сложным механическим инструментам, используя часто их в своих представлениях, имеющие хороший глазомер и большой опыт метания разных снарядов, ловкачи быстро освоили самострелы, пристреляли их «под себя». Поэтому следующую заставу перебили раньше чем они пискнуть успели. Стрелки-циркачи били стрелами, егеря – копьями.

Добив раненых, собрав стрелы, дозор поспешил дальше. А идущие следом воины головного отряда уже расчленяли трупы, чтобы они не поднялись Бродягами, собирали трофеи.

Так же быстро взяли башни внешних валов укреплений. Ловкачи сбивали стрелами беззаботных защитников башен, они же ловко влезали по валам и срубам. На площади-смотрильне, во время своих представлений-выступлений, они обычно ловко взбирались на стоящий вертикально столб, ходили по натянутым между зданиями канатам на высоте трех человеческих ростов, что для них забраться по срубу башни?

Поэтому головной отряд прошел в открытые ворота. И только это и подняло тревогу на внутренних обводах укреплений.

Люди Гадкого Утенка втягивались в узилище между обводами, промежуток между внешними и внутренними валами, выстраивая стену щитов. Стрелки взбегали на валы, чтобы быть выше стены щитов. Сам командир и маги спешились. Маги встали за спинами щитоносцев, никак не проявляя свою магию, а Белый протиснулся вперед.

– Ну, вот, орлы! Бежать нам некуда. Потому настал момент истины! Или мы победим и выжжем это змеиное гнездо, или погибнем! Но умереть лучше сразу и с оружием в руках, чем корчась от боли под жертвенным ножом Мастера Боли. За Жизнь!

– За Жизнь!

– За Честь!

– За Честь!

– За…

Ворота башни внутреннего обвода распахнулись, выпуская реку всадников. Белый усмехнулся, покачав головой. Все верно просчитали советники. Змеи все же вывели конницу. Глупо! Тут, в узилище, конница слаба. Но воеводы Ужа все ушли на юг. Оставшиеся не отличались сообразительностью и тактической гибкостью, видимо. Как и предрекал Тол, лучшие ушли. А те, что остались, безмозглые, – привыкли, что их конница им приносит победу, и применили конное построение, даже в невыгодном, для верхового построения, положении.

Конная лава растекалась вдоль вала, выстраиваясь напротив стены щитов. Белый опять покачал головой – глупо. Надо было бить клином, в ворота, пробивая строй щитов, рассекая построение ополченцев на части, отрезая от ворот. Но враги решили раздавить их, видя, что против них – просто ополченцы. Вчерашние мужики.

Кругом полетели стрелы. Ловкачи с валов и стрелки Ужа стали соревноваться в меткости. Шепот долго не соглашался с Белым, он привык, что основная обязанность мага воздуха – Щитом Воздуха закрыть войско от метательного оружия, но против прямого приказа пойти не мог. Потому люди Белого укрывались за обычными щитами. Но то тут, то там – вскрик, суета меняющихся местами ополченцев, раненый отходит или его отволакивают в тыл.

Ловкачи тоже не просто тратили стрелы. Падали кони, падали с коней всадники. Но все это была прелюдия. На результат боя не сильно влияющая. Это надо не по десятку стрелков на стороне, а по сотне, чтобы обстрел стал заметно влиять на бой. Должна быть такая плотность стрел, чтобы небо перекрывало. Тогда это серьезно. А так – баловство.

– Выравнивай! – услышал Белый крик Зуба.

Небольшая суета, стена щитов выравнивается. Белый отступил на шаг, встав впритык к щитам, почти прижавшись к ним спиной.

– Командир! – услышал Белый несколько голосов из-за щитов.

– Не робей, ребята! Побьем мы этих людоедов проклятых! – закричал Белый. – Сжали ягодицы! Ни шагу назад! Стоять, как на кол насаженным!

– Уплотняй! – зычный крик Зуба прокатился над строем.

Белый достал свой длинный меч, взмахнул им витиевато, показательно сложно и красиво, привлекая к себе внимание – и своих, и чужих.

– Первый ряд! На колено! – крик Зуба. – Уплотняй!

Конная лава начала разбег.

– Копья! – кричит Зуб.

Ополченцы подняли лежащие на земле копья. Частокол копейный ощетинился против конницы, вызвав смятение атакующих. Что еще больше усугубило их положение – набрать ударную скорость на таком коротком разбеге сложно. А сумятица первых рядов еще сильнее снизила их потенциальную ударную способность.

Белый и сам впервые оказался на пути атакующей конницы. Пешком, стоящим в ожидании удара. И это было очень волнующе. Даже Белому, который давно приучился подавлять свой страх. Грохот сотен копыт, дрожь земли, сотни воинственных криков, блеск и лязг оружия.

– Стоять! Стоять! – взревел Белый, поняв, что если даже ему не по себе, то людям за его спиной так страшно, что моча, небось, кипятком по ногам хлещет.

И когда до сплошного вала всадников осталось буквально несколько шагов, Белый почувствовал всплеск Силы, выброс магии. Белый выматерился – все же маги ослушались его. Прямо из-под ног Белого вылетели Клыки Земли.

Со всего разгона кони напарывались на эти каменные колья, погибали, ломали эти каменные шипы, всадники летели через коней, их затаптывали следующие всадники. Крики боли, крики отчаяния, атакующие кличи, грохот!

Привычная Белому музыка боя.

Тут же звуки стали глуше, отошли на задний план – Белый погрузился в Упоение Боем. Прямо на него летел всадник, занеся над головой меч. Белый чуть скользнул в сторону, его меч порхнул на уровне колена, тут же испуганным тетеревом взлетев вверх. Дикий крик лошади, которой перерубили ноги, и человека с подрубленной правой подмышкой, летящего через голову коня прямо на частокол стальных наконечников.

Белый приставным шагом скользнул вперед и левее, поднырнул под удар следующего всадника, лишь самым кончиком своего меча чиркнув его в открытое лицо, а вот следующего меч, порхнув над головой Белого, как крыло птицы, ударил в грудь, разваливая грудную клетку вместе с кожаным панцирем и стеганым поддоспешником.

Белый бешеной, скверной белкой крутился на небольшом пятачке, уворачиваясь от ударов, не рискуя принимать удары на клинок, жалея меч, рубил в ответ, колол, подсекал. Удар, уворот, удар, прыжок, укол, скользнуть под конем, используя меч, как рычаг, – выкинуть всадника из седла.

Вцепившись в луку седла, Белый прыгнул, втекая в седло, поймал поводья, дернул, вонзая шпоры в бока коня. Заржав, конь поднялся на задние ноги, разворачиваясь.

Меч Белого, как топор палача, взлетал и падал, взлетал и падал. Белый уже не пытался ловчить. Он просто казнил Змей, игнорируя их удары и уколы, – броня Стража Драконов легко сносила все эти тычки оружия в ослабевших от ужаса руках Змей.

Настал момент, когда рубить стало некого. Длинные жала наконечников копий ополченцев пронзили последних противников вокруг Белого.

– Вперед! – взревел Белый, вознеся свой длиннющий, черный от крови меч над головой. – Ура!

– Ура! – подхватило ополчение незнакомый, но емкий клич.

Белый не оглядывался, не видел, как ополченцы карабкаются по телам людей и коней, как закалывают раненых и придавленных Змей, как очумело крутят головами. Как раненые пытаются подняться, выбраться из-под мертвых тел, как Зуб, кривя рот, зажимая бок локтем, сплевывает юшку с очередными обломками зубов, пытается командовать, но он не в силах перекричать дикую какофонию битвы. Белый не видел, как Корень встал поперек дороги магам, не дав им участвовать в битве, как угрожал их расстрелять из своего самострела, блефуя – спецболтов не было.

Белый видел только обезумевших в азарте битвы ополченцев, что бежали без всякого строя вокруг него, сверкая безумными глазами, разинув рты в бесконечном крике:

– А-а-а-а!

Ворота внутреннего обвода были распахнуты. Их пытались закрыть, но люди плотно забили своими телами воротный проем. Белый стал нещадно бить шпорами коня в нежное подбрюшье, конь хрипел, но удалось набрать, хоть малый, но – разгон. Белый врезался в плотную толпу всей массой разогнавшегося коня и высокого человека в броне. Пробив затор, как палец пробивает ватную пробку в горлышке бутылки.

Образовавших эту пробку Змей ополченцы даже не закалывали и не рубили. Их просто затоптали.

За воротами люди растекались, как патока из опрокинутого ведра. В личину шлема Белого ударила стрела. Белый дернулся. Шлем был односторонне прозрачен, потому воспринимался, будто его и нет. Стрела была отбита прозрачной изнутри личиной. Белый посмотрел на башню. Стрелок опять выставил самострел, но, вскрикнув, выронил самострел и ввалился внутрь. У ног Белого один из ловкачей Корня матерился – самострел стрелка Змей, упав с башни, раскололся, растаптываемый в труху ногами ополченцев. Ловкач одним слитным движение рук, ног и спины натянул тетиву, наложил на ложе стрелу, вскинул самострел, выцеливая башню.

Город был окружен еще и каменными стенами. Разбитые Змеи обтекали короткую стену щитов своих соратников, вливались в закрывающиеся ворота, прыгали на поднимающийся мост.

Белый опять дернул поводья, опять, в кровь, разрывая губы коня, опять дал ему шпорами в бока, вызвав уже не крик, а хрип, погнал коня на эту однорядную стену щитов.

– За мной! Вперед! Ура! – закричал Белый.

– А-а-а-а! – ответила ему толпа ополченцев, бросающих щиты и шлемы, берущих копья наперевес.

Белый понукал хрипящего коня, набирая разгон, нещадно бил его шпорами и плоскостью клинка. Перед самым строем щитов и наконечников копейных Белый дернул поводья, вонзил шпоры в коня, поднимая его на дыбы, посылая в прыжок на копья. Чужой конь, не жалко. Сам Белый выдернул ноги из стремян, оттолкнувшись, прыгнул с падающего коня, тараном проламывающего стену щитов, кувыркнулся в воздухе, как циркач, приземлился на ноги, гася силу полета, упруго проседая до самой земли. Отсюда же, от земли, взмахнул мечом, подрубая ноги щитоносцам, которых уже опрокидывали ополченцы, в безумном азарте боя лезущие прямо на копья, хватавшиеся за наконечники – прямо голыми руками, отводя их в стороны или не давая вырвать наконечники из своих тел.

Как волна грязевого потока перехлестывает через бревно в канаве, так и ополченцы перевалились через тонкую и короткую стену щитов, перебив, затоптав щитоносцев-копейщиков.

Белый запрыгнул на поднимающийся мост, пробежал по нему, зарубив опоздавшего врага, к воротам. Но, почувствовав, что никто больше не успел запрыгнуть на мост, Белый пробежал обратно и спрыгнул с моста среди тяжело дышащих ополченцев.

* * *

– Что встали, – взревел Белый, – как бараны! Где ваши щиты? Сейчас со стен стрелять начнут! Укрыться за щитами! Стройся! Бегом!

Его голос встряхнул людей, а его оплеухи и пинки придали им направленности. Площадка перед рвом опустела.

– Эй! Там! Наверху! – крикнул Белый, поднимая голову. – Открывайте ворота! А то хуже будет!

В ответ – ругательства. Белый пожал плечами, отмахнулся от стрелы, пошел к ополченцам, что спешно пытались построить «черепаху», нисколько в этом не преуспевая, не имея навыка и привычки. Они только два раза строили учебную «черепаху», но в пылу боя последовательность действий выветрилась из голов.

И этим Белый был расстроен намного больше, чем закрытыми воротами. У него были маги. А у Змей – нет. В современной войне – при отсутствии магов у защитников и при их наличии у нападающих – ворота, стены и рвы нисколько не защищают. Но, с другой стороны, при наличии магов, но отсутствии стен участь защитников также печальна. Именно поэтому все до сих пор строят стены и башни.

Понадобился час, пока беспорядочная суета войска Белого хоть как-то упорядочится. За этот час успели подтянуть всех отставших, построиться, перевести дух и немного успокоиться. Именно поэтому Белый и не торопил своих старшин, и сам не вмешивался. Людям надо выйти из состояния боевого безумия. Оно, безумие это, помогло не имеющим опыта ополченцам одолеть – пусть и ценой излишних потерь, но одолеть – Змей. Но в теснинах городских улиц и дворов безумие – плохой помощник. Потери возрастут до неприемлемых. И почти победа обернется разгромом.

Именно поэтому целый час воинство Белого ничего не делало, строясь под стрелами Змей. А сам Белый, чтобы не скучать, распекал Зуба, что опять «подставился» и был в очередной раз ранен. Белый крыл его и материл, часто, с некоторой ностальгией применяя речевые обороты Старого. Юноша напоминал Зубу о роли командира в бою, о его ценности и недопустимости гибели командования в бою, неизбежности поражения, вытекающего из этого.

– Кто бы говорил! – бурчит Синька, протискиваясь через строй к ним. – А сам – так рванул, что догнать не смогли! Да еще и один в ворота залез. Хорошо хоть, что одумался.

– Лекарь! – рявкнул Белый. – Тебе заняться нечем?

– Молчу-молчу, – вздохнула Синька, наложив руки на рану Зуба, подув ему в щербатое лицо. – Бегу-бегу!

Ополченцы пропустили ее, смыкая щиты за ее спиной, держа их крышей над головой девушки, оголяя собственные животы.

– Комок? Шепот? – обернулся Белый к магам, махнув рукой на Зуба. – Готовы?

– Давно уже. Твоей команды ждем.

– Он сказал «поехали!» и махнул рукой, – вздохнул Белый, махнув рукой.

Поднятый мост и ворота за ним затрещали от магии Комка, а Воздушный Кулак Шепота их разнес на отдельные брусья и доски, посыпавшиеся в ров. Черепаха пришла в движение, руководимая ожившим Зубом.

Накрытый щитами плотный строй дошел до рва и застыл. На щиты полетели камни, бревна, стрелы. Но все это бессильно скатывалось по полусфере Щита Воздуха. Теперь ни к чему было скрывать магов, ни к чему было им сберегать Силу. Битва за Ужгород почти завершена. Змеи – сломлены. Осталось – добить. И как Старый говорил – «зачистить».

Черепаха вспухла. Чуть раздалась. Внутри нее началось движение. В ров полетели бревна, доски, камни, разбитые щиты, узлы с землей и обломками, даже – тела павших врагов. Одним словом – весь подручный мусор.

В разбитых воротах, в проеме башни, Змеи выстраивали свою стену щитов. Белый посмотрел на Комка, который с нескрываемым весельем смотрел на Змей. Чем плотнее встанут защитники города, тем бо́льшую жатву соберут Клыки Земли. Стоящий рядом с Комком Тол, разумник, что-то шептал, его руки и пальцы плясали.

Говорят, разумники – не боевые маги. Пусть говорят. Но, если бы не поддержка разумника, ополченцы бы не смогли совладать со своим страхом, что уж греха таить, и были бы просто растоптаны конницей. Посечены – в спину.

Эти ополченцы очень боялись Змей. Очень… Это теперь они, бравируя, переругивались с защитниками города. Теперь, испив горькой настойки победы. Но совладали бы они с собой перед лавой накатывающейся конницы без ментальной поддержки разумника? А? То-то!

А сейчас Тол готовит то же самое, но – наоборот. Не усиление решимости воинов, а ослабление воли врагов.

Когда ров был засыпан, маги ударили. Многоголосый вой поднятых на скальные пики людей обратил в бегство остальных.

Черепаха распалась. Воины Белого побежали по насыпи в проем ворот, под стрелы и потоки кипящей смолы, сгорая заживо, затаптываемые следующими ополченцами, желающими быстрее проскочить смертельную ловушку и ворваться в ненавистный город. Несколько человек соскользнули с насыпи, барахтались в грязной жиже, наполнявшей ров.

– Убивайте! Все! Всех убивайте! Выжжем змеиное гнездо! – кричал Прибыток бегущим в атаку воинам, никак не реагируя на яростную жестикуляцию Белого, – не по голове шлем Прибытка – сполз ему на глаза. Он орал, повиснув на балке, не в силах поправить шлем. Так и орал, пока Белый латной перчаткой не сбил ему шлем на землю.

– Ты что творишь, безумец! – кричал Белый в лицо Прибытка.

– Сжечь всех! Всех! – орал бывший купец, вращая полоумными глазами. – За детей наших! За жен! За …!

Белый отвесил ему подзатыльник. Прибыток плюхнулся на задницу, зарыдал, некрасиво разинув рот и перекосив лицо. Плечи его ходили вверх-вниз, его трясло.

Белый сплюнул и прошел дальше. Его отряд стражи, вновь собранный бдительным Корнем, уже сверкая красным ухом и синей точкой на носу (пальцы у Синьки очень сильные), больше не хотел пережить ни тревог за командира, ни обидных высказываний и щипков сестры, велел пятерке крестоносцев и магам ни на шаг не отпускать Гадкого Утенка.

Тем более, что битвы уже никакой не было. Наступило безумие. Редкие Змеи бежали в детинец, ополченцы резали всех подряд, надолго застревая в каждом доме, в каждом подворье. Даже крестоносцы поддались этому безумию, наконец – сорвавшейся пружины.

Все эти «композиции изобразительного искусства Хаоса», как сказал бы Старый, распятые тела, многие из которых бились на распятьях, переродившись в Бродяг, все эти головы на пиках, растянутые, как знамена, человеческие кожные покровы, запеченные и сваренные куски человеческих тел на столах в домах. Человеческие останки и головы в выгребных ямах – как тут не озвереть? Да и общая атмосфера безумия, скверны довлела над городом.

Белого и самого потряхивало. То же он видел и в глазах своего отряда – искры безумия. Но Белый сдерживал себя, сдерживал этих людей, говоря:

– Чем мы будем лучше них?

Кое-где уже начали подниматься дымы пожаров, неизбежных в таком беспределе.

Белый вел свой отряд по залитой кровью и нечистотами, заваленной мусором и телами главной улице к холму, коронованному замком Ужа, где укрывались последние защитники Ужгорода.

Тол помог им справиться с порывами безумия. Но появилось другое – стойкое и навязчивое желание бежать. Бежать из этого мерзкого места подальше. Отмыться в чистой воде трех рек и трех родников. И больше никогда близко не подходить к этому проклятому месту!

Какой-то ополоумевший, окровавленный до самой макушки ополченец вылетел из ворот подворья, вскинув копье, кинулся на всадников, но, узнав, выронил копье, рухнул на колени, взвыл волком, стал рвать на себе одежду, сдирая кожу с лица ногтями. Тол, взмахнув рукой, успокоил воина, тот сжался, как младенец, прямо в грязи, тихо всхлипывал, зажмурившись.

– Безумие заразно, – Белый тяжело вздохнул. – Но кто, если не мы, положит этому конец?

Никто ему не ответил, пряча глаза.

– Открывайте ворота, сложите оружие! – крикнул Белый. – И я обещаю вам легкую смерть!

Никто ему не ответил. Замок как вымер. Белый махнул рукой. Уже отработанным приемом маги ослабили ворота и выбили их. Отряд Белого заехал в мертвый двор, заваленный растерзанными телами.

Спутники Белого переглянулись меж собой.

Замок был пуст, но завален порванными останками людей, залит кровью.

Что за демоны развились тут? Жертвенные клети были порваны, будто они были не из полос железа, а из холста.

– Их рвали когтями. Мастер Боли выпустил каких-нибудь Тварей?

Воины со знаками различия Змей лежали там, где сражались. В нагромождении трупов нашли и Тварь.

– Что это, Тол? – удивленно спросил Белый, на всякий случай еще раз пронзив уже обезглавленное тело.

– Бродяга. Новый вид Бродяги.

– Есть выживший! Сюда! – крикнул сверху один из крестоносцев.

Они побежали по лестницам, заваленным трупами, среди которых стали попадаться и эти странные Бродяги, с волчьими мордами и длинными когтями. Но были это не звери. Это были, несомненно, люди. Что и как с ними сделала Темная магия – вопрос интересный, но – не важный. В данный момент.

В достаточно большом зале, заваленном телами, залитом кровью и расписанном кровавыми рунами, крестоносец стоял над телом человека с цепью управляющего, извлеченным из груды тел бойцов и аж трех длинномордых Бродяг. Тол поспешил к раненому.

– Убей меня, каратель! Убей! – взмолил управляющий.

– Если заслужишь смерти, – мотнул головой Белый. – Где Мастер Боли?

– Он, мразь, вызволил этих Тварей. Сказал, что Призванные растерзают вас. Но демоны кинулись на нас, а Мастер Боли ушел подземным ходом.

Слабая, дрожащая рука управляющего указала на потайную дверь. Крестоносцы побежали к потайному ходу.

– Стойте! Там – ловушки! – слабо закричал раненый. – Вам не пройти. И он обвалит вам кишку хода прямо на головы. Их там около десятка. Они несут жертвы. И на выходе их ждут кони. И отряд наемников.

– Ты уже заслужил смерть, мерзость, – кивнул Белый. – Может, заслужишь жизнь?

– Я не хочу жизни. И смерти боюсь. Слишком много мы нагрешили. Сли…

Тол выпрямился. Управляющий умер.

– Смог что взять? – спросил разумника Белый.

– Я свое – возьму, – кивнул разумник, взяв из рук крестоносца меч и ловким ударом отрубив голову управляющему. – Он теперь от меня не убежит.

Меч он вернул крестоносцу, а голову привязал к поясу, связав космы управляющего узлом. Белый смотрел на Тола, думая, что это приключение уже сильно ожесточило им сердца. До каменной, кремневой твердости.

– Куда выходит подземный ход? – спросил Белый.

Тол задумался, перебирая пальцами, будто листал страницы книги.

– Там. Туда он выходит, – ответил Тол.

– Есть выжившие! – послышался крик с другой башни.

– Так, – Белый поднял руку, чтобы привлечь внимание побежавших людей, – я – за Мастером Боли, вы – закончите тут, с этим городом.

– Мы с тобой! – мотнул головой Комок.

– Тут маги нужнее. Вы же знаете – меня нельзя убить! – отмахнулся Белый.

– Если бы это так и было, слова бы никто не сказал, – твердо заявил Комок. – Мы – с тобой!

И тут закричал крестоносец.

– Эти Твари живы! Помогите!

– Ты, ты – со мной! – ткнул пальцами Белый в наиболее молодых крестоносцев. – Маги, зачистить тут все! Вперед, сукины дети! Там наших убивают! Вперед! А там наших уволакивают! И их доля – страшнее смерти! Молчать! Исполнять!

* * *

Светило стояло уже в зените, когда Белый подошел к распахнутым воротам. Видя его, люди выпрямлялись, лица их вспыхивали, они склоняли почтительно головы. Белый кивал в ответ, ему было немного лестно видеть, что переживали, волновались за него, рады его возвращению. Живым. Все же его больше суток не было.

Весть о его возвращении достигла нужных ушей, и вот уже скачет циркач-пересмешник, ведя коня для командира. Видя вопрос в глазах, Белый покачал головой, вскочил в седло, поскакал вслед за пересмешником.

Ополчение кучковалось к лазарету, а он разместился на главной площади, очищаемой сейчас от падали. Ставка разместилась в таверне, которую отчистили от тел, но еще не отмыли от крови и нечистот.

Навстречу бежала Синька. Белый еще издали покачал головой, жестом останавливая девушку. Белый спешился у таверны, кивнул склонившимся людям, вошел в зал. Совет валялся на столах, застеленных скатертями и занавесями прямо по крови.

При появлении Белого все встали.

– Я не смог догнать Мастера Боли, – покачал головой Белый. – Когда мы увидели их отряд, он выставил заслон. Мы пробились через заслон. И тогда он применил какую-то магическую сеть. Похожа на рыболовную, крупноячеистую, но из Света. И она упала сверху. Даже коня развернуть не успел. Только и смог – выпрыгнуть с седла и откатиться в сторону. Коня и воинов – на куски. Сеть режет все, как… Как не знаю что. Все – на куски! Размером с кулак. Даже мечи.

Белый сел на угол стола, сняв шлем.

– Ну, а пешком мне и смысла за ними не было идти. Пожрать есть что, кроме блевотины и человечины?

– Есть, командир. Ты сейчас наши доклады выслушаешь или позже?

– Одновременно. Одно другому не мешает. И вино бы не помешало. Что-то я устал. Здравствуйте, кстати! Синька, стрекоза, сколько у нас потерь?

Но ответила не девушка, а Матерь Жалея. В процессе ее доклада Белый так и уснул. Сидя и с куском хлеба во рту. Его осторожно положили на стол, накрыли плащом и войлоком, под голову положили рулон свернутой ткани. Все отошли. Но через десяток минут, прервав обсуждение, один за другим советники разместились на соседних столах. Прямо в броне и в сапогах, обнимая мечи и посохи.

Несмотря на всю жестокость обезумевших атакующих, за сотню пленных все же было.

«И лучше бы их не было вовсе!» – сокрушался командир. Потому что, что делать с этими детьми и женщинами, он не представлял. Убивать их – сейчас, когда безумие схлынуло – рука не поднималась. Оставить их тут, в этой скотобойне, – бесчеловечная жестокость. Но и к себе присоединять, заботиться, кормить и защищать людей, поедавших твоих родных? Людоедов? Какое решение принять?

Было и несколько десятков бывших жертв, вызволенных из жертвенных клетей. Большинство из них оказались такими же людоедами, в результате внутренних конфликтов попавшими в клетки.

Но радовало то, что захватили большое количество трофеев. И – сокровищницу Ужа. Золота там было немного, а вот разные редкости и ценности маги оценили очень высоко. Ополченцы спешно перевооружались, подгоняя комплекты защиты под свои тела и оружие под свою руку.

И состоялся очень неоднозначный разговор с Зубом и Жалеей. Белый в очередной раз стал орать на Зуба, который опять чуть не погиб в подворьях Ужгорода.

И вот Белый задал один из обычных вопросов:

– Что у тебя там поперек головы стоит, что ты сражаешься, как новобранец зеленый? Тебе что – жить надоело?

В ответ Белый увидел совсем неоднозначную реакцию. Причем – у обоих. И у Зуба, и у Жалеи, что приперлась на очередное профилактическое пропесочивание воеводы. Внимательно наблюдая их переглядки, Белый понял, что с их скрываемыми отношениями надо что-то делать.

И давно надо было что-то делать, но все как-то не до этого. Более срочные, более важные дела отодвигали дела сердечные на задний план. Белый вдруг понял, что даже он Синьку последний раз целовал еще до пропажи Стрелка. Как раз Бруска и таскался за ними, слушая все их ахи-вздохи. Охранял их. А вот Белый Бруску не уберег…

– Ладно, будем считать, что профилактическое пропесочивание завершилось. Эй! Шкет! – окликнул Белый мальчишку-посыльного, что никак не мог налюбоваться своим кинжалом, колол и резал им собственную тень.

– Да, мой Ал! – мальчишка спрятал кинжал за спину, подбежал, склонился.

– Вина принеси и кубки. И Совет собирай. Вина и кубков на всех, – велел Белый.

Мальчишка побежал быстрее ветра. Столкнувшись в дверях с Корнем, он ему радостно сообщил:

– Мне властитель дал имя!

– Да? И какое? – удивился Корень.

– Шкет! – возвестил гордый вестовой, прошмыгнув под рукой Корня в дверь.

Корень прошел к столу, плюхнулся на стул, только потом пододвигая его к столу вместе с собой. Стул даже не скребыхнул по полу – акробат ведь ловкач!

– В пределах дневного пешего перехода – мертво, – доложил Корень, доставая и раскатывая рулон с картой, – по всем трем дорогам. Самострелы раздал, стрелы – распределены. Мои стрелки учат тупорыликов Зуба. Трупы вонять начали.

– Знаю, – кивнул Белый, – уходить надо. А наши уважаемые и весьма почтенные никак друг с другом не разберутся.

– И ты для этого Совет собираешь?

– И для этого – тоже.

– Да где этот Шкет! – возмутился Корень, вложил пальцы в рот и оглушительно свистнул: – Если вина не будет – Улиткой переименую!

– Твое слово – против властителя – не катит, – заявил Шкет, входя в дверь и с трудом неся заставленный поднос.

– Поговори мне еще! – грозно пригрозил Корень, потом наклонился к Белому. – Что значит «Шкет»?

Белый пожал плечами. Корень усмехнулся. По одному приходили советники, рассаживались на отскобленные стулья за отскобленный стол, осушали кубки, вываливали свои затруднения. Стремительно нарастал ставший уже привычным гвалт, когда говорят все одновременно. Последней пришла Синька, не являющаяся советником, но как маг часто присутствующая на Совете и активно в нем участвующая.

Белый отодвинул стул по левую руку от себя, усаживая девушку. И это простое действие как-то сразу обратило на себя внимание. Все замолчали. Раньше Синька сидела по правую руку от Жалеи. Место по правую руку властителя – место Стрелка – пустовало. И место по левую руку пустовало. Всегда.

Всегда по левую руку властителя на пирах и приемах сидела его жена – властительница. И вот – по левую руку командира, смущаясь, сжалась на стуле Синька.

– Я вас собрал сегодня не только для того, чтобы решить, когда и куда пойдем… – начал Белый.

– Мы… решим? – спросил Корень. Он был простолюдин и вовсю пользовался пробелами в знании правил поведения, прервал Ала, что выглядело дерзостью.

– Я вас выслушаю и приму решение, – кивнул командир, – как обычно. Но сначала мы займемся другим недоразумением.

Зуб и Жалея опустили головы.

– Кто-то из вас знает, остальным – сообщаю, что я очень хорошо знаю человека, которого Мать Жалея называла Игреком. Лучше меня его знал только Стрелок. И когда Стрелок вернется – подтвердит мои слова.

Все отметили, что не «если вернется», а «когда вернется Стрелок».

– И на эту тему был отдельный разговор. И не раз. И Игрек вас, Матери, очень сильно ругал. И очень нехорошими словами.

– Это за что же? – опять встрял Корень.

– За их тупость, – ответил Белый, хищно оскалившись. – Он им запретил беспорядочные связи с мужчинами. Так как их было мало, а благодарных самцов на войне – завались! Но эти курицы пустоголовые вообще приняли обет безбрачия! Представляешь, как он ругался?!

Корень откинулся и блаженно зажмурился:

– Дед брехал красиво! Заслушаешься!

Корень, Синька, Белый и лицедей, чья очередь сегодня была охранять Синьку, заржали, потому как лицедей очень похоже изобразил лицом Старика и выдал его голосом непонятный речевой оборот.

Советники переглянулись меж собой. Все же непривычно думать, что легендарные люди, герои сказок – это не выдумка, не что-то придуманное баюнами, а – реальное, часто настолько близкое, что можно рукой потрогать. Вот – аж четверо человек, что лично знали Игрека, называли его, по-свойски – Старым, Дедом, а еще Стариком.

– Поняла, Жалея? – спросил Белый с посерьезневшим лицом. – Вся ваша проблема – кости выбеленного Бродяги не стоит. А еще Старый говорил, что любовь – величайшая ценность в человеческой жизни. Многие проживают жизнь, так и не обретя любовь. А уж добровольно отказываться от любви и счастья – вообще дурость. Завтра тебя, Зуб, в очередной раз прибьют, а Синька тебя спасти не успеет. И к какой судьбе вы приговорили своего ребенка? К судьбе выродка? А? Потому – встаньте! Рядом!

Белый достал из пояса и надел на палец, показав всем, перстень с гербом Дома Лебедя.

– Ал Сбитый Зуб! Согласен ли ты взять в жены эту женщину – Жалею? Содержать ее, заботиться о ней, защищать ее?

– Да, конечно! – ответил удивленный Зуб.

– Мать Милосердия Жалея, согласна ли ты встать за мужем, знатным Сбитым Зубом, хранить его Честь, его Кровь и Очаг?

– Да! Конечно! – пискнула Жалея, слезы которой передавили ей горло.

– Правом, данным мне моей Кровью, Силой, данной мне Создателем, Законом, данным мне императором, объявляю тебя, Зуб, и тебя, Жалея, мужем и женой. Храните друг друга, пока Смерть не разлучит вас. Жених, поцелуй свою невесту.

Но вместо поцелуя Зуб и Жалея падают перед Белым на колени.

Белый начал ругаться, вырывая свои сапоги из рук своих советников.

– Зуб! Бл… ты старая! Да очнись же ты! А вы что ржете? Да уведите же этих влюбленных безумцев! У вас – отгул до завтра! До завтра, я сказал! Да уйдите же вы!

Зуб поднял Матерь Милосердия на руки, она обхватила его за шею. Так, пряча лица друг у друга в волосах, и вышли.

– Шкет, проследи, чтобы шеи себе не переломали от радости! – крикнул, свистнув, Корень.

Пока все смотрели в спину новобрачным, Синька дернула Белого за рукав:

– А мы? – спросила она шепотом на самое ухо Белого.

– А вы – еще маленькие! – так же шепотом ответил им Корень, что не только услышал, но и умудрился прежде ответа Белого прибежать к ним, сунуть свое лицо между ними, сказать, а потом еще и оттереть Синьку от командира.

Корень тут же вцепился в локоть сестры, незаметно, но силой усадив ее за стол, возвестил:

– Торжественная часть окончена? Хорошо. Пора вернуться к делам! Синька! Ты готова доложить по состоянию наших раненых?

– Готова.

– И чего ты ждешь? Пока падаль не переродится в Бродяг? Работаем!

Белый схватил Корня за бычью шею, потряс его, сказав:

– Растешь!

– А то! – ответил Корень, выкручиваясь от захвата и садясь на стул наоборот, верхом, развернув его спинкой к столу, наливая сам себе вина. Потом, подумав, налил и Белому из того же кувшина. Нарочито проигнорировав кубок Синьки – мала еще!

* * *

Караван выходил из горящего города.

Повозок не стало больше, а вот коней – намного больше. Намного. Кони были навьючены до предела. И все равно – очень многое из того, что хотелось бы взять, безжалостно бросалось. Бросали даже золотые изделия, если они были габаритные и тяжелые. Вместо золота брали зерно для прокорма коней. И магически сохраненную конину – для прокорма людей. Кроме конины другого мяса не было. Не считать же человеческое мясо едой?

Кстати, по этому человеческому мясу возникло несколько вопросов. Первое – Белый попросил магов разобраться, как была сохранена человечина, которой были заготовлены огромные подвалы аккуратных мясных брусков. И этим вызвал целую бурю с трудом скрываемых эмоций магов и остальных советников.

– Ты собрался использовать это мясо? – набычившись, спрашивает Комок.

– Синька, посмотри, наш Старший Маг – не перегрелся? А? Ты что такое говоришь, уважаемый? Я – моряк. Все детство я провел не в Пустошах, а – в море. А знаешь, что самое страшное на корабле?

– Пожар, – ответил Шепот, передернув плечами.

– Тухлое мясо – самое страшное. Люди травятся, но жрут, от голода. Насколько возрастет дальность морских переходов, если мы разберемся, как они сохраняют мясо? Мясо же бывает не только человеческое? Так?

– Да и дальность пеших переходов, – кивнул Корень.

– Мы попробуем разобраться, – склонил голову Комок. – Прошу простить меня за дерзость.

– Пустое, – отмахнулся командир.

– Тут еще проблема, – поднял руку Тол. – Я сверил книги учета этого мяса.

Все уставились теперь на него.

– Мне надо было, для себя, хотя бы понять – сколько они людей извели. И для чего они это сделали? А у них оказался очень строгий учет жертвенного мяса. У них – даже у казначея – учет кое-какой. А мяса – такой, какого я и не видел никогда! Что-то новое. И – очень толковое!

– Новое, говоришь, толковое, – Белый нахмурился. – Запахло тухлятиной… Тухлыми пауками…

– Так вот! Я сопоставил приходные книги. И вычислил, сколько тысяч человек они извели, мрази. Но они учитывали все. Весь расход. И – сколько осталось. Но на две трети – не сходится. Две трети мяса – просто испарилось. Или его увезли так, что никто не видел. Ни у одного я не нашел воспоминаний о вывозе тысяч возов мяса.

– Пауки, – выдохнул Белый, – старый враг! Мы теперь для них не только куклы на нитках, а – пища.

И от слов Белого всем стало вдруг зябко.

Белый обернулся и посмотрел на навьюченных тюками коней и ослов. Со способом сохранения мяса маги разобрались быстро. Каждая отдельная составляющая этого способа магам была хорошо известна. Любой маг воздуха или воды, ну кроме совсем ленивых, умел убрать лишнюю воду или водяной пар из куска мяса. Почти любой из магов этих стихий, не задумываясь особо, магией сушил себе промокшую одежду. И многим было знакомо заклинание Стазиса из общей школы. Просто никто не пытался применять Осушение вместе со Стазисом – к еде. Поняв это, маги – да и сам Белый – были немало удивлены такому простому, но хитрому решению. После обработки мясо должно было быть помещено в Поле Стазиса, а артефакты, генерирующие это заклятие – не редкость, изготовляются даже слабыми артефакторами, и легко могут обеспечить, чтобы воздух, а соответственно и пар, не имел доступа к заготовкам.

Шепот чуть ли не сутки подряд работал, устав скорее физически и морально – Осушение расходовало очень мало Силы. А Стазис мог обеспечить любой их маг, но он не требовался – склады Ужгорода были полны Камней Стазиса. Теперь на конях навьючены тюки, где в каждом – по артефакту и бруски конины или свинины. Но свинины – совсем мало.

Маги все поняли в этом способе, кроме жидкости, которой обрабатывали мясо ужгородцы. Этой же густой, почти черной жижей люди Гадкого Утенка пропитали кусок конины и нашли, что мясо приобрело отвратительный вкус. Потому решили обойтись без неизвестной жижи.

Пока Шепот обрабатывал приносимые ему запасы, остальные маги экспериментировали. И – развлекались. Очень уж их поразила простота и ловкость этого способа. Вытягивали воду и воздух из всего, на что падал глаз. Из уже сваренной каши изъяли всю воду. Кашу можно было вытряхнуть из котла. Получившийся сухарь был безвкусным, но – легким. А если его залить кипятком – обратно получалась каша. Не такая вкусная, как свежесваренная, но съедобная. Как только нашли этот способ, то Шепот стал «обрабатывать» не сырую конину, а варенные с травами и солью куски готового к употреблению мяса. Такие мясные сухари были намного легче вяленого мяса, а при недолгой варке в кипящей воде мало отличались от обычного вареного мяса.

И все это еще на сутки отложило выход их отряда из Ужгорода. Мясо убитых коней, забитых свиней варили всюду, безжалостно изводя на дрова для костров дерево строений и мебель Ужгорода. До первых столкновений с поднимающимися Бродягами… Убитых было слишком много в городе. Люди Гадкого Утенка просто физически не могли расчленить каждого павшего. Некоторые и перерождались в Бродяг.

Белый опять обернулся, наткнувшись взглядом на Зуба, которого было и не узнать.

Как ни странно, наспех проведенная церемония обручения Зуба и Жалеи, по большому счету – незаконная, никак не изменила Мать Милосердия. Легкая и жизнерадостная, она осталась сама собой. А вот Зуб преобразился. Из сумрачного наемника, надевшего на себя крест, Зуб стал тем, кем и являлся всегда – воеводой, бывшим властителем. Его спина распрямилась, плечи развернулись, взгляд стал тверд и спокоен. Выражение лица перестало нести печать тяжких раздумий, приобрело свойственное знатным – слегка надменное – выражение властности и уверенности в своем праве. Белый попросил Зуба объяснить это изменение в нем. Зуб сказал, что тень бесчестья Жалеи его так угнетала. А теперь – он в своем праве.

Но уже вечером Гадкому Утенку пришлось опять напяливать на палец печатку с гербом Императорского Дома и массово обручать сложившиеся за это время пары. Народ, видя изменения во внешнем виде Зуба, сразу выведал про их таинство брака и толпой пришел к командиру, требуя проведения ритуала. Ибо – «тяжко жить во грехе!». На удивленное возражение Белого, что он не клирик, ему был ответ: «Вы – наш владыка, князь! Вы – чище святош!»

На глаза попалась фигурка Синьки и развеселый колпак лицедея, надетый поверх шлема. Вид девушки теплом отозвался в груди Белого. Они наконец смогли вырвать время друг для друга. Белого немного удивило, что в отсутствии Стрелка «Мертвый Круг» – скрытность их отношений – обеспечивал сам Корень, до этого самый ярый противник их соединения.

Потом глаза Белого зацепились за хвост их каравана, где шли Безликие. Так они стали себя называть. Белый все же взял с собой выживших ужгородцев. Безликими назвали они сами себя. И первым был – Госш, бывший десятник стражи Ужей. Он завязал себе лицо тряпкой и стал себя именовать «Безликим». Этакий обет, как у крестоносцев. За грехи, что он совершил. А за ним – его старший внук, единственный выживший в этой бойне из всей его большой семьи. Многие видели, как он, молча, с каменным лицом, сидел, раскачиваясь, над обгоревшими телами родных, как резал себе лицо раскаленным ножом, как срезал себе волосы с головы, вместе с кожей. Если бы кругом не было безумия, не творилось бы подобное на каждом шагу, его поступок удивил бы всех. Но в тот день – все сошли с ума. От злости, ярости, отчаяния, от пролитой крови.

Тем же вечером Госш, закутанный в окровавленное тряпье, нашел Белого и попросил принять его обет. За себя и своего внука. Белый, честно говоря, не знал, что ему делать и как на это реагировать… Потому замер, не зная, как поступить. Госш молчание командира воспринял как ожидание, пал ниц и произнес Клятву Обета, самим им же и выдуманную.

И теперь их – больше двух сотен. Безликих. В основном женщины и дети. Белый вздохнул. Обуза!

Не узнать было и ополченцев. Победа над Ужами, которых они уже привыкли бояться, преобразила их. Изменили их облик и богатые трофеи, снятые с тел ужгородцев, из вскрытого Арсенала Ужа. Теперь каждый воин в отряде выглядел как бывалый наемник, а скорее – как бывалый крестоносец.

Плохо то, что только выглядели. Белый понимал, что если встретится им войско Ужа – им не выстоять. Хорошо то, что они – теперь вооруженные, бронированные, уверенные в себе – стали намного сильнее самих себя – недельной давности. И это как-то уравновешивало понесенные ими потери в битве за Ужгород. Как бы ни была сильна Синеглазка, как бы ни были искусны Матери Милосердия, ополченцы, в ярости битвы не жалевшие сами себя, понесли очень серьезные потери. Под началом Зуба теперь было только четырнадцать десятков. При этом половина десятков не была сформирована полностью. В одном десятке было вообще только четыре человека. Еще трое поправятся, встанут в строй. Если бы погиб десятник, надо было бы десяток расформировывать. Но они очень просили оставить их десятком. А-а! Пусть будет так! Меньше сотни человек в четырнадцати десятках. Все войско Зуба. И это – вместе с крестоносцами.

Ловкачи Корня, которых сначала присоединили к егерям Слета под командой Стрелка, теперь поглотили людей Слета. Просто – циркачей было в разы больше. Даже сам Слет воспринимал себя скорее ловкачом Корня, чем егерем. Ловкачи все так же исполняли обязанности ближнего и дальнего дозора, вооружены и снаряжены теперь были не в пример лучше, каждый теперь был одвуконь. Все же Ужгород слыл городом коневодов.

Белый тоже ехал на новом коне. Сзади – заводной, навьюченный личным скарбом Белого – тощей седельной сумкой. Так что Белому – опять привыкать к новым коням, притирать новую упряжь и новое седло.

Если бы не чутье – не пришлось бы привыкать и притирать. Рассыпался бы на куски, как предыдущая упряжь и бедолаги крестоносцы, что даже понять не успели, что та Сеть Света не свяжет их, а рассечет на куски.

Белый посмотрел на восток. Туда, куда Мастер Боли увез Пятого. Там были земли Змей. Тол сумел восстановить из допросов пленных и снятия воспоминаний павших приблизительную картину Затемнения этих земель и жителей этой земли.

Что породило нехилую тревогу Синьки. Она не могла понять, зачем Белому самому разбираться с Потемнением. Она считала, и не без основания, что безумие заразно. Она металась, мучилась, но боялась сама поговорить с Белым, зная, что правды не услышит, что Белый ее будет успокаивать, убеждать, что все хорошо, что все – под контролем. Потому она озадачила брата.

Корень подошел к проблеме издалека. Крутил вокруг да около, так и не дойдя до прямого разговора. Ему хватило объяснения разумника. Тол ему объяснил, что Белый копается во всей этой мерзости не потому, что ему нравится, а для того, чтобы найти способ противостояния этому Помутнению. Корень ушел сильно впечатленный.

Прямой разговор состоялся только после того, как Тол доложил о метаниях и сомнениях брата и сестры. Белый вызвал их обоих и честно признался, что очень напуган массовыми сумасшествиями людей и не знает, как этому противостоять. Эта зараза может прийти и в земли Лебедя, если уже не пришла. Слишком долго Белый не был дома. И он мог застать там такую же картину – брошенные поля и сады, сожженные города, люди, пожирающие друг друга. Клирики, не защищающие прихожан, а сдирающие с них шкуру. Настоятель, не несущий Слово Создателя Триединого, а сеющий скверну и – как Темный Химеролог – создающий ужасных Тварей.

Циркачи согласились, что это – самая страшная угроза даже не им, а всем людям Мира. Но Синька была против, чтобы Белый сам этим занимался.

– А кто? – грустно спросил Белый. – Кто? Церковь? Ну, про настоятеля вы уже знаете. Император? Простое введение полков – что даст? Перебьют всех прокаженных. А если сами Имперские полки – помутнеют? Ордена Триединого Старый схлопнул.

– Схлопнул? – переспросил Корень.

– Ну, они решили убить Старого. Теперь Ордена обескровлены. Воины Света их покинули. И сам Старый схлопнулся. И-и-ех-х! Ну? Кто? Кто, если не мы? Из основного состава Красной Звезды остались только я, Пятка да Марк. И где он, Марк?

– Это не тот ли, что убил Пращура? – удивился Корень.

– Так бы Старый и дал себя убить в спину! Ага! Поверю, как же! И после этого – меня Марк выволок из пещеры до ее обрушения. Меня, а не Старого. Без прямого приказа Старика Сумрак бы так никогда не поступил! Даже если бы он предал – он выволок бы голову Старого – ради знаний, которых там было больше, чем во всем Книгохранилище университета. Но он бросил Старого, а спас меня. Значит, Старый был жив на тот момент и это – его приказ. А – зачем? Почему я, а не он? А? А не для того ли, чтобы я оказался именно здесь, именно – сейчас?

– Получается, что правду говорят, а я не верил… – тихо сказал Корень. – Если он знал все заранее… Он и есть Триединый. Триединый Старец.

– Не знаю, – пожал плечами Белый. – Он не выглядел Богом. Он казался человеком. Причем – не очень хорошим человеком. Но очень живым. Полным страстей, желаний, страхов, сомнений. И он любил. Правда, я так и не понял, кого из них. А может, всех. Если он – Триединый… Тогда… И ты, Корень – тоже Триединый. И я. И ты, девочка моя…

– Сам ты… – возмутилась девушка, но когда до нее дошел смысл слов Белого, вспыхнула, озарилась радостью. – Мальчик! Мой!

– Так! – поморщился Корень. – После намилуетесь. Что-то я совсем запутался. Начали про заутреню, закончили – за упокой. Что делать-то? – Корень вскочил и заметался по помещению.

– Ну, как тот же Старый сказал: «Делай, что должен!»… – улыбнулся Белый, целуя пальчики Синьки.

– И что мы должны делать? – не понял Корень.

– А что мы до этого делали? – спросил его Белый.

– Тебя домой сопровождали.

– Вот и делай, что должен. Ты – глава дозора. Делай, что должен. Мне нужно знать, как идти в земли Лебедя. Мне нужно знать, как спасти названого внука Триединого.

– Все же ты думаешь, что Дед – это Старец? – замер Корень. – Сам же сказал, что он не был похож на бога.

– А как должен выглядеть бог, чтобы быть похожим на самого себя? – усмехнулся Белый, откидываясь на спинку стула. Как бы ни выглядел тощим юноша, стул жалобно скрипнул.

– Ну, не знаю, – пожал плечами Корень, скидывая кольчужный капюшон и почесывая затылок. – Как по мне, Бог – велик, могуч, безошибочен, загадочен и непонятен. Каждый должен сразу ощутить его силу, его…

– Ну, ты только что описал именно Андра. Велик телом и разумом, могуч силой и мыслью, каждый сразу ощущал, что он – самое странное, что они встречали. Сколько он успел наворотить? За столь недолгий свой срок! Так? И, как оказалось, он был – безошибочен, но загадочен и до сих пор не понятен.

– Боги всегда казались чем-то очень далеким, – сказала Синеглазка, смотря в стол, – а Дед был такой… живой. Не верится, что боги бывают вот так… Так… близко. Что мы, лично, с Ним знакомы.

– И не с одним, – еще шире усмехнулся Белый. – Одна из них и не скрывалась. В открытую называла себя Матерью. Матерью Жизни и Смерти. А мы – не слышали.

Синеглазка ахнула, закрыв рот рукой. Из ее глаз брызнули слезы. Она вскочила, опрокидывая стул, убежала. Корень – молча – проследил за ней взглядом, посмотрел на посерьезневшего Белого, поклонился, тоже вышел. Белый сложил руки на стол, уронив на них голову. Он тоже очень сожалел, что упущена возможность хотя бы еще задать пару вопросов этим… людям? Богам?

Больше к этой теме не возвращались. Но этот разговор еще больше сблизил их. Корень, державшийся показательно независимо от командира, изменил свою позицию, став верным помощником. Ну, а Синька…

Приятные воспоминания резко сменились болью. Болью душевной. Эхом невыносимой боли, которую испытывал Пятый. Белый поймал глазами Синьку. Она смотрела на него, закусив губу, сжав кулачки. Она… тоже чувствовала.

Мастер Боли опять начал пытать их названого брата.

Белый излишне резко дернул поводья, разворачивая коня, до его хрипа. И погнал коня, обгоняя караван. Прочь! Прочь! На восток. Туда, куда увезли Пятого. Увидев его маневр, стража командира тоже пришпорила коней.

* * *

– Потери? – строго спросил командир.

– Двое ранено. Один – тяжело. Отправил их в лазарет, – доложил старшина дозора. – Убито восемь Змей, один оставлен в живых для допроса. Никто не ушел.

Тол уже спрыгнул с коня, увидев злобный взгляд пленника, с ходу пронзил его в живот, насквозь, своим посохом, пригвоздив к земле.

– Поглазей мне еще, мерзость! – прорычал маг.

Белый удивленно смотрел на Тола, невидимый за односторонне прозрачной личиной шлема. Этот поход изменил не только его. Тол не только серьезно прибавил в Силе и Мастерстве (по его словам, Белый не мог этого оценить, как бездарь), но и ожесточился. Еще месяц назад Тол ломал бы волю допрашиваемого своим Мастерством, сейчас же – посохом, болью, грубо и жестоко, без какого-либо изящества.

И это тревожило Белого. Он замечал ожесточение не только за собой, а за всеми, кого хорошо успел узнать. Не говоря уже о безумии Ужгорода. Смогут ли они снова стать людьми после этого похода? Или гниль скверны изменит их окончательно?

Тол закончил дознавание очень быстро. Он выдернул свой посох, кивнув дозорному. Голова Змея откатилась от тела. Тол сам пробил своим посохом сердце уже мертвого пленного.

Перед докладом Тол немного задумался. Потом решительно тряхнул головой:

– Похоже, приплыли мы, командир, – сказал он. – Войско Змей ушло на юг, но тут остались какие-то городки Неприкасаемых.

– Неприкасаемых? – переспросил Белый.

– В этих городках они проходят подготовку и потом становятся Неудержимыми. Вот мы и узнали, куда делись дети со всех городов. И почему их не съели. Над ними проводят работу, как над Черным Братством. Детей легче перестроить. Им меняют личность. И кормят только человеческим мясом и готовят только для одного.

– Для войны. – Кивнул Белый. – Я уже понял. И сколько их?

– В каждом городке – больше тысячи, до полутора тысяч Неприкасаемых, чтобы в результате жестокого отбора получить тысячу Неудержимых. Каждый уже сильнее и искуснее любого из наших воинов. Ну, может быть, кроме тебя. И они просто не ведают сомнений и страха. Не ведают никаких ограничений, нет предела их злобе. Потому – Неудержимые.

– Беспредельщики… – вздохнул Белый, повернулся к Корню. – Старый и это уже знал. Он тебя сколько раз «беспредельщиком» называл?

– Не один раз. Только я не знал – почему. Чаще он сокращал до «беса», или, ласково так – «бесенок». Особо зверолюду доставалось. Меня он иногда называл «отморозком», хотя мы на зиму всегда откочевывали на юг, – покачал головой Корень.

– Придет время, узнаем значение и этого слова. Поймем заодно зачем он так рвался в земли, где замерзшая вода по полгода не тает, – сказал Белый, потом опять повернулся к Толу: – А сколько всего этих «беспредельщиков»?

– Этот, – Тол пнул тело, – знал о четырех городках на этой стороне. Но тут все окружено ими. Кроме того, в самом городе никогда не бывает меньше тысячи воинов. Стража города не участвует в походах. Это Уж увел все, что было. Бывший князь – не таков.

Белый отвернулся от мага. Похоже, что Тол был прав. Они, правда – «приплыли». Им не пробиться до Пятого. И еще не известно, смогут ли они освободить Стрелка, даже если дойдут до Храма Боли, что Мастер Боли не сбежит опять.

И что делать? Может, одному пойти?

То, что Синька едет к нему, он почувствовал давно. Прикосновение ее руки ничего не изменило. Белый думал уже не о спасении Пятого. А о Долге.

Синька напрасно вглядывалась в матовую гладкую сферу его шлема. Белый не изменил поляризацию забрала.

Белый повернулся к Совету, собравшемуся в полном составе за время его размышлений.

– Похоже, братья, сбылись наши худшие прогнозы, – сказал он, так и не открыв шлема. – Я опасался, что наш поход на восток будет обречен. Теперь мы узнали, насколько глубока пропасть, в которую сыпется Империя. Пришло время поворачивать на юг. Командуйте! Да, да, да! Вернемся на ту развилку, пойдем по дороге, насколько нам дадут.

– А потом? – спросил Зуб.

– Суп с котом, – ответил Белый.

– Причем тут кот? – удивился Зуб. – Дороги легко перекрыть.

– Но не перекрывали же до этого?

– Так мы сами шли в западню! – возразил Зуб. – Зачем им мешать нам – самим притащить им несколько возов свежего мяса? А вот если мы захотим сбежать от уготованной ими для нас Жертвенной Ямы, то они совсем иначе будут «дергаться».

Похоже, Зуб тоже стал применять словесные обороты Старого. Кстати, Старый!

– Старый говорил, что наступать надо там, где враг не строит своей стратегии, – сказал Белый. – Если они перекроют дороги, мы пойдем Пустошами. Бросим повозки и пойдем вьючным караваном, как ходят через перевалы.

– Ха! – усмехнулся Зуб. – Хитро! Если даже я не мог и помыслить о подобном, то может сработать! Уважаемый Корень, есть дело для твоих ловкачей. Нам не столько нужны данные о враге, сколько о проходимости Пустошей. Придется вам перемастероваться в землемеров.

– Нам, безродным, что в лоб, что по лбу, лишь бы не скучать! – кивнул Корень, разворачивая коня. – Принято!

– Ну, тогда… не будем терять времени! – закрыл совещание Белый.

Как только караван развернулся и стал уходить прочь от логова Змей, эхо боли Пятого, что чувствовали Белый и Синька, усилилось.

– Они все это время вели нас, – поморщившись, сказал Белый.

Синька была испугана. Она опять собрала весь Совет, где и доложила об усилении пыток Стрелка.

– Тогда становится понятно, почему командир, не являясь ни кровью Стрелка, ни магом, чувствует его, – кивнул Тол.

– И имеет смысл только в том случае, – поддержал Комок, – если они точно знают, кто ты, командир. Хотя даже среди наших попутчиков это не всем известно. Хотя ты и показал печатку императора, удалось утвердить версию, что ты – наместник императора в Красной Звезде. Тем более что это – правда.

– Но откуда им известно то, что и мы узнали лишь недавно, и лишь – заслужив это право? – спросила Жалея.

– Очень просто, – ответил Белый. – Что за все этим стоит – Изначальный Враг. Демоны-змеелюды. И совпадение – змеелюды и Дом Змей – не случайно. Тут мы зримо убедились, какую судьбу Миру готовили эти Разрывники. И что ждало бы всех, если бы не Хранители Престола и Старые… хм, боги? Ну, ладно, не суть! А их охота на меня – не только устранение наследника, но и – месть. Я – этими вот руками – убил несколько змеелюдов. Вернее, ранил, но они – мертвы. Теперь. Мои братья их добили. Потому, Зуб, за тобой усиленный хвостовой дозор!

– Понял! – кивнул Зуб. – И это… надо бы, может быть, поднять скорость хода?

– Надо бы. Может быть, – также кивнул командир, поворачиваясь к Матери Милосердия. – Жалея, посмотри на свое имущество еще раз. С учетом вновь поступивших вестей. Может, там имеется то, что мы потом на месте восстановим? Если дойдем. Если дойдет дело до строительства Обители? А? Обещаю всемерную поддержку Дома Лебедя и Престола.

– Я поняла вас, мой владыка!

И на обочину дороги полетели узлы и свертки, сундуки и ящики. В освобождающиеся повозки грузили недолеченных людей, обессилевших, детей.

Госш низко склонился перед Белым. Он и пал бы ниц, но командир сильно ругался на подобное проявление подобострастия. Госш просил дать Безликим оружие. А Совет был резко против. Удара со спины не хотел никто. И доверия к бывшим людоедам не было никакого.

– Мы – мясо, властитель, – пылко говорил сквозь бурую ткань Госш. – Для них мы все – мясо. Я знаю. Я сам таким был.

– Был? В том-то и дело, Госш, что никто не верит, что «был», а не «есть».

– Я понимаю, владыка Каратель. Грехам нашим нет прощения. Мы забыли заветы Создателя, дали гнили скверны сожрать наши сердца, души и разум. Но и обузой быть – невмочь! Дай нам копья. Просто – колья. Хоть ножи! Поставь перед вашей Стеной Щитов! Мы долгие годы жили, боясь угодить в Жертвенные Клети! Невыносимая это жизнь! Невыносимая! Твои слова истинны – лучше быстрая смерть, чем бесконечная жизнь, которая хуже смерти! Или – убейте нас! Но, встав перед Стеной Щитов, мы хотя бы не напрасно сгинем!

– Это твои мысли? Или – всех Безликих? – спросил Белый.

– Всех, – поклонился Госш.

– Среди вас нет воинов. Только женщины и дети.

– Среди нас нет мужчин и женщин, – возразил Госш, – только грешники. Безликие грешники, отринувшие Создателя. Среди нас нет детей. Им хватило лет, чтобы нагрешить. Хватит и для искупления.

Белый смотрел на этого человека и не верил. Не верил ему, не верил себе. Не верил, что все это вообще происходит. Не верил, что ему надо сделать выбор – послать детей на смерть или убить их своими руками.

И то, и другое – грех. Вот этот Безликий говорит о грехе. Но сейчас он просит их грех взять на себя. Взять на себя перед Создателем.

– Да кто я такой перед Создателем? – воскликнул Белый. – Вам решать, как распоряжаться своей жизнью. Вам выделят щиты, копья. Вам выделят место в строю. И пусть Создатель решит – достойны ли вы Искупления! Я же предупреждаю – даже не пытайтесь повернуть оружие против нас. Лучше – сейчас бегите!

– Нам некуда бежать. Благодарю, Ал Каратель! Истинно – Создатель поцеловал тебя в макушку. Верю теперь, что рядом со Старцем бился ты против демонов. Судьба твоя – в руках богов, они дуют тебе в уши. Мне жаль твоих врагов.

На секунду пустые глаза Безликого стали глазами десятника Госша. И Белый очень хотел бы верить, что не Госша – людоеда, а Госша – стража, верного своему Смотрителю. Того стража, каким он был до Потемнения.

* * *

– Есть погоня, – доложил запыхавшийся Корень, принимая из рук Белого бурдюк с солоноватой родниковой водой, жадно присосался к нему.

– Сколько?

– Не знаю. Больше тысячи. Все небо пылью закрыли, – пыхтел Корень.

– Ну, вот, – улыбнулся Белый, – события загнали нас в обычную вилку. Мы уже не сможем избежать боя. Но мы еще можем выбрать место сражения. Так, брат мой?

– Спасибо за «брата», командир, польщен, – склонил голову Корень. – Найдем место, не сомневайся. И за воду благодарю. Лучше бы вино, но и вода сгодится.

– А вино – тю-тю. Оставим, как приманку.

– Приманку? Что ты задумал?

– Рубить хвосты. Или – ставить растяжки. Я не помню точно, как старые называли это. Зови Совет, думать будем.

Запыхавшийся Корень опять жадно пил воду. И опять – из фляги Белого. Но, поморщившись, вернул.

– Лучше бы вино.

– А вина нет больше. Оставили, как приманку.

– Я знаю. Но зачем все-то? Вот чего в тебе, Птица, не понимаю.

– Ловушка хоть сработала?

– И еще как! Мне вот даже стало интересно, чему вас в этих университетах учат, что даже ты, бездарь, не лучше меня, научил магов их магическому мастерству?

Белый рассмеялся.

– Университет тут совсем ни при чем. Моими наставниками в этом были два хитровывернутых старика – Алеф и Андр. Они это называли «минное поле». А «мины» изготовляли маги, ты же видел. Расскажи лучше, как прошло?

– Егеря Змей нашли нашу «сломанную» повозку. Конечно, нашли и вино. Это хорошо, что Тол выведал, что у них вино под запретом. Ужрались. Пришедшая следом конница тоже начала пить. Дошло до драки! Там кровь рекой полилась еще до «мин» этих. А потом пришли эти… Что все на одно лицо. Их людьми называть язык не поворачивается. Морды – одинаковые, одеты – одинаково. Даже оружие – одинаковое. И делают все – разом. Шагают – разом, идут, как копьем выровненные. Даже копья все разом, вот так – наклонили и разом, так вот и кололи. Жуть. Я даже глаза несколько раз протирал. Казалось, двоится у меня в глазах. Знаешь, как это бывает? Одно что-то, а в глазах – расслаивается. Ну, не суть! Только не двоилось у меня. Хлеб горелый, мне от этого даже самому страшно стало! Все, и все – разом! И команд я не слышал.

– Ты давай по делу, по делу, – напомнил Белый.

– Они с ходу начали бить древками людоедов, те – драться. Хорошая там куча собралась.

– Сколько?

– Ну, смотри. Егерей туда сбежалось с десяток – точно. Конные отовсюду стекались. Десятка четыре. А может, и пять. И эти, вот уж кто истинно Безликие. Там, смотри, в ряду человек пять-шесть. И вдоль коробки – рядов двадцать. Если не больше. И все они чуть не по пояс провалились в землю, как я сломал ту косточку. А потом их всех Ветвистая Молния Шепота приголубила. Я до подхода следующей коробки ждал – ни один не шелохнулся. Потом сбежал.

– Хорошо, – кивнул Белый.

– Вообще – отлично! – воскликнул Корень. – Положили уродов столько, сколько было нас, не потеряв ни одного человека! Давай еще!

– Больше не сработает. И вина нет, да и не станут они таким стадом собираться. Но сломанную телегу надо на их пути бросить. Пусть вокруг нее хороводы водят, время теряют. А нам Силу магов больше тратить нельзя. Это у Старого и Сумрака была куча накопителей. А у нас на четверку магов – ни одного. Даже самого завалящего. Надо место искать. Сколько их там осталось?

– Мразей? Не знаю. У страха глаза велики, а мне – страшно было. Казалось, там их тысячи и тысячи!

Белый усмехнулся. Настоящий трус никогда не признается, что ему страшно. Вот так, мимоходом, сказать, что боялся, может только очень мужественный человек. Сидеть одному в пределах видимости сотен врагов и наблюдать за ними не каждый сможет. Не потеряв голову от страха, не сбежав от них, не кинувшись на врага, в отчаянии, а вернувшись, по пути – совладав с собой, разложив все у себя в голове по полочкам и обстоятельно все доложив.

Белый с каждым днем все больше уважал и ценил этого безродного циркача. Хотя поначалу отношения меж ними не заладились. Корень невзлюбил Белохвоста за его отношения с сестрой, а Белому не понравились дерзость циркача, его необоснованное высокомерие и, как обратная сторона этой же монеты, – пренебрежение к знати. Но теперь Белый понял источник такого настроения акробата. Корень всего, что у него есть, добился сам. А дети знати получили все по наследству, заслугами предков. Часто – не оправдывая возложенного на них звания, бездарно теряя достоинство.

А уж Белый знал, насколько часто достоинство предков не передавалось в последующие поколения. Не сплошь, конечно, иначе традицию выделения знати в отдельное сословие забыли бы давно. Но даже один урод в десятке достойных бросал тень на всю знать. С этим боролись. Но у каждого отпрыска знатного Достойного есть куча родичей. А это – кровные связи. И тронуть недостойного – иной раз так сложно, что проще вызвать такого на поединок. Или – принять его в Имперский полк и отправить в безнадежную атаку. Заплатив за удаление этого отпрыска из знати жизнями ни в чем неповинных воинов императора. Хотя ветераны Имперских полков – тоже не бараны безмолвные, часто отпрыск ломает себе шею, падая с коня, еще до ненужной атаки, этим отменяя бессмысленные смерти.

Но это в Имперских полках. Отборных. А что происходит в их родовых землях, их доменах? Алы – тоже не дураки, заметили, как часто слабые умом и духом отпрыски не возвращаются со службы домой. И сколько спесивых «лорденышей» безвылазно жило в городах и городках – Белый не видел. Да и перед наследником они будут вести себя совсем иначе, чем перед бродячими артистами. А Корень слишком хорошо разглядел их с самой неприглядной стороны. Настолько, что у него зародилась «классовая ненависть», как называли это явление Старые. У них, вообще, все эти сословные отношения были объектом непрекращающихся шуток. Почему – Белый так и не понял. Хотя, что для богов эти сословные различия людей? М-да, правда, смешно…

И у Белого родилась шутка. Он сдержал зуд сиюминутного порыва, решив, что шутка, хорошо подготовленная, намного более смешная, чем сырая, только что рожденная.

– Собирай Совет, брат, думу думать будем.

Корень удивленно посмотрел на командира, пожал плечами:

– Что тут думать? Все же уже «перетерли» до трухи. Сколько можно! – проворчал он, но коня тронул, продолжая ворчать: – Место искать надо, где им по сопатке бить, а не языки чесать.

Он уже ускакал настолько, что Белый с трудом разобрал:

– Вот – знать! Дело надо делать! А они любое дело заговорят. В пустой звук изведут!

– Поговори мне еще! – крикнул ему в спину Белый.

– Пошел ты, командир! На Совет! – крикнул через плечо Корень.

– На колени, Корень! – рявкнул Белый, доставая свой меч, нависая над растерявшимся циркачом, пытающимся быстро сообразить, чем он вызвал гнев командира.

Белый опустил руку на наплечник Корня, придавливая его к земле. Корень рухнул на колени, склонив виновато голову:

«Договорился! Говорила мне мама – язык до добра не доведет!» – думал Корень, видя, как страшный меч командира взлетает в небо в замахе палача.

Синька визжала, птицей билась в руках Зуба. Краем зрения Белый видел закрытое ладонями лицо Жалеи, удивленные и непонимающие глаза и лица советников. Видел, что самострел в руках Лицедея дрожит широкой волной – в голове этого артиста долг перед командиром сражается с преданностью Корню.

Белый не открывал лица. Слишком сильны были его эмоции, а он не хотел бы, чтобы кто-либо видел его чувства.

Меч рухнул. В звенящей тишине пророкотали слова Белого:

– Силой, данной мне по праву рождения, именем императора, во славу Создателя, признаю тебя, Корень, Достойным!

Изумрудный клинок плашмя лежал на склоненной шее Корня. Звенящая тишина взорвалась ревом. В этих криках радости и торжества потонули слова Корня:

– Ну и сука ты, Птица!

– А то! – негромко ответил Белый. – Выбери себе, Достойный, имя, придумай герб и лозунг. Служи императору и Создателю – мыслью, словом и мечом!

– Ты! Ты! Ты! – кричала Синеглазка, пытаясь разбить свои руки о броню Белого.

– Мне очень жаль, что ты не любишь меня! – очень жестко ответило матовое сплошное забрало шлема Белого. Белый отпустил запястья девушки. И это будто разом лишило ее сил. Она села на ноги, ее плечи затряслись в рыданиях. Высокая, подчеркнуто прямая фигура командира уходила от рыдающей девушки к коням.

– По коням! – разнесся зычный приказ Сбитого Зуба.

– Ты унизила его своим недоверием, девочка моя, – сказала на самое ухо Мать Жалея, обнимая Синьку и поднимая ее на ноги.

– Я думала, он зарубит моего брата, – навзрыд выговорила девушка.

– Мы все так думали. Хорошая шутка. Странная, но – яркая. Наш командир перенял способ шутить у Игрека.

– Я боюсь его.

– И я – боюсь. И – люблю его. Как сына. И горжусь им. Но его решения ты не вправе отменить и даже – осудить. Учти это, девочка моя. Или потеряешь его. Он должен быть таким. Жестоким, справедливым, целеустремленным. Иначе – мы все погибнем. Если ты не сможешь принять его именно таким, то лучше сразу его забудь. И никогда не стой у него на пути. Погибнешь от его же руки.

– Что ты говоришь, Жаля? Ты понимаешь, что ты сказала? Это же страшно!

– Еще раз повторяю для глупых девочек – не стой у него на пути! Не пытайся влиять на него! Он – сам себе не владелец! Он – проводник воли богов. Кто ты, чтобы встать у них на Пути? А?

Жалея встряхнула девушку.

– А если не сможешь следовать за ним, как собачка, ожидая, когда до тебя дойдет его время, лучше забудь его! – продолжила Жалея. – Он не сможет по-другому. Он не станет другим. Найди себе другого, на котором не висит ответственность за людей, не висит Судьба Империи.

– Но я люблю его!

– Тогда заткнись и знай свое место, женщина! – Жалея ударила Синьку ладонью по лицу, оставив красные следы пальцев на лице девушки. – Приди в себя! Тут нет твоего возлюбленного. Тут есть – Каратель! В окружении Тьмы. И он уничтожит всех, кто ему помешает. Ты этого боишься? Да? А ты не думала, что если бы он не изменился, не стал тем, кем должен, то мы все давно бы погибли? Не думала? Вижу, что нет. Он уже потерял близкого человека – Стрелка. Не лишай его еще и любви! Как знать, может быть, только твоя любовь и остановит его у края бездны, когда придет время.

– Спасибо, Мать, – Синька ткнулась в вырез платья Жалеи, опять разрыдалась.

– Ей, сопливое воинство! – крикнул с седла свежеиспеченный Достойный, Корень. – Вы собрались дождаться Неприкасаемых? Тогда зачем держите нас? Жить надоело?

– Коря, отвали! – крикнула ему Синька, но встала и взяла поводья своей лошадки, повернулась к Жалее: – Я услышала тебя, Матерь Жалея, я постараюсь.

Корень, слышавший почти все, остальное – домысливший, усмехнулся. Ни секунды он не верил, что его сестра перестанет быть той, кем она являлась, что послушается весьма мудрых слов Матери Милосердия. Ну-ну! Будут им и еще искры от столкновений характеров Синьки и Птицы.

«Хлеб горелый, не прибил бы Лисицу в сердцах! – покачал головой Корень. – Парень-то, оказывается, резкий! Уважаю! Так меня он нае…!»

И Корень рассмеялся в голос.

* * *

Место искали недолго. Или, субъективно, долго – целый день. Егеря-ловкачи исправно, оценивающе осматривались вокруг, пытаясь найти место, подходящее под нехитрые инструкции командира. А чего тут не понять? Корень спросил, как искать нужное место. А на это Белый ему ответил:

– Очень просто. Вон, видишь пригорок. Представь на нем наши повозки полукругом и стена щитов у них. А тебе надо этот пригорок атаковать. Как?

– Ничего, годится.

– А надо найти место, на которое даже лезть не хотелось бы. От страха. От безнадеги. Вот и все.

Вот теперь все и высматривали место, которое не хотелось бы штурмовать. Три места Белый уже отверг. Одно место легко обходилось, со второго нельзя было уйти. И выгодная позиция превращалась в западню. Третье место было отвергнуто без объяснения причин.

Но к вечеру вышли к пригорку, с двух сторон зажатому топкими болотами. Дорога перемахивала по насыпи через запруженный овраг, далее по насыпи шла до пригорка, карабкалась на вершину, а оттуда уже скатывалась дальше.

– Корень, пошли ловкачей найти край топи, – велел командир, осмотрев место. – Если ее не удастся обойти – это то, что мы искали. Да и вечер уже. Привал устраиваем на вершине. Тем более, что мы не первые такие умные.

Вокруг были следы постоянных стойбищ. Кострища были выложены камнем, камнями же были выложены невысокие стены, хоть немного, но прикрывающие от ночных ветров. И даже стояла выдолбленная из куска скалы ванна – поилка для скотины. Караван за их спиной втягивался на эту насыпь, зримо показывая, как пойдет враг, потеряв главное свое преимущество – численное превосходство.

– Магам – отдыхать. Остальным – осматриваться! – махнул рукой Белый, смотря на север.

Столб пыли на горизонте был виден. Преследователи были уже близко.

Белый поспешил вниз. Пригорок был довольно крут, уставшие кони без помощи людей не затянут повозки на вершину. Но и обороняться будет легче. Задавить их массой Змеи не смогут – кругом вязкая топь. Теряется и их преимущество в коннице, которой Белого могли раскатать еще вчера. Но конница плетется вместе с пешими колоннами. Или они боятся Белого после падения Ужгорода, или решили дать боевую выучку этим Неприкасаемым.

Из повозок выстраивали стену, поднимая борта, как щиты, закатывая колеса в подрытые ямки и стопоря их. В повозках устанавливали все четыре осадных стреломета, снятых с башен Ужгорода. Белый чувствовал, что понадобятся. И запретил их, тяжелых, выбросить, когда на обочину летели операционные столы Сестер Боли.

Было у них много и ручных самострелов. Намного больше, чем стрелков, умеющих из них стрелять. А умеющих попадать стрелами в цель – еще меньше. Именно поэтому Белый организовал невиданное – стрелковые расчеты. За каждым стрелком закрепил по нескольку подростков и женщин, как ополченцев, так и Безликих. И стрелки стали учить их взводить и заряжать самострелы. А самых лучших стрелков, самых метких, поставили на стрелометы. На них стрелок также должен был только наводить орудие и стрелять. Крутить ворот, накладывать метровые стрелы должен был расчет.

Пока устанавливали повозки, пока крепили стрелометы, стемнело. Пристрелять не успели. Расчеты занялись бесконечными взведениями и зарядками самострелов. При этом на них кричал стрелок, другие воины стучали с наружной стороны щитов обухами топоров и древками секир, толкали, пинали, быстро доведя до слез не только женщин, но и подростков.

– А как вы хотели? – кричал Зуб. – В бою все это и будет! Крики, раны, огонь, смерть. А вы должны зарядить и подать! Зарядить и подать! Иначе – сожрут.

И в данной ситуации «сожрут» – очень даже буквально.

Остальные в это время копали утрамбованную, черствую корку Пустошей. Копали неглубокие, но – рвы, снося землю в мешках, в узлах, да и просто – в подолах, к повозкам, засыпая их по самое дно, полностью похоронив в земле колеса повозок, образуя невысокую, но – стену.

Копали небольшие, по ширине лопаты, неглубокие – на глубину лопаты – ямки. Но часто, много и беспорядочно. Конечно, если смотреть под ноги, ничего в них опасного не было. А плотный строй? А конная лава?

Конечно, Комок все это сделал бы лучше, быстрее, но Сила магов дороже золота. И каждый понимал, что они и живы до сих пор только потому, что с ними маги Красной Звезды.

Ловкачи доложили, что восточного края топи не нашли, а с запада топь пропадает в зарослях измененных скверной растений. И из зарослей на них уже бросались мелкие измененные Твари.

– Твари – это хорошо, – кивнул Белый. – Значит, Бродяг нет. А если они мелкие – не полезут. А были бы рядом крупные Твари – мелочь уже разбежалась бы. Корень, едрить тебя, ты что, в этой топи купался?

– Упал я, – пробасил Корень, ножом счищая белесую от соли грязь. – Сапог в топи оставил, вырвал ногу, а сапог как корова языком слизала. Потому и плюхнулся.

Никто не засмеялся. Топь – опасная вещь.

– Посветлу, выведай мне конный путь через скверные заросли в обход топи.

– Отсюда – туда? Или – наоборот?

– Отсюда – им в тыл. Хотелось бы и наоборот, но там – как выйдет. Всем, кто умеет верхом, с полуночи коней подготовить и отдыхать. Ты понял?

– Что тут непонятного? Обычный удар в затылок. Сделаю. У нас и бабы умеют верхом. Их – как?

– Тоже берем. Но ставим в самый зад строя. Добивать. Да-да, ее – тоже, – добавил Белый, видя вопрос в глазах Корня.

– Я ей саблю Стрелка отдам.

– А сам?

– Конному копьем удобнее. И топор у меня есть на длинном черенке. Пойду я, командир. Ты бы отдохнул.

Белый махнул рукой, отпуская Корня. Какой тут «отдохнул»? Вон они, бусами выстроились – Зуб, Госш, Жалея. Хорошо хоть маги спят. А то и они пристали бы! С очень важной… ерундой.

И Тол со Слетом ушли вчера. Вчера проходили в обход одного из бывших городов. Неизвестно почему Змеи превратили свой же город в склеп, в кладбище. Весь город – руины и пожарище. Дорога шла через город. Но, не желая пробиваться через восставших Бродяг, решили обойти город за внешним кольцом валов, по Пустошам, обходя издали найденное скопление освежеванных Бродяг, так и стоящих спиральным завихрением. Тогда Тол и попросил разрешения попробовать привязанный им к себе артефакт уродов, похитивших Стрелка. Тол говорил, что этот артефакт помогает как-то избегать нападений Бродяг на владельца артефакта. Но чтобы выяснить, как именно работает этот медальон, надо провести «натурные испытания».

Белый вызвал к себе Слета.

– Возьми с собой самых лучших своих людей. Не много, большой отряд сильно заметен. За голову этого неразумного разумника отвечаешь передо мной. Если зарвется, а я их, ученых, знаю, – вяжи и уволакивай. Все понял?

– Понял, командир. Сделаем! – ответил Слет, склоняя голову.

– Удачи вам! – напутствовал Белый.

А теперь Белый жалел, что отпустил разумника в его изыскания. Выдержат ли удар Неприкасаемых его ряды – без ментальной и моральной поддержки Тола? Да и пятерка бывалых егерей – серьезная сила в его разношерстном войске. Сам, своими руками, командир ослабил свою позицию. Белый ругал сам себя сочными оборотами Старого.

Егеря людоедов еще ночью пытались «пощупать» оборону Белого. Порубали их, в гон, дозорные Белого. Еще и обменялись залпами самострелов с конницей Змей, уже на заре. Но боя дозорные не приняли, отошли к узилищу, пешком, за поводья переведя коней через ловушки и рвы. Рвы можно было если не перешагнуть, то перепрыгнуть – точно. За ночь траншеи заполнились мутной водой топи. А маленькие ямки – нет. Так и стояли сухие.

Когда всадники прошли, Зуб стал выстраивать за первым рвом, на насыпи – стену щитов, перекрывая дорогу. Стену – слабую. Лишь два ряда щитоносцев. В первом ряду, как и просил Госш, – Безликие. На колене, поставив щит на землю, полностью укрывшись им. Второй ряд – ополчение, поставив щиты на щиты первого ряда, крышей накрывая строй. А вот дальше – стрелковые расчеты.

Конница Змей пыталась помешать построить стену, посматривая на поднятый над возникшим из ниоткуда укреплением черный стяг с белым крестом, но была отогнана десятками стрел, и начали они, как бешеные собаки, нарезать круги, влетали в топь, падали с коней в жижу.

Но враг накапливался.

Однако и Зуб перекрыл перешеек через топь щитами, уже топорщащимися стрелами. Обстрел с обеих сторон был пока малоэффективен. Люди Белого укрылись щитами, а попасть в скачущего всадника – сложно.

Змеи накопились в количествах, которых им показалось достаточно для пробивания тонкого строя крестоносцев, они выстроили конный клин и пошли в атаку.

Вот тут и собрали свой урожай стрелы крестоносцев. Попасть в плотный строй всяко проще, чем в одинокого всадника. А длинные стрелы стрелометов, пролетев над головами щитоносцев, пробивали любые щиты, любые доспехи, сбивая всадников с коней. Одна стрела пронзила сразу двоих. Падали кони, затаптывались павшие всадники.

Но конникам это было привычно. Плановые потери. Кому как повезет. Но вот что было им не привычно, так это два ряда длинных пик, поднятых перед черными щитами с белыми крестами. Они на всем разгоне влетели в ров с водой, падая с коней, и налетели на этот лес наконечников, нанизываясь на пики.

Хрипели и кричали раненые кони, хрипели и кричали раненые люди, грохотали удары в щиты, со звонким хрустом лопались древки пик.

Как и было уговорено, как только конница встала, Безликие прижались к земле, накрываясь щитами. По их спинам, по щитам – бежали ополченцы, большей частью теперь не отличимые от крестоносцев – все с крестами. Они с разбегу пронзали людоедов копьями, стаскивали их с коней крюками алебард, рубили их топорами, пронзали мечами.

А через их головы летели стрелы, без затруднений пробивая легкие доспехи открывшихся всадников.

Задние ряды конницы сначала давили на вставшую голову атакующего клина, но увидев, как стремительно валятся всадники, подобно хлебу под серпом, стали разворачивать коней, унося ноги от этого черного знамени.

– Один – ноль, – сказал Белый. Он, как и положено командиру, стоял под стягом – собственным плащом, растянутым на перекладине, в качестве флага.

Бегом несли в тыл раненых и убитых. Зуб орал клыканом, выстраивая заново строй, но крестоносцы увлеклись добиванием Змей и сбором трофеев, не слушали его.

Гадкий Утенок повернулся к Корню:

– Иди, помоги Зубу, постучи там самым тупым – в печень. И уводи всех умеющих верхом оттуда. Как будешь готов – отходи без особого знака. Я к вам подойду позже.

Корень побежал вниз. Белый не стал смотреть, как они будут сбивать с увлекшихся кровавой жатвой людей помутнение рассудков. Надо было жевнуть чего-нибудь. Получив по носу, Змеи теперь будут ждать пехоту. А вот как подойдут сотни Неприкасаемых, станет не до еды.

– Как ты? – спросила Синька, видя, как Белый, с отсутствующим видом, жует распаренное мясо с черствой краюхой хлеба.

– Нормально, – ответил Белый, скосив глаза на девушку, но даже не пошевелившись.

– Ты прости меня, дуру, – пылко прошептала Синька.

– Простил уже, – повел плечами Белый. – И ты меня прости. Попала под горячую руку. Зудит эта ментальная связь с Пятым. Ну и сука же этот Мастер Боли! Пытает его, чтобы мне досадить! Это надо же таким злоумышленником быть, чтобы установить между нами, бездарями, Ментальный Мост! Ох, и силен же этот бывший настоятель.

– Искусен, – кивнула Синька, – как жаль Стрелка!

– А нечего было одному по Пустошам носиться! Тебя тоже касаемо! Поняла?! Если еще и через тебя будут меня пытать, вскроюсь!

– Тебя тоже касаемо, – девушка положила свою ладонь на наруч Белого. – Все норовишь от стражи сбежать. Той же болячкой страдаешь – считаешь, что именно с тобой ничего не случится. Считаешь себя самым-самым? Забыл – на каждую хитрую рыбу…

– Найдется рыба хитрее и крупнее, – кивнул Белый. – Старик, правда, говорил чуть иначе.

– Старый – тот еще сквернослов, хоть и бог. Но и на него нашлась своя рыба. Будь осторожен, Белик, хорошо? Очень тебя прошу. Я не смогу жить без тебя. Обещай мне.

– Обещаю, – кивнул Белый, поднимаясь, нервно поведя плечами, пошел.

Синеглазка осталась одна. Она поправила волосы и стала одевать шлем. Когда бармица перекрыла свет, девушка вдруг поняла, что он слишком легко дал ей обещание. Слишком. Зная, что не сможет его выполнить. И не желая его выполнять. Не желая останавливаться на полпути. Слезы помогли узкому подшлемнику проскочить по лицу.

* * *

– Красиво идут, – вздохнул командир, глядя на ровный прямоугольник коричневой черепахи, топающий по дороге.

Неприкасаемые – прямо с марша – пошли в атаку, на ходу выставили копья, закрылись щитами, образовав сплошную корку из щитов.

– Вот! – ткнул пальцем Гадкий Утенок. – Это – «черепаха»! Видишь, Зуб? А что ты прошлый раз сделал?

Сбитый Зуб, молча, нахлобучил шлем, натянул на ладони боевые перчатки, подхватил топор и большой щит, пошел к стене щитов, выстроенной за вторым рвом.

Стрелы самострелов били в обшитые бурой кожей щиты Неприкасаемых, застревали. Большие стрелы стрелометов ударяли в панцирь щитов со звонким грохотом, пробивая щиты, больше чем наполовину погружаясь внутрь. Кто-то из Неприкасаемых при этом спотыкался, но недолгая брешь в щитах тут же закрывалась, и «черепаха» продолжала накатываться по дороге, как рок неизбежности.

И этот вид накатывающегося бурого прямоугольника вызывал трепет. И мага разума нет. Некому поддержать, некому изгнать страх из сердца.

– Стрелковые расчеты! – закричал командир. – Залпом!

Разом четыре длинные стрелы ударили в строй Неприкасаемых. Разом четыре прорехи в их щитах. На несколько секунд только. Но за это время и самострельщики разрядились в эти прорехи, раня, убивая Неприкасаемых.

Строй бурых щитов восстановился. Новые Неприкасаемые быстро перестраивались, занимая места павших и раненых. Но тут – еще четыре стрелы ударяют в щиты, пробивая и щиты, и щитоносцев. В бреши опять ныряют стрелы.

Пока коробка Неприкасаемых дошла до первого рва и трупов коней и всадников, успели дать пять залпов. А вот на рву стрелы собрали богатый урожай. Первый ряд Неприкасаемых спрыгнул в ров, подставив спины другим бурым воинам. Но это вызвало временное расстройство сплошного щитового панциря. В щели тут же устремились стрелы, а ранения бурых вызывали цепную реакцию волнения щитов и проникновения в бреши стрел.

Но коробка Неприкасаемых продолжала накатывать на тонкую линию защитников черного стяга.

Первый ряд Неприкасаемых накатил на двойной лес пик. Отклоняя наконечники щитами, руками, телами. И тут же – продавливая строй Безликих. Крестоносцы били секирами в щиты, умирали, пронзенные сразу тремя-четырьмя копьями. Стрелы, выпущенные в упор, в открывшиеся лица Неприкасаемых, никак не сдерживали их напора.

Их не сдержал даже удар магией земли – десяток Неприкасаемых взлетел над землей, поднятый на Клыки Скал, десяток был покалечен. Но следующие ряды бурых ломали узкие каменные пики, рвались в бой, топча павших Неприкасаемых.

Зуб скомандовал отход. Но как отходить, когда стена щитов плотно увязла в схватке с Неприкасаемыми, когда умирали Безликие, беззащитные и бессильные против выучки бурых? И как отходить спиной вперед по перекопанной ямами дороге? Конечно же отход превратился в беспорядочное бегство. Бежали стрелковые расчеты, бежали крестоносцы, бежали Безликие. Под стрелами Змей, метаемыми через головы Неприкасаемых, поражаемые в спины.

– Сейчас! – крикнул командир. – А то их строй рассыплется!

Комок опять вырастил узкие каменные пики прямо под ногами Неприкасаемых. Шепот дождался, когда между плотным строем бурых и бегущими союзниками появится разрыв, и ударил Шаровой Молнией. Белый искрящийся шар резво влетел в самую середину бурой коробки, взорвался ветвистыми молниями, с треском и грохотом. Неприкасаемые тряслись, как припадочные, сгорая заживо, сердцевина их строя рухнула на землю. Резко завоняло предгрозовым небом, горелой шерстью и паленым мясом.

Казалось, еще один шарик молнии – не останется ни одного Неприкасаемого в живых, но маги отошли в самый тыл, опять улеглись под дощатый навес, усиленный свежеснятой конской шкурой.

– Зуб, – взревел Белый, – строй!

Стрелы били в расстроенные порядки Неприкасаемых, Зуб пытался собрать воинов в ударный кулак. Но и Неприкасаемые собирали ударный кулак, несмотря на потери, усиливающиеся с каждой минутой. Чем меньше их оставалось, тем эффективнее был обстрел. И идти им теперь приходилось по телам павших, проваливаясь ногами в ямки. Само это действие не приносило им вреда. Но наступающий в яму Неприкасаемый ожидаемо нырял вниз, раскрываясь сам, открывая брешь в строю. И стрелы тут же находили себе жертвы.

Зуб, наконец, смог организовать какое-то подобие строя, но атаковать было бессмысленно. И крестоносцы продолжили пятиться вверх по склону, выжидая момента, давая растерявшимся бойцам время одуматься, вернуться в строй.

И вот настал нужный момент. Бурой коробки больше не было. Ее не из чего Неприкасаемым было строить. Они, продолжая падать под постоянным обстрелом, перестраивались в стену щитов.

– А-а-а! – кричали крестоносцы, набирая разбег вниз по склону, беспорядочной лавиной накатывая на ровные бурые ряды.

Стрелковые расчеты перестали посылать стрелы в бурые фигуры, боясь застрелить своих же. С грохотом, два строя столкнулись. Белый увидел высокий взмах топора Зуба, его удар, проламывающий щит Неприкасаемого. Тут же Зуб, всей массой и силой разгона, набранного со склона, бьет плечом в этот щит, вбивая щит и щитоносца в глубь строя. В образовавшуюся щель ныряют, рыбкой, сразу двое мечников, крутя мечами, подрезая ноги врагов. И, как подрубленные деревья, Неприкасаемые валятся.

– Два – ноль, – сказал Белый, перенося свое внимание с места схватки, где уже все решилось, туда, вдаль. Где по дороге пылили остальные Неприкасаемые.

Первая бурая коробка уже была близко – шагах в тысяче. Показалась и вторая. Конница Змей откатывалась от узилища схватки к коробкам Неприкасаемых. Но Неприкасаемые не ускорились, не спешили на помощь гибнущей сотне. Наоборот – замедлялись, видимо, решив накопить силы для удара. Значит, у них есть передышка.

Белый повернулся к укреплению. Бегали дети и женщины с подоткнутыми за пояса подолами, сверкая голыми, грязными ногами. Разносили связки стрел, уносили раненых на тот склон высотки, где Матери Милосердия и Синеглазка оказывали им помощь.

Белый сжал кулаки – потери оказались больше, чем он рассчитывал. И – намного больше. Он рассчитывал еще раз встретить Неприкасаемых на насыпи. Но встречать уже было некем.

Неприкасаемые оказались даже более сильным войском, чем он боялся. Они шли напролом, невзирая на потери. Равнодушные к стрелам, к неудобствам перекопанной дороги. И выучка их, стойкость, храбрость были выше, чем можно ожидать от тщедушных подростков.

Ведь, как оказалось, это были всего лишь дети. Подростки. Дети, захваченные Змеями в плен в порабощенных городах. Их собирали в отдельных местах. Как-то обрабатывали, учили, готовили из них воинов. Воинов, каких еще не знал этот Мир. Используя приемы порабощения разума из практики Черных Обителей, детей превращали из людей – в бездушное оружие. Неприкасаемых невозможно было победить. Их невозможно было обратить в бегство, они не могли признать себя пораженными и сложить оружие. Неприкасаемых можно было только убить.

А этого не было еще в Мире. Вся тактика сражения – выигрышная тактика, победная – строилась на сокрушающем ударе, ломающем волю к сопротивлению противника, его полководца и воинов, на принуждении к сдаче, к сложению оружия, а не к истреблению врага. И величие полководца определялось как раз наименьшими потерями. Это означало, что он умом своим, опытом и знаниями, выучкой и составом своего войска настолько превосходил воеводу противника, что победа была сокрушительной, оттого – малокровной. Ведь войска противников в основном состояли из наемников. Зачем убивать того, кого завтра ты же и наймешь под свое знамя? Как убивать того, кто уже сложил оружие, узнав его, вспомнив, что год назад он плечом к плечу сражался вместе с тобой? А большие потери, необоснованная жестокость к врагу, долгая мясорубка равного сражения ставили клеймо бездарного полководца на воеводе. И после этого – ни его не наймет ни один князь, ни один властитель, ни к нему не пойдут стоящие, нужные и ценные, оттого ценящие себя наемники.

На землях Змей готовилось какое-то новое, совершенно иное войско. Войско захватнической войны. Войско из людей, или уже не людей, которые не смогли бы заниматься ничем, кроме битв. Неспособные жить вне войны. И Белый Хвост отчетливо это понимал. И осознавал, что именно это – главная угроза для Империи, а не людоеды. И даже – не массовое сумасшествие. Тысячи таких неудержимых, бесстрашных воинов – подчиненные единой воле, неспособные на не выполнение приказа – сметут любое разношерстное воинство любого владыки. Даже Имперские полки ничего не смогут противопоставить Неприкасаемым.

Через несколько лет эти подростки в бурой одежде станут матерыми убийцами и весь Мир падет к их ногам. Марш их ровных коробок не смогут остановить малочисленные дружины. Даже если собрать все войска всех знаменосцев императора в одном месте это не сделает из этого сборища полноценное войско. Разный уровень подготовки наемников, разное снаряжение, отсутствие привычки биться строем, отсутствие привычки подчиняться. Выучка и управляемость бурых перетрет в кровавую пыль любое количество ватаг наемников. А невозможность быстрого пополнения войск делает любую крупную битву решающей. И проигранной… Наемников в Мире почти постоянное и ограниченное количество. А оторванные от кладки камней, строгания дерева, лепки глины и вспахивания земли – не воины, а жертвенное мясо для Неприкасаемых. Да и сбор ополчения – путь в голодную пропасть. Без рабочих рук Мир вымрет от голода. В Мире подножным кормом не выживешь. Нет тут подножного корма. Не оскверненного.

Вот взять хотя бы крестоносцев, что добивали этих одурманенных детей. Умение биться в них возрастало с годами и напрямую зависело от количества проведенных битв. Никто же никогда не готовил воинов нарочно, умышленно. Подготовка, умение наемника было личным делом самого наемника. Потому в Мире довольно ограниченное число умелых бойцов. Их ровно столько, сколько могут прокормить, сколько еды и золота могут выделить властители на их совокупное содержание. Не больше. И уровень наемников разительно отличается. Зуб на поле боя – как волк в загоне для овец. И он такой один во всем отряде Белого. Конечно, каждый бурый – все равно что щенок перед Зубом или Белым. Но точно так же и Безликие, и вчерашние ремесленники – щенки перед Неприкасаемыми. А Неприкасаемых – тысячи. Зуб убьет их десяток. Белый – сотню. А их тысяча в каждом городище, если верить познаниям Тола. И каждый разоренный город увеличивает численность Неприкасаемых.

Через пару-тройку лет от поступи бурого войска содрогнется Мир. И будет уничтожен. Мир, каким его знал Белый Хвост, перестанет существовать. Если не перебить их сейчас, в зародыше. Пока это дети. Пока этот гнойник не созрел и не залил коричневым гноем Империю.

Мимо застывшего стальным изваянием Белого бегали люди. Носили раненых, трофеи. Брели уставшие бойцы. Зуб уводил выживших к повозкам.

– Нет, Зуб, – покачал головой Белый. – Мы должны их еще раз встретить в узилище. И дать магам возможность со всей возможной пользой израсходовать Силу.

Зуб поклонился, опустив глаза. Стал разворачивать людей. У многих бойцов, у слишком многих Белый увидел обреченность в глазах. Но они подчинились, пошли на дорогу. Но шли, как на смерть. Да так оно и было! На смерть. Если сотня Неприкасаемых растерзала их строй, пробила их ряды, как стрела пробивает льняную рубаху, то что они смогут противопоставить трем коробкам бурых убийц?

А три маршевые коробки Неприкасаемых слились в одну ударную колонну. И пока стояли вне досягаемости самострелов.

– Два и три, – считал шепотом Белохвост, – и еще пять. Если я не ошибся в расчетах.

Эту построенную коробку они, может, и перебьют, с помощью магов. А вот как, и главное – кем, отбиваться от еще пяти сотен бурых и конницы?

Зуб уже не смог перекрыть все узилище стеной щитов. Сдвоенный ряд щитоносцев стоял лишь в самом центре, прямо на дороге.

Белый остановил Госша, что возвращался из тыла, залитый кровью.

– Что там случилось у тебя? – спросил командир.

– Часть Безликих перед лицом страха отказались принять искупление. И побежали, – поклонился Госш, пряча глаза.

– Это они тебя?

– Да, Каратель.

– Значит, дело не в страхе, – Белый сокрушенно покачал головой. – Они повернули свое оружие против нас же. А ты скрываешь это от меня.

– Это мой позор, Каратель. Все малодушные убиты.

– Из страха смерти не идут на смерть, – покачал головой Белый. – Не от страха они повернулись и напали на тебя и на моих людей.

– Из страха люди идут на гораздо худшее, чем смерть, о, Великий. Самые ужасные, самые мерзкие дела человек и совершает из страха смерти. Боясь смерти, можно сделать своих же детей и внуков людоедами и грешниками. И убийцами детей. Прости меня, Каратель, мне надо выжечь в себе страх. Надо болью искупить грех.

Госш поклонился и побрел вниз, к стене щитов. Слышавшие этот разговор Безликие бросали стрелы и самострелы, брали копья и бурые щиты, плелись за ним. Стрелки было начали возмущаться, но видя, что Белый никак не реагирует на эту выходку Безликих из расчетов, вернулись к своим самострелам и стрелометам, перераспределяя оставшихся помощников и заряжающих.

Белый вдохнул воздуха побольше и начал кричать:

– Какая разница, когда и где кто из нас умрет? Сегодняшней ночи никто из нас не увидит. Безликие падут первые. Потом – падут и остальные. Удара восьми сотен Неприкасаемых нам ни за что не сдержать! И от них – не убежать! И куда бежать? Уже сколько дней пути – разоренные, сожженные, мертвые города. В которых двигаются только Бродяги. И, кажется, уже весь Мир разорен и сожжен. Во всем Мире – только людоеды и Бродяги. И – мы! И куда бы мы ни пришли – это безумие придет следом. Тогда – зачем идти? Чтобы умереть – уставшим? Чтобы съесть лишний кусок безвкусной конины? Выпить лишний глоток соленой воды?

Белый осмотрел слушающих его людей.

– Тогда – зачем бежать? Незачем! Я не побегу! Я тут встану! Я тут останусь! На этой безымянной дороге, на этом безымянном пригорке. Но и эта зараза через меня не пройдет! Вы со мной, люди свободного Мира? Вы со мной?

– Да! – дружный рев был ему ответом.

Белый прошел к стене щитов, встав позади женщины, плечи которой ходили верх-вниз от страха и рыданий, но свой щит и копье она держала крепко. Лишь наконечник копья плясал в такт ее рыданиям. По бокам Белого встали маги. Белый посмотрел в их лица. Комок подмигнул ему.

Белый усмехнулся самыми краешками губ. Прав был Старый – нельзя побороть страх. Страх сильнее. Его надо… принять. Сжиться с ним, как со старым, мерзким, противным, но – другом. И только тогда ты увидишь выход там, где других ждет смерть. Смерть от страха. А вот тогда и посмотрим, кто будет смеяться последним!

* * *

Грозный бурый строй Неприкасаемых разом, в полной тишине, опустил копья, и все разом шагнули. От их шагов дрожала земля. Чувствуя, как холодеет где-то под желудком, Белый стал говорить, так громко, как смог:

– Мне тоже страшно. Посмотрите на них. Это наша смерть. Но это не только наша смерть. Это – смерть всего! Всего Мира!

Белый помолчал, набирая воздуха, давая людям проникнуться осознанием неизбежного.

– Посмотрите на Неприкасаемых! Пристально. Это дети. Это ваши дети. Из ваших детей сделали Тварей. Бездушных Тварей. И если мы их не остановим – тысячи и тысячи детей оденут бурое! Тысячи и тысячи женщин лягут на жертвенный камень под жертвенный нож Мастеров Боли, чтобы прокормить этих вчерашних детей человеческим мясом.

Белый еще помолчал.

– Таким ли мы видим будущее Мира? Такой ли судьбы мы хотим своим детям?

И после недолгого молчания закричал:

– Нет! Не бывать такому! Это – мерзость! И боги против этого! Именно поэтому мы с вами – здесь и сейчас! Триединый в лике Старца и Матери привел нас сюда, чтобы в нас с вами Триединый воплотился в лике Воителя. В лике Карателя! Чувствуете, как Сила Триединого наполняет ваши сердца? Боги с нами! Кто против нас? Стреляй! Бей! Рви эту мерзость!

Щелчки самострелов и стрелометов потонули в реве сотни глоток. Белый видел восхищенные и удивленные взгляды магов, Зуба.

– Стоять! Стоять! – ревел Зуб. – Держать строй!

Только что едва стоящие на ногах, едва не роняющие копья из потных, слабых пальцев, люди едва не побежали в атаку на ровные бурые ряды, марширующие шаг в шаг, строем, от чего земля дрожала и гудела.

– Молодец, – прошептал Комок, наклонившись к Белому.

– Сплюнь, сглазишь! – сказал с другой стороны Шепот.

– Не отвлекаться! – рявкнул на них Белый.

Стрелы били в бурый строй без какого-либо урона. Стрелометы так же исправно пробивали щиты, но их удары были подобны камушкам, бросаемым в набегающую морскую волну. Бурый строй щитов смыкался над павшими, продолжал накатываться коричневой стеной на тонкую цепочку людей Белого.

– Я готов, – пророкотал Комок.

– Давай! Вломи им! – закричал Белый, которого вал бурых щитов тоже давил, морально. – Стрелки! Готовсь!

Клыки Скал, хорошо освоенные Комком, горячо им любимые, выскочили из земли на всем протяжении перешейка, круша бурых подростков, ломая, пронзая, убивая, калеча. Многоголосый вой боли и смерти столкнулся с ревом торжества с этой стороны поля боя. Стрелы жадно впивались в открывшиеся цели, пронзая тонкие доспехи из человеческой кожи Неприкасаемых. Стрелки вскидывали заряженные самострелы, спускали держало, передавая разряженные самострелы помощникам. Еще залп, еще.

Бурая толпа, осыпаемая стрелами и проклятиями, просочилась сквозь Клыки Скал, опять собиралась в строй. Комок, тяжело дыша, исподлобья, смотрел на них. Крупные капли пота текли по его носу и щекам. Его борода уже топорщилась мокрыми сосульками.

– Давайте, давайте, собирайтесь кучнее, твари! – бормотал он, баюкая на пальцах заготовку заклинания.

Шепот бросил короткий взгляд на мага земли.

– Моя очередь, – усмехнулся он, бросая в бурый строй, один за другим, четыре мяча Шаровых Молний, с грохотом лопающиеся в бурой толпе ветвистыми молниями. С треском и грохотом белые разряды прыгали по плотным рядам, пробивая целые просеки в бурой коробке построения Неприкасаемых. Опять завоняло грозой, паленой шерстью и сгоревшим мясом. От близкого буйства магии, от ярости стихий воздух стал кислым. Несколько бурых фигур – горели.

Но выжившие Неприкасаемые упорно смыкали ряды, перейдя на бег, набирая разгон для неотразимого удара. Многочисленные ряды поглощали промежуток между противоборствующими сторонами, легко перепрыгнули первый ров с водой, почти доверху забитый трупами.

Комок еще раз применил Клыки Скал, опять поднимая десятки тел над землей, калеча еще десятки, но бурая волна протекла сквозь каменные пики, как жидкий навоз сквозь вилы. Молнии били в эту толпу, унося десятки жизней, но Неприкасаемые все равно бежали в атаку.

– Последний удар, – прохрипел Комок.

Маг земли взмахнул руками – в бурую волну, будто стряхивая заклинание с пальцев. Лавина бурых щитов резко встала, проваливаясь в землю, провалившиеся во вдруг превратившуюся в топь землю падали. Задние ряды с прежним упорством ломились вперед, затаптывая уже завязших, увязая сами, тоже падали в жижу.

– И чем они отличаются от освежеванных Бродяг? – крикнул командир. – Безмозглые животные!

Хорошо заметно было глазу, как широкий и глубокий строй Неприкасаемых резко теряет свою глубину, затаптывая самих себя в безразмерную топь заклинания Комка.

– Все! – просипел бледный Комок, закатывая глаза и оседая на землю. Его тут же подхватили и понесли наверх.

Как только Комок потерял сознание, дорога под ногами Неприкасаемых вновь стала твердой, похоронив в себе больше сотни этих зомби, еще несколько десятков напрасно дергались, заключенные в ловушку, растаптываемые соратниками, спешащими в атаку.

Шепот вновь стал бросать в бурую толпу Шаровые Молнии, выбивая широкие проплешины в строе Неприкасаемых. Не знающие усталости стрелки Белого продолжали засыпать бурых врагов стрелами. Разбитый строй Неприкасаемых, не способный полностью закрыться щитами был уязвим к стрелам, собравшим свою богатую кровавую жатву. На глазах скукожившееся бурое воинство с безумной решимостью рвалось вперед.

– Отходим! Быстро! – рявкнул Белый.

Удивленный Сбитый Зуб, морально приготовившийся стоять насмерть именно на этом месте, на целую секунду опоздал повторить приказ. Потому командир проревел вновь:

– Бежим! Быстро! Наверх! Все! Бросайте щиты!

Полетели наземь большие щиты, люди разворачивались и неслись вверх по склону. Некоторые утыкались в землю, словив в открытую спину стрелу от конных стрелков Змей. Но остальные очень резво карабкались на укрепления, спеша укрыться за их толстыми щитами, сколоченными из разобранных повозок, завешенных освежеванными шкурами павших коней, подсаживая друг друга, передавая друг другу оружие, затягивая друг друга за воротники, за пояса, за ремни перевязи.

Белый повернулся к Шепоту, сказал ему:

– Пошли!

Но маг с отрешенным видом, с бегающими в глазах белыми молниями не слышал его, продолжал творить свои заклинания. Белый встряхнул мага, но – без какого-либо результата. Шепот не осознавал ничего вокруг, поглощенный своей магией. И Белый безжалостно ударил открытой ладонью мага. Да так, что голова Шепота чуть не завернулась за плечо, а капюшон плаща мага слетел с головы. Но белые разряды из глаз мага пропали. Он с непониманием уставился на Белого.

– Беги, тупорылый! Беги, мать твою за ногу! – крикнул в лицо Шепоту командир, разворачивая его и толкая в спину.

Но Шепот сразу же попал ногой в яму, запнулся, упал. Белый взвыл, резко дернул мага за плащ, с треском плотной многослойной ткани, поднимая Шепота, ставя его на ноги. Шепот побежал, хромая, волоча свой посох по земле, держа его за самый конец.

Белый развернулся, извлекая свой длинный меч, встал на пути бурой набегающей волны. Тело его пошло судорогами – так организм перестраивался, готовился к переходу в состояние Упоение Боем, когда выброс сил желез внутренней секреции изменит его тело, изменит восприятие мира его сознанием. Меч Белого описал плавную восьмерку, разгоняясь, взлетел в небо.

Сбитый Зуб, уже сорвавший голос и начинавший впадать в отчаяние, ударил кулаком по загривку очередного непонятливого воина его отряда, невообразимой сборной солянки, которую гений командира и немалые усилия его помощников все же сделал войском. Победоносным войском. Но, с отчаянием, Зуб начинал понимать, что сегодняшний бой выиграть невозможно.

Зуб покосился на набегавшее войско Неприкасаемых и замер. Он увидел бегущего, прихрамывающего мага, командира, в одиночку вставшего, широко расставив ноги в низкой стойке, между магом и бурым набегающим морем и раскручивающего свой меч.

– Ты! Ты! И ты! И вы – трое! – взревел Зуб севшим голосом, тыкая пальцами в воинов, выглядящих наиболее свежими. – Вниз! Спасти мага! Быстро!

Бойцы прыгали вниз, пробежали до Шепота.

– Стрелки! Прикрывать командира! – опять кричал Зуб.

На людей за этой хлипкой стеной нападало оцепенение, от одного к другому, как цепная реакция. Сиплый рев Зуба заставлял людей посмотреть вниз. И они замирали, смотря на одинокого латника, вставшего перед сотней бурых Неприкасаемых, забывая такие важные дела, какими они занимались до этого.

Зуба чуть не столкнули вниз борющиеся Синька и Корень. Корень едва успел поймать обезумевшую девушку, чуть не вытолкнув Зуба вниз. Крестоносец восстановил равновесие, обратным движением руки, без замаха, ударил девушку под грудь, выбивая воздух из ее легких, сразу осаживая девушку на пол, в объятия брата. Жестоко, конечно, но сейчас не время для нежности и обходительности. Бой – жестокое время. Время резких действий.

– Очнись, дочка! – сипло выдохнул Зуб в лицо Синьке горячим дыханием. – Не вставай между Паладином и Нечистью!

Видя удивленные взгляды от его слов, Зуб усмехнулся:

– Всегда мечтал увидеть настоящий Танец Клинка!

А потом, повернувшись к своим людям, крикнул настолько громко, насколько смог:

– Смотрите! Танец Клинка в исполнении Мастера! Такого вы больше не увидите! Стрелки! Не зевать! Прикрывать командира!

Сотни глаз скрестились на фигуре Гадкого Утенка.

Бурые бежали уже без строя, разбитого магией, ямами в земле, потерями, бежали – кто как. Первый Неприкасаемый, бегущий на командира без щита и шлема, держа копье двумя руками наперевес, споткнулся, сбитый стрелами, рухнул. Следующие двое замерли и осели, уже мертвыми, как будто умерли сами, а не меч Паладина их убил. Фигура командира смазывалась, плыла между врагами, заставляя их замирать или отлетать. Клинка командира почти не было видно, он мелькал, как крылья стрекозы, проходя через бурых вскользь.

Движения Гадкого Утенка в самом деле напоминали танец. Быстрые, смазанные, но движения – плавные, точные, выверенные, как танец. Шаг, пируэт, шаг, разворот, приставной шаг вбок. Все зрители сразу поняли, почему такой бой называется Танцем Клинка. Казалось, Гадкому Утенку играет музыка, а он танцует, плавными, грациозными движениями двигаясь по полю боя, не допуская ни одного лишнего, ни одного напрасного движения. Но его партнеры по танцу умирали. Быстро и – сразу.

Завороженные зрители не могли оторвать глаз, видя, как одинокий воин уничтожает противников десятками, как бурый поток перемалывается, теряя руки, головы, истекая кровью, они отлетали от командира, как мухи отлетают от раскрученного колеса повозки.

Зуб потряс головой, изгоняя наваждение. Он тоже «залип» от этого завораживающего зрелища. И очень хорошо, что смог взять себя в руки. Стал тормошить бойцов, формируя отряд для вылазки.

– Сейчас он выдохнется и станет полностью беззащитен. Никакой человек не может долго жить в таком состоянии. Даже Паладины. Вперед!

Десяток воинов спрыгнули вниз, помогли затолкнуть мага на стену, побежали к мясорубке, которую организовал их командир. И Зуб, много повидавший на своем веку, выживший в десятке битв и схваток, все верно рассчитал – он подхватил обессилевшего командира на руки, воины укрыли их щитами и побежали наверх, преследуемые Неприкасаемыми.

Вот пал один воин, пораженный копьем в спину. Запнулся еще один, раненный в ногу стрелой, развернулся лицом к врагам, выставив щит и занеся топор. Он успел ударить топором два раза. Один его удар был отбит щитом, второй удар достиг цели – бурый рухнул с перерубленной ногой. Но потом бурый поток захлестнул крестоносца, взлетели и рухнули копья, как приговор для этого крестоносца. Бурые бежали дальше. Еще один крестоносец пал около самой стены. Брошенное Неприкасаемым копье вошло ему точно в поясницу.

Но отряд, устроивший дерзкую вылазку, уже был поднят на стену. В Неприкасаемых полетели копья, камни – вдобавок к стрелам, которые не переставали валить воинов в коричневых одеждах.

Неприкасаемые пытались с ходу штурмовать стену, выстраивая лестницы из своих спин, забираясь друг другу на плечи, но – сыпались вниз, битые стрелами в упор, поражаемые копьями и топорами, как только их головы показывались над щитами. И Неприкасаемым не хватило численной массы, чтобы продавить оборону отряда Гадкого Утенка. Уже – не хватало.

Как по команде, хотя команды никто не слышал, Неприкасаемые все разом прекратили бой и стали выстраиваться в «черепаху», закрываясь щитами от непрекращающегося обстрела. Коробка бурых щитов, совсем маленькая против той, что еще час назад выстраивалась там, перед узилищем, стала пятиться по заваленному телами перешейку.

– Все же не безмозглые, – удовлетворенно сказал Зуб, вставая на одно колено и повиснув на собственном топоре. Годы брали свое, он уже не мог так же долго, как в молодости, махать топором и столько бегать в броне.

– Стрелкам – прекратить! Самострелы! Как у вас с зарядами? – отдышавшись, крикнул Зуб.

– Есть еще, – крикнул один из стрелков, махнув рукой. Щелкнули три стреломета (один сломался, лопнула дуга, порвав тетиву, разворотив крепления дуг), посылая три длинные стрелы, пробивая три бреши в коробке бурых щитов, – но стрелы бы с трупов собрать не помешало.

– Под обстрелом конных Змей? – спросил Зуб.

– Добровольцы есть? – крикнул один из бывших ремесленников, обратно надевая шлем. – За мной!

– Прекратить! – крикнул командир, поднимаясь на повозку. Личина его шлема была прозрачная. На осунувшемся лице горели решимостью глаза. – Перещелкают, как кур. Отдохните, поешьте, горячего взвара выпейте. Там еще пять сотен этих безумцев. Силы нам понадобятся. И стрел хватит. Теперь мы не сможем их встретить внизу и продержать под обстрелом. Сразу полезут на ограду. Силы вам понадобятся, потому – отдохните, отдышитесь.

Командир подошел к Зубу, положил руку ему на плечо. Зуб поднял голову:

– Продержимся, командир, не сомневайся, – сказал он.

И Зуб улыбнулся, добавив:

– Спасибо за Танец Клинков. Всегда мечтал овладеть. Или хотя бы увидеть!

Слова Зуба потонули в реве восторга. Люди, было, кинулись обнимать командира, но кто-то сообразил первым, что это – неуместно, рухнул на колено, преклоняясь. За ним – остальные.

Белый поклонился людям в ответ, махнул рукой Корню. Некоторые воины поднимались и шли за командиром. Остальные смотрели им вслед. И неизвестно было никому – чья доля окажется легче. Тех, кто тут, на ограде будет встречать бурых, или тех, кто будет конным строем атаковать их сзади. Все же сотня воинов на этой хлипкой стене и полсотни всадников – ничто против более чем пяти сотен бурых Неприкасаемых и сотни конных Змей.

* * *

Зуб смотрел в спину командира, потом перевел взгляд глубже, туда, вниз, где был развернут лазарет, тщетно пытаясь разглядеть среди женских фигур в этих нелепых белых колпаках свою жену. Но взгляд его упорно натыкался на мага Жизни, что своей броней и ярко-зеленой юбочкой, нелепой на броне – выделялась на фоне Матерей Милосердия.

Синька, молодая, резвая, подскочила к командиру, но он, резко дернувшись, что-то сказал. Будто ударил. Синька отпрянула, замерла обиженно, развернулась на каблуках и побрела к раненым.

Зачем он так с ней? Понятно, он командир, она – лишь маг. Но… И так все выжившие уже знают об их слиянии. Не слепые. Понятно, что командир не хочет огласки, но среди них не осталось никого, кто не был бы обязан жизнью ему или ей. Молчать будут даже под пытками. Зачем он так резок с этой, довольно милой и доброй, смешливой девочкой? Зачем заставляет ее лить слезы. Да и Жаля – тоже заняла какую-то жестокую позицию. Зуб ни слова не сказал жене, но не понял ее.

Зуб вдруг понял, что относится к командиру по-отечески. Осознавая всю степень своей дерзости. Все же командир – наследник Империи, Белый Хвост. Чего юноша не раскрывал, но и не смог скрыть. Но Сбитый Зуб уже нажил седины, нажил сотню шрамов, но так и не стал отцом. А годы и жизнь требуют свое. Именно от этого и появилось такое отеческое отношение к командиру, каким бы нелепым это ни казалось. А от этого – отеческое отношение и к Синьке, как к дочери. И от этого – боль их резких столкновений.

Если бы кто иной, а не командир, попробовал бы не то что резкое слово – взгляд косой бросить на девушку, растерзали бы до состояния освежеванного Бродяги. Синеглазку все в этом отряде не то, что любили – боготворили. Молились за нее. Сам Зуб уже несколько раз был ею возвращен к жизни. И сегодня еще раз она его «починила», как говорила она сама. А Зуб – не самый слабый воин. И не было в подчинении Зуба ни одного бойца, хоть раз не поднятого на ноги магией Синеглазки. То, что не все носят кресты – виновато отсутствие материи и краски. А так – каждый бы стал крестоносцем. И за мага Жизни любой, не раздумывая ни удара сердца, отдаст жизнь.

Но это – командир. И ему люди обязаны не меньше. Гадкий Утенок не только принял их под свое владычество. Он их вел, учил чему-то. Даже – Зуба. Мало кто понимал, что делал с ними командир, что из них «лепил» и зачем? Но, каждый ощущал, что каждый из них стал другим. И никогда не станет прежним. И на себя вчерашнего каждый смотрел с презрением. И за это люди будут умирать. С гордостью!

Хотя бы этот Танец Клинка. Только утром воины спросили Зуба, почему командир, такой великий воин, не сражается сегодня. Тот же Танец показал, что Белый Хвост – воин, каких никто из них еще не видел. Зуб людям ответил, что – так надо. Ответил, как надо было ответить. Зуб знал, что надо говорить, чтобы не уронить достоинство властителя. Но сам не понимал.

И только сейчас Зуб понял. Цель командира – не перебить врагов. И даже – не спасти их, его знаменосцев. Его цель – именно эти изменения, что происходят в каждом из них. В бою, в крови, в смерти и огне. За лицом и фигурой рослого, но – юноши, скрывается умудренный большим опытом мудрец, владыка, просчитавший каждый путь, каждое последствие – на многие дни, если не на годы, вперед. И все им совершенные действия имеют далеко идущие последствия.

И от осознавания этого Зуба распирало. Быть под началом такого владыки – гордость, честь! А быть в его раскладах значимой фигурой – достижение! Иначе стал бы он срывать покровы со своей тайны и показывать всем свое истинное имя ради исполнения заветных желаний какого-то старого, битого наемника, ради сохранения чести этого старика? Стоило увидеть, как заиграли Силой линии печатки на пальце командира, как не осталось сомнений, что Гадкий Утенок – Лебедь. А Лебедей в Мире – двое. Хотя всем казалось, что только один из них еще жив – император.

Считавшийся погибшим наследник раскрывает свою тайну ради обручения простого наемника и Матери Милосердия, нарушая этим не только свою скрытность, но и отрицая обычай, устав Милосердия, словами самого Игрека.

Зуб покачал головой – он оказался, неожиданно для себя, на таких высотах власти, что голова кружилась. Чтобы это опьянение прошло, Зуб осмотрелся. Грязь, стоны, кровь, кишки, вонь хорошо возвращают с небес на землю. Наследник, место которому в позолоченном дворце, тут с ними отбивается от помешанных людоедов. Зуб опять покачал головой, но тут же вскинулся и заорал:

– Куда?! Мать твою об угол! Три раза! С переворотом!

Тот же воин, что вызвался добровольцем вырезать стрелы из тел, все же ослушался приказа командира, схватившись за щит, перемахнул на ту сторону укреплений. Отвлеченные криком Зуба, люди бросились к щитам и увидели очень странную картину.

Этот доброволец зарезал раненого бурого, что очень нудно выл под стеной, окунул два пальца в рану, положил пальцы на лоб и провел ими до подбородка, оставляя кровавую полосу по лбу, носу, усам, губам, бороде. Воин еще раз окунул пальцы в рану, проведя по лицу еще одну полосу – от уха до уха, по скулам, через нос. На лице его появился кровавый крест.

– Даю обет… – закричал воин, – пред ликами богов! Жизнь свою посвятить командиру и достопочтимой Синеглазке. И отдать жизнь в бою со скверной! Во имя Триединого – Старца, Воителя и Матери! Сердце мое укрепит Старец, поведет меня – Воитель, а упокоит меня – Мать!

Зачарованные этим воины наверху дружно выдохнули. И горохом посыпали вниз. Зуб и сам не заметил, как оказался внизу, лишь только почувствовав чужую кровь на губах понял, что тоже орет посвящение себя Триединому. И командиру – земному воплощению Воителя.

Их грозную клятву Небеса приняли. Небо начало хмуро заволакивать стальными тучами. Грозный Триединый обратил на них свой суровый взгляд.

Стало страшно. Не подвести бы богов!

Белый задумчиво пил уже второй кубок горячего и сладкого взвара. Но его еще потряхивало. Ватные пальцы на деревянных руках не чувствовали чаши, спина болела и с большим напряжение воли держала тело вертикально, ватные ноги ныли.

Все эти неприятности были ожидаемы. Это – расплата за Упоение Боем. За те пару сотен ударов сердца, что живешь и сражаешься, подобно богам. Но спустя это, очень недолгое время как будто с разбега налетаешь на каменную стену – полная беспомощность.

Именно так Белый и был чуть не убит тогда при атаке его Бессмертных – строя крестоносцев. Конь Белого был убит. Белый успел войти в Упоение Боем, потому успел спрыгнуть с убитого коня, приземлиться прямо в строю, расчистить себе место. Но, когда сила тела была вычерпана Упоением, его забили беспомощного. И если бы не старик Андр, умер бы. Истек бы кровью. И никакой Корень Жизни не помог бы.

Корень, сидящий рядом, насторожился, отставил свой взвар, встал, повернувшись к вершине.

– Что-то я не пойму, – процедил он.

– В бою человек чуть трогается умом, – пожал плечами Белый, – и совершает очень странные, на взгляд постороннего человека, но очень значимые для него самого поступки.

Корень смотрел теперь на него, не понимая. Но Белый не видел этого взгляда – смотрел прямо перед собой невидящим взглядом, говоря поверх курящейся чаши, как будто ведя давний разговор с кем-то, возможно – с самим собой:

– Это кажется безумием. И это изменило их. Навсегда. Они еще смогут шить сапоги, строить дома и обихаживать скотину, но уже – совсем иначе. И даже их дети не будут понимать – зачем их отцы собираются на задворках и устраивают драку – стенка на стенку. До синяков, до крови, до сломанных носов и ребер. Не будут понимать, что без этого жизнь пресна и пуста. Вкусивший волчьего молока боя насмерть не станет прежним. Никогда. Умерший однажды от страха, под конной атакой, но убивший этот страх в себе не станет уже обывателем. И теперь они, встав перед выбором – смерть или бесчестие, примут совсем иное решение. Выбор их будет другим. Они теперь знают, что победить страх можно только уничтожив источник страха. И выберут страшный конец. А не бесконечный страх. Но всем остальным – мы покажемся непонятными безумцами.

Белый не увидел, как Корень ушел. От полудремы размышлений его отвлекло то, что чаша опустела. А жажда не иссякла. Только тогда Белый поднялся. И увидел возвращающихся воинов, лица которых были перекрещены кровью. Их одежды и щиты так же были измазаны полосами крови. Даже Корень – в крови.

– Новый обряд? – спросил Белый. – И – тоже крест?

Корень пожал плечами, закинул в рот кусок конины и стал жевать.

– Ладно, для Старого, – спросил Белый Хвост, – у него крест означал за что-то распятого на этом кресте человека. Но для вас – что этот крест?

– Ты. Старые. Ольга. Триединый. – Жуя, отрешенно, с застывшими глазами, сказал Корень. – Вот что. Знак чести и доблести. Знак служения не за золото, а за честь. Знак Милосердия и презрения – страха, смерти, золота. Знак – нас, что не станут прежними, обывателями. Чем он хуже прочих?

– Ничем, – согласился Белый. – А что Неприкасаемые?

– Конные роятся, пытаясь понять, что мы делали. Бурые строят очередную Великую Коробку вымазанных собственным говном щитов. Ты как?

– Бывало и лучше. И хуже бывало. Что люди? – отмахнулся Белый.

– Рвутся в бой, – Корень выплюнул желвачку конины, прополоскал рот водой, скривившись. – Зуб не вовремя разболелся. К дождю, наверное.

– Наверное, – согласился Белый, даже не косясь на проводящего ритуал Шепота, встал, проверил, как выходит меч из ножен, крепко ли сидит Броня Стража, затянул пояс еще на одну дырку – Упоение просто сжигает и так тощее тело.

– Пошли, – согласился Корень, поднимая треугольный конный щит и пику.

При их появлении воины вскакивали на коней, выстраиваясь на дороге. Ураганом прилетела Синька, прямо с земли – цирковым приемом – запрыгнув в седло, но не учла веса доспеха, потому ударилась животом о луку седла, но улыбалась. Ее лошадка танцевала в нетерпении. Видя нахмуренное лицо командира, она крикнула:

– Я пуста, как казна наместника Триединого. Я теперь – как вы, бездарь! Пошли, братья, покуражимся!

И, выхватив саблю Стрелка, крутя ею над головой, она лихо засвистела, пришпорив коня.

– Ох, огонь-девка! – сказал кто-то из заулыбавшихся крестоносцев, правя коней вслед за ней.

– И как величать вас теперь? – спросил Белый, наклоняясь к Корню, придерживая свою длинную пику. – Кровавым Крестом? Или Орденом Безумных Кровопийц?

Корень опять пожал плечами:

– Живы будем – само прилипнет имя. А загнемся сегодня – так чего голову напрасно ломать?

Белый кивнул. Ответ циркача лишь подтвердил его мысленные выводы. Во-первых, мудрость циркача. А во-вторых, само по себе название для них не важно. Важно то, что произошло с этими людьми перед тем, как они вымазали лица в крови врага. И это для них – важно. А вопрос его был проверкой. Белый знал, что есть явление, а есть его зримая обертка. Ответ Корня подтвердил, что для циркача этот жест был не глупым повторением за остальными малозначимого, но эффектного, зрелищного жеста, а имел под собой глубокую моральную подводку.

– Накладка получится, – усмехнулся Белый. – Красный Крест уже стойко закрепился за Матерями Милосердия. Не будете же вы Отцами Милосердия?

– Да какие мы отцы, да еще и милосердия? – заржал Корень. – Мы, скорее, демоны воздаяния. Смертники Белого Карателя! Во! Точно! А красный – так другой краски же не было. Кроме крови. А так – очень образно получилось, ты не находишь?

– Нахожу, – ответил Белый, потягивая шею, которую все еще ломило после Упоения Боем. – Я вот думал-гадал, как у Старого получалось так емко и образно нарекать знаками разные явления. А теперь вижу.

– И как? – заинтересованный Корень даже повернулся к нему, перехватив пику.

– А – никак! Случайно получается. Ну, какой я, к скверне, Каратель? А? И вы этой кровью намалевались, а я чую, что очень глубоко – в века – вы закинули этот образ, породив новую традицию. Случайно? Или – не думаю?

И они с Корнем рассмеялись, въезжая в едва видимый лоскут скверны, жавшийся к уродливым зарослям кустарника, настолько измененного скверной, что его принадлежность к сорту растения невозможно было опознать.

* * *

Всадники выстраивались за спиной Белого в клин. Впереди – самые умелые наездники с самой крепкой броней. А за ними – остальные, более легко защищенные, вооруженные мечами и топорами на удлиненных ручках. Передовым всадникам отдали все имеющиеся пики. Пика имеет трехгранный тяжелый наконечник. Им можно наносить только сильные колющие удары. И это – существенный недостаток перед другим копьем, более гибким в использовании. Но при атаке конным строем этот наконечник превращается в достоинство – пика пробивает все на своем пути. И не застревает в щитах, разваливая, разрывая плоть.

Перед ними – за тонкой полосой зарослей и едва видимой бездарю скверны – тылы Неприкасаемых. Огромная их коробка втягивалась на перешеек, растаптывая все на своем пути. Если предыдущему строю Неприкасаемых четыре стреломета не могли причинить существенного вреда, то теперь удары трех стрел бурые просто игнорировали.

Отсюда поле боя казалось нестрашным, далеким, игрушечным. И одновременно – потрясающим, от ужаса. Потому как отсюда бурая коробка Неприкасаемых казалась молотом, готовым порвать тонкую линию возведенных наспех укреплений, без какого-либо труда.

И удары не успевших восстановиться магов казались бессильными уколами. Ни Клыки Скал, ни Шаровые Молнии никак не отразились на монотонном движении бурого молота.

– Командир! – окликнули Белого, указывая на северо-восток.

Пыль. От горизонта до горизонта. Белый не смог сдержать своих эмоций – его передернуло. Да так сильно, что его наплечники выдали его эмоции остальным бойцам.

Случилось то, чего Белый боялся больше всего. Змеи, или кто там ими управляет в их землях, вместо них послали в бой не одно городище Неприкасаемых. Белый с трудом выстроил план боя с тысячей бурых зомби, да и то – почти без варианта не то что победы, а хотя бы – сохранения хоть сколько-нибудь значимого числа людей. А против большего числа этих бурых воинов никакой план не выстраивался. Ни с каким исходом, кроме быстрого и поголовного истребления людей Белого.

– Вот и не осталось у нас выбора, братья! – вздохнул Белый. – Кроме героической гибели. Ну, тогда хоть покуражимся! На смерть! Ура!

И он ударил коня шпорами, криками и гиками подбадривая себя и своих людей.

Растаптывая заросли, их маленький клин потек по Пустоши в атаку. Не ожидавшие их появления, конные Змеи разбегались. Но за улепетывающими Змеями никто и не гнался. Случайно заметавшегося, попавшего под удар всадника порвали сразу тремя пиками, коня спихнули с пути своими конями.

Их клин, продолжая набирать разгон, несся на бурую коробку Неприкасаемых. Задние их ряды увидели опасность с тыла, три ряда разом развернулись, опустив копья частоколом. Белый не смог не оскалиться. Пики всадников были вдвое длиннее, чем копья у Неприкасаемых.

В момент удара, зная, как это будет, Белый сжал все тело, наклоняясь вперед, упираясь задницей в седло, а ногами – в стремена, отчаянно сжимая пику, стремясь передать всю силу, всю скорость и массу коня и самого себя наконечнику пики. Удар пики в бурый щит был такой силы, что пику, как бы ни сжимал ее Белый, вырвало из рук. Если бы не латная перчатки Брони Стража Драконов, работы неизвестно чьих рук, пальцы юноши бы переломало, а кисть – вырвало из суставов. Но пика пробила не только щит, но и тело бурого, стоящего за ним, и его тело. Он так и завалились, нанизанный со щитом на одну пику.

Но Белый этого уже не видел – конь его продолжал бег, сбивая грудью пехотинцев. Белый выхватил меч, рубя направо и налево пролетающие мимо головы.

Удар их конного клина в строй Неприкасаемых был подобен удару узкого топора в большое полено. Да, пробились они – глубоко. Но, так же как и топор в полене, застряли в плотном строю бурых щитоносцев. Надо было вырываться на простор, брать разбег и атаковать снова, но сразу три копья пронзили коня Белого. Конь поднялся на дыбы, крича от боли, начал заваливаться.

Белый соскочил с коня, гася скорость падения, просел до самой земли, крутанул мечом вокруг, подрубая ноги окрестным врагам. И завертел, закрутил мечом. Завертелся и закрутился сам. Прыгая от бурого к бурому, сбивая их с ног, прокалывая, разрубая, отсекая конечности. Но бурые теснили его плотным построением щитов, кололи копьями, оттесняя от остальных всадников, также отчаянно рубящихся.

Длинному мечу нужен простор, а его не было. Белый уже схватился левой ладонью за середину клинка, орудуя мечом таким способом, подсекая, круша яблоком, как булавой, рубя перекрестием, как клевцом.

Белый чувствовал, как на него накатывает Упоение Боем, но, усилием воли, не давал ему овладеть собой. Второй раз подряд его тело и разум не выдержат такого сверхнапряжения. Он уже убил больше десятка бурых подростков, но их были – сотни. А воздуха начинало не хватать, руки и ноги наливались свинцом. Его удары слабели. Удар с двух рук больше не разваливал щит, а лишь отталкивал щитоносца.

Белый стал пропускать уколы копьями. Реликтовая, допотопная Броня Стража пока сдерживала удары. Но рано или поздно какой-нибудь противник найдет слабое место в броне, попадет в какое-либо сочленение. А в таком плотном бою любая рана повлечет за собой замедление и – смерть.

По одинаковым рядам бурых прошла какая-то дрожь. Они отпрянули от Белого. Юноша смог дотянуться самым кончиком меча до ключицы очередного бурого, когда строй расступился, раздался, освобождая место. Но не в сторону сжимающегося кольца гибнущих всадников Белого, а в противоположную, как бы приглашая его.

Белый не собирался идти по этому коридору, использовал данные секунды, чтобы перевести дыхание. Шлем исправно подводил ему свежий прохладный воздух, грудь его ходила ходуном, как кузнечные меха, но все одно Белый ощущал себя рыбой, вынутой из воды.

И тут Белый увидел, почему расступился строй. И застонал. С такими противниками в поединке Белому еще не приходилось сходиться.

Огромный, выше Старика, воин в мощнейших доспехах, в глухом шлеме, смотровые прорези которого светились красным тусклым огнем, с руками, толстыми как у взбешенного Корка.

Темный Паладин. Воин Тьмы.

От его шагов земля сотрясалась – его броня была чуть ли не с палец толщиной, огромными латными пластинами обжимала это мощное тело. И весила, наверное, неподъемно. Да еще и огромные топор и меч в руках. Но Паладин был до ушей залит Тьмой, потому шагал так, будто броня эта была из воздуха. Но земля дрожала от его поступи, от его массы.

Бой вокруг замер. Из сражающихся все превратились в зрителей.

Белый воткнул меч в землю, оперся на него, встав на одно колено, хоть несколько секунд, но – отдых. Пока Паладин Тьмы нагоняет жуть. Нет, Белый не боялся. Он даже открыл личину шлема, чтобы глотнуть Эликсира Жизни. Последний глоток. Пустая флага падает к ногам, личина опять закрывается.

Белый не видел сам, но остальные увидели, что на матово-ровной раньше лицевой части его шлема появились узкие провалы, как глазные прорези, светящиеся теперь бледно-голубым, почти белым светом. Сам носитель Брони Стража не понял почему, но он стал видеть как будто сквозь броню Паладина Тьмы, увидел его уязвимые места, казалось бы, в непроницаемом панцире. Они были очень маленькими и их было немного. Но они – были.

Паладин Тьмы приблизился уже достаточно. Он встал, притопнув, и взревел так, что ряды бурых щитов еще раздались в стороны. Его огромный топор ударился о не менее эпичный меч, вызвав внушительный грохот.

– Реви, реви, – буркнул Белый. Но с досадой. Рисунок боя никак не «вытанцовывался». Силу Темного Паладина Белый мог себе представить. А вот его ловкость и скорость реакции придется выяснять опытным путем.

Громадный, вычурный, вороненый, с рисунками красной краски, топор взлетел над головой Паладина, меч его отлетел за спину громадины. Белый ждал, чувствуя, как от напряжения у него шевелятся волосы.

Топор полетел вниз. Белый шагнул скользящим приставным шагом в сторону, тут же подныривая, скорее угадав, чем увидев удар мечом. Крутнулся, верчением вознося меч и обрушивая его на врага. Темный подставил под удар наплечник, тут же нанося удар топором и подсекая мечом.

И – закрутилось. Они наносили удары, отплясывая Танец Клинков, все больше взвинчивая скорости боя.

Паладин Тьмы мог позволить себе принимать удары на броню, Белый не рисковал. Какой бы ни была легендарной Броня Стража, она не могла быть неуязвимой. И полное исчезновение Стражей Дракона – тому подтверждение. Потому Белый уже полминуты крутился в ускорении Упоением, но Паладина все никак не удавалось достать ни в одно уязвимое место.

Еще минута боя закончилась тем, что Белый пропустил мощнейший тычок топором в грудь, отлетел на стену бурых щитов, опрокидывая сразу пять Неприкасаемых с ног. Прямо с земли Белый крутанул мечом, подрубая ноги всем, до кого смог дотянуться, прежде чем бурые разбежались. И прыжком встал на ноги, лицом к набегающему Паладину Тьмы.

Белый прекрасно осознавал, что время играет против него. Скоро наступит момент – «лицом в стену», а вот Темный не проявлял никаких признаков утомления.

Тут Белого выгибает дугой. По установленному Мастером Боли каналу пришла такая боль от Пятого, что она выжигала нервы. Слезы обиды защипали глаза Белого Хвоста.

Самое страшное – то, чего Пятый больше всего скрывал, чего больше всего боялся, – случилось. Он прошел Перерождение. И стал первым известным Миру магом скверны.

Трубка реликтового Вздоха Дракона – как будто сама – прыгнула в левую ладонь Белого, когда он проносил руку мимо пояса.

Соображения сохранения тайны потенциальному покойнику кажутся неуместными.

Победы в этом бою Белый уже не ждал. Потери друга простить себе не смог. Дальнейшую жизнь считал бессмысленной, бесчестной.

Белый взвыл волком. Голубые прорези на его шлеме полыхнули бело-голубым протуберанцем.

Бурые разбегались, Темный надвигался неизбежным роком. А время таяло, силы тела и разума были почти вычерпаны Упоением. Будет как в сказке – после двенадцати ударов сердца Белый превратится в тыкву. А это – смерть.

А если и так – смерть, и так – смерть, а выжить ты не только не ожидаешь, но и не желаешь, то чего ждать?

– В атаку! Во имя Света!

Белый побежал. Темный – навстречу, тяжело топая. Они, как зеркальные отражения, оба атаковали с разбега, оба проигнорировали защиту и все хитрости искусства клинка.

Грубая сила – на отчаянную решимость!

Свет – на Тьму!

Бой насмерть!

Изумрудный клинок Белого пробил броню в уязвимом месте корпуса Темного, пронзив тело до наспинных броневых пластин. Черный меч Темного Паладина пробил Броню Стража на животе Белого – насквозь, по перекрестие, лезвие клинка вышло из спины юноши на добрый метр. А эпичный черный топор ударил Белого в бедро, не пробивая, а скорее – ломая Броню, ногу, кость.

Они ударились друг в друга грудными панцирями, обоюдно нанизанные на мечи, шлем к шлему, глаза в глаза. Красные зрачки – на голубые.

Из прижатой к броне Темного левой руки Белого, с ревом, вырывается Вздох Дракона, полоса Абсолютного Пламени проходит вдоль черно-алого нагрудного панциря, впивается под шлем, под подбородок Темного Паладина.

И опять – зеркально. Темный умирает мгновенно – Вздох Дракона выжег ему мозг. Но и Абсолютное Пламя пропало – Белый потерял сознание, умирая, потеряв управление, его клинок погас.

Два тела, крепко прижавшиеся друг к другу, пронзившие друг друга мечами, осели на колени, уперлись друг в друга, да так и замерли, как два срубленных дерева, зацепившиеся взаимно кронами. С мрачного неба на них упали первые капли начавшегося ливня.

Где-то далеко от места боя

Белого и Темного Паладинов.

Незадолго до описываемых событий

– Господин, вы – Тень Смерти? – раздался голос.

Марк поднял голову. Последнее время сумрачное состояние сознания не покидало его. Чья-то боль, приходящая ему откуда-то, сводила его с ума. Марк даже ходил советоваться к знающим разумным. Но их ответы были обычными и ожидаемыми. Марк и сам знал, что Духовная Связь возможна только среди тех, у кого – есть духовная связь, как бы это ни звучало нелепо.

Кровные родичи – первые подозреваемые. Но Марк давно уже был один. Давно уже схоронил всех родичей. Отца – дважды. Сам, своими руками, убил Бродягу, в которого переродился отец. Но до этого Бродяга – с лицом отца – убил его мать, его младших братьев и сестер. Марку до сих пор снится, как его отец зубами рвет горло самой младшей сестренке, а Марк лупит слабыми детскими ударами ножкой стола Бродягу-отца. По мертвецки равнодушной спине.

Именно в тот момент в нем и проснулся Дар. Темный Дар. И маленький черноволосый и кареглазый Марк разом стал голубоглазым. И – сиротой, и – изгоем.

Больше кровных родичей он не знал. А если он их не знал, то почему Духовная Связь так его терзает?

– Я – Тень Смерти, – ответил Марк.

Перед ним стояли трое рабов. Довольно физически крепких, но телячьи глаза на их лицах говорили, что рабы эти тупы. А идущие от них волны липкого страха были очень неприятны.

– Вы, господин, выкупаете артефакты? – наконец собрался с духом раб, стоящий впереди.

– Да. Что у вас? – кивнул Марк.

– Это не здесь, – замотал головой раб, – надо выйти за город.

Марк поднялся. Ничего его в этом городе больше не задерживало. Знаток, к которому сегодня обратился Марк, лишь внес новое предположение, что Духовная Связь может быть установлена сильным мастером не только между кровными родичами, но и между людьми, близкими друг другу по духу. Между хорошими друзьями, например.

Марк кисло усмехнулся, ставя ногу в стремя. С друзьями у него… тоже как-то не заладилось. Учитель сгинул в Разломе, Старые загнулись. Щеглы? Марк был им другом? Да они его лишь терпели, как прихоть Стариков. Не более того.

Марк кивнул благодарно стражнику, что выпустил его через ворота без мытарств досмотра и оформления.

Женщина? Так и с ними у Марка не заладилось. Сам он влюбиться не смог. Слишком хорошо его натура темного разумника понимала их нехитрую женскую «таинственность». А случайные и быстрые слияния со случайными женщинами, а тем более – с продажными женщинами, не могут установить духовной связи.

И это – мимо.

– Вот, господин, – раб ткнул в металлический шар, что они подняли из своего схрона. Шар был больше головы человека, имел довольно правильную сферическую форму и довольно гладкую, как полированную, поверхность. Если бы не три параллельные линии, опоясывающие шар. И «глазок» на одной из граней.

– Нет, мужики, – покачал головой Марк, – в этом нет магии. Совсем.

– Ну, как же так? – всплеснул руками один из рабов. – Как без магии такое возможно?

– Бывает, – пожал плечами Марк. – Ты видел, что бывает, когда в воду льют конопляное масло? Видел, как оно шариками плавает? Так и этот шар получился. Металл налили во что-то, он плавал, пока не застыл. Этот поясок – как раз след сжатия шара при остывании. Кузнецу продайте. А лучше – хозяину сообщите о находке.

Рабы переглянулись.

– Может быть, господин купит у нас этот? – раб указал на шар.

Марк пожал плечами. Ему уже стало очень скучно. Да еще эта чужая боль свербит, как больной зуб.

– Куплю. И это убьет вас. Вы бежать хотели? Многие бегут. Добегают – немногие. Без оружия у вас ничего не получится. И никто вам его не продаст. А попытаетесь так добыть оружие – погибнете. Пропьете? Хозяин запорет насмерть, за дерзость, что не сообщили. Так что зовите хозяина и молите богов своих, чтобы они задобрили вашего хозяина и он вознаградил вас. Прощайте!

Марк развернул коня и пришпорил. Он вспомнил, что Олег искал Андра как раз по Духовной Связи. Между мирами. А они – не кровные родичи, хотя как братья единоутробные. Значит, можно найти, от кого через связь Марк получает боль. Нужен разумник? Марк – сам разумник, причем не из рядов слабых, но не может проследить линию связи. А как Олег искал?

Погоди! Резко осаженный конь Марка пропахал борозду копытами в земле. Попав в Мир, Олег искал Андра – по крови. И нашел. И даже открыл портал по этому следу крови!

Олег, может, и владел магией крови, теперь не узнаешь, но вот Марк – не владел. И знал Марк только одного мага крови. Точнее – только одну. Ворониху.

Марк осмотрелся. Сначала глазами, потом – Внутренним Взором Тьмы, никого не увидел.

Марево портала поглотило Марка.

Где-то далеко, но ближе.

И по времени – то же.

Пятигорск

Пятигорск не успел измениться с прошлого посещения его Марком. Только в этот раз в городе витал дух праздника, и это чувствовалось прямо от городских ворот.

Праздник – это хорошо. Только не в этот раз. И не для Марка.

Потому что цель приезда Марка в Город Пяти Гор и повод празднования совпадали. Ворон выдавал горячо любимую дочь-красавицу замуж. За одного из сильнейших магов Пятигорска – Ниса Лазурного, «совершенно случайно» имевшего кровное родство с правящим княжеством и княжим городом Домом Медведя. Потому – гудел весь город. Гильдия наемников, Дом Медведя, гильдия магов – все гуляли и праздновали, вовлекая в веселье остальных горожан.

Марк проехал чуть ли не до самой площади, где собрался почти весь город, чтобы узнать повод народного гулянья. А, узнав, хотел уехать, поискать ночлег – пару дней магу крови будет точно не до мутных загадок Марка. Но было поздно. Марка узнали, стащили с коня, дружескими пьяными объятиями выбили всю дорожную пыль с его одежды, тут же влили в него два кубка неплохого, но явно разбавленного вина и потащили к самому храму.

Марк растерянно улыбался и оглядывался на своего коня, которого мальчишка-конюх уже повел куда-то. Марк не знал людей, что так рады были его видеть. Но и они не знали его имени. Они называли его «Тот, смурной, из Красной Звезды демоноборцев», но оказалось, что этого достаточно, чтобы сразу заволочь Марка в ряды знатных гостей.

В походном темном костюме Марк выглядел очень мрачно среди наряженных гостей. Оттого чувствовал себя очень нелепо.

Но к этому моменту выпитое вино сказало свое слово, шепнув ему, почти не пьющему, в голову свое винное заклинание. Праздничная аура проникла в него, и вот уже смущенная улыбка заиграла на губах Марка, а глаза его – впервые за долгое время – засверкали, бегая по богатым нарядам людей, по украшенным флагами стенам храма и остальных зданий, выходящих лицевыми сторонами на площадь.

Торжественно зазвонили колокола, народ взревел, в небо полетели шапки, а цветы – на ковровую дорожку, раскатанную со ступеней храма на площадь. Ворота храма отворились, на крыльцо вышли, плечом к плечу, два медведеподобных мужа. В одном из них Марк узнал Ворона – главу наемников Пятигорска, отца невесты, а в другом, блестящий нарядный доспех которого украшал герб с медведем, признал властителя города.

– Свершилось! – прокричал собравшимся Ворон. – Всем – праздновать! Ворон сегодня поит всех за свой счет!

– Эк, как его прижало! – пробурчал богато одетый, но судя по металлу цепи – простой купец, из мужиков, справа от Марка.

– Так старшая Ворониха – на сносях, – ответил, перегнувшись через Марка, как через столб, дорого одетый служка слева от Марка. – И говорят, не от Голубка, а от того…

– У вас язык не длинноват? – спросил Марк, демонстративно доставая Клинок Тьмы. – Помочь укоротить?

Вокруг Марка сразу образовалась пустота. А на забитой теснящимися людьми площади это было так броско, что взгляды и Ворона и Медведя сразу скрестились на фигуре в темном походном наборе. И если Медведь, нахмурив свои густые брови, подумал, что подобное поведение – угроза, то Ворон улыбнулся и что-то сказал через правое плечо стоящему рядом нарядному человеку.

Медведь и Ворон расступились в стороны. Неся руки друг друга перед собой, вышли молодожены. Ворониха была хоть и в красном, как кровь, но красивом, и даже – очень красивом, платье. Ее муж был в светло-светло небесном, нарядном костюме.

Народ приветствовал молодоженов торжественным ревом и дождем цветов. Гордо и очень торжественно молодожены шли по дороге цветов в Городской зал и скрылись в его недрах.

Марка кто-то собрался тронуть за плечо. Он быстро развернулся. Да, он – в городе, но рука сама легла на рукоять меча. Это оказался человек Ворона, тот самый, стоящий за правым плечом главы гильдии на ступенях храма.

Человек ничего не сказал. Повернулся и пошел. Марк – за ним. Они выбрались из толпы и обошли площадь – улицами и дворами. И пришли в квартал гильдии наемников. Человек оставил Марка на попечении слуг.

– Когда посчитаешь себя приведенным в подобающий вид, приходи в Городской зал. Место за тобой сохранено, – проронил человек, чинно поклонился и ушел.

Марк быстро, насколько смог, ополоснулся, побрился, переоделся. Все это время мысленно перебирая свои трофеи в Мешке Путника, вороша их в поисках подобающего свадебного подарка. Свой боевой меч он заменил нарядной игрушкой. А наряд свой Марк заменил на более подобающий – новую рубашку, кафтан, штаны, легкие, но нарядные сапожки, шляпу. Все остальное полетело в небытие Мешка. Пыльная и вонючая одежда, прочные, но требующие долгого и тщательного восстановления, сапоги, броня, оружие, дорожный плащ – все туда, в Мешок.

И вот уже более нарядный, но все такой же темный – сам темный маг, Сумрак, предпочитающий темные оттенки в одежде, Марк подходит к площади. Люди, увлеченные и пьяные, сначала не хотели его замечать, приходилось пробивать себе путь плечами и локтями. Но потом кто-то его узнал, и уже чужие плечи и локти стали раздвигать людей с пути Марка.

Наемники в парадном доспехе, стоящие в воротах Городского зала, подняли свои секиры, когда Марк подошел. А потом опустили их обратно за его спиной.

Марк, в одиночестве, шел между столами прямо сквозь снующих слуг и извивающихся танцоров. И с пустыми руками. И это привлекало внимание. Даже музыканты сбились с мелодии. Уже отдарившиеся молодоженам гости прерывали трапезу, следили за ним взглядами, то и дело наклоняясь друг к другу, перешептываясь.

Вот и во главе стола Марка заметили. Молодожены опять встали для принятия поздравлений.

Марк поклонился им, представился прошлой своей личиной, выразил, что он рад соединению их сердец и судеб, пожелал всего и сразу, много и долго. А потом достал из Мешка Путника амулет-накопитель. В его основе был прозрачный камень-накопитель красного оттенка, очень похожий на рубин, но не рубин. Украшало накопитель золото почти красного цвета.

Невеста завистливо сверкнула глазами, поняв, что у Марка есть Мешок Путника, но приняв украшение за обычную драгоценную безделушку, а потом ахнула, принимая из его рук довольно изящный амулет, почувствовав его структуру. Накопитель был полон, и все Одаренные увидели сияние его Силы, откликнувшейся на ауру Воронихи.

А следом Марк извлек еще один трофей – Резонирующий Посох. Тоже – трофей. Хотел выждать время, пока спадет привязка к предыдущему владельцу, и самому использовать Посох, но теперь решил иначе.

Руки жениха слегка дрожали, когда он, очень бережно и не дыша, принял из рук Марка Резонирующий Посох. Силу заклинаний любого мага Посох мог увеличить многократно. И это многие знали. Посох – один из самых сильных и могущественных артефактов минувшей эпохи, но в отличие от прочих, все же чаще встречался и был хорошо знаком магам.

В полной тишине зала Марк поклонился и сказал:

– Это подарок вам к вашему торжеству не только от меня. А от Красной Звезды и ее основателей, которые, к нашему всеобщему сожалению, не смогли почтить вас своим присутствием в столь значимый день.

Марк еще раз поклонился и в громовой тишине прошел до единственного свободного места. Причем, когда Марк шел к столу молодоженов, он заметил, что свободное место это было гораздо ближе к дверям, чем теперь – сразу после Ворона, отца невесты. «Место» Марка за минуту перекочевало на другой конец стола.

Марк сел, поклонился Ворону и соседям, жестом разрешил слугам подавать себе на стол. И в такой же тишине поднял кубок:

– За здоровье молодых!

И на этом неловкое молчание закончилось. Пир продолжился.

Когда люди наконец перестали сверлить Марка глазами и занялись более плодотворной деятельностью – пиршеством, Ворон сразу же наклонился к Марку:

– Старик… правда – того?

Марк тяжело вздохнул и кивнул. Но Ворон выдохнул облегченно. И только тут Марк понял, что Старик, Ворониха на сносях связаны именно этим. А облегчение Ворона – это облегчение здравомыслящего отца, дочь которого понесла не неизвестно от кого, а даже слишком хорошо известно от кого. А теперь часть проблем ушла в Пустошь – ребенок будет рожден в браке, его отец – этот одаренный к воде и воздуху отпрыск Дома Медведей, маг по прозвищу «Лазурный Голубок».

Марк усмехнулся. Он был разумником, но в дебрях человеческих отношений путался очень легко. Все, что не грозило опасностью, было для него темным и непонятным. В том числе вопросы наследований, кровных прав и остальных денежных родственных дел. Как дела отстраненные, его лично никогда не касавшиеся – его они и не касались, не интересовали.

– Ты по делу? – голос Ворона был сух и строг. – Личному или?..

– Не знаю даже. По большому счету я за советом. Так получилось, что мне нужен совет мага крови, а твоя дочь – лучшая из всех кровников, кого я знаю. Знал бы, что я не вовремя, искал бы в другом месте.

– И мой свежеобретенный сын остался бы без такой знатной игрушки? – усмехнулся Ворон, поворачиваясь к Марку и протягивая кубок. – Нет! Ты – определенно – вовремя! И мы тебе обязаны. Все! Медведь подпишется под каждым словом. Ты сегодня усилил Пять Гор – вдвое! Вот так – раз, и – вдвое! За тебя, Сумрак! Отдохни, насладись вином и пищей. Над этим столом трудились лучшие мастера кухни по эту сторону гор, можешь мне поверить на слово! А к делам вернемся позже. Скоро, но – позже.

И Марк последовал совету Ворона. За таким столом ему еще не приходилось бывать. И понравившиеся блюда пропадали в его Мешке Путника, вызывая ступор у слуг и усмешку у Ворона.

Ворон вышел из-за стола буквально через несколько минут. Его место заняла его молодая, очень буйная и говорливая копия. И копия Воронихи, сегодня вышедшей замуж – Ворониха-младшая. Тоже одаренная. И тоже выбравшая Путь Крови. Но не имеющая опыта старшей сестры.

Общество этой девушки Марк воспринял с немалым напряжением. Привыкший быть изгоем, нелюдимым отшельником, привыкший к тишине и бессловесным яростным схваткам на его вечных и нескончаемых дорогах, Марк очень тяжело переносил поток слов и вопросов девушки. Но выпитое вино, красота девушки, ее запах и идущая от нее сила молодой сильной самки заставили его «поплыть». И довольно глупо улыбаться от умиления, любоваться нежностью и ладностью красоты ее лица, губ, трепетания длинных черных ресниц, растворяясь в этих карих, почти черных глазах, призывно манящих через ниспадающий на глаза непослушный локон цвета вороньего крыла. Расплываясь от ее очарования, как воск плавится и течет от пламени свечи.

* * *

Потому время для Марка пролетело незаметно. И когда девушка поманила его за собой, Марк поплелся следом. Оставив позади себя пустой стол, с которого исчезла не только посуда и приборы, вместе со всем, что в них было, но исчез и початый бочонок вина и запеченный полностью молодой теленок с румяным боком, к которому только приступили, срезав лишь пару полос сочнейшего мяса, неожиданно для гостей растаявший в воздухе.

Марк шел за подолом и прической девушки (остального не было – изменчивость восприятия из-за вина), заплетаясь в ногах и проседая на ходу – столько есть за один присест он не привык. У его ремня кончились дырочки, а он все одно давил на живот. Марк похотливо улыбался, смачно представляя себе жаркое соитие с этой очаровательно красивой, живой и говорливой девушкой, но, оказавшись в ярко освещенном Зале Малого Совета, рассмеялся и мысленно отхлестал себя по… по щекам.

Покачивался от выпитого не один Марк, а многие присутствующие. Ворониха ехидно улыбнулась:

– Помощь?

Все яро замахали руками:

– Такое вино пропадет даром?!

Ворон, выглядящий самым трезвым, за волосы поднял голову спящего князя Медведя от столешницы, посмотрел с сожалением в его закрытые глаза, на сопли и слюни, что повисли на княжеских усах и бороде, и с грохотом, уронил голову Медведя обратно.

– Медведь нас покинул, – вздохнул Ворон. – Сумрак, твое дело – срочное, это я уже понял. Но насколько оно тайное? Зная вас, краснозвездных, я решил собрать всех самых разумных людей, до кого дотянулся. Но здесь только те, кому я доверил не только свой кошель, но и свою мошонку.

– Фу, папа! – поморщилась младшая Ворониха.

Марк подошел к старшей Воронихе, склонил голову. Она положила ему ладони на затылок и подула в темечко. Марк сразу протрезвел. Не досуха, а как раз до того состояния, когда на душе еще легко и празднично, но мысли и язык еще, а в данном случае – «уже», не заплетаются.

Марк стал жаловаться на боли, преследующие его последнее время. Чем больше он говорил, тем больше хмурились маги. Один за другим они подставляли головы Воронихам для протрезвления.

– Это кто же такой умелый – установил связь на такие пространства между тобой и бездарем? Да, без твоего ведома? – воскликнула Ворониха, выбежала на свободный участок пола, начала на нем что-то раскладывать в какой-то определенной последовательности.

– Так ты говоришь, что родных своих не знаешь, – подхватил ее муж. – А друзья? Вас тогда было пятеро. Старик Пращур, Спартак, Серый погибли. Моргун?

Марк покачал головой:

– Он – зверолюд. Ну, какой я ему друг?

Маги кивнули почти разом все.

– Так, еще у вас был Алеф-Отступник, что тоже погиб… Некто Брус Чан…

– Точно! – подпрыгнул на месте Марк. – Это он! Это его боль, его голос! Его крик! Как же я сам не узнал?!

– Ну, вот! – довольный собой Ворон откинулся на стену, придавив гобелен, от чего тот жалобно затрещал. – Еще раз подтверждается – одна голова хорошо, а Совет – лучше! Уже не зря людей дернул!

– Брус в беде? – вдруг с горечью понял Марк. Он опять подставил голову Воронихе. Ясности мышления не хватало.

Как только молодая жена отпустила его, Марк заметался по небольшому залу, дергая волосы, бормоча:

– Его пытают уже давно. Он же поехал с Гадким Утенком! Неужели Серый смог его прое…

– Так все же Серый жив! – Победоносно вознес палец Ворон. – Я знал! Чувствовал!

Марк не заметил этих слов Ворона, бормоча:

– Что же там случилось? Обычная, рядовая поездка из города А в город Б! Что за погань происходит?

– А у тебя есть кровь этого Бруса? – спросила Ворониха, поймав Марка за руку.

Марк, не задумываясь ни секунды, отдал ей склянку с кровью. Ворониха повернулась к мужу и остальным людям в зале:

– Мы, как и все, считали Бруса Чана внуком Пращура. Но я не чувствую крови Пращура. В себе чую, а в этой крови нет крови Пращура.

– Он названый внук Старого, – отмахнулся Марк, потом, прищурившись, посмотрел на мужа Воронихи.

Маг в голубом свадебном одеянии усмехнулся, так же как и Ворон до этого, за волосы поднял голову князя от стола, спросил его:

– Дядя, как ты относишься к отпрыску Пращура в нашем доме?

– Иметь кровь такого Великого Мага в доме – честь для меня! – пробурчал Медведь, не открывая глаз. Голова его с грохотом рухнула на столешницу, отпущенная рукой Ниса Лазурного.

– Твой друг в беде, Сумрак, – напомнил Ворон. – Ты имеешь право нанимать от лица Красной Звезды? Моя гильдия – к твоим услугам.

Ворон встал и поклонился. Встали и маги, также кивнули головами.

– Я иду! – Ворониха рубанула рукой так, будто отсекала еще не высказанные возражения. – Это внук, пусть и названый, отца моего ребенка. И оплату не возьму. За Посох моего мужа я готова хоть сейчас отдаться! Как тебе, Сумрак, так и всей вашей Красной Звезде!

Лицо Марка вытянулось. Он с удивлением повернулся к Нису, мужу Воронихи. Но тот лишь усмехнулся, обнимая жену одной рукой, а другой – прижимая к себе Посох.

– За этот подарок я и сам бы ему отдался! И с удовольствием нанялся бы в Красную Звезду!

И видя лицо Марка, все присутствующие засмеялись. Младшая Ворониха подскочила к Марку, повисла на нем, жадно впиваясь в его губы.

– Тата, позволь мне расплатиться?! – крикнула она Ворону.

Ворон лишь отмахнулся:

– Не о том думаете, мокрощелки! Меня еще стыдила. Думать надо о том, где люди Сумрака? Что с ними могло случиться? И как нам туда добраться? И какими силами?

Ворониха прошла в центр построенной ею композиции, завершила построение ритуального расклада, запитала рисунок своей Силой, вскрыла склянку, приложилась губами, но почти сразу лицо ее вытянулось, она выплюнула кровь и скривилась:

– Скверна!

И тут Марка потряс удар по ментальной нитке связи с Пятым. Марк выгнулся дугой, захрипел:

– Они инициировали его! В нем проснулась Сила скверны!

От Марка все отшатнулись. Ворон сел прямо на своего друга, Медведя. Властитель вскочил, с шелестом выхватывая меч:

– Кто? – взревел он. – Зарублю!

– Уймись! – толкнул его Ворон, садясь на стул. – Это куда же они влезли? Где обитают такие сущности, что могут вешать Поводок на огромные просторы без воли связанных? Кто и как пробуждает в людях скверну?

– Я не буду искать твоего друга! – резко отстранилась Ворониха. – Его кровь испоганена! Я не могу рисковать своим плодом!

Марк думал и горевал недолго. Он протянул Воронихе кусок шелка, ставшего корявым и бурым от крови.

– А этого найти сможешь? – спросил он и пояснил всем остальным собравшимся: – Они вместе были.

Ворониха приняла тряпку с засохшей кровью Белого Хвоста. Ее окутала Сила крови, ее черные, как смола, волосы взлетели. Ритуальная композиция, выстроенная ею на полу, пульсировала цветом крови.

– Он умирает! – взвыла Ворониха. – Твой друг умирает!

– Где он? – Марк одним прыжком оказался рядом с магом крови. – Покажи! Я – разумник, пусти меня!

С особенным, неповторимым звуком открылся портал. Пока все пялились на еще одно чудо, явленное этим странным темным магом, разинув рты, Марк уже скрылся на той стороне. А вслед ему неслись слова Ворона:

– Стой! Почему один?! Без подготовки, без соратников?!

Но портал тут же открывается вновь. В него ныряет головой вперед Нис, сжимая свой Посох. Медведь взревел. Цапнул себя за меч, но поняв, что это – нарядная игрушка, метнул стул в двери, заорав:

– Ко мне! Дети самого тупого хряка и самой ленивой кобылы! Ваших хозяев убивают! А вы спите!

Двери распахнулись, будто вынесенные тараном. И в зал влетел клин из троих стражей Медведя. Впереди Годек Ноздря – старший мечник Дома Медведя, с секирой наперевес.

Годек отличался свирепым нравом и патологическим человеконенавистничеством. С самого детства, когда детская забава незаметно, но необратимо, перешла в трагедию и Годек получил свое прозвище. Когда у выросшего Годека появились средства на исправление своего уродства, у него пропало желание исправлять свой нос. Каждое утро зеркало возвращало ему нужный душевный настрой – легкое бешенство. Именно благодаря этой свирепости Годека стража была сегодня полностью вооружена и бронирована, будто собралась в бой. От боевого снаряжения их отличали только новые праздничные накидки с гербом, а в остальном – полный комплект брони стража Медведя – плотная кольчужная рубаха поверх стеганого доспеха, наручи, поножи, глубокий шлем с личиной и бармицей, секиры, алебарды, бердыши.

Увидев вновь появившийся портал, Годек пошел на него в атаку, раздувая разорванную ноздрю.

– По одному! – крикнул своим стражам Медведь.

Годек нырнул в портал. Стражи замерли в ожидании. Гости метались по залу, срывая со стен вывешенные для украшения, как любил хозяин этого дома, образцы оружия, и спешили занять место в очереди, ожесточенно ругаясь за право раньше прочих перейти порталом туда, в неизвестность.

Но все дружно и без спора уступили первенство Воронихе, чей муж уже на той стороне, ее отцу и, безусловно, хозяину Дома, что сорвал со стены оружие – фамильный меч и топор, отодвинул своими широкими плечами собственную стражу, потеснив и мага крови, и ее отца.

– Властитель, бронь! – закричал старший счетовод – казначей Дома, забегая в зал с боевым доспехом Медведя на хребте, но властитель, набычившись, уже нырнул в портал. Счетовод упал на колени, уронив доспех и схватившись за лицо.

Портал поглотил невесту в кроваво-красном платье, подоткнутом за пояс, обнажившем точеные ноги идеальных форм, уже приготовившуюся вскрывать себе жилы ритуальным кинжалом.

* * *

Переход порталом довольно сильно бьет по сознанию. Каждый раз некоторое время не можешь понять, где – что. И хотя Марк уже довольно много «прыгал», но даже он не сразу понял, что вокруг происходит. Не способствовал определению и сплошной поток воды с неба. Нарядные праздничные одежды Марка и его парадно-выходные сапоги сразу же промокли насквозь.

Вокруг стояли легковооруженные юные воины, все одетые и снаряженные единообразно, что говорило об их общности. Да и стояли они строем Стена Щитов, с щитами, имевшими одинаковую раскраску – цвета засохшей, побуревшей крови.

И только потом Марк увидел Серого, нанизанного на огромный, жуткий меч. Серого, уткнувшегося в не менее огромного и жуткого воина, чем меч, пронзивший Белохвоста. Марк протянул руки. Из огромного воина Марк стал впитывать дармовую Силу, в себе перерабатывая ее, а с Серым устанавливая связь. Былое единение не было забыто ими, и ментальная ниточка меж их разумами соединилась легко.

Еще до этого Марк понял, что эта легкая пехота – враги, не обнаружив других тел, кроме этих. А соединение сознаний с умирающим Серым восстановило картину боя. Да и враги пошли в атаку, смыкая стены щитов, ощетинившихся копьями.

Марк усмехнулся, открывая портал. Оттуда вывалился Нис Лазурный, прямо в руки Марка. Марк встряхнул мага, зная, как бьет по мозгам перенесение человека на такие большие расстояния порталом.

– Враги! – рявкнул Марк, разворачивая мага за плечи, указывая ему этим на бурых.

Нис улыбнулся, потянулся к Марку, поцеловал его в губы и скользнул ему за спину. Пока Марк отплевывался, Нис успел прокричать в небо благодарность неведомому Погоднику, устроившему Нису наиболее благоприятную среду для боя его стихиями. Им неоткуда было знать, что Шепот последние крохи Силы потратил именно на сбор Грозы. Шепот рассчитывал хоть так замедлить Неприкасаемых.

Нис вскинул посох. И от него во все стороны полетели Ледяные Стрелы. А Посох так усилил это простое заклинание, что ледяные сосульки проламывали щиты и кровавыми ледышками выходили из спин Неприкасаемых.

Нис рассмеялся:

– Смурной! Я твой должник по гроб! Залюблю тебя – до икоты!

Маг взмахнул руками, прокричав речитатив. Успевшие собраться лужи под ногами Неприкасаемых изменились, ноги бурых воинов вязли в грязи, как в очень крепком клейстере. Но оказалось, что не это самое убойное заклинание Голубка. Из навершия посоха стекла струя воды, скручиваясь в тугой жгут, дробясь, переплетаясь, перетекая из струи в струю, уплотняясь и образуя Водную Плеть. Нис опять смеялся, сверкая глазами от счастья, – раньше его Плеть была лишь с его рост, а теперь он раскручивал над головой невероятной длины пятихвостку. Удар Хлыста в строй щитов вызвал взрыв кровавых брызг. Полетели ошметки тел и щитов. Водяная Плеть разрубала любые препятствия на своем пути, не замечая ни щитов, ни тел, ни стали наконечников копий.

Безумный смех Ниса заглушил открытие портала. Марк ждал Ворониху, но на него вывалился и чуть не расчленил его злой, как демон, воин с медведем на груди. Но, увидев более подходящих врагов, воин, с ревом ринулся в атаку.

– Мне оставь!

Марк открыл портал, предусмотрительно – чуть в стороне. Ожидания Марка подтвердились – оттуда вылетел и сразу взревел сам глава Дома Медведя, не менее свирепый, чем его старший мечник, также помчался на строй бурых щитов, размахивая сразу и мечом, и топором.

И только потом пришла та, кто могла спасти Серого. Марк схватил Ворониху за руку, потащил к Серому. Дождь размывал по лицу Марка кровь, что пошла носом. Такие объемы Силы ему еще не приходилось перекачивать через себя. Каждое открытие портала сжирало его полный запас. Каждый пришедший сюда порталом – это опустошенный накопитель по объему Силы. И Марку все это не приносило пользы. Он уже чувствовал себя препаршиво.

– Спаси его! – кричал Марк в лицо девушке. Ливень размыл ей прическу, черные волосы укрыли Ворониху прилипшим плащом, краска с лица поплыла полосами. Платье облепило тело, обозначив не только соблазнительное тело и изгибы полной, но высокой груди, бедер и ягодиц совершенной формы, а также и пока скрываемую округлость живота.

Земля под ногами уже превратилась в грязь, потому Ворониха скинула и вторую туфельку – первая осталась еще где-то на первых шагах, стянутая с ноги липкой грязью.

Ворониха потерла руку об руку, убрала волосы с лица, посмотрела в глаза Марка и кивнула. Марк схватился за тело уже мертвого огромного Воина Тьмы, пожелал, чтобы он оказался в Мешке Путника, и тело исчезло. Исчезли и его топор с мечом, так и не выпущенные Темным из рук.

Исчезновение меча из раны и ливень сразу же вызвали сильнейшее кровотечение у Серого. Ворониха накрыла раны ладонями, запела. От нее полыхнуло Силой крови, она вся запарила испаряемой водой. Глаза ее полностью налились кровью, горели бордовым светом Силы крови.

– Сумрак! – услышал Марк рев Медведя. – Там гости ждут! Ты их лишишь такого развлечения?

Марк, глядя на резко оборвавшийся поток крови из ран Серого, криво усмехнулся, нырнул в накопитель, вновь открыл портал.

Оттуда вывалился черноволосый здоровяк с двумя полуторными мечами. Ворон, увидев забрызганного по уши кровью Медведя, рассмеялся. Они с разбегу ударились нагрудниками парадных доспехов и пошли в атаку плечом к плечу.

Марк в очередной раз нырнул в накопитель, открыл портал, сплевывая кровь изо рта.

– Свои! Свои! – кричал молодой парень верхом на взмыленной лошади. – Мы – его люди!

Парень указал топором на лежащего на руках Воронихи Серого. Из-за парня вылетела другая лошадь, с ее седла спрыгнула, гася скорость переворотом – приземлившись в лужу, девушка, подняв фонтан грязных брызг, сразу уткнула руки в Серого. Ее слезы были неразличимы на сплошных потоках воды, текущих по ее лицу.

Марк узнал ее. Узнал сокровенную тайну Серого. Его боль. Его слабость. И влил в нее Силу.

«Спасибо тебе, Старый! Ты был просто никаким магом. Но ты был гением!» – взмолился Марк, благодаря Андра за открытие способа перекачки Силы.

Глаза Синеглазки стали огромными, как два озера. Она в сильнейшем недоумении посмотрела на Ворониху, потом – на рухнувшего на одно колено с окровавленным лицом, Марка, у которого кровь шла не только носом и ртом. Кровью слезились глаза, кровь шла из ушей.

Синеглазка кивнула Марку. Всплеск Силы Жизни.

Серый открыл глаза:

– Ты? – хрипло спросил он у Синьки. – А… Ты?

Это Белый Хвост увидел Марка.

– Какого рожна ты так долго, Темный! – прохрипел он, дергаясь, пытаясь встать, удерживаемый сразу двумя парами женских рук.

– Я тоже рад тебя видеть, Утенок! – прохрипел Марк, открывая портал, падая на четвереньки, срыгивая кровь и желчь.

– Бродяги! – закричал, проскакав, поднимая волну грязи, Корень. – Тол привел за собой тысячи Бродяг! Темный, не тащи сюда больше людей! Уходить надо! Быстрее!

Корень соскочил с лошади, закинул Марка, как мешок – поперек седла. Белого точно так же закинули на лошадь Синеглазки. Нис ударами своей Плети расчищал им дорогу, бил туда, куда указывал Корень. Ниса прикрывали Ворон, Медведь и Годек. За ними шли Синька и обе Воронихи, ведя и защищая Щитом Крови Марка и Белого. А замыкал отряд маг огня Питес Костер, успевший проскочить в портал, прикрываемый остатками кавалерии Белого.

Они успели пробиться в скверные заросли, соединившись с Толом и Слетом, до того, как орда нежити захлестнула строй бурых щитов. Питес Костер отсек их от Бродяг и Неприкасаемых Стеной Огня, повиснув на руках крестоносцев.

– Быстрее! – торопил Корень. – Там – наших давят!

Марк, почувствовав вокруг скверну, потянулся к Синьке. Девушка увидела, сотворила над ним Восполнение Сил и Малое Исцеление. Марк тут же сполз с седла, отошел в сторонку, упал на колени, разведя руки.

С ним началась его Сумеречная Трансформация. Глаза его почернели, кожа посерела, высохла, как пергамент, не намокая даже под ливнем. Его тень удлинилась, увеличилась, поднялась, опутала Марка, спиралью закручиваясь вокруг него. Но скверна вокруг посветлела, истончилась, пошла полосами, втягиваясь в Марка.

Как бы Корень ни кричал, как бы ни торопил, все встали и смотрели на Марка.

– Очень нужный человечек, – пихнул в бок Ворона Медведь, показывая подбородком, как светлеет скверна.

– Еще бы! – ответил Ворон. – У Светлого Пращура в Звезде абы кого не было! Позволь представить – легендарный краснозвездный Серый. Он же – Белый Хвост, наследник императора, считавшийся погибшим.

Медведь и все его люди тут же встали на одно колено:

– Для нас честь защищать вас, владыка!

– После разберемся, – прохрипел Белый, вскарабкиваясь в седло как положено – сидя, а не в виде седельного мешка. – Сумрака оставьте. В скверне ему ничего не угрожает. Восстановится – догонит. На то он и темный маг.

И мысленно: «Так, брат?» – «Так! Но Пятку не прощу!» – «Сам себе – не прощу!»

– Вон они! – закричал, с болью в голосе, Корень. – Держатся еще.

Нис рассмеялся смехом одержимого человека, утратившего рассудок, взмахнул своим Посохом. Там, вдали, почти невидимый за сплошной завесой ливня, встал Водяной Вал, в данном случае – Грязевой Вал, перед возведенной на скорую руку стеной из повозок и нанесенной земли. Вал грязи покатился вниз, поглощая все на своем пути, видны были мелькавшие в грязи лица, тела Неприкасаемых. Вал стряхнул, как мокрая тряпка стряхивает со стола крошки хлеба, со склона и с дороги весь мусор – щиты, тела, оружие.

– Все! – выдохнул Нис, опуская Посох. – Я – пуст!

– Милый, когда ты эту дрянь придумал? – крикнула Ворониха.

– Только что! – крикнул в ответ Нис. – Тебе понравилось?

– Да я кончила от вида этого! Я люблю тебя!

– Сумрака благодари! Я не буду ревновать!

– Я знаю! Ты не умеешь! Твоего большого сердца хватит на всех!

– В самое яблочко! – воскликнул Нис. – Ты, как всегда, нашла самые точные слова! Всех люблю на свете я!

– Тьфу! – сплюнул Медведь. – Был бы чужой – прибил бы! Думал, обженю – угомонится! А они – два сапога – пара!

И дружный смех всех пришедших порталом. И недоумение тех, кто сражается тут с самого утра.

* * *

Они стояли на повозках и смотрели, как Бродяги добивали последний очаг сопротивления Неприкасаемых.

– Как тебе это удалось, Тол? – спросил Белый.

– Оказалось, что артефакт этот не позволяет управлять нежитью, как мы думали. Он делает владельца – нежитью, – ответил измученный до предела Тол.

– Это как так? – удивились почти все, слышавшие слова Тола.

– Не знаю. Но когда амулет был на мне, Бродяги воспринимали меня как своего.

– Отлично!

– Но! – мотнул головой Тол. – Он и в самом деле делает нежитью. Я пробыл в нем полтора дня. Так он будто из меня всю жизнь высосал. Всю радость, все краски жизни. Гадость! – Тол махнул головой, изгоняя наваждение. – Я больше не выдержал, снял. Они и кинулись. Как только у меня кончались силы и больше бежать я не мог – надевал эту дрянь, как отдохну – снимаю. Так я и собрал всех Бродяг со всей округи. Думал, раз приручить не удалось, то хоть натравлю их сзади на этих людоедов. Пусть их пожрет их же творение.

– И те, и другие – творение одного злого гения, – сказал Белый, – и все – его жертвы.

Никто не возразил Белохвосту. Все смотрели, как под потоками ливня, дети с промытыми мозгами сражаются против своих родителей, лишенных плоти и жизни, но поднятых скверной и Мастером Боли.

У всех было очень сильное желание побыстрее покинуть это проклятое место, но Белый решил остаться на прежних позициях. Рядом со скверной.

Наличие Марка, а через него – постоянная магическая подпитка магов, – разительно изменило существование их отряда. Магическое истощение – бич и ограничение магов. Марк, наученный Старым, ломал это равновесие Мира, сложившийся порядок, повышая Силу каждого мага многократно. С момента соединения двух частей их группы никто не погиб. Синька больше не жаловалась на недостаток Силы. Сначала были вырваны из лап смерти самые тяжелые, потом всем была возвращена подвижность и боеспособность. Окончательное излечение оставили на потом.

Магическое истощение сменилось другой неожиданной и незнакомой болячкой – большие потоки Силы как будто выжигали магов изнутри. Марк, назвавший эту болезнь «откатом», до сих пор покачивался и плохо ориентировался в пространстве – земля для него ходила ходуном, как при сильнейшем отравлении. И чтобы он не падал, должен был держаться за что-нибудь. И от этого его не могла вылечить даже Синеглазка. Тем более что те же признаки постигли и Синьку. Как только у нее пошла кровь носом, Мать Жалея категорически запретила ее использовать Силу, потому полное излечение оставили на «потом».

Но остальные маги еще не успели «прогнать» через себя столько Силы, потому именно они развернули над лагерем Магический Щит – куполом. Теперь ливень был им не страшен. Маги же высушили все внутри Магического Купола. Маг огня помог организовать костры и подогрев еды, вскипятил воду для взваров. Люди не просто обессилели, а дошли до крайней степени истощения. И морально, и физически.

Нис не принимал участия в бытовых проблемах лагеря. Он пытался вызвать элементаля воды, рассудив, что совокупной мощи его с Посохом должно хватить не только на призыв элементаля, но и на долгий и надежный его контроль.

Белый опять посмотрел на Марка, так и стоящего в своей Сумеречной Форме, – говорит, что так проще, так – легче. Но так и опаснее. Марк, как предупреждал Старый, мог стать – Мраком. И из друга превратиться во врага, даже не заметив этого.

Торжественный вопль Ниса возвестил, что у него получилось. Белый обернулся. Даже ему было интересно. Магов, способных призывать элементалей, было очень мало. Очень. Потому их и называли «повелителями магии». Повелителей было настолько мало, что Призыв начал забываться, начал считаться утерянным искусством.

– Танец Клинка, элементаль, – просипел Зуб, умудрившийся получить сегодня еще одну смертельную рану. – Да, определенно, ради этого стоило пару раз умереть. Командир, ты, и правда, Воитель Триединого во плоти!

– Сплюнь, – посоветовал Белый своему воеводе.

Да-да. Именно так воспринимал Белый Зуба. Как воеводу, как своего первого помощника в походе, свою правую руку. И на данный момент не видел ему замены. А Зуб все норовит умереть!

Как и сам Белый. Белый покосился на огромное, и уже не опасное, тело Паладина Тьмы, выброшенное Марком посреди лагеря и теперь питающее его своей Тьмой.

– Подойдет, – улыбнулся Марк, кивая на тело и доспех, который не способен носить ни один воин. Воин-человек.

– Если ему намекнуть, что от него псиной прет, даже маловат будет! – ответил Белый.

Они рассмеялись, ударив по рукам. Они все так же понимали друг друга с полуслова, будто меж ними сохранилось Единение.

К сожалению, оба они чувствовали и боль Пятого.

– Милый! – надула губы взъерошенная Ворониха, выглядящая довольно нелепо с этой стоящей копной волос, но от этого не потерявшая своего очарования. Высушенные магией волосы искрили, стояли дыбом и не укладывались ни в какую прическу. Даже толстый канат косы не мог их присмирить. А окончательно испорченное свадебное платье стало набором тряпок грязно-красного цвета, больше показывая тело мага крови, чем скрывая его.

И не у одной Воронихи такое затруднение с волосами. Магическая сушка, буйство магии вокруг не только окисляли воздух, но и вызывали накопление статических зарядов на всем. Даже у Белого шлем стал тесный – волосы стояли дыбом. А вид взъерошенной Синьки вызывал смех Белого и Корня – и обиду самой Синьки.

– Я тоже хочу такого же! – продолжила Ворониха, тыкая пальцем в плывущего сквозь ливень элементаля воды.

Белый увидел панический взгляд Ворона, обращенный на него. Белый знал, что этим Ворон просит запретить его дочери подобные опыты. Но Белый усмехнулся.

Вся эта свадебная компания здесь, в Пустошах, выглядела довольно нелепо. Безумно дорогие наряды – боем, ливнем, грязью и магической сушкой – превратились в совершенно убогий набор дорогостоящих и непрактичных тряпок. Парадный доспех Медведя не смог сдержать ни одного копейного укола. Медведь, истекая кровью, на одной силе воли смог дойти сюда. И только тут упал и заслужил от Синьки очень нелестное определение своих моральных и умственных качеств:

– Тупорылый осел!

Но вот чего никто не ожидал, так это того, что после заживления ран, Медведь покрасит лицо кровавым крестом.

– Владыка? – вопросительно обратилась Ворониха.

– Попробуй, – кивнул Белый, твердо смотря в глаза ее отцу. Ворон опустил глаза.

– Маг, вынашивающий одаренного ребенка, обычно сильно прибавляет в Силе, – сказал Белый, повернувшись к Воронихе и смотря ей прямо в глаза, упрямо игнорируя ее глубокий вырез, скорее – разрыв платья, от горла до пупка. – Ты уж извини меня, но для меня – не тайна кровь твоего плода. Потому – пробуй!

И чуть тише:

– Нужно больше повелителей. Больше и – разных!

К Воронихе сзади подошел Сумеречный Марк, обнял ее, пропустив руки под ее руками и положив свои ладони ей под грудь, на узел магических токов тела – Сплетение Светила, которое Старый называл солнечным сплетением. Излишне живая и самостоятельная тень Марка окутала их обоих.

И до самого темна они смотрели, забыв про усталость и голод, про боль и жажду, как два элементаля – светло-синий элементаль воды и кроваво-красный элементаль крови, водя хоровод и танцуя, – уничтожали Бродяг. Соревнуясь в извращенной выдумке своих хозяев – в способах убийства бывших людей, в их хитроумности и зрелищности.

Это было очень страшное, очень волнующее зрелище. С последними лучами светила элементали обнялись, сливаясь воедино, хотя все до одного старые трактаты всех до одного магов настаивали, что элементали несовместимы между собой. И испытывают друг к другу нескрываемую ненависть.

Наступила ночь, которой никто из встречавших утро в этой Пустоши не надеялся дождаться. И люди стали забываться тяжелым, но счастливым сном. И не были им помехой ни многочисленные магические светильники, развешенные повсюду и плавающие в воздухе, ни шум пьяной гулянки.

Пока эта «пьянка» не пришла к ним – ногами, разбудив, и не вовлекла их – в отрыв загула.

Марк достал из Мешка обратно все украденное им со свадебного стола. Все блюда и напитки «лучших мастеров стряпни по эту сторону гор»! И пир горой продолжился. В усеченном составе, но с новыми участниками.

Всю ночь лагерь взрывался хохотом после очередной байки, выл песни, грохотал ногами свадебных плясок на повозках, рыгал в темноту излишком вина.

Белохвост, тоже изрядно пьяный, все никак не мог понять, как можно так упиться небольшим, тем более – неполным, бочонком вина. И только утром оказалось, что пустых бочонков три. Тот – самый маленький. И два больших. И все – пустые.

К утру успели все побрататься по нескольку раз, смешивая кровь разрезанных ладоней, целуя и обнимая друг друга, как братья родные.

Но не заметили пропажи молодоженов.

Белый, не скрываясь, обнимал Синьку и влезшую под руку и самым наглым образом положившую руку Белого в вырез собственного платья Ворониху-младшую. Синька, не привыкшая к вину, в упор этого не видела, рассказывала молодой Воронихе, какой их командир – великий воин, стараясь вжать в костлявое тело Белого как можно больше поверхности собственного тела.

Но это видел Корень. А циркач не только был привычен к вину, но и был себе на уме. Потому, обнимая очаровательную сестричку милосердия и со смехом распутывая ее многочисленные юбки и завязки, не упускал из виду поползновения Воронихи на честь его сестренки и ее избранника. А лишь потом – из соображений безопасности Белого, как своего командира.

Стоит ли удивляться, что младшая Ворониха проснулась не в объятиях Белого, как задумывала, а головой на груди ловкого циркача, на которого вчера внимания обратила бы не больше, чем на слугу или стражника.

Медведь, ожидаемо спал головой на животе своего старшего мечника. При всей его физической мощи, при его несгибаемой воле, пьянел он быстрее всех. И сразу засыпал. Чему рады были все его родные.

Потому как, в отличие от Медведя, его друг Ворон пьянел много дольше, а потом чудил. И угомонить его было совсем не просто. Вот и сейчас Ворон пошел в лагерь Безликих, связал Госша подпругой, чтобы не мешал, и проводил сравнительный обмер глубины женских прелестей слабой половины Безликого воинства.

К чести Ворона сказать, отказавшиеся от «соревнования» Безликие были им тут же забыты и спокойно себе спали. С кем хотели. Не с Вороном. А к чести Безликих сказать, желающих познания длины измерительного прибора оказалось ровно двое. Так втроем они и проснулись у потухшего костра.

Как уже упоминалось, Медведь спал на животе Годека Ноздри. Но старший мечник спал не потому, что устал или был пьян. Долг не дал ему напиться допьяна, а воля не давала уснуть. Но что может его воля против заговора пьяных магов? Молодожены сплели сеть заговора, Марк усыпил Годека, Синька ему излечила детскую травму, Нис его, любя, оттого горячо расцеловал, а Ворониха ему сделала на излеченном носу лиловую «сливу».

В эту ночь сословные и возрастные ограничения были напрочь забыты всеми.

Марк отполз за колесо повозки, достал свой плащ, расстелил его и собрался поспать. Отдохнуть от безумия этого дня. Он уже провалился в блаженное забытье хмельного сна, когда ловкие пальцы стали освобождать его от одежды. Причем – две пары рук. Марк хотел открыть глаза, но они оказались завязаны. Зачем?

Марк пытался освободиться, но руки прижали его к плащу с неожиданной силой. А ловкие и нежные ласки, потом и отложили всякое побуждение освободиться и прекратить эту истому, сладкую пытку и ласку.

У Марка уже очень давно не было женщины. Да и те, быстрые разгрузочные заходы, что у него были, как оказалось, можно было и не считать. Ловкие руки, умелые губы доводили его до исступления.

Потом Марка оседлали, и он попал в сладкий плен крепких и горячих ног.

Много ли надо было Марку? Но в момент, когда он взбежал на пик любви, неожиданно для всех участников сего действия, меж ними установилось некое подобие единения. Не такого, какое было в их Боевой Звезде, не единение мыслей, единение сознаний, воли, знаний. Но тоже – единение, какое-то единение чувств.

Марк почувствовал их, узнал их.

Молодожены решили расплатиться. Марк соединился с Нисом через его жену, Ворониху. Эмоции и чувства Марка резонансным эхом отразились в Воронихе, от нее – в Нисе, вернулись к Марку, опять через пылкую женщину, обогащенные, отразились в нем, пошли обратно в Ворониху. И все вместе они протяжно и хрипло закричали.

Молодожены повалились, тяжело дыша. Ворониха обняла их обоих, прижимая к своей набухшей груди. В этот раз она оседлала мужа, а уже Марк, сорвавший повязку с глаз, пристраивался рядом, не спеша, наслаждаясь и смакуя все происходящее. А удовольствие, гуляющее меж ними по духовно-эмоциональной связи, было неописуемым. Невероятной глубины, необычайной остроты, невероятной насыщенности и наполненности. Марк гладил спину женщины, трепетно-податливой его ласкам, горящей огнем страсти меж двух любящих ее, заполняющих всю ее натуру своей лаской, возлюбленных. И в момент наивысшего резонанса они слились воедино. В одно большое чувственное сердце, их ритм был един, дыхание – едино, чувства – едины. И казалось, так будет всегда. И другого не надо.

* * *

Но рассвет безжалостен и неумолим. И светило очень многие вещи и явления оттеняет. В кромешной темноте все кошки черные. И ни одна из них не отбрасывает тени. Потому все они равны. А вот на свету – все разные. И тень все отбрасывают разную.

Об этом думал Белый, накручивая локон Синеглазки на палец, глядя, как лучик Светила ползет по щиту повозки. Вздохнув, Белый поднялся, нежно сняв с себя руку девушки, накрывая ее наготу своим плащом. И ненадолго застыл, любуясь любимой, ее безмятежностью, красотой, нежностью. Синька была все еще ребенок – детская припухлость, бархатистая, как у младенца, нежность кожи, свежесть и сочность. Отдохнувшая девушка опять была похожа сама на себя.

Повернувшись спиной к Синьке, Белый натянул подштанники, потом – штаны. Поэтому он и не любил, когда Синька опорожняла себя, полностью исчерпывая свою Силу. Она становилась той, какой станет через десятки лет. Но как там говорил Старый? «Не так страшно стать дедушкой, как спать с бабушкой». А Белый знал, что это неизбежно. И боялся этого. А зримо видеть – еще и больно. Не хотел этого. Каждому хочется быть всегда молодым, сильным, красивым, здоровым.

Белый провел рукой по свежему шраму на животе. Да. Здоровым. И – живым. Юноша, сморщив нос, натянул вонючую рубаху. Сколько дней уже не только в одном и том же, не помывшись, а еще и не снимая брони!

Да! Броня! Чем же, кем же теперь чинить Броню Стража? Кто сможет повторить утерянное мастерство?

Белый провел пальцем по пробоине в латах, порвал рукой Полог Молчания и пошел дальше, осторожно наступая меж спящих вповалку, в обнимку людей.

Устроили свальный грех! И Белый даже знал, кто это все устроил. Первая брачная ночь у них, понимаешь! Маг крови, на неожиданном моральном подъеме от радости – в мастерстве запрыгнувшая на недостижимую ей прежде ступень повелителя магии, провела какой-то свой ритуал, отчего у всех проснулась необузданная похоть. Но проведено все было очень тонко, мастерски. Незаметно. Как само собой произошедшее.

Когда Белый перешагивал очередную парочку под плащом, край материи сдвинулся, показался хитрый – хоть и сонный – глаз Корня, вверх взметнулась его рука, зацепив длинный локон цвета безлунной ночи. Белый хлопнул по этой ладони своей рукой.

Корень выручил его. Буквально из-под Белого вытащил эту обезумевшую от желания черноволосую, хоть и жгуче красивую, но – девчонку. И что самое удивительное для Белого было во всем этом, что Синька не только не ревновала, а сама подсовывала девочку под него. Чуть ли не своей рукой заправляла, заряжала этот самострел… И если бы не хитрый проныра-циркач – так и было бы.

Белый прошел дальше, а Корень за его спиной сел, мотая головой. И косо смотря на открывшиеся изгибы молодого женского тела, на темно-красный сосок на высокой, упругой, но еще девичьей, развивающейся груди, взметнул плащ, вновь накрывая парочку.

Белый остановился. Вот они – виновники этого разгула страсти. Даже Пологом Молчания не накрылись, бесстыдники. Марк спит на спине, его с двух сторон обнимают молодожены. Белый прошел дальше, с трудом отведя взгляд от схождения ног Воронихи, лежащей на боку, закинув колено на переплетенные ноги Марка и Ниса.

Все же воздействие на всех было очень тонким, мастерским. И если бы Белый не был обучен распознавать такие манипуляции, то так ничего бы и не заметил. Конечно же на него это тоже повлияло. Знать, что на тебя воздействуют, вовсе не значит – избежать воздействия. Это Дракон-Соколенок-Цыпленок мог теперь совсем не напрягаться, обретя Венок. А Белый должен был держать ухо востро. И он держал. И распознал воздействие на низкие, даже – низменные, но глубинные чувства. Воздействие многосоставное. Распыление каких-то паров, тонко-неуловимых, особые слова, произнесенные особым образом в песнях, что пели Воронихи, их слабые магические потоки, настолько тонкие, что даже Синька, маг, ничего не почувствовала. Только крепче вжималась в бок Белого.

Белохвост сначала напрягся, возмущенный, не терпящий никаких манипуляций с собой, не способный защититься от таких воздействий другим способом, кроме распознания и – ярости.

Но потом он посмотрел вокруг. На людей, что выжили в этот безумный день. И подумал, что Ворониха права. И этот ее шаг – благо. Люди находились за гранью разумного. Они уже простились с жизнью. И не раз. Перенесли моральные и психические нагрузки, в несколько раз превышающие всякую грань человеческого. И людям нужны были отдохновение и выход для чувств.

Иначе будет куча проблем и бед. Начиная от сдвигов сознания, как у Госша, придумавшего этих Безликих и их мутный Обет, или – крещение кровью, другой, не менее безумный Обет. А могла и начаться резня – все против всех. Или еще хуже – апатия, от выгорания души.

И увидев, как похотливо заблестели глаза людей, какими глазами на него смотрела Синька, как смотрела, к сожалению, и эта – чернявая, Белый сел тогда обратно, на зад – ровно, и расслабился, пустил дело на самотек. И вот во что это вылилось!

Марк – с его обостренным, болезненным чувством права, чести – спал сразу с двоими молодоженами. Ворон дрых под растрепанными Безликими. Маги, крестоносцы, воины, знать, Матери Милосердия – все вперемешку. И это могло породить сословные распри.

«А могло и не породить!» – пожал Белый плечами, дошел до дозорного, на темной одежде которого еще угадывался белый крест, кивнул ему, поежился на свежем, утреннем, сыром после ливня, ветру, пронзившем его насквозь – в тонкой, пропоротой и окровавленной рубахе.

– Как тут? – тихо спросил Белый.

– После вчерашнего – скука. Только пару раз смог достать до забредших Бродяг, – махнул рукой дозорный.

– Ты когда сменился? – спросил Белый.

– Я не менялся, командир, – дозорный виновато пожал плечами, – всем стало как-то не до меня, а мне – не до этого.

– Это как так? – удивился Белый.

Дозорный снял шлем, наклонился и убрал волосы, показывая широкий шрам на голове, тянущийся от затылка к шее.

– Выжил чудом. Потому и крест ношу. Только детей у меня не будет. И не тянет, – воин улыбнулся.

– Сожалею, – опустил голову Белый.

– Не надо, командир. Дети есть. Были. Свои дети выросли. А что больше не будет? Так даже проще – обет выполнять. Мир наш – пуст. И пусть я не могу его заполнить детьми, я могу быть щитом прочим детям. Тебе. Магу Жизни.

Белый положил руки на плечи воина, долго смотрел ему в глаза, то ли пытаясь прочитать по этим глазам душу воина, то ли запоминая это лицо, потом крепко обнял воина, отстранился, поклонился:

– Благодарю тебя за твое служение.

Воин поклонился в ответ:

– Премного благодарен за подобное почтение, командир.

Белый удивился еще больше.

– Ты знатный? – спросил он.

– Какое это имеет значение? Все это осталось там, в прошлой жизни. Наследники уже взяли мои земли в свое Право Владения, поделили казну, жена нашла нового сожителя, дочери вышли замуж. Теперь я живу для себя. Служу. Теперь мой долг – только перед своей совестью.

– Как величать тебя, брат по кресту?

– Нестоян я. Нест.

Белый усмехнулся.

– Язвительное имя себе выбрал ты, Нест.

– Гордыня меня обуяла, командир. А она – смертный грех. Потому и пал я от рук близких своих. Мой же Старший Топор меня в затылок и порешил. И если честно – за дело. Если бы мимо Матери не проходили, так бы и помер – ничтожеством. Вот теперь и расплачиваюсь за грехи, чтобы детям моим моя доля не перешла, чтобы боги их за мое не покарали. А имя? Напоминает мне, что гордыня до добра не доведет.

– Мудро, Нест. Но, боюсь, что словами своими ты завершил свою службу самому себе. Мне нужна твоя служба.

Нест поклонился.

– Я уже принял обет Служения Чести твоим детям, командир. Кровью врагов принял кровный крест поверх белого креста. Не заставляй меня ждать, – сказал Нест и улыбнулся. – И… не умирай больше.

– Не могу тебе этого обещать, брат. Тут как Триединый положит, – отмахнулся Белый, передернув плечами. – Зябко. Пойду, пришлю кого-нибудь сменить тебя.

– Не стоит, командир. Не устал я. И сплю я нынче мало. Полгода спал, не просыпаясь. Наверное – выспался.

Белохвост пошел обратно. В некоторых местах люди уже шевелились. Но все больше – определенным образом шевелились, добирая то, что ночью, с устатка – недолюбили.

Белый улыбнулся. Нет, все же Ворониха сделала хорошее дело! Пусть делают любовь. После купания в море смерти любовь – лекарство для души и разума.

В их Мире, полном злобы и скверны, трудов и забот, битв и смерти, немного любви не помешает.

Синька тревожно светила глазами над плащом. И ее синие звезды вспыхнули, когда встретились с его глазами. Белый влез под одеяло плаща, глубоко втянул носом ее запах, уткнувшись в ее ложбинку. Уши слегка заложило – Синька поставила Полог Молчания.

– Уже пора? – спросила девушка.

– Я еще могу побыть немного Белым Хвостом, пока всем не до чего. Твоим Беликом.

– Моим! – грудным шепотом прошептала Синеглазка, прижимаясь к нему. – Моим!

«А потом – опять придется стать командиром. Натягивать на себя маску бесчувственного, жестокого чурбана, дубового – насквозь! Карателя, с ледяным сердцем», – подумал Белохвост, со злостью – излишне резко – входя в девушку, до ее писка. Тут же, извиняясь, приласкал, поцеловал. «А пошло оно все! Это будет позже! А сейчас немного любви не помешает. Никому не помешает!»

* * *

Совет, а судя по количеству советников – Ставка, возник из завтрака. На завтрак доедали остатки вчерашнего пиршества. Так, из бесед ни о чем, за завтраком и получился Совет. По одному, в разной степени помятости, собиралась знать, маги, старшие отрядов.

Госш, помнящий вчерашнее, скромно сидел поодаль от Ворона. За его вымазанной перекрещенными бурыми полосами повязкой не видно было его эмоций. Госш ничего не ел.

Ворон и Медведь, опухшие и бледно-зеленые, пили горячий взвар из травяного сбора. Дочь отказалась снимать похмелье с отца, ну и за компанию – с князя. Вот двое почтенных мужей и дулись теперь на магов крови. Потому что младшая сестра во всем следовала примеру старшей сестры.

Насупленным сидел и Марк. Он тоже искренне недоумевал, как он оказался в постели этой похотливой семейки? И если от мыслей о Воронихе по его чреслам разливалось тепло, то от взгляда на Ниса – пробирал мороз по венам. Насупившись, сидел и Зуб. Он ночью отбивался от притязаний собственных воинов на его красавицу жену. Потому сиял позорными синяками под глазами.

А особенно Зуб был в обиде на Ворона. Тот объявил соревнование, но ограничился двумя никому не нужными Безликими. И не самыми приятными на вид. Похоже, половое хулиганство у них семейное, наследственное. А вот слова его запали в головы… в головки – людям. И они так и стали бродить от костра к костру. У некоторых костров выстраиваясь в очередь.

И если на самую вершину, к знати, люди не лезли особо, впитанное с молоком матери почтение к высшему сословию ограждало, то тут, внизу – было истинное безумие похоти. Зуба стащили с жены. И вся ночь для него грозила превратится в бесконечный бой со своими же людьми.

Зуб сам этой ночью обезумел. И если бы не Госш – неизвестно, чем бы закончилось. Пролитой, по глупости, крови не хотелось. Госш и утащил их наверх, к знати. Наверху не было свального греха. Люди были разбиты на парочки. Или – кучки. Да, менялись подругами и дружками, перекатываясь от костра к костру, но без насилия и драк. И слова понимали. Зуб их посылал – они шли. Но вот чего не понимал Зуб, то почему Жалея всех их так хотела? Такая неприступная, гордая, очень щепетильная в вопросах морали, она хватала всех проходящих за причинные места. А теперь нос не кажет из-под накидки и молчит, как воды в рот набрала. Стыдно, наверное.

Госш, хоть и выглядел угрюмо, но был доволен собой. Он сумел противостоять всем соблазнам, которыми искушал его вчерашний день. Он мог бы гордиться собой, но Нест прав. Гордыня – тоже смертный грех. Потому Госш и выглядел угрюмо, что боролся сейчас сам с собой, не держа обиду – ни на Ворона, ни на остальных. Он силился понять и познать – себя, людей вокруг, командира, ставшего для него образцом добродетели.

Да, вот так, под излет жизни, начал Госш жить заново, вновь познавая жизнь. Другую жизнь. Потому что его прежний жизненный путь привел его даже не в тупик, а в мерзость Тьмы.

Маги не выглядели угрюмо. Им и не с чего было горевать. Они были живы, повысили свое мастерство владения Силой, ночью, не связанные обязательствами, успели поучаствовать в «соревновании замера глубин» настолько, насколько хватило силы и желания. Им не о чем было горевать. Дальнейший путь – забота знати, пропитание и заработок магов тоже не сильно беспокоили.

Каждый из них, в радужном предвкушении, грезил, как возрастет их стоимость найма, когда легенды об этом путешествии облетят светлый Мир. А то, что облетят – никто из них не сомневался. Если они сами устали удивляться, то циркачи и кочевые сказители – баюны – обязательно воспользуются возможностью удивить зрителя. Приврут, конечно, куда без этого. Но тут и без прикрас – уже легенда. Оборона горстки вчерашних мужиков, женщин – почти рабынь, детей, горстки крестоносцев против тысячи Неприкасаемых, тысяч Бродяг, сотен Змей – уже невероятна. А бой командира с неведомым, но зловещим и очень сильным Воином Тьмы? Этот бой – отдельная легенда. Так что маги не унывали.

Не унывали и молодожены. Смеялись, веселились. Для них пока все это приключение – сплошной свадебный подарок. Много, причем – невероятных, подарков.

Не унывал и Корень. Он и так брал у жизни все, что мог. Зубами вырывал у Судьбы то, что считал своим, не упускал ни единой возможности подняться над серым и унылым болотом обыденности, приблизиться к своей тайной, очень тайной, скрываемой даже от самого себя, мечте – наследственный титул и земли – своим потомкам.

Мечта эта зародилась после того душевного потрясения, какое он испытал, впервые ударив Белого. Зная, что он – наследник. Ожидая неминуемой и жесточайшей казни от ненавистного знатного отпрыска. Ненавистного – не потому, что он плохой, а потому, что Корень ненавидел всю знать – скопом и сразу. Но не столько ожидание неминуемой казни угнетало Корня, сколько запретность самого этого поступка. Не то что бить, прикасаться не смей к тому, кто выше тебя по положению в обществе! А Корень нарушил это моральное табу. Но наследник поступил благородно – забыл об уроне, нанесенном не только чести самого Белого, но и нарушением самих устоев общества – неприкасаемости знати, особенно – монарха! И за это благородство и милосердие Корень возненавидел Белого еще сильнее. Думая, что Белый пожалел Корня из-за сестры, возненавидев заодно и ни в чем неповинную влюбленную девушку. И тогда, подспудно, и родилась эта мечта – утереть нос этому зазнайке – Белому. Победить его – на его же поле. Быть благороднее самого наследника, быть сильнее прошедшего подготовку Паладинов воина, быть умнее выученного университетами зазнайки, быть хитрее и изворотливее искушенного и тертого придворными интригами царедворца. «Быстрее, выше, сильнее» – сказал тогда Старик, считав Корня, как открытую книгу. Да! Именно так! Быть лучше!

И вот Корень, с глупой усмешкой, понимает, что сейчас исполняется его мечта, но по иронии судьбы исполняется как раз Белым и исполняется тем, что Корень зубами вцепился в загривок Лебедя и тот несет его по жизни широкими взмахами своих крыльев, имея на Корня какие-то свои расклады, какие-то свои планы и задумки. А Корню, для исполнения самого заветного остается немного – лишь отдать всего себя без остатка этому Белому, ненависть к которому сменилась уже давно – еще до вчерашнего боя – почтением и уважением, а теперь и вообще – искренней братской любовью и преданностью.

Не унывала и Синеглазка. Она уже давно смирилась, еще после того разговора с Жалеей, что ее избранник никогда не станет только ее. У него всегда на первом месте будут… все что угодно. Дела, заботы, планы, войны, советы, разговоры. Возможно даже – чужая постель. А Синька может только ждать и надеяться. И именно поэтому она вчера почти помогала этой одержимой черноволосой жгучей красавице. Вот втемяшила девочка себе в голову, что ей нужен плод от Белого, да хоть тресни! Да и Белый был не против. А от Синеглазки не убудет. Своего Бельчонка она уже получила. Маг Жизни сразу почувствовала, что жизнь завязалась в ней. Так почему она должна была быть против детей Белого, рожденных не ею? Это же его дети! А Белый – хороший! Вот и брат говорит, что если бы хотя бы один из десяти знатных был, как Белый, Мир был бы совсем другим. А больше детей Белого – больше хороших знатных. Это же хорошо?

Лицо Синеглазки светилось самым сильным женским счастьем – ее избранник был с ней, признавался ей в любви, признал себя принадлежащим ей! Чего можно еще желать простой циркачке, дочери дорожной, цирковой шлюхи? Большего счастья не бывает. Просто – не бывает!

Люди тянулись к ней сегодня особенно сильно. Ее магия сегодня была особенно сильная, ее руки – особенно легкие, а ее светящиеся глаза разгоняли тучи забот и неурядиц из глаз людей, прогоняли из их сердец боль и отчаяние. Люди любили ее. И очень сердечно следили за развитием их с командиром отношений, скрываемых, но как скроешь трепещущие сердца в Пустоши, перед сотнями лиц и внимательных глаз? И очень переживали, видя жестокое отношение Карателя к ней. А сегодня – видели, а кто не видел, до тех донесли новость, со скоростью ветра, что Белый Каратель и Синеглазка ночевали под одним куполом Сферы Молчания. А видя светящуюся от счастья Синеглазку, большинство искренне радовались за нее.

Знать не была угрюмой. Знать была озадаченной. Это Безликие, как табун – куда погнали, туда и потопали, это крестоносцы – где поставили, там и умирай, это Матери – где есть раненый, там и служи, это маги – куда хозяин тащит свой зад, туда и маг тащит свой, обеспечивая хозяина Силой. А вот куда, зачем, когда, да и за каким, собственно, хреном тащится – это как раз и надо решить знати. На то она и знать, чтобы все это знать.

* * *

Вот об этом и был Совет. Началось все с вольного пересказа участников похода вновь прибывшим – событий и обстоятельств их путешествия. Белохвост при этом молчал, невидящим взглядом пялясь в пляску огня в костре. Зуб, Корень, Шепот, Тол, Комок рассказывали по очереди, как они «докатились до жизни такой». Про жизнь Змей и как они докатились до такого – рассказывал Госш. Сведения, добытые из голов и допросов пленных, увиденные внимательным разумником, доводил Тол. Про ход боев и военные действия – Зуб.

Гости переглядывались, ужасались, качали головами. Не то что умудренные опытом и обязательствами Медведь и Ворон – хмурились, а даже лихие и легкомысленные молодожены стали серьезными, сидели, вцепившись друг в друга. Даже младшая дочь Ворона, по малолетству своему, не понимающая всех последствий изложенных обстоятельств, но и ей хватило, чтобы находиться в легкой панике и отчаянии от страха. Она вцепилась в Корня, которого сама же утром и прогоняла самым недвусмысленным и грубым образом, называя грязным мужиком и безродной собакой. Зато теперь смотрела совсем иначе. Оказалось, что сын шлюхи – герой, великий воин и произведен в Достоинство не кем-нибудь, а самим Серым! А для нее личина Серого из легендарной Звезды САМОГО́ Старого Пращура была намного более значима, чем какой-то там наследник, пусть и самого императора. Про наследника не поют песен, а про Серого – поют. Но в голове этой юной, неплохой, но еще юной, оттого – легкомысленной, девушки никак не складывались образы Серого и Белого в одну личность.

И Корня это очень забавляло. И очень грело его самолюбие. Он чувствовал себя выше и лучше, чем выросшая в высшем обществе девушка. А еще он «крутил» план мести. «Значит, утром – «пошел мужлан!», а теперь – «я вся твоя»? Корень хотел отомстить. Так же – послать ее, указав, что она не достойна его внимания! И теперь Корень думал над последовательностью слов и действий в этом плане, лишь вполуха слушая рассказы у костра. Он все это знал. Знал – больше. Знал то, что тут не будет рассказано. Знал то, чего не знали рассказчики.

– Ну, раз у нас тут собрался Совет, то, что посоветуете мне, уважаемые? Как нам быть, что делать? – спросил Белый, сломав древко стрелы без наконечника и половины оперения и бросая его в огонь. – Подумайте. Отвечать… А давайте по «морскому обычаю» – с младшего. С тебя, Госш.

– Я – младший? – удивился тот.

– Ну, ты же – Безликий. Вы сами поставили себя вне сословий. С вас я и начинаю, – пожал плечами Белый.

Видя насмешливый взгляд Белого, Госш не смутился. Он задумался. Он не ожидал, что его мнение вообще спросят, тем более не ожидал, что с него и начнут. А то, что его порыв с этим «Безликим Обетом» будет не только поддержан командиром, но и вообще – будет подведено под все это какое-то фундаментальное смысловое обоснование – ожидал еще меньше. Но командир использует в своих неведомых целях все, что оказывается под его руками. Все ресурсы, всех людей, все их поступки и слова, все обстоятельства. Потому Госш и задумался. Если бы от его мнения отмахнулись, то он бы и ляпнул, что в голову придет. Но его же будут слушать. И, возможно, на его словах основываться как на первом слове. А что говорить?

– А что говорить? – вслух озвучил Госш. – Я – человек простой, не ученый.

– Как говорил мой отец, если не знаешь что сказать, говори правду, – ответил Белый.

Госш вздохнул, опустив закутанное в тряпку лицо.

«Он так и говорил?» – спросил мысленно Марк, легко устанавливая мыслесвязь.

«А то! Как что-то наворочаю, а потом не знаю, как оправдаться, так и говорит», – ответил Белый.

Мысленный смешок – это что-то особенное, ни на что не похожее! Особая эмоциональная окраска усмешки оказалась в мыслесвязи.

«А Старик говорил, что правду любой дурак может ляпнуть, ты попробуй – соври грамотно», – сказал Марк.

«А я о чем?» – ответил Белый.

– Господин командир, Безликие пойдут за тобой туда, куда ты нас поведешь, – ответил, наконец, Госш.

– Да я и так знаю, что вы пойдете! – усмехнулся командир. – Куда вы денетесь?! А вот – куда идти? И – зачем?

– А куда мы шли? Разве нам больше не надо достигать поставленных целей? – спросил Госш, выпрямляясь.

– Вот! Запомни, Безликий! Этот момент – запомни! Ты мне нужен именно таким! А кивальщиков головами я найму десяток штук за медяк! Понял? – воскликнул Белый, тыкая пальцем в Госша.

– Понял, господин!

– Еще что добавишь?

– Мне нечего больше сказать, – склонился Госш.

– Зуб?

– Я то же самое скажу. Наша задача – довести Матерей Милосердия до земель Лебедя. И я не вижу обстоятельств, которые отменили эту цель. Теперь – не вижу, – Зуб встал и указал на перешеек внизу.

– Понятно, – улыбнулся командир, – когда выступаем?

Зуб сел обратно.

– Прямо сейчас – не думаю, что получится. И земля должна подсохнуть, да и люди – чуть вздохнуть, – ответил Зуб, не поднимая глаз.

– Корень? – повернулся Белый к циркачу.

– Готовятся к выходу дозоры. Посылаю только вперед и назад. На большее у меня людей нет.

– Все верно, – кивнул командир, повернулся к магу земли. – Комок?

– Я? – удивился Комок.

– Я отменял свое решение? Ты слышал, что я назначил старшим другого мага? Тогда откуда такое удивление? Вижу, не готов. Напоминаю – все маги, кроме мага Жизни, – за тобой. И впредь очень прошу – не подводи меня. Первое тебе предупреждение.

Комок поежился, простонал:

– Но тут двое повелителей!

– Ты нарываешься на второе предупреждение? – спросил Белый с беззаботной улыбкой.

– Нет, нет, командир, я все понял!

– А мне вот интересно, чем ты так их причесал, парень, что они такие шелковые? – пробасил Медведь. – Как я понимаю – моя очередь?

– Ворона, – покачал головой Белый.

– Мы – заодно. И за всех, кто вчера к тебе прибыл. Так будет вернее, ведь это мои люди, – Медведь упер в Белого тяжелый взгляд.

– Твои – так твои, – пожал плечами Белый. – Тогда не смею задерживать. Марк, как будешь готов, можешь вернуть их на место. Тут – только мои люди.

Медведь оглушительно рассмеялся:

– Ты – сын своего отца, парень! С виду сопля соплей! Но внутри – изумрудная сталь и алмазная крепость! Мои люди – твои люди! Я верен императору. Двое моих старших повели мои войска и знаменосцев по зову императора. Твой путь и обязательства перед Орденом Милосердия, безусловно, важны. Но то, что происходит – важнее. Мы должны собрать все силы в кулак и раздавить этот гнойник, пока это безумие не разлилось по всей Империи.

Медведь рубанул кулаком по своему колену.

Ворон кивнул.

– Сколько войска мы можем собрать? – усмехнулся Белохвост.

Ворон посмотрел на Медведя и стал считать, загибая пальцы:

– Медвежата увели сыновей всех тридцати двух знаменосцев. Восемнадцать сотен щитоносцев, полторы сотни легкой конницы и… ну, десятков под пять тяжеловооруженных всадников будет. А сейчас Медведь сможет выставить самих знаменосцев – тридцать шесть малых домов. Те же пять десятков тяжелой конницы, сотню легкой и сотен двадцать щитоносцев.

– Под пару тысяч могу собрать ополчения, – буркнул Медведь, – мне будет чем их вооружить.

– Четыре тысячи, – кивнул Белый.

– Я смогу выставить три сотни наемников. Золотого оклада. Ну и… нет, столько же – остальных. Сейчас всюду война. Наемники все заняты.

– Ладно, округлим до пяти тысяч, – махну рукой Белый, – ну, десяток магов. Ладно, два десятка.

– Это только мой Дом, – поспешил вставить Медведь.

Белый кивнул, что принял это замечание, но махнул рукой Толу:

– Давай, Умник, доводи свои выкладки.

Тол выпрямился, глаза его замерли во взгляде внутрь себя. Он стал «читать» монотонным голосом.

– На землях Змей организованы как минимум четыре центра подготовки войск. Вокруг каждого – с десяток городков, где проходят подготовку по десять – пятнадцать сотен Неприкасаемых. Предположительная готовность этих полков – через три года.

– Сорок – шестьдесят тысяч! – воскликнул Медведь.

Белый кивнул, но приложив палец к губам, велел молчать.

– Выбраковка там проводится жестокая, на выходе они рассчитывают получить десять сотен отличных воинов. С каждого городка. Полк. Уровень их обучености владению боем в строю, управляемость и стойкость мы уже успели оценить. Дальше будет только хуже. Для нас. Кроме этого, наличные силы Змей по нашей оценке составляют сто двадцать – сто сорок сотен средней конницы, десять – пятнадцать конных полков, способных биться как стрелковым боем, так и в качестве ударной конницы. Кроме этого, были примеры использования этих конных полков для штурма городов. Удачных, для Змей, штурмов. Это подвижное войско Змей. Пехота мало отличается по составу от прочих княжеских войск, лишь перекос в стрелковую подготовку, ввиду их изначальной направленности на бой с Живыми. По нашим оценкам, под знаменами Змей сейчас до сотни тысяч воинов. Только пехоты.

– Как?! – Медведь вскочил. – Как такое возможно? Где размещать такие полки, сколько им платить? Чем их кормить? Тогда сколько у Змей людей? У меня на сотню голов – один воин. И я еще не деру, живу зажиточно, не то что прочие. А два воина на сотню – голод будет во владениях!

– Позволь мне, командир, – поклонился Госш, Белый чуть шевельнул пальцем. – Я скажу тебе, князь, как такое возможно. Ты спросил – сколько платить? Нисколько. Совсем. Все мужчины работают на войско. Или служат, или умирают. Нет пахарей, нет ремесленников. Есть только воины. Ни один муж не сеет хлеб, не обрабатывает землю, не ходит за скотиной. Это делают женщины, дети до десяти лет и – рабы. Те, кому позволено сохранить жизнь, работая круглые сутки. Потому поля и сады запустели, стали пастбищами. И еще – набеги. Ради пропитания. И – как вы уже слышали – людоедство.

– Это – безумие, – качает головой Ворон. – И имеет смысл только…

Ворон замер. Его лицо перекосилось.

– Да, уважаемый, – склонил голову командир. – Имеет смысл только для войны в самое ближайшее время. И, возможно, она уже началась. Неприкасаемые – пополнение неизбежных потерь. А такое наплевательское отношение Змей к своим же людям говорит не только о бесчеловечности тех, кто это затевает, об их чуждости людям, но и о том, что война эта будет не за земли, не за города, не за право сбора налогов. Змеи погибнут все в этой войне. Или умрут от голода во время войны, после нее. Таким же образом, бесчеловечным, будет устроена жизнь на тех землях, что они захватят. Это будет война за очищение Мира от людей. Предельная война на истребление. Война на очищение земель… от людей.

Белый повернулся к Марку:

– Чуешь, чем пахнет?

Марк вздохнул и опустил голову:

– Их больше, чем мы думали, – сказал темный маг. – И они мстят. Теперь понятно, почему они не убили… Стрелка. Почему пытали его, заманивая нас с тобой сюда. В их логово.

– Не сюда. А – туда, – покачал головой командир, – в их логово. А еще – они боятся. Нас, ничтожных людишек. Бой нашей пятерки с их ударной группой с равным счетом три-три их испугал. А уничтожение их Оплота заставило нервничать. И они проявились, поспешили. Подставились. Хотя… Они же не знают, что Старые были уникальны. Что Разрушитель на весь Мир – один. А судя по отсутствию действий с их стороны – Стрелок как-то умудрился все от них скрыть. А как такое возможно? Тол?

– Только сведя себя с ума. Когда бред от правды – неотличим.

– Создатель! – воскликнула Синька. – Это вы о Бруске?

Все ее отличное настроение осталось там, далеко, в прошлой жизни, которая закончилась, когда командир возвестил начало войны на истребление.

– Он теперь – не Брус Чан. И тем более – не Стрелок. Он теперь первый и пока единственный в Мире маг скверны. Безумный маг скверны. И я не знаю, считает ли он нас не то что своими друзьями, а вообще – своими. Может быть, для него уже все люди – чужие. Все. Вообще – все.

От таких тяжелых выводов все, кто знал Стрелка во всех его обличиях, готовы были рвать на себе волосы. Невозможно было не любить этого умного и внимательного к людям, чуткого к чужим бедам мальчика. К тому же – красивого. И не только с женской точки зрения. Но и объективно. А в страшном мире скверны красота признается добродетелью, даром богов. Кроме этого, он был хорошим организатором, четким руководителем и верным другом.

– А сколько у них магов. И – каких? – спросил Нис, не знавший Пятого, но необычайно серьезный, трогая Тола за рукав.

Тол пожал плечами:

– Не удалось установить. Или магов мало, или они хорошо скрывают себя. Наверняка мы знаем только о Мастере Боли – бывшем Настоятеле Триединого, да о маге скверны. Но еще не истина, что он – с ними, а не с нами. Рано вы Бруса Чана хороните! – Тол встал и стал яростно махать руками. – Он со скверной родился, с ней жил, ее и принял. И что? Вот, уважаемый Сумрак – темный маг. С плохо скрываемыми навыками разрушителя магии. Но он же – один из сподвижников Света! Соратник самого Светлого Старца и друг Белого Воителя! Верный сподвижник Триединого! Почему Брус Чан другой? Почему вы, властители, решили, что если хребет нашего командира из изумрудной стали, то Брус – из другого материала, а не из алмаза? Пусть и не из белого, но бывают и черные алмазы!

– Спасибо, Тол! – криво улыбнулся Белый. – Ты настоящий Умник-разумник! А что меня поставил в ряд со Стариком, особо благодарю. Только я – человек.

– Старый так же говорил. И добавлял, что не очень и хороший. Поганенький! – Марк умудрился повторить последнее слово, подражая голосу и манере говора старика Андра.

Смех позволил сбросить напряжение и вернуться к делу.

– Но кто-то же делает таких вот Темных Паладинов, – ткнул Белый в тело своего вчерашнего противника. – Мастер Боли показал, что он – химеролог, но Паладины Тьмы – другой уровень. Так что будем считать, что у них имеется некоторое количество магов. В том числе – сильных темных магов. Возможности которых неизвестны. Потому что забыты. Даже Марк – темный только оттенком Силы. Настоящей темной магией не владеет. Сила Разрушителя – не темная магия. Марк, а ты подчинять нежить не пробовал?

– Нет, Серый, обломись – я не некрос, – покачал головой Марк.

– Жаль, – вздохнул командир, вставая на ноги, разминая их. От долгого сидения, да после двух Упоений Боем подряд, тело, так и не оправившееся после излечения повелителем Смерти, Некромантом, было деревянным.

– Итак, – сказал Белый, – имеем мы от сотни до полутора сотен тысяч войска, неизвестное количество измененных Тварей, магов и Темных Паладинов. И неизвестное количество других подарков темной стороны Силы.

Белый криво усмехнулся:

– Это у них. А у нас – горячее желание надавать им по шеям. Но полное отсутствие силы для этого. Император завяз демон знает где, уведя все силы вместе с собой. И даже не зная, что творится прямо у его порога. Остальные Дома… Властитель, способный выставить больше сотни ударных всадников, уровня Бессмертных, и полк пехоты, уже силен. Но что с ним сделает даже подвижный корпус сил Змей? Один, без пехоты? И как быстро закончится агония этого Дома? М-да. Охотников было на весь Мир – меньше тысячи. И их гильдию боялись. Медведь, сколько стражи у тебя на стенах?

– Всего – сотня по всем стенам города. Да сотня – на улицах и рынках. Не считая тайной стражи. Но они – не воины, а скорее – сыскные псы. А мой город – один из самых богатых. Я даже… – Медведь рассмеялся, настолько нелепой ему показалась сейчас пришедшая в голову мысль. – Я даже был так богат, что мог себе позволить нанять пару наемных знамен. Сразу. Два полка наемников!

И они с Вороном заржали, хлопая друг друга по спинам. Смеялись, упершись лбами, а из глаз, от смеха, наверное, – слезы.

– Ладно, – хлопнул себя по коленям и встал Марк, – довольно нагонять на нас жуть, Серый! Если бы у тебя не было – хотя бы примерного – решения, ты бы и рта не раскрыл! Я тебя уже узнал достаточно. Давай, колись, что нам всем надо делать, куды бечь и что мы должны были закончить делать еще вчера?

– Ну, – протянул Белый, тут он увидел выползающего, опухшего Слета, поманил его пальцем, потом повернулся к Совету, – план есть. Вероятность исполнения – три-четыре единицы к сотне. И план – очень примерный. Детали еще не вытанцовываются. Но куды бечь, как ты сказал, хотя бы примерно можно посчитать. Извините, отвлекусь. Мне предстоит показательная порка одного непутевого воина. Слет! Сын блудливой собаки и безумного шакала! Ты почему на Совет не явился?

Слет рухнул на колени (он на них и стоял, лишь пытаясь подняться), ткнулся головой в землю, оттуда пробурчал:

– Проспал!

От шелеста вынимаемого меча командира вздрогнули не только плечи Слета, но и все советники.

– Я тебя послал с Толом охранять его. Почему вы вернулись только вдвоем, где мои люди? Почему притащили за собой тысячи мертвых хвостов? Почему Тол был так сильно ранен? У тебя уже было предупреждение?

– Виноват, командир. Не справился я. Признаю вину за собой!

– Ты, раздолбай, кошкодер, ротозей и пустозвон, повинен в этом!

Меч Белого взлетел к небу и рухнул на шею Слета.

– Ты – мой лучший дозорный! – возвестил Белый. Изумрудный меч прорубил броню Слета и слегка рассек его кожу. – Силой, данной мне по праву рождения, именем императора, во славу Создателя, признаю тебя, Слет, Достойным! Выбери себе достойное имя, придумай герб и лозунг. Служи императору и Создателю – мыслью, словом и мечом! Встань, Достойный Слет!

Слет встал, но проседал на ватных ногах. На нем лица не было. Он был бледен, губы его тряслись, глаза бегали растерянно. Белый без замаха ударил Слета рукоятью и яблоком меча по шее. Слет рухнул.

– И не опаздывай на Совет, пьянь! – Белый пнул Слета в живот, повернулся к Синьке и указал на стонущего Слета глазами.

– Прошу простить меня, уважаемые советники, но порядок есть порядок, – Белый развел руками, закинул меч в ножны. – На чем мы остановились?

– Хорошая шутка, – крикнул Корень, – но повторяешься!

– А если по делу?

– Ты хотел рассказать, куды нам бечь от тебя, такого безжалостного, – усмехнулся Марк, впечатленный представлением, что устроил Серый.

– Ах, ну да! Так, гостей ты – возвращаешь на место. Они доносят расклад этого дерьма – до ушей императора и Престола Триединого. Без помощи клириков нам Тьму не одолеть. И они начинают собирать войска и укреплять рубежи. Ну, а мы, – Белый вздохнул, – мы идем дальше. Первый удар будет нанесен как раз по Дому Лебедя. И дело, думаю, не в том, чтобы уничтожить родовое гнездо императора, а чтобы получить выход к морю. Им нужно море. Зачем – другой вопрос. Вот и все.

– Я считаю, – вскочил Медведь, ударив под дых своего друга Ворона, тоже вскочившего, но от удара просевшего обратно, – Ворон – очень опытный воевода и приказчик. Он вполне справится со сбором войск и с отправкой твоих писем до нужных глаз. Позволь сопроводить тебя, командир!

– Ну! Ты! Морда! – толкнул Медведя злой Ворон. – Подлец! Я этого тебе не прощу никогда! Командир! Я – опытный воевода, неплохой руководитель, но люди Медведя меня даже слушать не станут. А его сыновья – в походе. Меня оставь! Как раз, мои люди Медведя – послушают!

– Ах, ты! Все! В Пяти Горах больше нет гильдии наемников! Понял?!

– Так, отцы! – смог наконец выдавить из себя смеющийся Белый. – Вы что так свое лицо роняете перед молодой порослью?

– Да они вечно собачатся, – махнул рукой Нис. – Все уже привыкли.

– Я – нет. И в данном случае прав как раз Ворон, – кивнул главе гильдии Белый.

– Съел? – Ворон надменно посмотрел на Медведя.

Князь тоже выпрямился и расправил плечи. Ребячество совсем исчезло. Перед ними стоял величественный князь, властитель одного из крупнейших городов Империи, одного из самых крепких княжеств, глава одного из сильнейших Домов. Князь поклонился Белому согласно обычаю – как к старшему, признавая Белого над собой, и сказал:

– Я все сделаю правильно, наследник. Не беспокойся.

– И поможет тебе опытный воевода – Ворон. Наемников сейчас стало мало. Воюют все и со всеми. И ты, старый хитроплет, должен убедить властных, что их склоки – ничто против этой орды. Твое задание не легче – собрать властителей и князей в союз. Ну, хотя бы их наемников.

Ворон тоже поклонился.

Вперед шагнул Нис:

– Я знаю, владыка Серый, что ты и нам определил свою роль. Но прошу не гнать нас с моей женой. Позволь нам сопроводить тебя. В конце концов, у нас свадебное путешествие!

– Вы уверены? Все же Пустоши и разоренные земли властителей и смотрителей Южных Холмов и долины Красной и Синей Реки, полные Бродяг и Тварей, – не самое лучшее место для отдыха и развлечения.

Маги улыбнулись. Ворониха шагнула вперед, встав за плечом мужа, сказала:

– Лучше расхвалить эти земли ты бы не смог! Что может быть веселее, чем земли, полные Бродяг и Тварей?

– Вы – опора князя Медведя. Как я лишу его сразу двух повелителей? – с сожалением покачал головой Белохвост.

– И для этого ты их сделал повелителями, – усмехнулся Ворон, оправляя свое одеяние.

– А эта подлая и развратная девка, моя племянница, испортит мне кровь? Из вредности своей? – испугался Медведь, но заметно притворно, потому что неумело. – Я давно мечтал избавиться от этих половых разбойников!

Нис и Ворониха лишь улыбались. Позади них выстраивались остальные молодые маги, что успели проскочить порталом. Питес Костер просил за всех:

– Мы все во сне видим Красные Звезды на наших плащах, командир. Все мечтают стать героями, о которых слагают песни. Не гони!

– Ребята! Эта сказка может быть очень страшной и печальной. Возможно, что некому будет ее поведать Миру!

– Серый, перестань лицедействовать, – толкнул Марк Белохвоста. – Тебе это не идет. Не надо тянуть кота за подробности. Оглашай решения быстрее, да пора делами заниматься. Светило уже высоко! Пора работать, негры!

– Мое решение – возвращаются Медведь и Ворон. И те, кто желает. Кто решил идти со мной – остаются. Но я с вас возьму клятвы.

Нис усмехнулся и достал из-за ворота свою цепь.

– Я под клятвой моего Дома твоему Дому. Но, с радостью, принесу личную клятву тебе, владыка!

И встал на колено.

– Позже, – отмахнулся Белохвост. – Сумрак прав – светило уже высоко.

* * *

Белохвост и Марк стояли рядом, смотрели, как люди хоронили останки павших. Комок, уже привычно, выбивал вдоль дороги канавы, куда скидывали тела и щитами спихивали то, что в руки было брать противно. Туда же летели желуди плотоеда. Во всех городах, что они проходили, Белый и Тол-Умник искали семена.

– Тут будет лес, – сказал Белохвост, – он и выпьет топь.

– Так когда это будет! – вздохнул Марк.

– А тогда разве лес не нужен будет? Тем более – надо сейчас начинать. Марк, еще семян купи. Сегодня кончатся все. И материи. Или готовых платьев.

– И еды, вина, оружия, зелья, – усмехнулся Марк.

– Денег надо? – повернулся Белый к нему.

– Обижаешь, – опять усмехнулся Марк. Но усмешка вышла кривой, совсем сошла. – Я мечтал стать знаменитым и богатым. И мечта сбылась.

– Ты не выглядишь от этого счастливым. Про это Старый говорил: бойся своих желаний, а то они исполнятся?!

– Возможно. Сейчас у меня столько всего ценного, что я могу выкупить у Медведя его княжество. Но золото меня совсем не заботит.

– А я мечтал всегда строить. Мосты, дороги, города, дворцы. Разбивать сады и высаживать огромные леса, чтобы в них не Твари жили, а беззлобная живность. Мечтал вернуть Миру тот облик, каким он был до Катастрофы. А стал я – Карателем. Белый Каратель. Я, гля, рад, аж кипяток по броне ног хлыщет! Я хочу остаться в веках не Белым Карателем, а – Белым Строителем!

Марк посмотрел в лицо Белохвоста. Таким откровенным наследник еще не был.

– Но приходится сражаться. Не жалея ни себя, ни людей вокруг. Не жалея даже будущего наследника Старого.

– Он не единственный. Помнишь городок, где мы Медного Ала ставили? Там такой дерзкий мальчуган растет, одаренный к Свету и Жизни – разом! Андр его имя. Я ему Ниппель и Святого Проводника отдал. У него потенциал Паладина.

– Я запомнил. Если выживем, проведем Обряд, – Кивнул Белый и поморщился. – Чем раньше его провести, тем легче. Каждый третий – не выживает. А после десяти лет почти никто не переживет. Только одержимые из Ордена Кары Создателя проводили Обряд Изменения уже совсем не молодым воинам и магам. Там их выживало единицы из тысяч желающих пройти Посвящение Создателю.

– Не слышал о таком. Ни о Посвящении, ни об Ордене таком.

– Они давно уже выродились в инквизицию. Да и той не видать.

– Тела Старых забрал Инквизитор, – Марк схватился за щит перед ним, через несколько секунд повернулся к Белому и с болью в голосе почти закричал: – Зачем ты вспомнил об этом?

– Помнишь того разумника, что подкрался к нам совсем невидимым? Он сказал вам, что ваш Скрыт надо дорабатывать.

– Помню. Ты думаешь…

– Пятку мы все одно не освободим. Не собрать нам таких сил, чтобы пробиться через полки Змей или тех, кто замутил все это через них. Даже если мы отринем реальность и вообразим, что император со всем своим войском уже стоит на рубежах Змей, они не отдадут Пятку. Из мести, из вредности – убьют. Но мы можем попытаться его выкрасть!

Марк схватил Белого за края нагрудника, стал трясти его. Слезы текли по щекам темного мага:

– Ты что молчал? Ты же этот план «крутишь» давно! Поэтому ты дал Воронихе стать повелителем магии?

– Молчал? Слишком много было «если». Если бы ты ни появился – не было бы портала. Не было бы этих магов. Не было бы возможности найти Пятку через кровь, достать его порталом. О чем бы я говорил? Зачем? И сейчас – если ты найдешь того мага, если сможешь улучшить свой Скрыт. Если мы сможем собрать очень маленький, но достаточно сильный отряд, чтобы пробиться до Малыша. Если, если, если! Я с ума сойду! – закричал Белохвост, отталкивая Марка, ударом кулака разбивая щит из досок. – Я – не разумник, «крутить» все эти нитки вероятного! У меня уже ум за разум захлестывает!

Марк, отброшенный так сильно, что впечатался в станок со стрелометом, был поражен.

– Прости, Серый, брат! Я так был ослеплен своей болью, что забыл о том, что Старые были дороги не только мне! Но я не думал, что обычная и простая твоя дорога домой может обернуться таким вот… поворотом!

– Хуже, сумрачный ты мой друг, хуже! Помнишь тот бзик Андра ко всяким пророчествам? Только теперь я его понял. Очень неприятно ощущать себя игрушкой богов. Очень! И его проклятие перешло на нас, как на наследников его дела! А после – на его прямых потомков перейдет! Поэтому я не жалею Ворониху! Не потому, что я – зверь с ледяным сердцем! Этому, еще не рожденному, ребенку, придется научиться жить под постоянным гнетом! Иначе – его раздавит!

– Тяжкая длань бога, – продолжил мысль Марк. – Я понял тебя, Серый. Я тебя понял. И… это… ты – не один! Вокруг тебя – верные люди. Мы поможем тебе.

Белый отвернулся, подставив лицо небу и ветру. Его белые волосы развевал пока еще сырой ветер Пустоши.

«Монарх всегда один! – услышал мысль Белохвоста Марк. – Всегда!»

Монарх? Марк удивился. А потом вспомнил, что это часть присказки Старого: «Монарх всегда один. Единоначальник. Если он не один, то он – уже не монарх!»

«Ты – не монарх!» – подумал Марк, разрывая мыслесвязь, чтобы Серый не услышал этой мысли. Но следом пришла мысль о том, а кто же – монарх. И по спине Марка, как пауки, побежали мураши. Марк сглотнул звучно – он боялся предстать перед глазами Ястреба.

Чтобы отвлечься, Марк стал выгружать свой Мешок Путника, этим парализовав работу по всему лагерю. Ближе всех были Синька, Нис и Воронихи – они извлекали из доспехов тело Паладина Тьмы, полностью лишенного Силы Тьмы, выпитой Марком, пытаясь заодно понять, что же сотворила Тьма с этим телом, с его тканями и энергетикой. Они же первые и ахнули, когда из ниоткуда – упали два Камня Городского Портала. Управляющий Камень был, правда, только один. Марк перенял мечту Алефа-Кудесника о возобновлении работы сети порталов в Мире.

А следом посыпались и прочие трофеи Марка, так тщательно им собираемые повсюду.

– Руки! – возвестил тоном, не терпящим возражений, Слет, тщательно подражающий во всем манерам знати, а если совсем точно – командира. Подошедший вместе со Слетом крестоносец по имени Нестоян, для убедительности, слегка опустил алебарду.

Оружие, артефакты удивительной мощи и редкости, золото целыми сундуками – сыпались в кучу. Такому набору сокровищ позавидовал бы и князь. Он и завидовал, жадно поблескивая глазами.

– Все! Пуст! – облегченно возвестил Марк, махнув рукой, открыл портал. – Первый, пошел!

* * *

Пятигорск стоял на ушах! Лучшие представители города и правящего Дома пропали в портале темного мага, породив такую волну самых противоречивых слухов, что парализовали всю жизнь города. Люди сразу забыли, что Темный – соратник демоноборцев, а тут же вспомнили, что именно этот Темный и убил, предав, Пращура Света. Открывшиеся лавки и рынки вели не торговлю, а лишь бесконечные пересуды.

Пробежавшие по городу глашатые, возвестившие, что Медведь вернулся, не остановили волну слухов, а наоборот – породили еще больше пересудов, нарастающих, как девятый вал.

Слишком уж необычные повеления князя объявили глашатые. То, что Медведь начинает войну, не очень удивило людей. Это было ожидаемо. Да и привычно. Война – естественное состояние князей. Да и не мог Медведь оставить безнаказанным собственное похищение. Но вот объявление, что проводится всеобщий сбор всех знаменосцев, отменяются все вольности, что Медведь применил Старое Право Смертного Сбора, напугало людей. Все мужчины, способные держать оружие в руках, обязаны были явиться в казармы или в воеводство. Этим же указом гильдия наемников княжества Медведя упраздняется, переименовываясь в воеводство.

Когда стали зачитывать следующие пункты, купцы схватились за дубины и топоры – да где же это видано, чтобы князь всё – ВСЁ имущество, движимое и недвижимое, всех людей и представителей других рас – объявлял СВОИМИ! Именно так!

А потом на площадь вышел тот самый Темный. И стал рассказывать сказки, показывая иллюзии, что где-то там какая-то Тьма поднимается. Какая Тьма, когда тут тебя грабит собственный князь?! Если бы маг не исчез при помощи своей магии, его бы разорвали на тысячи лоскутков озлобленные горожане.

Но князь был настолько отравлен Тьмой этого мага, что вывел против собственного города войска, когда люди пошли к нему с челобитной. На мостовые города Пяти Гор хлынула горячая кровь.

Бой Медведя с Пятью Горами закончился только через три дня. И закончился он смертью князя, задавленного толпой, забитого камнями, задохнувшегося под телами – убитых им же – своих же подданных.

А после гибели Медведя смерть настигла и всех его близких, не пожелавших поверить, что добропорядочные горожане стали… толпой. А толпа обезумела, потому была безжалостна. Жена Медведя была разорвана конями, две его дочери были изнасилованы и задушены толпой. Разорены были Хранилище, Оружейная, Казначейство, украдена, растащена казна. Были сожжены Замок Медведя, Управа, Зал Города и Дом Правого Суда, Книгохранилище гильдии магов, вместе с самой нильдией. Пылали и кварталы наемников и магов. Тюрьму растащили на камни. Сгорели и все храмы Церкви Триединого, поддержавшей князя. Клирики болтались, повешенные на деревьях. Люди высмаркивались в их белые одежды, вытирали ноги о тела павших воинов с гербами князя.

Город пылал еще неделю.

А с тяжким кровавым похмельем и ужасом от содеянного в город пришли и оглашенные в рубищах, стращающие тысячами казней от императора.

Этими своими завываниями они отвлекли людей от осознания произошедшего, не дали им увидеть, как и кто их провел Путем Измены. Оглашенные учили горожан, как надо построить жизнь города – без князя и его власти. Как защититься от возмездия императора. Какому богу поклониться.

И подсказали горожанам, кто их защитит. А люди, не любящие думать, схватились за эти простые и очевидные решения, с облегчением, что нашлись те, кто станет властью над ними.

Через неделю в город вошли ровные коробки бурых щитов. По улицам ветром пролетели конные стрелки, с щитами, наспех замазанными грязью, скрывая герб на них простой грязью.

Тогда люди поняли всё. Но бурые быстро и жестоко подавили разрозненные выступления недовольных, сгоняя толпы людей, как скот, к площади Большого Рынка, где Мастер Боли уже точил свои ножи, а подручные палача расставляли бочки и чаны для сбора крови и мяса.

Свет в Пятигорске померк. Княжество погружалось во Тьму.

* * *

Столица встретила Марка своей обычной суетой, болезненно воспринимаемой им.

Марк никак не мог опомниться от видений безумия, охватившего такой красивый и веселый город Пяти Гор. И он был испуган. Потому как не знал способа предотвратить возникновения подобного в другом месте. Марку казалось, что и эти люди, спешащие вокруг него по своим, таким важным делам, улыбающиеся своим мыслям, все резко и разом развернутся и бросятся на него с перекошенными злобой лицами.

Марк опять передернул плечами. Мороз гулял по его коже. Он – и так нелюдимый отшельник – боялся всех этих людей. Подозревал всех их, разом. И каждого в отдельности.

Марк остановил коня, вызвав целую волну возмущений людей, которым он преградил путь. И этим они напугали Марка еще больше. Он развернул коня и погнал его обратно к воротам, сбивая людей конем с ног. Из-за этого его самого сбили с коня древком алебарды стражники городских ворот, отобрали у него оружие и заперли в погребе.

Только через несколько часов он предстал перед судом, объяснил, что на днях пережил городской бунт, оттого толпа и их громкие крики напугали его и его коня. Суд принял его объяснения, а Камень Правды – подтвердил, что Марк не врал. Выписали Марку штраф и постановление, что Марк теперь в Столице может находиться только с Красным Гостевым Жетоном.

Марк заплатил штраф и поспешил совсем покинуть город. В воротах ему вернули сытого и ухоженного коня (пришлось опять платить – за услуги конюха) и оружие. Вот оружие никто не трогал. Опытные стражи сразу распознали, что оружие Марка заговорено, и не стали любопытствовать, напрасно рискуя.

Выехав за ворота, Марк облегченно вздохнул. Его задание осталось невыполненным. Он не передал письма ни Престолу императора, ни Престолу Триединого. И не страх толпы виноват. Марк был разумником и, если надо было бы, смог бы обуять свои страхи, загнать паническую атаку в глубину сознания, но сделать то, что было нужно.

Само выполнение задания потеряло смысл. Марк видел, как безумие, подобно пожару, охватывало Пятигорск. И такие, с виду порядочные, люди становились обезумевшими врагами.

Но Марк знал также, что ничего само не происходит. Значит, этот пожар был подготовлен очень давно и очень умело. А проведено было все так мастерски, что только использование приемов разумника позволило Марку увидеть легкие намеки на внешнее управление событиями.

Враг подготовил этот упреждающий удар очень тщательно и начал его готовить очень давно. А так как земли Медведя не граничили со Змеями, то можно было догадаться, что подобная подготовка могла быть проведена не только в Пятигорске, не только в приграничных Змеям городах, но и – где угодно!

И враги могли быть где угодно. Даже в самых закрытых структурах. Таких, как Престолы. Престол – это не только позолоченное кресло. Это – организация. Состоящая из людей. А значит, письма Белого могли попасть не в руки того, кому они предназначались, а в руки врагов, вызвав ответный упреждающий удар.

И Столица повторит судьбу Пятигорска!

Более того, само появление Марка в любом городе, подобно проклятию, могло начать безумие толпы, оборачивая силы Света – во Тьму, ослабляя императора, а усиливая как раз его врагов.

Марк, погруженный в размышления, уехал уже достаточно далеко от города и приехал в то же место, в каком вышел из портала.

В Мире были такие места, куда порталы открывались достаточно легко. И обретя достаточно опыта межпространственных телепортаций, Марк начал эти места «чувствовать». И не сильно удивился, что почти всегда находил там Камни Порталов. А если их не было, значит, они – или были погребены под толщей пород, или были уже украдены. Из необязательности присутствия Камня Портала, Марк сделал вывод, что не портал открывается легче от присутствия Камня, а Камни в этих местах присутствуют из-за того, что в этих местах легче открыть и настроить портал. Не Камни были метками, а само место это было – меченым. И Камни ставили в таких местах, как храмы ставят тоже в особых местах, которые тоже «чувствуют» клирики.

Марк сел на камень развалин древнего строения, возможно когда-то обеспечивающего удобство портальных перемещений для путников. И задумался. Можно было уже переходить, Марк чувствовал, что Сила этого места даст ему двойной, если не тройной запас дальности перехода. Или такое же снижение расхода Силы на переход. Портал откроется легко, помех будет мало.

Но куда переходить? Вернуться к Серому с повинной головой? Сообщить Воронихам и Нису, что их родовое гнездо разорено и осквернено? Обрадовать Серого, что не одно из его «если», а многие сгорели? Что Марк не только не усилил позиции Серого, а провалил их – по многим пунктам? Не только союза не случилось и не случится, но даже оповестить Престолы об угрозе не удалось? Что не удалось найти разумника Ронга, потому весь план спасения Пятого улетел псу под хвост. Ронг не появлялся с тех пор в университете, и никто его – с их прошлого посещения стен университета – не видел.

Тогда зачем идти к Серому? Принести им еды, одежды и материи? Так Марк не успел ничего закупить. В Мешке – только личные вещи Вороних и Ниса, что успели ему передать люди Медведя и Ворона.

Марку некуда было идти. И незачем. Потому он зашел в развалины, разровнял, разогнал ногой обломки с пола. Наколдовал Охранный Круг, накрылся Зеркалом. Сферу Молчания он давно перевел в рунную форму, а, добавив в нее лишь одну руну из Школы Разрушения, получил зеркальную поверхность Сферы Молчания. Теперь в ней, как в озере, отражалось все снаружи. Марк расстелил плащ, лег. Достал из Мешка еще один плащ, накрылся им.

Этот плащ принес ему запах Воронихи. Марк прогнал мысли о ней и ее муже прочь. Но ничего другое в уставшую, измученную голову больше не лезло. Потому уснул он быстро.

Ему приснилось горячее дыхание Воронихи, руки Ниса на его плечах. Марку стало опять горячо и пикантно. А особенно от того, что вокруг них стояли и смотрели, с любопытством, на их забавы Андр, Олег в обнимку с Ольгой. А на полуобвалившейся стене сидел Ястреб, поджав ноги и губы, осуждающе покачивая головой, но болтая ногами, как мальчишка. От этого из-под Ястреба посыпались камушки на пол.

Марк проснулся, вскочил, выхватил меч. С визгом убежали какие-то мелкие Твари. Сердце бешено колотилось. Марк применил Эхолот (название – из языка Старых), но он не показал вокруг никого, кроме этих мелких измененных грызунов.

Почему эти суслики прошли через Охранный Круг? А один из них забился в угол и тщетно пытается прикинуться камнем. Но ведь он видит Марка! Через Зеркало видит! Как?

Марк достал из мешка уже начатый хлеб и початую кубышку сладкой и некрепкой медовухи. Отломил кусок хлеба и бросил суслику. Хлеб упал прямо перед носом грызуна, свистнувшего в испуге и попытавшегося взбежать по вертикальной стене.

Но Марк уже не следил за зверьком. Он думал о гостях, что приходили к нему во сне. Андр и Олег погибли. Ольга не смогла смириться с гибелью мужа, развеяла себя в своей стихии. Но Ястреб же жив! Или – нет?

Марк вскочил, развеял все свои защитные лагерные плетения, побросал все в Мешок, открыл портал. Ужас от возможной потери еще и Ястреба изгнал из его головы и души все остальные чувства и мысли. Он не заметил, как мелкая Тварь прыгнула за ним и, повиснув у него на одежде, перешла порталом через сотни дней пути вместе с ним.

Марк вывалился из портала, сплюнул красную слюну с железным привкусом. Марк уже давно не ошибался в расчетах. Он долго кашлял, стоя на коленях. А когда смог поднять голову, то оказалось, что на него направлены сразу три копья.

Марк сел на задницу, выставив руки:

– Спокойно, народ. Я немного ошибся в расчетах. Так бывает. Я не причиню вам вреда.

– Смотритель разберется! – буркнул один из них, явно разбойничьего вида существо.

– Тварь! – воскликнул кто-то со спины.

Все, даже Марк, обернулись.

– Ты! У тебя на спине Тварь! – кричал молодой парень в лохмотьях, но с крепким копьем в руке.

Марк представил перед глазами вязь рун, помог себе дорисовать линии пальцами, плеснул Силы. Невидимый обруч плетения разошелся от Марка, парализуя всех вокруг, кроме самого Марка. Один из разбойников стоял неустойчиво, потому нелепо упал. Марк повернулся. Зверек тоже валялся на растрескавшейся земле, так и держа корку хлеба в пасти с торчащими клыками в пару сантиметров длиной.

– Вот и ошибка в расчетах нашлась, – сказал Марк, поднимая зверька за пушистый хвост, почти не задумываясь, проклял паразитов, что обитали в шкуре этого грызуна и в шкурах и тряпках разбойников. Черные точки сначала прыснули во все стороны, потом все пропало. Ну, не любил Марк паразитов! Как разумник, лишь отметил, краем сознания, что Кольцо Паралича не подействовало на гнус, роящийся над ними, и на тех же шкурных паразитов. А это – плохо. Надо дорабатывать плетение.

Марк был очень удивлен. Впервые ему удалось за один переход перетащить с собой разумный, живой объект. До этого – только бездушные предметы. На каждого живого – открывай отдельный портал. Да и расплата была не очень болезненной. Их не размазало между Столицей и этим местом, не впечатало в скалу, не порвало в кровавую пыль. Всего лишь небольшое недомогание, как от магического перенапряжения.

Марк достал кинжал, приставил его к горлу разбойника, что говорил с ним, снял с него паралич.

– Поговорим? – спросил Марк.

Мужик хотел кивнуть, но накололся на острый кинжал.

– Словами говори и не дергайся. Где я? Как это место называется?

Разбойник отвечал. Но название «Журчи» совсем ничего не сказало Марку.

– Карту разумеешь? – спросил Марк.

– Да, господин, – ответил разбойник.

Мужик уже достаточно совладал с собой. Большой опыт или личное бесстрашие?

Марк вырвал копье из его пальцев, отбросил в сторону, открыл карту:

– Покажи.

Разбойник стал водить пальцем по карте, шевеля губами. Да он читать умеет! Вот это невидаль!

– Тут мы! – уверенно сказал разбойник.

– Даже так? А вот такого человека ты не знаешь? – Марк раскрыл на ладони иллюзию с лицом смеющегося Ястреба.

– Это наш новый смотритель. Только ему не до смеха сейчас, – мотнул головой разбойник.

– Получается, что я не ошибся. Вставай, народ, пошли к вашему смотрителю. И не дергайтесь, я сам нервный. Мы с вашим новым хозяином – старые знакомцы. Тихо, тихо! В его смерти я совсем не заинтересован. Мне этот юнец нужен живым, здоровым и быстро соображающим. У меня без него дела не ладятся. А вы подумали, убивать его буду? Вижу, что так подумали. Я – разумник. А вот то, что за его жизнь переживаете, очень показательно. Что так? Давно он у вас?

Марк протянул руку, но как только сошел паралич со зверька, он шмыганул куда-то с завидной скоростью. Марк пожал плечами и опять стал слушать разбойника, оказавшегося старостой города.

– Город у нас маленький. Властителя у нас нет уже три поколения. Смотрителей – тем более. А таких сирот всяк норовит обидеть. Потому живем мы больше в пещерах, чем в городе. А новый властитель прибыл анадысь. Сразу поехал к соседям, вызвал каждого на поединок до смерти, но лишь накостылял им по шеям, заставил поклясться, что больше не тронут Журчи. Так наш город называется.

– Если живете в пещерах, то полей у вас нет, – усмехнулся Марк, – торговать вам нечем. Осталось только поджидать путников на дороге.

Староста пожал плечами:

– Не мы такие, жизнь такая. А еще – у нас лучший в округе мед и медовуха. Их и вымениваем на зерно и мясо. Вот, бортников ходил менять.

– А-а-а! – протянул Марк. – Понятно. А я уже думал – у вас шайка.

– Одно другому не мешает, – пожал плечами староста. – Они к нам с войском и разорением, мы… – староста помолчал. – Мы по-своему. А вы, господин, откуда знаете нашего Ала?

– Мы вместе служили одному человеку. И вот ваш Ал потребовался вновь, – сказал Марк.

От него не скрылось, как переглянулись меж собой эти «разбойники», видел, что копья их наготове, топоры – за поясами. Именно поэтому вязь Паралича висела перед глазами. Надо было только направить в нее Силу. Но то, что эти люди за Ястреба переживали, подозревали в Марке наемного убийцу, грело.

Ястреб, как и Белохвост, был прирожденным лидером. Ястреб еще не так проявил себя. А вот Серый очень ловко из сброда сколотил легендарный отряд. Как на него смотрели люди! Вот и Ястреб. Это же явно шайка, промышлявшая грабежом. Но, смотри-ка, стесняются теперь признаться в этом. А самое главное – за безопасность Ястреба переживают больше самого Ястреба.

– Господин, тут лучше в обход, – сказал староста. – Поганая это низинка.

Марк усмехнулся и пошел прямо через скверну, раскинув руки, втягивая невидимые мужикам полосы скверны в себя, перерабатывая ее в бесцветную Силу разрушителя, заполняя ею накопители.

Испуганный писк заставил обернуться. Мужики, стиснув зубы и топоры, шли клином за Марком, а вот давешний грызун метался на границе скверны и пищал. Марк, ведомый непонятным для него самого побуждением, вернулся к зверьку. Он опять протянул руку. И в этот раз эта помесь суслика и хорька запрыгнула ему в ладонь, легко перелетев два шага, что были между ними.

– Да ты прямо прыгун! – усмехнулся Марк. Зверек, как-то чудно посвистывая, карабкался по руке Марка ему на плечи, цепляясь острыми коготками.

– Отгрызет вам ухо, господин, – сказал староста.

– Ты отгрызешь мне ухо, Прыгун? – спросил Марк, поворачиваясь к грызуну.

Тот лизнул его в нос тонким и шершавым языком и послал теплую волну своих эмоций и мыслеобразов. А зверек-то не прост! Эмпат.

Марк развернулся и пошел дальше, поглощая скверну. И опять был удивлен – зверек не любил скверну, но с ощутимым удовольствием купался в Силе. В жесткой безликой и бесцветной Силе разрушителя.

А почва в этой скверной низинке была хорошая. Тут густо росли травы и кусты. Пусть и измененные, но – живые. Бил родник, накапливая воду в маленькое-маленькое озеро, берег которого был вытоптан лапами и копытами Тварей.

– Источник, – остановился Марк, указывая на родник, – испоганенный скверной. Но это – Исток Жизни. Тут нужен сильный клирик, владеющий Силой светлого бога. С Освященного Истока вода – волшебная. Поэтому место это и называется Журчи. Тут, наверное, Твари и Бродяги толпами ходят.

– Все верно ты угадал, господин маг, – опустил голову староста. – Тварей мы не в силах всех отогнать – осторожные и умные, а Бродяг изводим сразу. Иной раз Бродяги с трофеями бывают.

– Я сейчас отсюда всю скверну изгоню, а вот клирика вам искать – самим, – Марк закрыл глаза, сосредоточиваясь.

– А что его искать? – буркнул староста. – Жаб, беги, замолви словечко.

Староста хитро подмигнул парню, которого он назвал Жабом, но Марк этого не видел. Люди с интересом смотрели, озираясь, как воздух погани сгущался, темнел, полосами тянулся к магу, втягивался в него.

– Все, – улыбнувшись, сверкнув черным отсветом глаз, вновь ставших голубыми, сказал маг, – нет больше погани. Но если с клириком не поспешите, опять накопится скверна.

– Безумный Клирик сегодня же осветит родник. Он хоть и блаженный на всю голову, но – сильный! Бродяг изводит играючи! – ответил, улыбаясь, староста. Даже им, мужикам бездарным, были видимы изменения в низинке.

– Тут теперь чистое расти может? – тихо спросил у старосты один из мужиков.

Староста кивнул, ведя мага к городу.

* * *

Это был самый убогий городишко, какой только знал Марк. Валы от времени совсем просели. И совсем не были препятствием ни для кого, даже для тупых Бродяг. Брошенные поля скудно росли жесткой травой. Когда-то каменные стены города были пробиты в двух местах, башня осыпалась. И это – только с видимой Марку стороны. Ворот не было. Они так и взобрались на эту осыпь битых камней, так вот и попали в городишко.

Улицы были завалены грязью и камнями, в ямах и выбоинах – лужи. Заборы и ограды перекосились, от каменных домов остались только стены, а сами дома были завалены рухнувшими крышами, дворовые постройки также были в плачевном состоянии.

Они вышли на площадь. С одной стороны площадь подпирала прямоугольная башня, выгоревшая изнутри. С противоположной – развалины храма. А вот посреди площади, которую расчищали от обломков и мусора мужики такого же разбойничьего вида, как и сопровождающие Марка, была дыра в земле, над которой стояла деревянная конструкция из старых древесных брусьев, связанных простыми веревками. Воротина. Мальчишки, меняясь, крутили ворот, вытягивая из колодца корзины с сырой землей, высыпая ее в короба.

Староста поиграл в переглядки с мужиками на площади, они пообщались языком жестов, потом староста крикнул в дыру колодца:

– Властитель Агроном, к вам гость!

– Кто? – донеслось эхо.

Староста повернулся к магу, но Марк уже, растянув рот от уха до уха, стоял на коленях, отчего его зверек сбежал ему на поясницу, и кричал в яму:

– Агроном! Сын Агропрома? Ха-ха-ха! Вылезай, птица щегол! Сумрак за тобой явился!

Марк увидел удивление на лице старосты, но не придал этому особого значения. Староста сегодня много удивлялся.

– Не тот ли Сумрак, что собственноручно убил моих наставников? – донесло эхо из земли.

– Они и мои наставники были! И именно они и прислали меня к тебе. Выходи! С повинной головой я пришел!

– Знаю! Поднимайте!

Мальчишки навалились сразу втроем, но ворот проворачивали с трудом. Марк закрыл глаза, прочитал речитатив, отпальцевал нужную последовательность, влил Силу.

Когда он открыл глаза, на него смотрели ледяные глаза Ястреба, чумазого, как горняк – проходец шахт, но сильно подтянувшегося, возмужавшего, обросшего крепким мясом и пушистой, но сейчас – грязной, бородой.

Марк воткнул перед ногами Ястреба свой меч, встал на колени, склонил голову, убрал с шеи волосы и защиту доспеха.

– Прекрати, – процедил Ястреб, – тебе не идет лицедейство.

Потом Ястреб крикнул:

– Агапон! Сообрази нам перекусить и выпить! Маг с дороги голодный! Да и я с ним перекушу. И в дорогу меня собирай.

Староста бросил копье, которое направил на Марка, когда маг выхватил меч, поклонился, побежал.

– Агапон? – Марк сел на землю и рассмеялся. – Агроном, сын Агапона?

Ястреб протянул руку, Марк схватился за нее. Ястреб поднял Марка с колен и крепко обнял его.

– Рассказывай!

– Ты зачем сам? – спросил Марк.

– А почему нет? – удивился, даже остановившись, Ястреб. – Что я – не человек, что ли? Я – простой человек. Да и скучно мне.

Он пошел дальше, к башне, буркнув:

– А грязь земли отмывается всяко проще, чем кровь. Рассказывай, зачем пришел? Малыш писал, что прячешься от меня, а тут – сам заявился.

– Малыш теперь – маг скверны. И попал в лапы Пауков.

Ястреб замер в полушаге. Он так и стоял почти минуту, зажмурившись.

– Серый?

– Да.

– Проклятие игрушек богов. Перешло со Старых на нас, – кивнул Ястреб. Поднял голову, нашел глазами Агапона, крикнул: – Безумного Клирика мне найди!

– Его уже ищут, владыка!

– Владыка? – тихо спросил Марк.

– Да я, как навалял по шеям местным оборзевшим отморозкам, так для них – и князь, и бог! – отмахнулся от Марка Ястреб, подзывая жестом мальчишку с чаном воды.

– А что одни мужики?

– А баб соседи в рабство продали. Ну, не уроды?

– А что ты их в живых оставил?

– А вместо них придут лучше? Эти хоть пуганые. Как они воняли! Думали, что кольчуга дает им бессмертие. Ха! А что от переломов она не спасает забыли. Да и кольчуга, сама по себе, не научит тебя бою. Ладно, все это шелуха мелкая. Рассказывай, во что НАШИ вляпались?

Ястреб мылся, Марк рассказывал. Бледный мальчишка чуть не ронял чан из рук. Раскрыв рот, показывая этим обрезок языка. И это сбило Марка с мысли:

– Гля, да во что превратился Мир! – воскликнул он.

Ястреб пожал плечами, обтираясь серым полотенцем:

– Он всегда был таким. Просто ты этого не видел. И я – не видел. Учитель был мудр, дав мне этот Урок. Мы с тобой крутились там, в верхах, за облаками, как небожители, не зная, какой мрак тут, внизу. Как живут те, служить которым наш с тобой Святой Долг. Говоришь, Серый тоже проникся? И как он?

– Держится молодцом. Девушку себе нашел. Хорошенькая. Ты ее должен помнить – она маг Жизни.

– А-а! Ну, да.

– Людей вокруг себя собрал достойных. Из пыли придорожной их собирает, лепит, как гончар лепит кувшин. И как у вас это получается?

– Да, ничего тут сложного нет. Если ты сам живешь по Праву, живешь не во имя живота своего, а ради чего-то большего, люди, которым того же хочется, тянутся. А мерзость – шипит, плюется ядом, брызгает мочой и ненавидит. Если не в силах покусать – бежит. Там, вне твоих глаз, во тьме, объединяются общей злобой и страхом, нападают. Никакой тайны тут нет. Ты отвлекся. Рассказывай, что там, дальше.

Мужики притащили грубо сколоченный стол, лавки, обычные глиняные миски, кружки, простую, грубую пищу. Ястреб ел, как будто ничего иного в жизни не едал.

– Агапон, останься, послушай, – велел Ястреб. Староста жестами отдал наказы мужикам, замер с наклоненной головой за правым плечом хозяина.

– И вот, теперь я не знаю, кому верить, куда идти. Если бы не приснились мне Старые, не указали на тебя – совсем бы отчаялся, – закончил рассказ Марк.

– А не велели бы Старые – так и прятался бы от меня, темнота! Так ты! Кое из чего! – осудил его Ястреб.

Он слегка повернул голову:

– Где этот блаженный псих, Безумный Клирик?

– Господин маг очистил от скверны поганую низинку и родник, велел найти клирика. Но Безумец сам явился. Освящает.

– А-а-а! Это дело нужное!

– Это Источник Жизни, – сказал Марк, – Раньше в таких местах храмы ставили.

– Поставим. Поставим, – задумчиво кивнул Ястреб, опять повернулся к старосте: – Я уеду с этим магом, Агапон. Не знаю, сколько меня не будет. Назначаю тебя старшим. Моим управляющим. Правь от моего имени. Что делать, как и когда – мы с тобой уже не раз обсуждали.

Марк достал из Мешка тугой и тяжелый кошель. От того, с каким звуком он упал на стол, глаза вылезли из орбит не только у мужиков и Агапона, но и у Ястреба.

– Не узнаю тебя, Мрачный!

– Сам себя не узнаю, – пожал плечами Марк. – Это всего лишь золото, Агапон. А золото многое упрощает.

– Убери. У меня Урок, забыл? – прорычал Ястреб.

– Кому Урок? Кто примет у тебя Урок? Они не вернутся! – вскочил Марк.

– Они не уходили! – грохнул по столу кулаком Ястреб. – Если ты их не видишь, значит – так надо!

Марк долго смотрел на Ястреба.

– Но ты же едешь со мной? Это же – тоже нарушение условий?

– Тогда Мир был другим. Урок был дан, исходя из тех условий бытия. Изменение Мира изменило условия Урока. Старые не могли увидеть такой плоскости воздействий Пауков. Или это очередная их проверка нам. Но сам Урок не отменен!

– Ты сам себе противоречишь!

– Да, знаю я! – тоже вскочил Ястреб. – Знаю! Но одно дело – банда отчаянных, от безнадеги, мужиков, во главе с отбитым на всю голову властителем и безумным клириком, а совсем другое – если они засветят золото. Ты понимаешь? Другой уровень игры! Ими заинтересуются те, кому они не смогут противостоять! Это сейчас люди Агапона никому не интересны. Успеют они укрепиться? Нет? Убери золото, от греха!

Кошель пропал, как только рука Марка накрыла его.

– Агапон! Действуй по плану.

– Понял, владыка! Мы будем молиться за тебя!

– Теперь у ваших молитв будет больше силы! – возвестил голос из провала, бывшего когда-то воротами башни.

Зашел очень низкорослый и худой человек в очень замызганном и потрепанном одеянии. Он скинул накидку с головы, совершенно лишенной растительности. На его лице не было даже бровей и ресниц. Все лицо – сплошной шрам от ожога. Этот тощий, как Бродяга, человек поклонился Марку:

– Благодарю тебя, разрушитель, за очистку Источника. Возрадуйтесь, люди! – вдруг взревел он неожиданно сильным для его теловычитания, голосом. – Вы обрели Исток Жизни! Вода в нем – лечебная! Храните его, берегите! Ие-ха-е!

И этот человечек пошел на руках вдоль закопченных стен. Около Ястреба он, прыгнув, перевернувшись в воздухе, встал перед Ястребом сразу в поклоне:

– Звал, владыка?

– Звал, – тихо сказал Ястреб, наклонившись к самому уху маленького человечка, он прошептал: – Мой друг хочет передать весточку Светлому Престолу, но не знает – кому верить? Кругом – гниль, злоба, скверна и погань! Сплошь – мерзость! Брат пошел на брата, Настоятели Триединого оскверняют собственные алтари, вассалы режут собственных владык. Тьма широким морем выплеснулась в Мир. Мир сошел с ума. Кому верить, кроме безумного, сожженного, похороненного, но не ставшего Бродягой инквизитора?

Человечек разинул беззубый рот и утробно, безумно рассмеялся. Потом закричал:

– Как же ты прав, мой юный владыка! Как же ты прав! Никому нельзя верить! Никому!

И очень тихо:

– Он найдет вас. Делайте, что должны! Помощь уже в пути!

Человечек поманил пальцами Марка, да с таким видом, что юноше стало жутко. Из Мешка Путника Марка сами выпрыгнули тубусы со свитками посланий и исчезли в рукавах безумца. Небольшое искривление пространства, и Безумный Клирик исчез.

– Что это было? – тихо выдохнул Марк.

– Безумие. Это – безумие. В нашем новом, сошедшем с ума, Мире – единственное спасение рассудка. И своей целостности, – усмехнулся Ястреб.

Зверек свистом согласился с Ястребом. При появлении чудного клирика Прыгун шмыгнул Марку на спину, повис у него меж лопаток, схватившись за ремни, да так и провисел, прижавшись, прикинувшись ветошью. И только сейчас подал знак, что он есть. И это вызвало смех не только Ястреба и Марка, но и партизан Журчей.

Ястреб наклонился к самому уху Марка, спросил тихо:

– Вода лечебная?

– А то!

– Более лечебная, чем вода в этом колодце?

Марк пожал плечами:

– Ну, скажем так, не хуже. А если люди поверят, что она лечебная, то она – станет лечебной.

– Так в ней никакой магии? Ха-ха! Эффект плаценты, как шутил Старик. А я уж хотел усомниться в хитромудрости своего наставника! Он бы не допустил, чтобы мой Урок был бы так облегчен! Ну, брат мой, сумрачный, пошли, спасать Мир, если уж больше некому! Ты не слышал, как звучит призыв всех ежанутых? Ну, как же? Это же любимая присказка Андра: «Если не мы, то кто?» А помнишь, как он ржал при этом?

И они рассмеялись так, что с обгоревших стен башни посыпалась пыль и сажа. Портал поглотил их, обнявшихся, как родные братья.

Из портала они вывалились в целую кучу Бродяг. Ястреб взревел ликующе, выхватил меч и начал крошить нежить, прыгая вокруг Марка, в полубессознателном состоянии стоящего на всех четырех конечностях и полностью не осознающего окружающее. Зато у них получилось перейти разом! Всем! Одним порталом! Одним переходом!

Как бы это ни выглядело невероятно, но Прыгун не забился в дальний угол, не убежал за тридевять земель от нежити, как делали все Твари, традиционно не переносящие Бродяг на дух, а сражался как мог. С дикими визгами и писками он прыгал с Бродяги на Бродягу, раздирал им когтями глазные впадины. Видимо, инстинкт подсказывал зверьку, что большого размерами противника надо сначала лишать зрения, но эти Бродяги были «сухими», матерыми. Они или совсем не имели плоти на костях, или плоть эта была мумифицирована до состояния дубовой коры. Глаз они не имели. Но все одно – зверек отвлекал их, заставлял делать лишние движения, пытаться убить грызуна, ловко уворачивающегося от быстрых и сильных ударов мертвых рук. А Ястреб бил. Наверняка. Сильными и быстрыми ударами меча.

Бродяг было семь, были они все «старые», матерые, быстрые и сильные. Но для Ястреба они не были серьезными противниками. И вот он добил последнего, взревел, не в силах сдержать боевого порыва, выплеска эмоций и выброса гормонов в кровь.

Марк, проморгался, отдышался, сел на землю, качая головой, как пьяный, но улыбнулся:

– И все же я смог! – торжественно возликовал он.

– Коня жалко. Твой? – ответил Ястреб.

– Мой. Я к тебе прыгнул, напуганный сновидением, а конь тут оставался.

– Вот Бродяги и закусили кониной. Упряжь будешь брать? Вроде уцелела. В основном.

– Да, сейчас, передохну.

– Сиди, сам сниму все, – отмахнулся Ястреб, обтирая меч ветошью.

– А дальше куда? – спросил Марк.

– А мы где?

– Столица. Я за конем вернулся. Но опоздал.

– Ты тоже удумал – бросать коня в Пустоши! Лучше бы сразу прибил, чтобы он не мучился.

– Знаю. Но я был немного не в себе. Так – куда? Сразу к Серому?

– Рано к Серому! Что мы явимся? Принесем два меча? А смысл? Тут только мечами – уже поздно махать. Тут – думать надо. В столицу пойдем, раз уж мы тут. Мутить воду.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – вздохнул Марк.

«И я надеюсь!» – подумал Ястреб, выдергивая седло из-под туши.

* * *

Стражники на воротах рутинно досматривали входящих в город. Не были исключением и эти двое.

– Имя? – нудным голосом спросил писарь.

– Чье? Мое? – удивился молодой рослый воин.

– Ну, не мое же! – вздохнул писарь. Насколько же тупы эти деревенские выскочки!

– Я – Агроном, – ответил воин, почему-то усмехнувшись. Усмехнулся и его спутник.

– Откуда? – задал следующий вопрос писарь, скрипя писалом, но краем глаза посматривая на советника от гильдии магов, что осматривал пришедших через Магическое Око.

– Из Агропрома, – ответил воин.

– Род занятий? – продолжил опрос писарь.

– Змеелов, – воин пожал плечами.

Писарь написал половину знаков слова, когда понял, что нет такого в утвержденном перечне. Но тут этот черный толкнул воина к воротам, выпалил скороговоркой, играя бесятами в глазах:

– Ешкин Кот, из Минфина, ядогон!

– Нет таких занятий! – вскинулся писарь.

– Вот ты книжная душа! – осуждающе протянул глава караула. – Пиши – наемники. Что, по ним не видно?

– Применение артефактов и амулетов в городе запрещено, – возвестил советник-маг.

– У нас – только защитные, – кивнул головой воин в темных одеждах, раскрывая ладонь с серебряными монетками.

– Так откуда вы? – Преградил воинам путь глава. – Не слышал о таких землях, это где такие?

– И нам бы век не слышать! – покачал головой светловолосый воин. – И никто больше не услышит. Тьма туда пришла. Тьма и людоеды!

– Так бы и сказали, что с юга, – уступил дорогу глава стражи.

– Княжество Медведя тоже пало, – бросил ему светловолосый, проходя.

Стражник вздохнул, глянув на горизонт. На юг.

Темный одеждами – заплатил пошлину, они надели на себя гостевые амулеты и прошли темным туннелем воротной башни в самый крупный, самый развитый город самого крупного государства Тарии.

Марк поежился, будто ему в толпе спешащих людей стало зябко.

– Куда? – спросил он.

– Туда, – последовал исчерпывающий ответ.

– Я так боюсь, что и этот город сейчас сойдет с ума! – горячо зашептал Марк.

– Ничего никогда само не происходит, – покачал головой Ястреб. – Тем более в таких устойчивых общинах, как город. Для этого надо было проводить очень долгую и тщательную работу. Очень долго надо было расшатывать людей, выводить их из себя. И если бы твой знакомый князь пристальнее следил бы не за тем, сколько воруют люди, а за тем, о чем они судачат, успел бы перевешать болтунов и спасти свой Дом.

Марк уставился на Ястреба. И как он сам не догадался! Это же так просто! Но ведь он впервые слышит подобные слова! Никто не догадывался? Или это – тайные знания?

– Так что будем делать? – опять спросил Марк.

– Веселиться и безумствовать! – рассмеялся Ястреб. – И это у нас получается лучше всего! Безумца просчитать невозможно! А значит, его не обгонишь на повороте. Безумец выбирает нехоженые тропы. Вот, что бы ты сделал?

– Сходил бы в дом гильдии наемников, снял бы себе ночлег. А уж на завтра – затовариваться.

– Вот! Традиционно. Все от тебя и ждут подобных действий! Пошли, мой друг, тратить деньги, пока они имеют хоть какую-то стоимость! Гуляем! Сегодня мы с тобой гуляем! И забываем обо всем!

– Безумие – это заразно! – вздохнул Марк.

– Точно! Ты безумно прав, мой друг! Безумно! – закричал Ястреб, схватил Марка за плечи, развернул к себе и расхохотался ему прямо в лицо смехом помешанного. И еще. И еще. До тех пор, пока Марк сам не рассмеялся подобным же смехом в лицо Ястреба.

Люди оборачивались вслед этой хохочущей навзрыд парочке, крепко, как любовники, обнявшейся, шедшей по улице, волнами хохота сотрясая стены.

Стража, прибежав на шум, застывала в растерянности – возмущение спокойствия явно же было. Но вмешиваться вроде как не во что. Никто же не запрещал смеяться? А потому и вмешиваться незачем.

Это был очень длинный и очень безумный день, перешедший в еще более оторванную ночь.

Они обошли очень много злачных мест. Сначала завалились в таверну, где изрядно выпили и закусили, угощая случайных людей, которые им показались достойными сидеть с ними за одним столом. Посчитавшие себя обиженными были протащены брюхом по немытым полам под столами и выкинуты на улицу.

А потом – следующее застолье, в следующем питейном заведении. И еще. И еще. Все большей и большей компанией, разрастающейся, подобно дрожжевому тесту на печи, они ходили по городу от таверны к таверне, орали песни во всю глотку, задирались на совсем случайных людей, били не менее случайных, обижали самых тупых стражников, что отказывались пить с ними, а пытались как-то мешать им веселиться. Таких стражников разоружали, сажали в пустые бочки и катали в этих бочках по улицам под свист и смех толпы.

Потом к ним присоединились маги и молодая знать в большом количестве, когда они гуляли в квартале университета. И это преобразило их загульную компанию, резко снизив в ее составе наличие простолюдинов. Но не только из-за сословных различий, сколько из-за того, что уже был вечер и очень многие гуляки оседали и засыпали, спящими пьяными тушками отмечая их путь винной славы.

– Ей! Мне скучно! – заорал Агроном, сын Агропрома, запрыгнув на стол. – Мало песен, мало!

– К артистам! – заорал Ешкин Кот, сын Минфина, запрыгивая на тот же стол.

Стол не выдержал веса сразу двух рослых воинов в броне, эти двое упали на руки своих собутыльников, породив новый взрыв смеха и воплей.

Лицедеи, пересмешники, глотатели огня, акробаты и гимнастки – они сильно изменили ход загула, взвинтив его на недосягаемый уровень – по оторванности и безумию.

А когда они всей этой толпой ввалились в Мойни, вышвырнув хозяев и прислугу, одежда была скинута и вся эта разнополая и разносословная толпа наполнила, как рыбы, бассейн, подогретый магами, стала «мыть» друг друга, – последние крохи разумного, последние бастионы нравственности пали.

Марк, уставший, заласканный, пьяный, валялся на мраморном полу, опустошенный и расслабленный, как сопля на мостовой, ногами в бассейне. Неутомимая глотательница огня пыталась поднять в нем самооценку, и хотя она это делала весьма мастерски, но также – весьма бесплодно.

Рядом сидел, упершись спиной в колонну, Агроном. Он оттолкнул огненноволосую девушку, накрывшую его голову полупрозрачной шалью цвета своих волос, как будто прикрываясь этой невесомой преградой от чужих глаз, и упорно пытавшуюся получить еще каплю ласки от Агронома.

– Станцуй, девочка. Услада глаз моих! – пробасил Агроном, дыханием шевеля шаль.

Марк оттолкнул ногой свою девушку, погрузив ее в воду бассейна, стал хлопать ладонями, кричать:

– Мало танцев! Танцуют все! Танцуйте, пока это возможно! Споем, брат? Споем, как в огне гибнут города? Как тысячи людей уводят в полон Тьмы? На разделку Мастерам Боли? На съедение людоедам?

– Споем! Вставай, страна огромная!

– Вставай на смертный бой! С проклятой силой темною! С проклятою ордой!

Акробатка, истекая ручьями воды, обтекла Марка, как мокрая змея, ввинтившись ему под руку, пела очень чистым голосом, блестя глазами и мокрыми волосами.

– Пусть ярость благородная вскипает, как волна! Идет война народная!..

Маги и молодые отпрыски знати подпевали. Оргия была забыта. Они обнимали своих подруг, крепко, но не более того.

– А к чему вы это, южане? – спросил огненно-рыжий маг, конечно же узнавший их с первых минут, да и сам – будучи сразу узнанным, с первых же минут – подыгрывающий им, правда – по наитию, не зная ни плана, ни целей краснозвездных.

– Нет! – твердо возвестил Агроном. – На сухую не пойдет! Айда вино пить!

– Пиво жрать! – подхватил Марк, стиснув гибкую, полногрудую артистку, пряча лицо меж ее красивых грудей, млея, зажав уши свои ее грудями.

– Погоди! – встал княжич Волк, друг огненногривого мага. – Рассказ ваш не для всех ушей.

– Для всех! – покачал головой Агроном. – Слишком заигрались мы, ребята, в сословия и исключительность, да, девонька моя? Посмотри на нее. На себя. На меня. Чем мы отличаемся? А? Без богатых или простых одежд? А? Без цепей и кольчуг, без посохов и мечей? Да, у меня нет такой богатой груди, как у нее, а у ней – нет такого вот змея. Даже червячка нет! Вот и все! А чем ты, княжич, отличаешься от того акробата? А? Вот! Вот и Тьма не разбирает! Жрет всех подряд! И ставит в свои ряды – всех подряд! Их – Тьма! А мы отгораживаемся друг от друга обычаями и традициями. А должно всем встать в полный рост! В один строй! Всем до единого!

– Но, – толкнул Агронома Ешкин Кот. – Всем из нас дано по-разному! Почему мы должны расплачиваться по единой ставке?

– Кому многое дано, с того больше и спросится! – потряс Агроном пальцем перед носом Кота. – Кто-то встанет только за себя. И только – с топором своим. А вот ты, Волк! Ты – княжич? Ты за всех людей своей волости встать обязан! Сколько у тебя людей? Тысяча? Десять тысяч? Во столько раз больше ты должен выстрадать!

– Мальчики! Да что вы все о страдании! – взмолилась девушка, гладя себя по прелестям. – Надо насладиться тем, что нам отпущено!

– Нет! – резко оттолкнул ее Агроном. – Это поведение животного! Я – не тварь дрожащая! Я не буду ждать Тьму! Иду на Тьму! Сам! И всех, кто Тьме потакает, – к ногтю! Кто со мной?

Конечно же все! Шаль была безжалостно разорвана. Агроном и Ешкин Кот замотали лица кусками шали, остальные последовали их примеру, а когда кончился невесомый, воздушный шелк, стали обматываться другими тряпками, предпочитая красные оттенки. Совершенно случайно шаль была огненного цвета.

– Маскарад! – возвестил Ешкин Кот, опять закатившись безумным хохотом.

Одевшись, скрыв лица, оттого совсем осмелев, молодежь пошла «на Тьму!», по пути разгромив еще один питейный зал, больше побив и разлив вина и пива, чем выпив его.

– На Тьму! – кричали они.

Но Тьма – далеко. Потому под горячую руку попали ни в чем не повинные обитатели Ночного Двора и подземной Столицы, а также совершенно случайно попавшиеся на пути безобидные проповедники непонятно какого бога, да пьяная молодежь и не вникала. Била, забивая насмерть проповедников, попытавшихся утихомирить разбушевавшуюся молодежь, убедить их, что зло не одолеть злом. А только праведностью и смирением.

Почему-то слова их очень разозлили пьяную молодежь. Этих безобидных, бубнящих проповедников как-то и не замечал никто и никогда. До этого… Занятым людям было и некогда слушать эти бредни, тем более что обладающий хоть небольшим жизненным опытом человек прекрасно осознавал, что ни Тварь, ни Бродягу, ни лихого злодея добрым словом не остановишь. Что лучшей защитой жизни и нажитого являются щит и топор. Потому люди пожимали плечами и шли дальше.

А вот пьяная молодежь растерзала этих проповедников, как лютейших врагов. Город смог бы простить им разбитые носы ночных зевак, разбитые таверны (а в тайне еще и порадоваться, особо задолжавшие наливальщикам), убитых воров (кому до них – грязи людской, мусора городского – есть дело?), но вот жестокость, с которой были растерзаны проповедники, показалась излишней.

И отцы стали вылавливать разгулявшихся детей и очень строго спросили с них. Но неожиданно для отцов отпрыски твердо стояли на своем, утверждая, что эти проповедники разносят заразу лжи и погани своими гнилыми речами. Гниль лживого сомнения селится в сердцах, потом в головах. А потом обитатели нижнего города поднимают на вилы князей, а затем падают в руки темных орд, не способные защитить себя сами.

Пьянка молодежи приобрела неожиданно широкий размах и глубокие последствия. По всему городу бродили ватаги в красных масках, пьяные, когда сильно, когда слегка, но вот злые – все, поголовно и изрядно! Массы людей ломились в лабиринты Ночного Двора, выгоняя городских крыс на свет, безжалостно проливая свою и чужую кровь.

Молодые люди, скрывающие свои лица под масками, глубокими накидками, переодевшиеся в неброские одежды, пришли в храмы, требуя от Престола Триединого объяснений, требуя более активной защиты их от Тьмы.

Молодые люди в таких же масках пришли в лавки купцов, хватали их за грудки, трясли, дыша винными парами в лица, пытливо высматривая в глазах купцов гниль, внимательно выслушивая их ответы, прогоняя слова торговцев через Камни Правды.

Погромы лавок стали обычным и частым явлением. Необычным было то, что погромы велись не для грабежа. Маги и учащиеся университета вели точные и тщательные описи «изымаемого имущества». А после описей все это добро сносилось в закрома Зала Города.

Стража, получая сотни приказов из самых разных уст, устала бегать по городу, встала на перекрестках, равнодушно смотря на происходящее безумие. А очень многие участвовали в «погромах», даже не сняв накидки стражи, лишь замотав лица под шлемами какой-нибудь тряпкой. Если не находили ничего красного, то в ход шло все подряд.

Толпы злой молодежи, упорно скрывающей лица, одевшей чужие плащи, чтобы скрыть свою сословную принадлежность, пришли к Дворцу императора, требуя, не прося, именно – требуя введения Древнего Смертного Сбора. С его безжалостным ярмом личного, поголовного служения каждого.

Всем было известно, что император и его армия – в походе. Престолоблюститель попросил главарей взбунтовавшейся молодежи прийти на Совещание Совета, говоря, что решение дел правом «площади» – плохое начинание.

Зал Большого Сбора Города был величественным и, на самом деле, – большим. Марк, разинув рот, рассматривал лепнину, статуи, фрески, панно и мозаику.

– Ты спрашивал, почему рядом со мной и Серым столько Достойных? Я покажу тебе. На обратном примере, – прошептал Ястреб на ухо Марку.

Эти слова вернули Марка к происходящему. К происходящему пустому трепу. Зал поровну разделился на седых вельмож – Лучших Мужей Престола и взъерошенную, растрепанную, подвыпившую и слегка растерянную молодежь, большая часть из которой четко осознавала, что попасть в этот зал им иначе чем сейчас было невозможно. Право рождения не даст.

При этом Ястреб, подобно Марку, делал вид, что увлечен рассматриванием красоты зала, довольно бесцеремонно ходил везде в обнимку с двумя не сильно одетыми, но с наглухо накрытыми головами, красавицами, изображающими артисток, но кожа их нежных ладоней и кожа, не знавшая зноя и ветра Пустоши, выдавала их происхождение. Ястреб делал вид, что был совершенно равнодушен к происходящему судьбоносному для Столицы, а значит и для Империи, Собранию.

Привычно, по праву крови, ругались, как купцы на рынке, князья и княжичи, прочие люди в масках помалкивали, оглушенные самим величием Зала. Княжичи настаивали, что Смертный Сбор Душ необходим для выживания Империи, старые престолохранители стыдили отпрысков за невыдержанность, за эмоциональность и экспрессивность, очень логично их убеждали, что как раз Поголовный Призыв разрушит саму основу Империи – стабильность, традицию, сословность и иерархию.

Монотонные, рассудительные, степенные речи умудренных и опытных царедворцев успокоили горячие юные головы, а Марк так вообще стал клевать носом в неприкрытую белую грудь одной из девушек, сползая ей на колени, – все эти приключения, несколько дней без отдыха, без нормального сна, чрезмерные возлияния и подвиги с женщинами изрядно утомили его. А бубнеж стариков навевал скуку и сонливость.

Ястреб безжалостно пнул Марка, уснувшего на коленях девушки.

– Ты проспал Урок, Мрачный! – прошипел он. – Ты же – разумник! Работай!

Марк удивился. Где Урок? Погоди-ка! Ястреб обещал показать ему, почему вокруг них с Серым столько хороших людей. И в чем Урок?

Марк подскочил, с криком, напугав девушек:

– А-а-а!

И выбежал в самую середину зала, повернулся спиной к уважаемым вельможам, закричал маскам молодым людей, в их глаза, от скуки тоже погасшие:

– Ложь! Все это ложь! Сладкой патокой и медовыми, но лживыми речами эти уважаемые, но совершенно потерявшие связь с жизнью, мужи усыпили ваши умы, братья! Проснитесь! Проснитесь! Им так хорошо в этом теплом и сладком, липучем меде, что они не заметили, как мед этот сгнил! Их мысль остановилась, их сердца разучились переживать и чувствовать!

– Как смеешь ты?! – вскочил один из цередворцев.

– Смею! Я – посланник Белого Хвоста, наследника Престола, что в одиночку ведет неравный бой с тысячами и тысячами последователей Тьмы, что уже не раз был смертельно ранен в боях с темными порождениями! Что в это время сделали вы? Где ваш вклад в этот Бой – за право жить в Мире? Я спрашиваю вас от имени наследника!

Для большей убедительности Марк выхватил меч, вонзил его в мозаику пола, плюнул в сторону царедворцев (он был в шали, потому плюнул сам в себя, не заметив), повернулся к молодым, глаза которых горели, ткнул рукой в важных вельмож:

– Им плевать! Земли Змей уже поглотила Тьма! Смотрите!

Марк раскрыл иллюзию. Многие ахнули. Начав применять Силу, Марк вынужден был снять Скрыт, стала видна его магическая натура. А еще больше всех удивило, что в этом Зале Марк смог применять магию.

– Это записал маг разума! – закричал Марк. – Это – склад мяса. Человеческого мяса. А это – те, с кого это мясо срезали. Тысячи и тысячи Бродяг! Кто из них был вельможа, а кто – сын рыночного подметалы? А? Это – дети. Тысяча детей, обработанных бывшими клириками, извратившимися, перешедшими во Тьму. И применившими приемы воздействия на мозг Черного Братства – к детям! Тысячи детей! Они созданы – не отбирать земли, не грабить золото! Они хотят одного – съесть всех!

Марк продолжал менять Иллюзии, когда – застывшие картинки, когда – движущиеся, крича:

– Это Белый Хвост. Брошенный всей знатью! Отринувший вашу лживую, корыстную общность! От отчаяния надевший на себя крест! Вот он, смертельно раненный каким-то жутким порождением Тьмы! Где были вы, все, когда он встал на пути тысяч Темных, когда грудью своей закрыл Матерей Милосердия, женщин, обездоленных, спасенных им из разоренного, съеденного города? Где? Считаете золото? Золото, корысть, властолюбие съело ваши сердца! Вы сгнили!

– Ты перегнул палку, Темный! – встал глава Совета князей. – Стража! Взять этого темного лжеца!

– Да, я – Темный! И это видно всем. А ты – Светлый? Вот мы, я – темный маг и четверо отчаянных воинов Красной Звезды – убиваем твоего Хозяина, мразь!

На иллюзии два меча пронзают жуткого рептилоида, магия прожигает его, Клинок Вздоха Дракона рассекает другого демона в его невероятной демонической броне.

– Стража! – кричали уже десятки людей, взлетели десятки мечей.

– Это все ложь! – кричал глава Совета. – Этот темный иллюзионист – обманщик! Он сеет распри меж нами! Именно с его появления начался бунт, уничтоживший Дом Медведя! Теперь он хочет уничтожить Престол!

– Так все же ты знал о смуте в Доме Медведя! – взревел Агроном. – Измена, братья! Нас выбивают по одному, усыпляя остальных! Нам всем уготована лишь роль мяса! Бей!

Крики, что «так нельзя!», потонули в реве и звоне мечей. На полированный и лакированный пол полилась парящая кровь. Стража влетела в Зал. Их копья и алебарды пробивали молодых людей в масках, но молодежь с какой-то отчаянной решимостью рвалась через стражу к вельможам, пронзенные копьями хватались за эти копья, подтаскивая сами себя по древкам, чтобы достать до стражи, вонзить в них мечи, ножи, плюнуть в лицо кровью, в конце концов! Даже полуобнаженные девушки, вырядившиеся в продажных женщин, бросились своими голыми грудями и мягкими животами на хищный блеск стальных лезвий, размахивая тонкими, но длинными кинжалами-стилетами. Где только их прятали, стервочки?

Ястреб схватил Марка за плечо стальными пальцами, вырвал из схватки, крича в лицо:

– Не наш бой!

Блеск безумной ярости ушел из глаз Марка. Они протиснулись через толпу, отбили алебарду стража, вырубили его ударом противовеса меча в лоб.

– Как Урок? – спросил Ястреб на бегу.

– Жестокий! – бросил Марк. – Я понял, как останавливается мысль! Я оценил, что к вам тянутся люди, которым хочется мыслить. Я и сам за собой не замечал, хоть я и разумник, как рядом с вами легко и приятно мыслиться, думается!

– Урок засчитан, брат! – кивнул Ястреб, подныривая под очередную алебарду, сбивая стража с ног ударом плеча, всем весом тела. – Урок разжигания бунта речами – тоже засчитан! А как ты показывал иллюзию в Зале? Там же не возможна магия!

– Там стоят Камни – разрушители магии. Их делали разрушители. Я – разрушитель! Это моя магия!

И Марк тут же залился безумным смехом:

– Это наш Мир!

Им преградил путь двойной ряд стражи с алебардами. Марк, мрачно ощерившись, открыл портал. В этом здании стояла защита от телепортации. Но делали ее разрушители.

– Это наш Мир! – закричал Агроном. Их безумный хохот исчез в ряби портала.

* * *

Звереныш их приветствовал радостным писком.

– Узнал, – усмехнулся Марк.

– Значит, никого тут нет, – опустил меч Ястреб. – А то тварь бы спряталась и молчала бы. Или – сбежала.

Они вернулись на то же место. К останкам коня Марка.

– Дальше – что? – спросил Марк, бросая меч и сдирая с себя оплеванную шаль и чужие одежды.

– Ждем, – пожал плечами Ястреб.

– Чего? – спросил Марк, садясь на камень и протирая клинок тряпкой.

– Марк, – покачал головой Ястреб, насмешливо смотря на мага. – Вот, сколько тебя знаю, не перестаю тебе удивляться.

– Да? – удивился Марк. – Это чему же?

Но Ястреб отвернулся, прошелся по развалинам, сказал, вздохнув:

– Намусорили. Не хорошо. Надо прибрать за собой. Как говорил Старый – время собирать трупы. Ты конину будешь забирать?

– Лежащую тут уже который час? – покачал головой Марк. – Пожеванную Бродягами? Нет, Птица, у меня и так в зобу дыхание сперло, как после переедания. Представляешь, оказывается, переполненный Мешок Путника, по ощущениям, как переполненный желудок. Бэ-э-э!

– Тьфу, на тебя! – плюнул Ястреб, но, повторив ошибку Марка, тут же разразился бранью – шаль-то он не снял, а привык к ее полупрозрачности.

Но Марк не рассмеялся. Так же сосредоточенно чистил оружие.

– Слушай, – сказал Ястреб, прицеливаясь к туше коня. – Как ты меч в пол загнал? Там же – камень!

Марк пожал плечами.

Ястреб ловким ударом перерубил хребет павшего коня, усмехнулся, порадовавшись ловкому удару, но, бросив взгляд на Марка, покачал головой:

– Знаешь, Мрачный, я по крови своей, а значит, и по жизни обязан разбираться в людях.

Марк мрачно хмыкнул:

– Сейчас ты скажешь, что все люди делятся…

– На части! – возвестил довольный собой Ястреб, поднимая за ноги две половинки тела Бродяги, разведя их в стороны.

– Мрачная шутка, – кивнул Марк, доставая правило и начав вжикать по клинку. – Старый тебя заразил своим вывернутым юмором.

– А тебя – нет? А жаль! Так, к чему я? – половинки Бродяги вылетели из развалин. – А! Во! Про тебя! Ты – самый необычный человек, после Старого, которого я знаю.

Марк даже перестал вжикать.

– Что это? – спросил он.

Из-за камней стены вылетел круп коня, смачно плюхнувшись на корку земли. И тут же голос Ястреба воскликнул:

– Ну, как же! Ты же – темный маг! Но один из самых верных последователей Света! Так? Так! Такого ненавистника Тьмы, как ты – поискать!

Марк пожал плечами. С сухим грохотом упали останки Бродяг. Над полуосыпавшейся стеной показалась голова Ястреба. Он смотрел на Марка, положив голову на свои руки, продолжил:

– Но, не это меня поражает. А то, что ты – темный маг по призванию – совсем же не используешь темную магию! Сам себя лишил своей главной Силы! Ты еще и разрушитель. Единственный в Мире теперь. Но совсем не умелый. Ты даже Клинок Пустоты применил, наверное, по наитию, даже не заметив.

– Это когда? – удивился Марк.

– Вот! А я – о чем? Ты даже не знаешь что это такое! Не заметил, что твой клинок вошел в мрамор пола, как в песок? Нет? А я – заметил. И это – еще одна твоя странность. Ты – маг разума! Но… тупо-о-ой! Ну, как такое возможно? А?

– Сам ты – тупой! – огрызнулся Марк. Он принялся было опять править клинок, но от злости и досады не получалось. Потому он вскочил, бросив меч и правило, встал спиной к Ястребу, обняв себя руками.

– А что ты обижаешься? Это мне надо обижаться! Мой друг – кладезь талантов! Но поразительный неумеха! Маг темной стороны Силы, разрушитель, разумник! И ничего из этих даров не использующий! Не ты у меня должен спрашивать «что дальше?», а я – у тебя! Ты меня, бездаря, должен учительским тоном наставлять, сокрушаясь, какой я бестолковый, и разжевывать, раскладывать по полочкам, а не я тебя. Ты же – разумник. Ты же такой же ученик Старых, как и я. Но одаренный к разуму, значит, способный освоить их мозгодробительные приемы. Как там? «Разгона»… вот!

– Я владею! – буркнул Марк.

– Так! Какого! Ты! Баран?!

– Что ты разбрехался? – грозно развернулся Марк, расцепляя руки.

– Так! Урок, на кол! Давай, как разумник, мне расклад, с какого перепугу наша с тобой пьяная выходка имела такой размах, как крик в горах, вызывающий камнепад.

Марк усмехнулся:

– Так ты наполовину и ответил на свой вопрос.

– Ну, меня так наставник учил: верно поставленный вопрос – половина ответа. Давай расклад, не умничай! Поздно уже умничать, ты достаточно показал свою тупость. Ну?!

Марк сел. Он, не заметив этого, частично перешел в свою сумеречную форму – глаза почернели, кожа посерела, весь он окутался темным туманом, медленно закручивающимся вокруг Марка.

– Нам помогли, – ответил Марк. Его сумеречный голос был совсем другим. Голосом совсем другого человека. Или – не человека.

– Это понятно, продолжай.

– Так, давай прикинем силы наших сторонников. Вольных или невольных. Но это другой вопрос. Самое очевидное – маги. Не думаю, что иерархи университета, но общность магов я могу отследить. Умозрительно. Как говорил Старый – среднее звено управления.

– Так, – кивнул Ястреб, вернувшись к своему занятию – скидыванию всех останков в одну кучу.

– И не только маги. Отпрыски знати. В университете образовалась какая-то общность, в замыслы которой мы и попали. Безусловно – Престол Триединого. Их равнодушная позиция в данном случае – знак горячего одобрения.

– Потому что Светлый Престол – не един. Там слишком много противоречий накопилось. Слишком. Много. Взаимоисключающих, – добавил Ястреб.

– Власть. Стража, войско бездействовали. Тайные службы… нет, они не бездействовали. Мышь! Его люди!

– Да. Мышки. И Пташки Пятого. Именно поэтому Мышь и Пятый попали под удар. Я тебе рассказывал, как погибли Мышь и Рулевой?

– Да, я помню. Получается, что его организация не разрушилась, обезглавленная.

– Это старое противоречие, – вздохнул Ястреб, выпрямляясь, – почти философское. Кто-то считает, что хороший руководитель – тот, кто все держит под своим контролем. Такая связанность организации – быстрая, управляемая и надежная. Уязвимость ее – как раз – голова. Есть другие руководители. Они строят другое образование. Рыхлое, аморфное, слабосвязанное. И потому слабо управляемое, с большой долей самоорганизации. Но невероятно живучая. У такой общности нет главы. Одним ударом ее не разрушить. Ее и заметить-то сложно.

– Пауки, – кивнул Марк. – Связанность их прислужников очень сложно заметить.

– А – Красная Звезда? Не на таком ли принципе замутил ее Старый? Это Петля из нее обратно гильдию охотников лепит. И Птахи с Мышками настолько привыкли работать в отрыве от руководства, привыкли к самодостаточности, что продолжили работать даже без Мыша и Бруски. Так-то!

– Но тут другие риски… – возразил Марк.

– А как иначе? Другая ступень – другие риски, – пожал плечами Ястреб.

– Вот почему ты гоняешь меня Уроком, – улыбнулся Марк.

– Императора играет его свита. Мне нужна очень хорошая свита. Не отвлекайся. Поехали дальше!

– Тайные службы, часть вельмож, молодая поросль знати, средняя ступень магов, – перечислил Марк, – кто еще? Армия? Погоди, погоди!

Марк подозрительно уставился на Ястреба:

– Ты же был с императором и Учителем! Когда разрушили монолит Пауков! Но ты же уже по уши погряз в Уроке навозно-грязевом. Где, мать твою, император?!

Ястреб пожал плечами:

– Ну, а я – о чем? Тупой! Да, император. Кто еще?

Марк молчал, думая.

– Никак? – спросил Ястреб. – Кого ты встретил со мной вместе?

– Инквизиция? – Марк отшатнулся, его сумрак побежал крутиться более активными оборотами.

– Едва я объявил, что являюсь властителем Журчи, тут же явился этот безумец. То, что он бывший инквизитор, я уже сам вычислил. Так что будем считать и их тоже. Хотя подозреваю, что «Их» – слишком громкое звание. А теперь, Марк, следующий вопрос: за каким хреном? Вопрос «как» будем разбирать отдельно, много позднее, всем составом.

– Не знаю, – пожал плечами Марк, – но я подумаю. Понятно, что мы с тобой не могли бы поднять такую волну. Значит, была проведена очень большая работа. А учитывая масштаб – очень-очень большая! Огромный город, столько различных, взаимосвязанных и взаимоисключающих интересов. Привести их всех к одинаковому знаменателю – непросто. Но это было сделано. А мы с тобой – та искра, что подожгла бочку с маслом. Но масло подогрели, поставили в нужное место, причем в нужное время. М-да!

– Зачем?

– Да не знаю я! Дай подумать! Пойду от обратного. Чего получилось-то? От него найдем «что хотели?». Потом – «кому выгодно». Так узнаем цели и планы, если уж мы знаем, кому все это надо.

– И что получилось? – усмехнулся Ястреб.

– Бардак! – воскликнул Марк. – Массовая бойня все против всех!

– Оставь эмоции! Ты же – Темный! Тебе не к лицу. Да и когда вопрос стоит о жизнях сотен и сотен тысяч человек, судьба нескольких сотен, а даже и тысяч – приемлемая цена, как бы жестоко это ни звучало. Слушай, у тебя, случаем, лопаты нет?

Марк, поднеся руку к Мешку, пожелал, и в его руках появились лопата и кирка. Но Марк, казалось, даже не заметил этого действия своего, в задумчивости. Ястреб начал долбить землю, твердую, как черепица, киркой, слушая размышления Марка.

– Я так понимаю. Помню, Император еще тогда замутил сценарий «Спартака» с тобой в роли главного терпилы. Мы это разбирали. Но ты сбежал. А значит, цели этого плана не были достигнуты. А какие цели? Пустить кровь знати в бессмысленных распрях? Глупо. Проявить недругов и бесполезных, но значимых людей – похоже на правду. И пустить их всех под нож. Но, как по мне, если не убрать причину появления недругов и прочих «лишних», они так и будут появляться.

– Если причина противоречий вообще устранима, а не является неотъемлемой частью системы. Глубоко копнул, дружище! Чуть всплыви. С той глубиной будем разбираться чуть позже, – пропыхтел Ястреб.

– Ага. Значит – надо осветить темные мыслишки знати. Понять, кто свой, а кто – навоз. Но этот бунт в Столице более сложен.

– Ну, так и мы – подросли, – сказал Ястреб, выпрямившись, – Почему ты думаешь, что воздействие Пауков на Мир было только на нас? И все остальные тоже усложнили свои помыслы, не только мы. Планы обрели больше граней. Да и глубина возросла. В этом плане, частично, решалась как раз задача, что ты озвучил. Дети вельмож уже наши. И это огромное достижение. А теперь они проснулись, вкусили крови, осознали свою общность, увидели угрозу.

Ястребу, видимо, надоело слушать «поток сознания» Марка, ждать его, он стал говорить сам:

– Наставник это называл «Резонанс» и «Встречный пал». Ну, резонанс… ты и так знаешь. Про крик в скалах ты уже понял. А вот встречный пожар понять сложнее. У нас нет такой проблемы – горящие леса. Скверные леса слишком влажные. Остальные леса берегут. Да и сколько этих лесов? А вот в мире Старых – леса повсюду. И когда горящий лес грозит спалить город, навстречу пожару пускают свой пожар. От города… Управляемый… И когда лесной пожар встречает этот рукотворный, они гасят друг друга. Нечему больше гореть. Марк, не смотри на меня так! Не я это придумал! Мы с тобой – лишь катализатор этого всего. Что такое катализатор, знаешь?

– Знаю. Ускоряет реакцию, сам в ней не участвуя.

– Вот. Не мой план – выжечь все лишнее в Столице. И слава старым богам, что не моя это боль! И упаси боги от такого решения и выбора!

– Ну, владыка, Урок принят?

– Если скажешь, кого ждем.

– Инквизицию? – закричал Марк, вскакивая.

– Урок засчитан, – кивнул Ястреб, опять вгрызаясь в твердь земли своей киркой, – нам нужен тот разумник. А он у них.

– Думаешь? – Марк передернул плечами.

– Ну, никто из университета не видел этого мага с того дня. Мы же с тобой вчера спрашивали учащихся? А я о чем? А кто тогда, в вашем эпическом подвиге паукоборцев, шел по вашим пятам и подчищал ваши хвосты? А? То-то!

* * *

Марк хоть и порозовел, а глаза вновь просветлели, поголубели, но это темное завихрение воздуха вокруг него еще не развеялось. Марк достал совершенно новую, блестящую лопату, стал отгребать в сторону выкорчеванные Ястребом куски земли. Звереныш, пригревшись на разогретом светилом камне, дремал, завернутый в свой хвост, изредка посматривая на работающих одним глазом.

– А ловко ты, – усмехнулся Ястреб, – хвались, чего еще наворовал!

– А что сразу наворовал? Если мне надо, тебе надо, а продавца нет? Как мне купить? Я бы и заплатил, только – кому?

Ястреб рассмеялся, вытирая платком лицо и шею.

– А как ты так делал, что никто не заметил? – спросил он.

– Вот так! – лопата исчезла из рук Марка, потом появилась опять.

– Так это ты устроил ту шутку на причале! Ха-ха! А я думал – магия! – рассмеялся Ястреб.

– Но это – тоже магия! Другая, непонятная, допотопная, но – магия.

– Я сразу тебя заподозрил, но вижу никто не рюхнулся. Там было много магов, они бы сразу занервничали, как в Зале, увидев твою натуру. Но вижу – только ржач лошадиный стоит, решил, что кто-то другой шалит. Как тогда морячки в воду попадали?! Сидели, запершись в трюмах, бах – в воде плескаются! А баржи нет! Ха-ха! Что там хоть в ней?

– Зерно, мука, крупы.

– Нормально. Целая баржа хлеба! Как только влезла?

– С трудом. Говорю же – давит. Я же пьяный был. Думаю, влезет эта громадина али – нет? И при этом ты видел, что в реку упали весла, снасти, руль, еще какие-то бревна? Я не моряк, не знаю, как они именуются. Все это выходило за размеры Мешка, отрезало. И не думаю, что она теперь вообще поплывет.

– А люди почему в воде оказались, если они внутри были?

– Живых в Мешок нельзя переместить. Не получается.

– А мертвых?

– Запросто. Я тут тело Воина Тьмы в Мешок прятал, как запас Силы.

– А нежить? Бродягу?

– Не пробовал. А зачем? – удивился Марк.

– Не знаю, – пожал плечами Ястреб, – а вдруг?

– Никаких вдруг! Вот еще – погань всякую в Мешок тащить! – возмутился Марк.

– Так ты и не ответил – что там у тебя? – ткнул киркой Ястреб на рукав Марка.

– Все, что может понадобиться нам в дороге. Инструмент, вино, пиво, еда, оружие, ткани, готовые одежды и доспех. Помнишь, мы утром заказали накидки новые. Как только я понял, что наша шутка стала совсем не безобидной и придется «делать ноги», вернулся за заказом.

– И не один, – хохотнул Ястреб.

– Ну, увязалась за мной целая стая столичных бездельников. А чем этот портной лучше прочих? Тоже не потребовал оплаты. Ну, не смотри так! Совесть у меня еще есть, вот и провели опись изымаемого! Правда, готовых накидок у него была только дюжина. Но я взял все. Там, у Серого, полно баб. Доделают.

– Показывай!

Марк достал и развернул, и даже надел, красную накидку с белым крестом.

– А-а! – кивнул Ястреб. – Ну, да! Была черная с белым крестом, стала красная с тем же белым крестом. Марк! Да ты просто мастер полета мысли и воображения! Молодец!

– А что ты смеешься? Они там себе на мордах кресты прямо кровью намазывали. Но я подумал, что белое с красным крестом – очень марко.

– Ага, красное с белым крестом – прямо совсем не марается. А почему крест такой странный? Был же просто – две перекрещенные полосы.

– Ну, он же – Белый Хвост. Вот – четыре белых хвоста на четыре стороны света.

Ястреб так заржал, что выронил кирку, потом рухнул на землю – там, смеясь, давясь, захлебываясь, катался по земле.

– Марк! Ты, сука, самый тупой разумник! – кричал Ястреб. – Ты самый бестолковый из всех, кто учился в университете! Ты самый невнимательный на свете баран! Белый Хвост – Лебедь! А ты нарисовал четыре хвоста ласточек! Ха-ха-ха-а-а!

– Пошел ты! Как будто я виноват, что я из птиц знаю только скверных ворон! Ласточка-хренасточка! Я, скверная птица, чтоб ей ни дна, ни покрывала, их, ласточек, никогда не видел! И блебядей твоих – тоже! А учился я… Однобоко!

Поняв, что оправдания его еще больше смешат Ястреба, Марк плюнул, пошел от ямы, что они копали. Звереныш тут же отреагировал писком, стрелой пролетел до Марка, ловко взлетел ему на плечи, обвив мягким хвостом шею, и потерся мордочкой об щетину Марка. Маг раздраженно дернул плечами, но зверек удержался, так и разлегся на плечах, как живой воротник. Только больше не пытался лезть в лицо.

Чему научит сотни лет мертвый некромант? Неразговорчивую нежить Марк понимал и знал лучше, чем людей, чем живую природу. Детство Марка прошло в Некрополисе, среди нежити. Более раннее детство – среди людей – уже почти забылось. И все это время Учитель пытался научить Марка сдерживать свою темную сторону. И познавать ее. Не позволять ей завладеть Марком. На это были направлены его приемы разумника, это съело все время, что у них было. А когда стало получаться отречься от Тьмы, Учитель начал давать ему самые основы магии.

Только-только начался этот этап обучения, как началась эта Игра. И Учитель отправил Марка на поиски Цели. На поиски Андра.

А теперь – ни Учителя, ни Андра. И Марк – самоучка. Очень мощное, но очень особенное оружие, как тот Клинок Тьмы. Невероятно могучий, но хрупкий, как кусок слюды. И столь же слабый, даже – бесполезный, в обычной бою сталью.

По возрасту Марк – зрелый муж. По жизненному опыту – дитя. Со всеми детскими «болезнями»: наивностью (для их Мира), непосредственностью, невинностью, стеснительностью в половом общении, неопытностью в человеческих отношениях, с юношеской жестокостью и максимализмом идеализма. С детской мечтой о добре и справедливости. С мечтой о построении идеального общества людей. С удивлением и неприятием циничности взглядов Андра и его единомышленников, давно познавших цену людям.

Сам Марк еще питал иллюзии, что человек по природе своей – хороший. А плохим его делает окружающая человека среда. И он искал это хорошее – в людях вокруг. И результат поиска – вечное мрачное настроение, незаметное для него самого, превращение восторженного юноши в циничного человеконенавистника, социопата.

«Весь Мир – скверна, все люди – скоты, все бабы – продажные дырки, а светило – долбаный фонарь!» – сколько раз восклицал Марк.

Видимо, Ястреб почувствовал состояние Марка, подошел, обнял его за плечи, дунув в мордочку пытавшегося возмутиться подобным вторжением зверька, сказал:

– Мой сумрачный друг! Ты же самый дорогой алмаз в моем Венце. Редкий, дорогой черный алмаз! Да еще и накопитель, артефакт и амулет – разом! Но совсем не обработанный, не ограненный и… почти бесполезный. Понимаешь? Я буду тебя огранять, я хочу, чтобы ты был не куском горной породы, а сверкающим сокровищем!

Марк косо смотрел в глаза Ястреба.

– И ты будешь им! – говорил Ястреб, потряхивая Марка. – Или – нас никого не станет! Пойми! Мне от тебя нужен не только твой меч. Мечников я найму сотню за один кошель. Мне нужно всё, чем ты будешь! ВСЁ! Прости мою циничность, но я рассчитываю на тебя. Я бы предложил тебе земли, титулы, золото, место возле Престола, но, во-первых, у меня ничего этого нет и, может, не будет. А врать тебе не хочу. А во-вторых, знаю, что, предложив, я этим обижу тебя. Купить тебя нельзя. А нанимать тебя – не хочу. Я знаю, что служить ты будешь не за золото, не за страх, а на совесть! И это ценю. Или не будешь мне служить, но сразу мне это сообщишь – своим мечом. И за это ценю.

– Спасибо! – тихо прошептал Марк.

– Ты, Марк, одно из лучших приобретений Старого, перешедшее к нам по наследству от них.

– Нам? – спросил Марк.

– Нам, Марк, к нам! Один я – никто. Я – это Серый. Я – это ты. Это – Бруска. Это тысячи и тысячи людей. Те, кого МЫ называем НАШИ! Но, Марк, терпеть и дальше твою расхлябанность – преступление. Нам нужна каждая грань твоего дара. Твой острый меч, твой острый ум, твоя магия и твои умения разрушителя. Мы на тебя очень многое поставили. Против Пауков и Тьмы у нас почти нечего выставить, их оружие и броню ты видел. Надо, Марк. Надо! Побег от нас, побег от Мира, побег от себя – преступление. Теперь. Измена. Пойми!

– А я? Я – тоже «МЫ»? – тихо спросил Марк, опустив голову.

– А то! Пока – больше, чем я! Это же ты спас Серого и его Путь? Это же ты вытащил меня из ямы, где я сидел и не знал, что МЫ в беде! Это же ты завертел весь этот ураган со всеми игроками, которых ты давеча перечислял. Ты! Ты, Марк! И я горд, что мы – вместе!

Они крепко обнялись. Но Марк тут же усмехнулся:

– Сейчас ты скажешь пошлость. Или грубость. Или Старый приходил зря!

– А то! От пафоса аж моча кипит! Есть че пожрать? – И Ястреб заржал, хлопая Марка по плечам, под возмущенные писки зверька, совсем согнанного на землю. – Лучший способ не терять голову – крепко стоять на земле ногами! Чувствовать ее твердь и обыденность!

– Но зачем по колено в навозе? – мотнул головой Марк.

– А чем тебе навоз не угодил? Отличная штука! Тепло, удобрение хорошее, в нем жизнь растет. А что воняет, ну бывает! Кто без греха? Во всяком хорошем деле есть своя неприглядная сторона.

Марк улыбнулся:

– По твоим словам, следуя заветам Старых, звучать это должно так: всякое хорошее дело произрастает из говна!

– А то! Из него начинается, им и заканчивается! – Ястреб опять сжал плечи Марка, смотря на него влюбленными глазами. – Наш человек!

И они опять стали смеяться друг другу в лицо безумным хохотом. Отчего зверек совсем от них убежал и спрятался в складках плаща Марка, небрежно брошенного на камни стены.

– А я думал – ты убьешь меня за Старого, – хохоча, сказал Марк.

– Убью! – смеялся Ястреб. – Может быть! Когда-нибудь! А пока ты мне нужен.

– А ты – мне! – смотря прямо в глаза Ястреба, сказал Марк.

– Ну, – Ястреб опять залился смехом, – мы ведь прилежные ученики? Старый как говорил – самый верный тот, которому от тебя что-то надо, и этого «что-то» добиться можно только сообща, так?

– Так, – кивнул Марк.

– Вот, вместе да рядом пройдем этот путь! Марк, надоело! Давай ты уже засчитаешь мне Урок по… не знаю, как назвать, да пожрем! А? У тебя от нашего безумного маскарада ничего вкусного не завалялось?

– А то! – подмигнул Марк. – Я, блин горелый, лучший кусок угля в твоих волосах или так – плюшка коровья на твоей голове?

От взрыва смеха корка Пустоши пошла трещинами.

* * *

Но сначала решили доделать начатое, потому как останки Бродяг и конина стали пованивать.

– Неэстетичное нарушение санитарии! – возвестил Марк, задирая указательный палец к небу, как бы намекая, от кого он это слышал.

С урчащими животами покидали части Бродяг в яму, куски лошади с вложенными в плоть желудями – на разные концы – присыпал землей и комками, выкорчеванными кирками.

– Чем будем руки мыть? – обеспокоился Ястреб.

– Отрицание пойдет? – спросил Марк.

– Это что за невидаль? – прищурился Ястреб.

Марк протянул руки, с которых посыпалась грязь.

– Это из Школы Разрушения. Все, что не является твоей плотью, отторгается. И очень яростно. Видел, будто припалило? Даже зараза вся погибает, – объяснил Марк, крутя свои совсем чистые руки.

– Так, – кивнул Ястреб, – но при этом ты, как и все, пованиваешь иногда. Колись – в чем подвох?

– Ты прав, есть своя обратная, теневая сторона, вымазанная навозом. Сложно рассчитать вектор приложения Силы и меру этой Силы. У меня однажды кожа на ногах истлела за долю удара сердца. Месяц ходить не мог. Но ты же сам сказал – надо огранять наши дары. Ну, рискнешь? Или моя огранка – только моя забота, а, Птица?

Ястреб протянул руки, довольно смело, но в животе его лед разлился по кишкам. Без кожи на ладонях воин беспомощен. Но ничего страшного не произошло. Руки стали идеально чистыми, без последствий. Марк усмехнулся:

– Напугал тебя? Руки я частенько так «мою». Есть навык. А вот остальное – с переменным успехом.

– Уел меня, молодец, Мрачный! Ну, так что? Есть будем?

– А то! Смотри, какой сочный, еще скворчащий окорок!

Ястреб шумно глотнул.

И только они приготовились разорвать окорок, как возмущение магических потоков заставило их забыть о таком сочном, ароматном, покрытом румяной, поджаренной корочкой куске мяса, схватить мечи и откатиться под защиту полуобвалившихся стен, там встать плечом к плечу, спиной к камню древней кладки.

Два человека появились прямо из воздуха, без каких-либо порталов. Один – в глухой абсолютно черной накидке, другой – в такой же глухой, но абсолютно белой, как снег на вершинах гор.

Марка пробрала дрожь. И он почувствовал локтем, что Ястреба появление этих двоих тоже потрясло.

– Вынужден извиниться, что прервал вашу трапезу, уважаемые, – раздался голос из-под белой накидки, – но вы сами намекнули на ваше желание встречи с нами.

Человек в белом плаще вынул руки из рукавов своей накидки, оказавшиеся закованными в сталь латных перчаток, поднял их и скинул с головы капюшон. Под ним оказался богато украшенный резьбой по стали глухой шлем с узкими глазными прорезями, горящими белым призрачным огнем. Личина шлема дрогнула, с тихим, едва различимым шипением-жужжанием расползлась, как на шлеме Белохвоста. Серые глаза на волевом лице, как два наконечника пик, пронзили Ястреба, потом – Марка. Владелец этого острого, пронзительно-стального взгляда был гладко выбрит, а брови и волосы были такие белые, будто мукой посыпанные.

– Мне надо представляться? – спросил гость в белом.

– Не стоит, – покачал головой Ястреб. – А кто – второй?

– Причина моей задержки, – ответил Инквизитор, а это был именно он, сам Повелитель Света Триединого, настоятель Ордена Чистоты Света, инквизиции Церкви Триединого.

Инквизитор лишь чуть шевельнул бровью, и черный повторил движения белого товарища. Только броня у него оказалась кожаная, черная, как безлунная ночь, а шлем – вороненый, но довольно простой, с открытой личиной. Лишь наносник защищал лицо. Это был Ронг, разумник, принявший обет Черного Братства.

Видя, что Ястреб кланяется, Марк поспешил повторить этот жест уважения к старшим.

– Чем обязан подобной честью? – спросил Ястреб, выпрямляясь и держась подчеркнуто прямо и величаво.

– Возникшими между нами недоразумениями и совпадающими нашими целями и путями их достижения, – ответил Инквизитор, скупо, но величаво жестикулируя.

– Даже так? Ну, это не секрет, что мы вам нужны, – мотнул головой Ястреб, будто отгоняя гнус. – Вот только от меня не ушли сомнения, что вы мне нужны.

– Понимаю, – Инквизитор слегка склонил голову. – Что вас смущает, спрашивайте. Не сомневайтесь. Уверяю вас – между нами нет вражды. Мы вам не враги, вы нам – тем более.

– Где тела Старых? – выпалил Марк. – Что вы с ними сделали?

Инквизитор изобразил удивление поднятыми белыми бровями при ледяных глазах, сказав рокочуще:

– Вы, молодой человек, это у меня спрашиваете? А почему ВЫ этого не знаете? Почему вы не спросили у своего друга, наследника Дома Лебедя?

– Скверная манера отвечать вопросом на вопрос, – покачал головой Ястреб, – и совсем не способствует так нужному нам взаимопониманию.

– Верно, – качнул головой Инквизитор. Его ледяные глаза смотрели прямо в душу Ястреба, а слова били Ледяными Стрелами прямо в мозг: – Я доставил тела павших по портальному следу этого многообещающего юноши прямо его Учителю, моему хорошему знакомому, очень давнему знакомому. Извечному партнеру в Игре. Но между нами уже давно выгорела прежняя вражда, оттого Игра потеряла вкус. И установилось равнодушное перемирие. Он не лез в наши дела, мы не видели его небольшого Некрополиса. Очень удачное определение Мамонта. Но в тот момент наши цели и задачи совпали. И мы так же, как и с вами сейчас, поговорили. Итог вам известен – монолит пришельцев разрушен.

– Про Старых! – прорычал Марк.

Тень улыбки скользнула по губам Инквизитора:

– Тело Вещего Олега передано его жене, Матери Жизни и Смерти. Она сама пришла за останками мужа. Что с ними дальше произошло – мне не ведомо. В Чертоги Матери нам нет хода. Как и желания туда наведываться. А останки Александра Мамонта были Некромантом помещены в яйцо регенерации, соседнее с Белохвостым Лебедем, доставленным вами, Марк-Мрак-Сумрак.

– Он жив! Я знал! – Ястреб с размаха вонзил свой меч в землю и подпрыгнул в воздух.

Инквизитор едва заметно поджал губы.

– Я очень сожалею, но боюсь, ваша радость несколько преждевременна. Разрывник Мамонт был на тот момент мертв. И его душа покинула тело. Уж, поверьте мне, я знаю, о чем говорю, за все эти годы я столько смертей видел. И столь долго умирал сам. Я не сомневаюсь в высоком уровне мастерства Некроманта, в его искусности, но то, что он смог бы сделать с бездушным телом вашего кумира, порадует ли вас?

Юноши оцепенели от тех ужасных мыслей, что пришли в их головы. Вполне ожидаемая реакция – усмешка – не появилась на лицах черно-белых гостей. Лицо Инквизитора было вообще лишено выражения, а на лице Ронга – легкая тень сожаления.

Ястреб забыл свой меч, прошел обратно к расстеленному плащу, приглашающим жестом указал на поднос с мясом:

– Не побрезгуйте разделить с нами, что боги послали.

– Я так понимаю – недоразумение забыто? – спросил Инквизитор.

– Не совсем, – покачал головой Ястреб. – Ты мне еще не объяснил свою роль во всем этом мраке, что накатил на мою Родину!

– Я не буду оправдываться, юноша… – Эмоции, наконец, появились на лице Инквизитора, но настолько сложные и так хорошо скрываемые, что невозможно было их отследить и прочитать. – Но я – не бог. И даже – не герой. И к огромному нашему сожалению, первый удар Пауков, руками их приспешников, был нанесен как раз по Ордену Чистоты Света, фактически прекратившему свое существование. Это была наша ошибка – не замечать деяний малой группы Разрывников. И мы расплатились за нее по самым высоким расценкам. На данный момент инквизиция, как и Красная Звезда, – лишь очень громкая легенда. Свет надежды – для одних, тень ужаса – для других. Как видите, мои молодые соратники, я с вами довольно откровенен.

– Посмотрим, – мотнул головой Ястреб и повторил: – Посмотрим. А чего вы, собственно, от нас хотите?

Инквизитор вздохнул, волна мимики прокатилась по его каменному лицу.

– Я слишком поздно связал Старых, как вы их называете, с нашими планами. Время было упущено, – сказал он. – За каждым по отдельности всей вашей славной общности мы следили. Но Мамонт применил очень простой, но, как оказалось, очень ловкий прием. Он обманул не только врагов, но и союзников. Я не успел. И сейчас не хочу повторения этой ошибки. Если бы Мамонт знал, что мы не враги ему, потерь в тот день не было бы. И как знать, но результат мог бы быть полнее. Потому – надо согласовать наши действия. Вы делаете нужное нам дело. И мы не должны идти к одной цели разными дорогами. Или хотя бы должны знать друг о друге и выйти на цель одновременно, сложив наши усилия. Для более сокрушающего удара.

Ястреб кивнул, смотря прямо перед собой, стал говорить, как будто размышляя вслух:

– У вас тоже силы ограниченны. И вы тоже скрываетесь. Но Пауки о вас знают.

Инквизитор молчал, сверля своими стальными глазами Ястреба.

– Но они не знают вашей силы, численности, структуры. И первая мысль – если прячетесь, то вы слабы, – продолжил Ястреб.

Инквизитор моргнул, соглашаясь.

– Но это не так, – Ястреб оторвал от окорока кусок, жуя, бубнил: – Да, ты не имеешь прежней силы. Ты не можешь задавить всех червей – подручных Пауков. Но на что мы можем рассчитывать?

– На сильный, но одиночный удар моих сил хватит, – Инквизитор слегка склонил голову. – И этот удар должен быть смертельным. Я могу привлечь дополнительные силы для проведения даже сражения. Но войну мы не потянем.

– Как и мы. Император с вами? – Ястреб впился своим взглядом в глаза Инквизитора.

– Сам Левый. Но всю мощь Империи мы не можем привлечь, даже через него. Гибель Рулевого – это был сильный ход Пауков. Это осложнило нам расклад даже сильнее, чем возможная гибель самого Лебедя.

Ястреб слушал, склонив голову, Марк хмурился, напряженно думая.

– Время, молодой человек… – Встал Инквизитор, так и не притронувшийся к мясу. – В моем возрасте приходит понимание, что только время истинно ценно.

– Что от нас требуется? – спросил Ястреб. Они с Марком тоже встали. Поднялся и Ронг, которому неудобно стало сидеть одному.

– Продолжайте ваш Путь. Вы все верно задумали. Просто, но необычно. По образу Мамонта. Вам нужен был мастер Ронг, вы его искали, не зная, что он принял Обет и имя – Брат Ронг, и теперь он – мой. А мне надо было обозначить себя, для предотвращения былой оплошности с Мамонтом.

– На какие силы мы можем рассчитывать? – выпалил Марк, боясь не успеть задать вопрос.

Инквизитор покачал головой:

– Ни на какие. Только на себя… – Пронзительный взгляд пробил Марка до озноба, перешел на Ястреба. – Мы еще встретимся.

– Иначе – все напрасно, – поклонился Ястреб.

Инквизитор сделал два шага назад и растаял в воздухе. Марк вздохнул, еще, еще, не выдыхая, потом взорвался:

– Телепорт! Без портала!

– Портал – игрушка для неумех, – усмехнулся Ронг, – Старая Школа еще не забыла Старые Истоки Знаний. Ну, а мне предложите свое гостеприимство?

– Что, при нем неловко? – усмехнулся Ястреб, жестом приглашая Ронга.

– В Братстве принято держать себя в строгости. Это самое тяжкое для меня, – вздохнул Ронг и со стоном впился в окорок, от чего сок потек по его бороде.

– Птица! – воскликнул Марк. – Я же ничего не понял!

– А я – о чем? – усмехнулся Ястреб, стал жаловаться Ронгу. – И он – разумник! Брат Ронг, вы бы занялись этой бестолочью.

– Весь ваш, – кивнул Ронг.

– Пошел ты! – Марк бросил в Ястреба кусок твердой земли, от которого Ястреб легко увернулся.

– Ладно, уговорил, – махнул рукой юноша, видя, как Марк взял еще один кусок земли, жесткой, как глиняная миска. – Спрашивай!

– Так куда мы теперь? – спросил Марк.

Ястреб закатил глаза и застонал:

– Марк! Ну, как так можно! Ну, все же было сказано!

– Он сказал: «Продолжайте свой Путь!» А какой у нас путь?

Ронг, жуя мясо, весело блестел глазами, смотря на перепалку молодых людей. Но раздавшийся писк заставил его забыть о еде и схватиться за оружие, разворачивая вокруг себя Щит. С еще большим удивлением он увидел, как из Пустоши, мимо костра прошмыгнул дикий грызун, кинулся с отчаянным писком на Марка, но никто из юношей даже бровью не повел. Марк отставил в сторону руку, тварь взлетела по руке на загривок темного мага и стала шипеть и скалиться на Ястреба, на что тот отреагировал не менее странно:

– Будешь крыситься – зубы клещами выдеру!

И грызун спрятал голову в волосах Марка. Ронг покачал головой и опять вгрызся в мясо.

– Марк, сука, ну, как так можно, а?! Нет у меня уже сил с тобой! Вспомни, я же тебе сказал, что время собирать камни! Урок, мать твою! Порождение, ты, Тьмы проклятой!

– Так бы сразу и сказал!

Ястреб махнул рукой на Марка, отобрал остатки окорока у Ронга и оторвал себе кусок.

– Есть время разбрасывать камни… – размышлял Марк вслух. – Так говорил Старый. А есть время собирать… Камень! Молот!

– Марк, ну, что ты трудный такой!

– Когда?

– Вчера!

– Я готов! – Марк открыл портал.

– Я – тоже, – Ронг вытер руки о платок, отряхнул подол накидки.

– Поехали! – сказал Ястреб и махнул рукой.

* * *

После первого перехода порталом, пока Марк восстанавливался, а Ронг дремал от сытого обеда, Ястреб ходил кругами.

– Мрачный мой друг! Вот никак не пойму, как ты проикал, что Старый был у Кащея? – остановился Ястреб перед лежащим прямо на земле Марком.

Марк сел. Глаза его все никак не могли остановиться на Ястребе.

– Как-как? Каком кверху! За это время, что у меня портал, я увеличил свой объем Силы чуть не вдвое! И то! Чтобы к Молоту перейти втроем – три прыжка надо. А тогда я не знал, что портал имеет ограничения. И зависимость от массы, расстояния и Силы. Сразу прыганул к Учителю. И ничего больше не помню. Очнулся уже на коне, вне Некрополиса. И как я мог не проикать этот момент? А?

– Понял тебя, брат, извини, – наклонил голову Ястреб.

– Уважаемый Сумрак, если позволите вас так называть, – сел Ронг, – в тот момент, когда я видел вас в последний раз, вы сняли с тела Протуберанца еще один портал. Если не затрону ваших тайн, не подскажете, где он сейчас?

– Так я им и пользуюсь, – пожал плечами Марк.

– А артефакт уважаемого Алефа-Пересмешника? – спросил Ронг.

Марк посмотрел на Ястреба, но тот пожал плечами и мимикой показал «ну, что ж теперь?».

– Он меня перенес в Некрополис один раз, а потом отказался подчиняться. Не принял привязку. А артефакт Протуберанца принял.

– Странно. Протуберанец был мертв, потому и принял тебя портал, привязался. Но ведь и Алеф – тоже.

Марк и Ястреб переглянулись меж собой.

– Рано радоваться, – сжал губы Ястреб. – Я уже боюсь опять нарваться лицом на колючие кусты, куда меня окунул Инквизитор, при всем к нему уважении. Ронг, ты не плети кружева. Портал хочешь?

– У меня Силы раза в три больше, чем у Сумрака, без обид, но это – факт. А два портала в отряде – вдвое больше возможностей, – пожал плечами Ронг. – А учитывая мой больший заряд, возрастает и дальность портального перехода. Согласны?

– Имеет право быть, – кивнул Ястреб, спросил у Марка: – Попробуем? Тут смотри сам. Портал привязывается. А он… твой по праву.

Марк достал артефакт и протянул Ронгу:

– Нет. Не я победил Протуберанца. Если бы Старые выжили, не видать мне порталов, как своих ушей. Пробуй. Мне самому интересно. Если он и тебя не примет, это будет косвенный намек, надежда, что Вещий – жив. И значит…

Ронг чиркнул кинжалом по руке, налил крови на артефакт, стал проводить привязку.

– Жаль, – вздохнул Ястреб, – еще раз веником по лицу, чтобы губа не отвисала.

Артефакт принял Ронга. Через некоторое время у них будет два портала.

– Может, тогда и Мешок Путника привяжешь к себе? – спросил Марк.

– Великий Инквизитор мне уже выдал, – отмахнулся Ронг. – Можете учитывать это в своих планах.

– Что еще мне надо о тебе знать? – спросил Ястреб.

– Я – магистр разума, – ответил Ронг, скидывая свою глухую накидку, – знаменит и горжусь своими Щитами. Стихиями владею на уровне боевого мага. Артефактор.

Но его броня и оружие сказали сами за себя. Кожаные латы эти были крепче и, может и не легче стальных, но вот что гибкость их выше – бесспорно. Слегка изогнутый меч, трубчатые самострелы на предплечьях, метательные ножи на груди, метательные топоры на спине. Боевик-универсал. Ронг достал из Мешка и надел шлем из той же кожи, что и доспех, такой же черный, но с мастерски выполненной формой усмехающейся головы дракона.

– Опупеть, не встать! – воскликнул Ястреб. – Хочу! Где такое можно взять? В Черном Братстве выдают?

– К моему сожалению, – усмехнулся Ронг, меняя шлем с драконом на обычный, – не знаю – где. Это осталось от моей бурной молодости, в Братстве я это лишь покрасил в черное. Мы с Алефом были одержимы поиском артефактов, потому часто ходили в совместные походы. Я нашел эту вот броню, а Алеф – портал. И я позавидовал. Рассказал Протуберанцу. Этим погубил свою душу и… других. Это закрутило цепь событий, приведших к гибели Алефа и… – Ронг вздохнул: – …его жены. Она была так женственна, так человечна! Только в Братстве я понял, чем она была для Мира.

– Какими силами располагает Братство? – выпалил Ястреб.

– Не моя тайна, – пожал плечами Ронг.

– Я готов, – сказал Марк. Зверек тоже просвистел что-то свое.

– Поехали, – сказал Ястреб, надевая шлем, и шагнул в марево.

В город входили в некотором напряжении. Особенно Марк.

Но город был обычный, тихий, занимающийся своей обычной жизнью. Единственное, что их появление и внешний вид породили цепь событий, в результате которых их прямо на улице встретил сам смотритель с двумя сыновьями и своими близкими воинами. Не для драки, а поприветствовать, пригласить в свой замок, предложить гостеприимство и узнать, что в Мире происходит? Потому как слухи доходили весьма разные и крайне противоречивые, но сплошь – тревожные. Потому – приглашение приняли, пообещав, что, как только починят оружие и доспех у мастера Нима, так – сразу.

– Зачем он вам? – удивился смотритель. – Какой он мастер? Звенят молотами каждый день, копотью угольной весь город зачернили, а выход – сплошь дрянь.

– Так уж и дрянь? – удивился Ястреб.

– Для боя годного так и не смог сделать ничего. Стоящего… Хотя да, косы, вилы справные делает. А пилы – так вообще – отличные. К нам за пилами приезжают аж из-за хребта!

– Ну, вот, а говоришь – дрянь! – усмехнулся Ронг. – Мастер Ним дал зарок, что не будет делать оружие. Такой вот у него заёж.

– Но он же делал, – сказал сын смотрителя.

– Это, скорее всего, один из его подручных… – Ястреб шагнул вперед.

Смотритель и его люди проводили их прямо до подворья кузнеца. Ястреб встал спиной к воротам и стал колотить каблуком в воротину, горланя:

– Сова! Открывай! Медведь пришел!

Кузнечный звон замолк. Ворота отворились. На них смотрел здоровяк – сам себя шире, с такой же огромной и пышной бородой, только подпаленной местами.

– Ты? – пробасил здоровяк, потом он глянул за плечи Ястреба. – Вы? Ох, и ё!

– Я тоже рад тебя видеть, доходяга! – Ястреб обнял Молота, но тут же простонал: – Задушишь, медведь! Во двор пригласишь?

– О чем ты говоришь? Конечно! – пробасил Молот, уступая дорогу, тут же повернулся к кузне и взревел: – Ним! Каменюка! Смотри, кто пришел!

Они прошли во двор, закрыв ворота прямо перед носом любопытного смотрителя, похоже, впервые видевшего двор кузни.

Ястреб с интересом рассматривал деловой беспорядок кузни, ходил вдоль стен, рассматривая развешенный на стенах и разложенный на столах инструмент и заготовки.

– Мы поддерживаем порядок, – крикнул Молот, почему-то схватившись за седалище.

– Хорошо, – кивнул Ястреб, – собирайтесь!

Кузнецы переглянулись.

– Все? – спросил Камень.

Марк, под вопросительным взглядом Ястреба, кивнул. Кузнецы сами увидели эту переглядку, Ним спросил:

– Мы вернемся сюда?

Этот вопрос заставил Ястреба задуматься.

– Что думаешь, брат? – спросил он у Марка.

– Смотря из каких условий исходить, – ответил Марк, вертя в руках изогнутую пластину. – Старый хотел спрятать наших мастеров, чтобы они спокойно могли заниматься его заданиями. Но Старого нет. Мир очень сильно изменился. И обеспечить защиту их здесь мы уже не сможем. А где достаточно надежное место? Журчи? Не смешно. Долина Ольги недоступна. Я пробовал. Сейчас с нами не очень безопасно. Но, как я понял, нам сейчас они нужны не как кузнецы, а как бойцы?

– Да, – коротко ответил Ястреб, тоже напряженно размышляя.

– Одним словом, мы сюда не вернемся, – печально возвестил мастер Ним, тоскливым взглядом обводя свою кузню.

– Что мы можем взять с собой? – спросил Молот, схватив кузнечный молот.

– Да хоть все, – воскликнул Ронг, – даже уголь. Я еще пуст. Но все надо упаковать. Хотя бы в мешки или короба. Можете даже прикупить необходимое на первое время.

Кузнецы больше не задавали вопросов. А забегали.

– Пошли, уважаемый, – мотнул головой Ронг. – Как к тебе обращаться на людях?

– Агроном из Агропрома, – усмехнулся Ястреб.

– Это должно быть смешно? – немного удивился Ронг.

– Ага, – сказал Марк, – а я – Кошкодер из Минфина. Мы тебе потом расскажем сказку, и ты оценишь эту шутку. Молот! Молот! Тебя как теперь величать?

– Надоело прятаться и бояться! – пробасил Молот, выпрямляясь и упираясь головой в балку крыши кузни. – Я – Молот! Из Медвила!

Молот ногой сдвинул кучку угля, открыв металл, своей кувалдой выбил клин, с небольшого разбега сдвинул короб с углем, открывая зев лаза в подпол. Камень и Марк зажгли Светящиеся Шары. Прямо отсюда стали видны стоящие фигуры, образованные пустыми латными доспехами.

Ястреб похлопал в ладоши, лукаво улыбнулся:

– Вот Молот и выбрал новый путь себе и долбаному НИИ Старого. Я думаю, глава Дома Лебедя не откажется от такого подгона.

– Ха! – усмехнулся Марк. – Зуб даю! Осталось самую малость – свести меж собой главу и его Дом!

– Работаем! – сказал Ястреб и опять закатился безумным хохотом. За ним закатился Марк, потом, ухающим басовитым грохотом – Молот. Они крепко обнялись все трое.

– Работаем! – крикнул Ронг. – Агроном, надо провести работу с местными людьми. Марк, у меня есть кристаллы. Давай составим иллюзию? Я думаю, вам не надо объяснять, какое значение имеет Слово? Правое Слово! Ведь не сам же Брус Чан до этого додумался?

– Да, ты прав, Ронг. А как мы будем называть тебя?

– Заблудший Грешник подойдет, – склонил голову Ронг.

– Марк, как будет это на языке Старых? – спросил Ястреб.

– Беспутный. Или непутевый? Как тебе?

– Беспутный – мне нравится больше. Звучит лучше, – опять поклонился Ронг.

– Решено! – рубанул рукой Ястреб. – Работаем! Кузнецы, собирайтесь! Ним, надо докупиться. Золото не имеет значения. Разумники, готовьте наше Правое Слово!

– А ты? – усмехнулся Марк, уже зная ответ, потому – с усмешкой.

– А я вас контролировать буду! На мне – организация и контроль! – с серьезным видом ответил Ястреб, но с искрами в глазах. – Вдруг – бой? А я – уставший!

От их смеха посыпалась копоть с крыши.

* * *

После ухода Марка лагерь крестоносцев зажил прежней суетой. Командир не мог позволить себе такой роскоши, как бездельничающие люди. А работы было много. Надо было чинить повозки и коней, убирать трупы и собирать трофеи, чинить оружие, броню, одежду и обувь. Много работы. На всех – на круглые сутки, в ухлест.

Вновь прибывшие легко приняли условие, что работают все. Тем более что эти люди еще не потеряли честь и стыд, им было неловко сидеть без дела и чесать языком, когда все работают. Даже их командир, только вчера смертельно раненный в неравном бою с Порождением Тьмы, а теперь работающий как мужик какой.

На четвертый день колонна выстроилась. Повозки были загружены вещами Марка и трофеями с Неприкасаемых, оружием и доспехом павших соратников. И все имеющиеся кони были навьючены грузом – так много было всего.

И это притом, что коней у них стало существенно больше. Ворониха провела какой-то ритуал. Очень сложный, долгий, вымотавший ее до предела. Но оставшиеся без хозяев кони Змей пришли к лагерю, притащив с собой не только трупы бывших хозяев, оставшихся в седле, запутавшихся ногами в стременах, но и кучу Тварей, а потом – толпу Бродяг. Твари, зажатые между стеной щитов с крестами и Бродягами, обезумели и прорывались к лагерю с конями, женщинами и немногочисленными детьми, презрев боль и раны. Очень многие воины были вновь ранены, покалечены. Двое погибли прежде, чем маг Жизни смогла их спасти. Две женщины – Безликие, вновь вставшие в строй с копьями.

Если бы не удары магов, потери были бы еще больше. А после хитрых, живучих, ловких и опасных хищных Тварей Бродяги были как учебные куклы. Их крошили на куски прямо в воздухе, во время их знаменитых прыжков через стену щитов, сжигали и разрушали их Магическими Стрелами, Огненными Шарами, Водными Плетями, Кулаками Воздуха и другими заклинаниями школ стихий.

Так что коней у них было втрое больше, чем тех, кто умел управиться с конем, кто мог передвигаться верхом. Так что и в повозки коней впрягли, да и вьючный табун загрузили.

На месте лагеря и смертельного боя остались только два огромных Камня портала. Маги смогли бы их поднять, но ни одна повозка бы их не выдержала. Рассудив, что таких Камней в Мире – много, очень уж прочной структурой они обладали, Белохвост погрузил Управляющий Камень, а эти глыбы оставил на месте. Или Марк подберет… или дойдет и до них время. Пока для командира люди были важнее артефактов, да и важнее золота. Он легко прикажет выкинуть сундуки с золотом Марка, чтобы погрузить что-то более необходимое для выживания людей.

Пустошь все еще была жидкой ловушкой, но дорога достаточно просохла. А значит, по их души уже могут двигаться новые коробки с бурыми щитами. А если с дорог сойти нельзя, то бросать повозки, как планировали – еще рано. Пусть послужат.

Впередсмотрящий дозорный показался на горизонте, помахал копьем с закрепленным на наконечнике вымпелом. Движения вымпела сложились в условный сигнал.

– С богом! – сказал командир.

– Пошли! – заорал Зуб.

Закричали погонщики повозок, громыхнули, шагнув разом, воины, кони фыркали и всхрапывали, колеса перегруженных повозок безжалостно скрипели.

Белохвост оглянулся. Разбитая, перерытая руками людей, магией и прошедшей битвой, дорога была пуста. На горизонте – ни дыма, ни пыли. Ни Марка.

Три дня прошли. И вышли все сроки. Перемещение почти мгновенное. Ну, если учесть, что сюда они попали за один переход. Ну, сутки на сборы всего необходимого. Куда делся Марк? Что там произошло? Марк не мог предать. Хоть и он и темный, но от него измену Белохвост ждал меньше всего. Марк скорее погибнет. Но маги крови спокойны. Уж если бы Ворон погиб, почувствовали бы. Родная кровь же!

Ладно, Марк не мальчик уже. Привык жить и выживать в одиночку. Выкрутится, найдет, не маленький.

– Малышка! – услышал Белохвост и невольно улыбнулся. Голос Ниса.

Мысли командира невольно перескочили на эту похотливую парочку безумцев. Все же третий день горьких размышлений и тревог требовали разрядки. А думать об этих чудных молодоженах было легко, приятно и весело. Кто из них был в их паре заводилой, было совсем не очевидно. Они – причина постоянных розыгрышей, недоразумений и совершенно невыносимых вывертов и измывательств над здравым смыслом и моралью.

Но сами они были очень легкими и приятными людьми. И совершенно беззлобными. На них ну совершенно невозможно было долго сердиться. Очень быстро и незаметно эти двое стали душой всего отряда. И – сердцем.

Белый вдруг понял, что если его разум и воля движет всеми этими людьми, то сердца их всех бьются точно в лад с сердцами этих двух блаженных. Вот они затянули песню Старого, давно разошедшуюся по Миру, про «ковер – цветочную поляну», «сосны – великаны», «крышу – небо голубое».

Нис подъехал к Белому справа, Ворониха – слева. Сияющая какой-то своей радостью женщина подула в лицо повернувшегося к ней Белого, этим полностью изгнав из его головы все мрачные мысли.

– Не печалься, командир! – пропел своим чарующим голосом Нис.

– Он вернется, – грудным, невероятно волнующим голосом пропела Ворониха.

От колыхания ее груди в прорехах свадебного платья, так упорно ею не чинящегося, заколыхалось седло под Белохвостом.

– Он любит тебя, – добавил Нис, – он стремится к тебе.

– Он любит нас, – пропела Ворониха, – он уже скучает по нам, спешит к нам.

Белохвост потряс головой, разгоняя наваждение этих озабоченных. Не сильно помогло. Несмотря на всю подготовку Белого к противодействию именно против подобных манипуляций.

– Он не мог так долго задержаться! – упрямо, сжав зубы, возразил Белохвост.

– Он жив. И это главное, – возразил Нис.

Ворониха упорно пыталась поймать глазами взгляд командира. Наконец, отчаявшись, она встала на стременах, схватила лицо Белого ладонями и смачно поцеловала его в губы.

– Полегчало? – спросила Ворониха Белохвоста, задохнувшегося от бури противоречивых чувств и побуждений.

Командир набрал полную грудь воздуха, задержал дыхание, зажмурившись, протяжно выдохнул.

– Да, – сказал он.

– Все с ним будет хорошо, – повторила Ворониха, – он – вернется. Ты бы, владыка, пообщался бы с зазнобой своей. Отвел бы душу. Изведешь себя напрасными терзаниями.

– А ты нам нужен, – сказал с другой стороны Нис. – Нет у нас иной судьбы, кроме единой с твоей. Моя девочка почуяла гибель Медведя, боль Ворона, значит, нам некуда возвращаться. Теперь только с тобой. До самой победы!

– Сумрака я бы почуяла. Не чужой он нам, – сказала Ворониха, осаживая коня. Нис сделал то же самое, одновременно с женой. – Он вернется. Он радуется. Он встретил кого-то, что-то свершилось, от чего душа его запела. Старого друга, которого он боялся. Он вернется. И – не один!

И они ускакали.

Белохвост усмехнулся. Гибель Князя Медведя – очень плохо. И объясняет задержку Марка. А старый друг, которого он боится? Решительный Марк – боится? Он боялся только Деда. Даже Олега – совсем нет. Ястреб!

Белохвост рассмеялся смехом человека, решившего сложную, неразрешимую задачу. И тоже развернул коня.

Ворониха права. Белый соскучился по глазам и улыбке Синеглазки.

Двинулись. Сначала ни шатко ни валко, но темп движения гужевого поезда с каждым часом возрастал.

С девушкой было легко и приятно. Люди не доставали его заботами, старались решить возникающие сложности сами, роились, двигаясь от одного старшего к другому, совещаясь. Они решили дать командиру хоть малую, но – отдушину.

Незаметно преодолели намеченный путь. На закате вышли к берегам Красноводной.

На возвышении собирался Совет. Ждали командира. Так и не сумев прийти к единому мнению – переходить бродом реку сейчас или ждать утра.

Белый въехал на холм как был – с Синеглазкой и ее, ставшим уже постоянным, телохранителем Лицедеем, развлекавшим девушку в скуке сценками, доводя ее до смеха, лицом и голосом изображая всех знакомых. Лицедей был одаренным, хотя и сам не знал этого. Не увидели бы этого и остальные, если бы не Марк. Потому был он не обученным, да и не желающим учиться магии. Его врожденного дара, скорее таланта, хватало только на небольшие преобразования собственного тела и голоса, но делал он это очень быстро и очень ловко, талантливо. А к Синьке он тянулся, как одаренный к Жизни к мастеру Жизни.

Командир выслушал доклады старших о положении дел и состоянии поезда. Главными аргументами было то, что Корень нашел на той стороне удобное место для стоянки, а серьезных опасностей не нашел. А против переправы были общая усталость людей и коней, состояние перегруженных повозок, а от этого – опасность не успеть с переправой засветло и риск оказаться в темноте разорванными рекой на две части в походном порядке.

Белый встал на стременах, осмотрел поезд бредущих людей, Пустоши вокруг, положение светила, почему-то посмотрел на Комка. Повернулся к Прибытку, получившему, кроме привычного звания старшины и привычных и понятных ему обязанностей, еще и совсем странное звание «завхоз», а вот с чем едят эту невидаль – Прибыток еще не разобрался. Потому что командир не удосужился перевести это слово с таинственного и незнакомого, магического, наверное, языка на обычный – человеческий.

– Завхоз, – сказал командир, – делай, что хочешь, но если хоть одна повозка раскорячится на переправе, я тебя на свой меч надену, как порося на шомпол, понял?

Прибыток икнул, невольно глядя за плечо командира, на рукоять его меча.

– Вижу, что понял. Зуб! Подтягивай людей и строй их на переправе. На берегах. Комок! Магам надо обеспечить переправу. Невидимой Рукой, телекинезом вы должны владеть. Кроме того, вырасти столбы каменные на берегах, и мы протянем меж ними канат. Понимаешь?

– Да, Ал, – кивнул Комок, – сделаем.

– Но всю Силу не трать. Когда перейдем, поперек переправы сделаешь ров прямо по дну. Наши преследователи пусть помучаются. А если нам вновь потребуется когда-то эта переправа, то возведем мост. Давно пора. Корень! Тебе нужны дополнительные указания?

– Нет, мой князь, – улыбнулся циркач.

– Всем остальным – тащить повозки на тот берег. Всем народом. Оставаться нам на этом берегу много хуже. Много хуже.

– Думаешь? – спросил Корень, который уже развернул коня, чтобы скакать во главу колонны, к своим дозорам, а сейчас осадивший так, что конь присел.

– И даже проверять не желаю! – отрубил рукой командир, бросив, ставшее уже привычным: – Работаем!

Совет разъехался. Остались только сам командир и Синька со своим Лицедеем.

– Далеко еще? – спросила Синька.

– Немного осталось. Красноводная – грань земель Змей. Там, на том берегу – ничейные земли. Пустоши на три дня пути. До Синей Реки. Перейдем ее – уже на землях Лебедя будем. Так и пойдем вдоль Синей до истока. Она с гор наших бежит, большую петлю по Пустошам делает, до впадения в Красноводную. Но мы туда не пойдем.

– Ты же сказал – уже земли Лебедя, – спросила Синеглазка.

– Люди Лебедя мало освоили землю. Больше жмутся к морю. Оно нас кормит. Все крупные города – за Хребтом Лебединым. По эту сторону – редкие малые и бедные городки знаменосцев Лебедя. Очень своевольных… – Белохвост улыбнулся своим воспоминаниям. – Они немного даже презирают людей, что от них по ту сторону гор, у моря, называют их «захребетниками». Ведут себя вызывающе, дерзко. А сами – бедные, как портовые крысы. Их богатство – большие семьи. Держатся друг друга. Зато гонора – на пятерых хватит. Вечные драки между пустошниками и захребетниками, меж козопасами и моряками. Но лучшие воины Лебедя – как раз те, что живут по эту сторону гор. В войске сразу образуют свои общины. Друг друга поддерживают. И друг перед другом бахвалятся. Такой стойкостью войска мало какой князь может похвастаться. Я именно из-за этих козопасов сломал традицию, вводя их в Бессмертные. Род их худ, но мужество их – велико.

Улыбка сползла с лица командира, сквозь зубы он процедил:

– Им и принимать Змей и людоедов первыми.

– Если их уже не съели, – сказал Лицедей голосом самого Белого, приняв очень похожее на командира лицо.

Белый кивнул, принимая замечание и показывая, что принял такое поведение Лицедея, не счел его поступок и слова нарушением чести. Позволив тем самым не только пародировать самого себя, но и открывать рот в их присутствии, иметь и высказывать свое мнение.

Лицедей даже чуть выпрямился в седле. Умалением достоинства командира это быть не могло – такого княжич не допустил бы. А могло означать лишь одно – Лицедея только что повысили до близкого. До дружины. Командир приблизил, возвысил, поставил рядом с собой бродячих циркачей, всеми презираемых, по сословному, общественному положению бывших даже ниже городских сборщиков навоза.

Ну, Синеглазка – понятно. Она на то и маг Жизни. Тут Судьба была благосклонна. Корень – ее брат. Родственные связи. Но он-то? А остальные? Дозорные – это как егеря. А у егерей очень высокое положение в обществе. Значит, это – не случайность, а закономерность. И всего этого они добились сами. Благодаря командиру, но – сами. Лицедей, не заметив, принял лицо Корня, подумал: «Знай наших!»

И «наши» для него были уже не только его большая цирковая семья, но и все, кто встал под знамя командира. И еще – встанут. В этом артист не сомневался. Такие, как командир, далеко пойдут. Если не остановят, не убьют.

Лицедей, испугавшись этих мыслей, прищурился и подозрительным взглядом стал осматривать округу. Теперь жизнь командира для него – вдруг для него самого – стала очень и очень дорога и ценна.

* * *

Засветло не уложились. В темноте, в крайнем напряжении нервов и сил, магией отгоняя Тварей, привлекая этим еще больше Тварей, тащили повозки и обезумевших от страха коней по шею в воде. Тол не мог успокоить всех коней сразу. Он скакал вдоль колонны. Там, где он был, образовывался круг спокойствия, а дальше – опять страх и ужас.

Ворониха не помогала, берегла силы. Молодая Ворониха не умела успокаивать коней. Но, наконец, переправу завершили, поезд собрался в единое целое.

Комок встал на берегу. К сожалению наблюдавших его работу, было темно. Они увидели только вспучившуюся воду и поднятую пену.

Поезд подняли на пригорок, расставили повозки кругом, под вой и крики Тварей. И только тогда Ворониха показала себя. После дружного визга и крика Пустошь затихла. После нескольких часов боя с Тварями наступившая тишина оглушала. Разом затихли и все кони, испуганно крутя глазами и прядая ушами.

Белохвост с мечом в руке выпрыгнул за круг повозок. За его спиной встала его пятерка. Они обошли пригорок весь. Только трупы Тварей. Ни один не выжил.

– О, боги! – воскликнул командир. – Даже мне страшно! Все умерли – разом!

– Жаль, что она не сделала этого с Неприкасаемыми, – буркнул Тол.

– У разумных я не могу испортить кровь, – крикнула Ворониха сверху. – Это Медведь так шутил, все показывал ужас перед всеми, тем, что я испорчу ему кровь. А вот с Тварями – запросто! Но раньше так сильно не получалось.

– Да ты просто… чума! – крикнул ей в ответ командир, – погибель Тварей Пустоши!

– О! Спасибо тебе, властитель! – рассмеялась Ворониха. – Позволь мне так и именовать себя впредь – Чума, Погибель Тварей!

За ней рассмеялся ее неунывающий муж, а потом – остальные. Смех быстро стал истеричным – перенапряжение жил и нервов, страх, радость и недоумение, облегчение от чудесного избавления нашли выход всему этому замесу чувств в смехе.

А утром опять тревога. Как ветер Пустоши гоняет пыль кругами, так кружились конные Змеи на том берегу реки.

Воины и маги выстроились для возможного отражения атаки. Нис смеялся над ними, крича:

– Идите завтракать, вояки! Река – моя стихия! Они не пройдут!

Но люди так и стояли строем. Женщины разносили им еду. Мужчины усердно жевали, не сводя глаз с клубящихся всадников, гоняющих круги по Пустоши, подсушенной вчерашним суховеем.

И вот Змеи решились. Круги всадников разомкнулись, они с ходу влетели в воду, поднимая тысячи радужных, в свете утреннего светила, брызг, широкой конной лавой текли поперек течения на другой берег.

Нис, заливаясь радостным смехом, схватив свой Посох, выбежал вперед всех, воздел руки и Посох к небу. Послушные его воле воды реки поднялись волной. Нис уронил руки. Охваченных паникой и ужасом Змей поглотила эта волна, раздавила, растерла о дно брода, унесла их тела вниз по течению.

– Собираемся! – крикнул командир, не сводя глаз с этого завораживающего зрелища. – Быстро!

Нис обидно для Змей, ехидно смеялся, торжествуя, крича, усилив свой голос магией:

– Медведи еще живы! Бегите быстрее, вы, бурые шакалы! И больше не попадайтесь мне на глаза!

Безликие, как-то молча, с единого молчаливого согласия принявшие на себя обязанности слуг в их отряде, запрягали коней в повозки, выводили их, строили в поезд каравана. Зуб отправлял десяток за десятком. А остальные готовили будущую рощу. Уже привычно и обыденно, Комок выбивал в почве Пустоши рвы, воины скидывали в них тела Тварей, сажали семена, Синеглазка, ходя вдоль этих рвов, делилась с будущими ростками Жизнью. Воины и Комок засыпали рвы комками мертвой земли Пустоши.

Корень отметил это место на карте Стрелка, как Роща Погибели Тварей.

Они шли споро и ходко. Ободренные люди не чувствовали усталости, подпевали неунывающему Нису маршевые, но сплошь похабные, песни. Воины погрузили щиты на повозки или повесили их на вьючных коней, но зато помогали коням, толкая повозки, вытягивая коней из ям и низинок.

Сближенные безнравственной, стыдливой, темной ночью всеобщей оргии, люди общались, влюблялись, узнавали друг друга.

Жизнь. Жизнь – своей жаждой, своей радостью и любовью – побеждала смерть, уныние, апатию и страх.

Негромкий говор десятков людей, периодические взрывы смеха, песни радовали сердце Белохвоста, загривком чувствующего на этом куске безжизненной Пустоши перекрестившиеся взгляды богов. Очень тяжело, очень неприятно было осознавать, что ты стал игрушкой богов, очень неприятно это понять, увидеть, почувствовать. И очень сложно при этом выжить.

– Что приуныл, командир? – закричал неугомонный Нис, как-то чующий быстрее Тола-Умника, кому нужна моральная поддержка, своей жизнерадостностью, своей невозможностью – бытия и мышления – сбивающий с толку, заставляющий забыть все страхи и тревоги, заставляющий петь с ним, смеяться с ним, любить его. Они все и любили этих двоих полубезумных супругов.

– Кто бы мог подумать, – сказал Белохвост, чувствуя, как его губы невольно растягиваются в улыбку, – что обычное задание по сопровождению Матерей Милосердия из пункта А в пункт Б обернется такими… такими… сложностями!

– Неприятно осознать себя под перекрещенными взглядами богов? – рассмеялся Нис.

Улыбка сползла с лица Белохвоста.

– Что, командир, думаешь, ты один почувствовал это? Ха-ха! – опять рассмеялся Нис. – Нет, дорогой мой, ты – не один! И, ты знаешь, это даже хорошо, что именно тут, в Пустошах, все решится.

Казалось, впервые Белохвост увидел Ниса серьезным. Нис подъехал ближе, говорить стал много тише:

– Мы – избранники. На нас возложена тяжкая ноша – определить Судьбу Мира. То, как будет жить Мир. Таким, как был, Мир уже не будет. А вот каким он будет – зависит от нас. Твой Мир-Сад мне очень по душе. А вот Мир господ и рабов в мертвых Пустошах как-то надоел. Хотя я и княжич. А Мир людоедов вообще неприемлем.

Белохвост не смотрел на Ниса. Невидящий взгляд был устремлен меж ушей коня, туда, вперед.

– Перед нами тысячи путей. И если мы ошибемся, нас сожрут, – сказал Нису Белый.

– Верно. Я тоже так думаю. Эти тысячи путей переплетены очень плотным клубком. Очень легко перескочить не на ту нитку вероятного. Но это затруднение очень легко распутать. Мы же знаем отправную точку – ты и я. Здесь и сейчас. И знаем цель Пути – Мир-Сад. Так? Так. Пока ты идешь к цели, тебе благоволят боги. А все, что не ведет тебя к этой твоей мечте, – ложь. Ложь! Ошибка. Смерть.

Белый встрепенулся, повернулся к Нису:

– Ты сам это придумал?

Нис, опять играя искрами безумия в глазах, ответил:

– Очень бы хотел присвоить эту светлую мысль. Очень. И гордиться собой в твоих глазах. Но мне это нашептали в ухо. Толкнув на нитку, что должна была привести меня к тебе.

– Кто? – Белохвост встал на стременах. – Кто это был?

– О, – улыбнулся Нис, – это – Великий! Ты его знаешь! Он очень сожалел, что не успел поговорить с тобой, но обещал, что еще поговорите. Его нитка уже давно и прочно вплетена в наше полотно Мира.

– Кто? – взревел Белохвост.

Но Нис, опять закатившись своим безумным смехом, стеганул коня плетью и поддал шпорами, отчего конь прыгнул вперед рывком. Смех Ниса ускакал.

Командир затравленно осмотрелся. Как никогда ему нужен был совет. Нужно было обсудить с кем-нибудь возникшие затруднения, послушать мысли единомышленника, взвесить все последствия, выработать решение, проработать план. Но…

Взгляд Белохвоста прыгал с одного советника на другого. Никто из них не мог бы не то что разделить тяжесть мыслей Белого, а даже понять его. Пятка! Марк! Птица! Старые! Где вы, когда вы так нужны?!

Белый Хвост чуть не взвыл. Где они все, когда он тут с ума сходит?!

– Что с ним? – Корень поймал Ниса за рукав.

– Скучает по друзьям, – пожал плечами Нис, вырвав рукав из пальцев Корня, и ускакал.

Нис, при всей его жизнерадостности и легкости, с кровью получил, с молоком матери впитал княжескую спесь. А кто такой Корень? Сын шлюхи. Пусть и признанный Достойным. Но даже Зуб, по праву – знать, не признан Нисом равным. Равными он признает только магов – будучи сам больше магом, чем княжичем. А командира почитает за старшего.

Нет, конечно, Нис ни единым жестом, ни единым движением лица, ни единым словом никогда не покажет этого. Но такой он родился, так воспитан. Он не может иначе, хотя и старается. И они, низшие – такие же. Такими родились, так воспитаны. В почтении к старшим. Даже дерзость Корня, граничащая с наглостью, имеет четкий предел, который не видим, но непреодолим.

Корень встряхнул головой. Все это – пыль. Всегда была и всегда будет. А командир сильно опечален. Люди видят это – тревожатся. А это совсем не хорошо. И так все стянуто трухлявыми нитками. А что делать?

Корень приотстал до группы магов. Спросил у Тола, к которому уже прочно прилипло оброненное командиром, Умник:

– Видел? – Корень мотнул головой на силуэт высокого всадника.

– Сами всю голову сломали, – вздохнул Тол. – Поедом себя ест. Отвлечь его надо. А как? Сестру твою просили – не видит ее в упор. Просили этого блаженного придурка – только хуже стало! Чтоб ему!

Тол сплюнул в Пустошь.

– Его при родах точно на мраморной лестнице уронили повитухи, – вздохнул Комок, – и он все ступени своей мягкой головой пересчитал.

– Слушай, дозорный, – обратился к нему маг огня, – там, в Пустошах, есть что необычное?

– Только Пустошь, – мотнул головой Корень, – корка земли, овраги, холмы, расщелины, промоины, скверна, колючки. Ни Тварей, ни Бродяг. Догнали одного, жутко выбеленного, твердого, как камень, но совсем голого.

– Это откуда же такой взялся? – насторожился Тол.

– Оттуда, наверное, – ответил Корень, махнул рукой, указывая. – Видишь, там холмы круглые? Город там был. У меня на карте так. Название прочесть не могу.

– А ты молодец, дозорный, – сказал Огневик, – что читать выучился.

– Не хотел помереть сыном шлюхи, – буркнул Корень, передумав доставать карту.

– Он больше чем молодец, – сказал Тол, – он – умник! Пошли, Корень, отпросимся у командира осмотреть это место.

– И в чем соль шутки? – спросил Корень.

– В том, что мы везем полно допотопных вещей разной степени ценности и полезности. Друг командира – тот еще копатель.

Командир выслушал их – молча, но помотал головой:

– Развалины эти мне известны. И не только мне. У дороги же. Облазили их вдоль и поперек. А если вам скучно стало, то я вас загружу по самое не балуйся! Тол, я понимаю, ты не Сумрак, но ты должен побеседовать с каждым. Постарайся найти одаренных. И воров, помышляющих зло. Карать сразу не советую. Но с такими людьми надо работать. Много работать и чуть иначе. Как и с остальными. Корень! У тебя так много людей, что ты решил, что ты самый свободный? Тогда ищи среди этих вот людей дозорных. Учи их. Кроме того, тут полно самого разного люда. А мне нужен единый уровень. Хотя бы по грамотности, чтобы все одинаково понимали сказанные слова, приказы. Понятна задача? Тол, тебя касается. И Зуба зовите сюда. Оклемались? Заскучали? Быстро!

Корень и Тол развернули коней, поскакали. Тол выставил ладонь, Корень ударил по ней.

Белый заметил это, улыбнулся. Было приятно, что складывается общность неравнодушных последователей, единомышленников. Вот вернется Марк – еще лучше станет. А если Птаха притащит – вообще заживем!

А вот Сбитый Зуб материл этих «неравнодушных» дотемна. Потому как командир заставил его учить людей построениям Неприкасаемых. Идти в шаг, разом всем строем поворачиваться, перестраиваться, на ходу – строить «черепаху». И все это – в походе, переходя на бег, чтобы не отстать от поезда, запутавшись в неизбежных столкновениях и падениях людей, многие из которых не знали, где у них правая рука, а где – левая. А если и знали, то постоянно их путали. И вместо «Право, все, вдруг!» – куча столкнувшихся, упавших друг на друга тел.

Как будто мало было этого, стали учить людей верховой езде.

– Командир, – взвыл Зуб. – Какие из них всадники?! Их же годами учить надо чувствовать коня!

– Я даже не мечтаю из них сделать Бессмертных, воевода, – сказал Белохвост, положив ладони на наплечники Зуба, смотря ему в глаза, приблизив свое лицо к его лицу, сказал тихо: – Я из них хочу сделать драгун.

– Кого? Дракон? – удивился Зуб.

– А… и пусть – «дракон», – усмехнулся командир. – Мне надо, чтобы они просто умели передвигаться верхом, понимаешь? В бой они вступят пешими, но до схватки чтобы добирались верхом. Быстро. Что мне еще противопоставить такому количеству конных Змей?

Зуб раскрыл рот, глядя на командира огромными глазами. Опомнившись, захлопнул рот, опустил голову, потом согнул спину в поклоне, молча, ушел. Но на ходу вскидывал руки, разводил руками, ронял их, опять всплескивал руками.

Ворониха, которую теперь иначе чем Чумой никто и не называл, даже в глаза, пролетая на своей лошадке мимо Зуба, тоже удивилась, но поскакала дальше, спрыгнула с коня прежде, чем он остановился.

– Ты что делаешь, бестолочь? Курица безмозглая! – заорал Белохвост. – Мало того, что верхом скачешь, как вестовой лихой, так еще и прыгаешь! Ребенка вытрясешь!

– Это мой ребенок… – начала огрызаться Чума, уперев руки в лохмотья некогда красивого, но совершенно непрочного платья, выставляя свою гордость – высокую, полную грудь, еще больше раздобревшую и растущую вместе с дитем.

– Это божий ребенок! – рявкнул Белый так, что Чума отшатнулась. Ее руки сложились по швам платья, как у нашкодившего ребенка, а Белый махал перед ее носом указательным пальцем, отчитывая ее, как девчонку: – Такого ребенка потерять никак не можно! Поняла, трещотка ты кровавая?! Ты знаешь, какие на него божьи промыслы наверчены? А что будет с тобой и с нами со всеми, коли мы сорвем их замыслы простым и глупым, совсем невместным лихачеством? А? Вертихвостка пустоголовая! Тебе, девка, честь оказана принять в себя ЕГО семя, стать матерью ЕГО сына! А ты? Нис! НИС!! Сын медведя-шатуна и пьяной поломойки! Иди сюда! Ты, бестолочь! У тебя о чем голова забита? Опять пошлостями? Почему жена твоя опять верхом? Почему с коня сигает, будто Андреича вытряхнуть хочет? Что ржешь? Маги вы! Прекратить! Иначе свяжу и до самых родов поленом пролежишь! Оба! Пшли! Пешком! Стой! Ты что так летела сюда?

– Люди! Там! – сказала Чума трясущимися губами. Ей было нестерпимо обидно.

– Командир! – крик издалека. – Люди! Много!

– Зуб! – крикнул Белохвост.

– Сотня! К бою!

Пока крестоносцы сбегались к голове колонны, пока возчие замыкали круг повозок, прискакал Корень с докладом:

– Змеи ведут полон. Много. Больше сотни – точно. Остальных, за пылью, не видно.

– А полон какой, если Змей больше сотни? – удивился Белохвост.

– Та, нет! Змей пара десятков. Конные. Полон – больше сотни.

– Так и скажи! Что наводишь тень на мою голову?! Так, кто не знает, что за построение такое – сеть? Понятно. Зуб! Строишь нашу пехоту и прешь прямо им в лоб. Все, кто умеет верхом, идем двумя отрядами. Правый – веду я, левый – Корень. Обходим Змей, окружаем, отсекаем от полона. Корень, мне надо знать, что там – в пыли. Жалея, готовься принимать людей. Это мои люди. Больше им полон брать неоткуда. Остальных они сожрали уже. Работаем! Тол, Умник, мне прямо очень тесно без связи.

– Какой связи, командир? – удивился Тол. А Белохвост махнул на него рукой.

– Половой, – ответила Чума. – Я могу вас связать, через себя. Но мне тоже нужна с вами связь. Или кровь.

Белый стянул латную перчатку, проколол палец. Чума так слизала кровь, что у командира доспех перестал гнуться. Корень, плотоядно улыбаясь, протянул руки к груди Воронихи, но она ловко проткнула ему ладонь неведомо как и откуда извлеченным кинжалом, слизала кровь. Глянула на Корня вишневыми глазами.

«Позже!» – услышал Корень у себя в голове. От этого он так удивился, что резко похудел, да так, что штаны его сразу повисли, как прежде.

– Нис, со мной! Связным, – отдавал приказы Белый, натягивая перчатку обратно, вертя шлем в руках. – Чума на мою голову! Ты тут. Передатчиком. Синька – тоже! И! Если эта бестолочь ребенка потеряет, я вам матку через горло выдеру! Понятно?

Белый захлопнул шлем, потому не заметил, как из синих глаз брызнул фонтан слез.

– А ты и дальше от него скрывай, – повернулась к Синеглазке повелительница крови. – Разозли его своей тайной.

– Но… я…

– Но ты – дура! – бросила через плечо Чума. – Это его наследник. Он даже не твой. И даже – не его. Он – дитя Мира. Наследник Престола. Если меня за моего же, чужого ему ребенка, готов разорвать, то что он сделает за своего?

– Я думала – не время. Позже… – рыдала Синька.

– Дура, – пожала плечами и Жалея. – Он все просчитывает. Твоя тайна для него – обман. И чем дольше ты скрываешь, тем более ошибочны его расчеты.

– А ты откуда знаешь? – остановилась Чума.

– Мой муж – воевода! – гордо возвестила Жалея, и уже скромнее: – И я – Настоятельница Милосердия. Я учусь у владыки управлять.

– А-а, – вскинула голову Чума, – помочь?

– Да! – горячо воскликнула Жалея, хватая Чуму за рукав, совсем оторвав его.

Жалея в растерянности смотрела на оторванный рукав.

– А, не жалей! Наш мрачный мальчик уже рядом. С подарками. Он меня любит… – Чума улыбнулась, – хоть и боится признаться, даже самому себе.

Слушая весь этот разговор, Синька забыла про слезы.

– А ты еще не поняла, девочка, в какую Игру тебя затащил Старик? – спросила Чума, фыркнула, пошла, но остановилась, крикнула Жалее: – Мне нужна связь с твоим воеводой. Не осерчаешь?

Радость испарилась с лица Матери Милосердия, глаза ее забегали. Но она сжала кулаки, стиснула зубы, прорычав:

– Раз для дела надо – не осерчаю! – А потом и вовсе махнула рукой: – Не сотрется!

Чума залилась своим безумным смехом, махнула рукой Жалее:

– Пошутила я! Капли крови хватит. Хотя… Ты же сама позволила!

И видя перепады чувств на лице не умеющей скрывать эмоции Жалеи, Чума опять закатилась своим незабываемым, чарующим смехом. Идущий навстречу ей строй сбился с шага, невольно все стали улыбаться, любуясь молодой, сочной женщиной, совсем не стесняющейся своего тела. И каждый из этих воинов согласился бы, спроси у них, что такого тела стесняться – грех, а прятать его – издевательство над чувствами мужчин.

«А носить такое «платье» – издеваться над нашими телами!» – подумал Зуб, широко раскрытыми глазами запечатлевающий прелести мага крови. А когда она взяла его кровь, он, с лицом цвета ее платья, несколько минут стоял столбом, испытывая те же сложности с потерявшей гибкость броней.

«Благодарю, – раздалось в голове Зуба, – мне приятно, что такой видный муж удостоил бедную девушку таким плотным вниманием».

Ругаясь и отплевываясь, Зуб побежал догонять строй.

* * *

Первым, уже привычно, вывалился из портала Ястреб. С обнаженным мечом, полностью закованный в латную сталь.

Молот не оставил свою мечту, а Камень вообще грезил полным латным доспехом. И о возрождении искусства производства Брони Стражей Драконов. Вот их первый опытный образец и испытывал теперь Ястреб.

Как Андр и наказывал, они научились соединять кольца в неразрывный круг. Но Молот помнил и опыты отца по сплющиванию колец, потому кольца в кольчугах работы НИИ были неразрывными, квадратного сечения. Опытным путем кузнецы выявили, что такое кольцо намного прочнее простого, круглого сечения. Грани придают ему дополнительную прочность, при таком же весе. Так что одна кольчуга на Ястребе уже защищала его лучше, чем Бессмертных императора их легендарная кольчужная броня плотного плетения, настолько хорошо защищавшая их от ран, что их именно так и прозвали – Бессмертными. Правда, и лица их были закрыты личинами, а количество в полках постоянно, оттого, возможно, и казалось, что полки Бессмертных и не имеют потерь.

Но поверх кольчуги у Ястреба были и латы. Панцирь на груди состоял из двух пластин, на груди и на животе, обжатых по телу, двигающихся относительно друг друга в пазах, соединенных шипами. То же – на спине. Только пластины тоньше и собраны так, что тело вперед гнется, а назад – только до определенного предела. Кроме этого, латные наплечники, наручи, поножи, новый шлем, хотя и привычной «Y»-образной формы разреза, ставшей отличием Красной Звезды, но с пиковидным шипом на верху шлема, на макушке, длинным, как наконечник метательного копья. Шлем был украшен гравюрой медью по стали – это мастер Ним творил, реализую свою художественную тягу к прекрасному, рисовал, но как кузнец – не кистями по холсту, а металлом по металлу. И со стальными, серыми крылышками сокола по бокам шлема.

Не обнаружив никакой угрозы, Ястреб отскочил в сторону, с немалым удовольствием ощущая тяжесть доспеха и восторг от обладания им. Все же латный доспех – не то что редкость в Мире, а вообще – эксклюзив. Единичные, именные артефакты.

Из марева портала вывалился стальной здоровяк с длинным боевым двуручным молотом в руках. За ним – еще один латник – со щитом и узким легким топором, четвертый – еще латник с таким же щитом, но с шестопером. Только после этого появился Черный Брат. Последним перешел Марк, оседая на руки Молота.

– Там, – указал мечом Ронг, – разумный. Живой. На нас смотрит. Он… рад. Он узнал нашего извозчика.

– Выходи, кто бы ты ни был! – крикнул Ястреб.

В совершенно безлюдной Пустоши поднялась одна кочка – с самострелом в руках.

– Господин Сумрак, как поживает Ворон? – спросил этот человек, накрытый хитрой накидкой.

– Не знаю, Слет. Там не совсем все гладко вышло, пришлось бежать, – крикнул небу, лежа на спине, Марк. – Если ты Слет, то подскажи мне, за что тебя командир наказал?

– За пьянство и опоздание. А мне нравится эта игра. Если ты Сумрак, то подскажи, как он меня наказал? – веселым голосом крикнул Слет.

– Он тебя произвел, – крикнул Марк, сел и пробурчал: – Жалею, что прошлый раз всю скверну забрал.

– Произвел за пьянство? – усмехнулся Ястреб, смотря, как по жесту Слета встали еще две «кочки» с самострелами в руках.

– Ну… – Марк пожал плечами, – там все, конечно, не так было, но выглядело именно так. Но подробности знают только те, кто был при этом рядом, кто видел все своими глазами.

В это время подошли Слет со своими людьми, поклонились, сказали:

– Пролетели тут конные Змеи. Много. Надо спешить.

– Конные, говоришь? – посмотрел Ястреб вдаль. – Конные – это хорошо. На четырех ногах удобнее, чем на двух.

А в это время Ронг увидел Камни Портала.

– Твои? – спросил он Марка.

После кивка Марка огромные артефакты, расписанные рунами, исчезли в Мешке Ронга.

– Ты пытаешься заставить их работать? – спросил Ронг.

– И ты? – удивился Марк.

– Это давняя мечта всех магов университета, – усмехнулся Ронг. – Рассказывай, до чего додумался. Сложим наши усилия. У меня есть сводная таблица с выкладками. Результат усилий сотен разумников.

Маги стали бубнить своими формулами, совершенно непонятными, потому не интересными никому, кроме них. Потому магов оставили, воины пошли отдельной группой, кузнецы – чуть поотстали, им тактические расстановки и обсуждение особенностей способов ведения боя Змеями, Неприкасаемыми и крестоносцами были тоже не слишком интересны. Они обсуждали проскочившие в разговоре Агронома и Слета слова об единообразии формы, защиты и оружия Неприкасаемых.

Так, тремя отрядами, они и шли на юг.

Двое дозорных, оставив отряд и Слета, выбежали вперед в качестве боевого охранения. Они первыми и увидели возвращающуюся после фиаско на переправе конницу. Агроном перевел свой отряд на бег, чтобы занять более выгодную позицию – забраться повыше. Они успели выстроиться неким порядком до того, как конница атаковала их.

Польстившаяся на их немногочисленность, конница была жестоко бита магией. Опытный и искусный Ронг ловко и быстро ополовинил всадников до того, как они смогли выстрелить. Стрелы завязли в Магическом Щите. Конные Змей пошли на круг. В спину им летели стрелы дозорных, заклинания Ронга и Марка.

Второй раз, усиленные опоздавшими к первой атаке всадниками, они ударили в копья. На возвышение, через Магический Щит, в стальные латы. После грохота сшибки выжившие Змеи, в ужасе, скакали на север, не пытаясь больше атаковать этот странный отряд, защищенный магией и непробиваемой броней. Их не удалось перестрелять, не удалось смять, растоптать, растерзать. Растерянность от бессилия быстро сменилась страхом от понесенных потерь, от той сокрушительной мощи, когда десятки всадников были уничтожены за пару минут. Выжившие спасались бегством.

– А скажут, что нас была пара тысяч, – сказал Слет.

– Не важно, – мотнул головой Агроном. – Ловим коней, собираем трофеи. Егеря…

– Дозорные, господин, – склонил голову Слет.

– Пусть так. На след этих беглецов. Оттуда будем ждать. Конно – владеешь?

– У меня один егерь, один – циркач. И сам я – егерь. Владеем.

Ронг и Марк ходили среди тел павших, перемещая вещи с их тел прямо в Мешки Путника, не снимая их. Просто – лежит человек в стеганке с пришитыми кожаными чешуйками – прикоснулся маг – лежит голое тело. Сам Агроном не собирал трофеи, а шел за магами, отрубая головы павшим, пробивая им сердца.

– Будем хоронить? – спросил Марк.

– Падальщики приберут, – отрицательно покачал головой Агроном. – Скорее!

Теперь, одвуконь, ведя еще целый табун коней, они намного быстрее двигались на юг. К вечеру – вспугнули еще немного мелких отрядов Змей, разлетавшихся от них по Пустоши, как воронье от волков, сбегавших сразу, как только их видели.

Так и двигались, меняя коней, по хорошо различимому следу отряда Белохвоста. На ночь не останавливались. Реку переплыли вплавь, на том берегу оделись в сухое, радовались, что в Мешках Путников вещи были не только сухие, а даже еще теплые от их тел. А без этих артефактов переправа тяжело бронированных воинов могла обернуться большой сложностью – брод оказался непроходим. И так не умеющие плавать мастер Ним и Молот доставили много хлопот.

После переправы остановились на месте лагеря отряда Белого Хвоста. Костер развели на хорошо различимом очаге, обложенном камнем, с еще не развеянной ветрами золой.

Пока готовился обед, Ронг бродил вокруг, руками указывая на взрытую почву Пустоши:

– Следы применения магии. Эхо – земли, крови, жизни. Это захоронения. А вот ростки. Это какая-то ваша общность – делать рощи на телах врагов?

Но Агроном ничего не ответил, поглощенный своими размышлениями.

В этот же день дозоры встретились.

А на утро Агроном стоял перед Гадким Утенком. Но при этом возникла неловкая пауза. Агроном должен был приветствовать Серого как старшего, согласно принятым правилам игры, но и Серый должен был поклониться Агроному, как своему хозяину, но тогда и легенда посыплется, и авторитет командира рухнет.

Из неловкого положения их вывел сам Агроном. Он снял шлем, радушно улыбнулся, раскрыл руки для объятия:

– Здравствуй, брат! – сказал он.

– Брат! – воскликнул командир.

Они крепко обнялись. Люди в отряде Гадкого Утенка переглядывались, гадая, кого же привез таинственный Сумрак. Неловкость людей раскололи, как тонкую хрустальную вазу, двое блаженных молодоженов, с криком и визгом сбившие Сумрака с ног, с шумом тиская его и целуя.

Командир и Агроном со смешанными чувствами смотрели на эту троицу переплетенных тел. А уж Молот так вообще рот разинул.

– Рассказывай, друже, как ты до такого дожил, – хлопнул по плечу командира Агроном.

Они развернулись и пошли к лагерю. Белый рассказывал:

– В последнем бою применил Ловчую Сеть. Но мое крыло нарвалось на овраг, чуть опоздали с развертыванием. Из-за этого как раз на нас и бежали Змеи. Полон освободили. Пленных взяли. А что делать с ними, ума не приложу.

– Может быть, имеет смысл так и применять Ловчую Сеть? Получилось, что они – загонщики, а ты был ловцом. А пленные? Дом Лебедя больше не имеет каменоломен? Тем более, что тут осталось – нет ничего.

Командир остановился, глядя прямо в глаза Агронома, сказал:

– Рад, что ты пришел. И наших привел.

– Тяжело одному? – спросил Агроном, но, не ожидая ответа, улыбнулся: – Прорвемся!

– Пойдем, покажу тебе все. Введу тебя в дела, – повернулся командир, искоса поглядев вокруг, тихо спросил: – Как главенство делить будем?

– Никак, – пожал латными наплечниками Агроном. – Это твой Урок. Ты – Ведущий. Мы все – лишь пристяжные. Что задумал по Бруске?

Командир вздохнул, зажмурившись, сказал:

– Через пару часов, как все соберутся с мыслями, а эти безумцы успокоятся, на Совете и решим.

– Слушай, а эти двое, что, правда, такие похотливые?

Белый отмахнулся:

– По виду – полное безумие и буйство похоти. Только вот никто, кроме Сумрака, в их постели не был. Одни слова и намеки. Кажется, залюбят тебя – прямо тут, прямо сейчас, прилюдно, но как-то так и не случилось ни с кем. Чудные. Чумные…

– Понятно, – усмехнулся Агроном. – Кого освободил в полоне?

– Женщины. Дети. Совсем малых нет. Съели сразу. Воинов перебили. Раненых добили. На весь полон – не больше десятка мужчин. И тех оскопили, твари!

Наплечники Агронома пошли волной. Так его передернуло.

– А это что за бабы с копьями?

– Безликие. Тут мы все на днях с жизнью простились. Даже бабам оружие выдали. Вот, так и ходят. Заслужили. Не могу отобрать. Не чую права своего в этом.

– Придется и прочим раздавать. У тебя тут, гляжу, бабье войско. Если им копья не раздать – за копья твоих крестоносцев передерутся! Тут на одного с копьем в штанах – десятка два с ножнами.

И Агроном рассмеялся, с грохотом хлопая себя по стальному боку латной перчаткой.

Марк, радостный от жаркой встречи, но этой же страстностью – смущенный, доставал из Мешка подарки. Нисколько не смущаясь людей, Нис с женой тут же срывали с себя остатки свадебных нарядов, спешно натягивая более грубые, но несравненно более прочные, более уместные в Пустоши походные костюмы. Этим чумные смутили всех так, что Ронг накрыл их матовым Пологом Молчания.

Когда баржа появилась из воздуха и осела на бок, а из нее посыпалось зерно, люди не смогли скрыть своего ликования. Появление баржи из ниоткуда в Пустоши – уже чудо. А зерно и мука?! Весь поход люди жили впроголодь, на конине, а тут – целая речная баржа хлеба!

Вернулись даже командир со своим «братом». Люди легко приняли эту легенду: оба юноши – рослые, с властными лицами, волевыми губами и подбородками, холодными взглядами, схожими прическами – казались сынами одного отца, хоть и от разных матерей. Общее образование, общее воспитание, единая культура общения, даже танцы и фехтование им ставили одни и те же мастера, отчего они и двигались схоже – точными, плавными, но быстрыми движениями. Даже смотрели одинаково – орлиными взорами.

Марк преподнес командиру новую накидку и новое знамя – красный стяг с белым крестом, у которого концы раздваиваются.

Командир с поклоном принял накидку, надел ее, принял флаг, вонзил его в землю и преклонил перед флагом колено. Как волна от брошенного камня – люди вставали на колени, склоняли головы перед стягом командира.

Белый встал на ноги, зычно крикнул:

– Время дорого, братья и сестры! Возвращайтесь к работе! Советники! В ставку!

* * *

– Каждая минута нас отделяет от Стрелка. Каждой минутой он уходит от нас туда, откуда нам его не достать, – говорил Белохвост. Слова его тяжелыми камнями падали в Ставку, накрытую Пологом Ронга.

– Командир, я согласна найти его. С нами клирик и маг Жизни, – воскликнула Чума, кивая Ронгу и Синьке. Ронг усмехнулся.

– Ну, найдешь ты его, – брови Агронома сошлись на переносице, – и что? Беспутный, привязка осуществилась?

Вместо ответа Черный Брат открыл портал.

– Уже хорошо, – повел подбородком Агроном. – Порталов много не бывает. Но вот вывалились вы с Сумраком в самое логово людоедов. И умрете прежде, чем откроете вновь переход, чем мы сможем к вам прийти. Да и пока будем подходить – по два бойца – перебьют.

– Ну, не факт, – покачал головой командир. Ибо именно таким был его план. Пришел, увидел, схватил, сбежал.

– Я не сомневаюсь, что здесь и сейчас собрались одни из сильнейших воинов и магов Империи, – ответил Агроном, – но все же считаю, что так вот, наобум, лезть неразумно. Сумрак, ты переделал свой Скрыт?

– Когда? – воскликнул Марк.

– Ворковать с чумными время было! – грозно смотрел на Марка Ястреб.

– Не в том дело! – воскликнул Марк, заливаясь краской. – Я рассчитывал, что надо будет лишь доработать Скрыт Деда. Но мастер Беспутный использует совсем другое заклинание. Заклинание! Это мне никак не помогло! Мне только на его заучивание надо… много времени! Непростое заклинание! Трех школ!

И командир, и Агроном выругались на незнакомом языке, переглянулись:

– Беда с этими магами! – вздохнул командир.

– Интересно, как у Деда – никакого мага, неуча – получалось то, что эти повелители блох и пыли не могут?! Тьфу! – ответил Агроном.

– Вот тебе и еще одно «если» сгорело, – махнул рукой Белохвост.

– И че? Умоемся? – спросил его Агроном.

– Зачем? Просто надо пересчитывать все планы.

– Уважаемые, – Черный Брат поднял руку, – а что, собственно, изменило оттого, что мастер Сумрак не смог освоить мое заклинание так быстро? Я же владею.

И он исчез. Лишь небольшие искривления воздуха выдавали стоящего рядом с ними невидимку. Из ниоткуда звучал голос Беспутного:

– Я – разумник, также восприму образы повелителя крови, произведу расчет перехода. Невидимым разведаю все.

Командиры молчали, глядя друг на друга, ведя диалог взглядами.

– Нет у нас выбора… – Агроном сплюнул на землю, резко рубанув рукой. – Или довериться ему, или забыть Стрелка.

Белохвосту конечно же пересказали слова Инквизитора, но Белый святошам верил еще меньше Ястреба, меньше Марка. Еще через несколько секунд боданий взглядами с Ястребом Белый выдохнул, опустив голову:

– Умники, набросайте план. Агроном, определи очередность переходов. И состав групп. Если ты, Черный Брат – вор, Святой Престол станет моим врагом навсегда!

Ронг склонил голову в поклоне, потом повернулся к Чуме:

– Я готов хоть сейчас, – сказал он. – С составом и точными ритмами переходов определиться успеете. Мне надо будет осмотреться там. Не хотелось бы оказаться по уши в демонах.

– Я иду первым! После Черного! – закричал Нис, вставая на пальцы ног и вытягивая обе руки вверх. – Кто сможет преодолеть мой Щит Водяного Пара, пусть оспорит мое право! Я – щитоносец ваш.

Командир махнул рукой на него, пристально вглядываясь в покрасневшие глаза Воронихи.

– Сестра! – сказал он. – Я знаю, как это опасно для плода…

– Брат мой! – усмехнулась Ворониха, волосы ее расплелись, взлетели, как крылья вороны. Лопнул Полог Молчания, не выдержав всплеска Силы. Сейчас она, как никогда, стала похожа на ведьму. Даже голос ее изменился: – Я весьма польщена столь высоким званием и близостью к тебе. Но ты прав, дитя мое и ЕГО дитя. И его судьба – сражаться с Тьмой! Еще в чреве матери! Очень тронута твоей заботой. И мастер Синеглазка присмотрит за нами. Так, сестренка?

Эмоции задавили слова Синеглазки в ее горле, она лишь судорожно кивала, но Ворониха уже не слушала ее. Глаза Чумы налились бордовым, Сила окутала ее, бурля, как кипящая кровь.

– Я нашла, – каким-то чужим голосом сказала Ворониха.

Буйство магии сорвало с Ронга невидимость, потому все увидели, как он секанул себе ладонь, протягивая руку повелительнице крови. Кровь с ладони Черного Брата обратным водопадом поднялась над рукой, втянулась в бурление вокруг Воронихи.

– Вижу! – воскликнул Ронг. – Я знаю это место! Я бывал там! Лет сто назад! Там, рядом – место перехода. Покажи! Есть! Никого! Ждите!

На долю секунды открывшийся портал поглотил боевого мага в черных латах.

– Понеслось! – воскликнул Агроном, потирая руки друг о друга, улыбаясь.

Но Белому было не до улыбок. Он накинулся на Ниса с криком:

– Ты, похотливый, всеядный, наглый элементаль! Ты так и собрался в бой? Надеешься на свою магию? Сумрак! Покажи ему, как вы с Малышом повелителей в накопители переводили! Молот! Закуй его в броню! Мне, бл… похотливые, только глупых потерь и не хватало! И так на соплях все стянуто! Пшел! Бегом! Что встали?! Время! Работать, негры! Работать!

Советники разбегались от гнева командира. Лишь Агроном стоял перед ним с серьезным, но спокойным лицом, будто не слышал криков командира. Лишь когда Белый толкнул его в грудь, он посмотрел на красного от гнева и крика седого юношу и протянул ладонь:

– Мое… Верни… Тебе и Брони Стража – хватит.

Командир вложил в ладонь Агронома не длинную и не толстую артефактную трубку – рукоять. И, будто не заметив этого, командир пошел дальше по лагерю, разбитому в занесенном осадочными породами городе, продолжая орать и буянить на всех, кто попадался на глаза.

Агроном поманил пальцем Марка, из воздуха появился красочный ковер, упавший на корку почвы Пустоши. Уткнувшись лбами друг в друга, Ястреб и Марк стали разбираться с артефактом, проводя привязку его к новому владельцу.

Буйству командира положила конец маг Жизни. Она смело встала на его пути, погладила его по открытой шлемом щеке, сказала:

– Милый.

– Синька! Потом! – рявкнул, сверкнув глазами, Белохвост. И попытался обойти девушку.

– Сейчас! – твердо сказала она, тоже сверкнув глазами, и так схватила его за запястье, что он развернулся, удивленно смотря на девушку.

– Сейчас! – повторила она таким голосом, какого еще никто не слышал. В милой и мягкой девушке прятался острый стилет изумрудной стали. – Ты собрался опять умирать! И ты должен знать, что ты должен вернуться! Потому что мы ждем тебя. Ты должен учитывать, что нас – трое! Я понесла от тебя!

Белохвост сдулся, будто и ростом стал ниже, молча хлопал ртом, как рыба, выброшенная на берег.

– Ты? Я? Я? – прорывалось из этого рта через булькающие звуки. – Я? Буду отцом? Ты?

Синька схватила его голову и заткнула этот поток нелепостей поцелуем. Броня Стража стала быстро скукоживаться, втягиваясь сама в себя, открывая тело владельца. Белохвост подхватил девушку на руки, оторвал ее от земли. Вопль его радости заставил людей оторваться от дел, в которые командир их загнал своим гневом. Радостные крики, взлетающие в небо шапки, чепчики и шлемы волной пошли от этой парочки по лагерю.

Белохвост нес Синеглазку на руках, пряча лицо с глупой улыбкой в ее волосах. Они дошли до своего шатра, и Полог Молчания отрезал их от людей.

Марк с улыбкой смотрел на все это. Он был рад за Белого. Две руки, как две змеи, оплели его. Марк рванулся, но мягкие змеи превратились в стальные цепи, не дав даже рыпнуться. И над ними раскрылся Полог Молчания.

– Как ты? – спросил Марк.

– Нормально, – ответила Ворониха. – Почему ты бежишь от нас?

– Потому что это не правильно! Так быть не должно! – горячо шептал Марк.

– Глупости это, мальчик мой. Глупости. Мы полюбили тебя. А ты – нас.

– Нет! – закричал Марк, вырываясь. – Так нельзя! Вы – больные! Я не всеядный, как твой муж!

– Никто тебя и не заставляет любить его. Люби меня. И его, через меня.

– Больные ублюдки! – рычал Марк, тщетно пытаясь разорвать гибкий, но крепкий захват рук, а теперь и – ног, Воронихи. – Ты – замужняя женщина! Беременная! Что вы пристали ко мне! Отпусти! Похотливая самка собаки!

Но Полог Молчания надежно отрезал их крики и стоны от лагеря.

Минуты тоскливого ожидания слились в часы. Отобранные в боевые группы воины и маги сидели на коврах, нервничали. Пили взвар, что подносили освобожденные из полона Змей женщины. Они тоже приняли правило князя, что работают все. У них и выбора не было. Они не только обязаны были Белому – своему освобождению, но и были его вассалами – еще до плена.

Сам Белый сидел рядом с Ястребом, они негромко переговаривались. И тоже нервничали.

Смурной Марк сидел поодаль, искоса посматривая на сумасшедших молодоженов, готовый бежать от них при их приближении. Зная это, чумные косились на него, посмеиваясь. Ворониха посылала ему воздушные поцелуи.

Кузнецы сидели отдельно и тоже гундели о своем, кузнечном. Мастер Ним не шел в этот бой. Потому частично снял броню. А вот Молот и Камень были во всеоружии и – бронно.

Увидев скачущего Корня, многие вскочили на ноги и схватили оружие.

– Там! – закричал Корень, задыхаясь, жадно припав к горлышку бурдюка, что протянул ему Белый. – Там! Что-то! Кто-то! Страшный!

– Даже тебе? – Белый посмотрел на Агронома, махнул рукой.

Мальчишки конюхи подвели коней. Вся ударная группа вылетела из лагеря, Зуб строил свою сотню. Госш – своих Безликих.

По Пустоше уныло брел человек. Завернутый во много слоев такого рванья, что по его виду уже невозможно было догадаться, чем были эти истлевшие тряпки раньше. Человек этот был высок, выше командира, может быть, ростом с Деда, но, ссутулившись, едва переставляя ноги, тащил за собой по растрескавшейся корке свой посох в левой руке. Правая – безвольно висела вдоль тела, скрытая рубищами.

Люди переглянулись между собой. Но смеяться и попрекать Корня никто не спешил. Чуть припоздавший Марк, только завидя этого нищего, воскликнул:

– Вай-ояай! Невероятно! Не может быть!

– Что? – обернулись к нему почти все.

– Я видел однажды полный спектр Силы. У Радужного. Он равно владел всеми стихиями. Но полный спектр и стихий, и – Света, и – Тьмы? Так не бывает! И Сила! Нис! Против него ты – ученик первого курса со своим запасом.

– Я ничего не вижу! – огрызнулся Нис, очень злой и встревоженный, что было очень показательно. Никто не думал, что этот чумной может быть серьезным хоть когда-то.

Командир и Агроном переглянулись. Кивнули друг другу и тронули коней.

– Всем стоять! – крикнул командир.

– Что это? Живой? Бродяга? Это вообще – человек? – вертелся Корень на нервничающей, оттого не стоящей на месте лошади.

– Не знаю, – ответил Марк. – Сам впервые вижу подобное. И не слышал никогда. Нис, а ты?

– Зато эти два крылатых братца явно знают, – огрызнулся Нис.

Командир и Агроном меж тем выехали далеко вперед, спешились. Не доставая мечей, ждали этого странного путника, что брел размеренной, монотонной, но какой-то неживой походкой, больше похожей на походку Бродяги или лунатика, что ходит во сне.

Когда между ними осталось лишь несколько шагов, юноши синхронно склонили головы, хором сказав:

– Для нас честь – приветствовать вас, Хранитель Мира!

Хотя до отряда было далеко и ослушаться приказа они не могли, но среди них было много магов. Потому они слышали эти слова и дружно ахнули.

Люди, одни из самых достойных, на излете жизни посчитавшие, что им больше нечего завоевывать, нечего добиваться в жизни, шли к Небожителям для Принятия Испытания. И лишь очень немногие смогли пережить те изменения, которые происходили с ними. Это – старые, детские сказки. Допотопные. Про Небожителей и Хранителей Мира, что жили среди людей, храня в тайне свое призвание, но первыми вставали на пути зла и неправды. Нет больше Небожителей. Нет их Лесов Древ – до неба. Нет больше того Мира. Нет больше Хранителей Мира.

– Чем мы можем помочь вам? – спросил Белохвост.

Хранитель легко вознес свой посох, вонзил его острием в твердь Пустоши, левой рукой снял ветошь с лица, показав свои бесцветные, выцветшие глаза, худое, изнеможенное лицо, больше похожее на череп, обтянутый дубовой корой, такой же темной и твердой от светила и ветров Пустошей. Его пересохшие, слипшиеся, растрескавшиеся губы – шевельнулись, с усилием размыкаясь, лопаясь, но из трещин даже сукровица не выступила.

– Можете, – хрипло сказал Хранитель. – Ваш друг попал в беду. И мой друг – тоже. И они сейчас вместе. У одних и тех же мразей. Вы мне поможете.

Юноши опять склонили головы:

– Это будет честь для нас!

Но Хранитель, кивнув юношам, стал оседать на землю.

– Сумрак! – закричал Белохвост, прыжком преодолевая расстояние до Хранителя, подхватывая его, но вместе с ним оседая. Юноша не ожидал, что скелет, обтянутый кожей, будет тяжелее большого, грузного человека.

– Хранитель! Ваш посох! – крикнул Ястреб.

Старые легенды гласили, что жезл Хранителя был не только неподъемной ношей, но и убивал любого, кто прикоснется к нему.

– Возьми его, мальчик, – просипел Хранитель. – Он – пуст.

Глаза Ястреба сверкнули торжеством. Но, как бы Ястреб не напрягал свое тело, развитое, измененное магами, доведенное до состояния Паладинов, он не мог выдернуть жезл из земли.

С грохотом копыт, подняв пыль, прискакали остальные бойцы отряда.

– Марк! Портал! В лагерь! К Синьке! – крикнул Белохвост, глазами показывая на правую руку Хранителя.

Ниже локтя, перетянутая обручем, рука не была рукой человека. Это была когтистая, бугристая, черная, гниющая лапа какого-то неведомого зверя. С длинными черными когтями вместо ногтей.

Марк открыл портал. Белохвост и Молот, вдвоем едва удерживая Хранителя, вошли в портал.

А Ястреб все еще пытался выдернуть жезл. Пожав плечами, Марк прикоснулся к жезлу, и он исчез. При этом у Марка глаза стали большими, будто что-то распирало его изнутри.

– Блин, он давит сильнее баржи! – прохрипел Марк. – Быстрее, вернем его хозяину, пока он не порвал меня!

Они вскочили на коней и поскакали к лагерю. А навстречу им бежали люди, махали руками, крича:

– Портал!

Нис, сочно выругавшись, прямо с коня, Прыжком переместился в лагерь, нырнув головой в марево портала Черного Брата. На ходу слетев с коня, Марк выбросил из Мешка распиравший его жезл, таким же монументальным столбом вставший уже здесь, в нетерпении стал приплясывать, ожидая открытия портала. Позади него, шумно пыхтя в закрытую личину, встал Ястреб, а за ним – остальные, согласно оговоренной последовательности.

Едва только начал зарождаться портал, Марк развел его руками и нырнул в него. Спустя долю секунды в шаге левее открылся еще портал. Взревев, в него прыгнул Ястреб, краем глаза увидев бегущих – стальных – Белохвоста и Молота.

* * *

Ястреб вывалился в гущу буйства магии. Широко расставив ноги, в зверином оскале ощерившись, Нис махал над головой Посохом, Плетью кроша воинов в бурых накидках. Ястреб отметил, что Ронг лежит в луже крови, пронзенный сразу стрелой, копьем и мечом, в целой куче трупов. Марк бьется над телом Ронга.

– За Империю! – взревел Ястреб, зажигая Вздох Дракона в левой руке, атаковал.

Им за несколько секунд был очищен ближний круг возле Ронга и Марка. Два клинка Ястреба – изумрудный и пламенный – крошили врагов, как соломенных чучел.

С тугим ревом открылись сразу два портала. И оттуда выскочили сразу четыре человека – Молот в обнимку с Белым и Ворониха верхом на Камне. Ворониха сразу бросилась к Ронгу, останавливая кровь.

Прежде чем маги открыли порталы в очередной раз, зал опустел. Совместного удара трех воинов и трех магов враги не выдержали.

– Я не смог ближе! – прохрипел Ронг. – Там!..

– Переходи в лагерь! Синька тобой займется! Оттуда будешь обеспечивать переход! – приказал Белый.

А Ястреб в это время уже вырезал Вздохом Дракона ворота из зала.

Ронг мужественно пытался встать, но Марк, раскрыв портал, закинул туда Ронга, как мешок, снова открыл портал, впуская сюда Шепота и Комка. Кровавая дорожка потекла из носа к губам Марка, стремительно теряющего человеческий облик, переходящего в свою сумеречную форму. А дымка в зале светлела, втягиваясь в Марка.

От совместных действий Ястреба и Ниса огромные двери упали на ту сторону, придавив тех, кто пытался своими телами удерживать эти двери. С ревом бронированная тройка Ястреба, Молота и Белого пошла в атаку на забитый воинами коридор. Позади них маги читали свои заклинания. На врагов рушились камни с потолка, у них под ногами вырастали сталагмиты, пронзая их, воинов Змея били Плети Воды и Хлысты Воздуха, кроваво-красное облако прыгало с одного воина на другого, разъедая их броню и лица, как концентрированной кислотой.

Несколько минут понадобилось, чтобы пробиться через этот коридор, очистить от живых врагов витую лестницу вниз. Всего несколько минут, но им всем казалось, что это бесконечно долго!

Таран Воздуха выбивает очередные двери, Молот, в окровавленной, измятой броне, кувырком уходит вперед, под ноги очередных врагов. А сверху на них коршунами падают Ястреб и Лебедь, кромсая, разрубая, расчленяя.

Прямо за спиной Ястреба открывается портал, оттуда выпрыгивает воин в пробитом и окровавленном черном доспехе, с криком:

– Мастер Боли – мой! Нис, пес шелудивый, пробей эту стену!

Нис, длинные волосы которого, казалось, жили самостоятельной жизнью, летали по воздуху, рассмеялся смехом безумца. Около стены, на которую указал Беспутный, из воздуха и водяного пара соткался элементаль, который стал крошить стену своими голубыми кулаками, выбивая из стены огромные куски. С той стороны в элементаля били темные сгустки темной магии.

Ворониха, черные волосы которой, так же как и у мужа, летали, тянулись к его светло-русым волосам, так же безумно рассмеялась, рассекая себе руку. Из брызнувшего водопада крови соткался кроваво-бордовый элементаль, втягивая в себя щедрые кровавые потоки с пола. Кровавый элементаль, с короткого разгона пробивший собой стену, скользя по полу, как по льду замерзшей реки, хватал всех, до кого мог дотянуться, довольно примитивно и без затей шмякая их об стены, потолок, об пол. Кровь убитых тут же широкими потоками вливалась в элементаля, заделывая дыры, что оставляли в нем заклинания Мастера Боли и других темных магов.

А элементаль воды зачищал от врагов другую сторону зала. Они отвлекли на себя все внимание врагов, потому отряд Белого – без потерь и особого напряжения – добежал прямо до главарей врагов. Взмахи мечей, рев Клинка Дракона отсекали конечности темным магам, удары Молота крошили жертвенные камни и алтари.

Марк прыгал от одного обрубка до другого, всаживая в них Клинок Тьмы, выпивая магов, а их Силу пуская на открытие порталов.

В живых оставили только самого Мастера Боли. С ногами, отсеченными по пах, без рук, со сломанным кадыком и вырванным стальными пальцами Ронга языком, он был спеленат Параличом, его разум был запутан.

– Сумрак, не тащи сюда больше людей! – встряхнул Марка Ястреб, видя вваливающихся в зал новых врагов. – Надо будет еще ноги отсюда вытащить!

Марк поднял на Ястреба угольно-черные глаза. Ястреба пробил озноб.

– Малыш! – закричал Белохвост, разрубая, руками разрывая цепи.

От Пятого осталось даже меньше, чем они оставили тела в Мастере Боли. Лицо со снятой кожей, с сожженной плотью, без глаз, без зубов, без ушей, без волос, без языка. Не только рук не было, не было даже ключиц. Располосованное, сожженное тело заканчивалось чуть ниже пупка. Как он жив-то?

С ревом, с безумными глазами, с раскрытым в крике ртом и забралом Белый схватил этот огрызок человека и прыгнул в портал, что открыл перед ним Ронг.

– А этого искал Хранитель! – Марк указал Клинком Тьмы на другой обрубок, – Та же аура. Берем!

– Тут их десятки! – в отчаянии закричала Чума.

Молодая Ворониха, по молчаливой указке Корня, который уже освободил остатки тела Хранителя, обняв его, как дорогой сверток, нырнула в портал.

– Мы не сможем всех спасти! – крикнул Ястреб, видя, как падает, растекаясь кровавым озером, элементаль крови. – Уходим! Беспутный, Сумрак! В обратном порядке! Питес! Жги все, к демонам!

Под ударами жутких мечей и топоров Паладинов Тьмы пал и элементаль воды. Нис Плетью ударил Паладина. Но не знавшая прежде преград Плеть лишь захлестнулась вокруг руки Паладина, а резкий рывок за Плеть чуть не отправил Ниса на лезвия их жутких мечей, не успей Молот поймать Ниса, удержать. Но Посох Резонанса улетел на другой конец зала, за спины Паладинов. Нис взвыл, как раненый. Потеря связи с элементалем так его не ранила, как потеря Посоха.

Удары магии крошили камень и металл, разрывали измененных Тварей и воинов-людей, но Паладинов лишь сдерживали. Воины Белого отступали, огрызаясь магией. И чем больше падало светлых воинов, чем больше выбывало из боя, уходило порталами, тем быстрее шли Паладины Тьмы.

Враги то и дело прорывались, наносили жуткие раны людям Белого. Не стало никакого строя – сражающиеся перемешались в огне и копоти, яростные короткие сшибки кипели в горящем зале, среди падающего свода.

Ястреб выругался, вводя себя в Упоение Боем, бросая свой меч Корню, уже сломавшему оба своих меча о броню Паладинов Тьмы.

По его указке, маги напоследок нанесли совместный удар всем своим арсеналом заклинаний на полное опорожнение Силы – в центр строя врагов, в проем когда-то дверей, через которые врывались все новые и новые темные.

А за буйством магии в атаку пошел и Ястреб. Он легкой бабочкой порхал между мощнейшими, тяжелейшими ударами Паладинов, Клинок Вздоха Дракона ревел не переставая, крутя вокруг Ястреба огненные росчерки и восьмерки. Непреодолимая, даже для магии, броня Паладинов Тьмы, накаченная этой тьмой, сопротивлялась даже огромному жару Вздоха Дракона. И если кисть Паладину Тьмы отсечь можно было и одним взмахом, то вот пробить нагрудник или шлем с одного раза не получалось. Оставался только расплавленный, огненный рубец. Но Ястреб был быстр, ловок и хитер. Он перестал пытаться пробить броню. Он отрубал Паладинам Тьмы кисти, ступни, бил в сгиб колена и в сгиб локтя, в горло, под шлем.

Краем глаза Ястреб увидел, что рядом, опутанный тьмой, сражается и его сумеречный друг. Вместо обломка меча из рук его выросли полупрозрачные, гибкие, темные полосы, что не хуже, чем Вздох Дракона справлялись с Паладинами Тьмы. А сам Марк был не менее ловок, а в чем-то и более – так перетечь-телепортироваться за спину Паладину Тьмы Ястреб не смог бы никогда.

«Время!» – услышал у себя в голове Ястреб сумеречный голос Марка.

Марк полурастворился в окружающих его вихрениях дымки, перетек к Ястребу, опутал его этой дымкой… Миг, и они вываливаются на руки людей уже в лагере.

Ястреб сел, с трудом стянул с себя смятый, разбитый шлем, поводил вокруг ошалевшими глазами, не переставая хрипло, загнанно материться.

Кругом лежали – в разной степени сохранности – бойцы ударной группы.

Корень лишился ноги по колено, Питес был пробит жутким мечом Паладина насквозь, Нестоян лежал отдельно от собственной головы, Комок баюкал обрубок руки, Шепот зажимал рассеченный бок. Молот лежал мешком с расплющенным, разрубленным шлемом и пробитым в нескольких местах доспехом, до сих пор без сознания. На его ногах лежал Камень не в лучшем состоянии. Нис в каком-то оцепенении стиснул свой Посох, за которым он телепортировался магическим Прыжком, из-за чего лишился обеих ног – полностью, застывшим взглядом смотрел теперь на то место, где должны были быть его ноги, но не видел даже своего паха.

Вокруг него хлопотала его жена, слава богам, целая и невредимая, только полностью лишившаяся своей шикарной шевелюры, сгоревшей в огне, пылающем в том зале, и очередного костюма, порванного, сожженного, растерзанного. Воронихи перебегали от одного раненого к другому, делая то, что умели лучше всего – останавливали кровотечение, подгоняли магией кровообразование в телах раненых, чтобы восполнить кровопотерю, и целовали каждого выжившего. Поцелуй снимал болевой шок с раненого человека, успокаивал его.

Синьку, похожую на старушку, сестры милосердия перетаскивали от одного раненого к другому, сохраняя им жизни. Только сохраняя жизни.

Плач и вой горя стоял над лагерем. Почти никто из воинов-бездарей, Безликих или крестоносцев, что перешли порталами на ту сторону, не вернулся. Вытащили только Корня да тело Нестояна, в пылу боя не разглядев, что этого достойного воина уже не спасти, и голова его откатилась от тела уже в лагере, держалась лишь на полоске кожи да лоскутке кольчужной бармицы.

Зуб стоял на коленях, застыв в немом крике к небу, пролив два ручья слез от глаз к ушам. Белый запретил Зубу переходить порталом, вычеркнув его, по возрасту, из атакующей группы.

Окруженный густой дымкой своей темной формы, поднялся на ноги Марк, шатаясь, побрел от людей. Все подумали, что ему надо побыть одному, но Марк стал вываливать на свободное от людей место из Мешка Путника собранные трофеи.

«Я не только твой черный алмаз, Птица, я твой черный хомяк!» – услышал у себя в голове Ястреб.

Оружие, тела павших соратников, глыбы тел и частей тел Паладинов Тьмы, их ужасное оружие горой росли у ног Марка. Но не для того, чтобы освободить Мешок, сделал это Марк. Он стал забирать тьму из тел и доспехов Паладинов. Широкий поток Силы пролился на магов. Особенно богатый – на Синьку, а через нее – обратно на раненых.

– Спасибо, брат Сумрак! – прохрипела девушка. – Теперь никого не отпущу!

Белый, старательно не смотря на Синеглазку, боящийся видеть ее такой изнуренной, подошел к Ястребу.

– Живой?

– Не знаю, – прохрипел Ястреб, хватаясь за руку Белого, поднимаясь с его помощью.

Он осмотрел себя. Его гордость – латная броня – стала хламом, годным не то что в ремонт, а в перековку, части пластин доспеха просто не было. Один наплечник болтался на ремне, на спине, как подрубленное крыло, второго – вовсе не было.

– Как Малыш? – спросил Ястреб.

– Живой. Это главное. А жена моя его починит, – ответил Белый Хвост.

– Даже так? – вскинул брови Ястреб.

– Да, жена! Мать моих детей! Ты против? – твердо сказал Белый.

– С чего вдруг? Завидую просто. А так – твое дело, – пожал плечами Ястреб.

– Знаешь, брат, – усмехнулся Белохвост, – мы с тобой истинно наследники Деда! Пошли на дело – да и убились!

И они обнялись крепко, до хруста костей. А что слезы из глаз, так это ерунда. Слезы – не кровь. Высохнут без урона.

* * *

Наступил вечер. Синьку, изможденную сверх всякой меры, Чума погрузила в сон помимо ее воли. И потом повелительница крови ходила между кострами, усыпляя раненых, перевозбужденных людей. А потом ревела на груди клубящегося тьмой Марка. Жуткий меч Паладина Тьмы отрубил ее мужу не только ноги, но и корешок, который она очень любила. И, как бы ни была сильна маг Жизни, но способность иметь детей она не вернет Нису, даже если сможет ему вернуть мужское достоинство и мужскую силу. Плача, такая прежде грозная и веселая, бесшабашная и пошлая, Ворониха умоляла Марка не бросать их с Нисом. «Ведь мы так полюбили тебя!»

Белохвост и Ястреб сидели у костра, с мрачной понуростью глядя в огонь. Тихо и незаметно подошел Ронг, зияя белой кожей через пробоины в доспехе и одеждах.

– Мне нужен Мастер Боли, – сказал он.

– Тебе или… ЕМУ? – спросил Ястреб, не поднимая головы, но сам же себе ответил: – Ему. Тебе он без надобности. Забирай. С условием, что доведете до нас то, что накопаете в его голове.

– Иначе и быть не может, – поклонился Ронг.

– Ты сам вернешься? – спросил Ястреб.

– Я не волен это решить. Как будет воля владыки… – Ронг еще раз поклонился.

– Вернется, – сказал Белый, бросая кусок древка копья в огонь. – Наш бой только начался. Только сейчас понял, как нас с тобой напугала сила тьмы, с которой мы столкнулись. А как напугали их мы? Не думал? Да, мы убились, напрочь! Но они этого не знают. Сумрачный даже тела всех наших собрал. И как это выглядит с их стороны?

Ястреб потряс головой, опять стал смотреть на огонь, улыбнулся:

– Похоже, ты прав! – сказал он. – К ним, в самое их логово, в самое защищенное место вламывается группа безумцев, крушит все, как ящер в посудной лавке, берет все, что хочет, и уходит. И вся их сила, вся их – с таким трудом собранная – мощь тьмы бессильна была нас остановить. Да, эпичненько выглядит.

– Особенно ты, кромсающий Паладинов Тьмы в фарш Утерянным Клинком, и наш сумеречный брат, что вообще вытворял – не пойми что! – усмехнулся Белый, опять прислушавшись к стонам и плачам Воронихи.

– Если бы не Сумрак – все там остались, – вздохнул Ястреб. – Это же он всех вытащил. Любу свою сумел утянуть даже без урона.

– Их не поймешь, – повел плечами Белый, – любятся, а он бегает от них.

– Их дело, – выставил ладонь Ястреб. – Нам бы со своими делами разобраться. Пусть любятся, сколько влезет – пока до мозолей не сотрутся. А днем бегают. Не убудет. Но в драку Сумрак влез только тогда, когда спасать уже некого было. И как! Как влез! Как раскрыл он свой потенциал! Ты бы видел! Тьма и разрушение! И все – чисто на интуиции!

– Вы задолбали, братья, – пророкотал из тьмы сумеречный голос Марка, – обсуждать меня за глаза.

– Присядь, в глаза обсудим. Я был прав, ты – самое сильное наше оружие против Пауков. Тебе надо развивать свои дары.

– Нах! Брат! Нах! Видишь, сколько часов прошло уже, а я все хожу тут – страхолюдиной. Никак в себя не приду, – Марк сел перед огнем. От клубящейся вокруг него тьмы огонь опасливо трепетал, языки пламени шарахались от Марка, как от сквозняка.

– Ты должен смириться со своим даром, – проскрипел голос из тьмы, и к костру подсел Хранитель, – принять его, научиться жить с ним, использовать его. Разделение Силы на Свет и Тьму было ошибкой. Умышленной ошибкой. Властьдержащие слишком опасались той мощи, какой маги могли бы стать. И они разделили магов. Ослабив их вдвое. А потом – вообще низвели магов до уровня базарных шарлатанов этим разделением на таланты, цвета. Уж кто их надоумил – не ведаю.

– А разве они не правы? – поднял голову Ястреб. – Погляди вокруг. Мир уничтожен. Магами!

– Да. Я не узнаю Мира. Пустыня. Но я не знаю, почему так случилось. И сколько времени прошло.

– Ты про Катастрофу не слышал? – удивился Марк.

– Мы с братом засекли прорыв демонов. Какая-то вздорная девчонка с даром нашла слишком сильную книгу. И призвала демонов, даже не осознавая последствий своих действий. Конечно же она не смогла подчинить призванных. Первая и погибла. А я получил вот это. На память от каверзных демонов.

Хранитель показал черную руку с когтями.

– Но оказалось, что это ловушка. И по следу Призыва пришел Легион. Тогда впервые это место опустело. Так мы с братом и погибли, но закрыли Прорыв.

– Погибли? Вы погибли? – вскочил Марк.

Белый смотрел на Хранителя большими глазами, в недоумении качая головой – он не слышал такого. Прорыв демонов, а тем более – целого Легиона, должен был сохраниться в хрониках. Как это могло остаться незамеченным?

– С нами был очень талантливый мальчик. Увязался с нами, таскался всюду, постигая премудрости Силы. Твой предок. Его кровь вижу.

Черный коготь указал на Ястреба, а потом – на Марка:

– И твой Учитель.

– Кащей? – удивился Ястреб.

– Нет. Его имя звучало иначе, – ответил Хранитель. – Мне неведомо, что он сделал с нашими телами, как он отловил наши души после нашей гибели, почему мы были сохранены в склепе – ни живыми, ни мертвыми. Но эти мрази откопали нас. Ради наших жезлов. Я сумел пробудиться. И уйти. Но брата уже не было. Вы вернули его. Я ваш должник.

– Брат? Вы – братья? Родные?

– Нет. Вы же называете себя братьями, хотя кровь ваша разная. И жизнь друг за друга отдадите. И он мне – брат. Молодые люди, вам надо отдохнуть. Вам помочь уснуть?

– Нет. Мы будем караулить, – покачал головой Ястреб.

– Не стоит. Я – совсем не плохой страж, уж поверьте на слово. И спать я не хочу. Века мы спали. А силы вам потребуются.

– Погоди! Так это было до Потопа? – закричал Белый.

У юношей были тысячи и тысячи вопросов к человеку, который помнил Мир до Потопа. Но все трое опрокинулись на спину. Во сне.

Хранитель поднялся на ноги, жезл прилетел к нему в руку. По-стариковски опираясь на него, Хранитель поднялся повыше, стал разглядывать звезды, тщетно ожидая восхода третьей луны.

Так, неподвижным изваянием, он и встретил восход светила.

Утро началось с тревоги и паники. Из открывшегося портала вышел строй черных воинов. Паника в лагере была подобна урагану. Паладинов Черных Братьев приняли за Паладинов Тьмы.

Белые вытянутые треугольники на щитах, накидках и шеях разглядели только тогда, когда десяток Черных преклонил колени перед троицей Ястреба, Белого и Марка, плечом к плечу вставших перед черными воинами.

– Властитель, – хором сказали все десять воинов, – мы в вашем ведении.

Еще раз открылся портал, оттуда вышел Ронг, поднял обе руки и закричал:

– Ей-ей! Вы что? Братство не признали?

– Как Паладины Тьмы! По свежей ране! – крикнул Ястреб, гася Вздох Дракона.

– Настоятель Ордена, прознав про наши потери, прислал со мной десяток Воинов Света, – сказал Ронг, проходя мимо троицы, просто кивнув им, будто отходил на минуту, на тот склон кургана.

А все трое отметили, как Ронг просто сказал – «наши потери».

Ронг стал доставать из Мешка котлы с готовым варевом, бинты, снадобья, лекарства. Когда он почувствовал мощное возмущение магических потоков, то уронил ящик с флаконами, что звякнули, разбиваясь от удара о землю.

Правее коленопреклоненных Черных Братьев появились еще двое гостей. Высокий маг в накидке – настолько белой, что в рассветном свете она слепила глаза, и маленький человечек в зеленом плаще, что сразу же побежал, шустро переставляя ногами, к раненым, скидывая с головы накидку, обнажив седую голову и сморщенное лицо.

Марк ахнул. Когда он схватился за открытую ладонь командира – в спешке тревоги Белый забыл про боевые перчатки, то и сам Белохвост ахнул. Такого мощного биения ауры Жизни он еще не видел. Белый посмотрел на Синьку. А когда на нее же посмотрел Марк, они оба поджали губы – аура Синьки едва-едва была различима.

– Живчик, – подобострастным шепотом возвестил Марк. И это имя, как ветер, облетело весь лагерь.

Маленький старичок, как ураган, летал между ранеными, а от него – закрутились и остальные в этом вихре жизненной силы маленького старика.

На месте осталась лишь троица друзей: Ястреб, Белый, Марк – и Инквизитор. Личина шлема Инквизитора смотрела на спускающегося с вершины высотки Хранителя. И когда высокий, но очень худой человек дошел до них, Великий Инквизитор склонился перед человеком в рванье, как минуту назад перед ним склонялись трое друзей.

– Здравствуй, Хранитель! – голос Инквизитора трепетал. – Мы давно уже ждем вашего пробуждения.

– Но пробудили меня не последователи Света, а Мерзость! – тихо ответил Хранитель.

– Место вашего упокоения было тайным, а после Катастрофы – утерянным, – поклонился виновато Инквизитор. – Предлагаю вам наше гостеприимство. Мы излечим вас, поможем восстановиться.

– Я услышал тебя, юноша. Но я уже обязан этим молодым воинам. И помогу им завершить их Урок.

Инквизитор промолчал, поклонившись.

На них ураганом налетел Живчик, тараторя, как птица трещотка:

– Люди в ужасном состоянии! Немедленно ко мне! Немедленно! Иначе будут необратимые последствия!

Инквизитор молча шел за Живчиком, прикосновением руки перемещая тех, на кого указывал Живчик. Первыми исчезли искалеченный Хранитель и Пятый.

– Эй! – крикнул Белый и побежал, когда ладонь Инквизитора легла на голову Синьки.

– Вы чуть не убили девочку, юноша! – отчитывал Живчик Белохвоста. – У нее выжжены магические каналы. Ее плод – на грани гибели! Как и она сама! Она спасала жизни ваших людей, а вы не желаете спасти ее? Знаете, что для мага – потеря дара?

Белый кивнул. Выжженные каналы делают мага бессильным. А для познавшего магию это как стать подобием Пятого – ослепнуть, оглохнуть и потерять все конечности разом.

Исчез и Живчик.

– Все ваши люди вернутся к вам, – пробасил через шлем Инквизитор. – Но в моем Оплоте условия для работы магов Жизни несравнимы с этой Пустошью.

Белый, у которого все еще стоял ком в горле, молча поклонился.

Инквизитор провел рукой над землей, и на ней встали три штабеля ящиков – ряд с флаконами Жизни, два ряда – с Мертвой Водой. А потом – бочонки с красками и кисти, ворох накидок – красных с белыми крестами. С грохотом на землю сыпались щиты, копья, собранные по-походному, самострелы и вязанки стрел.

Инквизитор почти скрылся за ворохом вещей, вываленных им из своего Мешка. Но все увидели, как он кивнул командиру, стоявшему совсем рядом, и исчез.

После исчезновения Инквизитора командир сел на груду щитов, крашенных в красный цвет с белым крестом, концы которых были похожи на ласточкины хвосты. У Белого ноги ослабели разом.

– Что это было? – простонал он.

– Плюшки, – гоготнул Ястреб, – и намек на благодарность за выполнение работы.

– И намек, что мы – не одни, – добавил Марк, плюхаясь на щиты рядом с Белым, утирая лоб и шею грязным платком.

* * *

Командир осмотрел лагерь, полный людей, но не воинов. Лучшие бойцы его отряда либо погибли в быстром, но яростном бою с темными, либо были унесены Инквизитором. Из воинов остались только они с Ястребом, Зуб, Слет да десяток Паладинов Черного Братства. И от былого богатства магами остались крохи – Ронг, Марк да две Воронихи. Два разумника, две кровопийцы. И ни одного стихийника.

– Пора уносить ноги, – сказал Ястреб, стоящий рядом и, видимо, думающий о том же.

И они вместе развернулись на север.

– Прибыток! – взревел командир. – Сворачиваемся! Быстро! Слет! Мне надо знать, как близко к нам враг. Зуб! Самое время научить людей ехать верхом! Да, да, драгуны, будь они не ладны! И пора вспомнить старый обычай оруженосцев. За каждым воином закрепи по паре-тройке мальчишек. Пусть учатся быть воинами. Будем лепить воинов из того, что есть, раз мужчин не осталось. Распредели самострелы, сформируй новые расчеты. И… время! Время! На ходу будете все делать! И спать на ходу! У нас теперь просто некому обороняться. А тьму мы порядком разозлили!

С криком, суетой, с неизбежной бестолковостью пустых метаний сотни людей стали выстраиваться в поезд каравана.

Чтобы не терзать свое истрепанное тело и сознание напрасной злостью от вида подобной неорганизованности, командир и его неотступные спутники – Марк и Ястреб, все, что осталось от стражи командира, выехали севернее, на вершину ближайшего холма.

– Погодников не стало. Жаль. Ливень севернее сейчас был бы очень кстати, – сказал Ястреб.

– Марк, а почему ты не делал в бою те разрывы? Ну, как в тот раз. Когда ты делал какой-то разрыв внутри врагов, от чего они взрывались, – повернулся к Марку Белый.

– Делал, – покачал головой Марк, поджав губы, – вернее – пытался делать. Но для этого Плетения нужно время. Немного, но – все же. И сосредоточенность. Слишком много времени и внимания на одиночную цель. Слишком. Вы намного быстрее кромсали их. А когда появились достойные цели для этого Плетения, то оказалось, что создать Пустоту в теле Паладина Тьмы я не могу. Трижды пытался. И только один раз получилось – схлопнул мозги одному из них. Получилось создать Пустоту у него в голове. Но он в тот момент стоял неподвижно, отрубив ноги Нису. Зато у меня получилось вот что…

С рук Марка стекли два жгута полупрозрачного, слегка темноватого тумана, закрепившись в форме двух клинков.

– Доспехи Паладинов рассекал даже лучше, чем твой пламенный клинок, – горделиво возвестил Марк.

– А что это такое? – спросил заинтересованный Белый. Он впервые видел подобное. Это Ястреб уже видел. И эффективность этой магии имел возможность оценить.

– Сам не знаю, – пожал плечами Марк. Полосы туманных, непрозрачных клинков втянулись обратно в его ладони. – Получилось как-то. По наитию. Или – озарению. Не знаю.

На горизонте показалась пыль. Как грозовой фронт – по всему горизонту наступала тьма поднимаемой пыли.

– Сколько же их! – застонал командир.

– Где же мы их всех хоронить-то будем?! – простонал Ястреб, явно издеваясь над Белохвостом. – Не о том думаешь! Пошли, пожрем, пока Марк весь котел себе в рукав не захапал. Вот, уж верно тебя Дед «мойшей» называл.

– Чёй-то? – удивился Марк.

– Где мой меч, мойша? – крикнул Ястреб. – Мой! Изумрудный клинок! Дар Деда!

– Вообще-то это был фамильный клинок Дома Лебедя, – вставил реплику Белый.

– Мой! С боя взят. Дедом мне дарен! Он мне дорог, как память!

– А я при чем? Сам его Корню отдал. А что в бою добыто – свято! – Марк невозмутимо покачивается в седле, возвращая Ястребу его же слова.

– Не ври! Корня ЭТОТ забрал – с голыми руками! У тебя мой меч! – Ястреб попытался схватить Марка за плечо, но Марк отъехал подальше.

– Ты его в бою Корню подарил. Признав его Достойным! – косо смотря на Ястреба, сказал Марк.

– Не было такого! Я его во временное пользование передал! Вы что творите? Грабите, внаглую, среди белого дня! – возмутился Ястреб.

– У тебя – Вздох Дракона! Довольствуйся! – крикнул Марк. – Серый же не орет, что ты его ограбил? А Вздох – вообще – уникален, не то что обыденная полоска стали.

– Эй! Братья! – крикнул Белый, с огромными глазами смотря на эту неуместную перепалку. – Не о том думаете! Не о том говорите!

Ястреб махнул на него рукой, звякнув так и болтающимся сзади наплечником:

– А о чем? – спросил он. – Кричать: «Шеф, шеф, все пропало!» А? Или кричать от отчаяния? А? Что, эти полки тьмы для тебя – неожиданность?

– Нет, – помотал головой Белый.

– Ну, вот! – Ястреб торжественно вознес палец. – Значит – все по плану. Они – давят, мы – бежим. О чем говорить? Все кристально ясно. Скоро ЭТОТ начнет нам возвращать народ. Твоего погодника – одним из первых. Он вроде не сильно пострадал. Устроим им потоп небесный. Дойдем до твоего Дома, найдем его в крайнем отчаянии и неорганизованности. Будем героически метаться по твоим землям, пытаясь заставить людей защищать свои жизни и дома, срывая глотки и зарабатывая славу отморозков, больных на всю голову. Так? Так. Скучно, господа! Где мой меч, хомяк ты вороватый?!

Глаза Белого стали еще больше. В этом его стремительно догонял Марк. Белый закашлял, поперхнувшись. Кашлял он долго, захлебываясь. Наконец, справился с дыханием, бордовый от кашля, спросил:

– Может, предречешь, чем все кончится?

– Наши победят! – пожал плечами Ястреб. – Иначе и быть не может. А ты разве не помнишь иллюзии Алефа? Там всегда побеждают наши. А наши – те, которые побеждают.

– Но это не иллюзия! Это – жизнь! – возмутился Белый.

– Кто тебе такую чушь сказал? Не верь им. Брешут они! Ложки не существует! Вся наша жизнь – игра, и люди в ней – актеры!

– Тьфу, на тебя, трещотка-птица! – сплюнул Белый, но улыбнулся. – Работаем! Посмотрим, какой Цыпа провидец!

К вечеру этой сумасшедшей гонки на выживание Ронг замахал руками, привлекая к себе внимание, останавливаясь. Как и было уговорено, к нему сразу же устремилась командная тройка – Белый, Ястреб и Марк, за ними спешила, смешно прыгая на коне, Жалея, которую почти сразу обогнали более молодые сестры, которые лучше держались в седле.

Все сразу кинулись к появившимся из почти неразличимого преломления света – к Молоту и Шепоту.

Оба бойца выглядели целыми и невредимыми, но стояли с пустыми, остекленевшими глазами. Когда их стали трясти, очнулись, удивленно смотря вокруг. Как оказалось, для них была потеря сознания от боли или магии Вороних, и сразу – они себя осознали уже тут. Где были и что происходило с ними – они не ведали.

Ястреб покрутил Молота, вновь здорового и румяного, крепко сжал его в объятиях. Потом проверяли качество их излечения, сильно тиская, Белый и Марк. И лишь затем в зрачки и рот Молота и Шепота заглядывала Жалея.

Оба бойца при этом были переодеты. Не только в новую и чистую одежду, в целые и неплохие доспехи, но и в цвета и символы, подсмотренные Инквизитором: разные оттенки красного и черного, с белым крестом. Боевой молот кузнеца был не только отчищен от плоти врагов, но и починен, да еще и заговорен очень сильными, но настолько сложными заклинаниями, что их не признали ни Марк, ни Ронг, ни даже – Хранитель. А Воронихи вообще были слабы в теории боевой магии стихий, а особенно – в боевом аспекте Света Триединого.

Шепот с удивлением рассматривал свою броню, основой которой была не металлическая защита, а наговоренные кожаные латы и костяные пластины неведомых тварей, и новую золотую цепь мастера боевой магии.

– Шепот, что залип? – толкнул его командир. – У боевого мастера должно быть второе имя. Тебе какое больше нравится – Шепот Грома или Шепот Ливня?

– Я гром не умею призывать, – как-то замедленно проговорил Шепот, потряс головой, хищно прищурившись, впился взглядом в северную даль. – Они уже там?

– Устрой им хляби непреодолимые, мастер ливня, очень тебя прошу!

Шепот посмотрел прямо в глаза Белого, коротко поклонился, склонив голову, но тут же глаза его вспыхнули, когда он увидел два накопителя, протянутых Марком на ладони.

– Это мне? – сдавленно спросил он.

– А за что – просто так, – заржал Ястреб с высоты седла. – Давай живее, погодник! Мы уже опоздали!

Шепот посмотрел на него, на командира, пробурчал:

– Теперь и я верю, что вы – братья!

Он благоговейно взял камни, сжав их в кулаке до побелевших костяшек пальцев, вскочил на подведенного коня. И поскакал на север. Его сопровождала пятерка Паладинов и двое дозорных.

– Это что за камни? – тихо спросил Ястреб у Марка.

– С магов тьмы, – пожал плечами Марк.

– Маги темные, а камни – светлые? – удивился Ястреб.

– То-то и оно! Видимо, из-за того, что это бывшие клирики, – ответил Марк, отводя глаза.

Но Ястреб поймал его за подбородок, обрастающий щетиной (Марк опять перестал бриться), развернул его лицо к себе, глядя прямо в глаза прожигающим взглядом.

– Брешешь! А ну – колись! – грозно потребовал он.

– Да, правда! Правда! Мне только однажды попался истинно темный камень! Остальные все светлые! Купил я вас тогда! Очень я жадный был прежде – себе все хотел захапать. А теперь стыдно признаться.

– Да, пох на твои стеснения! Ты понимаешь, что ты этим подтвердил слова Хранителя? – оттолкнул Ястреб лицо Марка, смотря туда, где Хранитель одиноко брел размеренной походкой Бродяги, зримо неспешной, но не отставая от каравана.

– И че? – удивился Марк.

– А то, что Малыш – не обязательно темный. Да и ты можешь использовать не только тьму. Сумрак, мать моя женщина! Ну, ты же разумник, а не я! Ну, когда ты научишься прикладывать конец к носу, а? Вспомни, что сказал этот ископаемый реликтовый артефакт – нет разделения магии.

– Да? – удивился Марк, но тут же стал озираться вокруг. Но они уже давно были одни. Да и отстали теперь от колонны. Надо было уже нагонять.

– Все верно, сумрачный ты мой! Как Дед говорил – для служебного пользования. Перед прочтением сжечь.

И Ястреб опять залился хохотом безумца, хлопая Марка ладонью по спине, да так, что голова Марка дергалась. Ястреб ржал, как всегда, когда он вспоминал Старого и его вывернутые присказки, больше похожие на циничное издевательство над здравым смыслом.

На севере сгущался мрак. С земли поднимался грозовой фронт пыли, а на небе – настоящий грозовой фронт, притянутый магией Шепота. И вот – небеса пролились водопадом. Зацепило и поезд Белохвоста. Но Ронг открыл каких-то невероятных размеров Магический Щит. Под этой прозрачной крышей и успели выскочить из-под грозы. И тем оторвались от преследователей. Этой ночью наконец поели и спали на земле, а не на ходу.

Утром прибыла следующая партия поправленных бойцов. Тоже единообразно снаряженная, произведенная в соответствующие ранги, с наличием освященных Церковью соответствующих цепей на шеях.

Так, Корень не только вернул утраченную конечность, но и приобрел цепь Личного Достоинства. И свой герб: на щите с перекрещенными стрелой и мечом – черная куница. За что тут же был Ястребом прозван «Корнем Черного Хорька».

Прочие маги, как и Шепот, получили зримое подтверждение своих возросших показателей магического мастерства.

Белый и Ворониха напрасно ждали Синьку и Ниса. Не дождались. Пятого и второго Хранителя и не ждали, понимая, что лечение их будет не только долгим, но и сложным.

– А жизнь-то налаживается! – крикнул Ястреб, подавая Белому поводья коня.

Белый кивнул матовой чернотой шлема, скрывающего его эмоции. Постоянно светящиеся теперь бледно-синим светом глазные прорези не выдавали его глаз. И его слез. Он не думал, что его любимой грозила такая опасность, что за ее здоровье надо было бороться столь же долго, сколько за полчеловека, чем стал в последнем бою Нис.

– Не вешай нос, Серый Брат! – толкнул его Ястреб. – Она же – маг Жизни. Теперь помогает им. И учится.

– Да? – с надеждой в голосе воскликнул Белый.

– А то! – Ястреб сильно кивнул головой, демонстративно и показательно – утверждая свои слова.

Когда на человека действуют сильные эмоции, логика и разумность частенько просто отказывают. В этом нет ничего плохого – так устроены люди. Но именно в такие моменты люди часто и уязвимы. Склонны к ошибочности действий и суждений. Особенно это опасно, если на переживающем лежит большая ответственность.

«На то и нужны друзья! – подумал Ястреб. – Ниче! Прорвемся!»

* * *

Сбылись мрачные прогнозы Ястреба: земли Лебедя были в запустении. Так же как и в землях Змей, не спешили посыльные, не вели поезда купцы, не сновали по своим делами мастеровые люди.

И всюду памятники человеческой жестокости и безумию – распятые люди, посаженные на кол тела, нанизанные на кол головы, растянутые на земле, прибитые к ней копьями, повешенные на собственных кишках, угольки сожженных заживо, обглоданные человеческие кости у черных пятен кострищ и очагов, черепа, вскрытые, с вычерпанными мозгами. И все тела на подобных обелисках безумия вдоль дороги – со следами жесточайших пыток. Аура боли и безумия до сих пор витала вокруг этих мест, отчего маги морщились, как от укусов гнуса.

То, что город Предельный будет разорен, сообщили люди, освобожденные из плена Змей. Но в то, что он будет сожжен, не верилось. Зачем уничтожать то, что можно использовать? То, на что потрачен труд поколений? Зачем сжигать хлеб на полях, вытаптывать травы на пастбищах, зачем сжигать сады? Не вырубать деревья на дрова, а сжигать их – на корню, вместе с привязанными к стволам женщинами?

Не бывавшие в землях Лебедя сразу заметили разительные отличия архитектуры и манеры строительства мастеров Дома Лебедя. Оборонительные валы были оштукатурены, башни – каменные, дороги отсыпаны щебнем, стены города – каменные.

– Вот чего у нас навалом, так это скал и моря, – отмахнулся Белый и мрачно повторил: – Безжизненных скал и буйного соленого моря.

Вот и стояли каменные стены, как надгробья жителям города, вместо флагов и гербов – увешанные растерзанными, распятыми людьми, часто – со снятой кожей, со следами пыток огнем, с насаженными на колья головами, частоколом выставленными над зубцами стен и башен.

Город решили обойти по сожженным полям. В сам город пошел только поисковый отряд, возглавляемый Слетом и усиленный магами. Они надеялись найти – магией учуять – живых. Замуровавших себя в подземельях. Но для этого придется пробиваться через толпы свежих Бродяг.

Комок, теперь – Каменный Клык, пошел с ними, готовый опять выбивать в земле рвы для захоронения павших, а Марк и Ронг несли семена. Каждый из них скупил семена всюду, куда смогли дотянуться их руки во время их недавних «отпусков» на «Большую Землю». Сколько семян было в их рукавах, можно было судить хотя бы по тому, что Ронг жаловался, что стоимость измененных семян, и так немалая, выросла вдвое, причем по всей Империи.

Выживших нашли. Всех восьмерых. Один из них – малыш лет двух-трех. Его мать умерла, поя ребенка собственной кровью. Но ребенок выжил и смог дождаться спасателей. Жертва ее стала понятна, когда Марк сам принес мальчика, возвестив, что тот одарен к земле и огню.

О близости следующего города возвестили Бродяги, которых дозорные убивали – лихача, на всем скаку разваливая топорами или пиками.

Белый помнил этот город. Большой и богатый, по местным меркам, Пустошным. Город вырос на пересечении Дороги и реки Быстрой. Реки не длинной, узкой, но судоходной. Регулярно заиливающуюся реку углубляли маги земли или воды. На это властитель города Переходного средств не жалел – город жил с реки и Дороги.

Выбора не оставалось – узкую, но глубокую и быстроводную реку можно было перейти только по каменному мосту, вокруг которого и вырос город Переходный. Входили в город всей колонной, ведя бой на истребление с поднявшейся нежитью. И если бы не маги – не прошли бы. Нежить задавила бы массой бесчувственных к боли и ранам тел.

А так – получилось развлечение для магов. Каждый из них изощрялся, пробуя новые построения магических умений, новые заклинания или плетения, совсем не боясь потратить Силу, – Марк же был рядом. А скверна по городу текла – от оскверненного храма. Да и сам Марк развлекался, то взрывая Бродяг, создавая в них частицу Пустоты, то расчленяя их своими Клинками Отрицания.

Марк, наконец, выбрал название для этого магического оружия. Помог ему Хранитель. Он сказал, что эти «клинки» есть лучи какой-то то ли противоматерии, то ли противоэнергии. И способны на подобное только антимаги – разрушители. Объяснил заодно, почему Марк пробивал и рубил броню Паладинов, с которой не мог справиться Вздох Дракона, температура клинка которого была выше, чем в любом горне, выше, чем в жерле извергающегося вулкана. Клинки Марка не пробивали материю, не разрезали ее. Они мгновенно разрывали связи, удерживающие вещество, делающие его единым целым. Разрушали саму связанность материи, само течение энергий. И для этих клинков не существовало преград. Их не мог остановить никакой Магический Щит. Кроме Щита Отрицания. Который, опять же, может создать только разрушитель.

Ронг, Тол и Чума очень сосредоточенно слушали Магический Ветер, с отрешенным видом качаясь в седлах. Разумники ловили мысли разумных, Чума – биение сердец, запах живой крови в жилах. И указывали – где искать.

И живых находили. Переходный имел много больше укрытий ниже уровня земли, чем Предельный. Город жил богаче, люди имели большую потребность в скрытых, тайных подземельях. И многие затворники были живы. Хотя уже прошло много времени после падения города. Бродяги сильно воняли, многие люди, схоронившиеся в укромных местах без воды и еды, умерли от жажды и голода. А сколько из них предпочли умереть в схватке с нежитью, а не медленное угасание, терпя терзания жажды и голода, они уже не узнают никогда.

Трофеи и богатства не искали. Все это уже было выпотрошено и увезено из города Змеями. Но не только из-за этого не искали. Главным своим богатством – на сей момент – Белый считал людей. Именно поэтому позволил поиск выживших, но запретил поиски ценностей, чтобы не рисковать, излишне разделяя отряд. И так, воинов кот наплакал. Только за счет Силы магии выживали. Хоть в какую броню одень женщин, хоть какое оружие им дай, они даже против Сырых Бродяг – не устоят.

Походя, уничтожили и оскверненный алтарь. Марк выпил из него Силу, разлив ее по накопителям, которыми щедро одаривал магов отряда, сам алтарь Ронг забрал в свой Мешок, сказав, что знает, кто его может переосвятить. А сам алтарь – ценность. Большой каменный накопитель природного происхождения. Слабый. Не годный для переносного накопления Силы, но большим, целым куском способный накапливать в себе очень много Силы. Тоже – слабой плотности, но – много. Крайняя редкость. И бросать его на поругание – грех.

Никто и не спорил. Мало кто глубоко понимал таинства веры и Церкви, еще меньше было тех, кто хотел в этом разбираться. И почти не было тех, кто бы стал спорить с Церковью Триединого в вопросах веры.

Опустевший храм перестал излучать скверну тьмы. Стал просто большим каменным строением, сильно пострадавшим в бою – клирики этого города не приняли тьму, очень дорого продав свои жизни. Их исковерканные, растерзанные, усохшие тела так и лежали в храме, на тех местах, где и завершился для них их бой, или были развешаны вокруг безумцами. Клирики не стали Бродягами. И это многое сказало людям Белого. Прах служителей Света с почестями предали земле, похоронив в том месте, откуда вырвали накопитель алтаря.

Прочие останки сваливали в ямы, чуть присыпав землей и камнями, чтобы падальщики не растаскивали, затем засеивали семенами плотояда.

Из Переходного выходили в сумерках. Как бы ни было опасно двигаться по Пустошам ночью, ночевать в мертвом городе не хотел никто. Немногочисленные воины и маги просто не могли защитить уже за пять сотен женщин и детей. Среди выживших мужчин опять не было. Все пустошники встретили конец своего жизненного пути в бою.

И Белый был этим горд. Его люди показали достоинство и честь. А честь вассалов – честь их господина.

На ночь не останавливались. Бродяг крушили дозоры, усиленные магами, буйство Силы и масса людей распугивали Тварей, промышляющих ночью в Пустошах, но притягивали новых Бродяг.

Рассвет и первые лучи утреннего светила встретили щурящиеся от усталости люди – на ногах, спотыкающиеся через шаг. Но утро им принесло и новых людей. А вернее – возвращение старых знакомых: помолодевшую, обратно до юной девушки, Синеглазку, в очень дорогом и ладном костюме и броне, нисколько не умаляющей ее прелести, не превращающей ее в угловатого подростка, а подчеркивающей ее женственность, а костюм соответствовал своим убранством ее высокому положению – по левую руку командира.

И Ниса, гордо стоящего на своих ногах, с Посохом в руках, который он так и не выпустил из рук. Он смотрел на людей, командира, а особенно – на жену, с искренней радостью и обожанием. На его груди гордо лежал знак повелителя стихий. Не воды или воздуха, а – стихий.

Белый спешился, с открытым шлемом подошел к Синеглазке, внимательно разглядывая ее, будто в поиске дефектов, взял ее за плечи, немного покрутил, будто проверяя, не подменили ли мага Жизни, тихо спросил:

– Как ты? – при этом голос его сорвался.

Девушка улыбнулась очень доброй улыбкой, глаза засветились. Она ответила:

– Хорошо, мой владыка! Меня лечил и учил САМ Живчик! Я помогала лечить Бруску! Наш сын одаренный! – вывалила она Белому сразу все, что ее волновало.

Командир стиснул девушку до ее сдавленного писка. Под восторженный рев окружающих, любопытствующих.

Но, как всегда, самые приятные и дорогие для сердца и души моменты прерываются какими-либо неприятностями. Дозор сломал Сигнал. И отряд воинов и магов поспешил на помощь к призывающему подмогу дозору.

Сцепились дозоры Белого и Змей в распадке двух холмов. Змеи, безалаберно решившие перекусить, не выставив часового, не заметили приближения дозора, а вылетевшие на Змей дозорные были так обозлены видами следов безумств Змей, что, не раздумывая, вдвоем, пошли в атаку на десяток Змей. Хорошо хоть успели Сигнал подать.

Когда отряд добрался до места боя, боя уже не было – оба дозорных были биты и их собирались добивать выжившие семеро Змей, злые на гибель трех своих соратников, а больше – на опрокинутый котел с варевом.

Когда на вершину вылетели десяток всадников, Змеи бросили дозорных и побежали. Но злые были не только дозорные. Как ни кричал Ронг, как ни орал Тол, все были биты пиками в спины. А если совсем точно – пониже спины. Широкий трехгранный наконечник длинной пики не только лишал беглецов жизни, разрывая тела, но и чести.

А после этого все долго матерились, что поступили весьма необдуманно, пики были густо вымазаны и воняли. И чистить их было противно. А отмыть нечем.

Дальше двигались уже боевыми порядками. Но егеря Змей боя не принимали. То ли заманивая в ловушку, то ли опасаясь боя.

С каждым часом пути все чаще стали попадаться уже ожидаемые, но так и не ставшие привычными, следы издевательств Змеями над людьми, над здравым смыслом и над самой Жизнью. Те же распятые, лишенные кожи, посаженные на кол, сожженные, повешенные. А часто все вместе. Когда нашли ребенка, с которого сняли кожу, как барана, насадили на вертел и – жарили на костре, многим людям потребовалась помощь разумников и Вороних.

Люди просто сходили с ума. Всё это уже все видели. Многие слышали, трясясь от страха в своих укрытиях, но этот вертел был последней каплей. И людей удержать не смогли.

Женщины разобрали шиты и копья, подростки, закрепленные за воинами, в стрелковых расчетах, ездовые, конюхи, вестовые рвались в бой. Все они надевали красно-крестовые накидки, заматывали лица, как Безликие.

Ход отряда возрос вдвое. Люди чуть не бежали, толкали повозки. Навстречу дымам на горизонте. Понимая, что это горит очередной город.

А Белый помнил его название – Бобров. По имени его основателя – смотрителя Бобра. Из этого города родом был очень храбрый и очень честный юноша, которого Белый, за его доблесть, лично произвел и сам ввел в свой полк Бессмертных. Хотя парень был сыном обычного сборщика навоза. И имя имел совсем не звучное – Каш. Производное от какашки. Такой вот был шутник его отец.

Окрестности города были разорены, осквернены грязью, пытками, трупами и мусором. Поля, сады, посадки вытоптаны и сожжены, колодцы и родники осквернены разложившимися трупами, темными жертвоприношениями. Строения сожжены, разрушены настолько, насколько можно было разрушить каменные стены и ограды – на скорую руку. И всюду знаки тьмы.

Но самих Змей не было. Они оставили после себя только оскверненную землю. Бежали от кипящих праведным гневом людей.

У разрушенной башни, у засыпанного камнями проема валов отряд Белого встретил отряд защитников города. Одежда их и их броня несли следы схваток и пожарищ, лица были измождены, но взгляды и руки, удерживающие оружие, тверды.

– Кто вы, пришедшие под знаменем моего Хозяина? – хрипло крикнул всадник во главе отряда защитников Боброва. Он был полностью закован в кольчугу, на груди усиленную стальными пластинами, лицо его закрывал полный шлем. Рука его лежала на длинном мече.

Белый, удивленный, обернулся. Ронг держал стяг с красным полотнищем, трепещущим на ветру Пустоши. На красном фоне довольно искусно был вышит белый лебедь. Не нанесен краской, а вышит. Белый не смог не усмехнуться – и это Инквизитор предусмотрел!

– А кто ты, посмевший преградить мне путь? – крикнул в ответ командир.

Воин снял шлем, показывая вытянутое лицо, со свежим шрамом от стрелы на скуле.

– Ты? – удивился Белый.

– Я? – тоже удивился воин.

Повинуясь мысленному пожеланию Белохвоста, лицевая часть его шлема стала прозрачной.

– ВЫ? – воин всплеснул руками, конь под ним всхрапнул.

Воин повернулся к своим людям и закричал:

– Возрадуйтесь! Князь прибыл! Белой Хвост, наследник!

И слетел с коня, да сразу – на одно колено. За ним – перезрелыми яблоками с трясущейся ветки – посыпались бобровцы.

– Встань, Каш! Как ты оказался тут? Ты же – Бессмертный!

– Уже нет, князь, – покачал головой Каш. – Как не стало тебя, так нас всех, тобой поднятых, – взашей. Вернулся в Лебедянь. А кому я там нужен? Наемником идти противно. Вот, вернулся домой. Стал старшим мечом властителя.

– И где властитель? – спросил Ястреб.

Каш скосил на него глаза. Годы службы при дворе императора научили Каша правилу поведения. Он считал, что никто не имеет права влезать в его разговор с САМИМ князем!

– Это мой брат, Агроном, – махнул рукой Белый, усмехнувшись, – из Агропрома. Первый после меня.

Каш склонил голову в почтении, но глаза – хитрые. Уж он-то знал, что у Лебедя был только один сын. Возлюбленная императора умерла скоропостижно. А Лебедь, как и у лебедей принято, так и не смог больше полюбить. А брать наложниц он не стал. За что его некоторые – уважали, другие – посмеивались. Особенно, когда узнали, что единственный наследник нелепо погиб в обычной атаке, от рук каких-то мужиков.

– А властитель – там. Пройдемте, покажу… – Каш уступил дорогу, делая приглашающий жест.

Бобровцы повскакивали. Схватили своих коней, повели их во внутренний круг Боброва. Но недоуменно оборачивались. Их затруднение озвучил сам Каш:

– Князь, сколько полков прибыло с тобой? И почему в твоем передовом отряде столько женщин и детей?

– Нисколько, Каш. Нет у меня полков. Это все, что есть. Этих людей мы освободили из полона Змей проклятых.

Лица бобровцев вытянулись. И радость избавления в их глазах сменилась отчаянием разочарования.

– Вот он, властитель округи Перехода, – с поклоном указал Каш на столб с надетым на него телом. Голым, оскопленным, кожа с ног была снята, как чулки, моталась на стопах, живот вскрыт, кишками его была задушена голая девушка – дочь властителя. Но рана напротив сердца властителя и торчащие из волос осколки черепа говорили, что взять его живым Змеи не смогли.

Белый спустился с коня, преклонил колено перед останками властителя. Надо было что-то сказать, но спазм железной хваткой перекрыл горло.

* * *

– Вот такие пироги с котятами, Каш, друг мой! – закончил свой рассказ Белый.

Они сидели в Городском зале. Бобров был маленький город. Но сам Бобер был очень необычным человеком. Он не построил себе замка. Он построил весь город как замок. И жил в пристройке к Залу города, как обычный писарь Городского Совета. За это народ Боброва его уважал так, что его лик был гербом города, что вообще-то не приветствуется Церковью. Но клирики Боброва сумели убедить настоятеля княжества Лебедя на подобное послабление устоев веры, признав Бобра подвижником. И мощи Бобра были захоронены подле алтаря храма Боброва.

За столом сидели близкие Белого и близкие Каша.

– Каш, ты так и не выбрал себе Достойное имя и герб? – спросил Белый.

Каш лишь махнул рукой:

– Все мое скудоумие. Ничего путного в голову не приходило. А то, что приходило, зарубали писари Палаты Достойных – все уже было под этим светилом. А потом не до этого стало. А теперь тем более. Я же тут оказался старшим. Вдруг. Ваше, князь, научение, помогло нам, малым числом отстоять город, хотя более сильные твердыни пали. Их тут было в разное время от трех до двенадцати сотен. Все они умно делали. Даже осадные машины успели построить. Пожгли, твари, порушили город! Людей камнями побили. Заразные трупы в город бросали. Дух сломить нам пытались, вон, у нас на глазах – с властителем… А если их сотни сотен?! Сотни полков?! У меня в голове не укладывается!

Каш вскочил, заметался по залу. Он так и не притронулся к блюдам, что выставили на стол Марк и Ронг. Видя это, и его люди не притронулись к еде, хотя глаза их голодно блестели.

– Успокойся, Каш. Присядь. Вина выпей. Поешь. С голодухи дела не делаются, – сказал Белый.

– На сытый желудок, в отупевшую от жира голову мысли не идут, – опять отмахнулся Каш, но увидев обращенные на него взгляды бобровцев, сел, отпил вина, преломил хлеб. И его люди накинулись на еду, как голодные псы.

– Еще недельку, и мы тоже стали бы, как Змеи, есть своих жен, – простонал Каш.

– Жен? Ты женился? – спросил Белый.

Но Каш посмотрел на него удивленно. Он не понимал, какое это имеет значение?

– Все будет так, как должно быть, – сказал Белый, кладя руку на обтянутое кольчугой плечо Каша. – Потому не отчаивайся. Отчаяние – вообще грех, губящий душу.

– А как не отчаиваться?

– А вот так! – взревел Белый, обрушив латный кулак на столешницу, от чего вся посуда подпрыгнула.

Все бобровцы склонили головы.

– Мы еще живы, Каш! – Белый смотрел в глаза Каша, сжимая его плечо. – А значит, у тьмы не получилось! А отчаявшись – ты уже сдался тьме, пустил ее в сердце свое! Ты видел моих людей? Нас было меньше двух сотен. Половина – женщины и дети. Но мы захватили Ужгород! Сами не верили, но – взяли. И перебили там всех Змей. И город сожгли. А потом нас догнала тысяча Неприкасаемых и пара сотен конных Змей. И вот мы тут. А они – там. И из их тел дубы растут. Да, было нелегко. Да, многие погибли. Да, я сам – в очередной раз – убился. Но на помощь пришли друзья. Потому будем делать то, что должны. А там боги определят, чего мы достойны. Погибнуть с честью. Или победить с доблестью. Понимаешь?

Каш склонил голову. Бобровцы – с восхищением в глазах – тоже. Они еще никогда не попадали под воздействие воли такого высокородного, потому на них Белохвост оказывал влияние, близкое к шоковому.

Это Ястреб посмеивался. Он и сам был обучен такому же. А наличие поколений властных предков помогало ему и с большей силой давить властностью, подчинять людей своей воле.

– Потому, дорогой мой Каш, сейчас поешь, выпьешь, а потом готовь письма во все окружающие города и в Лебедянь. Пусть все – немедленно – уводят людей и увозят все ценное за Хребет. А Лебедянь готовит новобранцев и собирает полки. Вестовые птицы есть?

– Еще три птицы живы, – кивнул Каш.

– Вот и отлично, – кивнул Белый.

– Только не послушает никто, – вздохнул Каш. – Ты же, князь, знаешь нас, пустошников, нашу упертость. Никто не покинет отчий дом. Будут защищать его до смерти.

– Их право, – кивнул Белый. – Но их дети при чем? Женщины?

– А кому мы нужны за хребтом? – усмехнулся Каш. – Думаешь, я не просил у правящего твоего Дома помощи? И где она? Где? Где полки Лебедя?

Белый встал. Лицо его побагровело. Ястреб тоже перестал ухмыляться. Нахмурился. Давнее отличие приморского и равнинного народа Лебедя обернулось расколом и фактическим обособлением одной части Дома от другой.

Ястреб и Белый переглянулись. Все, как говорил Дед, все, как они и обсуждали – про транспортную связанность и культурную общность. Беспокоил наследников не столько этот случай, сколько подобные же трещины по всей Империи. И малейшее потрясение приведет к расколам. Уже привело. Не только к расколу, а к открытой ненависти и вражде. Обособленность Змей обернулась войной на истребление. И это только начало. Части страны ничего, кроме Престола Императора, не связывало.

И если, что делать с десятками тысяч людоедов, Ястреб и Белый еще как-то себе, хотя бы умозрительно, но представляли, то вот что делать с расползающейся по швам Империей – не могли никак сообразить, никак не представляли себе необходимых действий и мер для спасения своего наследства.

– Рыба гниет с головы, – тряхнул головой Белый. – Идем за хребет! Там и разберемся, кто, что, зачем и почему? Каш, я, конечно, понимаю – отчий дом, ё-мое, то да се, но, горелая плесень! Таких домов мы выстроим тысячи! Городов десятки! С кем я буду строить? Кому? Для кого? Понимаешь? Города – камни и бревна! Людей спасать надо! Людей, Каш! Земли мы вернем, города возведем! Откуда люди возьмутся? Бабы нарожают? Так их съедят. От кого нарожают? От трясущейся над златом плесени? Мне ты нужен! Твои люди! Ваши жены! Ваши дети! Именно такие – упертые, гордые, независимые и стойкие! Идем со мной, Каш, наводить порядок в Моем Доме! В нашей с тобой Державе!

Бобровцы попадали на колени, их мечи зазвенели на полу у ног Белого. Они вручили свои жизни Белому.

Потому что для мечника Пустоши меч – это жизнь! Без меча он – мертвец. Но у пустошников меч – больше чем оружие. Это – символ. Пустошь бедна. Людей, не приносящих пользу городу, властителю, обществу не прокормить. А меч – не плуг, не инструмент пропитания. Мечника кормит вся община. И меч должен за это общине – должен защищать ее. Если мечник не имеет чести, не способен исполнить то, за что его кормили, одевали, обували, снаряжали всем народом, отрывая от детей, то меч обретает нового хозяина, а предыдущий идет на удобрения.

Пустоши севернее хребта бедны и опасны. Потому люди тут суровы. Часто безжалостны. И «предназначение» для пустошников – не пустой звук, а смысл жизни. Предназначение! Пустошник должен жить для чего-то. Для кого-то. Для семьи, для общества, для князя. Именно поэтому они всюду складывают общины, держатся друг друга. И поэтому верны, честны, стойки и преданны.

– Каш, время играет против нас, – поднял Каша на ноги Белый. – Мы тут сильно плюнули в харю Змеям. Да так им обидно стало, что они очень сильно захотели увидеть цвет наших кишок. Там пыль по всему горизонту. Нам надо до мокрого сезона не только успеть уйти через узилище Перевала, а и разобраться с происходящим там, на побережье, навести порядок в тылу, собрать силы, укрепить узилища и встретить врага на выгодных позициях во всеоружии и всеми наличными силами и средствами. Иначе нас всех растопчут. Или сметут в море. Оценил объем работы?

Каш кивнул, сглотнул, кашлянул, спросил:

– С чего начинать?

– Готовить людей и ценности к отправке. С утра выходим.

– Не успеем до утра, – мотает головой Каш.

Белый пожал плечами:

– Мы… выходим. Заберем с собой тех, кто пойдет. Дальше – на вашей совести и чести. Думай, Каш. И одень обратно цепь Достойного. Я ее тебе дал. Пренебрегать ею – пренебрегать мной, моим словом и правом. Умаление моего достоинства. Не смей!

– Виноват, князь! Исправлю! Дозволь идти!

– Поешь хоть! Так и крохи в рот не кинул! – крикнул Белый уже в спину Каша.

– После! Некогда! – крикнул в ответ Каш.

За ним откланялись и его люди.

– А мы? – спросил Прибыток.

– Вам нужны мои особые приказы? Или хороший пинок под зад, чтобы мысли в голове закрутились? А? – повернулся к нему Белый. – Или ты чего-то не расслышал? К Синеглазке сходи. А лучше – к Чуме! Я ей подскажу, что с твоими ушами сделать! Повторяю для особо тупых – завтра выходим. На рассвете. За это время поезд должен быть сформирован, повозки должны быть исправны, груз – упакован и закреплен, люди – отдохнувшие и сытые, здоровые и знающие порядок. А если бобровцы не знают, что им взять, а что бросить мерзости на съедение, надо помочь, растолковать. А если не будет доходить через уши – постучи в печень. Все понятно? Вперед! Мы уже опоздали! Слышали – впереди тоже враги! И – тьма!

– А враги среди «своих» – самое неприятное, что может быть, – добавил Ястреб, поднимаясь. – Все сделаем, командир, не беспокойся. На себя беру. А тебе самое время посетить нашего мага Жизни.

Белый уже готов был взорваться криком, подумав, что все эти люди лезут со своими носами любопытными в его личную жизнь, но не увидел ни одной усмешки на лицах советников.

– Синеглазка за столь короткий срок столь многому научилась. И говорит, что теперь поняла, почему тебя скручивает постоянно. Увидела, когда помогала лечить Хранителя. А что ты так смотришь? Да, ко мне обратилась. К тебе же… на сраной козе не подъедешь! Иди уже! Обеспечь нам всем «отдохнувшего, сытого, здорового и знающего порядок» в собственной голове командира. Будь так любезен.

А вот теперь улыбались старшины, вставая, кивали командиру, тут же сбивались в группы, шли на выход, жарко что-то обсуждая, махая руками, жестикулируя.

– Наберись сил, брат, – хлопнул Белого по плечу Ястреб, – впереди намного хуже будет. – И пошел, напевая: – Если друг оказался вдруг и не друг, и не враг, а так! Значит, в горы его тащи! Ха-ха!

Белый смотрел на отражение светила на стене, накручивая локон Синьки на палец. Сам не замечал, как блаженно улыбался, слушая, но не слыша ее щебетание. Они заперлись на втором этаже в одной из комнат гостевого дома Боброва. За дверью стоял Лицедей с самой свирепой мордой, какую мог вообразить, с лицом того самого зверолюда, которого командиры считали своим братом.

– Ты не слушаешь меня, – Синька ударила кулаком в ребра Белого.

– Слушаю, – ответил Белый и тут же повторил пару последних фраз любимой. Этому он научился еще в университете. Спать с открытыми глазами и повторять последние слова преподающего.

– Врешь, – вздохнула Синька, садясь верхом на Белого и стискивая его бедрами. И довольно крепко. Циркачка.

Белый, лаская, провел ладонями по животу девушки, по грудям, наткнулся на цепь с новым амулетом.

– Накопитель? – спросил он.

– А я и знала – не слушаешь, – вздохнула Синеглазка, ерзая на нем. – Не надо, не поднимайся, хочу тебя полечить. А накопитель мне подарил Сумрачный. Видишь, какой красивый! Нежно-синий, большой сапфир. А люди того, Белого, мне его очень быстро в амулет переделали. Видишь, сплав рубиновой стали и красного золота. Красиво?

– Нет, – ответил Белый, – серебро было бы более к месту.

– Но тут – не для красоты. Это все же амулет. Поэтому такая сталь, такое красное золото.

– Не золото это, – Белый блаженно потянулся губами к соску Синьки, – медь это.

– И пусть. И привязка как раз завершилась. Амулет мне дает возможность постоянного использования силы накопителя. Не так, как у всех, – раз, и пуст. А как свой собственный запас Силы. В любой момент и любое количество Силы.

– Хорошо, – согласился Белый, повторив: – Хорошо!

– Ну, любимый, ну… Я же лечить тебя… А!.. Хочу!..

– Вот! И у Хранителей все кости и ткани изменены. Все органы работают иначе. Совсем иначе. Я даже не знаю, люди ли они?

– Люди. Ты же видишь, у меня тоже все изменено. И у Агронома. И у Паладинов Черного Братства. А если выберемся живыми из этой передряги, будем с тобой и Беспутным делать то же самое с одним мальчиком, одаренным к Свету и Жизни – разом. Пока он еще маленький. Чем меньше, чем младше человек, тем легче переносит изменение. Хранителей ломали уже отживших свое. Там смертность была запредельная.

– А тебя?

– Мне было шесть. Агронома меняли в четыре, хоть он и старше меня. На нем и испытывали новый способ изменения. А уж потом – меня. Когда отец стал императором.

– А Кащей тебя восстанавливал, как обычного. Вот и идет у тебя тело вразнос, не справляясь с разноуровневыми направлениями. Но теперь я знаю, что делать. Я смогу даже избавить Хранителя от его проклятия. Правда, руку придется отнять. Но я ему новую выращу! Такую же.

– Нет, – усмехнулся Белый, – не такую. Уже не такую. И второй Хранитель будет неимоверно силен, но уже никогда не сравнится с этим, черноруким. И как ты собираешься ее отнять? Кости его даже изумрудная сталь не перерубит. Жечь Вздохом? Лечить – калеча?

– Сумрачный отрежет своими полосками дымки, – отмахнулась Синеглазка.

– Не знаю, согласится ли Чернорукий, – Белый опять стал ласкать девушку.

– Опять? Белый, ты меня уже залюбил. Дополна! – застонала она.

– Откуда знаешь, что это сын? Да еще и одаренный? – спросил Белый, смотря сквозь просвечивающие в луче светила волосы любимой. – Там же срок – совсем ничего.

– Подозреваешь, что не твой? – Синька резко оттолкнула Белого, кувырком назад откатилась, села, укрытая волосами, как плащом.

– Ты заплачь, – усмехнулся Белый. – До этой выходки не подозревал. А должен был?

– Должен! Да, ты был моим первым мужчиной. Но не единственным! И у меня были другие. Не один! Это может быть и не твой сын, – кричала Синька, откинув волосы.

Белый встал, подошел к окну, глядя через него на суету людей Боброва. Его плечи поникли. Он не выглядел теперь величественно, как и подобает наследнику Престола. Белохвост проскрипел пальцем по стеклу.

– Я ошибся, Синя. Ошибся. Меня жизнь наказала. Старый высмеял. Если ты желала отомстить мне, живя с другими, нет у меня на тебя зла за это. Ты была в своем праве. Ты была свободна. Даже если понесла…

Он сел на подоконник, прижавшись к холодному стеклу спиной и затылком, закинув голову, с закрытыми глазами.

– Я приму его, – сказал Белый, – и воспитаю, как твоего сына. Как своего сына и наследника. Только не ври мне больше, милая. Никогда. Какой бы страшной ни была правда – она всегда лучше самой сладкой кривды. Не наказывай меня больше, прошу.

Синька, с криком и ревом, рухнула на колени перед сидящим Белохвостом, уткнув лицо в его колени, кричала:

– Прости меня! Прости, глупую дуру! Не было никого! Ты – единственный! Только тебя я ждала и любила! Это твой сын! Никогда не сомневайся! Я только твоя! Я верна тебе! Была и всегда буду!

Но Белый ничего не ответил. Молча поднял ее, ласкал и любил ее – резко и жестко, до крика. И уснул головой на ее животе. А девушка проплакала до утра, не в силах отмотать время вспять и не заронить семя сомнения в душу своего возлюбленного.

Какой бы благородный и великодушный ни был бы Белый Хвост, он – мужчина. Самец. Вожак. Собственник. И что бы он ни говорил – он не простит и не поймет. И семя недоверия уже легло в грядку его сознания.

Так думала Синеглазка, глядя в потолок.

И Синеглазка не могла теперь исправить этого, не могла забрать обратно брошенных, в сердцах, слов. Она хотела задеть Белого, увидев недоверие с его стороны. Но оказалось, что это была лишь тень ее собственных страхов. И эта тень теперь встала между ними в полный рост. И Синеглазка плакала по чистому счастью, которое сама же и затенила.

Но с первыми лучами светила, до первых петухов, пришло воспоминание лица Живчика, его удивление, что столь малый плод имеет столь много жизненной силы. Синька гладила руками свой живот, улыбалась, целуя спину отца своего ребенка. Мужчину, которого полюбила однажды и будет любить вечно. И ей очень хотелось верить, что так и будет!

Но с петухами пришла и суровая реальность. Закричали за окном люди, скот, заржали кони, заскрипели повозки, застучали какие-то люди молотками.

Взгляд и лицо проснувшегося Белого перестали быть ласковыми. Снова стали суровым лицом и холодным взглядом командира. И Синеглазка опять заплакала, опять прося прощения.

– Перестань, девочка моя! – очень тепло ответил Белый, собирая ее слезы губами – Это такая чушь, что не стоит твоих слез! Выкинь из головы, сейчас же! А-а-а! Подождут! Справятся, не маленькие! Иди сюда, мой сладкий мед!

* * *

Такое количество людей уже не умещалось на дороге. Люди шли и ехали верхом – по Пустошам, вдоль дороги. Но все новые и новые поезда нагоняли их, вливаясь в отряд Белого.

Пустошники опять доказали свою верность и исполнительность. Письма были запечатаны личной печаткой наследника, князя Дома Лебедя. И содержали прямой и недвусмысленный приказ – отходить со всей поспешностью за хребет, безжалостно бросая результаты труда поколений предков, могилы отцов и дедов, отчие дома – на поругание мерзости Тьмы.

Вой стоял над землями! Так невыносимо было пустошникам бросать свои города. Но еще невыносимее было предать Лебедя. И они уходили. Часто пешком, неся только детей и оружие, ведя на поводу скотину. Бросая все, что составляло их жизнь, но не в силах все это унести.

Тысячи и тысячи людей, бежавших в спешке. Белый сразу же схватился за голову. Не то, что обеспечить безопасность и пропитание – обеспечить просто проход такого народного исхода было невозможно.

Но надо было! Потому Ястреб собрал молодых парней и всех магов, что хоть сколько-то владели землей или телекинезом, и повел их вперед, называя этот отряд то пионерами – «Всем ребятам пример!», то – саперами, то – инженерными войсками, а то вовсе – стройбатом.

– А стройбат – это вообще звери! – орал он, захлебываясь от смеха. – Их весь Мир боится! Они настолько суровы, что им оружие не дают! Свои же боятся!

И закатывался смехом так, что невозможно было не смеяться вместе с ним. Но вот смысла этих шуток никто не понимал. Возможно, кроме командира, что тщетно пытался сохранить лицо. Под матовой чернотой шлема и светящимися полосами, обозначающими глазные щели шлема. И Марка, лицо которого меняло цвет и ходило ходуном гримас.

Наконец, метаниям Ястреба положил конец сам командир, утвердив название этих людей, как инженеров, присвоив им свой отличительный знак «инженеров» – перекрещенные меч и молот на фоне каменной башни с зубцами. И назначив над ними – временным полковником – Ястреба. А подполковниками – Комка Каменного Клыка, Молота, мастера Нима и мастера Камня Латного Артефактора. Но звание «подполковник» было тут же высмеяно и заплевано Агрономом – самым наглым из всех, остальные – молча кривились. Потому эти мастера стали… Мастерами. Старшими Мастерами Инженеров.

Инженеры двигались впереди потока людей, устраняя препоны, наводя переправы, расширяя узилища. К ним – от скуки унылого передвижения в бесконечном крике людей, детей, рева скотины и бесконечной удушливой пыли – сбежали почти все маги. Срочно учиться силой мысли и магией сдвигать горы, наводить переправы и засыпать овраги.

Даже Синеглазка пылко доказывала, что она «ну, прям, позарез» нужна инженерам. И логические словесные построения отказывалась слышать. Пришлось впадать в «припадок». Помогло. Тащилась теперь в пыли рядом с Белым, морща носик под шелковым платком, закрывающим от пыли лицо.

Показавшимся на горизонте скальным, белым клыкам хребта радовались, как завершению всех мучений. Но мучения только усилились. Все чаще попадались полузаброшенные города и городки. В них Белого ждали только властители и смотрители со своими воинами, уже отправившие свои семьи и имущество за хребет, как только получили приказ на это птицами. Потому пришлось идти по свежеразбитой дороге, поднимая едва улегшуюся пыль.

И встречали властителя командира совсем не радостными вестями – гарнизон Перевала отказывался пропускать людей за хребет.

Белый хмурился, мрачнел, пока однажды не зажмурился и, рубанув воздух рукой, не велел собирать Совет. Совет собрали в Зале города, который проходили, протекая его, обтекая по полям и посадкам. На Совете командир объявил, что отправляется вперед. Налегке, с малым и быстрым отрядом. «Расшивать непонятки». И определил порядок движения людей, назначив старших, ответственных. За движение людей, за питание, за здоровье. За безопасность. Все властители и смотрители с воинами остаются на месте – прикрывать исход. И идут последними. Егеря всех этих владельцев переходят в дозор, под начало Слета.

А Корень становится главой какой-то неведомой «контрразведки». Как потом, на ухо, сообщил Ястреб удивленному Корню – службы безопасности. Тот опять не понял. Тогда Ястреб, опять вздохнув, назвал вещи своими именами – Тайная Стража князя.

И вот отряд, под сотню воинов и магов, в который почти полностью вошли все участники вылазки за Мастером Боли, все – одвуконь, Пустошами, полетели к Перевалу.

– Да ты знаешь, что я с тобой, мерзость Пустоши, сделаю, за то, что назвался именем доблестно погибшего княжича? – кричал с привратной башни страж.

– Не знаю! – устало и разочарованно крикнул Белый. – Но очень хочу узнать! Спускайся! Докажи, что ты не пустозвон!

Никакие слова уже не действовали. И Белый, с отчаянием, понимал, что придется штурмовать собственную крепость, многие поколения, с самого Потопа, защищающую северо-западный проход на Лебединый Берег. А потерь и жертв при этом, избежать не удастся.

По эту сторону крепости уже кипели злобой тысячи человек. Не чужих. Своих же. Из-за чьей-то глупой выходки мерзнущие и голодающие тут, в неуютных горах, прямо на дороге.

– Последнюю возможность тебе даю, – крикнул Белый, – считаю до трех и выношу ворота!

– Попробуй! – раздался сверху смех десятка голосов.

И командир потерял хладнокровие. Удар злющих магов вынес сразу и внешние, и внутренние ворота башни. Командир махнул рукой. Паладины Черного Братства, но в красных накидках с белыми крестами, ворвались в башню, зазвенела сталь. Но потом в башню вошли Чума и Беспутный. И почти сразу же вывели стражей, с потерянными глазами, лишенных рассудка.

Злые бойцы в красных накидках растекались по крепости, разоружая, избивая и связывая стражу.

– Это обратимо? – спросил командир у Ронга.

Маг пошевелил пальцами. Взгляд стража со знаком сотника обрел осмысленное выражение, его глаза с ненавистью осмотрели людей вокруг.

– А-а-а! – оскалился он. – Дикари!

Белый ударил сотника кулаком в живот. И тут же – с ноги – по голове упавшего сотника.

– Дикари, говоришь? – усмехнулся он – Я – князь Белый Хвост, глава Великого Дома Лебедя, ты – бывший сотник! И ты унизил мое достоинство! Беспутный, не жалей его. Но мне нужно только знать – кто запретил пускать МОИХ людей на МОИ же земли?

– Я отвечу тебе, дикарь! – Сотник выплюнул зубы, выбитые бронированной ногой Белого. – Наместник императора не велел пропускать этих захребетников. Бесполезных, нищих лентяев! Пусть ползают по своей Пустоши.

Белый одним слитным движением выхватил меч и снес голову сотнику. И плюнул на его останки.

– Тупой, высокомерный выродок! – выкрикнул он, не в силах сдержать себя. – Заставил меня ломиться в собственный Дом, как лихому злодею!

– А твой ли это дом? – спросил Корень, снимая шлем. – Или он уже обжит твоими недругами? Со сгнившими сердцами и тухлыми душонками.

В ответ на эти слова командир снова вознес меч, но тут же опустил, пожал плечами, велел разумнику вернуть пленным связь с реальностью.

– Так – уже! – развел руками Беспутный. – Я осмелился предположить, что это зрелищное покарание бестолочи было бы полезно увидеть затухшим в своем болоте стражам.

Командир, сняв шлем, встряхнув отросшими за время пути седыми волосами, осмотрел выстроенных в четыре ряда стражей со знаками собственной принадлежности.

– Вы – мои. Но вы не пустили меня и моих людей в мой же дом. Виновны! – возвестил командир, почему-то горестно.

– Я видел княжича! – крикнул один из стражей. – Ты – не он!

– Да? – удивился Белый. – Ну, выйди-ка ко мне, раз осмелился голос подать.

– А я не боюсь, – страж раздвинул плечами строй, вышел. Был он уже не молод, волосы с проседью и в крови – разбили ему голову, когда брали в плен.

Страж встал перед седым командиром, довольно дерзко смотря снизу вверх, сказал:

– Ты не княжич!

Командир повернулся к Корню, потирающему свою новую ногу, натертую сапогом или седлом.

– Он так убедительно это говорит, что я уже сам верю, что я – не я, – усмехнулся Белый. – Я так сильно изменился?

– Еще бы! Еще год назад я увидел мягкого, пушистого, желтого птенчика, – усмехнулся в ответ Корень, выпрямляясь. – А сейчас – седой, матерый, битый жизнью и вкусивший крови коршун. Орел! Горный! Во-во! Особенно, когда так смотришь!

Они посмеялись, вызвав нешуточное смятение в рядах стражей крепости. Командир спросил Корня:

– Как думаешь, стоит доказывать?

– Время терять! – отмахнулся Корень. – Ничему не поверят. Посчитают магическими подделками. Посадим в подпол, пущай подумают! В каменном мешке хорошо думается. По себе знаю.

Командир покачал головой, стянул латную перчатку, надел на палец печатку, показал стражу загоревшиеся линии.

– Если и это тебе не указ, то нам не о чем разговаривать, – пожал плечами командир.

Страж смотрел на печатку широко распахнутыми глазами. Ряды стражи за его спиной подались вперед, ломая строй, не обращая внимания на направленные на них копья и самострелы. И то тут, то там падали на колени, утыкаясь в мощенную камнем поверхность внутреннего двора крепости.

– Корень, – сказал командир, чуть повернув голову, но смотря на спины склонившихся стражей, – запереть в подполы! Пущай подумают, верно ты сказал. Никогда не вредно. Остаешься тут. Наладишь службу. Как придут хитромудрые инженеры – сдашь им крепость, с моим указом – подготавливать Перевал к обороне. Тогда догонишь. По людям – сам определись, не малец уже.

По знаку командира ему подали коня, и он выехал из крепости во главе своего отряда, в очередной раз перетасовав его состав, благо Марк, порталами, вывозил и привозил тех, кто был нужен. А за ними человеческая река, как из прорванной плотины, потекла по горной дороге.

Уже в ближайшем городе, Подгорном Гнезде, стала ясна причина закрытия Перевала – перенаселение. Люди бежали от людоедов уже давно. И если пустошники цеплялись, с обреченной решимостью, за свои стены, то тысячи и тысячи других людей – нет. Их всем скопом называли беженцами.

Сначала принимали сносно и терпимо. Но очень быстро выяснилось, что имеющийся образ жизни, привычный порядок совместного общежития – просто не способен выдержать многократного переизбытка не столько ртов, сколько – рабочих рук. Молодых, полных сил рук, крепких и хватких. Слишком старые и слишком молодые просто не перенесли тягот и лишений пути. Люди же шли даже с самих земель Змей. И давно. С прошлой весны, как открылись проходы через горы.

И если раньше властители и наместник радовались такому наплыву дармовой рабочей силы, потому и скрыли от Престола начало исхода, то уже через пару месяцев выяснилось, что дармовая рабочая сила просто разрушила уклад жизни и труда. Обесценив труд вообще. И все пошло кувырком. Погасли горны кузнецов, плавильщиков, стеклодувов, печи гончаров, массово закрывались мастерские – мастера не могли получить требуемую, справедливую оплату за свой труд. Потому не могли купить уголь и материалы. Встали шахты и каменоломни – никто не покупал руду и уголь, а горнякам не на что стало закупать подорожавшие продукты. Купцы, отдав товары почти даром, больше не приходили в земли Лебедя. Ну, и собираемость податей соответственно прекратилась. Но всем этим людям хотелось кушать. Постоянно.

Вылилось это в длинные ряды виселиц, на которых болтались тела с табличками – «вор».

– Крах! – вздохнул командир. – А им ума не хватило придумать, как использовать этот уникальный шанс.

Близкие с любопытством смотрели на него.

– И как? – спросил Ронг. Самый смелый из них. Привыкший крутиться в верхах столичных общин, потому не костенеющий в присутствии КНЯЗЯ!

– Беспутный, ты не думал, как жил Мир до Потопа? Когда на тех же землях жили в тысячи раз больше людей? – спросил в ответ командир. – А я – думал. А Старый говорил, что в их мире семь тысяч миллионов человек живут. И он говорил, что не вся Земля освоена.

Задумался не только Ронг, но и Тол. Да и остальные – тоже. Хотя не каждый мог себе представить даже порядок числа большего, чем десять тясяч.

Видя отряд всадников, потянулись потоки голодных оборванцев, с протянутыми руками.

– И как? – упрямо повторил Ронг, поясняя: – Как прокормить всех этих людей?

– Старый говорил, что нельзя давать людям еду. Дать им надо возможность прокормить себя. Только так. Человек, не кормящийся со своего труда, ничтожен. И это – истина!

– Так их же труд и разрушил тут все! – воскликнул Тол. – Об этом же плакался властитель Подгорного Гнезда.

Командир осадил коня, открывая шлем почти полностью. Развел руками, закричал:

– Да оглянитесь вы вокруг, мать вашу за ногу! Зачем было разрушать уже имеющиеся мастеровые? Что за скудоумие! Посмотрите! Этот Мир – пустыня! Пустыня!!! Посмотрите! Тут все можно превратить в сады, в поля, поселения! Все побережье – в один большой сад! Не об этом ли мечтают поколения людей? Но им не хватало рук! Рабочих рук! Вот они, руки! Тянутся к нам! И как мы их использовали?

Он сказал «мы». Не сняв с себя ответственности за произошедшее. Не свалив всю вину на других, что все бы поняли, привыкли. Так делали все, всегда. Люди привыкли, что успехи и достижения – это властитель верно их вел, верно всех научил и все умно продумал. А если неудача, то всегда найдется тот, кто все сломал. Баран. И козел отпущения. Белохвост сказал – «мы». Вот за это эти люди и пошли за ним. Не за плату, не за выгодой. За служением.

Поняли это не только близкие князя. Даже попрошайки опустили руки, топтались в растерянности.

– Я – князь Лебедь! – крикнул командир громко, чтобы услышало как можно больше людей. – Я не буду никого кормить даром! Можете не тянуть рук – я не подаю. Каждый должен отработать право на жизнь – на моей земле, под моим знаменем! Хотите жить – работайте! Ломайте камень, чините дороги, возделывайте пустыри под грядки. Или идите служить в войско. Вот вам мое слово! И другого не будет!

И командир пришпорил коня. Знаменосец еще выше поднял стяг с белым лебедем на кровавом поле знамени.

Никто не заметил, что один всадник, с замотанным серым шарфом лицом, – остался. Как он спешился и пошел в народ, призывая людей выслушать его, возвещая, что он узрел истину – Путь к Спасению.

* * *

Город Лебедянь стоял на впадении реки Широкой в Южное море. И вырос город из пристаней и рынков. Только три поколения назад князи Дома Лебедя перенесли свой Престол из горного Белого Гнезда в Лебедянь, чтобы держать под контролем основной источник пополнения их казны. А также – основной источник жизни Долины Лебедей. Очень многие пути сходились в этом городе. Тут торговые пути с севера, пройдя Перевалом или проплыв по рекам, Широкой рекой – переплыв хребет, выливались в морские пути на юг. Именно тут купцы со всей Империи торговали с купцами Южных островов. Именно тут товары севера обменивались на товары с юга.

Но сейчас богатый, чистый и опрятный город было не узнать. Город был переполнен людьми, сильно замусорен и загрязнен. Торговые площади были забиты людьми, но не товарами. Везде болтались, смердя, повешенные. Смердили мусор, нечистоты, трупы людей и животных. Ни грязь не вычищали, ни убийц не искали. Стражи было не видно. Они просто опасались выходить в толкучку. В городе царила толпа. Алчная и жестокая, наглая и бесстрашная, подлая и безумная.

Пристани тоже были забиты. Но не кораблями и лодками, а тем же сбродом, уже осознавшим свою силу – силу своей массы и коллективной безответственности.

И все же их встречали. Большой отряд стражи и вельмож в цветах Дома Лебедя. Почти машинально Белый отметил отсутствие среди этих встречающих наместников. Обоих Престолов.

Встречал его Старшее Копье Дома, старый воевода, лучшие годы которого истекли еще при деде Белого.

– Хвостик, ты ли это? – щурил мутные глаза старик.

Именно он и дал такое бесящие Белого имя. Когда родился у Левого сын, глава Дома был в походе. Мать не посмела дать ему имя, называя его Беленьким, – за волосы цвета белого золота, за светлую кожу и светло-серые глаза. Поход Лебедя перетек в другой поход. А потом – еще. Когда Лебедь вернулся домой, малыш уже хвостиком мотался за Пестуном, древним Старшим Копьем. За бывалым ветераном битв и походов по старости лет и слабости от былых ран, оттертым со всех постов и служб. Но заслуженный воин не мог быть нахлебником, его деятельная душа требовала плодотворного занятия. И он нашел себе занятие – в пестовании наследника, помогая его матери, постоянно испытывающей недомогание от неизвестной болезни, больше похожей на проклятие. И старик Лебеденка и звал – Хвостиком.

Отец-Лебедь тоже не был хитровыдумщиком. Все мысли будущего императора занимали многие войны и обиды, что нанесли ему соседи и сам император Сокол, прилюдно насмехающийся над Домом Лебедя, называя его не иначе, как высокомерной, раздутой от злобы и жажды власти лягушкой. Прибрежным пресмыкающимся.

Так княжич и стал Белым Хвостом. Нелепым Белым Хвостом.

– Я это, старик! – ответил Белый, бережно обнимая Старшее Копье. – Рад, что ты жив. Рад!

– Мальчик мой, – слезы потекли из подслеповатых глаз старика, – мне сказали, что тебя убили. Дважды! Я не верил! Ты – единственное, что у меня было. Я и живу, чтобы увидеть тебя, внучек. Только я не вижу тебя.

– Трижды, старик. Трижды меня убили. Но так и не добили. Будем жить! И ты – живи! – Белый сказал в самое ухо старика: – Скоро прибудет моя жена, и ты увидишь моего сына. Выпестуй и его.

– Ты женился? – так же тихо спросил старик.

– Нет еще, – ответил Белый. – Хочу сделать это по-божески, в нашем соборе.

– Верно, внучек, верно! – Кивал старик. – Не по-божески все! Что они с твоим наследием сделали, уроды!

– Разберемся, старик! – процедил сквозь зубы Белый, проезжая мимо склоненных спин встречающих.

– Расскажи-ка мне, наместник, как ты сохранил МОЕ наследие? – спросил Белый, встав перед наместником, умудряясь смотреть сверху вниз, надменно, на наместника, сидящего на троне отца Белого. Трон стоял на возвышении, потому глаза наместника были на полметра выше глаз высокого Белого.

– А-а-а! – Наместник откинулся на спинку кресла. – Самозванец! Вот и не пришлось тебя ловить. Сам явился. Взять его!

Никто из стражи даже не пошевелился. Печатка на пальце Белого горела линиями Силы крови. Белый усмехнулся. Повернулся к Ронгу:

– Он твой. Ты знаешь, что искать. ЕМУ тоже будет интересно.

Наместник рухнул с кресла, трясясь в припадке, пенясь слюной.

– Падаль! – Пнул ногой корчащееся тело Белый. Он подошел к креслу, что символизировало саму власть княжества Лебедя.

– Собрать Совет? – склонился придворный.

– Рано. Хотя… Собирай! Что не послушать умных и зрелых мужей. Пусть научат юного княжича уму-разуму. Научат, как довести дело до крайности. И… это… покои мои готовы?

– Да, князь! Ваши прежние покои. А также покои князя, – опять склонился приказчик.

– А! Тогда лучше – к отцу. У него ванна больше. Людей моих разместить подле.

– Будет исполнено! – Еще ниже склонился приказчик. Он бы и на колени упал, как любил наместник, хребет не лопнет, но помнил, что Старый Лебедь не любил этого. А сын пошел в отца.

Совет, с первых же слов, перешел в крик.

– Что ты творишь, княжич! – кричал, потрясая пудовым кулаком, добротный и статный муж, глава Дома Селезней, Старший Топор Дома Лебедя. – Эта плесень из-за хребта и так сожрала нас всех! Ты же пустил вообще всех подряд! Да еще и злодейски взял свою же крепость!

– Познакомьтесь, други, это – Селезень, княжьей крови человек. Муж простой и прямой, как мой клинок, – сказал Белый, поворачиваясь к своим спутникам, стоящим за его спинкой кресла, – им мест за столом Совета не определили, а потом ответил Селезню: – Моя крепость открывает мне ворота. А теперь подскажи мне, Старший Топор, почему до сих пор не начат набор новиков? Где наши полки? Как ты собираешься защищать наши земли от сотни тысяч людоедов?

Селезень застыл с поднятым кулаком. Вздохнул, покраснел, грохнул кулаком по столу, сел, выдохнул, насупился.

Встал другой человек.

– Это Краб, – представил его Белый, – казначей моего Дома. Он нам сейчас объяснит, почему в казне моей мыши повесились.

Краб закашлялся. Да так и сел.

– Что замолчали? – спросил Белый. – Кто мне объяснит, что тут происходит? Вас десятки. Здоровы, упитаны, богато одеты. Значит, дела ваши в порядке. Тогда почему я ничего не понимаю? А? Вы же – Совет княжества. Вы же должны мне помогать? Чем? Молчанием?

– Дозволь, князь! – поднялся Водин, глава Дома Окуней.

– Да, конечно, только погоди секунду… – Белый выставил палец, слушая шепот одного из своих подручных.

Двери Зала Совета открылись, впуская целую толпу людей. Купцы, главы гильдий, глава Банка, смотритель причалов, рулевой Дома.

– Я посчитал неправым, что на этом Совете не присутствуют те, кому принадлежит этот город, – пояснил Белый, обратился к вошедшим: – Проходите! Прошу извинить нас, но придется постоять. Мы постараемся быстро. Продолжайте, уважаемый!

Водин, косо смотря на безродный сброд, пригнанный по велению сумасбродного княжича, кашлянул в кулак, заговорил, степенно и неспешно, как пристало говорить знатному и весьма важному мужу, облеченному тяглом власти:

– Слухи ходили разные. И о тысячах. И о тысячах тысяч. И о людоедах. Но не основываться же на слухах? А письмо твое, княжич, мы получили, но прости меня, как мы могли поверить? Погибший княжич пишет откровенный бред и требует невозможного! В тот момент, когда тут все пошло прахом!

– Ах, вот оно что! – Белый откинулся на спинку и закрыл глаза.

Ему стало невыносимо тоскливо продолжать это представление.

«А, собственно, почему надо играть это представление?» – подумал Белый и, не открывая глаза, положения тела не меняя, стал говорить, нудно, размеренно, как бы размышляя вслух:

– Слухи. А соглядатаев у вас нет. Егерей – тоже. Купцы тут не ходят. И некому собрать эти сведения и обдумать. Как же вам скучно живется, господа! То, что за год Змеи съели не только свои земли, но и всех соседей, ничего страшного. Бывает! Сколько должно быть воинов, магов, чтобы брать штурмом города? Одновременно – в разных местах страны. Быстро брать. А? Не думали об этом. Но вы же – не глупые люди. Умеете думать. Значит, думали о другом. Ну, бывает! Дома ведут вечную тяжбу друг с другом, кто с каких земель и городов будет кормиться, кто каких купцов грабить, хм, сборы накладывать. Это нормально. То, что гибнут одно за другим поселения, уже не других Домов, а прямо Дома Лебедя, – плевать. Тут же – беда! Купцы не приходят. Золота не стало! А то, что север просто съеден людоедами, бывает. Человек человека ест. Эка невидаль! Вы сами это делаете мастерски. Съедаете друг друга, деля управление над рынками и пристанями. Люди Лебедя за хребтом умирают, сражаясь с врагом, вопят вам, просят помощи. Да кто они такие? Захребетники поганые!

Белый открыл глаза, встал. В Зале – тишина. Казалось, никто не дышит.

– Я не буду судить вас. То, что вы делали, как жили, как вели хозяйство – нормально. Было. Только Мир изменился. А вы – нет. Может, это и ваша вина. А может и нет. Я не знаю. Но больше подобного терпеть не буду. Вы не соответствуете вызовам времени. Вы устарели. И оставить вас у руля корабля – преступление. Посему прощаюсь с вами. Со всеми. Навсегда. Дом Лебедя благодарит вас за службу и освобождает вас от вашего служения. Можете быть свободны! Советовать мне будут те, кто способен.

Многие советники встали, стали разворачиваться, чтобы выйти. Но вся толпа незнатных живой стеной стояла на месте, молча и терпеливо, тиская шапки, колпаки и шляпы в руках.

Белый, улыбаясь, ждал. Потому некоторые задержались у дверей. Остались послушать, что будет дальше, кучкуясь.

– Итак, с этим разобрались. Мне нужен совет по нескольким бедам, свалившимся на наши головы. Выслушаю любое мнение. Невзирая на происхождение. И судить буду – по сути высказанного. Беда первая – беженцы. Беда вторая – на нас идет невиданная рать людоедов. Пока это – основное. Что делать? Смелее, люди! Все мы ходим под взором Триединого, все мы – из мяса. Всех будут варить в одном котле.

– Надо собирать войска! – крикнул кто-то.

– Я тоже так считаю, – неспешно кивнул Белый. – Но казна Лебедя пуста, стараниями этих вот управленцев. Чем мне платить воинам и наемниками?

– Да на кол их, лиходеев! Кровопийц! Грабителей!

– Я тоже так считаю, – вновь кивнул Белый, пристально смотря на вжимающихся в стену вельмож, – но вернет ли это нам возможность набора рати? А кто будет казначеем? Ведь дурак и неумеха много хуже вора, но умного и грамотного. Так?

Одобрительный гул. Корень усмехнулся. Белый играл этими людьми, как Лицедей играет со зрителем. Но толчок в бок от Беспутного стер улыбку с лица Корня.

– Вон тот! – прошипел разумник. – Надо его проследить, взять. И всех его приспешников. Желательно – живыми. Не удастся – тогда хотя бы целую голову, свежую, теплую, пока совсем мозг не умер. И вон тот – явный – тоже. Остальные качаются. Хитрые. Нет у меня уверенности.

– Разберемся! – ответил Корень. – Народ – за нас.

– Народ – псина безродная, – возразил Беспутный, – служит тому, кто взнуздал и кормит. Но укусить может даже подающую корм руку.

– И не поспоришь, – вздохнул Корень, – завтра Серый их в ярмо будет загонять, за вилы возьмутся.

– А я о чем? – кивнул Беспутный и указал подбородком. – Смотри, а казначей – никто. Интересно, кто его кукловод?

– Команды кораблей пойдут к тебе, князь! – громко возвестил рулевой, традиционно управляющий пристанями и координирующий работу капитанов и штурманов (рулевых). – Без оплаты, пойдут от общин мореходов. Все одно от лихих набегов этих морских разбойников не стало ни торговли, ни найма, ни рыбалки!

– Ах, вот оно что! Так еще и лихой разбой на море! И я об этом узнаю не у капитана моего флота, не от своего рулевого, а от рулевого пристаней. А что делает мой флот? Те корабли, что всю жизнь строил Дом Лебедя? Где сам капитан?

– Пошли воевать разбой да сгинули, – ответил рулевой, выходя вперед.

– Так мы еще и без флота! Отлично! Отлично! Братья! – Белый повернулся к своим спутникам. – Явно сговор. Удар с двух сторон. Мы меж молотом и наковальней! С севера – сотни полков людоедов, с моря – разбойники!

– Сколько? – спросил Слет.

– Вот вы мне и ответьте. Раз больше некому! Но, судя по тому, что флот мой сгинул без вестей – все. Все, сколько есть в этом море. Да и в логике Пауков это. Рулевой! Ты, верно, знаешь, как поднялся твой отец при моем отце. Если поручу тебе взять на себя тягло работы с капитанами, сдюжишь?

– Раз больше некому! – усмехнулся рулевой, повторив слова Лебедя, вышел к столу. – А не сдюжу, другого поставишь! Мне память отца чернить не престало!

– Занимайся! Раз море для нас закрыто – на земле будете служить.

– У капитанов требование… хм… просьба. Оставить команды такими, как они есть.

– Пусть будет. Тебе отвечать. Не передо мной. Перед отцом твоим. И Триединым.

– На земле? – спросил Кил, судостроитель. – Мы не будем восстанавливать флот?

– Будем, – кивнул Белый, – когда-нибудь. Не сейчас. Построить флот, способный воевать с Южными островами, – невозможно. Тогда зачем?

– А как кормить людей? – воскликнул кто-то из-за спин.

– А вот вы мне и скажите! Чем мне кормить людей? Вам императором даны были тихие и спокойные десятилетия! Вам был дан флот и войско! У вас был главный торговый путь с севера на юг! ГДЕ?!

Белый взревел так, что зазвенели стекла.

– Где всё?! Как вы так все бездарно проикали! Не казню вас не потому, суки мерзкие, что простил, а потому что казни, достойной содеянному, не знаю! К вам пришли тысячи и тысячи рабочих рук! Что вы сделали с ними? Распахали все побережье? Разбили сады? Виноградники? Возвели города? Усмирили горы? Проложили дороги? Укрепили рубежи? Вы!!! Вы не способны! Ни! На! Что! Падаль! Падаль!

Белый Хвост, задохнувшись, махнул рукой, отвернулся и некоторое время потратил на обретение контроля над своими эмоциями. Когда он снова заговорил, голос его все еще срывался от злости:

– Вы людей превратили в говорящий скот, в бродячих собак! Вы разрушили все ремесло, погубили флот, торговлю! У вас не работает ни одна служба! Где егеря? Где стража? Где Тайная стража? Где очистка города? Где Ставка? Где Служба мореходства? Где клирики? Где Слово Триединого? Мрази! Ох, и мерзость! Я уже сам верю тому, что говорят, будто людоеды эти – кара вам, паразитам рода людского, от богов!

– Командир! – вперед вышел Корень, умышленно сегодня вырядившийся обратно в свой цирковой нелепый костюм. – Может, ну их?! Пойдем дальше? Пусть Тьма очистит эти земли от мерзости. Пустоши большие. Их проще поднять, возродить!

Рулевой, молча, боком, просеменил вдоль стены, встав за спину спутников князя. Его маневр попытались повторить наиболее быстро соображающие из приглашенных на этот Совет, но были встречены непониманием – острых мечей. Тогда они бросились ниц с истошным криком:

– Не губи, князь! Не оставь на погибель!

Белый ходил вдоль склоненных спин, перешагивая через них, очень тщательно всматриваясь в складки натянутых сюртуков, будто пытаясь найти в них изъян. А может, крылья или хвосты искал? Потом быстро вернулся к креслу во главе стола, сел и возвестил:

– Как бы ни было прискорбно, брат мой, но это мой дом. Дом и могилы моих предков. А эти, недостойные – мои люди. Вверенные мне отцом моим и Триединым. И мой Долг – служба им. Хотя они и не считают своим долгом службу мне. Потому не пойду я. Но с сего дня иначе все будет. Хотя очистка этих земель, этих людей, катарсис необходим. И если этого не сделает Тьма, то сделаем мы. Грядки надо не только удабривать и поливать, но и полоть от сорной травы. А тут, за бурьяном сора, урожая совсем не видно.

– Эх, – вздохнул Корень, засучивая рукава, – предстоит самая мерзкая работа – разгребать сор людской.

* * *

– Нашел! – закричал Беспутный, врываясь в помещение, прервав обсуждение.

– Что нашел? – спросил командир, тряхнув головой, чтобы переключиться с разговора о коллапсе хозяйственной жизни на Ронга.

– Ты просил найти воеводу и флот. Я нашел. Один из этих… сущностей мерзостных… помнил, что как раз упоминаемый тобой полководец жив еще. И теперь я примерно знаю, где он.

– Флот? – Белый даже вскочил и стал бегать вдоль панно с батальной сценой, от избытка чувств.

– Их эти дятлы отправили захватить остров Чаек.

Белый стал материться, круша кулаками ни в чем не повинный шкаф. Звякала сминаемая посуда.

– Они его и взяли, – продолжил Беспутный. – Вот и сидят теперь на острове, зажатые всеми силами объединившихся Южных островов.

Белый оставил несчастный шкаф, сел, схватился за голову. Потом расчесал волосы пальцами, хлопнул по столу ладонями:

– Чувства, конечно, хорошо дают почуять, что мы живы, но они бесполезны совершенно! Будем мыслить плодотворно. Флот жив. Последнее поколение кораблей отца – не просто утопить. Трехпольные, огромные, с камнеметами, огнеметами, магами. Одних гребцов – почти сотня. А раз флот жив, то не все потеряно. Надо их оттуда доставать. Силой? Не думаю. Языком. Хитростью. Мудростью. Кого послать? Кого послать? Самому?

В ответ – дружный рев, что самому – никак. Тут невпроворот дел! А без князя, не только как знака власти, олицетворения нового порядка, но и опыта его, его идей – просто все опять завалится, не начавшись. И спасение флота будет как мертвому припарка.

Князь повернулся к Нису и прячущейся за его спиной Чуме.

– Ты можешь передать сообщение Агроному или Синеглазке?

– Лучше – Агроному, – ответила Чума, показывая свое личико, окантованное платком, – мне нравится, когда Птица-Ящер в моей голове.

– Вызывай его сюда! Срочно! И ее! – велел князь, тут же отвернувшись от Чумы, бросил Беспутному: – Пошли искать воеводу.

Но сильное возмущение магических потоков, настолько сильное, что даже Белый его почувствовал, раскидало всех по кучкам вдоль стен. Люди плотной стеной спин закрыли князя, выставив мечи, Нис начал призывать элементаля.

Но тревоги были напрасны – из воздуха соткались сразу узнанные силуэты, а потом появились и сами люди – Хранитель, завернутый все в те же ветхие лоскуты, Агроном, в мятом доспехе с одним наплечником и в шлеме, и – величавая, но такая же тонкая – Синеглазка.

Белый сплюнул на пол:

– Ек-макарек, Птица! Я чуть свежее белье не обмарал! Ты зачем нас так напугал?! – крикнул он Ястребу.

– Ты же сам сказал – срочно! – ответил Агроном, так кивнул всем, будто только вчера вечером расстались, прошел к столу, схватил с него румяное яблоко, с хрустом откусил сразу половину, да так, что рот закрыть не мог. При этом он еще и говорить пытался: – А ты же не барышня чувственная. Срочно – значит, тут у тебя совсем без меня завал.

– Не то слово! – ответил Белый, приобняв сначала Агронома, а только затем Синьку. – Я уже хотел просить магов разделить меня на дюжину маленьких командирчиков, чтобы успеть сделать хоть что-то!

Агроном хмыкнул, жуя яблоко так жадно, что яблочный сок тек по небритому подбородку:

– Ботва пресная уже ускребла! Ну, вот мы и поспешили. Да еще и Ископаемый Динозавр, да-да, вот этот вот, сказал, что помочь может. Я и не думал, что тут же и окажемся рядом с тобой. Вот так – и сразу!

Хранитель склонил голову:

– Сила и умение возвращаются ко мне. Благодарю тебя, юный владыка. За суженую твою.

И он показал сильно посветлевшую руку.

– Я попыталась, – потупилась Синеглазка. – Ты же не велел руку отнимать. Получается. Может, и совсем избавим уважаемого…

– Хм-хм! – кашлянул Белый.

– Ископаемого Реликта, – подсказал Хранитель.

Агроном разжал рот, стреляя вокруг себя вылетевшими изо рта жевками яблочными.

– Ох, звиняюсь! Ну, колись, Серый, что стряслось? – спросил Агроном, с сожалением откладывая яблоко.

– Как обычно – все и сразу. Пошли, по дороге обсудим. Беспутный, сделай нам тихо. Синя, Чума – со мной. Остальные – продолжайте работу.

– Это – точно он? – спросил командир.

– Он, – кивнул Беспутный на тело скелета, обтянутого кожей, лица которого не было видно в грязных, спутанных волосах и бороде.

– Он под дурманом, – сказала Чума. – Очистить ему кровь?

– Конечно, – кивнул князь, – и рассудок ему надо поправить. К сожалению, это лучший стратег Лебедей.

– Стратег? – переспросил Беспутный.

– Воевода. Военачальник, – пояснил князь. – Нам с Агрономом везде не успеть. Да и нет у нас опыта столь масштабных, столь многочисленных воинских построений, сражений столь значимых. А на таких уровнях срабатывает тот самый эффект масштаба. А там – качественное изменение. Непостижимое. Тут опыт нужен.

– И не говори! – согласился Ястреб. – Ты да я, да и твой Зуб, Каш – ну, генералы. Дивизия, может, корпус. Когда-нибудь. А там – столько проблем повылезает, что держи крышку черепа руками!

– Иногда я вас совсем не понимаю, – выпрямился Ронг. – Это язык Алефа?

– И их знания, – кивнул Агроном. – Как он?

– Разумен, – склонил голову Ронг. – Нам выйти? Сразу столько людей могут его опять запутать. Он блуждал в спутанном сознании слишком долго.

– Синя, Чума, подождите за дверью, – велел князь. – А ты прикинься, что тебя нет. Как в тот раз.

Ронг щелкнул пальцами и исчез. Узник каменного мешка и собственной черепной коробки зашевелился, подергавшись, сел. Сквозь сосульки грязных волос были видны вполне разумные глаза.

– У тебя печать Лебедя, – тихо просипел он. – Ты похож на него. И на мать. Здравствуй, Белый. Говорили, тебя убили.

– Вот! – Князь поднял торжественно палец. – А я – о чем? Знай наших! Нас так просто не сломаешь! Здравствуй, Тихий Еж, Сокрушитель Крепостей, верный воевода Дома Лебедя! А слухи о моей смерти были несколько преждевременны. Как и о твоей. Ты нужен мне.

– Меня нет, мальчик мой. Нет. Они уничтожили все, что у меня было. Они сохранили своих родных, а я не смог предать твоего отца. Они убили всех! На моих глазах. И меня. Видишь, мои ноги не ходят. Руки не гнутся. И они свели меня с ума.

Белый обменялся взглядами с Ястребом. Тот кивнул:

– Удавка Лонеса Петли. Тот же прием с заложниками.

– А ты похож на своего прадеда, Дракон. И вы – вместе. И это хорошо. Это радует. Самая страшная угроза для Империи вами устранена, – шептал Тихий Еж.

– Наша возможная вражда – пшик против того, что происходит! – отмахнулся Белый. – Ты – нужен мне. Я не смогу вернуть тебе твоих родных. Но мы можем вернуть тебе здоровье. У нас есть сильный маг Жизни. Мне нужно твое служение.

– Я твой, – прошептал Тихий Еж, – и всегда был и буду верен.

– Хорошо, – Белый ударил каблуком в дверь узницы. – Девочки, он ваш. Верните мне этого человека.

– Узника замка Ив, – усмехнулся Агроном, – графа Монте-Кристо.

– А это – что? – спросил проявившийся Беспутный, тем немного испугав узника.

Агроном покопался в карманах, протянул кристалл:

– Сам посмотри. На досуге. Крышу сносит надежно. Особенно – общий фон. А корабли! Без весел! Блин, там столько того, что даже понять невозможно! Грохочущие и дымящиеся трубки, что без магии убивают на расстоянии!

– Ужас! – ответил Беспутный. А голос у самого дрожал. Он нетерпения и предвкушения. Шаги их по ступеням стихли.

– Ну, сестренка, начнем? – потерла руки Чума.

– Прямо тут? – удивилась Синеглазка осматривая вонючий склеп.

– А чем тебе тут плохо? Князь сказал «нужен». А у него всегда вчера. Ну, Монте-Кристо, готов к ночи любви с двумя самыми сильными и страстными магами Дома Лебедя?

– Монте-Кристо? – тихо усмехнулся Тихий. – Верно. Тихий Еж умер. Но, девочки, любовник я никакой.

– Мы тебя усыпим и все сами сделаем, – отмахнулась Чума, снимая платок со своих сожженных волос.

– Почему ты не хочешь волосы вновь отрастить? – спросила Синеглазка.

– Как память, – прошипела Чума, уже погрузившая Тихого в магический сон и начавшая очищение его организма. – Что высоко задранный нос приводит к невосполнимым потерям. К боли, которую не перенести. Если бы не друзья твоего князя, развоплотила бы себя. Нис для меня – все.

– А Сумрак? – спросила Синеглазка, с сожалением бросая свою броню и куртку на грязь пола.

– А Сумрак – это Сумрак, – вздохнула Чума. – Там все сложно.

* * *

Никуда Службы не делись. Все они были. Пусть и обезлюдевшие, возглавляемые ничтожными ставленниками людей, названными молодым князем падалью, не получающие уже более полугода ни монеты на свое содержание. Это молодого рулевого, сына того самого рулевого, ближайшего советника императора спихнуть сложно и чревато, а вот прочих смещали легко и отработанным способом, но и Служба мореходства, даже при рулевом тоже бедствовала, тихо погружаясь в пучину мздоимства.

Но Службы были. И известие о разносе, устроенном князем на Совете, восприняли с ликованием. Пришлые, поставленные для получения золота, снятия пенки с наваров, сами исчезли сразу, как по городу разнеслись слухи. А после этого пришли близкие князя, налаживать работу Служб. Даже с людьми сложностей не возникло. Только бросили клич – вернулись все, кто покинул Службу, кто пытался найти лучшую долю на стороне. Но сейчас бедствовали все. И пусть князь ни словом не обмолвился об оплате, люди стояли у дверей домов Служб. Все знали, что казну давно разворовали, многие знали, как, куда и кто растаскивали. Не за платой шли люди. За службой.

Именно поэтому уже вечером по городу стали шнырять служащие в форменных накидках. И им вслед смотрели с завистью. У них была работа. Когда-нибудь им все же заплатят. А значит, семьи этих людей не опухнут от голода.

А потом объявили о наборе новиков не только в уже привычные Службы, но и в новые, незнакомые Службы. Привычные – стража и войско. Новые – Служба очистки, Службы путей, землеустройства, землеведения, водоподведения, ливнеотвода, строительства, вестовых, каменоломен, горная, какая-то Службу просвещения. И еще одна стража – пожарная.

Народ забурлил, обрадованный. Но тут же пошли слухи, один страшнее другого. И народ Лебедяни закипел. Потому как говорили, что работы предстоят рабские – ломать камень, копать руду, строить дороги и здания или вовсе – перелопачивать землю, рыть каналы и месить грязь, но все – бесплатно. Бесплатно! Как раб! Князь хочет их поработить!

И люди, как реки, зажатые в улицы стенами зданий и оград, текли к Месту Империи – главной площади города, огражденной величественным собором, крупнейшим на юге Империи, и величественным Залом Города, возведенным в соответствии с былым положением города – южной столицы.

Князь их встретил, стоя на балконе Зала Города со своей разношерстной, но сплошь юной свитой. Его голос, явно усиленный магией, призвал народ к спокойствию. И возвестил, что им всем грозит невиданная прежде угроза: войска невиданной силы и свирепости шли на них с единственной целью – поголовное уничтожение. И съедение. А после этого ждала всех бедолаг судьба освежеванного Бродяги.

Над площадью, в огромной сфере иллюзии – все могли это зримо увидеть. И реку освежеванных мертвецов, и ровные ряды одинаковых бурых воинов, и памятники бесчеловечности Змей, их нечеловечески безумной, непостижимой жестокости. Ужасные, невероятные зверства, от которых стыла кровь в жилах.

Князь призвал людей объединиться. Это и завсегда все согласны. Но вот дальше князь стал нести такую придурь, юношеские прекрасные мечтания, что народ приуныл. Князь объявил, что работать надо всем. Это понятно. И работать надо даже женщинам и детям. И это привычно.

Но то, что работать надо не за монеты, а за какие-то «деньги» – ни в какие ворота не лезло! Князь не собирался платить за работу и службу! За отработанный день где-то, кто-то будет отмечать этот человеко-день. На этот «день-га» можно было получить обычную миску еды, которая принята в походе для щитоносца. И все знали, что за питание у новиков-щитоносцев. Что войско грабит и объедает все, через что проходят.

Народ забурлил. Рабство! Работа за еду!

А когда князь объявил, что запретил хождение вообще всех монет в землях Лебедя до окончания войны, народный гнев потек из кипящего котла их возмущения. С шипением и свистом, с криками, улюлюканьями и первыми летящими камнями.

Тут же раздались крики, что нет никаких людоедов. И что это и не князь вовсе! А самозванец, что захватил подлостью Престол Лебедя, магами своими запутав всем головы. И все это – чтобы поработить их, свободных поморцев!

– Бей! – истошный крик взорвал людей.

– В Пяти Горах так же было? – спросил Белый у Марка.

Они по-прежнему с балкона смотрели на беснующуюся толпу.

– Ага. А зачем им изобретать что-то новое? Если исправно работает уже проверенное, – Марк ежился, как на холодном ветру. Похоже, что боязнь толпы у него теперь надолго.

– Только они не рассчитывали, что мы сами используем их же прием против них, – сказал Ястреб, хищным пернатым смотря на толпу внизу, отгороженную высотой и прозрачным Щитом Разума Беспутного. – А плохо подготовленный, несвоевременный удар много хуже вовсе не нанесенного удара. Что?

Ястреб посмотрел на Белого, усмехнулся:

– Не я такой умный. Это – Дед. И Престол. С этим, Белым Святошей. Они все придумали. Вон, через Беспутного передали.

– А что тогда не видно клириков?

– ТОТ их чистит. На упреждение, как и мы. Он уже тут, вот копчиком чую его след! Гля, ворота собора вынесли! Ха-ха!

Вместо безобидных служителей-молителей Триединого толпу встретила Стена Щитов Черного Братства. Их молоты и топоры – крушили всех подряд, не разбирая, кто злодей, а кто заблудший.

Вой и стон разнесся над площадью. А когда в небе раскрылся огненный цветок, полиняв из белого в желтый, красный, потом – в синий, и рассыпался, толпа взвыла еще раз.

Улицы были забиты людской рекой так плотно, что входящие в город войска пустошников, полки Лебедя, стража вызывали неизбежную давку. Люди попытались бежать от ощетинившихся копьями стен щитов, но куда? И началась давка.

Люди топтали друг друга, их убивали, избивали, вязали воины и стражи. Ливневые водоотводы заполнились кровью.

– Ну, вот! – вздохнул Князь. – Верно говорил Старый, что надо бояться своих желаний. Особенно их исполнения. Не хотел я быть Белым Карателем. Буду Кровавым.

Понуря голову, он ушел с балкона.

Три дня воевал князь с собственным городом. Три дня – в реку и море – лилась кровь. Улицы были так густо покрыты телами убитых, что ходили прямо по трупам.

Пленных людей вязали в большие гроздья, уводили из города, собирали в оврагах и котлованах, оставшихся от выбранных выработок. Их охраняли злые пустошники, за малейшее неподчинение, безо всякого сожаления избивая людей. И убивая. И не только поморцев, но и своих же, пустошников, что пришли сюда уже давно, бросив могилы предков на произвол судьбы и поругание – без приказа князя.

Еще кипели яростные схватки на улицах города, его площадях, во дворах и в его садах, а пленных уже потрошили разумники и клирики, слившиеся во взаимной жестокости к связанным людям. Они проводили проверку на верность Триединому, а фактически Силой считывали воспоминания людей. И для людей это было не только стыдно, неприятно, а невыносимо больно. Вплоть до того, что место проведения проверки постоянно сдвигалось в сторону, прошедших проверку приходилось отмачивать в реке, а прежнее место засыпать землей.

Не прошедшие проверку блаженно улыбались, пуская слюни, лишенные разума. Прошедшие проверку – отмытые и покормленные – на Лысой горе рыли могилы рядами, куда своим ходом доставлялись безумные приговоренные, сами спускались в могилу, где копье палача завершало их путь мучений. Клирики же сажали в тела казненных желуди, после чего останки хоронили. Ровные, длинные ряды быстро заполняющихся могил опоясывали пологую, невысокую, покрытую нанесенной Потопом, но бесплодной землей, гору, пыль с которой – каждый раз при северном ветре – накрывала город.

Конечно же большая часть плененных людей проходила проверку. И в зависимости от тяжести их вины их и распределяли. Почти безвинные, заблудшие копали могилы, таскали и хоронили тела, потом возили тела убитых из города, впрягшись в повозки по четверо, вместо коней.

А те, чья вина была серьезнее, но немедленной казни все же не стоила, были связаны снова в вязанки и отправлены в горы. В каменоломни. Пожизненно. С возможностью освободиться через десять лет. При покладистости. Но для отправляемых на эту каторгу десять лет в каменоломнях – это и есть пожизненное.

Тысячи и тысячи людей. Не разбирая возраста, пола, положения в обществе, все поголовно проходили проверку. Писари записывали за каждым его грехи. Но писарей не интересовали прелюбодеяния и измены супругам и прочие, подобные этому, слабости людей. Их интересовали только измены Свету и князю. Подлость измены и воровство. Ну, и злодейские убийства.

Прегрешения людей записывались в толстые амбарные книги за их именем для дальнейшего определения тяжести их искупления судом. И отправляли работать.

Через три дня город вымер. Только трупы людей на улицах и крысы. Даже подземелья Ночного Двора были вычищены от человеческих отходов.

– Сжечь бы все! – сказал князь, глядя на это. – Да заново выстроить.

Опять забывая, что следует опасаться собственных желаний, особенно – их исполнения.

На четвертый день в землях Лебедя началась новая жизнь. Жизнь осажденной крепости, где даже у младенца были только обязанности и долг. Совсем без прав.

Князь лишил людей даже права на самоубийство. Потому как руки и жизни всех, всех без исключений людей, даже князя и его еще не рожденного сына, принадлежали Триединому и его наместникам на этой земле – князю Белому Лебединому Хвосту и новому наместнику Престола Триединого – преподобному Ронгу, Знающему Путь Света. (Самому впавшему в невменяемость от своего нового тягла и в лоскуты порвавшему три рясы наместника. Но клирики упорно тащили новые рясы, пока Ронг не смирился.)

А после ритуала посвящения Ронг стал еще и неслабым магом Света, щедро используя заемную Силу Света Триединого, переосвятив алтари, собранные в погибших городах. Собор, спешно чинящийся после городских боев, засиял Светом, разливая на город благодать Триединого, зримо убеждая поникших людей, на чьей стороне светлые боги.

Сан духовного служения принял и брат Хранитель. Не бывший чернорукий, охотно откликающийся на имя, присвоенное ему острым на язык Агрономом, – Реликт Ископаемый, а другой, вылеченный Живчиком, но почти утративший присущие Хранителям свойства, сохранивший несгибаемую и могучую Силу Духа. Принявший духовное имя брат Пересвет. Ведь это он установил Духовную Связь между Пятым и его друзьями, а не Мастер Боли, как думали они раньше. Тем и спас себя и Пятого.

* * *

Белый ходил вдоль большого стола, на котором была изображена его страна. С ее горами, скалами, долинами и городами. Пользу, особую зримость подобной хитрой выдумки оценили все. Оказалось, что читать карты способны не все. Даже владеющие грамотой, привыкшие повелевать людьми, умудренные жизнью мужи просто не воспринимали карту. У них в сознании не связывались линии и рисунки на бумаге с настоящими городами, дорогами и реками. Некоторые смотрели на карту, как собака. Только что не нюхали, но совершенно не понимали обозначений на ней. Некоторые понимали, но не совсем. Не могли связать вот этот вот значок, маленький такой, нелепый, и эту вот голубую полосочку вот с этим вот городом и этой вот Ледяной рекой – не могли.

А вот макет того же самого, но зримый, с выпирающими горами и клыками скал, с перепадами высот и завитками рек, никаких затруднений не вызывал. Лишь восторг. И головокружение у некоторых. Вид на собственный лен с высоты птичьего полета вызывал самое настоящее головокружение. Но уже на следующий раз вожатые, назначенные на то или иное направление деятельности, пальцами показывали, что они «прошли вот тут вот, сюда вот, стоим тут вот, просим еще людей и «деньга».

Хозяйственную жизнь запустили, закрутили, как колесо повозки. Толчком рабочей деятельности послужила та самая баржа с мукой и зерном. Ее, а точнее ее содержимое (баржа угледобытчикам без надобности) были выменяно на уголь. Уголь был оценен в «трудоднях» и отдан в долг гильдии кузнецов. Кузнецы в долг, под слово Князя, взяли руду и крицу, сдали изделия в казну. Оттуда розданы за «трудодни» вожатым, возглавлявшим отряды работников, проводивших очистку и починку города. За отметки в амбарных книгах. Но работников три раза в день кормили. А с поставщиками продуктов расплачивались расписками, заверенными таинственным магом крови со странным и пугающим именем Чума, Погибель Тварей. Расписки принимало обратно Казначейство, обменивая их на другую продукцию. На любую продукцию мастеровых гильдий земель Лебедя. На любую, кроме монет.

И закрутилось. Только вместо монет стали ходить бумажные знаки Казначейства Лебедя. Люди уже имели дело с банковскими бумагами, так что «деньги» в сознании людей заняли промежуточное положение между свитками банков и монетами.

Монеты, конечно, ходили. За это наказывали. Но не лютовали. И особых облав не устраивали. И даже принимали подати – монетами.

После бойни толпы с князем казна вновь наполнилась. А вот сами казнокрады пропали. Из их тел выросли побеги дуба. Кто будет в горах трупов разбирать – служащий это, страж, беженец, нищий, вор Ночного Двора али купец? Просто сокровищницы всех толстосумов Лебедяни были вычищены за время городских беспорядков. И их тайно схороненные клады выкопаны. Склады опечатаны князем. Очень многие, прежде знатные и властные мужи (тайно властные и тайно богатые – тоже) теперь томились, дозревая, в узилищах каменных мешков Замка Лебедя.

Но большая часть этих богатств лежала мертвым грузом. Конечно, продукты питания, инструмент, материалы и оружие сразу пошли в дело, сразу же и кончились. Но на золото и прочую монету негде было купить зерно и мясо. А того, что мог привезти Марк в своем Мешке, на все княжество никак не растянешь. Даже тонким слоем.

Да и везде всё подорожало неимоверно. Империя пылала войной. Кто с кем воевал – не всегда можно было разобрать. Но урожаи погибали без ухода рук. А натруженные руки сжимали не плуги и тяпки, а копья и топоры.

Но это пока. Корень уже доложил, что вскрылись целые сети тайных хранилищ, где эти самые купцы и тайные воротилы жизни города складировали продукты до тех времен, когда можно будет за них получить «справедливую» цену. И они ее получали. Князь был справедлив – потомков этих людей за грехи отцов не казнил. Только за свои собственные. Но и наследства лишал. Оставляя родным и близким казненных лиходеев только их жизнь. На улице. Без крыши над головой и прежних сословных званий. С правом выбора – начать новую жизнь в новой жизни княжества или продолжить дело отцов, мстя за их поруганную князем честь.

Мальчишка лет четырнадцати чертил вокруг города сетку каналов, что рыли сейчас сотни отрядов. Парень, не намного младше князя по годам, но насколько же старше чувствовал себя Белый! Эти каналы должны были отвести излишки вод ливней в рукотворные озера, а потом этими же каналами будут питаться леса и сады. Мечта Белого – построить Город-Сад – воплощалась. Через кровь, наизнанку, ломая людей через колено, но воплощалась.

Взгляд Белого опять скользнул к Перевалу. Инженеры там строили Укрепокруг. Не крепость, а целую гроздь укрепленных позиций. Для сдерживания врага, затруднения ему использования их главного преимущества – численности. Чтобы перемалывать их по частям. Для выигрыша во времени. Чтобы успеть подготовить сотни щитоносцев, стрелковых расчетов, драгун. Людей набрали. Учат. На «пальцах», как говорит Ястреб. Вооружать их пока нечем. Казна опустела не только монетой, но и всеми запасами оружия. Остались только порченные тленом и грызунами негодные стеганки и рассохшиеся щиты и копья. Без наконечников. Гнилые стрелы с осыпавшимся оперением. Тоже – без наконечников. А из тайников, вскрываемых Тайной Службой, оружие и припасы текли очень тонким ручьем.

Да, сотни рабочих рук ушли в горы. Укрепить горняков. Разрабатывать новые выходы угля и руд. Но когда они обернутся оружием? Кузнецом человек за десяток дней не станет. А кузнец не выработает больше человеческих возможностей. Да, горны не гаснут сутки напролет, но этого мало!

Молот и мастер Ним, отобрав себе несколько десятков человек учениками, взяв десяток отрядов Строительного управления, ушли в горы. Но даже Белый не верил, что получит от них хоть что-то до нашествия.

Пока главная сила Белого – вновь собираемые полки знаменосцев, наполненные вновь призванными бывалыми бойцами и новиками. И дружины и ополчение пустошников, которые с гораздо большей охотой ополчались, чем шли в отряды землекопов. И им было чем. Они бросали одежды, посуду и утварь, бросали инструмент, и даже детей, но тащили на себе оружие, с решимостью обреченных на смерть в бою.

И спешившиеся мореходы и рыбаки. Тоже хорошо знающие, с какой стороны держаться за копье, а в метании гарпуна просто не знающие равных. Итого двенадцать – пятнадцать сотен воинов. Всего. Если удастся собрать всех знаменосцев, многие из которых до сих пор томятся в подземелье Замка. Ничто – против мощи нашествия людоедов, силу которых Белый успел оценить.

Положение княжества ослабляло открытое подбрюшье – долина реки Широкой, защищенная лишь родовыми городами знаменосцев. Как Змеи берут города – Белый знал. Быстро. Устоять смог только Бобров. Потому что это был больше замок, крепость, чем город. С очень мужественными, до отчаяния, защитниками. Да и то – если бы Белый не вспугнул Змей – Бобров бы пал. Вопрос стоял лишь в паре-тройке дней. Если они уже успели осадные машины собрать и проломить ими стены города.

А если они притащат Паладинов Тьмы, измененных Тварей и измененных Бродяг? А они притащат! Очень уж их задел Белый. Не дал себя прихлопнуть, ворвался в их логово, поломал все, покрошил их воинов и сущностей, освободил их пленных, сбежал, сорвал им муть с Лебедянью. И мог стать знаменем начала победы над ними. Они обязательно притащат! Все, что смогут притащить, притащат!

А с юга ударят Южные острова. Раз могут ударить – ударят. Даже если нет меж ними сговора. Воспользуются отвлечением сил княжества на север. А почему нет сговора? Если даже в родном Доме императора – заговор, то почему его нет в Союзе островных государств, тем более – озлобленных глупой атакой флота Лебедя?

И по магам не удалось усилиться. Гильдия магов Лебедяни была покинута. Только хранители книг были в ней, присматривали за собранием книг и свитков. Магов в гильдии не было. По всему княжеству десяток магов на службе властителей. Уровня выпускников Школ магии, способные вызывать лишь простые заклинания. Да и то ненадолго. Белохвост, привыкший к мощи Ниса, Ронга, Марка, Комка, Шепота, Чумы, забыл, что такой Силы маги – исчезающая редкость. Маги знаменосцев были способны на Стрелы Стихий, ну, Шар Огня, Молнию. Да и то – запаса хватало на десяток заклинаний. Исход боя это не решит, даже не переломит течения боя.

– Парус, князь! – возвестил посыльный.

– Кто?! – подпрыгнул Белый.

– Его преосвященство Бес… Знающий Путь Света и капитан Агроном из…

Белый не дослушал посыльного, вылетел из Ставки, полетел по лестницам, прыгая через три-четыре ступени.

Ястреб, Ронг и Нис отправлялись на переговоры с островитянами. Ястреб представлял императора, Нис обеспечивал ход их лодочке, Ронг – в личине наемника – обеспечивал их уход, в случае, если переговоры обернутся кровью. Ну, и соглядайствовал для Инквизитора, да и для самого Белого.

– Голову сломаешь! – крикнул снизу Агроном. Без своей, уже привычной, ехидной улыбочки. В виду берега перешли порталами. Ниса – нет. Видимо, лодку поведет к пристаням.

– Что? – крикнул Белый.

– Хреново все! – махнул рукой Ястреб. – Полный провал.

Белый встал, как на стену налетел.

– И я – полный лох. Деревенский пастушок простоватый, – сокрушался Агроном.

– Ладно, себя помоями обливать, – толкнул Агронома Ронг, в своей обычной черной броне и при оружии, посчитавший невместным показывать свой духовный долг островитянам. Ронг коротко поклонился Белому, приветствуя.

– Не смог я замирить тебя с Островами, князь, – качал головой Ястреб. – Ну, ни в какую! Только и смог договориться – людей отпустят. Все корабли придется отдать.

– Да, пох на них! – воскликнул Белый. – На корабли эти… Главное – люди!

– Но корабли-то какие! – вздыхал Ястреб. Теперь в его глазах опять демонята играют. – Ты бы видел, как островные облизывались. Ты был прав – все большие лодки были целы. Так они им понравились, что позволили нашим морякам уйти с оружием. И даже на своих кораблях. Под честное слово наместника Светлого Престола.

– Так ты же вроде наемником назвался, – удивился Белый, повернувшись к Ронгу.

– Их наместника, – усмехнулся Ронг, – третьего за месяц. Там у них падеж невиданный среди светлого служительства.

– Когда? – спросил Белый.

– Пара дней, – уже открыто улыбался Агроном. – Наши – на их теперь кораблях – грузом едут. Под их флагами.

– Пущай подавятся! – махнул рукой Белый. – Отлично! Наградил бы! Но!..

– Свои люди, сочтемся, брат! – Ястреб хлопнул по наплечнику Белого. – Есть что пожрать? Еда этих островных – такая гадость! Сплошь рыба! Меня от рыбы теперь год тошнить будет! Как можно рыбу есть с рыбой и закусывать – рыбой?! Хлеба хочу! И мяса! Даже конины! И это… если бы не перегон мастера Нима, ничего бы не выторговал.

Все трое рассмеялись. Перегон Нима, напиток, способу выделки которого кузнецов научил Дед, убойной силы жидкость. Прозрачная, как слеза, но сбивающая с ног – с первой чарки. Никакое вино по крепости с перегоном не сравнится. Еще одно наследие Старого.

– Вот и я думаю… Ним свой пыхтящий бак в горы уволок, – вздохнул князь. – Я на них теперь не рассчитываю даже. Молот они будут делать огромный!.. Как же! Гнать перегон они будут! НИИ, гля! Перегона и сплавов!

Опять дружно рассмеялись.

– Ставку собирай! – крикнул Белый посыльному. – Пойдем и мы, хлопнем по чарочке. Не-не, не перегона, упаси Старец! Лозы моей. Домашней! Из Белого Гнезда. Там, на одном склоне, такой виноград вызревает! Рубиновый нектар! У-у-у!

* * *

– Селезень желает вас видеть, – склонился приказчик.

– Созрел, чурбан дубовый, – усмехнулся Ястреб.

– Тащи его сюда, – махнул рукой Белый. – Что-то мне влом самому в подполы тащиться.

Небольшой стол накрыли тут же, в зале с «макетом». Именно так называл это творение Белый. И сейчас лучшие мастера изображения и скульптуры княжества трудились, переводя иллюзию работы Ронга в материальную форму. Теперь они тщательно выстраивали вторую, большую по площади, часть княжества Лебедя – Захребетную. Ну, и уточняли сами скалы Лебединого хребта.

С подобной работой не смог справиться даже Тол-Умник. Он мог прочесть память птиц, но не смог воспринять их, перевести в привычный для людей вид. А Ронг справился.

Мастера работали очень точно, ловко и быстро. Им начисляли по «дню» за каждый час работы. И если они сделают работу точно и быстро, вознаграждение – удвоение всего заработка. Потому как Белый считал, что высокое мастерство должно быть и вознаграждено мастерски. Иначе не будет резона повышать свое мастерство, упорствовать в учебе.

Мастеров и прислугу не гнали, но и не обсуждали важных вопросов в их присутствии. Отдыхали, обсуждая житейские вопросы, фантазируя на перспективу.

Привели Селезня. Белый велел ввести и расковать его. И отпустил стражу.

– Все одно, ничего он сделать не сможет, даже если захочет, – махнул рукой князь.

Селезень тер руки на тех местах, где были кандалы, щуря отвыкшие от света глаза, смотря на макет.

– Проходи, дядька, выпей с нами, – пригласил Белый узника.

– Если позволишь, князь, я тут постою. Посмотрю на это чудо. Но за угощение благодарствую, – поклонился Селезень, не отрывая глаз от макета, согнулся, разглядывая мелкие детали, шевеля губами, бесшумно что-то нашептывал, как молясь. И видно было, как он себя с трудом сдерживает, чтобы пальцами по макету не водить.

– Смотри, не жалко, – усмехнулся Белый, повернулся к Ястребу, сказал ему: – И князем меня признал. Пошло впрок заточение. Так, глядишь, и до присяги доживем. Если пару годочков в холоде подержим.

Селезень выпрямился, гневно зыркнул на Белого, на ухмыляющегося Ястреба.

– Жесток ты, князь! Отец твой был суров, но справедлив. Но он даже не помыслил заливать города кровью.

– Я в этом виноват?! – вскочил Белый. – Я?! Ты не видел, как толпа порвала князя Медведя? Нет? Али ты захотел тут порядков князя Змея? Их сейчас насадили в Медвежьем княжестве! Ты! Ты! Тебе отец верил! Почему ты допустил, что мерзость в толпе проповедовала Тьму? Насаждала гниль в души людей? Почему довели МОЙ Дом до того, что я вынужден залить и отмывать его кровью? Раньше могли парой веревок обойтись! Почему Тихий Еж гнил в темнице? Почему флот погублен? Где знаменитые непобедимые полки тяжелой пехоты Лебедя? Где ударная конница? Где Бессмертные? ГДЕ?!

Белый ревел так, что мастера сжались, оставив работу под дребезжание стекол. Но тут же на Белого накатил очередной приступ. Его выгнуло дугой, он рухнул на руки подскочивших Ронга и Ястреба.

– Чума! – орал в потолок Ястреб. – Синьку сюда! Князя опять скрутило!

В зал ворвались два вихря с длинными подолами, подлетели к Белому, захлопотали.

Селезень был оглушен всем происходящим.

– Я усыпила его, – сказала Синька, внимательно осмотрела всех присутствующих, а рядом – жгли двумя огненными взглядами глаза повелительницы крови, находящейся в бешенстве. – Кто довел его до приступа? Я же с таким усилием его правила!

– Он не знал! – Агроном закрыл своим телом сжавшегося Селезня.

Девушки махнули рукой, совместно со Знающим Путь, подхватили усыпленного князя, понесли.

– Что с ним? – тихо спросил у броневых пластин спины Агронома Селезень.

– А? – обернулся Агроном. – А, это? Да ничего особенного. Пошли, выпьем. Даже я труханул. Эти две бешеные девки на сносях любого порвут на лоскуты да соберут обратно с ошибкой. Хер на лбу расти будет. А это не совсем удобно.

Агроном залпом выпил вино, поморщившись:

– Кощунство! Такое вино пить глотом. Мастера, прошу прощения и настоятельно советую – вернуться к работе. Вечером Слет Ставки, нам нужно будет видеть плоды вашего труда. Это, ты, как тебя… чурка дубовая, не стой пеньком. Сколько раз тебя за стол звать?

– Я? – удивился Селезень.

– Нет, гля, я! Нет, определенно, я бы мечтал, чтобы все враги были как ты – простые, как две монеты. Сядь же ты, наконец! – прошипел Агроном.

– Меня… за стол княжеский? Из темницы?

Агроном закатил глаза к потолку.

– Как же трудно с тобой! Надо, верно, нажраться перегона Нима, чтобы уравняться с тобой в скорости мысли. Ты в темнице сидел не потому, что враг, а что – тупой! Чтобы было время спокойно все обдумать.

– Твои слова обидны. Я вызываю тебя…

– А это видел? – Агроном сунул ему под нос сложенные кукишем пальцы. – Вызывает он меня! Ты у меня меч видел? А знаешь – почему? Ща… покажу!

Агроном стал копаться в стоящей под столом сумке.

– Ага! Вот. Ты слышал такую байку, про Демонов Зеленой Башни?

Над полом появилась иллюзия. Даже мастера бросили работу. Прислуга и стража вытянули шеи. От криков стража забежала в зал, да так и осталась.

– Во! Вишь? Знаешь, что это? Дыхание Демона! Вишь, как твоего князя на части разобрал демон?

– Это он? – откинулся Селезень, хватаясь за сердце.

– Ну! Если бы не Броня Стража Дракона, вообще в пар разнесло бы. А лечил его Некромант.

– Некромант! – задавленно сипел Селезень.

– Потому князя и ломает постоянно! Теперь смотри сюда! Узнаешь? Это увидел маг Сумрак, когда прибыл на помощь Белохвосту. Это – Паладин Тьмы. А это – ваш князь. Нанизали друг друга на мечи. Теперь, смотри сюда. Это мы влезли в самое логово Змей. Смотри, кто наши враги! Смотри сколько! Заценил?

– Заценил, – кивнул Селезень, повторяя необычное слово.

– А теперь слушай! Мы ведем бой, не жалея жизни, умирая, уже очень и очень давно. Бой с такими врагами, каких вы даже не знали. И вот князь пришел домой. И что? Что он нашел тут? Его дом – его крепость? А? Как вы помогли нам в нашей борьбе? Стяжением злата и жира? Смотри, какие бока отрастил, как у ряхи какой! Обнищанием народа вы помогли нам? Разгромом войск? Вы!.. У меня слов нет! И он жесток? Нет, тупорылый утконос! Не он! Я! Это я жесток! Он ни одного из вас не велел казнить! Добренький князь! А я всех под Лысую гору бы отправил! Падаль должна лежать в земле! Иди, Утконос, в свой город. Пешком, гля! И подумай по пути – кто ты, что ты, зачем ты? Подумай, для чего ты жил? Какой жизни ты хочешь тем, кто придет в Мир после тебя? И с кем? И будет ли Мир? Пшел вон, дурак!

Селезень встал и побрел к выходу.

– Остановись! – велел ему голос князя.

Селезень обернулся. Князь стоял в дверях. Седые волосы рассыпались по костлявым плечам, с которых свисала белая рубаха.

– Слышь, ты не указывай моим людям, – сказал князь Агроному. – Мои люди – не твои люди.

– Ага, щаз! Тока шнурки поглажу! – оскалился Агроном, откидываясь на спину стула.

Пока они бодались взглядами, Селезень кашлянул, привлекая к себе внимание.

– Кто вы, молодые люди? – робко спросил он.

Его вопрос – неожиданно для Селезня – вызвал улыбки на лицах обоих юношей. Князь осмотрел людей в зале.

– Как ты думаешь? – спросил он у Агронома, будто и не спорили только что.

– Да, а чё нет-то? Уже все шито белыми нитками, – пожал плечами Агроном. – По крайней мере, похождения Стариков многие знают. Утконос, тебе повезло. Ты первый узнаешь, что князь твой – не только Белый Хвост, князь Дома Лебедя и наследник императора, но и Серая Тень, Гадкий Утенок и командир Красной Звезды. Слышал про такую?

Селезень кивнул, мастер макета икнул, а прислужник уронил что-то звенящее на пол. Коротко рявкнул Вздох Дракона, зажженный Ястребом на несколько секунд, погас, убранный обратно на пояс.

– А я – всего лишь Агроном из Агропрома, Спартак из Красной Звезды. Глава Красной Звезды. Самое время тебе, Утконос, определиться, на чьей стороне ты?

– Он уже определился, – махнул рукой князь. – Селезень, собирай войско, ополчай всех, способных держать оружие. Выгребай все, что есть. Тут идет война не за земли и золото. Война на уничтожение. Если мы не устоим, ничего живого тут не будет. Так и передай остальным. Кто не явится вселюдно, бронно и оружно, пожалеет. Не стало у нас времени и возможности плести кружева. Или люди будут защищать себя под вашим началом, или… без вас. А роды ваши я загоню под Лысую гору, как удобрение для будущего леса, где будут гулять внуки тех, кто отстоит право на жизнь под Светом. Вот тебе мое слово. И как глава Совета знати, ты должен довести это Слово до моих знаменосцев. Срок вам на сбор – два дня. Кого не увижу на третий рассвет тут ополченным, посчитаю врагом. И даю вам право: с непонятливыми, а тем паче – со злоумышленниками, поступать по праву – на цепь их! Иди!

Селезень ушел. Дальше между юношами состоялся разговор, который слышали мастера и прислуга, но совсем не поняли значения сказанного:

– Не знаю, зачем тебе эта отжившая свое прослойка, – пожал плечами Агроном.

– Слишком крутой разворот ты заложил, Птица, – ответил Князь, – слишком. Опрокинемся! И преждевременный. Мне ли тебе объяснять, что несозревшие плоды – не только горьки и кислы, а ядовиты.

– Пургу гонишь! – отмахнулся Агроном.

– Решения, которые еще не способны быть даже осознаны, приведут к катастрофе. – Князь налил себе вина, отмахнувшись от шипения стоящей в дверях Синеглазки. – Сама жизнь нас раздавит. У Старых поучись. Ничего они не вводили сами. Все у них – как случайно. Лишь подталкивали созревший, уже готовый упасть плод. Разве тебе Алеф не говорил про «эффект Титаника»?

– Нет. Ну, утоп он, и – что? – Агроном с любопытством смотрел на князя, что без привычной брони выглядел особенно худым, длинным и болезненным.

– А то, что само время было не готово к такому явлению. Не айсберг бы, так – пожар. Или еще что. Вот ты смеялся над кораблями моего отца. Даже всем показывал парусники, совсем без весел.

Агроном улыбнулся.

– Думаешь, буду их строить? – спросил Белый, тут же помотал головой. – Нет. Пусть сами. А то меня отдачей же и прихлопнет. Айсберг всплывет прямо в этих южных морях. Ураганы, ливни… забыл, что они сделают с парусником? Мы и так корпуса пехотные создаем, инженерную службу, госаппараты, штабы, да те же стрелковые расчеты! Вот, макет этот… Все это люди хоть как-то понимают. И то чудом считают. А устрой я тут абсолютную монархию, а тем паче – диктатуру, в жиже грязи кровавой утону. И ты меня со всем своим маниакальным упорством в это и заталкиваешь! То, что ты делаешь, не только преждевременно, а идет в обратную сторону от течения событий. Я понимаю, тебе – эксперимент, но мне – жизнь! И это – мой Дом! Моим детям тут жить. Остепенись, брат! Дай этому плоду хоть чуть налиться соком.

– И что, позволить всему расползтись, как трухлявому кафтану? – Агроном уже не улыбался, он был зол.

Князь пожал плечами:

– Я не знаю, брат. Но плыть против течения горной реки, в половодье, не только сложно, но и опасно. Да и просто бесполезно.

Агроном откинулся назад, задумался.

– Они должны сначала захотеть жить под одной крышей, – наклонился к нему, для убедительности, князь. – Вот над чем надо работать. Шепнуть, подсказать, показать примером. Насильно мил не будешь. Нельзя людей совсем лишать воли. Нельзя людей превращать в рабов. Самому же не понравится. Тебе нужны люди, не рабы. Не тупой скот, а – люди. Которые хотят жить в одной державе, под одним знаменем и одним государем. Что связывает воедино Змей, Медведя, Лебедя и Вепря? А? Тут даже две части моего народа готовы рвать друг друга в клочья. А если все выгорит у нашего бешеного брата? И он приведет свое стадо?

– Пример, говоришь? Опять – навоз?

– А то! – усмехнулся князь. – Старые были мудры.

– Ну, навоз, так навоз! – вздохнул Агроном. – Работаем! И вообще – все это очень далекая перспектива.

– Если бы! Ты же под нее гнешь реальность, уже сейчас игнорируя действительность. Забыл, что говорил Старый?

Агроном, задумчиво, процитировал:

– «Действительность – то, с чем можно иметь дело, а против реальности – не попрешь!» М-да! Осталось научиться – четко различать реальность и действительность.

– А я о чем? – кивнул Белый. – Пошли, вон, вишь – стоят, ждут, сердешные. Отдохнуть надо перед Советом. Вот, хвостом чую – покой нам будет только сниться! Реальность уже давит Роком Неизбежного. Опять придется покрутиться, чтобы выкрутиться.

* * *

Зал Совета гудел рассерженным ульем. Было многолюдно – князь собрал всех своих подручных, всех капитанов, всех полковников, знаменосцев, Глав всех Служб. А сам еще не явился. А на улице стемнело уже. Вот народ и гудел, чуя, что Совет перевалит если не до заутрени, то за полночь – точно.

Но вот вошли последние – Сумрак, полковники Слет и Каш. После них явился и князь.

По знаку князя Агроном довел до Совета результаты своего путешествия с повелителем Нимом Лазурным. То, что в этом посольстве был и наместник Ронг, многие знали. А то, что его не упомянули, многие поняли. То, что Знающий Путь в своем плаще с накидкой, скрывающей голову, стоял тут же, в окружении клириков, в таких же накидках, и так говорило о поддержке князя Церковью Триединого.

Потом докладывал Слет, а мастер макета расставлял флажки, где стояла орда людоедов. Густое коричневое поле флажков заполонило захребетные земли княжества.

– Сколько осталось? – спросил князь.

– Неделю пути, – ответил Слет, – если будут двигаться прежними переходами. Но они последнюю неделю что-то сильно снизили скорость продвижения.

– Почему? – спросил Белый.

– Не пойму. То ли их сдерживают пустошники, что отказались покидать свои города, то ли… еще что.

– Агроном, есть мнение? – спросил князь.

Агроном помотал головой. Под взглядом князя пожали плечами и Ронг с Толом. Вперед шагнул Тихий Еж, показав рукой на долину устья реки Широкой, сказал:

– Тут надо смотреть. Если мы про них знаем, то и они могли видеть, как мы сильно укрепили Перевал.

– Так уж и сильно? – спросил князь у Каша, на которого буквально брошен был Инженерный корпус, когда ушли сначала НИИ, а потом и Агроном.

– Перевал неприступен, – кивнул головой Каш.

– Если бы! – поджал губы князь. – Не бывает неприступных крепостей. Бывает мало ума, людей, магов, золота, времени. Людей, если их можно называть людьми, у них завались. И ума хватит. Золото они исключили самим своим устройством общества. А вот время – да.

– Сам сказал – завались, – шагнул к макету Агроном. – Могут запросто и Перевал штурмовать, и Широкую. Что им?

– А вот нам – критично. Так. Надо снимать всех людей с Перевала, – решительно махнул рукой князь.

– Всех? – удивился Каш.

– Комок, я тебя отстранял от руководства Корпусом магов? – спросил князь.

– Даже и не назначал, – усмехнулся Комок. – Чтобы снять с чего-то, надо сначала его туда поставить.

– Эй, писарь! Пиши. Мастер магии – Комок Каменный Клык – назначается командиром Корпуса магов князя Лебедя. Ну, там, подпись, печать, номер. Доволен, земляк? А теперь вот тебе задание. Нет, формирование Корпуса само собой. Все маги под тебя отходят. В твоем оперативном ведении, но не в подчинении, конечно же – маг Жизни, что занимается здоровьем, Сумрак и Беспутный, что обрел Путь. Надеюсь объяснять не надо – почему? Но прямо сейчас вы с Нисом и Сумраком выходите и определяетесь по составу ударной оперативной группы. Ваша задача – запечатать Перевал. Делайте землетрясения, ливни, оползни, снегопады многометровые, что хотите, но Перевал должен стать непроходим!

– Навсегда? – крик множества голосов.

– Всегда – это слишком долго, – нахмурился князь. – У них там столько рук, не знающих усталости, что расчистят не только Перевал, хребет пророют, если захотят. Потому заваливаете наглухо! Они не раскопают, сами раскопаем, если живы останемся. Вперед!

– Им на головы рушить или сразу? – спросил Ним, хищно оскалившись. И куда делся неунывающий весельчак? Может, он у него был в ногах и яйцах? И остался в логове Змей?

– Хотелось бы на головы, но вы мне – нужны – тут. Вы – главная моя сила. Быстро обрушили хребет – и сюда. Понятна задача?

– Сделаем, командир, – поклонился Комок.

За ним поклонились остальные маги, пошли за своим новым главой гильдии, хоть и названным иначе. Хотя поместный властитель, даже – князь, не назначает главу гильдии. Главу утверждает Совет глав гильдий. И этим своим новым званием Белохвост обошел традицию.

– Каш, Слет – с ними. Выводите людей. Корпус инженеров мне нужен тут. Будем сетью крепостей перекрывать пойму реки Широкой.

Ушли и эти командиры.

– Знаменосцы. Я не отбираю у вас право на ваших людей. Но еще раз повторяю и настоятельно рекомендую – повторить у себя в Ленах – все, что вы видели тут, в Лебедяни. Ополчайтесь, вооружайтесь. Ведите людей сюда. Сбор – двое суток. К прибытию Флота все мое войско должно стоять в окрестностях Лебедяни.

– Ты думаешь – подлость? – вскинулся Агроном.

– А ты не думаешь? – спросил в ответ князь. – Перебор наместников Церкви, отдали мне людей не только не спросив ответа крови, но даже не требуя откупа золотом! Без залога головой княжеской семьи. С оружием! В тех кораблях могут быть не наши люди, а тысячи воинов для захвата побережья! Не слишком ли хорошо для того, чтобы быть правдой? А? Возможно, что, зная ходы Змей и рассчитывая, что наше войско за хребтом убивается о людоедов.

Волна перешептываний прокатилась по залу. Для них и показывали этот разговор. Сам же Ястреб первый и встревожился, когда первые впечатления улеглись, а сам он вздремнул. А проснувшись, сам же и усомнился в успехе своего задания.

– Рулевой… Погоди, тебя же звали Голован, – обратился князь к главе Службы мореходства.

– Так это было детское прозвище! Теперь прозвали прозвищем отца. Я – Плав, – усмехнулся Рулевой.

– Точно же! Вот так вот! А рядом же выросли. Но как давно это было! Да и старше ты был. Я только руль и снасти осваивал, а ты уже лодки водил, – качал головой князь.

– Ну, я так лодки и вожу. А ты судьбой Мира рулишь, – склонился в почтении Рулевой.

– Да, отвлекся. Извините, – развел руками Белый. – Так вот, Плав Голован, он же Рулевой, назначаю тебя флотоводцем Дома Лебедя. Рули, пока не погибнешь! Или пока я не найду лучшего тебе применения. Но сейчас ты со своими капитанами должен спустить на воду все, что сможет плавать – хотя бы один день. И к приходу островитян вывести на воду.

– Забить прибрежные воды препятствиями? – усмехнулся Плав-Рулевой.

– Посадить на них метателей гарпунов и расчеты стрелков, – кивнул князь. – А потом – помочь поднять войско по Широкой.

У Рулевого стали большие глаза. Он не думал дальше возможной битвы с Островами. Не рассчитывал выжить.

– Иди, Плав, работай.

Капитаны поклонились, вышли.

– Так, – вздохнул Белый, потер лоб.

– Стройбат, – подсказал Агроном.

– Точно. А давай, ты и займешься? Это же такие звери, которых весь Мир должен бояться… Безоружных.

И они оба рассмеялись.

– Ну, может, вы всем расскажете, в чем соль шутки? – сказал Зуб.

– Ага! Он сам напросился! – воскликнул Агроном.

– Нет, брат, – покачал головой князь, – уважаемый Ал Сбитый Зуб у нас формирует части нового состава. Драгуны… Я его уже назначил командиром Корпуса, но там Корпусом еще даже не пахнет. А соль юмора в том, воевода моих крестоносцев, что все эти отряды, что сейчас руками меняют облик округи Лебедяни, получат от казны щиты и копья.

– Так они же негодные! – удивился Тихий Еж.

– А с моря это будет видно? За два дня Агроном, командир Корпуса стройбата, думаю, успеет их научить стоять стеной трухлявых щитов и держать изъеденные древоедом черенки копейные? Если сумел командовать Красной Звездой?

– А в лоб? – со всей серьезностью спросил Агроном.

– А по лбу? – улыбнулся в ответ Белый. – Работай, негр, светило скоро встанет! Никто тебя за язык не тянул. Сам же породил стройбат, вот сам и расхлебывай!

Наместник Триединого так вздрогнул, что почти все посмотрели на него. Он скинул накидку с головы. Увидев его ошарашенные глаза, Белый кивнул, сказал Ястребу:

– Доведи до воевод наш план обороны. Я отлучусь.

И не дождавшись ответа, выбежал вслед за клириком.

Ястреб смотрел на закрывшиеся двери, порываясь побежать за ними, но красноречивое покашливание вернуло его к Совету.

– Так, – взъерошил он обеими руками волосы, уложил их обратно, пальцами зачесав назад, – план – простой. Если островитяне припухнут и рыпнутся, убивать и топить. Магов у нас хватит, чтобы угробить их лоханки. А высадившиеся будут нашим ополченцам учебными пособиями по отработке стрелково-метательных приемов. В первой линии – новики. Ваши дружины – на крыльях строя, как тяжелая конница. В тылу – землекопы. Хоронить будут павших. Не дети малые, сами расклад полков сделаете.

Воеводы невольно заулыбались. Но Агроном не замечал их улыбок.

– Островитяне – навоз-вопрос. У нас с ними нет возможности серьезно закуситься. Они сильны морем, ну, а мы с моря – ушли. На земле им нас воевать не сподручно. Разойдемся, попугав друг друга. А вот тьма людоедов – это серьезно! И даже слишком. До слез и отчаяния. А у нас широченная открытая дорога к побережью. Они телами своих приспешников и реку перекроют, не ослабеют. И нас потом затопчут. А вот как от этого обороняться, голову придется сломать. Просто выйти в поле против них – самоубийство. Имеющиеся укрепления слабы и недостаточны. Возвести что-либо стоящее просто не успеем. Так что, умудренные опытом воеводы, жду от вас совета. Что нам со всей этой поганью делать? Понятно, что надо их сдерживать, перемолачивая их, выигрывая время. Кузни заработали, оружие пошло. Новые полки будут. Надо продержаться до высокой воды. Но как? Как их держать?

Пошло деловое обсуждение планов будущей обороны долины реки Широкой.

Пока не вернулся сильно расстроенный князь. Он остановил обсуждение.

– Слушайте мое слово, – сказал Белохвост, смотря на макет застывшим взглядом. – После того, как определится положение с островитянами, всем войском идем за хребет. Долиной реки Широкой. Навстречу людоедам.

– Серый, ты че? – толкнул князя Агроном. – Рехнулся? Или тебя разумник обработал?

Глаза князя ожили. Он быстро взглянул на Ястреба, усмехнулся, но как-то грустно.

– Мы строили расклады исходя из неверных предпосылок, – сказал он. – Только что стала ясна причина снижения темпа хода людоедов.

– Ну-ну, удиви! – Агроном оперся на стол обеими руками, сдерживая себя, чтобы не сломать чего-либо от злости.

– Людоеды отводят войска. Или собираются отводить. Не суть. Княжество Медведя освобождено. Император завершил наведение порядка в землях знаменосцев. Подходит к рубежам людоедов.

– Вот и отлично! – воскликнул Зуб, его поддержали остальные воеводы.

– Нам, как знаменосцам императора, – вновь криво усмехнулся Князь, – поставлена задача – удержать войско вторжения людоедов – тут. У нас. Раздербанить их силы на части. Дать возможность императору разгромить их северные войска. Они тоже не малой силы. А чтобы не дать людоедам увести полки, надо выйти к ним навстречу.

– Самоубийство, – простонал Тихий Еж.

Князь не осадил его. Даже не глянул в его сторону. Лишь сказал:

– Таков наш Долг!

Развернулся и вышел.

Агроном тоже отвернулся. Смотрел в черное окно, кроша подоконник своими стальными пальцами. Сбитый Зуб схватился за голову, Тихий Еж ходил по залу, зажмурившись.

Агроном уткнулся в холодное стекло горячим лбом. Он был воспитан правителем, всю его жизнь в него вколачивали это простое понимание: он – вождь. Прежде всего, он – власть, а не человек. И какие бы чувства его ни волновали, какие бы страхи его ни тревожили, какие бы мысли ни носились в его голове – никто не должен был этого ни увидеть, ни понять!

Он – знамя. Он – символ власти. Он – власть. Он – вожак. И он должен вести людей. А для этого надо было сейчас сломать себя. Собрать волю в кулак, взять себя в руки и, выкрутив собственные яйца, заставить себя, сломав себя в очередной раз, делать то, что нужно. А не то, чего хочется. Сломать себя, чтобы ломать – других. Стальным кулаком гнать их туда, куда надо. На смерть, на голод, на лишения. Но чтобы люди шли – надо им показать пример. Начав с себя. Показав свое бесстрашие и выдержку.

Ястреб не осудил Белого за его секундную слабость. За то, что не Белый сейчас ломает их, не гнет их под свою волю. Они прошли одну школу, их учили одни и те же наставники, и Белый – тоже рожден и воспитан правителем. Но Белому сейчас много тяжелее, чем Ястребу. Все происходящее его задевает намного больнее – это его люди, это его дом. Ястребу намного легче воспринять этих людей штуками. Считать их десятками и тысячами, как стрелы. Потому намного проще высчитывать возможные и неизбежные потери. Тысячами. Эти люди для Ястреба – просто штуки. Как стрелы. Для достижения цели. Для поражения врага.

Только сейчас Ястреб вдруг понял замысел императора Сокола, неуклонно проводимый в жизнь и его восприемником – Левым Лебедем. УЯстреба нет никаких привязанностей в Мире. Вообще. Он – один. Монарх. Для него все в Империи равны. Он не может относиться ни к кому предвзято. Для него все они, даже Белый и остальные из Братства Старого, – инструмент. Средство для достижения его цели. А цель эта – Жизнь.

А даже Белый понял, что хорошая жизнь в Империи возможна только под рукой императора. Монарха. Только власть стягивает всех этих людей – воедино. И лишь совместно можно не только противостоять врагу, но даже вернуть себе Мир! Только всем вместе! Собрав все имеющиеся силы и средства в кулак. Это главное!

А кто будет «кулаком» – Ястреб, Белый, а может, вообще – Левый, дай Мать ему долгие лета – вопрос десятый. Престол должен не только устоять, а преумножить управляемость своими владениями. Сжать все в кулак!

И начать надо с себя! Зажать самого себя в кулак, делай что должен!

Потому первым и заговорил Агроном, растерев лицо ладонями:

– Долг есть Долг! И мы его выполним – с честью! Делай, что должен, и будет тебе – по заслугам! Надо задержать войска врага тут – задержим. Надо будет пасть на поле брани – ну, не впервой! Но мы же не простые рядовые щитоносцы. А воеводы. Потому надо поломать голову, как нам и рыбку съесть, и на елочку залезть, не уколовшись ни иглами, ни костьми рыбьими. И людей сохранить, и людоедов задержать тут до мокрого сезона и замариновать их под ливнями. И это возможно! Пробежать по лезвию бритвы. Задача ясна? Работаем!

А Белый в это время жалился грудям любимой, что ему, оказалось, нестерпимо невмочь почувствовать себя не хозяином положения, хоть и ответственного за все и всех, пусть это и тяжело, но стало, оказывается, привычно. А вот слугой себя чувствовать Белый как-то отвык. А теперь было очень неудобно, как-то тесно, что чья-то воля будет довлеть над ним, ломать его через колено.

Пусть это и воля отца, но все же императора. А интересы императора, выживание Империи требовали бросить на алтарь победы жизни не только людей княжества Лебедя, но даже самого Белого. Императору надо, чтобы войска людоедов остались разобщены. И если при этом обезлюдеет или даже падет княжество Лебедя, для Престола императора это приемлемая плата.

Но цена не приемлема самому Белому. Снося, к демонам, все его ажурные построения, планы, устремления и задумки. Сжигая его Город-Сад.

Белый, выговорившись, уснул.

Синеглазка гладила его седые волосы, плакала. Ее жизнь, так похожая на сказку – то, как ее нашел чудной, но добрый волшебник, обретение магического всемогущества, боги, разговаривающие с нею, как с равной, добрые и могущественные друзья, верные, готовые отдать за тебя все, даже жизнь. Жизнь-сказка, прежде недостижимая, но ставшая обыденностью. Сказка… С Белым – принцем на белом коне.

Сказка стремительно обернулась страшилкой, кошмаром. С людоедами, жестокими правителями, безжалостными битвами, всемогущими и бесчеловечными демонами и со Смертью. Неизбежной, неотвратимой. И тяжесть Неизбежного – за плечами. Страшное давление, гнет Судьбы. И тяжесть роли Игрушки богов.

* * *

Рассвет с первыми проблесками принес успокоение. Смирение. Белый мысленно пробежал той же дорожкой размышлений, что и Ястреб вчера, придя к тем же выводам: делай, что должен, и будь что будет!

Потому в Зал он входил уже уравновешенным и собранным.

Воеводы и не стали расходиться. Спали прямо в Зале, на лавках, под плащами, по-походному – на полу, на шкурах. Мастера макета – тут же.

Белый разбудил прислугу и велел готовить завтрак.

Тут же в Зал ввалился мятый, растрепанный и все еще пьяный Ястреб. Оказалось, он и не ложился. А судя по лиловым засосам на шее и растрепанной Воронихе-младшей, что пискнула, увидев князя, сквозануть пыталась, но не попала с первого раза в двери, то союз Корня и Воронихи приказал долго жить.

– А девка все же добилась своего, – пробубнил Белый, качая головой.

– Чего? – удивился Ястреб, покачиваясь, но оправляя порванную от шеи до пупа рубаху.

– Она хочет, как старшая сестра, видного семени в свое лоно, – махнул рукой Белый.

– Да? – удивился Ястреб. – Не сказал бы. Она же все проглотила. Чудная! Может, она не знает, что с этого края жизнь не завяжется?

– Тьфу, на тебя! Закрыли тему! И приведи себя в порядок! Я понимаю, нужна отдушка, но…

– Не надо! – поморщился Ястреб. – Не надо меня строить – в шеренги по три ряда. Сам я все знаю. Иди, покажу, что мы вчера понапридумывали. Не знаю, будет ли это так же умно и хитро выглядеть с трезвого взгляда, но на сухую вчера вообще не шло. Слушай, а «ход конем» будет?

– А то! – улыбнулся Белый. – ОНИ – смогли «расколоть» Мастера Боли. Так что будет нам «десант на штаб противника»!

– Ха-ха! – Ястреб, так и не сумев собрать рубаху, порвал ее совсем, швырнув в угол. – Так и знал! Так и знал!

– Знал ты! – усмехнулся Белый, немного с завистью поглядывая на перевитое стальными мускулами тело Ястреба. Белый все никак не мог набрать тела, хотя ел усиленно. Всё как в яму проваливалось. Белый махнул на двери, у которых поставил высокий продолговатый, но плоский, округлый ящик: – Примеряй, привязывай. ОН выделил тебе броню. Полноразмерную, не то что у меня – куски.

Ястреб так взревел, что воеводы посыпались с лавок, звеня мечами. Они вскакивали с оружием, ища врага, но быстро разобрались, что юноши озоруют. А потом с любопытством смотрели на чудо допотопного мастерства неведомых мастеров.

Агроном окропил кровью ящик, он раскрылся, подобно книге. Юноша, не стесняясь людей, скинул остатки одежды, «вошел» в ящик, ставя ступни в отпечатки ног, продевая руки в отверстия. Содержимое ящика, как студень, поплыло, заволакивая Агронома, облепляя его, как слизень. Меняя цвет, форму.

Спустя несколько минут, с едва слышимым шипением-жужжанием, шлем раскрылся, явив им счастливое лицо Агронома. Целиком упакованного в броню, как истинного Дракона, упакованного в свою чешуйчатую кожу-броню.

– Я веса брони совсем не чувствую, – закричал Агроном, с места прыгая вверх, через голову назад, приземляясь на ноги.

– Циркач, – вздохнул Белый, – пошли, ящер крылатый, работать. Рассказывай, что вчера наработали?

– Да мы, в общем, выпили слегка, – ответил Агроном.

– И тормознули поезд? – усмехнулся Белый.

– Нет, не тормозили, – Агроном был серьезен, хотя понял шутку, – как раз, наоборот, отпустило нас со стопора. И мы подумали, а какого, собственно… Что это изменило? Ни-че-го! Все то же осталось. Так же надо искать жрачку, железки и коней. Людей учить, полки сколачивать. Островитян встречать, в долину Широкой идти вселюдно и всеоружно. Потому работали над этим. А как до похода за хребет дело дойдет, там и вытанцуется. Сейчас главное – другое. Потому работаем! Я – в стройбат! Пока!

И махнув рукой, затянутой в неведомую, теперь – чудесную броню, убежал из Зала.

Белый удивленно и совсем немного, но растерянно, посмотрел вслед.

– Князь, – склонился в поклоне Сбитый Зуб, – не желает проверить своих «драконов»? Твоя придумка с конной пехотой оказалась очень удачной. Но нам нужно твое внимание.

– Что? Разучился выдавать волшебные пендали? – проворчал Белый.

– Я – не маг, – покачал головой Зуб, хотя уже не раз слышал это высказывание из уст как Белого, так и Агронома. И даже разок от Корня.

– Пошли, – вздохнул князь, – разберемся, кого пинать надо. Может – тебя?

И закрутилось.

Город, вроде бы умерший во время мятежа, как оказалось, только выглядел таким мертвым. Выяснилось, что большая часть горожан – основное население – никакого участия в «увеселении» не принимала. Заперлись в домах и подворьях. Бунтовщиков, вылезающих под шумок пограбить, встречали батогами и дубинами, а людям Белого они и сами были неинтересны. Сопротивления не оказывали, распахивали ворота, позволяя зайти в дом или во двор, показывая, что не укрывают мятежников. Пока город был завален трупами и мусором, так же сидели взаперти.

А как появилась работа, жизнь хозяйственная забурлила, город наводнился суетящимися людьми. Когда народ привык к бумажным распискам Казначейства княжества, торговцы открыли лавки. Торговля шла и за монеты тоже, но с оглядкой. Но в основном – за бумажные деньги. А монеты стекались в Казначейство. И не только изъятием из оборота насильно. Налоги же монетой принимались наравне с деньгой.

И вот когда рынки зашумели зазывалами, расхваливающими товары, со всей отчетливостью и удивлением стало понятно, что в княжестве всего довольно. На всех. Как бы ни были искусны разумники, как бы ни лютовали люди Корня, все схороненное они найти не смогли бы никогда. А теперь все это пошло в оборот. Зерно и мясо, кожи и ткани, вино и фрукты, рыба и морепродукты, одежда и обувь, оружие и инструмент – всё это было. Но было спрятано. Потому что никто не давал «справедливой» цены. А теперь у всех появились деньги. Бумажные, но были.

Стало всплывать и украденное из казны оружие. И Корень это узнал чуть ли не через несколько минут после завершения первой сделки. И поспешил доложить. Но князь не только велел не карать торгующих казенным имуществом, а даже запретил изымать краденое в казну у торговцев. Корень очень был расстроен. И почти опечален. Князь не велел хватать. Но не велел не следить. И Корень следил, выявляя цепочки движения казенного имущества. И только выйдя на казнокрадов, оценил мудрость князя.

Казнокрады пропадали ночами из своих постелей, из-за закрытых изнутри, на засовы, дверей. Просто бесследно исчезали. А потом, ночами, черные ящики крытых повозок, метко прозванных Агрономом «воронка́ми», свозили из схронов и тайных складов разворованное – обратно в казну.

Еще раз Корень поразился мудрости избранника Синеглазки, когда увидел, что казенное оружие, рано или поздно, появлялось в руках ополченцев. Ну, не хотели люди идти в бой с дубьем! За свой счет, на заработанные деньги закупали на рынках, из-под полы, но все же почти в открытую – оружие с клеймом казны Лебедя. А видя равнодушие стражи и Тайной службы к торговле краденым оружием, торговцы выставили наконечники, топоры, древки, щиты и стеганки прямо на прилавки.

Корень наконец расстался с Воронихой. С шумом и песней.

Она надеялась, что он не узнает? Он? Назначенный князем глазами и ушами? Наставления по тайной деятельности слушающий еще из уст самого Старика Андра?

Потому этим же утром он… отомстил. Разыграв целое представление. Умышленно избегая встречи со своей подругой до того момента, пока рядом не окажется побольше зрителей. И тогда он позволил ей «увидеть» его. Она подбежала, в прекрасном настроении, летая на крыльях от исполнения своей давней задумки. Но Корень ее оттолкнул. Показательно, артистично, как на сцене, сложив на лице нужные ужимки, хотя его распирало от предвкушения и гордости собой. Он умышленно громко, на зрителя, пропел ей:

– Я куплю себе змею! Или черепаху! Но тебя я не прощу! Иди! Иди на хрен! Иди… на хрен! Навсегда!

И пошел, насвистывая этот мотив. Простой, но легко запоминающийся мотив очень быстро стал популярным. Его напевали и насвистывали чуть ли не все. А Ворониха слышала в этом издевку над ней. Ей чуть ли не в лицо смеялись. За спиной – точно. А в лицо насвистывали этот самый мотив: «Иди на хрен! Навсегда!»

Девушка кинулась за утешением и защитой к Агроному. Его нелегко было найти, еще сложнее было к нему прорваться. Люди ее очень явно не хотели допускать до Агронома, этим отвлекая его от более важных, с их точки зрения, дел. Но, с ее точки зрения, такое недопустимое поведение всех и такое отношение к ней были просто категорически неприемлемы. Потому она рвалась к Агроному очень решительно. А перечить магу крови, пусть и не очень сильному и не слишком умелому, но очень злому, а зная ее сестру, можно было предположить, что не совсем вменяемому, было не только опасно, но и безрассудно.

Агроном выслушал девушку, молча, с отрешенным видом, постоянно смотря куда угодно, только не на нее, чужими глазами.

– Слушай, краса, давай вечером пересечемся, обсудим? Хорошо? Видишь, запарен я немного. В голову ничего не лезет! Давай, до вечера!

И тут же вскочил на коня, ускакал. Даже не поцеловав на прощание. Девушка готова была разрыдаться от обиды. А тут еще кто-то со спины крикнул:

– Ты кто такой? Давай – до свиданья!

Девушка мгновенно вскипела, обернулась, готовая порвать наглеца в клочья, но оказалось, что это страж гнал взашей какого-то оборванца, что решил просить подаяния у богато одетых господ.

Девушка напрасно искала извозчика, что привез ее сюда, в эту вытоптанную Пустошь, где велась какая-то воинская суета, для нее не особо и понятная. Хотя ее отец и был очень умелым воеводой, но сама Ворониха больше увлекалась пирами, турнирами, скачками, вечеринками, зваными ужинами и другими мероприятиями, где можно было пообщаться с такими же веселыми и неглупыми молодыми людьми, как она. А вся эта воинская суета потных, вонючих мужиков ее раздражала. Их тупые морды, телячьи глаза, что пялились в вырез ее платья, их приоткрытые вонючие рты, корявые речи – всё доводило ее до исступления.

Оборванец, прогнанный стражем, впрягся в какую-то легкую двухколесную коляску, тихо и вкрадчиво обратился к Воронихе:

– Моя госпожа не желает доехать до города? Вмиг домчу!

– Ты? Без коня? – удивилась девушка.

– Не сомневайтесь, госпожа! Моя повозка очень легкая на ход. И мягкая. Видите эти струны жил? Они смягчают ход повозки на неровностях дороги. Как на лодке поплывете.

Не то чтобы Ворониха поверила этому оборвышу, сколько у нее не было другого выбора. Но она сама удивилась и признала правоту впряженного в двуколку мужика. Он легко бежал по дороге, без видимых усилий ведя за собой повозку, а сама девушка совсем не страдала от ям и бугров, покачиваясь на сиденье, как в лодке.

Извозчик привез ее, по ее просьбе, к Казначейству, где старшая сестра Воронихи – Чума Погибель Тварей – заверяла знаки Казначейства своей магией крови. Девушка бросила извозчику серебрушку, так он чуть мостовую лбом не пробил. Девушка бегом взбежала по ступеням, убегая от назойливых грязных рук мужика, извозчика, что хотел то ли испачкать ей платье, то ли залапать ее за ноги.

Сестра как раз разминала спину, покачиваясь из стороны в сторону, выпятив уже довольно заметный животик.

– А, Иди-на-хрен-навсегда? – вместо приветствия, бросила Чума. – Допрыгалась?

– И ты? – разозлилась Ворониха. – Что вы все на меня окрысились? Чем я так вам всем… Ты же сама! Под того старика!

– Дура! Ох, какая же ты дура! Просто бестолочь! Уж слишком батя тебя избаловал! Да не с того конца, да не за то ты схватилась, овца! – качала головой Чума, поправляя платок.

– Сама овца! Сучка! Перетрахала все, что движется! Живет с двумя мужиками, понесла от третьего, а мне указывает! Да пошла ты! – вскипела Ворониха.

– Я тут работаю, – вздохнула Чума. – Это ты пришла сюда. Так что – иди-ка ты отсюда! Навсегда!

Ворониха, в ярости, вылетела из Казначейства. И наткнулась опять на того же мужика, что так и ждал ее со своей легкой и мягкой коляской. Ворониха запрыгнула в повозку, крикнув:

– Гони!

– Куда? – спросил мужик, впрягаясь в упряжь.

– Прочь отсюда! – И девушка разрыдалась.

Но через несколько минут, не в силах больше переносить взгляды людей, их ухмылки, она велела отвезти ее домой. В таверну, где снимала комнату.

Ей казалось, что все люди только и делают, что обсуждают ее позорное изгнание. И кем? Каким-то мужиком безродным? Да что со всеми этими людьми? Им заняться больше нечем? Что, на ней свет клином сошелся? И этот ненавистный мотивчик, этой ненавистной песенки! Всюду!

Нет, конечно. Люди больше глазели на ее извозчика и его коляску, чем на девушку. Да и свежестью и красотой самой девушки люди любовались, совсем не зная ее. И насвистывали или без слов, не зная их, напевали модный мотив, совсем не вникая в отношения знати. Им бы со своими бедами разобраться. Но город бурлил жизнью. И это поднимало людям настроение. А если душа полна энергии, то почему бы не спеть веселую, свежую песенку про змею и черепаху?

Ворониха проплакала до вечера. Вечером забежал Агроном. И буквально справил с ней нужду. Быстро, на бегу. Без ласк и особых изысков. Как мужик какой. Когда она пыталась донести до него, как ей нехорошо, он зарычал, почти по-волчьи взвыв, закатывая глаза и схватившись за голову, будто от невыносимой головной боли. Убежал, одеваясь на ходу, сославшись на дела и свою загруженность.

Ворониха плакала всю ночь. Она поняла, кем она была для Агронома. Девкой. Игрушкой постельной. А чем она заслужила такое отношение? Чем? Что хотела его? А как его не хотеть? Красивый, статный, знатный! Достоинство сквозит в каждом взгляде, в каждом жесте! От его вида у Воронихи ноги слабели, а меж ног становилось горячо-горячо и мокро! Она готова была на что угодно для него! Исполняла все его желания и прихоти, хотя до сих пор болела челюсть и больно было не только ходить, но и сидеть! Но разве она брала монету за это? Разве она была чем-то обязана этому циркачу, когда полюбила Агронома? Она и шла ему рассказать, что полюбила, что не может больше быть с Корнем.

А Агроном? Она для него никто. И это обидно! Не выразить словами, как обидно!

И что в этом такого? За что ее все эти люди осудили? За любовь? За желание понести от достойнейшего? Чем она предала Корня? За что он должен ее прощать или не прощать? Она не понимала. Но горестно плакала в пустой постели.

Даже родная сестра осудила. Да, за что? За что?!! Сама – как течная сучка – подставляла всем. Что в университете спала с преподающими, чтобы легче было учиться, иметь доступ к нужным людям, нужным книгам! Что после! Сама же затащила того старика себе в постель, чтобы понести от него. Сама же этого, всеядного, из его мальчишеской кучки вытащила за его хобот, к алтарю силой и хитростью подвела! И в первую же ночь скрестилась с этим Сумраком! Да разом – с мужем! С двух сторон ей трубы пробивали, от накипи прочищали всю ночь! Криками своими с ума свела весь стан!

С Сумраком! Да на него без слез не глянешь! Что она нашла в этом вечно мрачном, темном чудовище? В открытую живет на две постели, а ее осудила! Сука!

И этот! Агроном! Чем она ему дала повод так с ней обращаться? Забежал, как на случку!

– Козел! – кричала она, избивая подушку. – Пошел он! Не дам больше! Пусть другую ищет! И к этому мужику не вернусь!

Да, он был неплох. Ласков, продирал ее до глубины души! Аж ноги немели! Но он же – мужик! Разве такой доли хотела она? Нет! Ну, почему так не везет? Сестра – сучка, понесла от великана, ставшего легендой и героем сказок, в мужья захомутала повелителя, в соратниках ходит с самим наследником!

– А я? Я почему? Что я не так сделала? – плакала Ворониха.

Она вспомнила, как чуть не свершилось, как чуть не получила дитя от наследника. Корень ее перехватил, заболтал, заласкал, залюбил. Это он не дал ее мечте исполниться. Куда бы он делся, этот болящий княжич? Или сам загнется, или голову сложит в очередной безумной сече! А кто будет наследником после этого? Сын Воронихи! С этой Синькой, наивной деревенской простушкой, ей было не тягаться! Кто она такая? Цирковая подстилка! Убрать ее с дороги было бы раз плюнуть. Но теперь она понесла от княжича. Готовится к венчанию…

А Корень – ее брат. Ах, вот в чем дело! Вот почему он ее так ловко, пьяную, оттащил от наследника! Встал между девушкой и ее мечтой!

– Козел! Мужик! Ненавижу!

До самого рассвета она вспоминала обиды, что нанесли ей эти люди. И ненавидела. Ее сила ненависти была так сильна, так мощна, что на нее – как мотыльки на свет – слетались разные темные личности. Прямо в цепкие руки главы Тайной службы.

Да, Корень расстался с девушкой. Но не расстался со своей должностью. Потому был рядом. Он слышал, посмеиваясь, каждое слово. И валил, вязал всех слуг Тьмы, что тянулись к магу крови, к Воронихе, испытывающей искренние темные чувства.

Ей нужен был лишь еще один, совсем малый толчок, чтобы столкнуть ее, навсегда на путь Тьмы. Но Корень не дал сделать этот толчок. И, довольный собой, утром, вез в свои темные и сырые подполы богатый улов тайных послушников темных сил, выманенных на свет лакомой приманкой.

* * *

С первыми лучами светила Ворониху отпустило. Она, обессиленная и опустошенная, сидела на постели, в растерянности держась за свой пах. Как маг крови, она почувствовала, что в ней зародилась новая жизнь. Новая кровь. Чуждая ей. И это была не кровь Агронома. Это было дитя Корня.

И это просто убивало любые ее мечты на корню, ломало все ее прекрасные планы и задумки. Она понесла не от Дракона, а от мужика. Она понесла! Она беременна! Станет матерью. Одинокой матерью выродка, рожденного вне брака.

Ворониха невидящим взглядом смотрела перед собой. Морально убитая и психически опустошенная, не зная, что ей делать? Плакать сил больше не было. Агроному она была не нужна и праздная, а уж отягощенная чужим ребенком – и подавно! Но и Корень ее не примет. Не простит. Никогда. Изгнав ее навсегда. Да и сама Ворониха возвращаться к Корню не хотела. Хотя, в постели он был и хорош, был ласков и внимателен, но вне постели он был страшен. Жесток, безжалостен, хладнокровен и расчетлив. Страшный человек! Мужик, дорвавшийся до власти, становится страшно жестоким, бессердечным.

Чем больше света становилось в комнате, тем больше девушка понимала, что эта ночь изменила всю ее жизнь. Она понимала, что по-прежнему уже не будет. А как будет – не знала. И это ее очень пугало.

Она небрежно и рассеянно оделась, так же отстраненно причесалась, слегка умылась и – ненакрашенная, заплаканная, даже не глянув в зеркало – вышла на улицу, покрыв голову первым попавшимся платком.

У входа ее ждал вчерашний извозчик со своей коляской, сразу упав перед ней на колени. Сегодня он был не в рванье. В старой, выцветшей, с чужого плеча, но целой одежде. И обутый. В старые, стоптанные, но сапоги.

Если бы девушка не была так занята собой, то обязательно заинтересовалась бы, хватило бы мужику серебрушки на все это… В городе, где цены на все взлетели до небес. Но Ворониха села в коляску, тихо сказав упавшим голосом:

– Казначейство!

Очередная серебрушка исчезла из ее ладони. Если бы девушка была внимательнее, то она увидела бы глаза Корня в тени прохода меж заборов, увидела бы его людей, с их хищными, пронзительными взглядами, что провожали ладную фигурку девушки, укатывающую по улице.

– Удачи! – тихо прошептал Корень.

– Что, господин? – спросил его подручный.

– Грузите, говорю! Живее! Неча порядочный народ пугать этой мерзостью! Им самое место в глубоких подполах. И под Лысой горой! Ишь, мою женщину – во Тьму обратить! Я с них, гля, сам, лично ремни резать буду! Падаль на кол!

Корень дернулся, будто его гнус укусил, прислушался, мотнул головой, тихо пробубнив:

– К тебе едет. А то!

Ворониха нашла сестру в той же комнате, заставленной столами и шкафами со свитками и книгами. Ворониха, молча, прошла, села подле, сложив руки на стол, смотря прямо перед собой пустыми глазами.

Чума удивилась. Потом искра понимания сверкнула в ее глазах, она выхватила из платка иглу, уколола сестру и слизала кровь. Ворониха даже не дернулась от укола, лишь вздохнула. Еще и еще. И разрыдалась:

– Что мне делать?

Чума пожала плечами, встала, стала опять тереть ноющую спину:

– Утопись, – предложила она.

– Как ты можешь так говорить? – воскликнула Ворониха, но поток слез усох.

– А что я тебе еще предложу? Ты, бестолочь моя, летала мотыльком беззаботным, купаясь в радости жизни, нежась, как кошка неразумная, подставляясь под ту руку, что погладит. Не заметив, что Мир изменился. Ты людей судишь, не замечая, что эти люди другие. Таких там, в душных бальных залах, нет просто! Просто нет!

– О чем ты? – поджала губы Ворониха.

– Ты даже не понимаешь, – вздохнула Чума. – А ведь все у тебя на глазах. Кто тебе их застит? Открой глаза, бестолочь моя, осмотрись! Повзрослей наконец!

– Ты! – Ворониха разозлилась, но, вздохнув, опустила плечи. – Если бы мне нужны были мутные словеса, я пошла бы к провидцу. А за нравоучениями – к отцу. Я к тебе пришла, к сестре кровной. За помощью. За советом! Что мне делать!

– Оставьте нас! – велела Чума.

Служащие казны, которых молодая Ворониха просто не заметила, поклонились и вышли из помещения.

– Ребенок не Птицы, – покачала головой Чума. – Ты поэтому расстроена?

Ворониха кивнула, но, удивившись сама себе, прислушавшись к себе, отрицательно покачала головой. Совсем запутавшись, пожала плечами, промолчала. Чума подошла к окну, стала пальцем рисовать на запотевшем от ее дыхания стекле какие-то узоры.

– Ты с упорством закостеневшего Бродяги, – поджав губы, говорила Чума, – шла моим путем. Думая, что все, чего я добилась – от плода Старца. А ведь я тебя переубеждала. Слышала ли ты меня? Нет. Ты, как одержимая, хотела дитя от самого достойного. Верно говорил Старый – бойся своих желаний, а то они исполнятся. Ты понесла. Но не признаешь отца своего дитя достойным. Этим обидела его. Очень сильно.

– Ну, вытри теперь об меня ноги! – прошептала Ворониха. – Что делать мне, сестра?!

– Да, не к чему мне унижать тебя, – вздохнула Чума. – И я не знаю, что тебе делать. Вернись к отцу. Дом наш освобожден. Отец собрал два полка под свое знамя. Сам император с ним знается. Тата не даст в обиду. Вернешься к прежней жизни. Продолжишь поиск выгодной пары себе.

Ворониха медленно качала головой.

– А что? – пожала плечами Чума. – Рано или поздно война закончится. Балы, ужины, вечеринки. Песни и пляски. Там, среди них, тебе легче будет. Они такие же. А ребенок? Там никто не осудит. Они другие.

– Нет! Я только сейчас поняла – мне там будет тесно и душно! – тихо воскликнула удивленно Ворониха. – Почему, сестра? Я же всю жизнь мечтала о такой жизни!

Чума вздохнула:

– Я не знаю. Я сама всё пытаюсь понять. Для меня всё изменилось, так же – разом и тоже – утром. Когда я понесла от Андра. Но дело – не в ребенке. Дело – в Андре… В Белом Хвосте… В Ястребе, которого ты называешь Агрономом. В их редком даре – менять мир вокруг себя.

Ворониха сидела с открытым ртом. Но Чума не улыбнулась нелепому виду сестры. Она не смотрела на нее. Она упорно водила пальцем по стеклу, пытаясь словами изложить обрывки мыслей, что никак не хотели соединяться в слова.

– Они меняют мир вокруг себя. Так, как ни один маг не сможет. Но ты этого упорно не замечаешь. Ты судишь по людям так, как привыкла. Как все делают. Нис выбрал меня не потому, что я понесла от Старца, а потому, что я стала другой. И только тогда он увидел меня. А я – его. Дому Медведя не нужна была вертихвостка. Таких тысячи. Но то, кем я стала, могло бы укрепить Дом Медведя. Да и просто – прежняя я была пуста и неинтересна такому глубокому человеку, каким был Нис. Ведь пустоголовым оторвой он только притворяется, как иллюзионист. Он выглядит и ведет себя так, как от него ждут. Там он был пересмешником и мастером тысяч лиц. Тут – повелитель магии и сподвижник князя Лебедя.

– Да? Ах, ну, да! Все видят, как он изменился.

– И я изменилась. Мы взрослеем, сестренка. Ты пренебрегла Корнем, считая его мужиком. Безродным путником, бездомным скитальцем. А он – один из сподвижников Андра. Один из основателей Красной Звезды. Ее Тайной стражи. Видела ли ты это? Или ты думала, что его назначение – лишь прихоть наследника? Лишь, как брата Синеглазки? По-родственному? А брат ли он ей? Или это – очередной их туман таинственности? Вот Агронома ты сразу признала знатным. А Корень в Красной Звезде появился чуть ли не раньше Агронома. А разве ты не слышала, что Агроном назвал себя Спартаком? Слышала. А что он Корня братом называет, тоже слышала? Но не услышала. Разве может быть мужик братом Дракону? А?

Ворониха покачала головой.

– Может! – жестоко сказала Чума, поворачиваясь к сестре. – Корень – никто. Он – даже не мужик! Он – пыль придорожная! Но он – Достойный, каких поискать! Выше моего Ниса поднимется! Выше отца нашего! Ниса ни Белый, ни Агроном братом не называют, не признают равным! И не назовут! Не в цепях достоинство! Не в родословной! В сердце – достоинство! Как ты не видишь?

– Как я не видела? – ахнула Ворониха.

– Стрелок, он же Брус Чан – обычный мужик. Сын егеря. За его жизнь князья наши готовы десяток повелителей магии положить! И сотней подтереться. А кто такой Андр? А Алеф? А? Ты не думала? Кто такая Синеглазка? Почему Белый ее выбрал?

– Почему?

– По кочану! Не суди о людях по их внешним признакам! Когда-то все князья были мужиками. Научись видеть!

– А как? – удивилась Ворониха.

– Не знаю, – развела руками Чума. – Сама не знаю – как? Хотя… Вот тебе и ответ, что делать. Если к отцу ты вернуться не хочешь, а просто – бежать в Столицу, например?

Ворониха покачала головой.

– Тогда иди. Вымоли прощения у Корня! Стой! Не делай этого! Презирать будет еще больше. Сначала я подумала, что, выстрадав, обретешь понимание. И только сейчас снизошло – заслужи! Заслужи не прощение. Они презирают не за то, что ты спала с двумя сразу. Я же сплю. И ничего. Они презирают за то, что ты – никто. Что от жизни хочешь только легкости и удовольствий. Так?

– Так было, – кивнула Ворониха, – до этого разговора с тобой. Вчера.

– Им не нужны такие. Они таких не видят в упор. А привлечешь внимание – пожалеешь. Вспомни, как Белый говорил: «Я таких десяток за золотой куплю!» Помнишь? Продажные им не интересны. Они собирают вокруг себя Достойных. Достойных сердцем. И этим меняют Мир. Меняют людей. Стань Достойной!

– Как? – тихо прошептала Ворониха.

– Служи. Заслужи! Иди в пыль, в грязь, в кровь. Изменись. Или сгинь. К Матери Жалее иди. Им маги нужны. Прими обет послушания. Измени себя. Измени мир вокруг себя.

– Послушницей? – удивилась Ворониха.

– Посмотри на меня! – схватила сестру за подбородок Чума. – Посмотри! Узнаешь жгучую Ворониху, что сжигала мужчин от страсти? Нет? Я – как казенная крыса, целый день копаюсь в бумажках! А теперь спроси меня – рада ли я? Счастлива ли? Хочу ли я назад, в отчий дом, к балам и шумному, бездумному прожиганию жизни? А?

– Ты сама ответила на свой вопрос, – кивнула Ворониха, двигая подбородком пальцы сестры, что больно сжали ее.

– Да! Я изменилась! Я достигла того, о чем даже не мечтала! Я на самых верхах общества! Так высоко, что оглянуться страшно! Я уважаема! Любима! Достойными людьми! Мое имя, новое имя – не старое – знает весь Мир! Или узнает! И я делаю то, что нужно! А не то, что хочется! Хотя мне хочется! Хочется сделать порученное мне со всем усердием и прилежанием! Сделать как раз то, что нужно. Мне хочется! Мне пресны балы и пустое жужжание – ни о чем! Мне пресны наряды и прически! Мне стало холодно золото! Вся казна Лебедей – моя! Греет? Нет! Морозит ужасом! Не напортачить бы! Боюсь не суда! Боюсь насмешливого взгляда этих… осуждения их! Боюсь больше смерти! А как князь о моем здоровье печется? Бумажной крысы? А? Посмотри на меня! На такую вот, серую, пузатую, опухшую, выцветшую! Я счастлива! Это – самое достойное, о чем я даже не мечтала! Я изменилась. И мой мир изменился. Понимаешь? Поймешь ли?

– Не понимаю, – покачала головой Ворониха, – но я пойму! Если ты смогла – я смогу! Мы же родные! Одна кровь!

Чума дернулась.

– Командир зовет, – тихо сказала она, невольно прихорашиваясь. Но, поймав себя на этом, рассмеялась. – Мальчишка еще, а я его боюсь. Больше, чем отца в детстве. Хочу выглядеть лучше. Как они это делают? Как?

– Что делают? – спросила Ворониха.

– Пошли, по дороге поговорим, – махнула рукой Чума. – Успеем наговориться. Командир запретил мне верхом ездить. Пешком хожу. За мое дитя беспокоится больше, чем за свое. Синька, вон, что хочет вырабатывает – он не замечает!

– Зачем пешком? Поехали, – пожала плечами Ворониха.

* * *

Все на том же извозчике они доехали до Городского зала, все чаще называемого Ставкой. Так Городской зал называли князь и его близкие, подражая им во всем, и остальные называли Зал города Ставкой.

Командира они нашли у макета, как всегда, в задумчивости.

– О! Не ждал тебя так быстро, – воскликнул он, будто и не заметив младшую сестру, хотя та и поклонилась с полным соответствием принятой традиции. – Опять верхом лихачишь?

Князь был грозен. Особенно с таким изнеможенным лицом и черными кругами под глазами.

– Нет, я доехала на коляске, – поклонилась Чума, благодаря за заботу о себе.

– На чем? – нахмурился Белый. Подошел к окну, выглянул, заволновался, подбежал к другому окну, что распахивалось, открыл, крикнул вниз:

– Ты! Стой там! Никуда не уходи!

А внизу – вся площадь замерла, попадала на колени.

– Да не вы! Ты! Извозчик, этой, как ее? Коляски! Стой там! Не бойся! На меня работать будешь! Сейчас к тебе мои приказчики подойдут!

Чума и Ворониха, да и мастера макета, с удивлением смотрели на князя. Все никак не могли привыкнуть к его энергичности и непосредственности. Но, как только взор Белого обратился в зал, мастера, потупившись, приступили к работе. Воронихи опустили глаза и головы.

– Премного благодарен тебе, Чума, за такой подарок! – Князь обнял женщину. – Узнаем, кто сделал ему такую повозку… Ух!

– Сам он сделал, – ляпнула Ворониха, вспомнив, что слышала, не слушая, как извозчик, бывший учеником кузнеца в покинутом на прихоть людоедов городе, рассказывал ей по пути, как в бедламе мятежа стаскивал в бесхозную кузню материалы и воплощал свою мечту – легкую коляску, пока остальные увлеченно потрошили друг друга. Но, поняв, что перебила князя, Ворониха присела, склоняясь в виновной позе.

– Это сестра его нашла, – пояснила Чума.

– Да? – удивился Белый. – Ну, хоть…

Но он не договорил, крутнулся на каблуках, как мальчишка:

– А мы всю голову сломали! – воскликнул он. – А тут решение само пришло! Так, Чумовая, зови сюда Агронома и Зуба! Скажи, что у меня для него – подарок. Хлеб горелый, забьет ведь! Скажи, что у тебя – подарок. Нет, этот пошляк все не так поймет. А, во! Скажи, от нас с тобой – подарок. Задумается, заинтересуется.

Чума не спросила, к кому такой отдельный подход и кто «забьет». И так понятно, что не Сбитый Зуб, который будет ворчать, но на прямое неисполнение приказа пойти не сможет.

– А сам меня что звал-то? – спросила Чума, когда глаза ее вновь стали живыми, говоря, что мыслесвязь завершена.

– Ах, да! – хлопнул себя по лбу князь, подошел к необычному столу у стены, выдвинул ящик, достал оттуда что-то и кинул Чуме.

Маг ловко поймала брошенный предмет, взглянув, взвизгнула, как девочка юная, повисла на шее князя, осыпая его слепыми поцелуями куда попало. Белый, растерянный, бережно поддерживал Чуму за талию, не давая ее прижать ее же живот к своим жестким костям.

– Ну-ну, Чума, ты же Погибель Тварей, старший мастер-казначей! Ну, что ты? – бубнил князь.

– Это же портал! Мне! Не Нису даже! Не Комку! Мне! – кричала Чума, прыгая как девочка, получившая красивейший бантик, размахивая артефактом.

– Ну, не боевых повелителей у меня не так уж много, – пожал плечами князь. – Особого выбора-то и не было.

– Но не Нис же! – крикнула Чума.

– Нис – мое главное оружие. Главный калибр. А кто нас будет вытаскивать из той задницы, в которой мы окажемся? Ты же помнишь, как мы сходили за Мастером Боли.

Чума перестала прыгать. Сжала в кулаке артефакт, сжала зубы. Ее платок упал на плечи, показывая неравномерно отросшие волосы – память, зарубка на память, оставленная Чумой самой себе о той вылазке.

– Опять? – тихо спросила она.

– Снова, – кивнул князь. – У нас три портала. Мы должны быстро зайти, быстро убить всех и быстро унести ноги. Поняла? Привязывай артефакт.

Чума тут же, извлеченным из-под юбки кинжалом, вскрыла себе руку, окропляя артефакт.

– Принял, – сказала она, зажмурившись. – Он уже очень давно без хозяина. Так давно, что следа владельца не чуется.

– Из запасников. И от щедрых друзей-соратников, – криво усмехнулся князь, – за которых мы делаем всю грязную работу.

Юная Ворониха, с самого утра бывшая немного не в себе, а сейчас вообще в состоянии, близком к пограничному состоянию сознания – так ее поразили отношения князя и его близких меж собой, наконец решилась.

– Князь! – обратилась она, приседая в поклоне. – Дозволь мне принять обет служения Милосердию.

– Нет! – резко воскликнул Белый, махнул рукой в останавливающем жесте, но подумав всего несколько мгновений, сказал: – Хотя… Какой ты боевой маг? Так, смех один! Может, хоть в собирании нас из ошметков преуспеешь. Хорошо, вот тебе мое дозволение. Иди, иди, служи! Навсегда!

Явная издевка в этот раз совсем не задела Ворониху, склонившуюся в благодарности. Видя это, князь, подойдя ближе, взяв девушку за плечи, заглянул ей в глаза, будто только сейчас и увидел:

– Ты изменилась, Молодая Ворониха, – сказал он. – Хорошо! Служи справно Милосердию. Учись лечить людей. Калечить людей – много умельцев. А вот сохранять людей – особый дар. Овладей им. У тебя есть дар, у тебя есть хватка твоего отца. Учись у Матери Жалеи, ей тут на днях не до чего станет. Да и после… Мне мало одного оплота Милосердия на весь юг. Мне нужен Рукав Милосердия – в каждом городке, как у гильдии наемников. Благословляю тебя, девочка моя!

И поцеловал Ворониху в губы.

И в это время в Зал вбежал Агроном. Увидев поцелуй, хищно оскалился. У Воронихи опять ослабели ноги, в низу живота стало щекотно и жарко.

– Так это и есть твой подарок? – крикнул Агроном, бросая плащ на вешалку у дверей.

– Подарок – внизу. Коляску видел?

– Уже всю ощупал, – махнул рукой Агроном, – только что на зуб не испробовал. Доработаем, до ума доведем. Нам нужны сотни таких. Потому придется многое переделывать, упрощать. Но идея светлая.

– Она нашла, – князь кивнул головой на Ворониху, красную, как спелое яблоко, спрятавшуюся за спину князя.

– Ну, хоть какая-то от нее польза! – воскликнул Агроном.

Ворониха вздохнула широко открытым ртом – раз, еще и еще. Лицо ее исказилось, она заревела, убежала из Зала другими дверями, отмахиваясь рукой.

– Ну, ты и чурбан деревянный! – покачал головой князь.

– Чёй-то? – удивился Агроном.

– Никакой обходительности с девушкой.

– Умею я ее обихаживать. Только вечером обиходил ее, – отмахнулся Агроном.

– Боюсь, в последний раз, – сказала Чума, смотря долгим взглядом вслед сестре. – Больше она тебя к себе не допустит. Я бы не допустила. Теперь ты ей не нужен.

– Ах, так она добилась своего! Ну, рад за нее! – оскалился Агроном, поведя плечами, хватая обратно плащ.

– Да, – кивнула Чума, хищно смотря теперь на Агронома. – Она понесла от достойнейшего. Не от тебя!

Агроном стрельнул быстрым взглядом на Белого, выскочил из Зала.

– Он подумал на меня, – вздохнул Белый. – А вот я так и не познал ее.

– Жалеешь об этом? – спросила Чума, гладя подбородок Белого, смотря в его глаза. – Я могу заменить ее. Еще могу. Да и по-другому знаю. Как любит Птица.

– У меня есть женщина, – улыбнулся Белый, показывая, как он может противостоять магии соблазнения Чумы. – А мы, Лебеди, однолюбы. А вот зачем ты ввела в заблуждение Птицу?

– Он слишком задрал клюв. Если его по нему мы не щелкнем, жизнь ему его сломает. Ты знаешь… – низким, грудным голосом, сказала Чума, не признавая своего поражения, прижимаясь полной, тяжелой, горячей грудью.

– И я задрал нос. И меня уже щелкнули на днях. Окунули в собственное… хм… Призвав к Долгу. И хватит об этом. К работе!

Белый развернул Чуму к выходу и шлепнул ее ладонью под круп, направляя к выходу, а сам аж поежился, как от мороза. Чума это почувствовала, улыбалась, довольная собой. Женщине приятно осознавать, что она желанна. Этого ей сегодня было достаточно. Она не планировала доводить дело до постели, зная, что Белый не дастся. А там – как пошло бы! А вдруг удалось бы? Дитя еще не мешает. Да и толика любви никому не помеха. Тем более, что Нис…

От этой мысли-воспоминания Чума вздохнула, смахнула слезинку с угла глаза.

* * *

Весть, что на горизонте появились паруса, взбудоражили Лебедянь и окрестности, переполненные людьми, остановив лихорадочную суету последних дней.

Осознание, что час истины близок, не испугало людей, а наоборот – в большей их части – успокоило. Многие повторяли слова Святого Безликого Проповедника: «Лучше страшный конец, чем бесконечный страх».

Люди шли домой, у кого он был. Обмывались, у кого было где, одевали чистое, у кого было что одевать, прощались с родными, кто сохранил род, но вот оружие было у всех. Не у всех хорошее, но все вооружились. И люди шли на свое место, определенное им капитаном, вожатым, полковником или воеводой, в зависимости от того, в какой части оказался человек. Шли на свое место – с полной уверенностью и решимостью умереть, но с места не сойти!

За этот, пусть и короткий, отрезок времени – от бунта отребья Лебедяни до прибытия флота Островов – удалось прилично изменить моральный настрой людей. Совместными усилиями Служб князя, его личным примером и словами, разносившимися из уст в уста, как ветер, проповедниками Света, в этот раз отработавшими так, как давно уже не трудились. И неведомыми Безликими, число которых росло, как число заболевших при эпидемии лихоманки.

Белый посмотрел туда, вдаль, где под клубами пыли Пустоши роились Безликие. Новое, но не чуждое Миру явление. Добровольное рабство. Отказ, отрицание всего, что составляет жизнь человека – семьи, любви, привязанностей. Но и отрицание алчности, властолюбия, чревоугодия, похоти.

Безликие не подчинялись никому. Были сами по себе. Кто и что ими руководило, было неясным. Но их не разгоняли. Потому что Безликие работали наравне со всеми. От платы не отказывались. Но и не тратили заработанное на себя. Несли все хранителю Общины. А вот уже он распределял. И людей. И средства. Причем хранители – явление не постоянное. Корень никак не мог подобраться к личностям хранителей. Как только он выяснял, кто именно хранитель общака, тут же этот человек становился простым Безликим, наравне со всеми копая канал. Или рекультивировал землю Пустоши.

Тайное, закрытое общество. Этого не было раньше. И породил его Белый. Если общины крестоносцев, Милосердия, Красной Звезды породил и оставил им в наследство Старый, то Безликих породил сам Белый. А теперь задумался. Хорошо ли это? Пока неплохо. А во что это выльется? Потом? В будущем? Или думать об этом будем также потом, в будущем? Если оно будет – будущее.

А задуматься было о чем. Тысячи людей, объединенных не его волей, неподвластные ему, как не имеющие ни имущества, ни земель, ни домов, ни привязанностей. Идущие за ним лишь заветами основателя – Первого Отринувшего Лик, Святого Безликого Проповедника, в миру – Госша.

Его тело нашли. Госш, бывший десятник стражи князя Змея, умер в канаве. Как простой бродяга. Не от насильственной смерти. Не в бою. Просто умер. На руках впавших в отчаяние от горя Безликих. Синька сказала, что сердце не выдержало, сгорело от горя. Его тело схоронили в Светлом саду собора, как святого. Сам же Ронг и настоял. И сам, лично, отпевал тело соратника. Под взглядами тысяч безликих глаз, облепивших окрестные заборы и крыши.

Многие Безликие знали, что хоронили основателя, узревшего путь к спасению. Спасителя. Но мало кто знал, что он был Госшем, соратником и порождением князя Белохвоста. Что совокупной волей князя и Госша появилось это явление – Безликие. Это мало кто знал. А кто знал, не были болтливы. Безликая масса лишь видела почести, оказанные Спасителю от князя. И была – в массе своей – благодарна.

А тысячи неподвластных князю, но управляемых, а точнее – самоуправляемых, как рой пчел, как муравейник, разумных – огромная сила. И как те самые муравьи – трудолюбивая сила. Изменяющая облик Мира руками.

Сейчас эта сила роилась за боевыми порядками войск князя, вооруженная чем попало, но твердо решившая биться за эту землю с любым супостатом.

Изменили Мир не только Безликие. И еще одно порождение Белого, в соавторстве с Ястребом, – инженеры. Спайка необходимости, нужды, изобретательности и веры в то, что им подвластны любые дали и высоты, творила чудеса. А совместная работа с магами, щедро проливающими магию, чудеса делала обыденностью.

Как задумывалось выведение на эту равнину стройбата? Как афера… С гнилым оружием. Потому что каждый знал: чтобы изготовить копье, надо вырастить дерево, срубить его, выдержать заготовку долгое время под гнетом, чтобы древесину не повело, чтобы она высохла, набралась силы и крепости, только потом обработать, получив легкое и прочное древко копья. То же – со стрелами и копьями. То есть, если тебе завтра нужны тысячи копий, ты должен за несколько лет до этого свалить лес и сложить бревна на склад, под крышу. На выдержку.

Но побережье Лебедя было полно хитроумных инженеров, полно уверовавших в себя, в свое всемогущество – магов, полных сил магических. Ведь у них был Сумрак. Потому Силы было много. А скверны стало мало. Древесину обрабатывали маги. Не просто сушили, а обрабатывали. Инженеры придумывали новые способы обработки древесины, Маги делали любые их выкрутасы реальностью.

Началось со щитов. Ведь запомнил же кто-то, что щит Старого Андра был из тончайших листов древесины, склеенных внахлест, гнутых под паром. Сказано – задумано. Задумано – сделано! Дальше – больше. Теперь и древки копий не были простой выструганной палкой. А были склеены из четырех продольных частей, собранных в одно древко и обточенных в овал. Оказалось, что при той же тяжести такое древко многократно крепче. И появилась возможность изготавливать копья не только в рост человека или чуть длиннее. Теперь высота дерева никак не влияла на длину копья. Копья могли быть какой угодно длины. И в любых количествах.

Дальше – еще больше. Стрела – то же древко. Состоящее теперь из двух склеенных полос. Стрелы теперь не боялись сырости – их не поведет. А новые лаки защитят. Стрел стало много. Стрелки теперь вволю набивали руку и укрепляли глазомер, стреляя до дрожи в руках, до тошноты. С грузилами вместо наконечников стрел.

Теперь уперлись в наконечники. Быстрый способ изготовления наконечников стрел для самострелов НИИ придумал быстро. Результат – три воза наконечников. Но кончилась в княжестве сталь. Просто кончилась. Переработали в оружие все, что добыли из земли за последние десятки лет.

Камень и Комок начали исхитряться над старым, древним изобретением – каменными наконечниками. Результата пока нет. Но он будет. Он уже есть. Единичный, потому не засчитанный. Последний образец их труда и изысканий легко пробил щит. Но такой наконечник был одноразовым. Не имел вязкости металла. Пробивал щит, но на повторное использование был негоден – треснул. При следующем выстреле раскрошится до пробития щита. Или брони. Решили, что терпимо. Если их будет много. А вот с этим «много» пока не сложилось. Но маги земли были полны решимости и уверенности – в себе и в своей Силе.

Маги вообще преобразились. Маги всегда были грозной силой Мира. Но то, во что превратились маги Белого, поражало воображение любого мечтателя.

Особенно магов знаменосцев Лебедя. Они привыкли, что маг – это Магическая Стрела, Щит, Шар Огня, Стрела Льда, наконец. Или Клыки Камня. Если маг силен, что-то более массовое, воздействующее на площадь. Стена Пламени, например. Но то, что Маги Белого, даже невысокого уровня Силы, были многократно искуснее, хитроумно сплетая заклинания, умения из разных школ, не могли поверить. А что маги будут не кидаться Шарами Огня, а ковать сталь, лить бронзу, обрабатывать камень и дерево, рекультивировать землю, строить, а не ломать стены и башни, растить деревья, в конце концов…

Последнее – про Синьку. Она восприняла посадки дубов на Лысой горе как свое детище, выращивая Силой Жизни, на горе, превращенной в могильник, лес, дубняк. Плакала над душами погребенных там, считая, что Лес будет искуплением ее избранного – перед богами, за сей грех. Молилась при этом и мечтала, что ее будущее дитя будет резвиться в этом, чистом от скверны, лесу. Не в саду, не в лесопосадке, а в целом и огромном дубовом лесу.

Удивляло магов «старого образца», как их метко обозвал Ястреб, и то, что маги князя не только не носили своих плащей магов, но и вообще мало чем отличались от остальных людей. Да и не желали как-то выделять свое магическое сословие среди прочих. Ходили в таких же одеждах или в броне, были такими же чумазыми, как и мужики вокруг, работая не только Силой, но и руками, очень часто приговаривая: «На кой тут Сила? Тут можно ручками, ручками!»

Моду эту внес в Мир Сумрак. Скрывающий свое магическое естество. Дерущийся в тавернах – кулаками, а в сече – мечом. Андра мало кто знал, лично. А Сумрака – многие. Именно поэтому основателем этого модного течения признавали Марка, а не Андра, не считавшего себя магом, да так успешно, что мало кто верил, что он маг, а не простой удачливый мечник.

Да и как иначе, если даже Агроном вечно по уши в грязи да в стружке? Одежда простая, потрепанная. Лицо обветрено и поцарапано камнем и щепой, руки – как у плотника – задубели от инструмента и оружия. Волосы – грязный колтун. Штаны блестят, затертые о седло. Речь и повадки мужичьи, просты и грубы. Воняет, как мужик, а не как придворный. Скажи, что это – наследник, прошедший полный цикл придворной жизни и науки? Нет, сейчас он, конечно, в Доспехе Дракона, но еще утром был тем самым чумазым мужиком.

Тонкий, изысканный Нис, избалованный, любимый всем высшим светом Княжества Медведя, племянник Медведя заматерел, обрел широту плеч, грубый, сорванный в крике голос. Лицо его задубело на ветру Пустоши, от жара горна и каменной крошки. Изящные руки его стали толсты и крепки, как у гребца, а пальцы обрели твердость корней дуба. Он с какой-то щенячьей радостью работал руками, сам, лично, управляя клещами, ворочая заготовку на наковальне, по которой долбил огромный молот, поднимаемый его же Силой и волей.

– Элементаля призовет любой дурак с нужным запасом Силы. Ты шестеренный вал сделай!

А на него влюбленными глазами смотрела его жена. Когда-то легкомысленная, а где-то глубоко – та же жгучая Чума, но сейчас – серая и смиренная канцелярская служащая. В платочке и в строгом, простом платье, больше не обжимающем ее точеную фигуру. Ее легкомысленность и ветреность осталась там, в чертогах Мастера Боли, вместе с ногами Ниса и так любимым ею его «достоинством». Ноги Нису вернули. Теперь они, как корабельные мачты, укрепленные тяжелой работой, уверенно держали его. Вернули и его «достоинство». Такой же крепкой мачтой он уверенно исполнял супружеский долг. Только вот род Медведей прервался. Возможность иметь детей Нису вернуть не в силах ни один маг Жизни. Это – умения богов, не людей. Семя его было пусто, безжизненно. А вместе с детородностью от Ниса ушла и его прежняя темпераментность, и любвеобильность. Видимо, нужные гормоны уже не выделяются в прежних объемах. Или Нис просто повзрослел, возмужал, заматерел от пережитого, переосмыслил все бытие.

Как и все, кто окружал Белого, кого, скопом, называли близкими князя, его Дружиной. И не важно, что сам князь еще не встретил свою шестнадцатую весну, а Агроном – восемнадцатую, они уже были достойными мужами, хребет которых трещал от ответственности и забот, а головы лопались от сложно сводимых задач и неприятных решений, принимаемых в постоянном режиме нехватки времени.

Корабли были уже близко. Простым взглядом были различимы флаги Островов на горделивых силуэтах гордости отца Белого – трехпалубных боевых триер. Три ряда весел, как крылья, взлетали по бортам этих кораблей, лучших в Мире. Идущих под чужим флагом.

Белый еще раз обернулся. Побережье княжества было скалистым, имело мало мест, способных принять сразу такое количество кораблей. В единственном удобном месте и вырос город Лебедянь, всю долину окрестностей которого сейчас плотно заняли коробки построений войск и ополчения – под знаменем Лебедя.

Там стояли дружины знаменосцев Лебедя, которых можно было считать тяжелой пехотой и тяжелой конницей, но нельзя было свести в какие-либо формирования. Хорошо вооруженная, обученная, опытная, стойкая, но неспособная к тактической гибкости. Им можно было только указать их место в строю и определить время введения их в бой. Не вывести их из боя, не переместить их после начала сражения не представлялось возможным. Это не было плохо. Так было у всех. Именно поэтому Левый и побеждал всех малым числом войск. Тактически обыгрывал, оперируя соединениями, создавая на нужных направлениях численное превосходство, временно оголяя другие участки. Широко используя боковые и обходные удары по открывшимся в ходе боя бокам и спинам войск противников.

Именно поэтому пехота знаменосцев стояла в центре строя Белого. В роли тарана.

А на флангах – Драконы. Они же – драгуны, даже сейчас продолжающие привыкать к верховой езде, пытаться перестраиваться конным строем под команды сотников. И вот они, даже в таком состоянии, как сейчас, были уже сильнее отрядов властителей. Каждый воин знаменосцев был сильнее трех – если не пяти – драгунов. Вне строя. Но в сражении, когда для одних битва – это масса поединков, а для другого – тактические перемещения отрядов, взаимодействие различных видов оружия, последовательность их применения, преимущества построения, даже такая слабая личная подготовка драгунов с избытком перекрывалась преимуществами строя и взаимодействия. Когда на одного лично сильного бойца обрушатся удары – простые, бесхитростные, но со всех сторон. И даже сверху – магией, и простыми стрелами, камнями, пущенными камнеметами.

Корабли под флагом Островов, только – с черным фоном, дошли до линии рыбацких лодок и прочих лоханок, выведенных на воды бухты Рулевым. Бой на воде не начался. Суда островитян продолжили свой путь через лодки Рулевого. Бухта полностью покрылась судами, как скверное болото – ряской.

Они все же решили зайти в бухту. Все же была вероятность, что Острова решат высадить войско вторжения в другом месте. Но таких удобных мест, где можно высадить сразу всех людей сразу со всех кораблей, больше нет. А пока они будут высаживать людей в менее удобных местах, пока накопятся, Белый успеет перебросить драгунов и стрелковые расчеты.

Но они зашли в бухту. Значит, все тут и решится. Если они решатся на высадку в виду такой массы войск. В мужестве и отчаянности островитян никто не сомневался. Но не в их глупости. Считать они умеют. Без этого не выжить на скалистых пиках, что остались от их родины после Потопа.

Небольшой материк, или большой остров, как посмотреть, и огромное количество островов архипелага ушли на дно морское во время Потопа. Из соленой воды торчали только вершины скал.

Как они выживают? Живут в буйном море, с него же кормятся. У них просто негде вырастить хлеб. Но женщины островитян исправно рожают новых едоков. Вырастая в жесточайшей борьбе за кусок еды, островитяне и становятся теми Потрясателями Юга, держащими в страхе все южное побережье своими дерзкими, отчаянными набегами. Воины Островов были отчаянны и бесстрашны, предпочитая смерть в яростной сече унылой голодной болтанке на соленой воде и неизбежной смерти от равнодушного, но буйного моря, разбившего судно во внезапно налетевшей буре, или погибнуть, утянутым на дно морским демоном.

Завладеть землей – мечта многих поколений островитян. Но захватить землю, даже города, им удавалось часто. А вот удержать их в своем владении – нет. Каждый раз их вырезали всех, поголовно, в сезон зимних бурь, когда сообщение захваченной земли с Островами становилось невозможным.

Триера, раньше носившая личный стяг флотоводца, а сейчас – под черным стягом с белой рыбой – возглавляла флот островов. Она же и первая дошла до пристани, на которой стоял Белый со своим отрядом, опиравшийся на свой меч, вонзенный в настил пристани. Головной корабль мастерски пристал к причалу, чуть просел, будто придавленный сверху огромной невидимой рукой. С корабля на настил пристани посыпались невысокорослые островитяне, тела которых покрывал доспех характерного вида, делая их похожими на рыб, с их чешуей.

* * *

– Ну, здравствуй, Черный Шторм![2] – крикнул Белохвост. Островитяне не бросались с ходу в сечу, как обычно бывало при касании ног островитян земли материка, а сбивались в кучку за спиной воина в черном, просмоленном доспехе, что был на полголовы выше всех островитян, но на голову ниже Белого. Черный воин был тем самым и очень сильным магом воды, из-за которого корабль так «просел», чтобы Черному было не так высоко прыгать. Но, будучи хоть и сильным магом, тем не менее – с изогнутым саблей тонким мечом в руке, Черный неспешно пошел к отряду Белого. Островитяне выстраивались клином, косяком рыбьим, за его спиной, как за вожаком, кем Черный Шторм и являлся.

Из глазных прорезей его черного шлема сверкали демоническим светом глаза. Он презрительным взглядом, насколько можно было показать презрение к человеку, что возвышался над ним, осмотрел Белого. Его взгляд зацепился за Броню Дракона, за глухой шлем с голубым светом глазных прорезей, за левую ладонь без перчатки, лежащую поверх правой на яблоке навершия меча, который был длиннее, чем рост большинства островитян. На пальце этой ладони горел перстень светом крови родового знака Лебедя.

Воин-маг снял с головы черный шлем, передал его за спину заботливым рукам своих соратников, расчесал пальцами черные, как мрак подземелья, вьющиеся волосы, вскинул живые, умные, сверкающие едва сдерживаемым весельем, глаза на Белого, пророкотал скрипучим грохотом голоса, сорванного в командах и пьяных песнях, просоленного и пропитого:

– Ну, здравствуй и ты, Белый Хвост! Рад, что слухи о твоей смерти – лишь слухи. И ты, здравствуй… Агроном, сын Агропрома!

Агроном возвышался за правым плечом Белого. У него был полный Доспех Стража Дракона, а сам он был – от Крови Дракона, потому доспех был ему подвластен много более, чем фрагменты брони Белого. Доспех не только полностью покрывал и защищал тело Ястреба, но и изменял свой внешний вид по прихоти владельца. И если на Черном Шторме чешуйчатая броня – необходимость, вынужденная, ввиду отсутствия иного выбора, то доспех Ястреба изображал птичьи перья, покрывающие все его тело. А шлем – голова хищной птицы с горящим взором и клювом-крючком. За спиной Ястреба, над его головой, взлетели и опустились полупрозрачные крылья Силового Щита, излучаемого доспехом.

Гул удивления прокатился по пристани. Даже Белый Хвост еще не видел подобного. И его куски брони так не смогли бы, даже если бы в нем была кровь Драконов.

– С чем прибыл ты на НАШИ земли? – пророкотал голос Белохвоста, измененный шлемом Брони Дракона.

Черный ослепительно улыбнулся, разведя руки:

– С миром! С миром я прибыл. С дарами! Привез вам ваших же нахлебников, что начисто меня объели! С ответным посольством – сам же звал посетить ВАШИ земли… – Руки Черного опустились, улыбка превратилась в хищный оскал. – Но я вижу – ждали нас, но не слишком радушно встретили.

– Грозная слава сынов Островов заставляет встречать вас полным строем, – ответил Белый. – Даже для почтенного приветствия.

Черный расхохотался, беззаботно бросая меч на руки своим людям, покачивая пальцем, он грозил Белому:

– Ох, и ловок ты языком, братец! – посмеивался он.

Шлем Белого стал прозрачным, раскрылся, полностью слез с головы. Белый сделал шаг в сторону, приглашающим жестом прося Черного:

– Отведай наше гостеприимство, гость дорогой, не пренебрегай хлебом и пивом, – сказал Белый, передавая свой меч Корню.

– Вот! Так бы и сразу! – воскликнул Черный, развернулся к кораблю и оглушительно взревел: – Сушите весла, братья! Пристань! Выпускай нахлебников Лебедя! Пущай теперь его объедают!

Ответом ему был взрыв хохота. С корабля полетели канаты, посыпались низкорослые островитяне, с обезьяньей ловкостью швартующие корабль и ставящие сходни.

Черный Шторм подошел вплотную к Белому, пристально вглядываясь в его глаза, невольно задирал нос, стараясь вытянуться, приосаниться, чтобы стать хоть чуть, но выше.

– С посольством, говоришь? – тихо спросил Белый. – Но под своим личным стягом?

Черный – опять ослепительно улыбнулся. Излишне громко, нарочито, закричал:

– Ну, ты же знаешь, как я учился в университете!

– Помню! – невольно усмехнулся Белый. – Я заканчивал учебу, а ты поступил. Сразу поставив на уши весь Магический Городок.

Белый, как и Ястреб, учились еще детьми. Черный Шторм поступил в университет уже половозрелым юношей, со всеми присущими половозрелому и отчаянному молодому человеку прихотями, кои исполнял он, не скупясь, Престол Островов пускал пыль в глаза Столице мнимой роскошью. Загулы Черного стали нарицательными.

– А в этот раз меня вообще отчислили! – вновь оглушительно ответил Черный. – В Столице был бунт пьяной поросли знати. Ну, как я мог пропустить такое веселье?!

Агроном и Сумрак переглянулись меж собой. Они не запомнили Черного. Сумрак его видел вообще впервые, Агроном-то его знал. Как и вся Столица. Тот еще оторва!

– А когда я, под этот шумок, зарезал собственного братца, – крикнул Черный, услышав в ответ взрыв хохота островитян, видимо, не очень почитавших наследника Островов, – что заседал в Зале Представителей от Престола Островов, так мне и домой дороги больше нет! А куда? Вернулся тайком, узнал, что у вас тут веселье! И без меня? БЕЗ МЕНЯ?!!

Крики, свист, улюлюканье оглушили. Островитяне бросили все дела, криками и яростными жестами поддерживая Черного.

А сам Черный, очень тихо, не шевеля губами, сказал:

– Поговорим?

Белый не шевельнул ни одной ресницей, а вот Ястреб не счел нужным сдерживать ехидную ухмылку. Черный был самым хитрым из отпрысков Князя Островов. И единственным – совсем на него не похожим. Ни лицом, ни телом, ни характером.

Князь Островов носил прозвище «Рыбий Глаз». Был холоден и бесчувствен. И все его отпрыски были такие же – холодные и скользкие, как рыба. А Черный Шторм горел, зажигая все вокруг себя. Сжигая всех и всё вокруг себя. Имел славу безумца, умело ее поддерживая. И пользуясь плодами этой славы.

На широких настилах, где раньше гудели торговые ряды, споро раскатали ковер, собирали стол и раскладные стулья. Черный с огромным интересом смотрел, как доски рамы стола руками загоняются в пазы, как прикручивают ножки, как щелкают, вставая на свое место, половинки столешницы, как раскладывают рамки складных стульев, с натянутыми меж рамок полосками толстой и прочной холстины.

– Хитро! – кивнул Черный.

Для Мира такая точность исполнения в простом складном столе, да и сама идея такой мебели – высокие технологии, утраченные после гибели цивилизации.

Собранный стол накрыли блюдами, выставили кубки, кувшины и бутылки с винами. Ронг, скрывающий лицо под глубоким капюшоном, поставил большой, матовый, почти непрозрачный Полог Молчания, отрезая стол и наследников от всех остальных. Через белесое свечение Полога было видно, как силуэт Черного сел за стол, на стул, как опустились высокие фигуры князя и Агронома, что невысокий сопровождающий Черного тоже сел, а вот клирик в накидке остался стоять. Сумрака под его новым, доработанным Скрытом не было видно не только через Полог Молчания, а не разглядеть даже и простым глазом.

Белый сам разлил вино, первый же и пригубил. Разломил хлеб. Черный, с присущей ему жгучей страстностью, накинулся на еду, шумно чавкая, шумно же и прихлебывая вином. Его младший брат, второй от края – самый младший еще в колыбели лежал, – с присущей отцу, Рыбьему Глазу, чопорностью ел неспешно и аккуратно, смотря прямо перед собой холодным равнодушным взглядом. За подобные взгляды их так и прозвали. Жевал мальчик, как корова, – неспешно и долго.

Когда Черный насытился, он излишне громко, напоказ, как и всё, что он делал, рыгнул, приподнявшись выпустил воздух, загоготал этому, стал пальцем ковырять в зубах, смотря то на Белого, то на Агронома живыми, жгучими глазами, в которых горели искры безумия.

– Поговорим? – спросил Белый.

– Для этого я и прибыл в ваше унылое княжество, – гоготнул Черный.

Агроном опять не сдержал усмешки.

– Слушай, – сказал он, – я понимаю, тебе вся жизнь – игра.

– И это так! – кивнул Черный.

– А вот нам не до шуток. Поверь. Времени нет. Совсем! – нахмурился Агроном.

– И это говорит мне самый отчаянный пересмешник, которого я знаю? – воскликнул Черный. – Агроном, сын Агропрома, что вместе с Ешкиным Котом из Минфина подняли всю Столицу на уши? Или ты думал, я не узнаю тебя, а, Ястреб? И вы вместе! Это уже великолепная шутка! Обхохочешься!

И он – правда – залился хохотом. Опять грозя пальцем, Черный Шторм спросил у Ястреба:

– А как же пророчество? Обещанный наследник?

– Пох на него! – махнул рукой Ястреб.

Черный Шторм опять залился заразительным хохотом, хлопая себя ладонями по ногам.

– Черный, давай серьезно, – поморщился Белохвост. – Ты знаешь, мы тоже очень любим пошутить. Но сейчас – не до смеха. Я никогда не поверю, что ты не знаешь нашего положения. Не знаешь о силе людоедов. И никогда не поверю, что они не предложили Престолу Островов побережье Лебедей.

– Это так, – кивнул Черный, сам наливая себе вина, спохватившись, долил и остальным. – Скрывать это глупо. Как и то, что Рыбий Глаз принял их предложение. Ну, не их, а… Да вам ли рассказывать, кто за всем этим стоит?

– Но… – подсказал Ястреб, шумно отхлебывая вино, невольно подражая поведению зажигательного Черного Шторма.

– Но я увидел другую силу. Не менее скрытную, а значит, не менее могучую. Другую. Силу. И я узнал тебя, Ястреб. Кстати, благодарен тебе.

Черный приложил руку к сердцу и слегка поклонился:

– Ты помог мне устранить с моего пути моего непутевого братца. Он и Престол несовместимы, как молоко и сырая рыба.

И сам же заржал, плеская вином на столешницу. Проржавшись, он продолжил:

– Он даже не видел причин, почему отец принял предложение демонов. А тем более не видел, почему принимать его опасно.

– И почему? – спросил Белый.

Черный поставил кубок на стол, достал платок и стал вытирать губы, подбородок и пальцы. Затягивая молчание. Но и Белый с Ястребом молчали, терпеливо ожидая.

– Прежде чем я отвечу, я хотел бы узнать ваши условия сделки. Наш союз со Змеем нам неприятен, но выгоден. Союз с тобой, Белый, был бы приятнее, что тут скрывать? Но приятность проходит, а золото – вечно.

– Золото – бесполезный кусок металла, – ответил Белый. – Ты знаешь, золотом не накормишь ослабевших воинов, не спасешь опухающую от голода семью. Не вылечишь раненных и больных. Золотом не защитишь дом свой.

– Это – красивые слова, – повел головой Черный. – Слова. Золото накормит. И даст в руки оружие. Но из твоих слов я понимаю, что золота у тебя просто нет.

– Прежде чем я озвучу наши условия, – сказал Белый, даже бровью не поведя на подколку Черного, – ответь: ты тут под своим стягом. Слова твои – твои слова? Или князя Острова?

Черный криво усмехнулся:

– Уже нет разницы. Я – наследник. А человек, что сидит на Престоле и называет себя моим отцом, жив лишь потому, что мне самому тоскливо посадить свой зад на его трон. Да-да! Видно же с первого взгляда, что я не похож на него. Я похож на отца. А не на этого Рыбьего Глаза.

Все невольно посмотрели на младшего отпрыска князя Острова, точную, уменьшенную копию князя Островов, что продолжал самозабвенно жевать грушу, облизывая пальцы и подбородок, не поведя даже ухом на слова Черного.

– Так что мои слова – это мои слова. Слова князя Острова! – завершил Черный. – Как твои слова – слова князя Лебедя, хотя твой отец – отец тебе. И – жив. И ты – жив. А когда на переговоры от твоего имени прибыл Дракон, то стало ясно, что вы – вместе. Что сказки про Стариков-демоноборцев, Красную Звезду, пророчество про Избранного, твоя война – звенья одной цепи. Так я и сказал Рыбьему Глазу. И пока вы живы, у людоедов ничего не выйдет. А значит, надо договариваться с вами. И вот я здесь. Так что ты мне предложишь, Белый Лебедь? Или Серая Тень? Или командир? Или мне спросить у Ястреба?

Белый катал по столу виноградину, задумчиво смотря на ее бег. Так же задумчиво он стал говорить:

– Очень ловкий ход. Если успех будет за нами, ты князь, Остров – в прибытке. И даже руки твои чисты. Пауки сами убьют Рыбьего Глаза. Если людоеды одолеют, ты изгой, предавший отца. И вообще – ублюдок чужой крови. И спроса с тебя никакого. Ты – никто, к чему тебе не привыкать. Остров опять не в накладе. Умно.

На секунду рыбьи глаза младшего княжича стали испуганными, но, увидев беззаботную улыбку Черного, княжич опять «ушел в себя». Этим – подтвердив, что он разумен. А его отрешенность – лишь маска. Его выдала его молодость и малоопытность.

Черный махнул рукой, жестом говоря, что все это не имеет значения, а словами говоря:

– Ты знаешь. Я знаю. Я знаю, что ты – знаешь, – он пожал плечами, смеясь. – Все это – ветер в морских скалах. Ветер подул и пропал. А скалы остались. Ты не ответил мне.

– Я вижу, тебе понравились мои корабли, – сказал Белый.

– МОИ корабли? – переспросил Черный.

– Твои корабли, – согласился Белый. – Хочу предложить тебе постройку таких кораблей. Через один. Один – мне, один – тебе. Сам ты не сможешь построить такие корабли. Я построю для тебя.

– Через один? – спросил Черный.

– Мне не нужно мое превосходство над тобой на море. Не интересно. Но придется поддерживать с тобой равенство. Хотя бы приблизительное. Равенство много ближе к союзу, чем соперничество.

– Ты мне и так построишь корабли. За золото, – покачал головой Черный.

– Ты меня не услышал, – тоже покачал головой Белый. – Золото – просто металл. Бесполезный металл. Кроме этого, предлагаю тебе, внаем – на девяносто девять лет – любую пристань на этом берегу, в этой бухте. Целиком. С торговыми рядами, складами. Даже готов дать налоговое послабление на первые… пару десятков лет. Не спеши! Я только начал. Та бухта, что вы используете постоянно, думая, что мы не знаем. Бухта Отчаяния. Хотя у нас ее уже чаще называют Бухтой Лазутчика. Отдаю ее вам. Со всеми землями, что там есть. Те земли отчуждены от долины тем скальным оползнем. Там достаточно места, чтобы поставить город, пристань, мастерские для починки судов, разбить поля и сады.

Черный заерзал на стуле, бросив короткий взгляд на младшего княжича. Улыбка его чуть погасла, стала натянутой.

– Так-так, – сказал он, – это уже интереснее.

– Кроме того, – продолжил Белый Хвост, возвращая такую же натянутую улыбку, – я считаю, что наши народы должны жить теснее. Дружнее. Разногласия наших Домов, разрозненность идет не на пользу нашим народам. А во вред. Мы находимся в состоянии тлеющей войны, холодной вражды. А это неприемлемо. Предлагаю учить ваших одаренных в моих Школах. Не хмыкай! У меня столько магов, хоть сейчас Академию магии основывай. Кроме того, готов принять ваших больных для излечения в Обители Милосердия, ты знаешь, что это. Готов принять учеников и подмастерьев. Не только в мастерские гильдий, но и в судостроительные мастерские.

Черный вскочил, держась за сердце, закрутился на месте, тихо рыча сквозь стиснутые зубы. Рыбоглазый княжич тоже был удивлен, став обычным подростком, а не человекоподобной селедкой.

Ястреб раскатал карту. Белый Хвост, повысив голос, чтобы быть услышанным, добавив в голос внушения, сказал, положив руку на карту:

– Земли в Бухте Отчаяния, что я отдал тебе, не хватит, чтобы прокормить Острова. Вам опять придется продавать ваших детей в рабство – в заморские земли, за зерно.

Черный застонал, как от удара в пах:

– Всё-то ты знаешь!

Белый сдержанно улыбнулся:

– Смотри сюда! Предлагаю тебе это ущелье. Да, оно по ту сторону хребта от моря, но оно не заселено, а значит – мое! Не моих знаменосцев, а только – мое! Смотри, в него можно попасть прямо с моря, реками. Лишь тут – срыть эти пороги! Мои маги помогут это сделать, помогут вам наладить жизнь в этой долине, укротить Пустоши!

Черный застыл, смотря прямо в глаза Белого. Вместо улыбки, которая казалась вечной на этом лице, – оскал волка.

– Ты не врешь! – прорычал он. – Ты имеешь столько золота, чтобы поднять плодородие Пустоши? Мне?

Белый качал головой:

– Ты знаешь, что способ укрощения Пустоши освоен уже давно. Ты же только делал вид, что дуркуешь в университете, а сам учился очень жадно. Да, превращение Пустоши в плодородные сады или нивы почти невозможно. Потому что неразумно дорого. Требует невообразимого объема труда и найма очень искусных магов. На долгое время. Это безумно дорого. Но, Черный, у меня есть такие маги! И внимание! Они не берут с меня золото! У меня есть люди. И у тебя есть люди. Что мы – не поднимем эту тяжесть, если все вместе возьмемся?

Черный выглядел растерянным. Он, зажмурившись, потряс головой, сел, схватил кувшин, но, дернувшись как-то, разбил кувшин о настил. Вскочил, закричал:

– Слова ваши – как сладкий мед, что приятны для уха, но в них залипаешь, как неосторожная муха! Языки ваши остры, как каленые стрелы, что пробили мою броню и пронзили мне сердце и, как гарпун, застряли в душе! Но я не верю! Не бывает так! Не бывает! Не верю! – кричал он, наваливаясь на стол грудью, сжимая руки под столом, а над его головой так проявилась аура мага, что даже бездари Белый и Ястреб ее увидели. – В чем ты меня надул? Признавайся! В чем подвох?

– Нет тут никакого подвоха, – спокойно сказал Белый, выпрямляясь, откидываясь, забыв, что стул этот не имеет спинку, отчего чуть не опрокинулся на настил пристани.

– Не бывает так! Не бывает! – шипел Черный, растерянно смотря на младшего рыбьего княжича.

– Почему? – спросил молодой княжич Острова у Белохвоста. – Ты не солгал. Ты готов подтвердить эти слова под клятву, сказав их уже в присутствии представителя Светлого Престола. Ты в таком отчаянии? Не сказал бы. У тебя достаточно войск и магов, чтобы отразить не только нас, но и Змей. Тем более, что император уже давит их с той стороны.

Он показал артефакт Правды, что таил в рукаве.

– Почему? – переспросил Белый. – Да, не потому, что я в отчаянии. Но мне нужны союзники. Соратники.

Белый переглянулся с Ястребом, будто ища у него поддержки, сказал:

– Понимаете, мне нужны не наемники. Не сообщники на время. Мне нужны друзья. Соратники. Умные, честные, преданные. Но древняя мудрость говорит, что в одном человеке эти качества не встречаются.

– И это так, – кивнул Черный, продолжая буравить Белого взглядом. – Умные, честные и преданные – разом? Сказка для детей в колыбели.

– Но один человек научил меня, как создавать соратников. Умных, честных и преданных – тебе, подлых – к врагам.

Черный Шторм опять навалился на стол, поедая глазами Белого.

– Его звали Андр Северная Башня, – усмехнулся Белый. – Ты, верно, слышал о таком.

– Баюны все уши прожужжали невероятными сказками о его невероятном величии, – усмехнулся Черный Шторм.

– Даже самая буйная выдумка сказителя не передаст тебе и доли того, каким он был, – усмехнулся Белый. Усмехался и Ястреб. Если бы они видели, что Ронг тоже усмехался под накидкой.

– И как же? Где искать таких? – спросил Черный.

– Вот тут, – указал Белый на стол, – тут ищу я себе верного друга на всю жизнь. И на жизнь моих детей. Старый говорил, что верен тот, чьи цели совпадают с твоими. И пока цели не разошлись, они твои. Как и ты – их. Вот и весь секрет.

Черный Шторм выпрямился. Молодой княжич острова бросил короткий удивленный взгляд на Черного, но опять потупился.

– И какая у вас цель, если вы тут оба обихаживаете меня, а не рвете друг другу глотки? – спросил Черный Шторм.

– Я покажу, – сказал Ястреб.

Он запустил иллюзию. Все невольно подались вперед, восторженно ахнув. Даже Ястреб, неоднократно, наизусть знавший эту запись, способный прокрутить ее перед своим взором на сомкнутых веках, жадно смотрел. С высоты птичьего полета петляла река, зажатая темно-зелеными лесами. Иногда попадались проплешины изумрудных или цветущих заливных лугов. Они видели оленей, пьющих из реки, через несколько секунд – стайку детворы, вбегающей в реку, поднимая тысячи радужных брызг. Дальше пошли квадраты разноцветных полей и тройка каких-то жутко пылящих тварей, пожирающих хлеб на полях ровными рядами. Но одна из тварей оттопырила лапу или щупалец, отрыгивая в огромную распряженную, но двигающуюся, повозку морковного цвета целую реку спелого зерна.

На этом иллюзия обрывалась. Вызвав вздох всех, кто ее видел.

– Что это? – ткнул пальцем Черный.

– Это – Земля. Мир Алефа-Пересмешника и Андра-Пращура, – ответил Ястреб, – их воспоминания.

– Странное название. Почти как грязь. Почва. Земля, – задумчиво говорил Черный.

– Где лес и травы растут сами, – подхватил Белый, – где дети без охраны купаются в реке. Не опасаясь подводных демонов и скверных речных тварей. Где зерно растет на огромных полях, и урожай собирают прирученные твари. А люди летают по воздуху. Андр говорил, что это его воспоминания, как он прыгал с какого-то самолетящего чего-то и парил, как птица, под большим тряпочным куполом.

– Какой смысл нам с Белым грызться за мертвый, пустой Мир? – Ястреб перебил князя, хлопком ладоней привлекая к себе внимание. – Зачем? Чтобы наслаждаться властью над горсткой нищих, голодных мужиков? В огромном Мире, свободном от людей, где царят лишь Твари и Бродяги? Как-то это совсем не интересно. А вот создать такой мир, где дети свободно гуляют по лесам, бегают по заливным, цветущим лугам, со смехом плескаются в безопасной, открытой реке? Как тебе цель? Достойная?

Но Черный молчал. С застывшим взглядом.

– Настолько эта задача сложна и интересна, – продолжил Ястреб, – что не вражда меж нами, не соперничество за Престол, а истинная братская дружба. Мир – огромен и пуст. Не делить его надо меж собой. А преумножать! Потому за нами и идут люди. Лучшие люди! Не за золото! Не за металл! За мечтой! Пошли с нами, Черный! Наш Мир очень большой. Нашей жизни не хватит, чтобы наполнить его, оживить. Хватит труда и забот не только нам с тобой, но и нашим потомкам, наследникам!

Но плечи буйного Черного Шторма поникли:

– Обыграли вы меня, братья. Вчистую! Вчистую! – горестно прорычал он.

Он подошел к княжичу. Они бодались взглядами. Куда только делась холодная рыба? Яростные взгляды паренька были не менее сжигающими, чем очи буйного Черного Шторма. Не сумев одолеть мальчишку в поединке взглядов, Черный ударил его. Так сильно, что мальчишка вылетел со стула, катясь кубарем, телом своим прорвал Полог Молчания, лопнувший так, что уши заложило тишиной.

Рыбьеглазый княжич вскочил на ноги, выставив руку, кричал:

– Опомнись, брат! Они зачаровали тебя! Очнись! Слова их – ловкая полуправда! Они влили тебе в уши сладкого меда, сказали то, что ты хотел услышать!

Старший княжич, истинно непроглядной бурей, надвигался на рыбьеглазого. С его руки стекла Плеть Воды, скручиваясь в тонкий, тугой жгут, извивающийся, как живая змея.

– Они обещают тебе то, что не способны осилить! – отчаянно кричал рыбьеглазый. – Да что с тобой?! Ты веришь этим блаженным мечтателям?

На пристанях было многолюдно. Люди занимались каждый своим делом – воины Лебедя бдительно держали строй, другие люди сердобольно облепляли моряков Лебедя, уводя их с пристаней, туда, где Матери Милосердия развернули свои палатки полевого лазарета, где парили котлы с горячей кашей, густо сдобренной жирным салом. Островитяне суетились по своим заботам.

Но все дружно косились на матовую сферу Полога, ожидая результатов переговоров. Потому лопнувший Полог, мгновенной тишиной в ушах привлекший всеобщее внимание, с последующей яростной и громкой перепалкой княжичей Островов сразу прекратил всякое движение, любую деятельность. Все замерли, во все глаза смотря на происходящее. У кого было оружие, а оружия не было только у освобожденных моряков и Матерей Милосердия, схватились за рукояти оружия, но не доставали его. Островитяне и прибрежники сразу расслоились. Каждый народ стоял поодаль от другого. Бойня могла начаться в любой момент. По команде Черного Шторма или Белого Хвоста.

Но пока Белый и его близкие стояли безоружными, а ругались княжичи Островов меж собой.

Черный Шторм все так же неотвратимо надвигался на отчаянно взывающего к его разуму рыбьеглазого княжича. Казалось, он не слышит. Но лишь казалось.

– Отдай! – проревел Шторм, протягивая левую руку.

– Нет! – взвизгнул в отчаянии рыбьеглазый. – Они обманывают тебя!

– Осмотрись, брат! – пророкотал Шторм. – Посмотри на людей вокруг! Посмотри, как мы ошиблись! Посмотри! Кроме Белого и Дракона, посмотри! Ты же одаренный! Неужели ты не узнал клирика? Ведущего поток общей магии университета, уважаемого Ронга? А? Красная Звезда не убила его, а переманила к себе! Открой глаза, брат!

Черный Шторм тыкал руками в близких Белого, рыча:

– Смотри! Повелитель воздуха и воды! Тот самый, всеядный и любвеобильный, неразборчивый Лазурный! Смотри! Он – повелитель! Много ты видел повелительниц крови? Смотри, какой уровень владения Силой у остальных! Много ты видел магов Жизни? А такой Силы Жизни? Ты слышал об этих магах? Ты слышал их имена? Это нет тут уже ставшего легендарным Сумрака! Разрушителя! Ученика Некроманта! А он – с ними! Как соратник Старых разрывников! Им хватит Силы перевернуть Мир!

– И что? – взвизгнул сорвавшимся голосом рыбьеглазый, отступая от брата. – Ты убьешь отца из-за них? Ты убиваешь нас? Из-за этих безумцев?

Черный требовательно тянул руку. Рыбьеглазый мотал головой, пряча что-то в руке за спиной. Шторм надвигался, требуя то, что княжич прятал. Но остановился, пытаясь убедить брата, так же – с протянутой рукой.

– Рыбий Глаз убил себя уже давно, – вздохнул Черный Шторм, – когда принял условия этих Змееглазых. Брат, вспомни историю «Быстрой устрицы». В одном дне от земли они стали жрать друг друга. Рядили и судили, кого сожрать сейчас, а кого – потом! Даже когда шторм кончился, они не гребли к берегу, а продолжали резать и судить. Очень уж их увлекло это занятие! Безумие! Ты сказал, что это – безумие! Ты же осудил их на очищение морским дном! Ты! А сейчас, что ты делаешь? Чем ты отличаешься от капитана «Устрицы»? Как вообще могла в голову прийти мысль, что с людоедами можно договориться? Что они будут жрать, когда кончатся Лебеди? Кого? Они – нелюди! Демоны Тьмы! Дай сюда, олух!

– Нет! – опять взвыл княжич, замахнулся, чтобы выбросить в море то, что было у него в руке.

И тут же его крик перешел в утробный вой – Плеть Шторма ему за мгновенье перепилила руку. Вода, зажатая в узком заклинании, под огромным давлением двигалась с чудовищными скоростями, смахнув плоть на своем пути, как будто ее и не было.

Разогнанная хлестким ударом, как кнута, Плеть, смахнув руку мальчику, продолжила движение. И с такой же легкостью рассекла бы и настил пристани, если бы Ронг, с ловкостью жонглера, не подвел бы под удар Плети свой Щит Разума. Коснувшись Щита, Плеть рассеялась.

Это больно, так терять связь с заклинанием. Но Шторм лишь тряхнул рукой, как от удара током, тут же выкидывая из другой руки новое заклинание, незнакомое никому из присутствующих. Потому что княжич подобрал свою руку уцелевшей рукой и собрался выбросить ее в море, с тем, что было зажато в отрубленном кулаке.

Заклинание было очень необычным – оживились все маги. Во-первых, Шторм не заклинал его, таким образом, это было не заклинание. Шторм вызвал его одним повелением воли. Но Шторм не был повелителем магии. Во-вторых, это был Магический Клинок, настолько тонкий, что был невидим в одной плоскости. И был полупрозрачен при взгляде на лезвие сбоку. В-третьих, Клинок этот не заметил Щита Разума Ронга, славившегося на весь Мир мощью своего Щита. Клинок с одинаковой легкостью пропорол Щит Разума, наруч княжича из крепкой кожи, усиленной сталью, отсек и вторую руку мальчику.

Черный Шторм пнул воющего от боли и отчаяния рыбьеглазого, подобрал его руку, разжал пальцы, взял две капсулы, стремительно прошел к столу, не заметив даже бегущих мимо него двух девушек-магов, склонившихся над княжичем. Шторм бросил на стол капсулы.

– Выпейте! Немедленно! Яд очень силен! Действует не сразу, но чем дольше его воздействие, тем тяжелее последствия. Через час вас уже не спасти! Но до самой смерти, до завтрашнего утра вы ничего не почувствуете. Просто не проснетесь. И следов яда не найдут.

Но ни Белый Хвост, ни Драконий Ястреб не прикоснулись к капсулам. Внимательно смотрели на Черноштормового.

– Почему? – спросил Ястреб.

– Я же все сказал, – криво усмехнулся Черный Шторм, разрывая на груди завязки брони, задыхаясь. – Зная, сколько у вас разумников, я не врал. Я так и сказал Рыбьему Глазу – пока вы живы, у Змей ничего не получится. Я отравил нас всех. Но у нас – есть… было противоядие. А ночью мои люди резали бы вас. Всех.

– Это понятно, – отмахнулся Белый, краем глаза наблюдая за работой Чумы и Синеглазки, что остановили княжичу кровотечение, приставили руки обратно и теперь приживляли их. Руки были еще живые, прирастут.

– Почему ты изменил свою позицию? – спросил Ястреб, – Ты не из тех, кто реет на ветру, как рваный стяг.

Черный пожал плечами. Закрыл глаза. И улыбнулся. Лучезарно, радостно. Он стал говорить:

– Это было как наваждение. Многие поколения моих предков мечтали завоевать себе Берег. И вот – мечта близка. Надо лишь раздавить извечного врага – прибрежников. Вас. То, что мы делаем, на чьей мы стороне выступаем, что будет после этого, даже не думалось. А вы мне открыли глаза. Я будто вынырнул из глубин Мертвой Воды, вздохнул воздуха.

Черный Шторм широко распахнул глаза, выпрямился, опять оскалился.

– От мерзости не будет прока! От подлости не будет доброго дела! От мертвого не будет жизни! – прорычал он. – Живое – только от живого! Разумное – только от разумного! Слова ваши разумны, мечта ваша – жизнь! Их речи безумны. И действия их – смерть! Потому выпейте противоядие скорее! Живите, наследники! Да прибудут с вами боги!

– Рад, что ты понял это, брат! – почти хором сказали и Белый, и Ястреб, подойдя к Шторму, кладя ему руки на наплечники. – Выпей это противоядие. И брата спаси.

– Нет! – закричал Шторм, стряхнув с себя руки наследников. – Я ошибся. Он ошибся. Рыбий Глаз ошибся. За ошибки надо расплачиваться. А вам нельзя сложиться столь глупо. Пока вы живы, Мир – жив!

– Пей, Буйный Шторм. Нам не страшен твой яд, – рассмеялся Белый, ему вторил Ястреб. – Агроном уже обрел Венец Владыки Владык – ему никакой яд не страшен, а я не пил с той поры, как ты прикоснулся к вину.

За плечом Белого проявился Сумрак, показав, как от его прикосновения пальцем к вину оно исчезает из кубка.

– Купили меня! – покачал головой Шторм, забрасывая в рот капсулу и разжевывая ее. – Все просчитали!

– А как иначе, брат? – удивился Ястреб. – Как иначе? Нам нужны соратники. Много. Верных. А друзей у нас не очень много. Придется делать друзей из врагов. Так ты – с нами?

– До самой смерти! – Шторм встал на колени, кровь с его вскрытой руки брызнула на брусья пристани. – Не за плату, а на совесть! Клянусь честью!

По всем пристаням тысячи островитян склоняли оружие, вставали на колени вслед за своим кумиром – Буйным Непроглядным Штормом, повторяли его клятву, лили кровь, клялись.

– Хорошо, что вы с нами, Острова! – поднял Белый на ноги Шторма. – Пошли, покажу наши задумки по поводу наших телодвижений. Да, вели людям своим грузить все обратно. Рекой пойдете. Вверх по течению. Нам нужны ваши руки, ваши весла, ваши головы. Враг так силен, что даже от младенцев требуется неукоснительное соблюдение Долга и полная самоотдача. Только тогда мы не то чтобы победим, а хотя бы поживем еще немного. И на шажок приблизимся к мечте.

* * *

Первыми выступили драгуны. Усиленные конными стрелковыми расчетами. Та легкая и мягкая коляска послужила прообразом стрелковой колесницы. Пока их было изготовлено только двадцать четыре повозки, но мастерские работали круглые сутки при свете Магических Шаров, а подмастерья набирались опыта, умений. На стрелковой коляске, на круговой опоре, был установлен тяжелый осадный стреломет. В коляску были загружены запасные дуги, ложа, стрелы. А расчеты бежали рядом. Не сильно отставая от драгунов.

Как только пыль улеглась, пошла конница властителей княжества Лебедя, знаменосцев Белого. Как раз все владеющие конным боем и были собраны в этих отрядах. Отряды возглавляли отпрыски властителей и смотрителей. По большому счету, это была дворянская конница. Смелая, решительная, умелая, но – спесивая, амбициозная, потому – анархичная.

Именно поэтому Ставка Белого ставила боевые возможности конницы властителей в один ряд с драгунами. Притом, что вчерашние мужики и подмастерья в седле держались едва-едва, коней обихаживать еще не привыкли, в конном бою хорошо если запомнили два удара, в пешем – только Стену Щитов. Но драгуны были жестко структурированы. Разбиты на тройки, десятки, полусотни, сотни. И перестроения строем, все – враз, знали лучше, чем индивидуальные способы драки.

За конницей пошла пешая рать властителей. Ядро войска Белого. Под началом самих знаменосцев. Лучшие бойцы княжества. Им и играть роль основы строя, камня, скалы, фундамента, на котором стратеги и тактики Белого надстроят весь боевой порядок. Все же умелого бойца не получить за пару недель даже очень интенсивных занятий. Никак. Не говоря уже о стойкости в бою. Держать удар умеет только тот, кто этот удар уже разок выдержал. И обрел умение подавлять страх. Стоять в строю перед наступающим врагом и мужественно ждать смерти или победы – особый навык, которому научить почти невозможно. Воины знаменосцев большей частью – уже битые бойцы, уже побывавшие в настоящих сечах. Тем и незаменимы. А учить их боевым построениям поздно. Они считали это блажью. Считали, что их мастерство копья, топора и меча и так завоюют им победу.

Очень большая часть войск Белого грузилась на суда островитян и на свои собственные лоханки, что смогли бы одолеть путь вверх по Широкой. В том числе и все здоровые моряки бывшего флота Лебедя. Оружием с ними поделились островитяне. Их же собственным оружием.

Для вооружения тысяч моряков у Белого просто больше ничего не было. В княжестве больше не было ни стали, ни даже бронзы и меди.

Безликие валили огромной беспорядочной толпой, вооруженные ржавыми ножами, дубьем, каменными ножами и топорами, веслами, оглоблями, хозяйственным и сельским инструментом и инвентарем – цепами, топорами, лопатами, кирками, молотами, чаще – деревянными, косами и вилами.

Корпус боевых инженеров, как и основная, хотя и немногочисленная сила Корпуса магов, уже был на месте, укрепляли оборону долины реки Широкой, ремонтировал пути и дороги, мосты и переходы.

А егеря уже рыскали за хребтом. Людоедов там было еще немного, а вот города пустошников – наоборот – держались еще. Если налетчики Змей их не смогли взять с наскока, то города вставали в осаду. И оставались в боевом состоянии, даже если конница Змей и скрывалась в пыли Пустошей.

Облетала немногочисленная листва немногочисленных деревьев. Урожаи были собраны. Благо – рабочих рук было хоть отбавляй. Понятно, что поля и сады Лебедяни были разорены бардаком, неуправляемыми и бесконтрольными толпами, бунтом. Но княжество – это не только Лебедянь. Властители, управляющие выделенными им ленами, большей частью сохранили свои угодья от разграбления. Всего-то и надо было – организовать все эти тысячи и тысячи людей, истосковавшихся по работе и изголодавшихся. Отряды трудового ополчения пришли на помощь властителям и смотрителям по велению князя, не только помогая быстрее и полнее собрать урожай, но и освобождая ратных мужей, кузнецов и мастеровых от жатвы, дав им возможность полнее подготовиться к предстоящим битвам.

Властители после этого посмотрели на «блажь» княжича другими глазами. И на него самого иначе посмотрели. И к подготовке похода отнеслись – иначе. Если до страды большинство знати Лебедя, обиженной на «дерзкого молокососа», хотело выслать ему пусть большую часть воинов, но не лучшую часть, да и сами не желали идти на смерть по прихоти «самозванца», то теперь они доставали из пыльных сундуков свои старинные доспехи, срочно подгоняя их к своим телам, изменившимся с годами. Решив, что не пристало отсиживаться дома, когда «все пошли». Звание труса, слабодушного было самым обидным в этом Мире.

При этом отцы видели глаза сыновей. Горящие глаза. И понимали, что как только пойдет дурной слушок, что глава Дома «ослабел рукой», тем паче, что «ослабел духом», свои же отпрыски удавят подушкой, втихую, чтобы не позорить честь Дома.

Ну, а сама молодежь была рада войне. Молодости свойственно не строить прогнозов будущего. А свойственно мечтать. Каждому из них казалось, что погибнет или будет искалечен не он, а другой. Он-то пренепременно вернется домой героем, замеченным князем, признавшим его Достойным Памяти Отцов! И от войны они ждали не тягот, лишений и потерь, как отцы их Домов, а непременно – подвигов, приключений, победных схваток, восторгов в глазах милых и чистеньких сестер Милосердия, на фоне их прислуги и дочерей мужиков выглядящих сущими ангелами.

Конечно, всего собранного урожая на всех не хватит до следующего урожая, но если этот поход закончится… Не если, а – когда! Когда закончится поход снятием блокады, то из Центра Империи пойдут баржи с хлебом и овощами, мясом и фруктами. А в Империю пойдут дары моря и дары гор с залежами руд от горнопроходцев Лебедей, считавшихся одними из самых умелых добытчиков угля и металлов.

Холодало. Но люди с надеждой смотрели на северное небо, моля, чтобы сезон ливней (осень) начался скорее, на несколько недель прервав всякое движение в Мире. Скорее! До боя. Чтобы сама битва стала невозможна. А там и войско укрепим, и крепостей поднимем достаточно, оружия заготовим. И встретим людоедов во всеоружии по стылым землям (зимой).

Людям казалось, и не без основания, что достаточно просто запереть людоедов в их землях – и они вымрут, сожрав друг друга. Что достаточно не дать им сожрать себя – этим победить. Этим заставить их умереть с голода.

И их было не убедить, что оборона не побеждает. Чтобы победить, надо наносить удары. Если ты не наносишь удары, то бьют тебя. И как вода точит камень, так и любая оборона – разрушается умелыми, даже не слишком сильными, но упорными действиями. А тем более, если этот удар, самоубийственный поход, по мнению почти всех его участников, – часть большой стратегии, разноуровневой, разнонаправленной, но действующей на одну цель – уничтожение людоедов и тех, кто их породил.

Людей надо было переубеждать, что поход безнадежен. Но убедить людей в том, во что им очень тяжело поверить, сложно. Люди не хотели верить, что сила, пожравшая огромные земли, заставившая их всех покинуть отчие дома, будет не то что повержена, а хотя бы остановлена этим ополчением.

Убедить их было сложно. Потому никто и не тратил напрасно силы. Их и так немного. И все силы учтены и посчитаны. И заранее – распределены. Потому Ставка пошла другим путем, следуя завету Старого: чтобы дурные мысли в голову не лезли, голова должна быть забита нужными заботами, а руки – заняты. Потому даже в дороге продолжалась учеба.

Людям просто некогда было остаться со своими страхами один на один.

Стрелки учились на ходу приводить самострелы к бою, заряжать их и разряжать, чинить и менять части механизмов. Драгуны хором повторяли наставления командиров.

А вечером – и так полно забот. Кроме обязательного обихода за конями, надо всем людом обустроить ночлег. Очередная придурь этого безумного побратима князя – Агронома из Агропрома – каждый ночлег люди откапывали прямоугольник рвов и валов, рыли отхожие ямы не только себе, но и коням, чтобы не воняло, ставили палатки, сами себе готовили ужин. Благо, на еде не жадничали, пусть и простой крупы с топленым салом или маслом, но вдоволь. Столько наваривали, что и самим хватало до вздутых животов, да еще и коней кашей прикармливали!

А на сытый желудок, да усталые – какие страхи? Какие мысли? Проваливались в сон без сновидений. Только стража бродила меж рядов палаток да по наружному валу стана, клюя носом, тут же оглядываясь, чтобы этого сотник не увидел – выпорет, как псину подзаборную!

С головным отрядом шел не только Агроном. Но и сам князь со своим отрядом, который довел через Пустоши Змей до побережья. Людей этих теперь было не узнать. Даже женщины отказались остаться на берегу, снарядились в бой, надев накидки крестоносцев.

Но, конечно же, не женщины были силой этого отряда. И даже не крестоносцы. И даже не десяток Паладинов Братства. А маги. Уверовавшие в себя, почувствовавшие вкус новизны, вкус торжества победы в бою и своего могущества, что появился от переплетения школ и умений, от ловкого и хитроумного способа сплетения магических практик.

Магические навыки и умения магов всегда хранились очень строго и очень высоко ценились. Школы магии за очень существенную стоимость давали лишь самый базовый уровень владения Силой. Университет существенно больший объем давал, но и стоил несравнимо. Но ни один маг не откроет другому таинство своего заклинания. Даже в университете преподающие дают только те заклинания, которые уже всем хорошо известны. Базовый набор. Продвинутый базовый набор. Дальше – сам!

А сейчас у магов начался какой-то исследовательский зуд. Началось все еще в самом начале похода, когда уязвленные бездарем командиром, рассуждающим о природе магии, поучающим их, как лучше ИМ, МАГАМ, делать их работу, они стали возмущаться, аргументированно спорить. Так не стало секретов у них друг от друга.

А Сумрак и странные маги, что называли себя и вовсе непостижимо – НИИ, так вообще – перемешали всё, взболтали, выплеснули всё это таинство и секретность магии в Пустошь, показав, что все они, скопом, как маги – никто. А сами при этом не особо и выказывая свое магическое могущество, не задирая носа, ведя себя скромно, нелюдимо, магию применяя крайне неохотно. И показывая им, что можно применять боевые заклинания – не для боя, а бытовые – как раз для боя. Что Щит Магии и Телекинез помогают плавить и обрабатывать металл, что Лезвие Воды и Лезвие Воздуха отлично снимают шпон с бревна, что Таран не только выбивает двери и ворота, а роет каналы и расчищает завалы, что Гнет не только ломает врага, расплющивая его по земле, а выдавливает масло из маслянистых семян, давит виноград, да и склеивает шпон в ванеру (фанеру).

Да и вообще, маги впервые оказались в таком положении, что они не конкуренты друг с другом за золото и внимание властителя, а тонущие на одной лодке. И выжить можно только объединив усилия, сложив, перемножив навыки и умения. Да и впервые маги оказались без вечного ограничения собственного запаса Силы, восстанавливающейся очень долго, а расходующейся – мгновенно. Опять же – благодаря скромному, вечно мрачному, нелюдимому и неразговорчивому Сумраку.

Скверна была проклятием Мира, перекраивающим его лик до неузнаваемости. Люди долгие годы строили города или какие-либо сооружения, а потом бросали их в считаные часы, когда скверна пожирала их труды. Дороги становились непроходимы, мосты курились скверной, на них гнездились Твари. Целые города становились пристанищами Тварей или Бродяг, когда рядом начинала истекать в Мир скверна.

А сейчас – наоборот. Сумрак охотился на скверну. Поглощая ее, заполняя накопители магов, переливая Силу скверны во внутренние запасы Силы магов.

Впервые люди вздохнули свободнее. Впервые скверна не наступала, отбирая у людей жизненное пространство, а уходила, оставляя переработанные Силой скверны почвы и растения. Растения сжигались, Твари изгонялись или истреблялись, зола вспахивалась в тучные черноземы, что оставляла после себя скверна, высаживалось чистодрево. Всего через поколение на этих местах можно будет растить хлеб. Всего через одно поколение!

Сейчас люди просто с восторгом на все это смотрели, строя радужные планы, мечтали. Да шли дальше, на смерть, сжимая оружие в чешущихся по работе руках.

Давно было замечено: чем больше маг расходует Силу, тем больше ее запас. Надо было быстро и враз расходовать. Тогда при следующем наполнении внутренний запас чуть совсем, но прирастет. Но магам Жизни не хватало, чтобы хотя бы вдвое прирастить, увеличить внутренний запас. Всей жизни. А тут маги за день по два раза «опорожнялись». Опытным путем было установлено, что большие объемы растрат Силы не вызывают прирост Силы, а наоборот – вызывают съеживание внутреннего запаса и выжигание магических каналов. Первой пострадала Синеглазка, спасая жизни, не жалея Силу, не жалея себя.

Лишь Сумрак никак не реагировал на любые объемы проходящей через него Силы. Лишь незаметно для себя переходя в сумеречную форму. Это означало, что человеческие пределы прочности исчерпаны.

Так вот за это время, меньше чем за пару месяцев, маги увеличили свою мощь в разы. Нис стал полноценным повелителем, ненамного от него отстала Чума, стремились догнать чумную пару и остальные маги. Синеглазка уже забыла, когда ее Сила – заканчивалась, когда ее настигал прежний бич – магическое истощение.

Возможно, сам Сумрак был уже повелителем магии. Однако, доработав плетение Скрыт, он не только скрывал себя от всех видов наблюдения, но и мог теперь использовать магию прямо со Скрытом. Потому никто не видел его объема Силы, никто не видел Силы его ауры. Как и у Хранителей.

Хранители участвовали в их жизни, в их борьбе. Но как взрослые – в детских играх. Если просят, повозятся с ними. Не просят – они не лезут, сидят или идут в сторонке, занятые целиком какими-то своими мыслями. Похоже было, что они так и не смогли ощутить свою причастность к этому Миру, чувствовали его чуждость. Свою чуждость Миру, этим людям. Были, как и Сумрак, молчаливы, нелюдимы, незаметны.

Сейчас вся одаренная часть отряда живо обсуждала идею бездаря. Агроном опять протянул язык. Напомнив, как ловко удалось погубить отряд Змей, не потеряв ни одного человека, – магической миной. И предложил создать что-то подобное. Но небольшое, легкое, чтобы мог любой человек, не маг, применить опасный, заряженный магией подарочек к врагу.

Предложение вызвало горячие и очень громкие споры и обсуждения. Белый наклонился к Ястребу:

– Академию магии мы этим уже создали. Осталось набрать одаренных детей.

– Осталось выжить… – мрачно огрызнулся Ястреб. – А то я не понял, откуда и для чего у нас третий портал. И почему он не у Лазурного, а у Чумы. Для чего мне выдан Доспех Дракона. Был бы у НЕГО еще один Вздох, тоже бы выдал.

Белый слабо улыбнулся. Он, и правда, чувствовал, что у него появился брат, которого никогда не было. Единоутробный брат-близнец. Им даже не надо было обсуждать что-либо. Они говорили, заканчивая фразы друг за другом, мысля одинаково. Об одном и том же. Это радовало. Всегда приятно ощущать, что ты не один стоишь пред грозным ликом Рока, что за плечами – братья.

Но огорчало и беспокоило предстоящее. Нет, не возможная гибель печалила Белого. Глупо бояться смерти в четвертый раз. Огорчало и беспокоило, сдюжат ли? Сумеют ли? Цена слишком высока. Требования к себе – запредельные. Оттого беспокойство и неуверенность.

У Ястреба – то же. Хотя он и скрывает это за бравадой и показной, безумной легкомысленностью. Именно это его и выдает. Кто-то в тяжкие моменты замыкается в себе, как Сумрак, кто-то, как Ястреб, наоборот – становится шумноватым. На Чуму нападает похоть. От нее Сумрак уже прячется. Нис и Ронг философствуют. И устраивают диспуты по вопросам веры. До плевков в лица друг друга. На Корня находит очередной приступ тревоги, он начинает опять искать скрытых врагов. Да так, что от его взгляда все прячутся. Даже Белый под этим взглядом начинает вспоминать, когда и в чем он был неверен правящему князю Дома Лебедя.

Синеглазка, чувствуя напряженность в Ставке, все чаще плакала, беспокоилась за ребенка. Ее тошнило и мутило. Хотя Чума говорила, что токсикоза у беременных магов Жизни быть не может. Синька таким образом требовала к себе внимания и общества Белого, умом понимая, что он нужен всем, но не понимая этого, не принимая. Он ей – нужнее! В конце концов, не они вынашивают наследника!

Именно поэтому идея Ястреба была встречена шумно, обсуждалась страстно. О чем бы ни думать, только бы не о предстоящем. Всем понравился подход – занять голову чем-то, выдавив оттуда то, что беспокоило. Не давало покоя. Общественное мнение решило, что «гранаты» – как метко и точно назвал их Ястреб, уже чуть ли не штатный нарекатель, – нужно делать из накопителей. Только камни-накопители взрывать глупо. Их и так меньше, чем магов. А подобное их использование еще глупее. Лучше «зарядить» мага, чтобы именно он и взрывал что-либо. А вот природный камень с теми же свойствами – самое оно. И он был в наличии – алтарь. Ронга чуть не порвали голыми руками, когда он заявил, что алтарь – собственность Церкви и является неприкосновенной, священной ценностью. Чтобы остаться целым, Ронг проорал:

– Да что вы будете делать с алтарем? Угробите, а толку не будет!

И это его спасло. Аж до самого выхода за хребет. Но потом способ был придуман, а алтарь – безжалостно распилен Клинками Пустоты Сумрака и Клинком Воды Черного Шторма, присоединившегося к ним в долине реки Широкой, решив, что его капитаны достаточно опытны, маги – искусны, и так проведут корабли, без него.

А самому Шторму аж чесалось, как хотелось не только научиться новым магическим трюкам, но и пощупать нервничающую, оттого озабоченную и похотливую Чуму. Тем более что и Нис, и Сумрак смотрели на это сквозь пальцы. Нис не был ни собственником, ни ревнивцем, а Сумрак считал, что не его жена, не его честь. Да и отстанет от него, хоть ненадолго.

Но Чума покрутила, покрутила мозги Шторму, дала даже себя всю ощупать, а вот дальше – никак! Дальше смазанных поцелуев и легких поглаживаний волнительных мест дело у Шторма не продвинулось. При всей кажущейся легкодоступности Чумы. А вот отдуваться за это пришлось Нису и Сумраку. Причем – обоим. И сразу. Распаленная Чума сумела сломать Сумрака, и тот сдался. Лишь бы отстала. А Нис и не сопротивлялся. Он любил Марка. Как члена своей семьи.

Нет-нет, Нис даже не пытался к Марку приставать с предложениями, которыми прославился. Как и ни к кому мужского рода он и больше не приставал с тех пор, как женился. Да и к женщинам он стал равнодушен. Он любил Чуму. И Сумрака. Ну, а Шторм остался с носом. И сочувственными взглядами. И смеялся сам над собой. Говоря, что напрасно себя считал чудаком и безумцем. Жизнь чуднее и безумнее.

Так вот, алтарь разделали на заготовки. Ронг, Шторм и Сумрак – как единственные рунные артефакторы – наносили на них вязь рун. Сумрак, уйдя в очередную скверну в своей сумеречной форме, наполнял их Силой.

Пришло время испытаний. На них собрался народ, соскучившийся по зрелищам. Именно поэтому испытания гранат проводили прилюдно. Замурыженный народ надо было развлечь. Если уж все циркачи и артисты – пашут разведкой или контрразведкой.

Механизм снаряжения гранат был несложен, но заковырист, как Ястреб говорил: «Чтоб вражина не просек». Две половинки камня вставлялись друг в друга, в паз, ошибиться было невозможно. Только сделать впопыхах сложно. После этого вынимается из камня костяная палочка. Костяная палочка – давняя наработка Тола-Умника. Раньше была сигналом тревоги, стала – взрывателем. Камень-граната забрасывается в ряды потенциального противника, роль которого исполняли отловленные утром Бродяги. После слома палочки Сила артефакта высвобождается, заполняет руны, вызывая срабатывание нанесенного плетения.

Можно было палочку не вынимать, легким ударом обо что-нибудь гранатой сломать хрупкую палочку внутри, бросить во врага. При следующем ударе обо что-нибудь гранаты плетение магии высвободится. Но это не самый лучший способ. Граната могла не сработать, а могла сработать немедленно, прямо в руках метателя.

Потому такой способ решили не использовать и категорически запретить. Половинки гранаты были просто камнем, собранные – уже накапливала Силу, палочка, вернее, освобождаемое ею заклинание Вызова – замыкало вязь рун, и закорючки на камне становились Силовыми Линиями.

Простая осколочная граната не впечатлила. Камень разлетелся щебенкой, пусть осколки и разлетались с огромной скоростью, пробивая Бродяг навылет. Если бы не Щит Ронга, побило бы и зрителей.

Граната с Шипами Воздуха – заклинание Ниса из школы воздуха, довольно простое, но убойное, Ронгом переведенное в рунную форму, имела тот же эффект. Нис вынужден был пояснить зрителям, что Шипы Воздуха пробьют любую броню. И Шипы, в отличие от простых осколков камня, имели эмоциональную привязку к метателю, его самого они не будут убивать, хоть гранату себе под ноги бросай. А вот друзей и соратников метателя побьет.

Сфера Льда – плетение Шторма, как оказалось, знакомого с рунной магией, – было зрелищным, но малодейственным. Сфера была лишь пару метров диаметром, потому заморозила лишь одного Бродягу, но до состояния полного льда, а когда Бродяга упал – раскололся на осколки, как хрустальный. Это и вызвало взрыв восторгов у зрителей.

Ну и Сфера Жара – из школы огня, очень простое заклинание, коим владели даже не владеющие самой школой огня, как и Шаром Огня и Стрелой Огня, почти все выпускники университета. Сфера Жара была на шаг больше Сферы Льда и не замораживала Бродяг, а сжигала их.

Последняя заготовка оказалась самой убойной. Совместная разработка магов, не имеющая названия, основывалась на школе Воздуха, имела радиус шагов пять, в пределах этого круга удар Воздуха разорвал и разметал плоть Бродяг на ошметки, а те, что были ближе трех шагов, – вообще в пыль, взвесь, в туман, разлетавшийся во все стороны, клубами, вперемешку с пылью, поднимающийся, клубящийся. Казалось, сам воздух в этом месте изменил свои свойства. Но Нис Лазурный божился, что туман этот не опасен. Не больше чем утренний туман над Пустошью.

Агроном тут же нарек эту гранату «Ежиком». Никто не спросил – почему, хотя многие считали более уместным названием что-то вроде Убойного Тумана. Особенно никто не понял, зачем он кричал в туман, клубящийся над загоном с Бродягами: «Ежик!» Еще меньше присутствующих поняли Белого, который как мальчишка кричал в ответ: «Лошадка!» Причем тут «ежик», «лошадка»? Но к чудачествам этих двоих не то чтобы привыкли, скорее, смирились с ними.

Испытания на этом завершились. Закончились как образцы гранат, так и «действующие» Бродяги. Одного, последнего, точнее его половину, дергающуюся еще там, в тумане, Нис упокоил Стрелой Льда.

Хранитель, Ископаемый Реликт, очень внимательно наблюдал за испытаниями. Не хмыкал, не восторгался. Никак не показывал своего отношения. Только после этого попросил «чистые» заготовки. И пристал к Сумраку, прося объяснить ему плетение «ежика» и способ, каким Марк делает Точку Пустоты в телах врагов.

И если руны «ежика» Сумрак воспроизвел легко, подробно все объяснил, то с Точкой Пустоты у него ничего не получилось. Он в бою, ускоренный и усиленный единением сознаний, по наитию, применил Точку Пустоты. Потом воспроизводил. Как уже говорилось, с переменным успехом. А вот объяснить, описать способ применения не смог. Не то что не хотел, его бы поняли – каждый маг имеет право на тайну, неприкосновенность своих магических приемов. Он просто не знал, как он это делает. Его потуги – выкрутасы пальцев, блеяние и выпячивание глаз – были мало информативны.

Ястреб покачал головой. Таким уровнем владения Силы, используя Силу напрямую, без упрощения через плетения, заклинания, ритуал, обладали врожденные маги, такие, как оборотни, Твари скверны, измененные скверной Бродяги, порождения Тьмы.

Корк был урожденным магом крови. Но ничем, кроме своего усиления, своей Ярости Крови, не владел. Да и не смог бы никогда. Такая у врожденных особенность.

Но были и маги, что управляли Силой напрямую, без использования «костылей» заклинаний, плетений и прочих ритуалов. По Старому Правилу университета именно таких магов называли повелителями Силы. Потому что они – не использовали Силу, как прочие, а Силой повелевали.

Но Правило это было подзабыто. Сейчас повелителями называют магов, что могут применять магию высших порядков. Вот, как Нис, например. Он по-прежнему без заклинаний не может обойтись, хотя по запасу Силы и умению владения магией – повелитель.

А вот Шторм, Хранитель и Марк не тянут на повелителей, хотя мутят свои магические приемы напрямую, повелением воли. И если запас Силы Марка и Хранителя был неведом никому, даже самому Марку, про Хранителя – вообще ничего не понятно, то Шторм никак не тянул на повелителя. Но его Лезвие Воды изучали все. Ронг пытался его перевести в рунную форму, заклинание вообще неприменимо – полчаса будешь зачитывать, ошибись раз – обломаешься.

Потому Ястреб и качает головой. Не зная, повелитель ли Марк разрушения или нет? А это – важно. В предстоящих схватках очень важно. Полностью меняет весь «рисунок боя».

Да и с Хранителем не ясно. Он тут – как гость. Хочет – помогает, не хочет – стоит в сторонке. Ни уговорить его невозможно – стоит, как Бродяга, смотрит невидящим взглядом, молчит. Не соглашаясь, но и не отказывая. Ни заставить его, принудить к чему либо – тоже невозможно. Растворится в воздухе, и поминай как звали!

Хранитель – мощнейший боец с неведомым набором умений и объема Силы. Может быть, сильнейший из присутствующих. Но надо ли вносить его в расчет сил? Понадеешься на него, а он так и простоит каменным истуканом до конца!

А излеченный Живчиком Хранитель вообще с ними не пошел. Так и остался в соборе, простым служителем собора. Благословляет Светом прихожан, очищает их и их имущество от Тьмы и скверны, молится, выслушивает исповеди. Для борьбы, для их боя – бесполезен.

Хотя Белый считает иначе. Уговорил этого Хранителя на школу. Собрали детей с даром к Свету. Вот их Хранитель и взялся пестовать. Вместе с древним Старшим Копьем, имени которого уже никто не помнил. Синька сумела ему вернуть зрение и дала несколько годов жизни, проведя полное восстановление организма старика. Но он так и остался стариком. Не стал юношей. Вот Белый и считал, что дети – главное.

Ну, его можно понять. Белый уже примеряет на себя роль отца. А Ястреб считал, что должна соблюдаться последовательность. Если они не остановят людоедов, не одолеют их в предстоящей битве и в предстоящей вылазке, не будет школы при Соборе, не будет вообще ничего. Если они не справятся, никто больше не остановит людоедов. Все силы княжества, все наемники, все маги, все возможные союзники – все шли за спиной Ястреба. Если этого не хватит, то просто некому будет защищать побережье. Именно поэтому Ястреб настаивал на наиболее полном привлечении всех возможных сил и средств.

Пока Ястреб размышлял, Хранитель, уставший от тщетности попыток Сумрака и его косноязычности, просто схватил Марка за голову, уткнулся ему в лоб своим лбом, глядя прямо в глаза, – прочитал Марка. Когда Хранитель отпустил Сумрака, тот не устоял на ногах. К нему, шипя, как рассерженная кошка, метнулась Чума, матерясь сквозь зубы. Но Хранитель просто ушел. На него можно было обижаться, а можно было не обижаться, забить, забыть. Хранителю было это прохладно, да и вообще ничего не меняло.

Но этим же вечером Хранитель привел целую связку Бродяг к ночному стану, привязал их к вбитым в землю копьям, под удивленными взглядами сотен людей, забросивших ужин. И бросил свою гранату.

– Храни меня боги, – тонко просипел Нис, пораженный до глубины души разрушительностью гранаты и заключенному в нем заклинанию. Или плетению.

Ронг тут же изготовил иллюзию, и ее разбирали всей Ставкой, просматривая – в замедлении – по мгновениям. Сначала действие гранаты было похоже на Сферу Жара – вспухал Шар Огня, белый, жаркий, как светило, дорастал до размеров головы взрослого человека. Потом что-то взрывалось.

– Это начала действовать цепь плетений, что мой юный последователь назвал «ёжиком», – пояснил Хранитель.

Шар Огня за долю мгновения разрастался до нескольких метров в окружности, не только сжигая все, но и нанося страшный силы удар взрывной волной, удар – не слабее Воздушного Тарана. То, что не уничтожил удар, горело.

– Там даже воздух выгорел, – ткнул пальцем Питес Костер.

А потом – опять удар. Вытесненный взрывом воздух – огромным давлением атмосферы – мгновенно возвращался на место, заполняя, ударом, пустоту. Двойной взрыв, один – наружу, другой – внутрь. Почти одновременно. Не только Бродяги были развеяны в пыль, даже от кольев – щепы не осталось. На месте испытания гранаты – яма в форме воронки, взрыхленной, курящейся, взбитой в пыль земли.

– Ужас! – подвел итог Белый, подпрыгивая на месте от восторга. – Годится!

– Так как ты назовешь мое творение, мой мальчик? – спросил Хранитель у Агронома.

Ястреб оскалился на «мальчика», но думал недолго:

– Гнев Древнего, Окаменелого Куска Дерьма! – возвестил он, для солидности поднимая назидательно палец.

– Ага, – усмехнулся Белый, – но слишком длинно. Будет просто – Древний Гнев. Или Гнев Древнего. Реликтовый Гнев тоже годится.

* * *

Осажденные города встречали их с радостью. Всех неспособных держать оружие в руках немедленно отправляли за хребет, всех боеспособных – тут же вливали в свои ряды. Дружины властителей этих городов очень органично дополнили отряды егерей и драгунов князя. Местность им была привычная, все были конны, за время боев со Змеями успели пристреляться к самострелам. Это против Бродяг стрела слаба, а против людей – хороша. Чем и воспользовались Змеи. А теперь и змееборцы.

Передовые дозоры постоянно вели короткие схватки с егерями Змей, прикрывающими отход основных сил налетчиков людоедов на соединение с их ордой. Пока соотношение потерь было один к одному. Но это потому, что у Белого была недостижимая для других князей медицина. В боях обычно соотношение убитых к раненым – один к семи-восьми. Из этих семи три-четыре умирают позже. У Белого никто не умирает от ран.

Еще огромным преимуществом Белого была связь, которой не мог обеспечить никакой воевода, никакой полководец. Чума, как тот самый коммуникатор (как Ястреб вообще запомнил это слово, которое никто, кроме него, и выговорить-то не может?), слышала всех, кто взывал к ней, на любых расстояниях. Не только слышала их, но и передавала им повеления князя. Единственное условие – образец крови этого человека Чума должна была познать. Так что все капитаны, начиная от полусотников, все ведущие более мелких отрядов, но действующие самостоятельно, не говоря уже о более значимых воеводах – все были связаны ею в единую Кровную Сеть. А сама она, как паучиха, дергала за эти струнки связей, доставая тех, кто нужен был Белому. Но Чуме не понравились эти слова Агронома, она возразила, что она – не паучиха, а – Мать-Чума, связавшая всю знать Лебедя Кровными Узами. И возразить ей было нечего. Да и незачем.

Но, несмотря на эти преимущества, боеспособность дозоров Белого была заметно ниже боевых возможностей налетчиков Змей. И если сходились они в рубке равными силами, то Змеи легко прорывались, оставляя за собой убитых и истекающих кровью дозорных.

Боеспособность драгунов была еще ниже. И ничего с этим поделать было невозможно. Сейчас. Опыт – сын ошибок трудных – набирается в схватках и оплачивается высокой ценой – потерями. Единственное, что могла сделать Ставка, увеличить дозоры до десятка бойцов и снизить потери, не давая раненым умирать. И использовать стратегию и тактику для компенсации низкой индивидуальной выучки бойцов.

Именно поэтому был перестроен порядок движения дозоров. Летучие отряды дозоров опирались на полусотни драгунов. Полусотни шли парами в следующем порядке: три отряда по десятку – веером – впереди, опираясь на тыловой отряд из сдвоенного десятка во главе с полусотником. Именно в этом сдвоенном десятке шли сестры Милосердия, для сохранения жизней раненых до прибытия порталом Чумы и Синеглазки.

Если дозоры встречали серьезный отпор, они отходили, а на помощь им спешил Летучий ударный полк в составе шести сотен драгунов, почти пяти сотен конных воинов-пустошников, большей частью – молодые отпрыски знати пустошников, сыны опытных воинов, смотрителей, воевод, властителей. Для них Пустошь была домом. А их юность и выносливость, горячность, отчаянность и желание доказать отцам и князю, что они – Достойны, помогали им без устали скакать по корке Пустошей от одного «вызова» к другому.

Благодаря такому построению удалось мелкой гребенкой прочесать Пустоши, выдавливая, вылавливая Змей. И привлечь к себе внимание. По показаниям пленных, у «командиров среднего звена» Змей, как их называл Агроном, сложилось впечатление, что идет рать несчетная!

Так на это и был расчет! Войска обычно ходят дорогами, вытягиваясь по ним червями. И егеря войско и охраняют. Узкой полосой. Змеи попытались «пощупать» ширину потока войск Лебедя, но не смогли найти краев. Вот и сложилось впечатление, что рать Лебедя настолько огромна, что на дороге просто не умещается. Хитрость удалась.

А войско Белого тащилось так же червяком, как и все. Конница знати и их дружины шли сразу за драгунами.

Инженерный корпус, сильно проредив Безликих, набирая в их рядах себе пополнение, остался в долине реки Широкой, возводя там сеть укреплений, в шахматном порядке ставя крепости. Ну, пока копая множество рвов и завозя песок и щебень для бетона валов и фундаментов.

Островитяне, выгруженные уже по эту сторону хребта, не привычные к пешим переходам, а коней – вообще – опасающиеся больше Тварей, отстали от всех. На Островах коней не держали, даже в Доме Рыбьего Глаза. Их негде было выпасать, негде было на них скакать, нечем было их кормить. Лучше этот корм отдать козам, что принесут больше пользы. И выпасать, выгуливать коз не надо.

Корабли Островов, с оставшимися на них экипажами, уже успели сплавиться до Лебедяни, подняться по реке, выгрузиться, уйти опять за хребет. А морская пехота Черного Шторма, ведомая княжичем, которому Агроном, наверное навсегда, приклеил новое имя – Безрукая Рыба, все еще не добралась даже до городов пустошников, ставших опорными пунктами и перевалочными стоянками войска Белого.

И спустя неделю их мучений белые шапки скал еще были им видны. Путь, какой драгуны и стрелки проходили за день, пешая рать Лебедя – за два дня, Островитяне преодолевали за неделю. Сбив ноги в кровь. И им не приходилось ставить себе ночные станы – ночевали в уже готовых станах, оставшихся от предыдущих войск, обжитых воинами и Безликими.

Все же не зря их Агроном звал «земноводными лягухами». Даже не жабами.

За неделю войско Белого сильно растянулось по Захребетью, вытянувшись от гор в Пустошь. И это было опасно. Но и останавливать дозоры, упуская из виду Змей, было опасно. Отстать войском от дозоров – еще опаснее – это сразу погубит передовые отряды. Но и подогнать тех же «земноводных» не было никакой возможности. Тут – или вези их на телегах, или снабжай дозоры едой и припасами на этих же повозках.

Ястреб весь извелся, задергал Сумрака, прыгая порталами, до сиплого голоса ругаясь с командирами отстающих от графика полков.

А их войско, вытянувшись червяком, забирало северо-западнее, глубоко уйдя в Пустоши, перейдя уже две реки. Нервозность в Ставке возрастала. Потери росли. Люди уставали. Не было возможности сменить дозорных. Линии снабжения сильно растянулись, а принесенные с собой запасы заканчивались.

Дороги забиты войсками и неуправляемыми Безликими, с которыми даже Агроном не мог ничего сделать. Они не слушались никого. Со стороны, извне. А кто ими управлял изнутри, оставалось непонятным. Они, как стадо, как волны реки, текли сзади войска, но обогнав Островитян, молчаливые, упорные, как те муравьи.

Но вооружение и снаряжение Безликих улучшилось. Они без каких-либо зазрений совести распотрошили все города пустошников, через которые прошли. И пусть казна властителей и смотрителей и так была пуста, но Безликие обнесли и дома горожан. Потому теперь они несли полевой и садовый инструмент, орудия труда мастеровых, везли повозки, сами же в них и впрягаясь. Надев на головы котлы и кастрюли, повесив на грудь противни и сковороды, неся за спиной, как щиты, двери, ставни, сколоченные в щиты доски. В повозках везли кирпич и камень, решив использовать их в качестве метательных снарядов.

И вот однажды Ронг замер, слушая сообщение по мыслесвязи от кого-то. Никто бы не обратил внимания, но Чума стояла рядом и с таким же интересом, как и прочие, ждала, когда наместник Триединого соблаговолит сообщить им волю своего хозяина. А кто хозяин, каждый догадывайся сам. Кто знал Великого Инквизитора, а кто – нет. Кто не знал – пусть думает, что Триединый сам, лично, повелел Ронгу, Знающему Путь Спасения, своей божественной волей ведя их к Победе.

– Орда развернулась на нас! – возвестил Ронг. – Мы – смогли! От НЕГО – благодарность. Советовал искать место для сражения.

Белый склонил голову, выдохнув. Чума вызвала Агронома. Воеводы звали своих конюхов, чтобы нести эту весть в полки.

Свершилось. Первая цель похода достигнута. Южная орда людоедов не соединится с остальными. Дракона надо есть кусочками. И у них появилась такая возможность. Ну, или дракон, что будет их жрать, стал меньше.

– Если мы просто встанем тут, то почему бы Змеям нас не обойти? – размышлял Тихий Еж, не реагирующий на это имя, но отзывающийся на Монета Креста (так переиначено было чуждое имя Монте-Кристо). – У них преимущество в числе.

– Обойти и зажать с двух сторон, – кивнул Агроном. – И все преимущество позиции обернется ловушкой.

Пустошь перед ними была очень выгодной для предстоящего боя. Та сторона, откуда предполагался удар Змей, была низменной, подтопленной, сильно изрезанной промоинами и ручьями, небольшими расщелинами, овражками, болотцами, издали совершенно невидимыми. Когда широкий поток войск втянется в это место, будет поздно. А фланги прикрывались сетью оврагов, настолько крутых и глубоких, что там сам демон голову сломает, но не пройдет.

А эта сторона – холмиста, тверда почвой. Если на холмах возвести станы с валами и рвами, это не даст возможности Змеям задавить их массой, вынудит их идти снизу вверх под постоянным обстрелом, штурмуя один опорный пункт за другим. И это был их единственный путь к победе – перемолачивать людоедов обстрелами и магией. В прямой рубке их просто сомнут, растопчут.

– Что предлагаешь? – спросил Белый. Остальные советники Ставки просто молчали. С таким умением больших сражений, построений, каким владел Тихий Еж, он же – Монета Креста, никто не мог сравниться. Никто не мог не только возразить, но и понимали его построения лишь после долгих пояснений и собственных раздумий.

– Это место и выбираем, – ответил Монета Креста, говорил он неспешно, роняя слова, как скупую слезу, будто взвешивая каждое. Или размышляя по ходу речи. – Пешую рать тут всю и оставляем. Начинают готовить… Как ты сказал, Агроном? Опорные пункты? Вот! И ваша наработка, князь, – с устройством ям и прочих препятствий – применима будет. А чтобы Змеи не передумали влезть в это узилище, дозоры, егеря и драгуны продолжат свой путь. Опираясь на конницу знати. До соприкосновения с неприятелем. С боями отступать надо прямо сюда. В погоне за нашим дозором Змея и втянется в это узилище. Пока будете там танцы со змеями устраивать, подойдут отставшие.

– Учитель, – обратился к Монете Агроном, – а если и впереди ставить, пусть на скорую руку, станы? И на них давать бой?

– Думаешь? – спросил Тихий Еж, поглаживая едва отросшую бороду. – Дать им привыкнуть к опорным пунктам?.. Чтобы данностью воспринимались?.. Да, верная мысль, мальчик!

Ястреб вскинул нос, явно гордый похвалой от Монеты Креста. Он быстро зачастил, боясь не успеть высказаться:

– На валах поставим самострелы, камнеметы, магов малек привлечем. Усираться, упорствовать не будем. Проредим людоедов – сбежим, бросая все. Пусть привыкают с ходу бросаться на штурм, не думать, не опасаться обстрелов и магии. Тогда скорее сунут башку в это узилище.

Монета Креста кивал задумчиво на слова Агронома, потом посмотрел на Белого, еще раз кивнул.

– Так и решили! – возвестил князь. – Как я понял, ты, Монета, тут остаешься? Ты говорил – «пока вы, там».

– Бегать молодым приятно, – ответил Тихий Еж. – Кровь будоражит, волнует. А нам, старикам, бег – в тягость. И волнения опасны. Мы уж тут, в землице, покопаемся. А вы покусайте Змея за мягкое, щупальца ему пообрубайте. Тяните время. Эти лягухи, мать их, земноводные, совсем там встали! Вояки, падшая женщина – их мать! Боевые пловцы в Пустошах!

– Уважаемый Монета Креста, – скромно обратился к воеводе Шепот Ливня, – а вам не надо землицу в этом узилище дождем взбрызнуть?

Невольно, все заулыбались. У Шепота уже выработался условный рефлекс, как бой, так ливень.

Но Монета Креста не улыбался. Задумался. Размышлял вслух:

– Они тоже растянуты сверх меры. Если мы разгромим передовой отряд, то не достигнем цели. Да, маг. Ливень… Но там, впереди! Пусть они замедлятся. Чтобы ядро орды догнало их голову. И земноводные подтянутся.

– А может, островитянам ливень послать? – предложил Агроном. – Глядишь, в грязи они быстрее пойдут. Лягухи любят грязь.

– Но-но! – возмутился Черный Шторм. – Это уже перебор издевательств над моими людьми! Они не заслужили такого! Нет у нас навыка ходить целыми днями быстрым шагом, так откуда ему взяться? Мои люди и так делают все, что могут! Ноги у всех сбиты в кровь, но люди идут! Идут! Потому умерьте свой пыл, достойный Агроном! Моим людям бы добраться до Змей! До боя! Вот тогда посмеемся! Мои лягухи вперед идут плохо, а бежать от врага вообще не умеют!

– И это так! – кивнул Монета Креста, склоняя голову в почтении перед Штормом. – Островитяне не отступают, не сдаются. Чтобы отобрать у них что-либо, их надо убить. Потом толкнуть, чтобы упали.

– Уважил, старик, – склонил голову Шторм, потом повернулся к Белому: – Командир, от меня в земляных работах и беге мало толку. Прошу выделить мне один переход порталом до моих боевых пловцов.

И косой взгляд на Агронома, что уже множество раз переназвал все, что только можно, а также то – чего нельзя. Большая часть имен в лицо не применялась, а вот за глаза – еще как! Как ни странно, самого Черного Шторма Ястреб никак не переназвал. Ну, не считать же «лягуха» – обобщенное имя всех островитян применительно только к Шторму – чем-то отличным? При этом «боевых пловцов в степях Украины» Шторм проглотил, не поморщившись. Только, что такое «степи», а тем более при чем тут окраина – никто не понял. Пустоши эти были – в самом центре любых земель, с какой стороны ни смотри, ничем не ограничивались, окраиной ничего не были. Потому окончание присказки сразу забылось, а вот «боевые пловцы» было не обидно, а даже горделиво как-то. Агронома как-то занесло, и он выдал про «подводную лодку на воздушной подушке», но это вообще никто не понял, посчитали очередным издевательством юноши над логикой и здравым смыслом, потому сразу забыли.

Белый кивнул, но добавил:

– К битве вернись. Мне ты будешь нужен. Как повелитель воды. Сумрак тебе накопители выделил?

– Да, командир! Благодарю. Привязываются. Я буду к битве. Если… Нет! По-любому! Всей ратью Островов!

И пошел к Сумраку, опять попытавшись облапать Чуму по пути, за что получил Плетью Крови по своему Щиту Воды. Возмущенный таким расходом Силы, Прыгун даже высунул нос из волос Сумрака и возмущенно запищал.

Прыгун попривык к людям. Даже давался в руки Чуме, Нису, любя их, как членов семьи Сумрака, давался и Синеглазке. А вот на остальных шипел и скалил свои острые и длинные клыки. Но не убегал далеко. Когда Прыгун перестал прятаться от людей, выяснилось, что эта Тварь обладала еще парой способностей.

Во-первых, он был эмпат. Потому разделял с Марком все его эмоции. А к свиданиям с Чумой и Нисом вообще прибегал из любых далей, балдея от разделенных с Марком эмоций. Неприязнь он тоже чувствовал. Не хуже разумника. И поэтому Корень тоже мечтал приручить своего Прыгуна.

Во-вторых, Прыгун умел менять свой окрас от светло-светло-желтого до почти черного. Всего за несколько минут. Повиснув заплечным мешком (Прыгун, оказалось, был еще детенышем и серьезно подрос на обильном питании) за плечами Марка, на специально для него носимых ремнях, он сливался цветом с его курткой, плащом, волосами, мимикрируя с одеждой Марка.

Ну, и в остальном Прыгун был чуток, чужих не подпускал, чуял людей со злыми умыслами, находил живых в завалах, предчувствовал ливень и опасность.

Кроме этого, Прыгун чувствовал скверну и магию. И соответственно – магов. Но для этого зверька и скверна, и Сила были одного поля ягодой. Опасной, неприятной. Хотя и ставшей привычной. Марк же постоянно прокачивал через себя и Силу и скверну, превращая скверну в Силу.

А еще Прыгун перестал быть обузой при переходе порталом. И не всегда переходил, повиснув на Марке. Иногда прыгал сам. И если при переходе людей после этого портал надо было открывать заново, то на Прыгуна портал просто не реагировал, будто не было его. И это уже применяли. Прыгун носил порталом тубы с посланиями, прыгая порталом, бросая на той стороне закрытый туб, возвращаясь, за одно короткое открытие портала, сильно сберегая Силу Марка и Чумы, к просьбам которой «прислушивался», смешно шевеля ушами и косясь глазами.

Но Прыгун оказалось очень удачное имя. Зверек не только высоко и далеко прыгал, используя свои ноги, но, как оказалось, умея телепортировать себя в пределах видимости собственных глаз. В том числе и через Сторожевые Круги. Именно так он со своими сородичами и доел остатки ужина Марка, не потревожив охранных контуров при их знакомстве.

Все эти способности помогали этому виду грызунов выживать, скрываясь так тщательно, что данный вид был незнаком людям. И был бы незнаком, если бы Марк не приручил Прыгуна.

А еще Прыгун был идеальным вором. Но Марк, как очень сильно озабоченный вопросами чести муж, не догадывался. Об этом догадывался Корень. Но зверек Корня не любил. И даже не шипел на него – сразу прятался.

А в этот раз Прыгун опять учудил. Он никогда не упускал возможности прокатиться порталом, но в этот раз предпочел Прыжку руки Чумы, тихо урча от ее поглаживаний, своей эмпатией успокаивая разволновавшегося и пинающегося малыша в Чуме.

Видя это, Сумрак и сам не стал переходить. Открыл портал для Шторма, сказав ему вслед:

– Отзвонись, как прибудешь.

Эта шутка Агронома не была людьми воспринята шуткой. Потому через несколько секунд Чума поморщилась и сказала:

– Орет. Сразу и мне, и на своих. Какие богатые обороты! Надо запомнить! Куда-куда?

Проржавшись, Ставка разъехалась. Каждый знал, что должен делать, когда и в какой последовательности. Марк выехал с одним из дозоров. А Прыгун остался с Чумой. А Чума – с князем. И все это напрягло Корня, опять обострив его паранойю. От его взгляда опять стали прятаться люди.

И не зря. Отряд воинов, одетых, как дружина одного из знаменосцев, влетевший, казалось бы, на опустевший пригорок – с Белым на вершине, – был без вопросов и суеты расстрелян, а потом еще и порублен мечами и секирами в фарш. Так быстро и так жестоко, что допросить было некого. Черные Братья не признавали половинчатой победы. Только расчлененный враг признавался побежденным. Даже Ронг не смог ничего узнать – не уцелел ни один мозг ни одного из злодеев. Только потом, по следам, выясняли, проводя дознание, как погибал отряд Волдыря, властителя города Бокарта, откуда взялись эти наемники, откуда они пришли. Не удалось только узнать, кто их нанял?

Белого и Тихого Ежа эта мясорубка даже не отвлекла от карты – каждый должен заниматься своим делом. И не дело князя беспокоиться над безопасностью своей и тех, кто ему дорог. Для этого есть Корень. А он свое дело знает туго. Его не беспокоило ничего, кроме его паранойи.

И только глубокой ночью, во сне, Корень Ночной Хорек скрипит зубами, когда ему снится младшая Ворониха. Которую, казалось, легко было изгнать из своей жизни, из своей головы, но оказалось невозможно вытравить из сердца и души.

Корня беспокоило, что Ворониха осталась вместе с Жалеей, которая перед самым их уходом разрешилась от бремени и ввиду этого не могла в полную силу присматривать за возведением Обители Милосердия. Но и радовало Корня это же. Беспокоила ревность, а радовало то, что в предстоящей мясорубке молодая женщина не будет замешана, занимаясь обязанностями Матери Жалеи, помогая ей и перенимая ее опыт, а значит, выживет. Корень изгнал ее из своей постели, из своей жизни, но смерти ни ей, ни ее ребенку не желал.

И как бы не был пронырлив, проницателен Корень, то, что Ворониха вынашивает его ребенка – не знал. Считая, что она понесла от Ястреба. Корень хорошо знал, кто такой Ястреб. И потому не испытывал неприязни к будущему ребенку.

Его паранойя накрывала и еще не родившегося будущего наследника, будущего императора. Так что этот ребенок, еще не родившись, уже не был ребенком для Корня. Младенец – еще до рождения – был лишен детства. Ребенок был символом, знаком власти, флагом, придатком Престола. И долг Корня, как знатного, Достойного, – сохранение преемственности власти.

Для него Синеглазка и Ворониха в этом смысле были равны. И их будущие дети – тоже. Потому как не ему решать, кто из них – наследник. Если даже Белый и Ястреб этот вопрос закинули за горизонт, то Корню подавно было плевать. Он знал, что пути богов людям непонятны, а жизнь настолько сложна, что время может и само решить, кто да что. Их бой, их жизнь настолько жестоки и кровавы, что невозможно было на неделю вперед сказать, кто из них – Белый или Ястреб – будут наследниками. А может, и никто. И наследниками станут еще не рожденные дети Синеглазки и Воронихи.

А как говорил Старый, складывать оба яйца в один карман неразумно. А в разные – больно. Именно поэтому Синеглазка – у них на глазах, а Ворониха – под попечением Хранителя.

Да-да. Именно из этих соображений, а не потому, что Синька – сестра родная. И ракета, закидывающая Корня на самый Олимп Мира, почти – на орбиту Мира, в недосягаемые выси общества. Это новое общество они и строили прямо сейчас, собственными руками и помыслами.

* * *

Схватки летучих отрядов становились все чаще, проходили все яростнее, потери росли, накапливалась усталость и ярость.

Дозорная сеть сжималась, тяготея к опорным отрядам, не в силах самостоятельно одолеть налетчиков и егерей Змей. Только мощные и дальнобойные стрелы, удары магов помогали сдерживать Змей. Но дозоры продолжали свое движение на северо-запад. С боями.

Змеи оставили разоренный, разграбленный, вырезанный город без боя. Стены города были во многих местах пробиты, башни – частично разрушены, все ворота города – разнесены в щепу. В городе вообще не уцелело ни одной двери, ни одной ставни. И весь город залит кровью. И не было обычных на их пути к хребту распятых и замученных людей. Хотя аура боли пыток была.

– Я же говорил – нет неприступных крепостей, – вдохнул Белый запах гари и крови, открыв шлем, морщась, ощущая боль замученных людей.

– То, что тел нет, о многом говорит, – сказал Тол-Умник.

– Думаю, ты прав, – ответил Белый. – Это они раньше привередничали – детей предпочитали, девушек молодых да – незрелых, нетечных, мальчиков некончавших. Вижу – трескают даже черствых дружинников пустошников, отбитых и поломанных, жилистых, с мускулами, жесткими, как ремни камнеметов. Их бы пару зим подержать в их рубежах, не придется с ними сражаться – сами себя сожрут.

– Меньше Бродяг, – буркнул Корень.

Белый посмотрел вдаль, на пыль убегающих Змей. Преследовать их не спешили. Это – Змеи, а не глиноголовые Неприкасаемые. Они сохранили свои мозги. Сгнившие, но хитрые. Преследовать Змей следовало с умом, опасаясь засады.

– Чистим город, – велел князь, – устраиваем опорный пункт и готовим его к обороне.

– Думаешь, основная сила орды рядом? – спросил Сумрак.

– Мы далеко оторвались от Монета Креста. Без точки опоры разметают нас даже летучими силами. Забазируемся тут, отсюда будем крутить наши окружности. Дозорам надо будет иметь место опоры. Сюда приводить погоню, везти раненых, снабжаться.

Потом князь, как всегда, когда взывал к Чуме, поднял взгляд к небу, тихо позвал:

– Чума!

– Слышу тебя, командир! – почти сразу ответила женщина, как всегда, накладывая на свой голос свои эмоции. Ей нравилось дразнить Белого. Возбуждать его. А чтобы еще ранимее была издевка, сказала: – Синька рядом. Велела передать, что соскучилась и любит тебя. Велела тебя крепко обнимать и целовать.

Белый почувствовал, будто его и, правда, обняли жаркие руки Чумы, будто она его страстно поцеловала. Белый будто даже запах ее ощутил, покачнулся в седле.

– Так, бабы! Отставить! – гневно, но мысленно, проревел он.

В ответ – смех. В два голоса! Как она это делает? Как она передала смех Синеглазки? Белый даже слышал, как Чума сказала Синьке:

– Я возбудила его!

И ответ любимой:

– Пусть там змеюку поймает и залюбит его до смерти! Я к врагам не ревную.

– Чума! – в отчаянии взмолил Белый. – Мне как бы некогда! Передай Тихому и Птице, что я забазировался в Скрепеле. Город сожжен, разрушен, но все же крепче полевого стана.

– Поняла, командир! – деловым тоном ответила Чума. – Береги себя!

Белый был зол, но тут же, с удивлением, заметил, что эта шутливо-щекотливая перепалка отвлекла его, разгрузила забитую заботами голову, освежила его взгляд и мысли.

Он улыбнулся. Ну, кто бы мог подумать, что пьяная, случайная половая связь Старого подарит ему, Белому Хвосту, такого верного соратника, чуткого, заботливого, угадывающего даже невысказанные, даже неосознанные проблемы. Хотя чудаковатого.

Но и Старый был совсем ежанутый! Настолько, что доводил до трясучки своими выкрутасами не только Марка, а даже взвешенного Белого!

Видя, что командир улыбается, приободрился и его отряд. Сразу вспомнили, что его повеления не особо-то им и нужны. Вспомнили, что все им было известно наперед. Что надо убрать мерзость с улиц, чинить укрепления, отчищать и подготавливать помещения для приема раненых, для хранения припасов, потом – для обороны, а лишь затем – для отдыха людей и коней. Нет, опять не так – коней и людей. Люди спят и в седлах, а вот кони – нет. Чинить снаряжение и оружие. Чистить коней и осмотреть подковы и копыта. Дел полно. Так чего стоять?

Прыгун свистом утвердил правильность этих мыслей, потерся о щеку Марка… и прыгнул. Исчезнув.

– Поищи, – тихо прошептал Марк.

– Вы уже разговариваете? – спросил Белый.

– Нет, – мотнул головой Марк, – но я его будто понимаю. Сейчас он передал, что поищет что-либо интересного. Ну, или как-то так.

– Командир, – сказал Корень, – вели Сумраку помочь мне. Надо подполы облазить. Прыгун нам сильно ускорит и обезопасит это дело.

– Сумрак? – спросил Белый.

Марк пожал плечами. Кивнул.

– Белый, отдохни, – сказал он. – Выспись. Пока возможно. Прыгун не чует опасность, значит, в ближайшие часов шесть ничего заметного не будет. Мы сами справимся.

Белый рассеянно кивнул, вставая на стременах, смотря вдаль.

– Там ручей, – сказал он, показывая рукой, – Ручей – плевый. Только в ливень рекой становится. Потому берега – высокие. Там и надо дозоры ставить. И видно далеко, да и ошалевший наскок отбить проще. А там, глядишь, за ручьем и дадим первый отпор. Змея пощупаем, свои труды по подготовке войск оценим.

Марк покачал головой и пошел за Корнем, свистнув Прыгуну.

За ручей конечно же ушли. Натянув меж берегами мост подвесной.

О том, что тысячи людоедов недалеко, стало понятно по егерям Змей. По их дерзости, наглости, многочисленности. Схватки дозоров и взаимные обстрелы теперь не прерывались. Бои перетекали из одного в другой.

Конные отряды на всем скаку сближались, разряжали друг в друга самострелы, сходились в короткой сече. Пролетали сквозь друг друга. А на выходе из этой схватки – следующая.

И очередная вылазка навстречу орде вылилась в сражение почти всех имеющихся в округе сил противоборствующих сторон. Началось с очередной конной сшибки усиленного дозора и налетчиков. И поспешивших к ним на помощь прочих отрядов. Потом – еще и еще. Потом и сам Белый вынужден был взять на себя руководство боем, когда масштабы битвы вышли за рамки стычки.

Конная сшибка – быстрая. На скаку – вскинул самострел, спустил держак, спуская тетиву и стрелу, попал не попал – не видишь. Надо отпустить самострел, освобождая руки, пусть болтается на ремне, хватать копье, если есть, или меч, топор.

Один удар в летящего на тебя врага. Или ты, или он. Удары всадников, разогнанных на всем скаку конями, не держит никакой доспех. Даже щиты не выносят больше одного удара, раскалываются.

Удары настолько быстры, что никакого фехтования. Попал – не попал. Попал – убил, покалечил. Не попал – врага уже не видишь, он за твоей спиной, его унес его конь, а тебя – твой.

А попали в тебя – ничего ты понять не успел, висишь под конем, зацепившись ногой за стремя, или лежишь на земле. А над тобой грохочут копытами кони, гремят топоры о доспехи, кричат от ярости и боли люди. Несколько секунд – тишина. Бой улетел дальше. А тут только стоны раненых, умирающих да крик, жалостливый, коня, не понимающего, за что люди его убили.

Именно поэтому новиков, зачисленных драгунами, даже не учили большому разнообразию уловок конного боя. Только один удар копьем, один блок щитом. Только один, но доведенный до привычки, до неосмысленного повторения – в скоротечности боя, его насыщенности страхом и яростью, разум часто просто отказывает, работают рефлексы. А конница не зря считается элитным родом войск. Кроме владения собственным телом и духом, надо владеть оружием. И конем. Что тоже не просто, а в обучении – долго.

Кроме конного удара копьем учили еще двум ударам, но не настолько усердно. Простой удар мечом-топором – сверху вниз. Просто задрать оружие и уронить. Простые удары быстрее всего запоминаются. А в памяти держатся крепче хитрых выкрутасов. И боковой удар, подсечной, в корпус. Даже не удар. Надо выставить меч-топор, а сама скорость движения конного воина придаст удару нужную силу и скорость.

Но в этом бою, начинавшемся, как обычные сшибки летучих дозоров противоборствующих сторон, у Лебедей было преимущество – пехота, выведенная Белым из города из опасений, что его свежеиспеченных драгун просто развеют по Пустоши.

Коннице Лебедя было куда отойти. Было чем прикрыться, было где перестроиться, уплотнить ряды, сменить разбитые щиты, сломанные копья, перезарядить или заменить самострел. Вздохнуть, опомниться, дать секунду эмоциям – отпустить себя от безумия схватки. И плотным строем ударить.

А Змей все это время осыпали стрелами стрелковые расчеты, развернув свои коляски с самострелами. Приучившиеся, приноровившиеся, притеревшиеся друг к другу и к своему оружию, расчеты стреляли метко и быстро. Стрелок не отвлекался от выискивания целей, от расчета упреждения и возвышения. Взводной взводил самострел, Зарядный укладывал стрелу, едва успевая отдергивать пальцы, чтобы тугая тетива их не отсекла. А такое – бывало. И многие заряжающие эту боль помнят. И ужас от потери пальцев. А Синеглазка может и не успеть их приживить. Маг Жизни – одна, а раненых в бою – много.

А перед стрелками стояла Стена Щитов спешенных драконов-драгунов, ощетинившись очень длинными копьями, как длинноиглый еж, обитающий за Южными морями, – дикобраз. И перед Стеной Щитов уже лежали несколько тел коней и их всадников, в кутерьме схватки вылетевших прямо на копья.

В мельтешение конных водоворотов все время вливались новые и новые волны конницы Змей. Но и к Лебедям подошла свежая сотня драгунов. Без самострелов, но с копьями и щитами, на ходу перестроилась в атакующую косу, начали разгон. Сшибка была выгодным разменом для драгунов Лебедя – длинные копья дали им преимущество, разметав Змей перед летящей сотней драгунов.

Змеи, привычно, развернулись, улепетывая в Пустошь. Но Лебеди не стали преследовать Змей.

Любопытствующие Змеи были удивлены. Они знали, что Лебеди излишне щепетильно относились к своим раненым. Но чтобы бросать погоню и разгром уже сломленного врага? Собирать раненых – понятно, но грузить на свои седла павших, а самим бежать рядом, держась за луку седла?

Да и жадность Лебедей удивляла. Непрактичная жадность к трофеям. Зачем хватать оружие, тела, седла и упряжь, собирать, вырывать стрелы, срывать металлические части доспехов с поверженных врагов? Разбей врага, и поле боя останется за тобой! Всё будет твое!

Строй Лебедей распался, все имеющиеся люди побежали вперед, хватая кто что успел. Какие-то люди в черных накидках с большими белыми крестами с замотанными белыми тряпками лицами укладывали раненых на какие-то носилки, бегом уносили их.

Когда подошедшие подкрепления вернули Змеям решимости к новой атаке, Лебеди уже восстановили боевые порядки. В Змей опять полетели стрелы, пробивающие всадника насквозь – вместе со щитом и стеганкой, с одной стрелы убивающие коня, в рядах людоедов опять щелкали Молнии, взрывались люди, поражаемые Магическими Стрелами и другими магическими ударами, сгорали от Шаров Огня. А из-за Стены Щитов опять, крыльями, разворачивались конные косы, с новыми длинными копьями, со свежими конями и щитами.

Но Змеи не привыкли отступать. Совсем – отступать. Они привыкли – откатиться, набрать сил и ударить. Они привыкли, что любая храбрость, любая стойкость, любое воинское мастерство рано или поздно низвергается упорством Змей и их численностью. Что любого Паладина можно затоптать, окружить, сразить в спину, что любой маг становится беспомощным, исчерпав запас Силы.

Опять грохот сшибки сотен конных воинов. Наземь летят выбитые из седла, раненые и убитые. Лебеди прошли сквозь Змей, а Змеи – сквозь Лебедей.

Но драгуны и еще боеспособная конница Лебедя, пролетев насквозь, собиралась на отчаянные крики и вымпелы плащей полусотников и сотников:

– Сбор! Лебеди! Сбор!

Командиры Лебедя выводили конницу на внешний обвод свалки, восстанавливая ряды.

А вот Змеям повезло меньше. Пройдя сквозь конницу Лебедей, всадники Змей, разрозненные, потерянные, дезориентированные, оказались в густом лесу пеших копейщиков, вездесущих и непослушных приказам – Безликих, шедших беспорядочно прямо на спины Стены Щитов от Скрепела, самостоятельно решивших тоже поучаствовать в «веселье», плохо одетых и вооруженных, но отчаянно храбрых, бросавшихся с копьями прямо под копыта коней.

На самом деле копейщиков среди Безликих было до смешного мало. То, что Змеи посчитали копьями, были весла, жерди, обожженные до острия, вилы, выпрямленные косы, ухваты – с выпрямленными, заплющенными или заточенными полосами дешевого, мягкого металла. Такие «копья», такое оружие неспособно пробить даже кожаную броню, даже стеганку. Безликие были почти безоружны против опытной конницы Змей, хорошо вооруженной, бронированной, пусть и в легкую, но броню. Но за счет своей храбрости и самопожертвования Безликие побеждали, платя за каждого сваленного, задушенного, забитого и затоптанного конника по две-три жизни, но не считая такой размен неприемлемым, чрезмерным. Считая такой размен победой Духа над Тьмой!

Не имеющие скорости, растерянные Змеи оказались в положении медведя, облепленного кучей собак, неспособных его убить сразу и одним ударом, но не дающих ему двигаться, загрызающих его медленно, мучительно и неотвратимо.

А развернувшая конница Лебедя отсекла агонизирующую в толпе Безликих конницу Змей от новой волны людоедов.

И так раз за разом. На все большие и большие волны Змей Лебедь отвечал все новыми и новыми противодействиями. Используя с детства известный прием игры «Камень, ножницы, бумага». Парируя сильные стороны Змей, тем снижая их силу, поражая их, используя их слабости. Но имея в запасе почти не скрываемый козырь – магов. Только Змеи еще не догадывались, что у Белого не несколько обычных магов, а целый выводок очень мощных и умелых магов, которыми гордился бы и университет. Как позже оказалось – слишком мощных, слишком умелых.

Змеи схлынули. Опять строй Лебедей распался, рванув вперед. Люди, как муравьи, хватали все, до чего дотягивались, тащили в тыл, к высокому всаднику в красной накидке и плаще с белыми крестами, стоящему под стягом с лебедем на красном фоне, окруженному группой Паладинов и магов, еще не участвующих в бою.

Из марева портала вывалились, крепко обнявшись, – под громкий писк Прыгуна – Синеглазка, Чума и Корень, не решившийся отпускать этих двоих в бой без своего собственного пригляда, не считая даже личную дружину Белого достаточной гарантией защиты женщин, но сломленный этими буйными беременными женщинами и согласившийся, что «без них там – край!».

Этот способ групповых Переходов открыл как раз прыгающий от радости и озабоченности Прыгун. А точнее – Марк. А если совсем точно – отчаянная храбрость, граничащая с безумием, Марка. Если первый совместный Переход мог быть случайным успехом, то вот их совместный Переход с Ястребом был уже безумием. И Корень этого категорически не понимал. Их могло размазать тонким, равномерным слоем на сотни конных дней пути.

Женщины сразу побежали помогать сестрам Милосердия, используя уже ставший в Милосердии правилом способ – сначала отобрать человека у Смерти, остановить кровотечение, сохранить жизнь, а лишь потом, если будет время и Сила, вернуть здоровье.

А Корень развел руками под гневным взглядом Белого и его близких, покрутив пальцем у своего виска, показывая, что они – эти две – свели его с ума.

Белый вздохнул обреченно, поднимая глаза к горизонту, где от земли поднималась сплошная туча пыли от юга до севера, а на небе собирался ливневый фронт.

– А, ну если порталы мы не скрываем… – воскликнул Сумрак, открывая портал, шагнув в него. В последний момент Прыгун появился на его плече, но тут же пропал, появляясь на спине Синеглазки, весом своим сбивая ее, заставив уткнуться прямо в окровавленного воина, заставив материться и кричать от боли, – женщина дергалась от острых когтей Прыгуна. А зверек, от ее дерганья, еще крепче вцеплялся в тонкую броню мага Жизни.

Корень схватил Прыгуна за шею, оторвал его от Синеглазки, даже не обернувшейся, встряхнул, строго смотря прямо в глаза зверька, увядающего под этим взглядом. Тут Прыгун опять учудил. Лизнул своим длинным, тонким, шершавым языком Корня прямо в губы, вызвав этим смесь удивления, растерянности и брезгливости у Корня и смех у всех, это увидевших. После этого Прыгун, по-хозяйски, перелез на плечи Корня, да так и остался на них, не спуская глаз с Чумы и Синеглазки, следя за одной – одним глазом, за другой – другим. И от вида этих, не согласованных глаз тошнило.

Появился Сумрак, опять стал набивать свой Мешок трофеями.

Битва продолжалась.

– Готовьте отход к ручью, – сказал Белый, не сводящий глаз с горизонта.

Словно в подтверждение его слов, из портала вывалился полупрозрачный Ронг в своей призрачно-черной броне, но с белым знаком Триединого во всю грудь, и Шепот Ливня.

– Что? – спросил князь, видя их растерянно-виноватые лица.

– Мы… тут… ненароком…

– Одним словом, – прервал его Ронг, – мокрый сезон мы начали! Ошибочка вышла!

– Отход! – закричал Белый, поднимаясь на стременах. – Полный отход! Уходим в Скрепел! Розовые слоны!

Последняя фраза предназначалась Ронгу и Шепоту. Слова из дурацкой песенки Агронома про незадачливого мага, что путал заклинания.

По накатывающей волне Змей под тысячу всадников ударили магией. От этого удара не только Змеи, но Безликие побежали к городу. Сотни людей были уничтожены за мгновение. Вой от боли сотен глоток умирающих оглушил. Пустошь горела, коробилась, лопалась, била молниями и трескалась от мороза. И все это – разом. Попавшие в буйство магии люди метались, отчаявшись найти выход из ловушки, отчаявшись спастись.

Белый показал Змеям свой козырь. Хлопнув им по носу.

Люди Лебедя опять бросились вперед, подбирая раненых и павших, хватая оружие и трофеи, срезая, срубая седла с коней, отрубая ноги убитым коням, если видели на них подковы, тащили с людоедов шлемы и броню, ловили мечущихся живых коней. Трофеи скидывались к ногам Сумрака. Но куча не росла, исчезая в Мешке Путника. А вдвоем с Ронгом они вообще собрали все, до последнего гвоздя, наконечника стрелы и даже самих древков сломанных стрел, копий, разбитых щитов и рукояток топоров.

Отходили в беспорядке. Но и людоеды больше не решались атаковать, скапливаясь за перепаханной магией Пустошью.

Небо стремительно темнело. В пыль упали первые, тяжелые капли, возвещая, что лето кончилось. Наступил мокрый сезон. И сплошной водопад с небес подтвердил это.

* * *

Жаль, что «водяное перемирие» бывает лишь в сказках. Война продолжалась даже в этом потопе, третьи сутки непрекращающегося ливня. Скрепел залило. Ливневый водоотвод был забит и разбит еще при осаде и штурме города Змеями. Город превратился в бочку, заполненную грязной ледяной водой. Вода не уходила даже через разбитые стены и ворота. И не потому, что пробоины были перекрыты завалами, что они для воды? А потому, что за стенами города – такой же потоп. В котором, по сплошной воде, текла река людоедов.

Белый стоял на остатках крыши детинца. Его шлем менял режимы восприятия, помогая ему увидеть хоть что-то сквозь водяную завесу ливня. Рядом стоял Ястреб. Его шлем был полностью исправен, потому видел Ястреб лучше и дальше. Шлем позволял Ястребу разговаривать с Белым не только не открывая шлема, но даже не крича. А вот Белый должен был кричать. Он слышал Ястреба прекрасно, но Ястреб его – нет. Даже речевой модулятор шлема Белохвоста отказал от трех дней отмачивания едкой водой ливня.

– Уже обтекли город с трех сторон, – передал Ястреб.

Если сейчас не выйти из города, они будут окружены. Не то чтобы это было плохо, тут можно очень долго и успешно обороняться. Но стратегически не имело смысла. Разделяло силы Белого. Он хотел только сдержать Змей, заставить их собраться кучнее, чтобы к главному сражению они вышли разом, большей частью, чтобы увязли в бою, не подумали бы даже об обходе поля битвы, об окружении. Чтобы хотели – по привычке – раздавить числом, а не маневром и хитростью. Чтобы подставились под удар магов.

Надо уходить. А как? Выйти из города в непролазную грязь болота, в которое превратились Пустоши, значит погибнуть. Они не смогут ни оторваться от Змей, ни обогнать их. В этой жиже все будут двигаться одинаково медленно. Отряд Белого просто утонет в воде и людоедах.

Бросить людей тут и выводить ядро сил порталами? Скверно пахнет эта мысль, но как крайний способ действия принимается. Три портала легко выведут личную дружину и магов. Даже большинство опытных воинов и воевод. Но как смотреть в глаза людям, оставленным тут без надежды на выживание? Сотням людей?

В голову настойчиво пробивалась Чума. Белый поморщился, но «прикоснулся» мысленно к ее образу.

– Командир, тут у «розовых слонов» новая идея, – зачастила Чума, опасаясь, что Белый опять станет «недоступен». Ястреб сам умел игнорировать вызовы Чумы, теперь и Белого научил. И этим очень злил повелительницу крови и разума.

– Вот пусть сами и разгребают кашу, что заварили, – зло процедил Белый.

– Командир, тут же этот, Ископаемый. Как бы он им не насоветовал чего, еще хлеще, – беспокоилась Чума.

– Хуже уже не будет, – уверенно заявил Белый, разрывая связь с Чумой.

И этим легкомысленным ответом, забывая, что с магией шутки плохи, юноша запустил цепь событий, в очередной раз изменивших Мир.

А получилось вот что. Озадаченные и расстроенные своей ошибкой, отповедью командира, насмешками остальных, Шепот Ливня и Ронг, Знающий Путь с присоединившимся к ним Нисом Лазурным пытались как-то исправить получившуюся неприятность.

Да что там неприятность – беду! Город залило, не осталось ни одного сухого места. Одежда, люди, припасы – все вымокло. Мука превратилась в белую жижу, грозя испортиться. Сухари размокли. Сушенное магией мясо тоже пропадало. Люди задубели, огонь заливало водой, дрова размокли так, что без магии не горели. Злые, замерзшие, голодные люди яростно зыркали на виновника всех бед – Шепота.

По всем прогнозам мокрое время должно было наступить после битвы. На это и был весь расчет. После, а не до битвы! Нужен был одинокий, ограниченный по времени и месту ливень, который замедлил бы движение головных колонн людоедов, позволил бы догнать голову основному телу их орды. А вместо этого разверзлись хляби небесные. Все планы – в болото, в которое обернулась Пустошь.

И ведь все сделал Шепот – как раньше. Ронг только обеспечивал его перемещение да защиту. Ронг был опытный и сильный боевой маг. Но получилось – не как раньше. Получилось как получилось.

Удивленный не вовремя произошедшей сменой времени года, прибыл Хранитель. Впервые его видели смеющимся. Хотя смехом этим можно было детей пугать, перекрашивая жгучих черноволосиков Островов в пепельных белохвостиков.

А Шепот в это время, злясь, не столько на усмешки над собой, сколько на самого себя, за свою неудачу, пытался разогнать ливневые тучи. А Агроном пел, что он «…тучи разгонит руками, на своем прошлом поставит крест и что только одного не понимает, на кой ляд он во все это влез»…

Конечно, тучи не разгонялись. Нет, они послушно убегали от движений рук Шепота, с которого пота текло больше, чем дождевой воды, но на место отогнанной тучи тут же «ныряли» три новые, еще не пролившиеся водой.

– Нет, это тебе ничего не даст, – качал головой Ископаемый. – В вашем Мире воздушные потоки движутся крайне запутанно, часто – на разных высотах – противоположно. Потому нет привычных мне высотных птиц. Я до сих пор выискиваю висящие в небе точки падальщиков. По привычке. Но птицы тут, а точнее – сейчас, не могут до сих пор приноровиться к буйству воздушной среды. Возможно, воздухоплавание, о котором грезит Птенец, придется забыть.

Хорошо Ястреб не слышал. Он очень зло и язвительно отвечал на пренебрежительные прозвища от Хранителя.

– А если не разгонять тучи? – продолжал размышлять Ископаемый в полной тишине. Мало кто из слушающих его сейчас вообще знал звук его голоса, а кто и слышал от него хоть слово – тоже был удивлен такому потоку речей.

– Пусть льет? – чуть не плача, закричал Шепот в отчаянии. – Командир меня и так готов людоедам вместе с дерьмом отдать на съедение. Да еще соусом полить, чтобы им вкуснее было.

– Нет, – качает головой Ископаемый, засучивая рукава своего рубища, показав всем, что его рука уже не была черной, но все такой же – уродливой и когтистой, – надо использовать силу самой воздушной среды против нее же! Если мы устроим Воронку, то холодный воздух оттуда, из-за туч, просто вытеснит грозовое скопление туч, да и подморозит эти хляби.

Услышав это, Чума, с огромными глазами, стала вызывать командира. Но он не пожелал воспрепятствовать этим безумцам, а Нис лишь подначивал их, споря:

– Как холодный воздух может вытеснить более теплый? Мокрый, значит – тяжелый! Чем воздух холоднее, тем ниже давление! Поэтому дым и пламя рвутся вверх!

– Увидишь! – пожал плечами Ископаемый, толкнул Шепота. – Смелее, мальчик, повторяй за мной формулу Воронки.

Но повторял не только Шепот. И Нис – тоже.

Небо над ними забурлило. Тучи пошли кругом, как водоворот. Поднялся жуткий ураган. С крыш полетел мусор, черепица, камни, не говоря уже о воде, что стала бить их не только сверху, а вообще – со всех сторон, даже снизу!

От этого сверху упали два тела, хоть и приземляясь на ноги, но по самое колено вбивая себя в утрамбованную землю, окатив всех волной грязи. Белый и Ястреб даже не успели ничего сказать, поругаться, отвести душу, как все стихло.

Затих ветер, пропал дождь. Воздух стал чист, свеж, даже холоден, как на самых высоких скальных пиках.

Ископаемый скинул с головы накидку, показывая всем свое лицо – череп, обтянутый кожей, да огромные глаза, светящиеся магическим светом. Ископаемый выглядел растерянным. Он почесал себя за ухом когтем измененной руки, говоря:

– Э-э-э! Немного переусердствовали, – растерянно сказал он. – Мы, конечно, в самом Глазе Бури, но слишком высокий воздух хапнули. Замерзнем, к демонам!

Белый уронил руки. А ведь Чума предупреждала. На что отчаянная девка – и то побоялась! А этот многовековой Ископаемый как дитя! Хранитель! Да такому на сохранение не то что Мир, двор оставить опасно!

– Костер, помогай! – крикнул Ронг, раскрывая купол своего знаменитого Щита – сразу над всем городом. – Князь! Вели всем собраться тут! Кучнее! Померзнем, на хрен! Там – Стужа Смерти!

Только Белый проорал общий и срочный сбор, как прямо перед ним из марева почему-то темно-зеленого портала вывалился очень важный и очень немолодой человек в мантии Радужного Повелителя и колпаке Ректора университета, сразу же орущего и размахивающего Посохом Резонанса:

– Кто, суки?! Посмел?! Недоумки! Безмозглые! Изничтожу! Мрази! Оступники! Изгои!

Осмотревшись, Ректор опустил руки, со вздохом проронив:

– Мог бы и догадаться! Наследники продолжают баламутить. И ты тут? И тебя откопали?

Это он – про Ронга и Хранителя.

Но никто ему не ответил. Все, по въевшейся за десятки лет учебы и служения привычке, склонили головы перед одним из сильнейших магов Мира. Очередное возмущение магических потоков заставило всех обернуться. Для некоторых высокая фигура в белом не была в диковинку. Для остальных – поразительна, удивительна, невероятна, сказочна и – легендарна!

– А, и ты тут! – сказал голос, который не спутаешь, а захочешь забыть – не сможешь. – Ну, тогда впрягайся! Видишь, дети без присмотра расшалились. Вот и воспитывай! Тебе не привыкать.

И Великий Инквизитор опять пропал. И только тогда заметили невысокую худую фигуру в сером плаще и глубоком капюшоне, полностью закрывающем лицо, что была заслонена более мощной фигурой в белом.

Со сжавшимся сердцем, с воем зверя, к этой фигурке бросились, забыв обо всем – о Ректоре, о Смертной Стуже, Змеях, людоедах, Хранителях, воспитанники Старых, но в растерянности и отчаянии замирали в шаге от невысокого человека.

Это был Пятый, с непониманием смотрящий вокруг. Он не узнавал места, где оказался, не узнавал людей вокруг себя. И не видел их. Вместо глаз у него были два источника скверны. Он излучал скверну. Из «глаз». Она текла из него с дыханием, выходила порами кожи.

И он не говорил. Твердил только одно слово:

– Скверно! Скверно!

* * *

– Он безумен! – ахнула Чума.

– Это не совсем верно, – покачал головой Ронг, – я сказал бы, что он неразумен. Как дитя. Как зверек мастера Сумрака. Он загнал свое сознание куда-то очень-очень глубоко. В самую бездну самого себя.

Ронг хотел постучать пальцем по голове Пятого, но тот отстранился.

Все боялись скверны, все боялись оскверниться. Кроме Ронга, который – Благодатью Триединого – оттесняет скверну от себя. И Марка. Для которого скверна что тепло от печи, источник энергии. А тут все зримо увидели, что Благодать Триединого, его Свет, источаемый Ронгом, не озаботившимся маскировкой своих исходящих энергий, неприятны Пятому, если не причиняют ему боль.

Поняв это, Ронг отступил на шаг, продолжил:

– Чтобы не дать Мастеру Боли найти уязвимое место у тебя, командир, не выдать твоих тайн, не совершить измену, но не в силах выдержать пытку, мальчик лишил себя рассудка. Но где-то там, глубоко-глубоко, так далеко, так скрыто, что сам ребенок забыл – где, все еще живет ваш друг, уважаемые. Запертый в клетку собственного неразумного зверя, собственного умопомешательства.

Дико выла Синеглазка, ревела Чума. Если бы не шлем, Ястребу и Белому было бы очень сложно скрывать свое горе. Радость от обретения друга сменилась нестерпимой болью его безвозвратной потери. В этом теле единственного на свете мага скверны не было их Пятого, их брата, их друга и соратника.

Марк осторожно подошел к Скверному, протянул руку. Два источника скверны скрестились на руке Марка, Пятый взялся за руку. Сумрак повел его за руку, как ребенка, тихо что-то приговаривая, нашептывая.

– Кто-нибудь может мне объяснить, что у вас тут происходит? – раздался голос Ректора. – Ты, недоразумение, иди сюда!

Последние слова были обращены к Ронгу, Знающему Путь. Но в ответ на столь уничижительное обращение Ронг лишь улыбнулся, на краткий удар сердца почувствовав себя вновь в древних стенах университета, пережившего Потоп почти без разрушений. Такова была привычка Радужного Повелителя, едва выжившего, долгие, бесконечные, несчетные часы удерживающего Купол Силы над университетом. Все, кто вливал свою Силу в Купол, погибли. Лишь он один пережил Потоп. Один. А общее падение Искусства Владения Силой после Катастрофы, с веками и породило эту привычку презрения к новым магам у Ректора.

– Война тут происходит, – пожал плечами Ронг с той же ностальгирующей улыбкой, еще шире улыбаясь, чувствуя, что нет в нем больше того обожествления Радужного Повелителя, какое он испытывал всю свою разумную жизнь. – Война.

Он обвел глазами людей вокруг, тех, кто встал поперек пути Тьмы, набираясь этим силы и уверенности.

– Война. О которой вы ничего не знаете, воспаряя в своих высях Радужной Башни. Война. Самая страшная, самая беспощадная война. Предельная война. Война, в которой не будет проигравших. Будут выжившие и мертвые. Война принципов, которой не помнят летописи. Война, которую никто не начинал, но сразу же появились тысячи ее жертв. Война, в которой невозможно победить, с противником, которому невозможно проиграть, невозможно сдаться, с которым невозможно вести переговоры, обмен пленных. Война, в которой не берут пленных. Есть лишь заготовка мяса для прокорма воинов. Война, в которой невозможно победить, невозможно проиграть. А надо! Надо!

Ронг подумал секунду, продолжил:

– Я ошибся. Это не война принципов. Мерзость беспринципна! Смерть недоговороспособна, не знает границ и правил. Применяет все средства для уничтожения жизни. Не только запрещенные, а подлые, мерзкие. Ты, допотопная рухлядь, ты разозлился, что кто-то применил магию высших порядков? Без твоего ведома? Что кто-то посмел вмешиваться в природу, менять климат? А ты, сидя в своих тихих чертогах, знаешь, слышал, что запрещенные тобой, скрываемые вами средства уже давно используются темными против Жизни? Знаешь, что запрещенный тобой, запертый в Черных Оплотах, способ вмешательства в сознание, порабощения разума бессчетно применяется к тысячам и тысячам детей? Что из них готовят живых, мясных конструктов для боя? Для смерти в бою. Для уничтожения жизни? Знаешь, что производятся тысячи и тысячи управляемых Бродяг? Без контроля Некроманта? Что у них уже получилось изменение нежити, получение нежити с нужными им свойствами? Смертоносными свойствами! Да-да! Темные химерологи! Где ты был? Радужный?! Дети отстаивают этот Мир, отбивают его у Тьмы! Где ты?! Хранитель Порядка?! Куда ты смотришь?

– Это серьезные обвинения! – грозно говорил Ректор, пылая аурой. – Ты можешь это доказать?

– Агроном, среди людоедов есть мерзость, о которой я сейчас говорил? – спросил Ронг.

– Полно! Текут, подобно грязной реке, – махнул рукой на стены Ястреб. – Ты забыл упомянуть измененных людей. Паладинов Тьмы, один из которых чуть не прикончил командира.

– У нас есть достаточно доказательств, – сказал Белый Хвост. – Мы собирали тела, образцы тканей, крови, записи и иллюзии. Но нам предстоит битва. Там этих доказательств будет завались! В натуральном виде, в естественной среде обитания. И если мы не устоим в этой битве, то доказывать будет некому и незачем. Потому, при всем уважении, ваше первомогущество, предлагаю оставить столь важные, но отвлеченные вопросы для более уместной обстановки. Напомню, что мой друг и брат, наместник Триединого в МОЕМ княжестве, его первосвященство Ронг, Знающий Путь Спасения Души – под моей защитой. Обращаю ваше внимание, что оскорбления этого лица не только не допустимы, но и являются прямым оскорблением чести и достоинства князя Лебедя, Дома императора, Престола Единодержца и Престола Триединого в Мире.

– Ты настолько дерзок? Или безумен? – с удивлением смотрел Ректор на Белого. – Что посмел угрожать МНЕ?

– А кто ТЫ? – усмехнулся Белый, у которого от собственных слов мороз по спине пошел сильнее, чем от Стужи Смерти. – Я уважаю только тех, кто не когда-то, в забытых даже летописями временах, доказал свое достоинство, а кто помог мне в моей борьбе! И на этом вопрос закрыт! Если ВЫ соизволите помочь нам в нашей безнадежной борьбе, не прогоним. А нет – не смеем задерживать.

Белый поклонился Ректору, повернулся к Агроному:

– Так, братья! Надо выбираться отсюда! Там нас народ ждет! Битва, слава или смерть! Вы же хотите, чтобы вас помнили?! Все это – там! А мы тут вмерзаем в Пустошь да пустыми разговорами теряем наши жизни! Как будем выбираться? Сразу говорю – способ уходить межпространственными переходами не рассматриваю. Я привел сюда этих людей и всех выведу! Я не настолько богат, чтобы разбрасываться людьми! Комок, срочно мне разработай уловку, чтобы свалить отсюда к еженям! Да живее!

Комок застонал:

– Опять я!

– Разрешаю использовать привлеченный со стороны персонал! – усмехаясь в шлем, сказал Белый.

– Кого? – удивился Комок, но глазами обвел Ронга, Хранителя и Ректора, что Комку не подчинялись.

– Их самых, – кивнул Белый, – заумных бездельников.

– Безумен, – вздохнул Ректор, опуская руки и свой Посох.

– Идеальный наследник, – хохотнул Ронг, – весь в своих наставников – разрывников Алефа и Андра.

– И эти тут! – всплеснул руками и гудящим Посохом Радужный.

– К сожалению, нет, – ответил Агроном, почему-то со злостью. – Их нет. А память о них не спасает, не подскажет. Старый бы придумал, как нам выскочить из этой задницы. Он был великий мастер по умению и рыбку съесть, и на елку влезть, всех баб обрюхатить, ничем не подавиться и свалить вовремя, обгоняя собственный визг.

– Это так! – кивнул Сумрак. – Лишь один раз не захотел «свалить». Тем… «свалил»… навсегда!

– Скверно! – подтвердил Пятый.

– Ты прав, Малыш, чертовски прав! – вздохнул Ястреб.

* * *

За пределами Купола, удерживаемого Ронгом, стояла такая стужа, что обычный Таран Воздуха даже не Ниса, а Шепота, обрушил целый пролет стены, будто она была не из камня сложена на растворе, а из глыб льда.

Агроному это напомнило вечерние стоны Андра по поводу излишне мерзкого климата Мира, вечной пыли, высушенности или – чрезмерной слякотности Мира, и он запел:

Потолок ледяной, дверь застывшая,

За промерзшей стеной – тьма колючая,

Как пойдешь за порог – всюду иней,

От дыхания друзей – парок – синий-синий!

Сумрак не мог не улыбнуться. Это ужас Старый считал приемлемым, даже скучал по нему, вечно ныл, что снега и мороза ему не хватает. «Чтобы деревья лопались, чтобы снег – скрипел!» Безумец!

Питес Костер исчерпал второй накопитель, подпитывая свое заклинание. Новая совместная разработка Корпуса магов – Теплота – грела их. Зачарованный Камень Перемещений, «завалявшийся» в Мешке Ронга, вырабатывал инфракрасное излучение (если бы они еще знали, что это такое), но не простое, а зацикленное, не уносящее тепло безвозвратно, а согревающее определенных радиус вокруг себя. Как такое возможно с точки зрения земной физики – вопрос к исследователям магии Мира.

Плотно сбитой толпой, прижимаясь друг к другу, укрывая коней найденными одеялами, коврами, собственными плащами, они вышли из города, пошли по промерзшим, разграбленным и вытоптанным клочкам полей, огородов, садов.

За внешний окружностью валов пошли первые, вмерзшие в землю, ледяные статуи людоедов. По привычке ударили первого секирой. Людоед раскололся, как глыба льда, на красные куски и крошки. Больше силы не тратили. Из такого даже Бродяги не поднимутся. Растекутся к вечеру лужей вонючей.

Стужа спадала прямо на глазах. То ли заклинание потеряло Силу, и Мир возвращал положение вещей к равновесию, то ли они уходили из эпицентра Воронки.

Но двигаться было легко по замерзшей грязи. Нис стал собирать вокруг себя заговорщиков – магов, зашушукались.

Ректор недовольно хмурился. Но не препятствовал. Он еще был слегка не в себе от произошедшего, от дерзости молодых людей, их непримиримости, решимости, жертвенности. Это сильно выбило его из вековой полудремы отсутствия событий, отсутствия интереса к жизни. Интереса как к своей собственной жизни, так и к жизни Мира. Он весьма мудро считал, что всё уже было в этом Мире. Возможно, что и это – тоже. Но Радужный не помнил такого. Ему было волнительно, интересно, оттого – приятно. Он вновь чувствовал биение жизни, чувствовал себя живым, а не артефактом давно ушедшей эпохи, по недоразумению забытым владельцем.

Именно поэтому он шел среди этих нелепо одетых людей, намотавших на себя все что можно, вымазавшихся вонючим, прогорклым маслом и жиром, чтобы меньше мерзли открытые участки кожи, а не вернулся в свою уютную и тихую Башню. Как раз там всё уже было. И там не было жизни. Как не было течения времени. Всё было таким же, как и сотню лет назад. Жизнь стала бессмысленным ритуалом, ежедневным повторением одних и тех же действий. Вечный День Сурка.

А тут время сжалось в перекрученную пружину, готовую лопнуть, мгновенно выпрямляясь, ломая все, что окажется на пути. И Жизнь так же густо сконцентрировалась в этих людях. Они не видели этого, привыкшие, но их Сила сбивала с ног. Особенно сильно давило от тех, кого они называли близкими князя.

И их самих. Белого Хоста, которого Ректор вспомнил ребенком. Левый, силой за свои амбиции введенный в Игру, привел Белого, таращащего испуганно глаза, в университет. И – Ястреба. Ректор его тоже помнил. Мальчика все ненавидели. Естественная реакция на силу, излучаемую ребенком. Его боялись. Боялись того, чем он может стать, его еще не развитого, нереализованного потенциала. Даже сейчас юноша еще не раскрыл всех своих возможностей.

Хотя уже сейчас их Сила изменяет людей вокруг них. Заставляет их жить, думать иначе, подчиняться их воле, ведя людей за собой, привязывая их к наследникам невидимыми, но нерушимыми нитями.

Редкий дар. Чрезвычайно редкий. Даже император, отец Белого, не обладал и десятой долей Силы собственного сына, самого Белого.

От размышлений Радужного отвлекла веселая, но полусумасшедшая выходка.

Стужа осталась за плечами. Нис, размахивая Посохом, замораживал дорогу перед ними. Оказалось, что это было проще, легче, дешевле (в расходе Силы), чем высушивание Пустоши. И разумнее. После их прохода тропа оттает, исчезая. И их преследователям придется опять продираться через глубокую и вязкую грязь.

Под заклинание Ниса попадали и отчаянно храбрые (или неразумные) людоеды. Вот их рубили топорами, крошили дубинами. Нис не жалел Силы, заливая все кругом морозом, отчего «отчаянно храбрые» Змеи быстро кончились. Остались – хитрые. Решившие дождаться, когда маг выдохнется, и взять его беспомощным.

Так вот – выходка. Учудил Сумрак. Агроном крикнул:

– Нис, да ты прямо Дед Мороз! А где твоя Снегурочка? Сне-гу-ро-чка! – кричал он протяжно, на всю Пустошь, приложив руки рупором, к лицу хотя его шлем мог выдать и большую громкость, но Агроном шутил. И этим спустил держатель целой последовательности событий.

Сумрак быстро зашептал заклинание, беззвучно, сам – себе, сопровождая это быстрой игрой пальцев. Над Пустошью заиграла музыка, запели голоса Папанова и Румянцевой (если бы все знали, кто это?), в вольном совместном переводе на язык Мира – Андра, Олега и Ольги. А сам Сумрак, приосанившись, картинно, как на сцене бродячего цирка, пошел к Чуме, шедшей за левым плечом Ниса, как и положено верной жене.

– Расскажи, Снегурочка, где была? – пел Сумрак, а над его головой – слова и музыка. – Расскажи-ка, милая, как дела?

Удивленная Чума улыбнулась, выслушав одновременные инструкции и от Марка, и от Агронома, не сумев разом выслушать то же самое еще и от Белого, так же, картинно, распахнула руки и запела:

– За тобою бегала, Дед Мороз! Пролила немало я горьких слез!

И утирала смеющиеся глаза платком.

Народ застопорился. Цирк! С музыкой и иллюзиями! Прямо в замерзшей, утонувшей в грязи и людоедах Пустоши! Поразительно! Сногсшибательно! Восторг!

А лицо Ректора – отдельная песня.

– А ну-ка, давай-ка, плясать – выходи!

– Нет, Дед Мороз! Нет, Дед Мороз! Нет, Дед Мороз, погоди!

И Сумрак начал какой-то невообразимый танец, точнее – пляску! Под энергичную музыку иллюзии. Высоко прыгая, приседая, выпрыгивая обратно, размахивая руками, выкидывая ноги, хлопая в ладоши, ладонями хлопая себя по груди и бедрам.

– Иеэ-эх-ха! – взвизгнула Чума, закружилась, завертелась, отмахивая руками, шустро перебирая ногами. Ее юбка вздулась колоколом от ее быстрых оборотов, платок слетел с головы, косы расплелись, неравномерно отросшие волосы полетели кругом, водоворотом.

В пляс – с криками, ревом, слезами – пустились все вокруг.

Эту историю часто и много рассказывали после. Но мало кто понимал, что в этом такого поразительного? Почему рассказывается это чудачество с таким восторгом, с таким блеском в глазах?

Это надо было пережить! Смертельный бой с превосходящими силами безжалостного врага, победить в бою, почти утонуть в невиданном ливне, промерзнуть до полусмерти, несколько раз проститься с жизнью и с дорогими тебе людьми, десяток раз решить, что все – это точно край!

Чтобы так вот оторваться! До умопомрачения отплясывать, ногами растапливая лед под ногами, криком разбивая лед ужаса, сковавший горло, слезами безумия и счастья оживить умершие сердца и души.

С радостью, с восторгом, понять, что ты жив! Что ты не один! Что все не напрасно! С укрепляющей сознание и волю ясностью понять, что тебе все по плечу! Что вместе, лихо, ловко, смеясь, одолеете любые преграды, разгромите любого врага! Что их не остановить! Не одолеть!

Потому что мы – УХ!!! Мы вне привычных, устоявшихся норм и правил, вне традиций! Почти безумцы! Мы наш, мы – новый Мир – построим! Кто был никем, тот стал ВСЕМ!

И их не догнали. Змеи не дождались истощения магов. Когда их терпение лопнуло и они решили раздавить дерзкий отряд, не считаясь с потерями, умылись кровью.

Удар повелителей был страшен. Сияющая Чума и любующийся ею Нис призвали элементалей, покуражившихся, похулиганивших в плотных рядах мерзости, не способной убежать. Играючи убивающих людоедов, людоедов, часто умирающих еще до того, как элементали или другое заклинание доберется до них. Тупо – от ужаса, от разрыва сердца.

Неприкасаемые не бежали. Они с глупой решимостью, обреченно, умирали строем – от мощной магии, не способные не только ослушаться приказа, но даже помыслить о спасении своих жизней.

Покуражился и Сумрак, которого роль извозчика и ходячего безразмерного склада уже задолбала до тошноты и рвоты. Ископаемый Хранитель помог Сумраку усовершенствовать его неосознанное умение вызывания Точки Пустоты в телах врагов, сделав это умение самонаводящимся. Хранитель сделал это, еще работая над своей гранатой – Гневом Старых Богов. А теперь Марк практиковался, схлопывая людоедов легко, как по щелчку пальцев.

Хранитель советовал применить что-либо массовое, что-либо из проклятий, но Марк отмахнулся. Проклятия – скучно. А лопающиеся, взрывающиеся изнутри враги вызывали детский восторг!

Сам Хранитель не участвовал в веселье, но очень внимательно наблюдал за всеми. Для дальнейшего анализа и выработки мер по усилению мощи одаренных соратников.

Ректор просто тихо оху… худел, теряя вес и спесь. Он считал, что магической мощи вне стен его учреждения нет. Но оказалось, что – есть! И очень-очень! Ну, не рассказывать же ему, какими усилиями людей и богов создавалась, пестовалась, сводилась воедино вся эта мощь. Как раз для этих целей.

Показать Тьме, что здесь ей – не тут!

Ронг тоже не занимался членовредительством. Молодежь увлеклась. Подудев в атаке, забыв, напрочь о защите. Как раз в таких случаях и случаются непоправимые сожаления. Потому Ронг бдил. И тихо бдил. Свежий ветер помогал скрыть, насколько он был бдителен.

Покуражившись, Белый повел отряд дальше на юго-восток, на соединение с основными силами, истомившимися уже в земляных работах.

Как и все бездари, Белый и Ястреб были на этом празднике жизни зрителями. Как истинные фанаты сорвав глотку в крике, что «Судью – на мыло!».

Их не преследовали. Похудевшее от такой дерзости Лебедей войско Змей очень долго выходило из состояния похудения. Четко выполняя наказ Лебедя кучковаться. И не расслабляться.

Так что, выйдя «в расположение» своих войск, Белый уверенно докладывал «верховному главнокомандованию», Тихому Ежу, что задание выполнено, «хлопцы – сыты и запряжены, кони – пьяны».

От чего стало ясно, что истерика князя еще не отпустила. И он был принудительно отправлен к магу Жизни. На «постельный режим и профилактические процедуры». А за эту фразу и Агроном был отправлен в лазарет. К сестричкам, ждавшим его с влажной мягкостью и податливостью нетерпения, жгучим томлением предвкушения. И распаленным сладко-острыми девичьими грезами и прекрасно-розовыми мечтами о принце на белом коне и светлом, непременно совместном будущем. Причем каждая мечтала о своем, но мечты их были одинаковыми. Каждая считала, что непременно ее красота пленит Агронома, а с остальными он – так, поматросит и забудет.

Ястреб не был лебедем. Не был однолюбом. Он был – Дракон. Старательно, упорно, с чувством, с толком, с расстановкой, с полной самоотдачей «улучшающий генофонд Мира». Буквально не жалеющий себя, полностью положивший все, что у него было без одежды, на выполнение этой неподъемной задачи. И выложившись, опустошившись в этой непосильной задаче «поднятия целины».

Он был – Дракон. Щедро засевающий целинные нивы своими семенами. Он был – Дракон.

«Кобель он! Был, да и есть!» – возразил бы мне Корень. Злой, умело скрывающий, что ревнующий. Чувствующий, что забот у него, работы с наследниками и их попечением прибавится, кратно увеличению брюхатых красавиц. Корень долго и витиевато матерился. Так ловко, что все заслушались. Записывая, запоминая.

А когда Чума, стукнув его в лоб своей небольшой, но крепкой ладонью, открыла ему тайну отцовства своей сестры, Корень заткнулся, икнув, отчего поток брани оборвался – резко, как выключенный, а после – вообще – пропал для Мира и Ставки. На целых двадцать часов. Ограбив князя на большую бутыль перегона мастера Нима.

И только Ставка не отдыхала. А стонала. От отчаяния и злости. Потому как до князя был доведен план предстоящей битвы. План был хорош. План был умный, хитрый, проработанный, учитывающий все возможные средства и силы. И большинство вероятных стечений обстоятельств. План позволял одержать хоть и дорогую, сложную, кровавую, но – победу.

И Тихий Еж тихо гордился собой. Это был его шедевр. Это было лучшее, что он мог сделать. Вообще – за всю жизнь. И не без гордости думал, что лучшее из возможного. И из половины невозможного.

Но князь, мимоходом, даже не дослушав, велел «перетрясать» все, исключив из расчета сил… И зачитал, на память, список имен.

Лишив этим Тихого Ежа всех индивидуально сильных бойцов, способных противостоять Паладинам Тьмы. И – магов. Только на треть магов, из имеющихся. Но почти лишив Тихого магической мощи. Не названные князем маги – на фоне названных – бездари-первокурсники.

Без сна и отдыха Ставка крутила и рядила сутки напролет, но хоть сколько-нибудь устраивающий рисунок битвы не складывался. Только – поражение. Тем более что обещанная подмога Островов так и сгинула в этом ливне. Вместе со своими вождями, рыбьими княжичами. Нет, Тихий знал, где они находятся, но к самой битве островитяне уже не успевали.

Ястреб осмотрел гору исписанных пергаментов, почти белую доску, на которой так часто писали мелом и так часто стирали, что уже ничего было не разобрать. Глянул на находящегося на грани помешательства Тихого и сказал ему:

– Не закладывай в условие задачи победу. Иначе вообще ничего у нас не выйдет.

– Как?! – взревел Тихий, совсем ломая стол со схемой поля битвы, с расставленными значками полков.

– Вам не победить надо. А связать Змей боем, заставить их увязнуть. Полностью погрузиться в бой. И тянуть. Тянуть время, выигрывать нам время. Выбивать противнику силы, запутать его, как угодно, хоть меняя пространственно-временную парадигму, меняя расстояние и людей – на время, но ты должен нам дать это время. После поймешь, для чего. Потому как я сам еще не понимаю. Ты услышал меня? Не победа, а отсутствие поражения. Очень долгая защита. Половину дела мы уже сделали. Император уже громит Змей там, с другой стороны. Давят их и прочие последователи Света. Нам не разгромить их надо, что невозможно…

– Возможно! – обреченно буркнул Тихий.

Но Агроном покачал головой:

– Вы останетесь тут одни. Без князя. Но будете усердно делать вид, что мы – еще тут. Мы уже заставили себя, если не бояться и уважать, то обратить на нас пристальное внимание. И теперь они должны думать, что мы тут и есть! Потому, главное – не победа, невозможная изначально, а избежать разгрома, быстрого разгрома. Не дать им уничтожить быстро всех тут, не дать им прорваться, не дать им уйти обратно. Что угодно, но все взгляды Змей, Темных и прочей мерзости, что стоит за всем этим, должны пристально смотреть на этот холм. Задача ясна?

Тихий рухнул на лавку, обреченно кивая.

– Ох, уж этот Серый Кардинал, с его излишней скрытностью! Не мог сразу довести до людей задачу и подтекст условий ее выполнения! – бормотал Агроном, покидая провисший от ливня шатер Ставки.

* * *

Названные люди, отобранные князем, пропадали по одному, незаметно. В кутерьме возящихся в грязи людей некому было приглядываться к передвижениям князя, близких князя, подсчитывать их. Даже когда Ставка серьезно обезлюдела, и это не вызвало вопросов. За хозяевами приглядывали, но вопросов не задавали. Тем более что личный стяг Белого стоял на месте, видимый любому, кто на него оглядывался.

А потом стало вообще не до оглядывания – случились сразу два события, более значимых для готовящихся к смертной битве людей: на поле боя появились первые, скромные и робкие, Змеи, легко отогнанные дозорами.

И прекращение ливня. Ректор, которому надоело мокнуть и сушить самого себя, пошел на нарушение своего же правила невмешательства в погоду. Он установил над ближней к Лебедям половине долины, над лагерем и земляными опорными пунктами, и дальше, в тыл, зону повышенного магией атмосферного давления. Ливневые тучи просто разбежались от указанных мест. Конечно, менее мокро и грязно не стало – много дней заливало все водой, но хоть за шиворот не льет!

А самое главное – стрелять проще. Стрелы просушили, сменили рабочие части самострелов на сухие. Спешили сушить одежду и доспех. Мокрая одежда липнет к телу, сковывает движения.

Бойня началась на закате, с привычных стычек передовых отрядов, невидимых за пеленой ливня. По редким отрядам, по одиночкам, выныривающим из этой пелены и падающим на руки людей, было понятно, что враг не только велик числом и силен, но и рассержен.

Бойня передовых отрядов – без перерыва – перетекла в само сражение.

На закате волны врагов выныривали из пелены ливня, текли на строй воинов княжества Лебедя, подобно бурому приливу.

Ловушки, густо отрытые на пути людоедов, на изготовление которых потратили столько сил, залило. И если передовые Змеи, проваливаясь в них, избежали участи быть насаженными на кол, вбитый в дно ямы, то они выныривали из ямы, вылезали и шли дальше. А вот основная волна войска людоедов просто игнорировала все ямы и ловушки, затаптывая в них своих же соратников, идя по их спинам, головам. Ногами раздавливая павших от стрел в кашу.

Темнота ночи была условной – высокое атмосферное давление обеспечивало чистое небо, а значит, свет двух лун. Этого света хватало не только для яростной рубки воинов, но и для стрельбы. Тем более что цели выбирать не надо: стреляй в сторону черных и бурых, кровавых флагов – не промахнешься.

Показали себя с самой лучшей стороны гранаты, выгрызая из рядов живых целые клоки, на долгие минуты ослабляя натиск людоедов в этом месте, давая защитникам время вздохнуть, утереть пот, заливающий глаза.

Гранотометчиками были ловкачи Корня, все же убедившего Ставку, что обезьяна с гранатой – штука опасная не только для врага. Вот и носились ловкачи-циркачи меж опорных пунктов, закидывая скопления врага смертоносными подарками. Очень многие даже в войске Лебедя думали, что это – не гранаты, а работа магов. Что уж говорить о Змеях?

Пока была возможность, проводили смену войск, поэтапно, но постоянно. Уставших бойцов заменяли свежие десятки. Потрепанные воины отходили в тыл, для отдыха, довооружения, пополнения людьми, глотнуть воды или горячего взвара, сменить щит, копье, привести мысли и эмоции в порядок. Не менялись только гарнизоны опорных пунктов, состоящие из экипажей кораблей, моряков флота Лебедя, более не существующего. Слаженные, сработавшиеся, сжившиеся общины кораблей так и восприняли временное земляное укрепление – как свой корабль. Обученные к штурмовым абордажным действиям, противодействию абордажу, моряки довольно ловко и стойко защищали укрепления, ловко разя врага гарпунами, действуя плечом к плечу, чувствуя друг друга, без команд и криков, группируясь, выбивая «с борта» прорвавшихся врагов. А их отчаянная смелость и решимость прославила их в веках.

Меж рядами опорных пунктов постоянно бегали подносчики и черные крестоносцы, поднося связки стрел, копий, щитов, унося раненых, убирая из-под ног сражающихся тела павших. Пригнувшись бегали. Над головами летали гарпуны, камни, запущенные камнеметами из-за последних рядов опорных пунктов стрелы.

К полуночи оставили первый ряд опорных пунктов. Тела врагов завалили рвы, гора трупов выросла до высоты валов укрепления.

Последними, по морской традиции, убегали капитаны опорных пунктов, сильным рывком выдергивающие прикопанные в валах бочки с земляным маслом. Корабли принято топить или сжигать, чтобы врагу не достались. Масло разливалось по укреплению, людоеды бежали по нему, спотыкаясь, вываливаясь в масле. А потом пылая с нечеловеческими криками, когда камнеметы разрядились горящими зарядами в заранее пристрелянные цели – покинутые укрепления. Камни, обернутые пропитанными маслом соломой, веревками и тряпьем, не только били врага, но и поджигали масло, некоторое время огнем своим освещая цели для стрелковых расчетов.

Лазарет работал в суматохе. Множество новых сестер, еще слабо освоивших премудрости спасения жизней, через час истошных криков в темноте, стрел Змей, прилетавших на свет Магических Светильников, стали путаться, в темноте и слезах не видя ничего, еще больше вызывая несуразицу и бестолковщину.

А раненые текли полноводной рекой. Раненые не знали традиции Милосердия – спасать сначала жизнь, а потом – здоровье. Каждому, испытывающему невыносимую боль, казалось, что именно его боль самая сильная, его рана самая страшная. И новонабранные сестры соглашались с ними.

Но были старшие сестры, уже видевшие многое, спасшие много жизней; Матери, что прошли с командиром через Пустоши людоедов. И они были непреклонны. Тех, за кем уже пришла Смерть и терпеливо стояла над головой умирающего, спасали в первую очередь. Старшие сестры и проводили первичную сортировку.

И если бы их слушали, погибших было бы меньше. Все задумано было неглупо: первоочередных – сюда, вторичных – сюда. Но, как всегда в жизни, все сразу же перемешалось, пошло слоями и вперемешку. Взболтанно и встряхнуто. Потрясенные люди метались по лазарету, осложняя работу.

Была еще одна категория раненых – легкие. Это те, которых можно было вернуть в строй, вернуть к защите укреплений быстро и без существенных затрат Силы. Синеглазка занималась как раз ими, с группой сестры боли. Сестры извлекали наконечники стрел, очищали раны, зашивали рассеченную плоть, а Синеглазка заживляла. Получалось быстро, получалось много. А таких ран – большинство.

Тех, кого не отдали Смерти, но в строй их быстро не вернуть, штопали, забинтовывали, грузили на подводы и отправляли в тыл, в ближайший город, где и была развернута Полевая Обитель Милосердия, где остались самые «небоеспособные» сестры Милосердия со всеми сиделками. Они уже и принимали тяжелых, для дальнейшего излечения. После битвы.

Соотношение потерь зримо даже для рядовых бойцов, защищающих валы укреплений, было в пользу Лебедя. Тем более, для опытного Тихого Ежа.

Но на то он и был опыт, что Тихий сразу заметил ослабление интенсивности метания стрел Лебедями – половина запаса стрел уже было потрачена. Стрелки перестали вести беглую стрельбу, берегли стрелы, тщательнее выбирая цели, тщательнее целясь. И это сразу сказалось на напоре людоедов, вызвав усиление натиска врага.

Заметил Тихий и возрастание потерь своих людей. Геометрическую прогрессию потерь. Да, Тихий не знал такого словосочетания, но был знаком с самим этим принципом – он был очень умен, блестяще образован, многоопытен.

Сказывалось на усилении давления врага и вступление в сражение основных сил людоедов. Сказывалась и усталость защитников укреплений – смена сражающихся десятками уже не давала времени людям отдохнуть. Люди не успевали даже напиться воды, как снова приходилось бить и колоть врага.

А потери моряков были безвозвратны. Экипаж как живой организм. От потерь слабел. Новые бойцы пополнения не вызывали того эффекта, что назывался «чувством локтя», «боевым братством».

Надо было отводить силы на третий ряд опор, более основательных, расположенных на возвышении, защищаемых еще целыми экипажами моряков.

По большому счету, первые два ряда были наспех возведенными, внеплановыми. Построенными потому, что Белому удалось задержать Змей дольше, чем ожидалось.

Но прежде чем Тихий велел трубить отход, опередив полководца Лебедя, в бой вошли колонны Неудержимых и Неприкасаемых. Они атаковали не валы опорных укреплений, а шли между ними, стойко терпя обстрелы, удары стрел, гарпунов и камней, прорубавших целые просеки в плотных рядах этих зомби. Терпели стойко, как деревянные, и магические выплески гранат. Гнев Старых Богов при удачном броске валил до половины сотенной колонны.

– Магов давайте! – велел Тихий.

Его магический резерв, маги, отдыхавшие под бревенчатыми перекрытиями, вышли на позиции для чародейства. Каждого мага прикрывал десяток щитоносцев – стрелы Змей еще летали, хотя уже почти случайно, Егеря людоедов были почти выбиты, а Неприкасаемые вообще не стреляли.

Совместный удар пусть и слабой части Корпуса магов, но все же магов, остановил колонны Неприкасаемых. А тяжелая конница дружин знаменосцев Лебедя помогла их добить, растоптав, вышвырнув остатки колонн зомби за ромбы опорных пунктов, прикрыла отход защитников укреплений, вынос раненых. Отошли на основную линию укреплений. Возникла передышка. Войска Лебедя лихорадочно укреплялись, выравнивая строй, отводя побитые сотни, экипажи в тыл. Подносчики бегали, пополняя боезапас.

И Змеи роились, не атакуя, довольно вяло занимая брошенные укрепления, поэтому земляное масло не собрало такого урожая сгоревших заживо, как в первый раз.

– Что они задумали? – метался Тихий Еж перед столом со схемой поля боя. – Что они задумали? Тварей? Нежить? Измененных?

Оказалось – всё, но не разом – нежить и Твари по-прежнему не уживались на одном месте в одно время. Потому первыми бежали измененные Бродяги. С удлиненными руками, заканчивающимися когтями, длинными и изогнутыми, как запоясные ножи островитян.

– Ну, это мы предусмотрели, – вздохнул Тихий.

С валов укреплений засверкали вспышки Света Триединого. Ронг (читай Великий Инквизитор) не только привел на поле битвы всю свою Братию Света, но и привлек сотни клириков с других земель. На каждый десяток клириков было в сопровождение и охрану Престолом Триединого выделено по тройке Паладинов разных Орденов.

Престол Триединого изрядно укрепил свои позиции за последнее время и улучшил мнение о себе в Мире, поддержав императора в его походе на монолит демонов. И не без оснований рассчитывал, что поддержка Церковью императора и наследника в этой войне с мерзостью не только словом и благими пожеланиями, но и делом, прежде всего – Воинами Веры (Дом Лебедя выразил поразительное презрение к предложению по выделению бессрочного займа золотом), изрядно перевесит шаткие весы недоверия народов и властителей в сторону укрепления веры и приходов.

Нежить была страшна простым воинам, тем более – измененная. Быстрая, бесстрашная, нечувствительная к боли и потерям, почти неуязвимая. Силой оружия таких бойцов остановить весьма сложно. Но нежить, хоть и измененная, очень уязвима к Свету Триединого. Потому атака нежити была отбита легко, блестяще и ярко – Светом Благодати Триединого, без потерь для обороняющихся.

Следующими бежали, стелясь по земле, как быстротекущая вода горной реки, Твари.

Клирики поспешили в тыл. Свет Триединого был Тварям неприятен, многим болезнен. Но Свет не мог не только убить Тварей, а даже – замедлить. Этот бой был схваткой зубов и когтей – со щитами и топорами.

«С потерями, но Тварей перебьем! Не впервой!» – думали, поднимаясь на валы укреплений тяжеловооруженные воины дружин знаменосцев, всю жизнь защищавшие от набегов Тварей владения своих хозяев. Привычные к бою с Тварями, знавшие их уловки и хитрости. И вооруженные как раз для противодействия сильным, хитрым, злобным, но неразумным Тварям.

А за Тварями маячили высокие, огромные, мрачные глыбы Паладинов Тьмы, от поступи которых сотрясалась земля. А вот эту угрозу парировать Тихому было нечем. Просто – нечем. Двум десяткам Паладинов Орденов не сдержать сотню Паладинов Тьмы. Маги? Маги до утра – просто стонущие тела, которых самих надо отпаивать зельями и охранять.

И князя с его великими воинами и магами нет. Где он, князь? Почему оставил своих людей в столь тяжкий час одних, против такой страшной угрозы? Куда увел свою могучую дружину?

* * *

Скапливались в нагромождении огромных валунов, притащенных сюда Потопом, до половины, а часто и более половины, утопленных в корку Пустошей.

До города Василиска отсюда было день пешего пути. Ближе не рискнули, дальше этого расстояния не имело смысла. Да и сразу Переходить в Василиск было неразумно. Да, мозголомы инквизиции (а на сей момент от Великой инквизиции остался только уже знакомый нам Великий Инквизитор, что и организовывал работу, в одну каску заменяя собой весь свой Орден, но это еще никому не известно) добыли точные сведения по месту расположения не только самого князя Змея и всего его выводка, но также узнали, почему, собственно, Змей «сошел с ума». И кто за этим стоит. И где «стоят».

Потому и решили сделать такое «место подскока», как уже успел это проименовать Агроном, уже почти привычно занимая место нарекателя всех и всего. Уж очень хорошо у него получалось нарекать – точно и броско, так, что врезалось в память.

Сюда людей переводили по одиночке Чума, Ронг и Сумрак. А отсюда планировали – открытой Марком хитростью – вываливаться прямо на головы врагов уже «групповыми высадками десанта». Как вы поняли – в кавычках – слова Агронома. Вот и собирали небольшой, но необычайно мощный отряд воинов и магов. А Инквизитор подвозил своих. И это внушало надежду на исход вылазки, отличный от безнадежного.

Весь этот план – план Инквизитора. Он творчески заимствовал идею вылазки Белого на спасение Пятого, но решил сразу добиваться наибольшего успеха.

Именно поэтому в Пустошах сейчас умирали армии императора – на севере земель Змей, а ополчение княжества Лебедя – на юге. Да еще и с запада Змей тревожила объединенная, но разношерстная, почти полуармия, почти полубанда западных порубежников под знаменем князя Волка. А точнее – его второго сына.

Сам Волк и его старший сын не пережили непонимания их бездействия в подавлении ереси Красной Горы со стороны Пауков. А второй сын запомнил и – не простил. Его не пришлось уговаривать.

Но войско Волка не принимало сражения, а играло с догонялки с егерями Змей, своей партизанской тактикой не давая себя разгромить, но заставляя держать на западе крупные войсковые соединения людоедов.

Разорванные на три фронта войска заставили Змей оголить сердце княжества, высосали все подкрепления, какие было возможно, оттянули на себя все «средства усиления», какие они успели изготовить.

И все это было сделано для одного – облегчить эту вылазку. И захватить живого Змеелюда. Как сопутствующая цель – разорение логова Змей.

Именно поэтому Ректор был один. И ругался на Белого, опасаясь кричать на Инквизитора, хотя как раз к нему были обращены слова руководителя единственного высшего учебного заведения Империи:

– Ваша неуемная семейка сорвала мне весь учебный год! Сначала вы организовали бунт учащихся, убили, ну, изъяли – из состава преподающих сразу пятерку сильнейших магов, потом весь университет, со мной вместе, старым, больным магом, участвовал в этом походе на монолит! Теперь весь университет брошен вами на растерзание мерзости на севере земель Змей!

– Вместе со всем войском императора, – напомнил Белый, склоняя голову в подобающем поклоне, излишне манерно демонстрируя почтение к Ректору, что в данном случае выглядело издевкой.

– Императору удалось хитрыми походами расчленить противника на части, – возвестил Инквизитор, – и разгромить две из трех частей северных войск Змей. Сейчас он ведет битву с третьей. Скрывать не буду – шансов у него нет. За две разгромленные орды император положил все, что у него было. Препирательства наши сейчас лишь продляют агонию его полков.

Белый посмотрел на сереющее небо востока, подумал: «Держись, Тихий! Держись!»

Ронг и Сумрак уже были на месте, прокрадываясь под магической маскировкой настолько близко к цели, насколько получится. Весь объединенный отряд стоял на ногах, залитый до ушей Силой, Благодатью Света и решимостью, тиская в руках оружие, в ожидании открытия Переходов.

Порядок Переходов был оговорен заранее. Такими кучками и стояли. Белый Переходил в связке с Ректором и Инквизитором. Другим порталом пойдут Нис, Чума и Агроном.

К сожалению, Ректор не имел артефакта межпространственного перехода. Он перемещал только сам себя. Заклинанием. Утерянное искусство. Настолько сложным было заклинание, что никто из современников не мог его применять. Да и раньше не особо могли. Именно поэтому строили места Переходов, изготовляли артефакты Перехода. А рисковать Ректор не стал, не обсчитав все векторы Силы, он – не Марк, ему не четверть века от роду.

Как Переходил Инквизитор – загадка. Его портал был совсем другой. Совсем.

И вот – марево Перехода. Вздохнув, как перед прыжком со скалы в море, Белый стискивает открытую ладонь Инквизитора и шагает в неизведанное.

Как только пропали две группы, тут же открылись сразу четыре портала. И пошла жара! Да не просто жара, а ад! От буйства магии лопались стены, с потолков камень стекал и капал на разлетающиеся от ударов полы, а из пола вылетали каменные пики частоколом. В сплошном месиве тел, рук, ног, оружия, магических ударов, пыли и огня ничего невозможно было разобрать. Неопытному человеку. Но таких в этом бою не было. Паладинов Тьмы, магов Тьмы разметали, размазали по стенам. В проломы этих стен и пошли в атаку на следующих врагов.

А Чума, под прикрытием и с помощью сразу двух троек Паладинов и даже одним Командором Ордена, вытаскивала порталами раненых и убитых из этого ада. Туда, в Место Подскока, где под охраной трех троек Орденов, при еще одном Командоре, старый невысокорослый Живчик пытался их спасти.

– Десант не сдается! Где мы – там победа! – гремело над полем боя. И песня, про какого-то Варяга, что врагу не сдается, да и пощады не желает.

Это Ястреб. И его ретранслятор речи. Отвлекал на себя внимание врага. И это ему удалось. Он привлек к себе пристальные взгляды Темных. Потому больше он не пел, да и не кричал, а выйдя в прежде недостижимый режим Упоения Боем, достигая невиданных скоростей движения и реакции, сражался впереди всех. Его Вздох Дракона сплел вокруг Ястреба пылающую огнем, горящую паутину, кокон Абсолютного Пламени – так выглядели его удары и блоки с точки зрения людей, неспособных к таким ускорениям, к таким режимам восприятия и такой скорости реакции.

Белый был на фоне Ястреба новиком. Он не был медленнее, вернее – ненамного медленнее, но у него не было Вздоха Дракона, потому он подолгу, по нескольку секунд сражался с каждым Паладином Тьмы, а не превращал их в пылающий фарш, как Ястреб. Белому приходилось избегать ударов врагов, а не принимать их на Клинок Абсолютного Пламени, разрезая оружие Темных, как картонное, выискивать уязвимости брони Темных Паладинов, а не прожигать их там, где тебе удобнее.

Марк прикрывал разом и Ниса, и Белого. Ниса – выпустившего элементаля, Ниса – разметавшего кругом Лед, тут же истаявший от буйства магии, и теперь стегающего врагов своей Плетью, переделанной после общения с Черным Штормом. Прикрывал Сумрак и Белого, бездаря, что с отчаянной храбростью сражался с чудовищными порождениями Темной Силы. Марк взрывал врагов, отсекал им конечности и оружие Клинками Отрицания, успевал и закидывать гранаты за спины врагов, и подгребать трофеи в Мешок, и насадить тела двух темных магов на Клинок Тьмы. И даже подобрать получившиеся накопители. Прыгая туда-сюда Прыжком, как тот незадачливый грабитель казны властителя, что нарвался на их со Старым группу.

Инквизитор был страшен и велик. Он был много медленнее не только Ястреба, но и Белого, но его сочетание ударов Булавой и магией решали. Он очень ловко и искусно сплетал сталь и магию, используя, почти на бессознательном уровне, на таких скоростях думать не успеваешь, именно то, что больше всего подходило. Его Святой Скипетр крошил, как ледяные корки на лужах, толстую и крепкую броню Темных Паладинов, сдерживающую не только сталь, а даже магию. Сила Света в Скипетре была столь велика, что при ударе за ничтожные мгновения рассеивала любые заклинания, изгоняла Тьму любой силы и мастерства наложения, Тьму, которая и делала броню и тела Темных Паладинов столь крепкими и сильными. А вокруг него ослеплял светом кокон Благословения Триединого. Всех его трех ипостасей – Отца-Старца, Сына-Воителя и Матери, дающей Жизнь и Упокой Смерти.

А рядом метался, почти невидимый глазу, Хранитель. Его очертания вообще расслаивались в глазах, дробились, как сквозь разбитое стекло. Удары и блоки его чудесного Посоха не держала не то что броня врагов, но и сама Ткань Реальности.

И только Инквизитор и Ректор знали, что это не Хранитель такой быстрый и мощный. Это редчайшее умение – скольжение по течению времени, небольшие, частичные заходы – за пределы реальности. И Посох его разом находится и в этой реальности, в этой системе кооординат, и – нет. Именно поэтому его не могут сдвинуть с места другие люди. Посох не трехмерен. Он многомерен. Находясь разом и тут, и в прочих реальностях. Он не проламывал броню. Он обходил ее в другой реальности. А именно Разрыв Ткани реальности и вызывал столь чудовищные локальные поражения вокруг Разрывов.

Хранитель не парировал удары. Он их предвидел. И избегал их, чуть смещаясь по пространственно-временной матрице. Чуть вперед. Или чуть назад, на долю мгновения в прошлое. Или чуть в соседнюю реальность.

А за этими «танками» шли остальные – били магическими выплесками через головы Паладинов Света, прикрывали их спины, добивали еще шевелящихся, часто превращая поверженных врагов в пепел или прах, чтобы уж наверняка!

Уже был уничтожен сам князь Змей, сгорел весь его выводок. Голова Змея и тело одного из его сыновей, Нисом превращенное в ледяную статую, покоились в Мешке Ронга.

Ронг не бился с врагами. Он ждал своего часа. Ждал. И баюкал на пальцах готовое раскрыться самое мощное свое творение, возможно, самое мощное в Мире, сейчас, доработанное с помощью Хранителя – свой Щит.

И вот Ронг дождался. Беглый огонь бластеров и излучателей Щит Разума Ронга проглотил без вреда для защищаемых. Щит выдержал лишь пару секунд, лопнул, но этих секунд хватило, чтобы отряд успел разбежаться по залу, захламленному, запыленному, горящему. Лазерные лучи, выстрелы перегретой плазмы теперь били не сконцентрированно, а заметались по залу, поражая конечно же людей, но не уничтожив отряд сразу.

В тройку Пауков полетели гранаты, ударили заклинания и плетения магии – Лед, Стужа, Огонь, Молнии – настолько перегрузили излучатели силового поля боевых скафандров рептилоидов, что они перезагрузились. Силовые щиты Пауков пропали. А вылетевшие у них из-под ног каменные пики не повредили, конечно, их нанокристаллическую сверхпрочную и сверхэластичную броню, но сбили их с ног.

С одной стороны, на Пауков, поднимающихся прыжками, летел в длинном прыжке Ястреб. С другой – светил, ослепляюще, как заходящий на посадку межпланетный корабль, Инквизитор. С третьей – мерцал, пропуская сквозь себя выстрелы энергетического оружия, Хранитель.

Поняв, что оружие Пауков не защищает их, что смерть их близка, Пауки ударили самым страшным своим оружием – дезинтегратором материи. Дыханием Смерти.

Ястреб увернулся от узкого потока излучения, отрезая ноги Пауку раскаленной плазмой, зажатой силовыми полями в узкий клинок меча Вздоха Дракона. Инквизитор прошел прямо через Дыхание Смерти. Воля Триединого оказалась крепче разрушительных излучений оружия рептилоидов. Хранитель пропустил Дыхание Смерти сквозь себя, переместив самого себя на секунду вперед.

Но Дыхание Смерти шло дальше. И не всем удалось убежать с его пути. Опять не повезло Белому. Он прыгнул, но не полностью покинул расходящееся губительное поле. В серой, поблескивающей серебром пыли Дыхания Смерти испарились его изумрудный меч и правая рука, почти по плечо. Ниса, прыгнувшего от Дыхания Смерти сальто, зацепило самым краем, но голову. Сожрав то, что было выше линии рта. Сумрак лишился ноги по колено. Комок потерял левую руку, но вместе с плечом и половиной головы – по ухо. Осталось только одно ухо, один глаз. И половина мозга. Шепот еще до этого получил каплю плазмы в бедро, проплавившей ему ногу насквозь, искалечив, испепелив часть бедра, повредив ткани мгновенным взрывом вскипевшей плоти. Ронг потерял кисть руки в серебристой взвеси Дыхания Смерти и разбил, в хлам, себе колено об обломок камня, прыгая от смерти.

Ректор, идущий прямо за Хранителем и ворожащий очередное мега-суперзаклинание, попал прямо в самый центр потока частиц, разрушающих сами межмолекулярные связи, любые связующие связи молекулярных цепочек, кристаллических решеток, обращающие все на своем пути в первичное состояние вещества – хаотичную плазму, пар, прах.

Мало кто заметил, что за краткий миг до того, как его накрыло, Ректор исчез. И появился в своей Башне, сгорая, изъедаемый от прихваченных Переходом частиц Дыхания Смерти, оставляющих глубокие язвы на его теле, причиняющие жуткую боль. Но Радужный выжил.

Маги Белого были предупреждены про Дыхание Смерти, и Агроном их задрючил, уча прыгать от предполагаемого Дыхания Смерти, до автоматизма Старых, с их «Вспышка справа!» А вот Воины Света, хотя и знали об этом оружии Пришельцев, но растерялись. На долю секунды. Думая, куда и как спасаться? И погибли.

Ястреб отрубил ноги одному пришельцу, тут же отсек ему сначала рога и выступы с брони, справедливо полагая, что это оружие, затем отрезал руки. И все это одним слитным движением Вздоха Дракона в Упоении Боем. Читай – мгновенно!

В это же время Инквизитор проделал почти то же самое, но не отсекая конечности, а ломая их быстрыми и хлесткими ударами Скипетра. Сверхкрепкая броня сминалась, как фольга, под булавой Инквизитора, нанокристаллы брони разрушались, наноэлектронные компоненты сгорали от излучения Скипетра, которое все в Мире называли Светом Триединого.

А Хранитель не заморачивался. Он не ставил себе цели сохранения жизни рептилоида. Он – устранял опасность. Поэтому его противник разом и взорвался изнутри, и схлопнулся сам в себя.

Хрустели – пожираемые Дыханием Смерти – перекрытия, трещал потолок над головой. Кричали раненые.

Чума и Воины Света швыряли тела, да и части тел людей в порталы. Сумрак полз к Нису, Ронг – к Паукам.

– Они запустили самоуничтожение! Выброс Пламени Преисподней! – прогремел голос Инквизитора. – У нас – четыре…

– Валим! – взревел Ястреб, хватая, закидывая на плечо отрубившегося от боли и истощения Упоением Боем, валяющегося куклой Белого.

– Кто из них? – спросил спокойно, от того пугающе, Хранитель.

– Этот! – ткнул пальцем Инквизитор. – Мать! И этот – тоже!

Инквизитор схватил за горло одного из Командоров Ордена, пропадая вместе с ним. В броне, шлеме, изменившегося на новом поприще, Правого, бывшего князя Лося, не узнал даже Белый. В порталы Чумы, Марка и Ронга, обнимаясь, как возлюбленные, прыгали люди, спасаясь. Но прошло и пять секунд, а Чума, Марк и Ронг продолжали открывать порталы, спасая людей.

– Скорее же! – захрипел мерцающий Хранитель. – Я не могу замедлить время еще сильнее! Ах!

Всепожирающее пламя вышвырнуло из марева порталов Чуму, Ронга, Марка, как огненные заряды из камнемета. Они летели, горели. Их поймали магией телекинеза, потушили магией воды, но со спины эти трое были прожарены до костей тепловой волной мгновенно высвободившейся энергии разрушившихся энергетических ячеек скафандров рептилоидов.

Ястреб осмотрел остатки отряда. Искалеченные остатки.

Проявился Хранитель, голый, со сгоревшей кожей, с пузырящейся и дымящейся красно-черной плотью. Воткнул Посох в корку Пустоши, выдохнул смрадный дым ртом, рухнул, как подрубленное дерево.

Живчик лишь всплескивал руками.

– Сначала не дай умереть, – крикнул ему в лицо, сверкая безумными глазами, Ястреб, – потом – излечим!

Ястребу пришлось повторить эти слова еще три раза, встряхивая повелителя Жизни.

– Те, кто сможет стоять на ногах, ко мне! – рявкнул Ястреб.

Поднялся Белый, заливающий себе огрызок руки Мертвой Водой. Встала Чума. В ее пустых глазах уже не было слез. Только стужа бесконечной пустоты, вакуум боли. А в ее руках – рука Ниса. Все еще сжимающая Посох Резонанса. Сел Питес Костер, которому Темный Паладин одним ударом смахнул разом обе ноги ниже колена. Встал Шепот Ливня, опираясь на свой боевой шест, неловко прыгая, – искалеченная нога мешала поймать равновесие. Стояли, держась друг за друга Марк и Ронг, маг Света и темный маг, сплавленные Пламенем Преисподней воедино. Выстроились в рядок уцелевшие Воины Света.

Ястреб посмотрел на красный краешек светила, показавшийся на горизонте. А за его спиной вставал Гриб Пламени Преисподней разрушенных энергоблоков брони рептилоидов над тем, что когда-то было столицей княжества Змей.

– Этот бой завершился. Но война – нет. И наши люди, там, – гибнут. Не мы начали эту войну. Но мы оказались в ней по уши. Не имея сил и средств, не имея надежды на победу. Не имея надежды на выживание. Сейчас мы снесли голову Змее. Осталось добить ее. Кто со мной?

Никто не ответил. Да и слова Ястреба этим людям были не нужны. Они были нужны ему самому. Потому никто не ответил. Но в открывшиеся порталы шагнула первая тройка – Ястреб, Белый, обнявшиеся, сцепившиеся, как сиамские близнецы, Сумрак и Ронг. Тут же открылись еще три портала. Пошли Чума, сжимая Посох Ниса и Шепота, повисшего на женщине, и один Командор Ордена.

* * *

Стяг Лебедя был затоптан в грязь. Шатер Ставки был разодран, опоры срублены, плотная ткань шатра горела, неохотно, лениво.

Тихий Еж висел на копье, пронзившем ему грудь, опираясь копьем в землю, чтобы не упасть. Он хотел спросить Белого, почему он так долго, но увидел, что его князь однорук. Увидел, сколько их пришло из порталов, а он помнил, сколько их было. Тихий Еж узрел, что лучшие и сильнейшие маги Мира искалечены и ужасны. Старый, мудрый полководец, тактический гений ничего не сказал. Склонил голову в поклоне преданности и не смог поднять головы – умер.

Битвы уже не было. Людоеды добивали остатки войск Лебедя, захлестывая последние очаги сопротивления, как прилив затапливает костер.

Случилось то, чего больше всего опасался Тихий Еж. А опасался он двух вещей: что людоеды обойдут их и что он не сможет остановить Темных Паладинов. Паладинов все же перебили. Но с такими потерями, что идущие следом колонны Неприкасаемых смели всякое сопротивление людей Лебедя.

Была и еще пара факторов, не учтенных Ставкой.

Маги. Как-то привыкли, что Змеи воюют без магов. Хотя знали же, что у Змей есть маги. И не слабые. Знали, но не учли. И удар темных магов был неожиданным.

Первым пал от их колдовства Рыжий Широкобок, властитель, получивший это прозвище за объем своей талии. За глаза его, конечно, звали более приземленно – Жирная Требуха, но в летописи он войдет именно Красным Широкобоком.

Оказалось, что не только объемы талии сего доблестного воина были выдающимися. Велик он был своим бесстрашием, мужеством, решимостью, силой тела и духа, высокой скоординированностью сего великого тела. Он с одного удара копья убил Темного Паладина, на всем скаку попав прямо под шлем, разрывая темному шею. А потом не только смог спрыгнуть с убитого коня, но и прихватил свою внушительную кувалду на длинной рукояти. И крошил ею Паладинов Тьмы, их броню, как скорлупу орехов, с геканьем.

Этим и привлек к себе не только внимание всего войска Лебедей, изрядно воодушевив их, но и внимание темных, что колдовством своим свалили Широкобока.

Погиб и Сбитый Зуб. Он тоже схватился с Темными Паладинами. Он был медленнее, слабее Паладина, но смог своим топором с рунами, нанесенными Ископаемым, залитыми Ронгом до предела Благословением Триединого, прорубить Паладину шею, пробив его защиту, разрубая плоть. Топор застрял в шейных позвонках темного, а Свет Триединого убил его. Но и сам Зуб умирал, нанизанный на огромный меч Паладина Тьмы. В гаснущем взоре Зуба появилось маленькое личико его новорожденного сына.

– Гу! – прошептали немеющие губы Зуба, до самой смерти так и не научившегося обращению с детьми.

Личико младенца с бусинкой носика засияло, залилось смехом. И сознание Зуба просияло. И погасло. В этот раз Синеглазка не успела его спасти. Душа его ушла легко. Умер Зуб с тихой радостью, что жизнь его не была напрасна. Тихой радостью от осознания полноценности жизни, от ее завершенности. С удовлетворением – полностью выполненным Долгом. Перед владыкой, перед любимой. Оставив после себя того, кто продолжит его Путь.

Умирала в схватке с измененными Воинами Тьмы знать Княжества Лебедя. Всю свою жизнь они оттачивали свое воинское мастерство, оттачивали свои клинки, готовили броню и тела именно к этому – к смертному – бою. И Долг свой выполнили. Погиб цвет княжества, отстояв своим потомкам достоинство на века.

Вторым от темной магии пал Тол-Умник. Разумник удерживал мораль войска и исполнял обязанности Чумы по обеспечению связи в войске Тихого. Тол ответил на магическую атаку темных, ввязавшись в магический поединок. Маги разума – традиционно слабые боевые маги, но неплохие поединщики. И Тол-Умник вступил в этот поединок – успел превратить двух темных оппонентов в пускающие слюни тела с выжженным мозгом, прежде чем пал от ударов темной магии.

И тут в бой вступил второй неучтенный фактор – Стрелок. Закрытый в землянке маг скверны.

Бревна переката землянки вспучились, разлетаясь, разбрасывая землю, вышвырнутые скверной. Из провала вылетел, поднимаемый темным вихрем скверной погани, небольшой худой человек, окруженный вьюгой темного торнадо, и с криком «Скверно! Скверно!» побежал-полетел на темных магов. Скверна стелилась за ним, как гигантские крылья. Все, кого эти крылья накрывали, валились на землю.

Вид пожираемых густой скверной людей был ужасен.

Темные маги забыли про воинов Лебедя, пытались убить Стрелка, а когда поняли, что им это не удастся, пытались бежать с поля боя. Столь же безрезультатно.

Но положения это уже не спасло. Маг скверны не сражался на стороне Тихого, он делал то, что считал нужным, без оглядки на флаги с лебедем. Но масса врагов давила.

А тут и случилось второе, чего опасался Тихий, – людоеды обошли их боевые построения, изрядно потесненные, местами уже трещавшие от ударов Неприкасаемых.

Егеря Лебедя не рискнули соваться в овраги, опасаясь сломать себе голову, а Неприкасаемые – не боялись. И их не берегли. Бурным горным ручьем они протекли затопленными оврагами, пробрались, обошли. Сначала – по одному, мелкими группами, они выбирались из непролазных дебрей, размытых ливнями почв Пустошей. Но сразу стало понятно, что это – первые капли будущего ливня.

И Тихому Ежу пришлось делать нелегкий выбор: кто умрет на месте, а кто будет прорываться через Неприкасаемых в тыл, спасая хоть что-то.

Этим сражение и закончилось. Началась агония. И добивание разрозненного, разбитого, прорванного строя со всех сторон.

– Шепот, – тихо сказал Ястреб, осматривая заваленный телами холм Ставки.

– Я пуст, наследник, – вздохнул Шепот, – полностью. И все накопители извел. Уже прижег себе каналы Силы.

Марк поднял голову. Он увидел гуляющего по полю битвы, как по лужайке, Пятого, в вихре скверны, прикосновениями рук, играя, превращающего людей, что тщетно пытались его убить, в оползающие слизью комки… непонятно чего.

– Малыш! – позвал Марк мыслесвязью.

– Скверно! – нахмурился Пятый, кивнул. – Скверно!

Полоса, а точнее – луч скверны ударил в грудь Марка, отшвыривая от него Ронга, падающего на бок, воющего от боли. Со спины Марка посыпалась расплавленная, застывающая обратно уродливыми нашлепками, вплавленная в плоть сталь и бронза доспеха и амуниции. Потом посыпалась и плоть, вытесняемая изнутри новой плотью. Уходили и тяжелые изотопы, вместе с радиацией, пожираемые скверной, но этого никто не видел, да и не знал еще никто о таких тяжелых материях и излучениях Мира. Из обрубка ноги, как росток из корня, лезла новая плоть, прямо на глазах формируясь в новую, но скверную ногу.

Марк закусил нижнюю губу так, что кровь текла по небритому подбородку. Его трясло, как в припадке лихоманки, так ему было больно.

Но он протянул руку. И уже Шепот выгнулся дугой, упал. Но запас Силы в нем был опять полон.

Ястреб поднял Шепота за шиворот, поставил на ноги, тряхнул:

– Заморозь здесь все, к еженям! Знаю! Знаю, как магу утерять дар! Сожги свои долбаные каналы дотла, но призови свою Воронку вместе со Стужей Смерти! Я сам тебя прирежу Вздохом Дракона, чтоб не мучился, быстро, обещаю! Но не дай этой мерзости пройти дальше!

Шепот склонил голову, подчиняясь воле Ястреба.

Белый в отчаянии смотрел туда, где был вчера вечером лазарет, тщетно пытаясь рассмотреть в нагромождении окровавленных, грязных тел волосы или кусочек платья Синеглазки. Но видел он там только как людоеды рвали зубами еще не остывшую плоть.

Белый подобрал меч Тихого, пошел вниз, с яростью, в злобе и отчаянии разваливая людоедов левой рукой чуть ли не пополам.

Налетевшая буря сбивала с ног, рвала волосы, одежду. Холодало так стремительно, что сражение прервалось. Люди и нелюди бросали кромсать друг друга, оборачивались туда, на холм, где стоял сияющий Силой магии воздуха маг, призывая с небес их, Небес, гнев на неразумных людей.

Шепот все же ослушался Ястреба. Он не призвал Смертную Стужу прямо себе на голову. А закрутил Воронку там, откуда все еще валили бесконечные волны нелюдей под бурыми знаменами, а точнее – тряпками с высохшей кровью, в которых их вымачивали. Отрезая поле битвы от орды людоедов. Буйство ветра спало. Но похолодало так, что затрещала стягиваемая морозом пропитанная водой земля. Не говоря уже о людях.

Как только от дыхания повалил изо рта пар, людоеды бросились бежать. Даже Неприкасаемые, потерявшие подряд обе вожжи управления: Белое Братство сначала выжгло сердце и голову всех Змей, а теперь вморозило в Пустошь и командование этой орды.

Бежали куда глаза глядят. Но подальше от хорошо видимой воронки Смертной Стужи.

А воины Лебедя – наоборот, как капли ртути, стекались воедино, укрупняя отряды, сплачиваясь, медленно двигались к холму, на котором раньше была Ставка князя, а сейчас – стояли воины и маги, призвавшие столь великое заклинание, обратившее в бегство всю орду.

Флаг Белого Хвоста подняли с земли, магией отчистили, подняли над головами. И повели людей на восток.

Битва завершилась. Взаимным поражением.

И война завершилась.

Победой.

Бойню, которую они застали спустя час пути, нельзя было отнести к битве. Это было избиение злыми островитянами бегущих людоедов.

– Я опоздал на битву, но я успел на войну! – крикнул взъерошенный, осунувшийся Черный Шторм.

Белый, молча, не в силах сказать ни слова обнял островитянина. Потому что за его спиной шел однорукий Корень, с разрубленным лицом и иссеченным доспехом работы Молота и НИИ, наскоро залитым Мертвой Водой. А самое главное для Белого – за его наплечниками была целая и невредимая Синеглазка.

Злые островитяне поспешали, как могли. Шли весь день, всю ночь. А к рассвету вышли на группирующихся Змей, вылезавших из затопленных оврагов. И воины Островов с ходу пошли в атаку. Без команд, без призывов. От злости, что они опоздали. Они встретили врага прежде чем союзников. Подгоняемые матами Шторма, что орал на них, собирая все известные ему пошлые эпитеты медлительности:

– Я… не только опоздал… из-за вас… на бой… я… опоздал… на войну…

И бил магией. Не жалея Силы. Со злостью, опустошая накопители, прижигая самому себе каналы Силы.

Островитян не зря считали одними из самых свирепых воинов Мира – Неприкасаемые были загнаны обратно в непроходимые дебри разломов Пустошей, заткнуты копьями в воды оврагов, те, что не смогли убежать, были изрублены.

В дебри не полезли – спешили туда, где гремела битва. Встречным ударом соединились с отрядом, которому Тихий Еж приказал спасать самое ценное – будущего княжича.

Синеглазка выла в голос, видя, что осталось от Белого Братства.

– Я всех вылечу! Я все исправлю!

– Все хорошо, любимая, – дышал изморозью ей в лицо Белый. – Все уже хорошо. Мы победили! И мы живы!

– Мы победили! И мы живы! – повторил, взревев драконом, Ястреб на все поле боя. – Победа!

Заключение 1

Победа. Старый летописец невидящим взглядом смотрел на окно, за которым шел редкий снег.

Зима в этом году началась раньше и была не в пример более суровой. За ночь лужи на улицах успевали замерзать, а снег не таял даже на светиле. Говорили, что это еще одно последствие войны с людоедами. Еще одна цена победы.

Летописец заканчивал «Хронику Войны». Его помощник уже принес новый, последний том «Хроники», с уже нанесенными гравюрами. На первом листе – новый герб Белого Победоносца: на красном фоне белый всадник на белом коне копьем разит в открытую пасть полоза-змея. Но змей – с конечностями, как у драконов или ящериц.

Том летописи уже назван – «Победа Белого Братства». Об этом и гласит выдавленная и прижженная надпись на кожаном переплете. И впервые за время работы над «Хроникой» летописец задумался.

Сказители и баюны на всех углах, в каждом зале пели о победе, о победоносцах. Так пели, что заслушаешься. Сердце заходилось от осознания величия императора, его наследника и их дружины, их – братства. Белого Братства.

Но летописец знал правду. Знал, что княжество Змей до сих пор во власти людоедов. И нет силы, чтобы вернуть Свет Порядка на потемневшие земли княжества. Знал летописец и исход битв, которые он должен описать. Знал старик и о том, что это не были победы, а были это поражения.

Самого императора – раненого, бессознательного – выносили порталом с поля боя, на котором умирала в агонии его армия, погибали его лучшие полки, цвет магов Империи, цвет знати.

Знал летописец и о потере Белым Победоносцем каждых девяти из десяти выведенных на поле боя воинов и магов.

Как писать? Как поют баюны? Прославив Лебедя на века? Или правду? Горькую, но правду?

Вопрос не праздный. В суровые времена нынешнего Мира нет бездельников. Они вымирают с голоду. Нет и профессий, которые не приносят полезного продукта, нет излишков продукта, чтобы оплачивать непроизводящий труд. Вернее, излишки есть. Но их съедает Человек с Мечом.

Поэтому же в Мире нет ни информационных войн, нет даже разных исторических точек зрения. История тут только та, какая нужна тому, кто кормит и содержит летописца – бездельника, всю жизнь только марающего чернилами безумно дорогие книги. А какому властителю хочется, чтобы потомки или молодые маги узрели, спустя десятилетия или века, истинный облик того, кто содержал летописца?

Именно поэтому в летописях все властные – Небожители во плоти. Мудрые, справедливые, добрые, щедрые. А не так, как оно было на самом деле. И потому молодым ученикам, изучающим былое, кажется, что раньше небо было голубее, Мир – зеленее, владыки – добрее, времена и люди – мягче.

Хотя летописец жил уже так давно, что помнил еще Сокола юношей, читавшим древние записи уже тогда старого летописца. И за все это время люди не стали добрее. А жизнь не стала легче. Только если раньше была бесконечная война за выживание со скверной и бесплодием Мира, то теперь люди сражаются на выживание друг с другом.

Гравер, устав смотреть на неподвижного летописца, постарался незаметно улизнуть. Вернее, улизнуть у него получилось, а вот незаметно – нет. Он споткнулся о порог и с грохотом покатился по ступеням вниз.

Летописец покачал головой, получив зримое подтверждение своих мыслей. Вот этот гравер… Он же – гений. Как он рисует! Как режет оттиски! Но в остальном – непутевый некультень! Вне стен Башни Былого умрет до скончания зимы. Он же беспомощен. И таким и будет. Вечно мысли его летают где-то вдали от его же головы. Такие обречены в этом Мире.

И если летописец последует зову долга, то так и будет. Сам-то летописец уже давно смирился со Смертью. Нет, он не ждал ее, но как говорил один из наставников Белого Братства – смирился с ней, как с хорошо знакомой подругой, встречи с которой не желаешь, но ждешь с нетерпением. А вот гравер сгинет напрасно.

Потому что долг велел летописцу написать так, как было на самом деле. Но император может и осерчать за это, изгнать всех, кто написал и проиллюстрировал «Хронику». И набрать новых летописцев, более покладистых.

Но летописец опять вспомнил молодого Сокола, что пытливо пытался из книг познать мудрость жизни. И не преуспел бы, не найдя работ Правдоруба. Правдоруба, порванного конями за свою блажь – писать все так, как оно и было.

Летописец был тогда не так стар. И еще не утратил вкуса жизни, вкуса к умной беседе и удовольствия от обучения юного и талантливого ученика. Они тогда ночами напролет говорили. Летописец сам ему рекомендовал книги, которые Сокол с юношеской страстью искал, находил, скупал, пополняя сокровищницу Башни Былого этими бесценными работами.

Именно в одной из таких книг Сокол нашел след распутной жизни одного из Драконов. Так в Столице появился этот мальчик – Ястреб, что очень не любил читать, но очень любил слушать рассказы о былом из уст старого летописца, к тому времени уже привычно отзывавшегося на это имя, уже почти забыв имя, данное ему матерью, почти забыв имя, данное ему после выпуска из университета.

Именно из этих ночных бесед Сокол и вынес этот план, результатом которого явилась Смута в Империи, раскол ее на куски, приход к власти Лебедя, появление Белого и Старых разрывников.

Летописец помнил и Алефа-Пересмешника. Помнил его еще молодым юношей, еще не встретившим Матерь Жизни и Смерти. И запомнил юношей, страстно искавшим Путь Домой. И, конечно же, искавший подсказки не мог пройти мимо собрания книг старого летописца. И старик подсказал ему. Результат – впервые пришельцы, опутавшие Мир сетью заговора, высасывающие жизнь из и так умирающего Мира, получили по зубам.

Летописец перевел глаза на лист книги, где в углу была нарисована великолепная картинка всадника, молодого Белого, с легко узнаваемым лицом фотографической точности воспроизведения (гравер, правда, талантлив), убивающего рептилоида. Старик решительно взялся за перо.

Никто из ныне живущих не откроет эту книгу. Те, кто знает правду, и так ее знает. И забыть желает.

Остальным баюны донесут «правду». Такой, какой она должна быть. Они правду знать не желают. Намного приятнее выслушать красивую сказку о героях-победителях. Намного приятнее чувствовать, что твой хозяин – легендарный герой, способный защитить тебя от любой опасности.

И наоборот, совсем не уютно знать, что император способен тебя погнать на убой – туда и тогда, когда ему надо, заранее принеся тебя в жертву, бросив тысячи жизней и судеб на алтарь Победы. Но тебе уже будет прохладно – победа это или поражение.

Эту книгу откроют потомки императора, потомки Белого, потомки Ястреба, потомки магов и героев Белого Братства, когда придут учиться на ошибках предков, чтобы собственные шишки не так сильно болели. А им надо знать, что иногда нужно объединиться – и с тем, кто тебе не мил, кто был твоим врагом, и с тем, кто твоим врагом станет, как только общая угроза будет устранена. Им надо знать, что нужно собрать все силы в кулак, использовать даже то, что не только запрещено и считается подлым, а иногда даже то, что бывает чревато. Что необходимо отбросить жалость, сентиментальность, пожертвовать всем, что есть, всем, что любишь. И потерять все! Друзей, войска, родных, любимых, рисковать не только своей жизнью, но и жизнями самых близких, жен, детей, но победить! Потомки должны знать, что и положив все на алтарь Победы, погубив все, что было, можно победить! Они должны знать этот путь к победе и учитывать его, выстраивая свои планы на века!

Перо заскрипело. Тихо подошедший император (тяжелый воин в доспехе не может подойти тихо по скрипящим полам и лестницам, но летописец уже потерял былую остроту слуха, он не слышал того, на что не смотрели его глаза, на что не было обращено его внимание) через плечо старика читал тщательно выводимые летописцем строки.

Левый усмехнулся, благодарно посмотрел на седую голову старика, так же стараясь ступать мягче, вышел. Левый ценил старика. И не скупился на омоложение, продляя жизнь этому мудрому старику-правдолюбу. Все верно старик рассудил. Память человеческая изменчива. А книга – памятлива. Может быть, кто-то когда-нибудь и найдет тропинку из безвыходной ситуации, благодаря этому старому летописцу.

На нижней площадке Башни Левого ждал Инквизитор.

– Полетели, – усмехнулся Император, – творить историю своими руками. У нас есть кому запечатлеть наши выкрутасы.

Они исчезли, поглощенные межпространственным переходом.

Заключение 2

Лебедянь сияла белизной на ярком зимнем светиле. И не только из-за снега необычайно суровой зимы, как ворчал Ректор, вызванной климатическим сбоем. Весь город руками горожан и Градостроительной службы был выбелен известкой и мелом – в горах недостатка в них не было.

Сегодня, в честь праздника, город стал из Лебедяни – Белым Городом. И люди надевали чистые, белые, новые одежды, заготовленные загодя к празднику. Давно ожидаемому. И шли по чистым улицам, улыбаясь друг другу в прекрасном, светлом настроении, к собору, сверкающему не только белизной стен и сводов крыши, но и Благодатью Триединого.

Собор, изрядно пострадавший в бунте в конце лета, был починен и обновлен. Затянувшаяся стройка и откладывала столь ожидаемое событие. Оказалось, что несущие стены собора лопнули. И давно. Клирики замазывали трещины, похищая выделяемые на починку стен и крыш средства.

Но у Знающего Путь не забалуешь. Он всех насквозь видит! Он самих демонов из преисподней убивал собственными руками! Это все знают. У любого спроси!

Народ забил своими телами Соборную площадь, все прилегающие улицы, усыпал все крыши, торчал из всех окон. А над площадью в огромной Сфере Иллюзии для людей воспроизводилось то, что происходило сейчас в соборе.

Все во все глаза смотрели на Белого Победителя в уже привычной по белому цвету, но непривычной по покрою одежде. Нарядной, можно было бы сказать – стильной, если бы люди знали это слово. Белый стоял у алтаря. А за его спиной – император и Белое Братство. Легендарные герои. И другие гости князя, незнакомые людям. В том числе приметный зверолюд, поражающий несоответствием белого костюма, как на князе, и свирепостью морды, галстука и косичек с вплетенными нитками и лентами, принятыми у воинов зверолюдей.

– Угнетатель Хомячков, – шептали люди друг другу в благоговейном ужасе, радуясь, что этого соратника Красной Звезды с его соплеменниками не было в городе во время летнего бунта, но огорчаясь, что на Поле Смертной Стужи их тоже не было.

Люди были в нетерпеливом любопытстве ажиотажа – кто поведет Синеглазку-Спасительницу под венец, если император уже стоит у алтаря, а сам наместник Триединого в Империи собирается проводить венчание Белого Победителя с Синеглазкой-Спасительницей и венчание Белого Хвоста на Престол княжества Лебедя. Помогать ему будет Ронг, Знающий Путь Спасения.

И все ахнули. Синеглазка, искренне обожаемая не только Лебедянью, но и всем княжеством, с хорошо заметным животом, в белом платье и белой шубе из горностаев, плыла к алтарю, ведомая САМИМ Великим Инквизитором!

Пусть теперь попробует кто-то вякнуть о ее происхождении! Известно, что под венец дочь ведет глава Дома. Великий Инквизитор тем самым признал, что Синеглазка-Спасительница – его названая дочь. И ее честь под защитой самой инквизиции и Ордена Сияния Чистоты, карающего меча инквизиции.

Пересуды смолкли, когда молодые приносили клятвы перед алтарем и Ликом Триединого, через его наместника в Миру.

Белый был строг и величествен, Синеглазка сияла.

Когда наместник объявил, что молодые теперь едины пред Миром и Богом, мужчины взревели, бросая шапки в небо. Женщины плакали.

А кто кривил морду – тут же в нее и получал. От всей праздничной широты души. От растерзания недостаточно радующихся спасли только красные плащи стражей порядка. Но люди ухмылялись. Еще неизвестно, что легче – быть затоптанным толпой или отвечать на вопросы в лицо Корню Ночному Хорьку.

Выход молодоженов из собора на площадь был встречен ревом ликования. От давки людей спасали только эти странные перила ограждений, выращенных магами на площади прямо из каменной мостовой. И тут народ вновь восхитился предусмотрительностью Белого Братства. Давка была загодя устранена. Тогда, когда она еще и не начиналась.

От собора донесся громоподобный голос этого шебутного Агронома из Агропрома, того еще шутника:

– Народ Лебедя, белые люди! Ликуйте! Празднуйте! Столы для вас накрыты во всех залах города! Кому не хватит места, возвращайтесь на эту площадь – столы будут накрыты прямо тут! Отпразднуем начало нового Мира! Мира белых людей!

От рева тысяч глоток казалось, обратно лопнут стены собора. И осыпется свежая роспись стен, изображающая пока только подвиг Белого Победоносца, поражающего Змея в пасть. И подвиг Широкобока, замахивающегося своим чудовищным молотом, сияющим Благодатью Триединого, на ужасного, даже на фреске, Темного Паладина.

Правда, на стене изображение Широкобока было сильно приукрашено. Это вам скажет любой, видевший этого властителя лично. Его талия на стене собора была узкой. Из-за этого его широкие плечи казались еще шире. И у нарисованного Широкобока была шея, а не уши, перетекающие в спину, как у настоящего героя в жизни. Но кого это волнует? Уже через пару десятилетий люди будут говорить, насколько похоже изображен Широкобок, «которого я лично, ну вот, как тебя, видел».

В Зале города, среди самого-самого цвета Мира, были накрыты столы. Музыканты у стены настраивались на многочасовую работу. Сотни слуг трепетали от волнения, боясь ошибиться на глазах ТАКИХ людей. Местоустроитель рассаживал гостей. Наместник Триединого, Инквизитор, император, молодожены сидели во главе стола. Наместник и Инквизитор – по разные стороны от молодых, но улыбались друг другу, не показывая на людях свою взаимную неприязнь.

Дальше от хозяев шли места Белого Братства, а потом – по значимости для Престола.

Корк, неожиданно для себя, оказался во главе стола, рядом с такими людьми, что сразу зажался, как каменный истукан. Хотя справа и слева от него и сидели друзья.

А напротив Корка был очень значимый для Престола человек – не знающий поражений, самый блестящий полководец Ярикрава, Буревестник, Ужасная Погибель Врагов, повелитель стихий и гений тактики и стратегии. Хотя почему-то не спешащий из своего родового города на подавление восстания рабов-зверолюдов, возглавляемых Корком Яростью Крови, Угнетателем Хомячков.

Начались поздравления.

Подарок Престола Триединого молодоженам был ожидаем – благословение четы молодоженов и их ожидаемого потомства. И обещание, что Престол Триединого не будет взимать свою десятину с княжества Лебедя до совершеннолетия будущего наследника, в знак признательности за свершенное в борьбе с Тьмой.

Белый в ответ поблагодарил, но сказал, что церковная десятина будет взиматься по-прежнему, но пойдет на строительство храмов, оплотов Орденов Светлого Воинства и на их содержание в самом княжестве.

На том раскланялись, довольные друг другом. Сила Церкви возрастает, приходы увеличиваются и богатеют, но и сила княжества возрастает Воинством Света – параллельно и единовременно.

Престол императора поздравил, благословил и утвердил все указы Белого, подтвердив достоинство перед Престолом императора всех, кого Белый произвел в знать. Зал ахнул. Признание императора – наследственное. Признается во всех землях Империи.

Про пустые руки вопросов задано не было. Белый – не только князь Лебедь, но и остался – наследником. Вся Империя – его. И его будущего сына. А последними деяниями Белый Победитель доказал, что будущее Империи в надежных руках.

Белое Братство вышло все сразу. И преподнесло новый Доспех Стража Дракона. Белый был поражен до слез. Кто же знал, что охотники Красной Звезды найдут в тех развалинах подземелий не только покои Стража Дракона, с находящимся в консервации боевым комплексом защиты, но и силовое стило, известное ныне, как Клинок Абсолютного Пламени.

Вот мы и перешли к подарку от Красной Звезды, представленному самим Лонесом Петлей. И именно – Клинок Абсолютного Пламени.

В ответ Белый попросил, именно – попросил, учредить в княжестве Лебедя крыло Красной Звезды, обещая самому построить Краснозвездный Оплот, на что Лонес Петля предложил не оскорблять его впредь, называя нищебродом. И сказал, что очень обижен на своего подчиненного, что не уведомил их о своей задумке. Очень уж Звезды были расстроены, что не участвовали в неповторимом веселье с людоедами. В ответ Белое Братство показало свои звездочки, намекая, что Красная Звезда была в самом пекле сражений.

Веселая перебранка изрядно сбила накал пафоса в Зале.

Корк, как вождь народа зверолюдов, преподнес семена разных растений. И двух зверолюдов, владеющих Яростью Крови, в качестве личной стражи будущего наследника Белого, который должен был родиться вскоре. В ответном подарке Корк получил переработанный Молотом и НИИ доспех Темного Паладина, полностью очищенный от Тьмы и скверны, зато изрядно заговоренный каждым из магов Белого Братства.

Намек для Ярикрава был прозрачнее некуда. И потом, через императора, Буревестник передал Корку, что не испытывает никакого желания скрестить мечи со столь ярым сподвижником Света. А, наоборот, благодарит Корка за урок, что он и его войско преподнесли оторвавшимся от земли соотечественникам Буревестника, владыкам Ярикрава. Щелчок по их задранному носу был знатный. Именно поэтому Буревестник не соглашается возглавить войско Ярикрава, обленившееся, отупевшее, заросшее салом, уже трижды битое Корком, настоящим Угнетателем Хомячков. Урок дельный, своевременный.

Но передал пожелание – с весенним укреплением почв – удачного перехода из Ярикрава. Потому что летом он примет пост главнокомандующего Ярикрава, выдавив из владык все, на что они готовы. И даже то, на что они не готовы. Все понявший Левый рассмеялся и пожелал Буревестнику удачи, выразив надежду, что в следующую их встречу увидит Буревестника в новом качестве – собирателя Ярикрава. На том и раскланялись.

И это был лучший подарок от Буревестника и Ярикрава – договор о ненападении и договор о намерении создания союза в будущем.

Подарком от Инквизитора было три очень красивых и даже элегантных амулета Абсолютной Защиты Благословения Триединого. Амулет защитит от любой угрозы. От любого уровня и мощи атаки, на любую продолжительность нападения. Но только один раз. И негласно сведения о местонахождении покоев Стража Драконов Лонес получил лично от Великого Инквизитора.

Подарком от университета, в лице Ректора, были десять именных, но с незаполненными графами с именами, приглашений на полный курс учебы за счет самого университета. И расчетные, калибровочные таблицы стационарных межпространственных переходов. И эти таблицы были уникальны. Единственный сохранившийся справочник.

От этих слов застонали не только Белый и Ронг, но и император, Инквизитор, Лонес Петля, Буревестник. Заметили? Все, у кого была власть и чьи интересы раскиданы на обширных территориях, грезили Местами переходов.

Таблицы еще надо было пересчитывать – они были допотопные, с того времени все изменилось. Но таблицы были ценны формулами и расчетами, при внесении поправок – позволяющими пересчитать их в новые, действующие таблицы межпространственных переходов. Пусть это и не дело ближайших лет, но уже не веков.

Молот и НИИ, изрядно расстроенные, преподнесли новый двуручный меч взамен утерянного. Они расстроились, зная, что с Клинком Абсолютного Пламени ничего не сравнится, но Белый горячо благодарил их, любуясь искусной и очень красивой работой НИИ. И, восторгаясь, хвалился, показывая меч гостям.

НИИ все же нашел уникальный способ обработки стали и сплавов. Меч не был ни изумрудным, ни каким-либо иным из утерянных способов обработки стали и изготовления оружия. Но меч превосходно держал жало, пел, упруго работал. И на его клинке была рубиновой сталью нанесена вязь рун, превращая обычный клинок в магическое оружие, при запитке его Силой любым магом.

И именно способ изготовления оружия – подарок. А меч – лишь знак. Так растолковал всем Белый, изрядно поднимая настроение приунывших мастеров НИИ.

Продолжая хвалить мастеров, в ответной речи Белый благодарил НИИ и за новые кирасы для драгунов, которые мог видеть любой гость, – толстые кирасы закрывали корпус спаренной стражи в дверях. Гости приняли это за вежливость, кто был не в теме.

Мало кто из гостей понял, что кирасы эти – штамповка. И кланялся Белый не за сами кирасы, а за домны, прокатный стан, огромный молот, что приводился в движение пусть и не гидравликой, а магией, но за один удар вырубал и загибал в нужное положение нагрудную пластину – сразу и всю. А это не скрупулезное собирание единичных образцов ручной работы в казну, а быстрое перевооружение всего войска Лебедя. И торговля дешевыми в производстве кирасами по ценам латного доспеха ручной выделки. И мечами. Любой длины, отличного качества. Можно было не только перевооружить драгунов, но и вновь создавать полки Бессмертных – тяжелой ударной латной пехоты, тяжелой латной ударной конницы (рыцарской).

Белый благодарил за многократное усиление обороноспособности своих земель. И поклонился в пояс растроганным мастерам.

Марк преподнес артефакт, о назначении которого прилюдно распространяться не стал. Поздравлял он совместно с Чумой, держащей на руках младенца, девочку, роды которой принимала сама Синеглазка. Ребенок родился не только одаренный, не только редкой мощи Силы, но и редкой силы дара – к Жизни, свету, земле, воде разом. Жизнь и свет она получила от отца, землю, воду – как составные стихии крови – от матери. С таким даром девочка не только сможет стать магом крови, светляком, жизнючкой, разумником, но и, совместив все эти школы, создать новую Школу магии, доселе неизвестную.

И им Белый поклонился, попросив Чуму продолжить службу князю Лебедя, обещая построить ей дом по ее вкусу, отдавая ей сразу именной сертификат университета для малышки, тут же произведя Чуму и ее мужа, Ниса, посмертно, признав их Достойными, возведя в достоинство новым мечом работы Молота.

И – ребенка, отдельно. Возвестив, что девочка – не только надежда княжества Лебедя, а его самый верный соратник, что сражалась с Белым плечом к плечу, в самых опасных битвах и схватках – еще до своего рождения. И это – достойно!

Ректор тут же с места закричал, что мага Жизни, света, крови и разума будет учить сам и за свой счет – ну, по-любому! Если доживет – добавил он, искоса смотря на Синеглазку. Но напрасно – Живчик никому не говорил, что Синька умеет продлять жизнь, а сама Синеглазка делала вид, что не понимает, о чем речь, не давая надежды Ректору, который очень зря рассорился с Живчиком полтора века назад.

На что Левый так же, с места, крикнул, что в подобных одолжениях Престол не нуждается – «не нищаи, чай, уж выучим, как-нибудь!».

К веселью присоединился и Инквизитор, попросив у Белого отпустить Чуму ему в инквизицию для службы Свету. И тут Белый растерялся. Видя это лицо, Инквизитор добавил:

– Службе инквизиции по надзору за землями Белого владыки!

Такая шутка была достойна самого Старого, потому его ученики и начали ржать первыми.

Понимая, что его уели, Ректор крикнул, что позволит открыть тут Крыло университета, на что опять получил тот же ответ от императора, буквально – теми же словами – «не нищаи, чай, уж выстроим, выдюжим, выучим, как-нибудь!».

Все при этих словах посмотрели на магов Белого Братства. Да. Это так. А кто знал, что скромно сидящие и молчащие два худых безбородых старика – вообще вне рангов и любых магических классификаций, поняли, что и с теоретической базой Крыла будет все преотлично.

Потом были стандартные подарки драгоценностями или памятными красивыми безделушками от приглашенных гостей со всех сторон света. И даже – от вольных владык, упорно нарекаемых в Империи – темными. Хотя в поход на Монолит Вольные Княжества отряжали свои дружины. И не самых слабых наемников включили в эти полки. А сборные сотни тяжелой конной знати вольных владык умирали вместе с императором в Змеиных Пустошах.

Но, кроме глав стола, хозяев, никто уже не слушал этих гостей, пили, ели, разговаривая меж собой все громче.

Официоз стремительно переходил в стадию безудержного веселья. Чудить первым начал опять Ястреб, кидаясь в Марка крошками еды и огрызками, прямо над головами произносящих поздравления гостей, а Сумрак их на лету сбивал – Пустотой, испаряя без остатка. А баловство с магией разрушения непривычного к вину Сумрака могло выйти боком, потому Белый и Синеглазка пригласили всех танцевать.

Вальс… Так долго заучиваемый ими. Одно дело знать его «чисто теоретически», а другое – чтобы получалось красиво. Но всем известно, что хороший танцор – не всегда хороший мечник, а вот наоборот – всегда. Белый – Мастер Клинка. И Синеглазка – циркачка. Потому танец их был волшебен.

Благодаря мастерству иллюзий Ронга и Тола-Умника, выжившего и оправившегося от ударов магии Тьмы, они создавали не только музыкальное сопровождение, но и «лазерное шоу». А там и музыканты подхватили. Месяц уже разучивавшие «вальсы Шуберта» под «хруст французской булки», без французских, но хруст… своих «булок» от пинков Ястреба.

И был пир на весь Мир. И я там был. Мед-пиво пил. Усы побрил, чтобы все в рот попало.

Пока молодежь веселилась, удрученные заботами и властью мужи вели работу. Ту самую, «по взаимному прощупыванию позиций партнеров» и «по предварительным договоренностям». Складывая альянсы и союзы, решая, с кем дружить, на каких условиях, сколько уступать, и главное – против кого «дружить». В общем, дел у «стариков» было завались!

А так называемое Белое Братство беззаботно веселилось, зная точно, что будет совсем не так, как запланируют сегодня все эти «важные дядьки». Будет так, как решат именно их похмельные головы. Завтра… Или – послезавтра… Или – когда жареный петух в задницу клюнет. В общем, куда старые боги выведут. А пока не пахнет жареным…

– Танцуем! Сегодня мы с тобой танцуем! – пел Ястреб, своими взглядами сводя с ума очередную смазливую невинность. – И забываем обо всем!..

Корень пригласил на танец Ворониху. Привычно подслушивающий Ронг (разумник – не профессия и даже не дар, это – диагноз) был удивлен, что грозный и ужасный Ночной Хорек извиняется. И умоляет. А прежде заносчивая и самовлюбленная девушка в ответ не крутит из него жилы, наматывая их на свой кулачок, не пользуется моментом, а лишь твердит:

– Не надо, не надо, муж мой! Об одном прошу – не покидай меня больше! Твоя я. Только – твоя! Жить без тебя не могу и не хочу! И выживи, прошу!

Да, младшая сестра во всем хотела походить на старшую. Но гибель Ниса убила Чуму. И если бы не ребенок, не смогли бы вернуть ее к жизни из самозаточения в равнодушной прострации. И это сильно ударило и Ворониху тоже. Одним словом, Вороних было не узнать.

И тут явился Черный Шторм. С шуткой, что, похоже, опаздывать – стало его особенностью. Он собственноручно надел на шею Синеглазки колье из блестящих бриллиантов и черного жемчуга. И сказал, что его народ пришел вместе с ним. Он ждет от Белого выполнения его обещаний. И верит, что они, с опозданием, как без этого – долг платежом красен, но будут выполнены. А получив подтверждение данных ранее слов – не только от Белого, но и от императора, отправил весть на корабли со своим братом – Безрукой Рыбой, стоящим за плечом Шторма с черным знаменем и с белым лебедем на этом черном поле, чтобы шли в Черную Заводь, как Шторм тут же переименовал Бухту Проклятых Лазутчиков. А сам Шторм влился в общее веселье, искренне стараясь догнать остальных – в выпитом вине, съеденных блюдах, высказанных шутках, количестве и громкости смеха.

Многое изменилось. Мир изменился. За одним столом – владыки Вольных Княжеств, император, значимый деятель Ярикрава, вождь мятежных рабов – зверолюд, маги, наместник Триединого, темный маг, вождь яростных пиратов-островитян. Вожди разумных, традиционно если не враждующих, то недолюбливающих друг друга – точно. За одним столом, в общей беседе, за общим весельем.

Многое изменилось.

И привычный, традиционный порядок проведения свадеб тоже был изменен.

По принятой традиции, молодоженов должны были на руках отнести в опочивальню, для свершения брака. На закате, где-то очень глубоко на закате, когда светило уже давно зашло, молодежь подхватила молодоженов на руки, с шутками и смехом, с пошлыми подъе… подсказками, советами, вынесла их из Зала Города. Так же, на руках, их перенесли через Площадь, заставленную длинными столами и полную людей, ярко освещенную магическими светильниками. На руках занесли в Дом Лебедя. Синеглазку – аккуратно, а вот Белого три раза били головой о косяки. Он пытался уворачиваться, но его несли Агроном, Сумрак и в ногах – Угнетатель Хомячков, а у них не выкрутишься, не увернешься.

Так их и занесли в опочивальню. Но не уходили. Со словами, что тут нет ничего, что они бы уже не видели, расположились прямо где кто был – на креслах, коврах, сдвигая молодых на широкой постели, выкладывали прихваченные с собой явства и напитки. И гулянка продолжилась, но в узком кругу, от того – более отвязно, свободно, более весело, но и более душевно.

Пели, обнимались, кричали друг другу в лица (Ястреб и Корк), целовались (Белый и Синеглазка, Марк и Чума, Корень и Ворониха), танцевали – под собственные песни и под песни или музыку иллюзий. Мечтали, наперебой обсуждая возможность реализации своих желаний, пути их достижения, необходимые силы и средства.

И им казалось, все горы им по плечу, а все моря – по колено! Если вместе да единым порывом! С ними – Старые и боги (ну, кричали они, что – Старые боги, но я не повторяю их неточности), так кто может устоять против них?

Молот не присоединился к их развеселой гулянке. Мастера НИИ – уже за столом – так «притомились» от неподъемного употребления вина, что Молот, сам качаемый, как при волнении на море, с обоими мастерами на плечах, уже решившими вздремнуть на этих широких и теплых «седлах», путь свой ногами выписывая – вензелями, дошаркал до Марка и заплетающимся языком попросил отправить его «домой».

Марк тоже изрядно был «притомлен» вином и Чумой, что успела вынести ему половину сознания, а ко второй половине приступала прямо сейчас, и отправил Молота. Прямо домой. В кузницу отца Молота – Клема. В Медвил. Где эта троица, так и упавшая в портал втроем, проспала до утра в куче угля. Прямо в свадебных нарядах.

Так их и нашел удивленный Горн. Смешно стало всем – потом. А сначала – НИИ чуть не был зарублен Горном и набежавшей на крики и звон стали стражей Медвила.

А отправивший их в полет Марк, с пьяного глаза опять напортачивший, так далеко, да сразу – троих, от магического отката портала – выплескивал на пол причину своего легкомыслия, согнувшись, издавая некультурные звуки, под хохот Шторма, прямо под ноги Чуме, что прыгала, спасая платье.

А на рассвете трезвеющая компания молодоженов решила прогуляться. Белый знал одно изумительное место. И они перешли туда порталом. Не всем составом, но все же.

Одиноко стоящая прямо в море скала с выровненной неизвестными силами вершиной – шагов сто в поперечнике – была приметной и недоступной. Эта скала зримо ограждала бухту Лебедяни, показывая морякам загодя, что в этом месте подводные скалы. На скале был построен легкий домик. Со скалы открывался чудесный вид на город и его округу, на бухту и ее тихие воды. Видно было сразу все, можно было охватить весь город – одним взглядом, как на живом макете.

И город был прекрасен в рассветном свете, сверкая и переливаясь, как белая, перламутровая жемчужина в оправе белых от снега полей и черного в рассвете моря.

Друзья стояли одной шеренгой, обнявшись, смотрели на город в рассвете нового дня. Всходящее светило заставляло мир перед их глазами играть светом. Выплывали из тени ночи белые стены, засверкал куполом Собор, наполнив их сердца благодатью.

И им казалось, что наступает не новый день, а Новая Жизнь.

А в это же время в одном помещении, в одном из самых высоких в городе, вдали от пьяного угара веселья, решали судьбу Мира сильные мира сего. Решали всю ночь, в отличие от молодых – не орали до хрипоты, а приводя веские аргументы, отстаивая свои позиции, торгуясь за каждое слово, каждую позицию – степенно, важно, считая повышение голоса слабостью, проигрышем в этой схватке мыслей. Но к рассвету утомленные Великие откидывались на спинки стульев, все чаще зевали, потирая виски и лица.

Император стоял у окна, смотря на море и одинокую скалу в нем.

– Они там, – сказал Великий Инквизитор, подходя к Левому. – Ты почувствовал?

– Нет. Я жену вспомнил. Она любила бывать там, на этом Скальном Пальце. Там такой опасный подъем! Тысячи ступеней над пропастью. А как сложно было мне построить там хоть маленький домик, как укрытие от непогоды! Там корабль провести – верх мастерства! Один Рулевой и мог, все остальные не брались. А разгрузиться без причала? Поднять все это? Выстроить на скале? Чтобы не сдуло? Без этих ваших переходов, вообще без магии. Это у сына – куда ни плюнь – в повелителя попадешь. У меня с магами было сложно. И Белый тоже полюбил это место. Говорил, там думается легче.

– Мечтается, – поправил Инквизитор. – Они смотрят на город и мечтают. О новой жизни. Новом Мире.

– Мечты – это хорошо, – вздохнул император. – Тем и прекрасна юность, что еще мечтаешь. И веришь, что мечты сбудутся. Хотя… С такой компанией…

Император криво усмехнулся, вспомнив своих друзей, в связке с которыми и взлетел под самый потолок Мира. Выше – только боги.

– Завидуешь? – тихо спросил Инквизитор.

– Да, – не стал отрицать Левый.

– И я, – признался неожиданно Инквизитор. – И знаешь, думаю, что у их грез – серьезный шанс на воплощение. Они уже изменили Мир. И еще изменят. Потому что самым первым нововведением были они сами. Их – Братство. Впервые, наверное, объединились столь разные люди. Не по вере, не по крови, не для достижения общей цели, не для защиты от общей угрозы, хотя все это есть. Они должны были рвать друг друга с яростью, особенно Белый и Птаха, Лебедь и Дракон. Но они – как братья. Как единокровные, единоутробные братья-близнецы. Они даже заканчивают речь друг за другом. И это их Белое Братство и есть Новый Мир. Все у них получится. А мы поможем.

Великий Инквизитор положил руку в своей необычной броне на плечо императора.

– Поможем, – Левый кивнул, накрывая ладонь Инквизитора своей.

И они тоже смотрели на утро Нового Мира.

Отступление от автора

На этом можно было бы и поставить точку. Хеппи-энд же? Хеппи-энд. Все любят хеппи-энды.

И, вовремя ставив точку, будет казаться, что жизнь прекрасна! Как сказка о белом принце на белом коне, победившем принцессу и полюбившем монстра. Или – наоборот?

А так ли это? Не самообман ли это? Правда – горька и кисла, жизнь – сложна и трудна.

Но, всё же все любят хеппи-энды.

Но, я – вредный автор. Потому – еще несколько часов из жизни Мира.

Если ты любишь сказки со счастливым концом, не читай дальше.

Заключение 3

Свежий утренний, морозный и сырой ветер с моря прочистил головы молодых людей. Безудержный отрыв веселья остался во вчерашнем дне. А наступивший день вернул их к реальности. К мыслям, планам, заботам. И они уже не казались такими легкими и радужными, как этой ночью, под легкостью мыслей от винных паров.

– Ну, хорошо погудели, братья, – вздохнул Ястреб. – Красавицу мы одолели, злодеев залюбили. Пора бы и к навозу возвращаться. Старый мне не зачтет в урок эту прогулку с тобой, брат.

– Старый не зачтет, – хором, криво усмехаясь, сказали и Белый, и Марк. Корк бы тоже сказал, но из-за своего неспешномыслия и основательности не успел.

– Да и у тебя – свой навоз, – продолжил Ястреб, – причем похлеще моего. У меня – семеро под лавкой, а у тебя – тысячи дел и направлений. Лопнешь, за жизнь не управишься.

Белый очень не хотел, чтобы Ястреб покидал его, но понимал суровую правду его слов. У каждого из них – свой урок. А то, что было – так, небольшое приключение, увеселительная прогулка.

Марк, пересказав Шторму суть беседы, сказал:

– Получается, у меня – свой навоз. Некрополис стоит без присмотра. Кто я буду, если не приму тягло Учителя?

И старательно не смотрел в глаза Чумы, зная, что его сердце не выдержит ее боли.

– И у меня – навоз, – усмехнулся Шторм. – Впервые я буду ковыряться в земле. И самому удивительно, что я нахожусь в нетерпеливом предвкушении.

– И у меня – навоз, – вздохнул Корень. – Разгребать отходы человеческие.

И все невольно ужаснулись. Корень взвалил на себя самое противное – работу с отходами человеческого общества.

– Что с Малышом делать? – спросил Ястреб.

Вопрос совсем не праздный. Маг скверны плохо уживался в человеческом обществе. Он был безобиден, как младенец, зла никому не желал, но он был маг скверны, и люди его боялись. Потому – ненавидели. Его и его скверну, хотя Пятый легко научился скрыту, не только переставая источать скверну, но часто – совсем прячась от людей в невидимость.

Но ему было очень неуютно под скрытом. И он капризничал.

Потому Пятый любил гулять. Соответственно его вечным спутником стал Марк. Гулял Пятый без каких-либо маскировок, отдыхая, а Марк прибирал за ним, поглощая источаемую Пятым скверну.

А как только Ректор поправил здоровье – стал и он «гулять» с ними. Скверна была бичом Мира, его – проклятьем, уже несколько веков. Но до сих пор была почти совсем не изучена. И Ректор не мог упустить такого шанса в столь значимом по значению Познании.

– Знаете, уважаемый Сумрак, – говорил Ректор, – по старой традиции, маг, использующий Силу без применения заклятий, плетений и ритуалов, только повелением Воли своей считался Повелителем магии. Потому что он не использует Силу, а – повелевает ею. Это дитя не использует заклинаний.

Марк вытянул руки, раскрыв ладони, выбросил из рук Клинки Отрицания, ставшие продолжением плоскости его ладони. Убрал Клинки, раскрыл ладонь, растопырив пальцы. Из его ногтей выскочили длинные Когти Отрицания.

– Да, уважаемый Сумрак, я оценил, что вы использовали магию без ухищрений, – поклонился Ректор. – И я с удовольствием присвоил бы вам звание «повелителя». Но это – магия разрушения. А разрушители – уже вне квалификаций. Старая традиция их и вовсе именовала антимагами. Но не спешите расстраиваться, повелитель Сумрак. Не о том я речь веду. Да и звания эти имеют значение лишь среди людей и магов. И то, когда их много. Да и придумано все это магами стихий для выдавливания золота из властителей. А вы с этим дитем – уникальны. Вас хоть как назови – разрушителей и осквернителей больше нет. Вы – неповторимы. Вы – вне квалификаций. Я хотел сказать, что тот, кто был Брусом Чаном, которого вы именуете Малышом, не повелевает скверной. Он и есть скверна. Ее олицетворение. Он – не повелитель. Он – владыка скверны. А вы, Сумрак, владыка разрушения?

Марк задумался. Помотал головой.

– И учитель ваш не был владыкой. Хотя был великим разрушителем. И некромантом. Повелителем нежити. И – повелителем разума. Повелителем магии. Всей магии, без разделения на цвета и направления.

Марк почтительно поклонился Ректору, благодаря за урок. Ректор уже долгие века учил магов. Преподавание стало его натурой.

Но сам Марк возразил тут же, что Угнетатель Хомячков – повелитель и не маг – разом. Яростью Крови владеет, как повелитель, но ничем более. Ректор принял эти доводы и согласился, что дар Марка и Пятого гораздо ближе к природному, врожденному дару. А в этом случае – речи про повелителей и владык вообще вести глупо.

На том и порешили.

С подачи Ректора, Марк с Пятым «играли». Пятый любил играть. Только игры эти со скверной были столь опасны, что проводились в безлюдных Пустошах, коих уже и в нескольких часах скачки от Лебедяни предостаточно.

Одна игра была очень полезна не только Ректору, но и Белому. Пятый – скверной своей – легко и не напрягаясь, проходя, гуляя, мог очистить почвы от соли и ядовитых образований, которые и убивали всякую жизнь в Пустошах. Превращая почву Пустошей в простую, обычную землю. И достаточно было удобрить эту землю – засевай хлеб.

Только Пятому эта «игра» быстро наскучила. Ему было неинтересно ходить по кругу в одном и том же месте, что указывал Белый, постоянно «играя» в одно и то же. И на этом очищение почв закончилось.

Все остальные игры требовали серьезных усилий, прежде всего – Марка, чтобы не угробить этот Мир.

– Малыша надо вернуть на его родину, – убитым голосом сказал Марк, выныривая из воспоминаний. – Он родился в Скверном лесу. Он – его дом. А теперь и подавно. Там его стихия. У него – свой навоз.

И все были вынуждены согласиться.

– Что это? – указал Марк на черные точки на поднимающемся из-за горизонта светиле. – Птицы? И почему я их боюсь?

– «Драконы», владыки! – закричал Ронг, вбегая в помещение вместе с обоими Хранителями. – Надо срочно покинуть город!

Инквизитор лишь бросил короткий взгляд в окно, схватил Левого за лицо и исчез вместе с императором.

Оба Хранителя нырнули в окна вместе со своими Посохами, извернувшись в прыжке, хватались за наличники и взлетали вверх, как цирковые акробаты. Вбивали свои посохи в камни кладки, отталкивались от них, взлетали выше. За считаные секунды они оказались на крыше, вскинув Посохи на плечи, как оглобли (как ПЗРК, сказал бы наш с вами современник), стали излучать в стремительно растущие точки в небе лучи невиданного излучения. Но «драконы» стали хаотично крутиться в небе, избегая попаданий в себя.

Ронг – с невиданной силой и без какого-либо почтения – сгреб гостей императора в кучу и выкинул их всех скопом, порталом – на лед заваленного Перевала.

– Я прыгаю на них! – крикнул Ископаемый.

Успевший только подивиться такой ловкой мысли, Ронг уже опоздал. Он уже вогнал себя в транс Боевого Ускорения, выкрикнул те же слова Чуме и – прыгнул порталом.

Марк услышал их почти разом с Чумой – они стали очень близки, их Единение Чувств стало постоянным. Сейчас едва ощутимым, а в постели каждый раз сливая их эмоции и мысли в единое сознание наслаждения друг другом. И вне общего ложа Сумрак остался единственным близким и родным ей человеком, их общее горе утраты еще больше сблизило их. Но и тут была сложность – никто из них не считал себя не то что супругами, а даже – любовниками. Но и определять свои отношения не спешили. Они… были они. И их общие чувства – были. А какие они были – не суть.

И Марк тоже прыгнул. В Разгон он вошел мгновенно.

Маги прыгали с разницей в секунду.

Первым увидел «дракона» Хранитель. Он не удивился, что «дракон» – не дракон. Он не был живым существом. Не был и нежитью. Это было творение мыслей и рук разумного.

Это был конструкт. Частое явление до Потопа. Летающее творение, созданное из металла и неизвестных материалов. Оно не было разумным, но и неразумным тоже не было. Хранитель не был знаком с искусственным интеллектом, но был знаком с Камнями Душ, исполнявшими обязанности ИИ в Мире до Катастрофы.

И на все эти размышления и оценку ситуации Хранителю не потребовалось много времени. Его Посох ударил в кабину управления дрона, разнося голову летального аппарата в хлам.

Дрон, кувыркаясь в неуправляемом полете, резко взмыл вверх, тут же, перевернувшись, ракетой устремился к земле, вращаясь и рыская по курсу.

А Хранитель камнем летел прямо в поднимающийся к нему взрыв топлива и элементов питания столкнувшегося с землей дрона.

Ронг появился тоже прямо над дроном, у него пролетели те же мысли – Ронг был очень знающий и образованный маг. Разумник в рясе клирика тоже успел разрушить хрупкое и легкое строение летательного аппарата, отбив ему хвост ударом Тарана Разума (метил Ронг в голову, но чуть ошибся, неверно учтя угловые смещения). Потому этот дрон успел спустить с направляющих две ракеты.

Марк так же верно все рассчитал в своем перемещении, но его шок от вида дрона был намного сильнее. Потому он чуть не упустил дрона, уже спускающего ракеты с направляющих. Марк не успевал ударить вообще никаким плетением, даже Школы Разрушения. Он успел лишь, по наитию, неосознанно, чиркнуть рукой по хвостовому стабилизатору беспилотника, перемещая его в Мешок, вместе с ракетами, так и не покинувшими направляющие. Лишь кончики крыльев, не вместившиеся в Мешок, продолжили полет-падение, как палые листья.

Ронг, раздосадованный своей некачественной работой, извернувшись, переместил сам себя прыжком по курсу пламеннохвостого бревна, выставил руку, следуя опыту Марка, – успел коснуться боевого заряда ракеты, пряча его в Небытие Мешка Путника. Вторая ракета, извернувшись, ушла от прикосновений Ронга.

Три тела падали к земле. А четвертый дрон скинул обе ракеты, развернулся… и только тут был сбит мощнейшим зарядом ветвистой молнии Черного Шторма.

В дронов били чем могли все маги. Даже стрелки стреляли из своих самострелов, не зная, что это бесполезно. Потом били все и всем – в «огнедышащих детенышей дракона», сбив одну ракету.

Ронг, стремительно летящий к смерти, все никак не мог рассчитать данные для перехода – отправная точка менялась с ускорением свободного падения, а воздушные потоки, разнонаправленные на разных высотах, швыряли его из стороны в сторону.

Марк поступил проще – прыжком перемещая себя не по горизонту, а по вертикали, вверх, падая, прыгая. Он не рассчитывал переход. Он анализировал данные, что успел считать с «Камня Души» крылатого конструкта. И это он сделал так же – по наитию, неосознанно. Считал, сам себе удивился. Теперь прыгал вверх, обрабатывая «воспоминания» Камня Душ (ИИ) дрона. И он высчитал место, откуда явился этот враг.

Марк мыслесвязью сообщил считанный образ Чуме, перемещаясь порталом, открыв его прямо под собой, влетая в него.

Похвалив Марка за сообразительность, Ронг проделал тот же трюк, сообщив об этом Хранителю. Но прежде чем Ронга поглотил Переход, он увидел, как капля тела Хранителя провалилась в огненный гриб, выросший над местом падения «дракона».

Марк влетел в портал. А вылетел в ангаре, со всей набранной скоростью впечатываясь в металлопластик пола.

Удивленный техник-рептилоид, в скафандре технического персонала, развернулся к этому невероятному явлению. Но в это время из кучи мяса материализовался и снес техника дрон, спустивший свои ракеты, почти мгновенно преодолевший ангар, врезающийся в его стену, расплескивая по ней топливо, мгновенно загорающееся. Но рядом – раскалывались о стену ракеты, растекаясь по ней ракетным топливом, не успевшим даже загореться – в боеголовках сработали взрыватели термоядерных зарядов.

Марк неосознанно открыл портал. Взрывная волна от сдетонировавшего топлива зашвырнула его тело, как смятый комок тряпок, в марево портала, тут же схлопнувшегося за ним, отсекая Мир от буйства высвободившихся энергий.

Вылетевшее из марева тело еще раз шмякнулось о колонну, ломая ее, обрушивая обломки прямо на Марка.

Спешащие по своим делам скелеты застыли. Произошедшее событие им напрочь сбило программу действий. Они стояли и пялились пустыми глазницами на кусок переломанной, пропеченной и прожаренной мясной отбивной. Сбой программы работников, срыв графиков их работы привлек к себе внимание управляющего Камнем Душ. Он тут же сообщил о сбое Камню Сектора, который, запросив доступ к работникам, взглянув на происходящее глазами одного из засбоивших работников, тут же запросил Вершину Управляющей пирамиды. Вершина, привычно, оказалась вне доступа. Ответил Старший Оператор сети. Быстро разобравшись, Старший Оператор принял управление «сбойных» работников. Бесчувственные, мертвые кости рук бережно освободили тело от обломков колонны, подняли останки, понесли их в подземелья, где передали работникам Аналитического отдела. Такие же неживые руки поместили отбивную тела Марка в раствор Куба регенерации.

Спустя довольно продолжительное время крышка Куба открылась. Вынырнувший Живой отчаянно кашлял, отчищая легкие от раствора.

– Приветствую вас, Первая Ступень, – прогрохотало в зале.

Но Живой бессмысленно таращился прямо перед собой.

– Где я? – прохрипел он.

– Исследовательский центр, Первая Ступень.

Живой тряс головой.

– Кто я? – спросил он.

– Вы – Марк, Первая Ступень, – ответил голос.

– А что это значит? Что значит Марк? – вновь спросил Живой.

Камень Душ Блока реанимации был обучен общению с Живыми, владел психологией, физиологией Живых. Но даже он очень долго не мог ответить на довольно простой вопрос: «Что значит Марк?» И только когда Камень Блока понял, что Живой утратил базы данных при повреждении основного блока памяти его органического блока управления, он начал заново строить воспоминания Живого. Того фрагмента воспоминаний, какой хранился в Банках данных Пирамиды познания, которую Андр Старик, с легкой руки и длинного языка, перекрестил в Некрополис.

А в это время где-то далеко от этого места уставший Старший Оператор отдела заготовок снимал с себя опостылевший костюм максимального противодействия, который стал для него постоянным, с того дня, как он едва избежал смерти от этих проклятых диких лысых обезьян-псионов, что за несколько секунд перебили всю его оперативную группу, проводившую операцию по заготовке продовольствия и пси-энергии на этой проклятой планете обезьян-псионов. Среди дикарей с самоназванием и тотемным знаком – «змеи»[3].

В тот раз он, помня судьбу группы Проникновенного Жала, погибшей от этих дикарей, сразу бежал, приказав своим подчиненным прикрывать его отход. И до сих пор не верил, хотя уже сотни раз покадрово пересмотрел запись, что эти полуразумные животные с заточенными кусками металла не только не погибли сразу же в схватке с его людьми, прошедшими углубленную подготовку к противодействию агрессии псевдоразумных, но и сумели повредить нанокристалическую броню их боевых экзоскелетов! Эти полуразумные обезьяны не только нашли спасательные комплекты устаревших скафандров, напялили их на себя, как-то заставили их работать, так еще и применили силовой резак в качестве оружия! Своего дикого, примитивного оружия! Они своими пси-воздействиями пробили силовые поля его группы, сумели ранить бойцов!

Это сейчас Старший Оператор знает, как это выглядело. А в тот момент он, бегущий к спасательной капсуле, лишь удивился погасшему значку жизнедеятельности одного бойца, зашедшего в критическую зону показателям остальных. Тогда он послал сигнал на саморазрушение элементов питания боевых экзокостюмов павших подчиненных, надеясь этим истребить дикарей.

А что он увидел, когда дроны наносили Удар Возмездия? Те же лица! Те же, так ненавидимые Старшим Оператором, долбаные, обезьяньи лица! Старший Оператор даже дернулся на своем ложеместе камеры регенерации, вызвав хаотичные течения питательных растворов, от чего блок управления камеры зашелся лихорадочными перемигиваниями цветовых датчиков.

Старший Оператор взял свои эмоции под контроль. Он очень тщательно изучал причины неудачи погибшей группы. Научился различать мордочки этих аборигенов. Изучал строение их общества, если можно так назвать то скотство, в котором они существовали, их совокупность межгрупповых связей.

Чувствуя, что его опять затапливает волна злобы, Старший Оператор погрузил себя в медитативный транс.

Он в очередной раз подумал, что во всем этом главные виновники – группа Слезливого Слизня, в тот момент именуемого Сияющим Сознанием.

Именно Сияющее Сознание открыл способ транс-пространственных, межмировых перемещений. Но устойчивый канал переходов был установлен только в этот Мир лысых полуразумных обезьян, живущих, подобно коллективным псевдоразумным насекомым, – роем, коллективным, роевым разумом, только вместо Матки роя у них были какие-то «боги». «Боги» – сущности, организующие жизнь этих коллективных, псевдоразумных обезьян.

Но вместо того чтобы очистить планету для разумных, Сияющее Сознание скрыл сей факт открытия от Решающих, стал возиться с этой мерзопакостью, изучать ее, открыл развитые способности псионов у роевых обезьян, стал контактировать с ними. И даже с их «богами» – матками этого роя, аккумулирующими в себя чудовищные объемы пси-энергии своего роя, использующими мыслительные мощности своего роя, объединяя их в себе.

Да как он мог! Утерять фактор внезапности нападения! Открыть себя дикарям!

Именно поэтому он и был с тех пор называем Слезливым Слизнем.

Скрыл целую планету! Легкодоступный источник ресурсов! В то время, когда Решающие готовы были сражаться за остатки ресурсов друг с другом на уничтожение, что, в конце концов, и произошло.

В результате очередного спора за источник ресурсов Решающие начали войну за этот ресурс, переросшую в лавинообразный обмен ударами, уничтоживший цивилизацию разумных.

Только тогда, когда Гнездо стало радиактивными руинами, Слезливый Слизень начал спасать разумных. И только тогда открылась страшная правда – широкий доступ обезьян к технологиям разумных. Использование ими даже Исследовательского сектора Слезливого Слизня в их, дикарских, интересах.

Хорошо, что среди спасшихся было много Защищающих Гнездо и даже один Решающий. Они быстро разобрались в ситуации, изолировали Слезливого Слизня, на которого общение с аборигенами повлияло негативно – он плакал и пресмыкался, за что и стал – Слезливым Слизнем. Он убеждал, что силой воздействовать на «богов» недопустимо. Этот бред не слушали тогда, не заслуживает он внимания и теперь.

Переходы были открыты на всю мощь, началось массовое спасение разумных и низших рас. И очистка территории под заселение. На это были брошены все боевые дроны и все низшие, все одно – бесполезные.

Но неожиданно для любого хоть сколько-нибудь соображающего разумного, аборигены оказали весьма серьезное сопротивление. Не имея даже самого нулевого уровня развития технологий, они теснили низших во всех средах обитания – на земле, в воздухе, используя каких-то полуразумных летающих огромных ящеров, в воде, под водой. И даже в околопланетном пространстве, сбивая выведенные на орбиту боевые платформы.

Их объединенное в рой сознание, их единые мыслительные способности, единая пси-энергия позволяли опережать шаги разумных, наносить чудовищные по мощи удары, изменяя саму метрику пространства, воздействуя силой своих отсталых разумов на материально-энергетические структуры вещества и пространства.

Это был как раз тот случай, когда количество порождало новое качество. Неразвитость разума каждого отдельного индивидуума компенсировалась их совокупной мощью. И это было угрозой. Решающий поставил на кон все! Все имеющиеся силы были брошены им на уничтожение этого вида разумной жизни.

Но оказалось, что лысые обезьяны безумны. Они готовы были не только умереть в борьбе, но и уничтожить саму планету! Они изменили орбиту одного из спутников планеты, обрушив его на Центр Переселения.

И на этом завоевание разумных завершилось. Общепланетарный катаклизм уничтожил все! Не только переселенцев разумных, их боевые подразделения, но и их аналитические центры, их центры управления, планирования и реагирования.

Уничтожено было все. В том числе – сам рой. И «боги» умерли. Как боги.

Выжившие разумные объединились для выживания. Каналов связи с Гнездом осталось только два. И смысла в обоих не было. Катастрофа – там, Потоп – тут. Потому разумные решили скрывать свое нахождение на планете. От выживших лысых обезьян, в результате Катастрофы утративших свое главное преимущество – рой.

Разумные решили изучать этих людей. И воздействовать. Воздействовать методами Крадущихся.

Но ответные удары, скрытные, ядовитые, как и положено Крадущимся, были нанесены. Сначала биологическим оружием – боевым вирусом – была уничтожена сама основа роя – гигантские растения, ретрансляторы пси-энергии. Это убрало с пути самую опасную часть роя – псионов.

Но зато появилось то, что аборигены именуют «скверной».

К тому моменту, когда готовились удары на полное уничтожение по центрам кристаллизации роя, вдруг стало понятно, что разумным нужны эти аборигены. Оказалось, что ни один комплекс терраформирования не готов к эксплуатации. И починить их некому. А как выжить в агрессивной среде Мира? Как жить в этом ядовитом кислороде? Чем питать оборудование? Если не оказалось в наличии ни одного комплекса по производству элементов питания.

И выход был добыт из Слезливого Слизня. Он уже давно открыл способ переработки пси-энергии лысых обезьян в силовую энергию.

С той поры и приходится жить среди этих обезьян, точечными уколами устраняя точки кристаллизации пси-энергии, предотвращая появление их роя. Некоторым разумным постоянно приходится жить среди обезьян, направляя развитие их «общества» в русло объединения и увеличения выработки пси-энергии, но не допуская складывания роя, появления маток-богов.

А лучший выход энергии по силе и стабильности давали боль и страх этих кислорододышащих. Их перекошенные морды, их крики – как гимн торжества задыхающейся без энергии расы разумных.

Так мысли Старшего Оператора вновь вернулись к лицам этих обезьян, постоянно мешающих, срывающих планы развития разумных.

Особенно несколько лиц. Одно – упущение Проникновенного Жала, слишком увлекшегося суевериями обезьян и проглядевшего, что отпрыск одного из центров псевдокристализации стада обезьян вышел из-под контроля. Сам псевдовожак тоже все время норовит сорваться с управляющей цепи, но еще контролируем. И рядом шагов на опережение вера самих обезьян в него подорвана. И он не станет узлом сети псионов. А вот молодой вожак оказался зубаст. Но это – не уникальный случай. И эту амбициозную обезьяну можно использовать во благо.

А вот второе лицо много хуже. И опять виной тому – Слизень! Выживание разумных в агрессивной кислородной атмосфере этой планеты невозможно. Нужна переработка планеты. Но, естественно, рой не был согласен с подобным. И предложил Слизню другой вариант – переселение сознания разумных в специально подготовленные тела, выведенные смешением генов людей и разумных.

И такие особи были созданы. Но в отчетах Исследовательского сектора Слезливого Слизня этот опыт признается неудачным. Они даже уже пробовали «переселение душ»! Какой бред! Все же Слизень был явно под контролем псионов особого вида, которых аборигены называют «разумниками».

Оператор изучал эти отчеты. Особь ничем внешне не отличалась от местных. На взгляд разумного. А вот обезьяны сразу выделили особь. И признали ее чуждой. И выдающейся. Часть разумного в ее теле делало особь быстрее, умнее, хладнокровнее, решительнее, с ярко выраженным стремлением к власти и доминированию.

Идеальный Крадущийся[4]. Но ни одна особь этого вида не смогла принять сознание разумного, хотя их мозг идеально соответствовал мозгу разумного, только на кислородно-углеродной основе. Не могла принять, потому как все они, все опытные экземпляры, уже обладали сознанием. И в этом Оператор видел усмешку их роя – их объединенных сознаний. Эти «боги» переиграли Слизня, за что тот и был отправлен на переработку в питательные рационы для низших.

Как только поняли это, то все особи этого вида, к тому времени реализовавшие свое стремление (программу) к доминированию и занявшие все узлы кристаллизации пси-потоков, были уничтожены. Потому что это были не Крадущиеся от разумных к рою, а – наоборот.

Уничтожены были все особи и их прямые потомки. И это оказалось непросто. Эти обезьяны плодились просто с непостижимой скоростью, хаотично спариваясь с особями противоположного пола! Животные!

Но, как оказалось, не все особи были устранены. И одна особь с генами разумного силовым резаком убивала его людей. Но не это самое плохое. Любой боец, сколь искусен бы он ни был, ничто против системы.

А самым плохим было то, что эта особь вокруг себя как раз и складывает кристаллическую решетку будущего роя. Создание разумных обращено против разумных! Их «боги» хитры и коварны. И просчитали все – на века вперед!

И это – недопустимо! И с этим надо срочно что-то решать!

«Все верно ты порешал. Все верно», – кивал Алексей Олегович Вещунов мыслям рептилоида. Именно с его тонкого направления потока сознания ящера мысли рептилоида и текли в нужном Алексею направлении, освещая темные для Вещего события былого.

За плечом Алексея стоял Ронг. Ронг, как и Марк, тоже считал ИИ дрона. Но не спешил ломать и крушить. Надо было познать врага. И след ящерицы привел их сюда.

Нужен был живой Паук. И вот он, лежит, как соленая ящерица в консервирующем растворе, в стеклянной банке под управлением взятого под контроль Камня Душ.

Старый оказался прав – их мало. Все же предки, хотя и устроили Катастрофу, но защитили Мир и Жизнь от участи, страшнее смерти, – порабощения.

– Ненавижу! – прорычал сквозь зубы Великий Инквизитор на языке старых разрывников.

Великий Инквизитор, Алексей Олегович Вещунов, сын убитого ящерами Вещего Олега, сын убитой горем Ольги, Матери Жизни и Смерти, отец детей, убитых марионетками ящеров, муж убитой ими же жены, преданный, заманенный в ловушку соратниками по Ордену – другими инквизиторами, продавшимися Паукам, обманутыми ими. Обреченный на участь более страшную, чем смерть, – пытка Короной Владыки Владык, скрипел зубами.

Это Ястребу, обладающему генными маркерами ящеров, этот прибор обеспечения безопасности – защита от пси-воздействия, от токсинов, ядов, излучений, в том числе – от радиации. А для Алексея – это был Стазис.

Состояние отсутствия. Отсутствия жизнедеятельности. Отсутствия признаков разложения. Ни жизнь, ни смерть. Долгие десятилетия взаперти собственного разума, собственного бездыханного тела.

Он продолжал осознавать все. И думал. Медленно, но, что такое секунды против десятилетий отсутствия света, отсутствия событий? Даже Лич в это помещение не заходил.

Долгие годы. Он многое обдумал. Многое. И он никогда не станет прежним.

Строил планы, продумывал шаги. Сам же их разносил в пух и прах. Чтобы строить новые планы.

Он несколько раз сходил с ума. Несколько раз возвращал себе разум.

Долгие годы. Не умерший, но и не живой. Даже Ястреб, сорвав обруч с его головы, посчитал его мумифицированным трупом.

Спустя недолгое время его нашел Некромант. И вернул в строй.

Алексей стал реализовывать свои безумные планы. Нет, не мстил. За эти годы всё перегорело в нем.

Он искал людей, искал нити управления ими, плел сеть управления.

Он почти успел. Почти. Чуть-чуть опоздал. И поднял на руки тело отца. И отдал его маме. Маме, что не узнала собственного сына. Что уже похоронила его в своей душе, как остальных своих детей и внуков. Как похоронила надежду на правнуков. Как похоронила все, что удерживало ее в этом Мире.

В нем не было слез. Душа его не была мертва, но и живой не была.

И только стоя над капсулой, которая теперь станет саркофагом этой мерзкой твари, Алеша, как его называла мама, вдруг почувствовал, что душа его жива.

Душа ненавидела.

За смерть. За утрату всего, что было Алексеем. Утрату родителей, любимой, детей, друзей, знакомых, самого мира, в котором он жил, любил, страдал, радовался. Его мир ушел, как ушел мир Хранителей, поэтому Ископаемый и не стал спасать себя. Быть в чужом мире невыносимо.

Но надо! Когда есть цель. И цель – есть!

Месть непродуктивна. И несет лишь смерть. От мертвого не будет жизни.

Цель – сохранение. Хранитель ушел. Кто будет хранить Мир? Кто будет отчищать его от мерзости? Выжигать святым огнем?! Очищающим Огнем Святой Инквизиции!

Вернемся в то утро после «первой брачной ночи» наследника Престола Империи.

И посмотрим на самих наследников.

Белый стоял на коленях, в беззвучном крике взметнув руки к поднимающимся над городом, пылающим ослепляющим бордово-черным светом грибам термоядерных взрывов. По крайней мере одна боеголовка с разделяющейся боевой частью дошла до города, круша буйством ядерного распада тяжелых изотопов все вокруг, сжигая до спекшегося камня то, что не было разрушено.

За ним закрыла глаза руками в невыносимом ужасе Синеглазка.

А рядом валялась Чума. В городе была ее дочь – под присмотром кормилиц и нянек. И с Сумраком связь оборвалась. А это могло произойти только в случае его смерти. Чума в короткий промежуток времени потеряла все, что у нее было, для чего она жила. Все, что делало ее живой. Для чего стоило жить.

Над ней склонилась Ворониха, но сама она была в прострации, в звенящей пустоте ее сознания по кругу носилась только одно: «Как же так?! Ведь так все хорошо было?! Как же так?!»

Шторм валялся чуть дальше. Он поднял воды моря до высоты этой площадки Каменного Пальца, принимая на воду, подпертую Щитом, превращенную в Щит, и ударную волну, и жесткое излучение, спасая за этим Щитом Воды то, что стало для него и его народа Будущим.

Корень скрипел зубами. Все его люди, все, кого он долгие годы собирал, холил, лелеял, учил, натаскивал, сгорели там, обеспечивая сохранность гостей Белого.

Все их труды пошли прахом. И – пеплом.

И Корк скрипел зубами, хрипел, сжимая огромные кулаки. Он был огромен, его красноватое от ярости тело разорвало все его одежды.

Лишь Ястреб казался спокойным. Ему было проще – там не погибло ничего, дорогого ему. С ровным выражением лица, но очень сосредоточенно и внимательно он смотрел на всё, что происходило, будто фиксируя, под протокол, в память, для будущего обвинения.

– Да, брат мой! – прохрипел Ястреб пересохшим горлом. – Навоза у тебя резко привалило – выше крыши! Выше всякого разумения!

– Ты! – Белый резко вскочил. – Смеешь смеяться?!

И прыгнул на Ястреба.

Но Ястреб был спокоен. Он резким, коротким ударом в солнечное сплетение свалил Белого обратно на скалу, стал выговаривать, вышагивая вокруг него:

– Смею! Смею! Если не смеяться – с ума сойдешь! Посмотри на них! Им нужна твоя истерика, брат? Что у них осталось, кроме тебя? На что им опереться, кроме тебя? Что их вытащит из отчаяния, если не ты? Встань, будущий император! Встань лицом к горю и рассмейся ему в лицо!

И он показал как – зло смеясь ядерным грибам.

– Всё напрасно, – махнул рукой Белый. – Они уничтожили всё!

– Нет! – встряхнул его Ястреб. – Мир больше чем один город! Сам говорил – мы выстроим новые города! Для наших детей! У тебя уникальная возможность – выстроить Белгород с чистого листа! Ну, на этой стороне реки Широкой, например! И выстроить жизнь Белых людей – с чистого листа!

Ястреб сгреб в кулаки свадебный костюм Белого, поднимая князя над землей за грудки, встряхнул:

– Очнись, брат, весь Мир смотрит на тебя! Люди смотрят на тебя! Боги смотрят на тебя! Встань пред ликом богов! Старые – смотрят на тебя! Даже враги – смотрят на тебя! Что ты покажешь им? Испуганного мальчика? Или того Белого, что гнет всех через… колено?

Белый встряхнул своими светлыми локонами, взял Ястреба за плечи, слегка стукнулся с ним лбами.

– То-то! – усмехнулся Ястреб. – Не забывай, кто ты!

Они расцепились. К Белому тут же прижалась Синеглазка.

– А знаешь? – криво усмехнулся Белый, прижимая к себе дрожащую жену. – Это – полная победа.

– Да? – удивился Ястреб от резкого поворота настроения Белого. – Поясни!

– Этот удар – жест безумного отчаяния Пауков, – ответил Белый. – Они – раскрылись. Смотри – ни одного нашего разумника. По следу идут?

– Точно! – воскликнул Ястреб, схватил Чуму, легко поднял исхудавшую, съевшую себя от горя женщину, встряхнул. – Слышишь, Чума?! Ты, гля, Чума, или телка плаксивая?! Соберись, повелительница!

Из ниоткуда появился маленький черный человек, прохрипел:

– Скверно!

Отдал на руки Чуме визжащий сверток, пропал. В свертке заходился криком ребенок. И визжал на одной ноте, зажмурившись, Прыгун, обхвативший ребенка в пеленках и одеялах своими лапками, спиралью хвоста.

– Видишь? – взревел Ястреб. – И Марк найдется! Нас кривым… ломом не возьмешь! Он же – ученик Старого! Вот вместе и вернутся!

Но Чума не слушала его, уткнувшись в визжащий сверток, – ревела, как стельная корова, пароходным гудком. Обняв ее, в унисон сестре и Прыгуну, ревела Ворониха.

– Скверно, скверно! – гудел Пятый, эхом Воронихам, как плача, таская из горящих обломков людей, не разбирая возраста, пола, общественного положения – для скверны они все одинаковы. Все – безликие сгустки биоэнергии. Пятый шагал прямо через скверну, пожирающую радиацию и жар ядерного пламени, сразу за город. Скверна для Пятого была всем. И порталом – тоже. Он через скверну проходил через любые стены, сквозь любые завалы. Куда могла пройти скверна – туда мог пройти и Пятый. Для Владыки скверны скверна была самой его сущностью, ему подвластной, им управляемой.

Выживших, кстати, было больше, чем можно было подумать, видя клубящееся буйство энергий распадающихся элементарных частиц, зная, что камень от этого кипит, пузырится и испаряется, видя разрушения города, всеобщие пожары, – горело все, что могло гореть. А что не могло гореть – плавилось.

Но это земляне постиндустриальной эпохи при крике «Драконы!» побежали бы на открытые места, доставая телефоны и раскладывая палки для селфи. Земля полна скучающих непуганых идиотов.

А миряне пуганые. Крепко пуганные. И миряне тоже побежали. Но воины, стражи и маги – вверх, подгоняемые Долгом, а все остальные – разрывая дистанцию между собой и опасностью, стравливая попутные газы и зажимая руками выходные отверстия – как можно дальше от «драконов». А зная, что «драконы» – властители неба, прятались как можно глубже, чтобы между летающим, огнедышащим «нечто» и твоей тушкой было как можно большее расстояние и как можно больше препятствий. Вычищенный людьми Корня Ночного Хорька Нижний Город (подземный), вычищенные Градостроительной службой ливневые стоки, высохшие зимой – по собственным подвалам и подземельям. Понятно, что в эпицентре выжить нереально даже в подземелье, а вот чуть дальше люди были еще живы, заваленные горящими обломками надземных строений.

Буйство реакций распада ядер пожирало город. Скверна пожирала буйство реакций распада ядер. Грибы ядерного пламени на глазах оседали, пожираемые черным густым туманом, стелящимся, тянущимся туда, куда им, скверне и Пятому надо, а не куда дует ветер. Скверне, растущей на глазах, поднявшейся уже выше остатков башен крепостных стен.

Белый, шокированный в очередной раз, всмотрелся в глаза Синеглазки и поцеловал ее крепко, как после долгой разлуки. Он вновь ощутил себя живым, обретя волю к борьбе. Повернулся к Ястребу, выставив руку.

– Сначала? – спросил Белый, ухмыляясь, сверкая искрами в глазах.

Ястреб ударил по ладони Белого, тут же по ней хлопнули Корк, Корень, Шторм, все еще шатающийся и не падающий лишь потому, что Корк держал его за воротник щегольской куртки.

– Мы еще живы, братья! – кричал Ястреб. – А значит, враг проиграл! Начнем сначала! С чистого листа! Мы наш, мы Новый Мир построим! И будут яблони в Пустошах цвести! Да?!

– Да! – дружным ревом ответили все, кто был на Каменном Пальце, одиноко торчащем из вод равнодушного моря.

Примечания

1

Белый еще не знает, что Мышь и Рулевой погибли. – Прим. авт.

2

Буквально имя переводится как Черная, Мрачная, Непроглядная Буря, но «буря» – женского рода, а владелец имени – мужского. – Прим. дефектного дешифратора.

3

Здесь и далее термины и значения языка рептилоидов приведены даже не в буквальном переводе, а в смысловом, подбором наиболее близких и понятных моим современникам значений, пусть и с некоторой потерей изначальных смыслов. – Прим. автора.

4

Диверсант. – Прим. автора.

Content

Виталий Храмов
Катарсис: Наследие

Примечания